Стефани Блэйк

Живу тобой одной

ПРОЛОГ

Девушка заметила его сразу же, как только вошла в вагон. Капитанские нашивки на берете и мундире. Два ряда ленточек и прочих украшений, указывавших на участие в военных действиях. Лет с виду не больше тридцати. Смуглый, очень симпатичный, с тем немного мрачноватым выражением лица, которое так привлекает женщин.

Она смотрела на него не скрываясь, с улыбкой на губах. Поднесла руку к волосам, чтобы привлечь его внимание. Однако он ее не замечал. Смотрел в окно, на грязную воду Гудзона. Она пожала плечами и пошла по проходу в конец вагона, к туалету.

Когда она шла обратно, он все-таки обратил на нее внимание, хотя и постарался, чтобы она этого не заметила. А там – кто знает… Порой вся жизнь человека может перевернуться из-за незамеченной улыбки, взгляда, движения руки.

Он залюбовался ею. Блондинка – он всегда предпочитал блондинок – с прекрасной фигурой, которую она несла с уверенностью и достоинством. По-видимому, знала, что отлично смотрится в тесно облегающем брючном костюме. С изумленной улыбкой капитан наблюдал за ней, пока она шла по проходу в другой конец вагона. Женщины теперь носят брючные костюмы повсюду – на улицах, в фешенебельных ресторанах. Даже медсестры на военно-воздушной базе Кларк в долине Лузон ходили в таких.

«Горячие брючки»! Капитан покачал головой. В 1966 году, когда он отправился во Вьетнам, ни один джентльмен не позволил бы себе произнести подобное словосочетание в присутствии женщин. С тех пор прошло семь лет без трех месяцев. Мир здорово изменился. Впечатление такое, что все вокруг движется с головокружительной быстротой.

Люди играют в гольф на Луне! Чернокожие бунтуют. Молодежь бунтует. Женщины борются за равные права с мужчинами… Его уши никак не могут привыкнуть к этим словам, в них слышится что-то неприличное, как в шокирующем лозунге сороковых– пятидесятых годов «свободная любовь».

В Трейвис-Филд, в Калифорнии, где он оформлялся после возвращения из Вьетнама, он впервые услышал термин «горячие брючки» от девушки-репортерши, которая сама носила такие. Он тогда спросил ее, что означает движение в защиту прав женщин.

Она начала объяснять шутливым тоном, глядя на него призывным взглядом:

– Это значит, что я могу предложить вам переспать со мной, капитан. Теперь вам тоже представится возможность почувствовать, что это такое, когда вас щиплют в вагонах метро или подзывают свистом у магазинчиков. Я, конечно, утрирую, но, надеюсь, вы меня поняли, капитан.

Семь лет… Он чувствовал себя подобно Рипу Ван Винклю,[1] когда тот проснулся и попытался вернуться домой. Длинная белая борода – всего лишь бутафорский прием. Он теперь все знает о Рипе Ван Винкле. Смешно… Рип заснул именно здесь, на берегах Гудзона.

Капитан никогда раньше не видел Гудзон. И не думал об этой реке с самого окончания школы.

«В 1609 году Генри Гудзон спустил свой корабль под названием «Полумесяц» на воду в гавани Нью-Йорка и повел его вверх по реке к Олбани».

Капитан смотрел в окно на широкую реку с темно-коричневой водой. Противоположный берег неясно вырисовывался в тумане. А может, это не туман, а загрязненный воздух? Существует еще и Движение против загрязнения воздуха…

Вчера вечером у себя в номере отеля он видел по телевизору ролик, созданный группой протеста против загрязнения воздуха. Индеец с пером в головной повязке плывет в каноэ из березовой коры вниз по Гудзону, печально глядя на грязную воду, на мертвых рыб, всплывших на поверхность, на чайку, беспомощно барахтающуюся в нефтяной жиже. Вокруг пивные банки и прочий мусор. При виде всей этой мерзости, принесенной на его родную землю белыми братьями за два столетия, по щеке краснокожего скатывается скупая слеза.

Подошел проводник. Наклонился к нему:

– Капитан, следующая остановка ваша.

– Спасибо.

Он неодобрительно взглянул на длинные волосы проводника, на его бачки и жиденькие усики. Человек, который носит униформу, должен лучше понимать, что ему подходит. Хотя стоит ли винить его? После того как капитан покинул отель «Ханой-Хилтон», ему встречались и призывники вооруженных сил Соединенных Штатов, и даже офицеры, обликом напоминавшие Иисуса Христа, только в хаки.

Он встал, снял с багажной полки свою небольшую дорожную сумку, одернул мундир, поправил берет, глядя на свое отражение в грязном окне.

Поезд выехал на окраину города, замедлил ход. Капитан с сумкой в руке стоял в тамбуре. Под мышкой он держал большой желтый конверт.

– Похоже, кроме вас, на этой станции никто не выходит, – с коротким смешком заметил проводник. – За последние две недели у меня ни один пассажир не сошел в Найтсвилле.

– По-видимому, место не слишком популярное.

– Да уж. В последние годы городишко словно вымер. Сами увидите… Ох, извините, я не хотел вас обидеть. Может, вы родом из Найтсвилла?

Капитан улыбнулся, однако в голосе его послышалась едва различимая нотка нерешительности:

– Нет… я родом не отсюда. Я с Юга, из Техаса.

– Ну да, конечно, как же я сразу не догадался по вашему произношению! Вы говорите как Джон Уэйн.[2]

У капитана на языке так и вертелось, что Джон Уэйн не приближался к Техасу больше чем на пятьсот миль, а живую лошадь и в глаза не видел, до тех пор, пока какой-то охотник за талантами не обнаружил его на футбольном поле. Но он не стал этого говорить.

– Я никогда в жизни не бывал в Найтсвилле.

Проводник смотрел на него с любопытством.

– Не могу взять в толк, почему вы решили сюда приехать. Делать тут совсем нечего. Ни пляжей приличных, ни ночной жизни. Непонятно как-то…

Улыбка на лице капитана стала еще шире.

– Мне и самому непонятно.

Здесь даже платформы не было. Капитан спустился вслед за проводником по металлическим ступенькам и через минуту уже стоял на пыльной земле, щурясь на яркое июньское небо, похожее на чашу из голубого фарфора. Увидел мост, простиравшийся через реку на запад.

– А, вот он, ее мост. Кажется, в неплохом состоянии.

Он как будто говорил с самим собой. Вспоминал о чем-то. Обернулся, взглянул на восток, в сторону, противоположную реке. Футах в пятидесяти от железнодорожных путей стояло ветхое здание в форме коробки, настоящая развалюха, с облупившейся штукатуркой и провисшей крышей. Рядом, во всю ширину здания, скамейка. На ней сидели два старика с трубками из кукурузных кочерыжек в зубах. На лицах стариков застыло выражение мрачного раздумья.

Передняя зеркальная дверь распахнулась, из нее выскочил рыжеволосый парень и кинулся к багажному вагону. Служитель подал ему плоский парусиновый мешок с замком.

– Почта, – объяснил проводник. – Ума не приложу, кто может писать хоть кому-нибудь в этом городишке.

Капитан кивнул.

– Было время, когда прибытие проходящего почтового поезда через Найтсвилл считалось большим событием. Особенно спецпоезда, в семь тридцать. Весь город, казалось, вздрагивал и оборачивался в тот момент, когда он, сверкая огнями, проносился мимо. – Капитан посмотрел на рельсы. – А где приспособление, которым подхватывали мешок с почтой, если он ненароком вылетал из вагона?

Проводник снял фуражку, провел рукой по потной голове.

– Не знаю, капитан. Наверное, это было еще до меня.

– Да, конечно. – Капитан снова взглянул на обшарпанное здание. – Магазин Алвы… Он все еще принадлежит Ламбертам?

– Не знаю… – Проводник пристально смотрел на капитана. – Вы вроде бы сказали, что никогда не бывали здесь?

Капитан рассмеялся, хлопнул его по плечу.

– Верно… Ну, поблагодарите железную дорогу от моего имени за приятное путешествие.

Он дотронулся до своего берета, повернулся и медленно пошел вверх по дороге. На вершине холма, за магазином Ламберта, улица расширялась и переходила в четырехрядное шоссе. На перекрестке стоял светофор. Черный асфальт плавился под лучами полуденного солнца. Примерно в четверти мили отсюда стоял большой белый дом, обращенный окнами на шоссе. Когда-то усадьба Найтов была окружена густым девственным лесом. Теперь деревья вырубили по обеим сторонам шоссе и перекрестка ярдов примерно на пятьсот, как показалось капитану. Он не ожидал увидеть этот район таким оголенным.

На углу стояла бензозаправочная станция, на противоположной стороне – еще одна. По диагонали от капитана расположился «Парк развлечений» – так указывала вывеска. Маленький, пыльный, высохший. Подобные смехотворные оазисы можно увидеть по всей Америке, вдоль основных магистралей, чаще всего на развязках, где путешественники останавливаются, чтобы наполнить бак бензином и прервать хотя бы на полчаса монотонность дороги. Рядом закусочная: «Горячие сосиски с соусом «чили». Супербургеры. Пицца. Холодное пиво и содовая». Парк развлечений занимал площадь примерно в два акра. Там были карусели, автомобильчики, двигавшиеся по кругу, – для малышей, мини-гольф. Однако, по всей видимости, наибольшим успехом пользовались платные туалеты.

В центре парка стояла гипсовая статуя высотой примерно двадцать пять футов – средневековый рыцарь на коне. И рыцарь, и конь покрыты побелкой. Рыцарь держит копье на изготовку.

Вывеска поверх закусочной гласила: «Добро пожаловать в царство белого рыцаря. Отель в древнем замке. Коктейль-холл и ресторан – прямо, 1500 футов».

Стрелка указывала в сторону белого дома, окруженного невысокой каменной стеной, отделявшей его от дороги и прилегавшего к ней парка. По-видимому, стена поставлена сравнительно недавно и предназначена для защиты от оползней. Раньше-то землю вокруг дома на протяжении многих веков надежно защищали корни деревьев.

Он дождался зеленого света светофора, перешел улицу и направился к «замку». На губах его появилась усмешка. Да, на расстоянии замок еще как-то смотрится, но вблизи ветхость его становилась все более очевидной. Подобно многим гостиницам и мотелям на перекрестках дорог его существование зависело от того, удастся ли привлечь тех, кому не хватило места в более приличных отелях, да еще тех, кто слишком задержался в Парке развлечений, чтобы ехать дальше. Краска на его стенах облупилась, так же как и на лошадках обветшалых каруселей. Сланцевые плиты крыши, некогда являвшие собой гордость всех домов на Гудзоне, не исключая и Ривер-рич, теперь выглядели полуразрушенными; некоторых плит вообще не хватало.

Парадный вход закрыт и заколочен. Вверх шел ряд ступеней к новому входу. Над дверью светилась неоновая вывеска: «Коктейль-холл». В окнах, в рекламных огнях, жаждущих приглашали отведать «Рейнголд», «Пабст» и «Роллинг-рок». Старую тропинку, сбоку от дома, расширили и заасфальтировали. Она вела на задворки дома, где располагалась площадка для парковки. Капитан пошел вверх по тропинке, насчитал семь автомобилей. Вместо живой изгороди теперь двор отделяла от кладбища цепочная ограда.

Состояние кладбища оказалось еще более удручающим, чем все остальное. Похоже, прогресс полностью выдохся, не дойдя до этого злополучного городка. Сорняки, густая трава, дикие цветы заполонили всю территорию, скрыв под собой могилы и небольшие надгробные плиты. В борьбе с природой выстояли только памятники в самом центре кладбища. Здесь нашли успокоение многие рыцари.

Капитан положил сумку на землю и стал пробираться сквозь густую растительность. Это напомнило ему джунгли Вьетнама. Там трава тоже как будто цеплялась за ноги, словно говорила: «Возвращайся назад».

Возвращайся назад…

Возможно, это самое разумное, что он может сделать. А еще разумнее было бы вообще сюда не приезжать. Он нетерпеливо раздвинул стебли руками и продолжил путь.

Из яблоневого сада позади кладбища выбежали двое мальчишек. Один из них, постарше, гнался за другим. В руке он держал пригоршню яблок, собранных с земли под деревьями. Кинул на бегу яблоком в мальчишку поменьше. Яблоко пролетело мимо его уха и расплющилось о камень.

Капитан усмехнулся. Когда-то он тоже играл в эту игру, летом, когда они ездили к сестре матери в Мичиган. Фрукты, гниющие под деревьями в конце сезона, представляли собой смертельное оружие в ребячьих битвах.

Преследуемый спрятался за одним из больших надгробных камней, благополучно избежав с полдюжины «снарядов», потом со всех ног припустил к площадке для парковки, пересек ее, прыгнул через забор и был таков. Сбежал, подумал капитан. Однако как оказалось, он слишком поспешил с выводами. Такое не раз случалось и во Вьетнаме. «Снаряд» все-таки настиг мальчишку, ударил за левым ухом.

«Голова треснула, как спелый арбуз. Брызнула человеческая шрапнель – кровь, мозги, осколки костей…»

Капитан вытер пот с лица и непроизвольно содрогнулся. Ведь это всего лишь расплющенное гнилое яблоко, ничего больше. Мальчишка, хохоча, вытирал голову носовым платком.

– Ах ты, зараза! Ну, погоди, я с тобой рассчитаюсь!

Капитан повернулся и пошел дальше. До кладбища доносилась музыка из громкоговорителей у карусели в парке. Музыка тысяча девятьсот семьдесят третьего года…

Она представлялась ему такой же чужой и непонятной, как новая мораль и стиль поведения. Правда, этот мотив он узнал: его без конца крутили в закусочных на военно-воздушной базе Кларк и в Трейвис-Филде. Какая-то рок-звезда, британец, который и говорить-то по-английски толком не умеет. В песенке капитану слышалось что-то призрачное, неотступное, соответствовавшее его настроению: «Снова я в одиночестве… как всегда…»

Мраморные колонны, поставленные по углам участка Найтов, почти скрылись в густой зелени. Медные перила давно исчезли, унесенные либо местными вандалами, либо охотниками за сувенирами. Вид участка, спланированного в свое время старым Сайрусом, вызвал у капитана ироническую улыбку.

Официальные места для каждого…

Капитан осмотрел два внушительных надгробных камня во главе участка, прочел надписи на медных табличках: «Сайрус, Эмма».

И по кругу: «Уильям, Дженни, Натаниэль».

С бьющимся сердцем капитан продолжал свой путь, к той могиле, которая привела его в эти чужие края. Хотя… такие ли уж они чужие?

Он опустился на колени, положил руки на каменную плиту, на которой значилось: «Хэм Найт. 1905—». Дата, стоявшая справа от черточки, оказалась залеплена яблочной мякотью от недавних мальчишечьих боев. Капитан протянул руку и вытер ее.

Часть первая

НЕВОЗДЕРЖАННОСТЬ

Кладбище скрывалось позади большого белого дома усадьбы Найтов, на крутом скалистом склоне, поросшем деревьями; мраморные надгробные плиты располагались наклонно.

И скорбящие, стоявшие у открытой могилы, тоже подались вперед, наклонились, как колосья пшеницы. Ветер раздувал их черные накидки и плащи.

Священник в своем одеянии напоминал огромную черную птицу с белой атласной грудью. Слова последней молитвы послужили сигналом для могильщиков, которые ослабили веревки, и гроб из тикового дерева начал медленно опускаться в яму.

Волею Господа наши дни на земле коротки и быстротечны… Наши силы слабеют и увядают, как трава зимой… Он поднимает нас над временем, над нашими неоконченными делами. К вечному и всепрощающему свету…

Натаниэль Найт и его сын Хэм стояли у самой могилы, в стороне от прочих. Муж и сын женщины, лежавшей в гробу. Найт, с массивной широкой грудью, в свои семьдесят с лишним лет держался на удивление прямо. Белая борода и волосы, развевавшиеся на ветру, придавали ему сходство с богом, изображенным Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы. Шестнадцатилетний Хэм, такой же крупный и широкоплечий, как и его отец, выглядел взрослым мужчиной. Однако в этом мощном теле скрывался несчастный ребенок, измученный и стыдившийся показать свое горе.

«Мама, мама, не покидай меня! Господи, пожалуйста, не забирай мою мать!»

Горсть земли и мелких камешков из костлявой руки священника упала на закрытую крышку гроба. С губ Хэма сорвалось короткое рыдание.

Смертью ты учишь нас, как жить достойнее.

Ие отказывайся же от плодов своего труда.

О Боже, мы верим в тебя.

Не разбивай же наши надежды.

Именем Иисуса…

Аминь.

Хэм тряхнул головой, отметая ужасающую окончательность смерти. Могильщики склонились над лопатами, врезавшимися глубоко в землю, смешанную с гравием. Они работали ритмично, как качели, – сначала один, потом другой. Земля с лопат с пустым барабанным звуком падала на толстую плиту, закрывавшую подземный склеп.

Хэм почувствовал, как из глаз покатилась слезы. Он в панике отвернулся. Он не должен плакать! Только не в его присутствии!

Он сморгнул слезы и внезапно обнаружил, что какая-то незнакомая молодая женщина, стоящая между двумя могилами на соседнем участке, пристально наблюдает за ним. Ее прямые светлые волосы рассыпались по плечам, зеленые кошачьи глаза смотрели с любопытством. Изящной формы головка, лицо с мелкими тонкими чертами и очень белой кожей с молочным отливом придавали ей вид неземной хрупкости. Однако все, что располагалось ниже стройной прямой шеи, было явно и безошибочно земным – полная грудь, пышные, округлые бедра под тонкой тканью юбки.

Хэм не мог определить, хорошенькая она или нет. Несомненно одно, решил он: она необычная. И она волнует. Незнакомка показалась ему совсем молодой, чуть старше его самого. И в то же время в выражении ее лица проглядывало нечто, говорившее о богатом жизненном опыте. Его внимательный взгляд она встретила с беспристрастием, необычным для застенчивых и стеснительных местных девушек.

Суровый голос отца вернул его к действительности:

– Сейчас не время и не место строить глазки, Хэм.

Щеки парня вспыхнули.

– Я и не строил глазки, па. Просто подумал, что она не похожа на здешнюю.

Нат кинул взгляд на девушку. Склонив голову, она медленно, размеренными шагами прохаживалась по краю соседнего участка по колено в густой траве.

– Это участок Тома Хилла. Лет десять назад он бросил каменоломню. Поехал работать на печи для обжига кирпича, там, внизу по реке. Вскорости после этого его тело перевезли сюда и похоронили рядом с женой. У Тома был один ребенок – дочь, как я помню. Ее звали Келли. Сейчас ей, должно быть, восемнадцать или девятнадцать лет.

Огромная черная птица слетела с верхушки дерева и опустилась на могильную плиту. Могильщик кинул в нее ком земли со своей лопаты, птица взмыла вверх, сделала несколько кругов над могилой и скрылась в вышине.

Кладбище Найтсвилл располагалось по соседству с домом основателя поселка. И это казалось вполне логичным. Два акра земли были получены в свое время по наследству Сайрусом Уолтоном Найтом вместе с исключительным и нерушимым правом доступа к каменоломне по неровной, петляющей тропинке, проложенной по склону лесистой горы. Кладбищенский участок располагался внутри обширных владений Найтов, простиравшихся с запада на восток, в том же направлении, что и Дорога Найта, – до самого края поселка и дальше, за его пределы. К югу владения тянулись до самого Гудзона, к северу – до вершины горы, четко выделявшейся на фоне пушистого облака, похожего на комок ваты, словно зацепившийся за вершину.

«Мое кладбище», – любил повторять Сайрус Найт. И он говорил сущую правду. Каменоломня на вершине горы принадлежала ему, так же как и все земли, на которых ютились самодельные лачуги рабочих, привезенных им же для добычи сланца. Так же как и земля, на которой жители деревни построили пресвитерианскую церковь из материалов, предоставленных Сайрусом. Фактически он владел и жителями Найтсвилла, включая женщин и детей. С момента появления на свет они знали, что, когда дух отлетит на небо, их земная оболочка вернется к земле на этом участке в два акра, принадлежащем хозяину и расположенном перед окнами его спальни. «Мое кладбище»…

Через сто лет после того, как Сайрус Найт основал Найтсвилл, население поселка составляло триста двадцать человек, на сто пятьдесят больше, чем в то время, когда добыча сланцев находилась на пике.

К концу Первой мировой войны количество фермеров в Найтс-вилле превысило число горнорабочих. Ими оказались наиболее предусмотрительные, те, которым удалось скопить достаточно денег, чтобы купить зерно и скот и оставить каменоломни прежде, чем их легкие окостенели от мельчайшей каменной пыли. Позже, когда спрос на сланец стал снижаться, уволившиеся раньше сумели убедить и других, что гораздо лучше зарабатывать на жизнь, используя хорошую суглинистую землю вдоль берегов реки.

Изобретение асбестовых строительных материалов, губительное для рынка сланцев, не стало катастрофой для владельцев каменоломен. Небольшие партии рабочих продолжали добычу первосортных сланцев, которые продавались по высоким, ценам для строительства роскошного жилья. Существовали люди, которые и помыслить не могли о том, чтобы покрывать асбестом крыши своих городских особняков и загородных поместий. Все равно, что покупать одежду в дешевых магазинах готового платья, говорили они.

Тем не менее, работы у владельцев каменоломен стало значительно меньше. Недостаток деловой активности отнюдь не устраивал Натаниэля Найта, наследника сланцевой империи Сайруса Найта.

– Не создан я для того, чтобы быть помещиком и бухгалтером, – жаловался он сестре Джин.

Следуя примеру многих из своих прежних рабочих, Натаниэль стал возделывать большой участок земли вдоль берега реки, построил амбар, силосную башню, купил скот.

Еще до начала войны кладбище Найтов стало местной достопримечательностью, привлекавшей многих туристов, интересовавшихся историей. Сюда приезжали с курортов озера Джордж, Тикондероги и Саратоги, чтобы полюбоваться причудливым кладбищем, расположенным в живописном беспорядке среди густой травы и сорняков, его старинными надгробными плитами. Однако посещать это место имело смысл лишь при ярком свете дня. Как только начинали спускаться сумерки и появлялись длинные синие тени от деревьев, очарование пропадало. Приятная прохлада сменялась промозглой сыростью, пробиравшей до костей и вызывавшей мысли о конечности человеческого существования, о смертности всего живого. Воображение разыгрывалось, непроизвольно хотелось ускорить шаг и поскорее покинуть кладбище.

Единственным местом, выделявшимся из всей кладбищенской территории, как нечто чужеродное, являлся участок, принадлежавший семье Найт, – большой прямоугольник в самом центре, засеянный густой, аккуратно подстриженной травой и отделенный от остальной части кладбища низкой решетчатой медной оградой с массивными мраморными подпорками по углам.

Мысль о том, чтобы построить кладбище для селения Найтсвилл, пришла в голову Сайрусу летом 1863 года, когда он получил извещение от военного ведомства Соединенных Штатов о том, что его старший сын Уилл погиб в битве за Геттисберг. В сопровождении младшего сына, тринадцатилетнего Ната, Сайрус отправился на военное кладбище, где похоронили Уилла. С разрешения властей он выкопал тело и, обложив его льдом, перевез в Найтсвилл.

Кладбище Найтсвилл разрослось в буквальном смысле слова вокруг могилы Уилла Найта, на тенистом участке земли позади большого белого дома. За неделю, прошедшую после похорон Уилла, Сайрус разровнял, очистил и огородил свой участок и поставил надгробные плиты для всех, еще здравствовавших членов семьи, выгравировав на каждой плите дату рождения, за которой следовала черточка и пробел, наводивший на грустные мысли и вызывавший чувство обреченности.

– Я никогда никуда не езжу, не забронировав места заранее, – объяснил Сайрус жене, сыну и дочери, которые не заметили горьковатого юмора, прозвучавшего в его словах. – Мы с мамой будем лежать в начале участка, во главе, так сказать. Уилл – у меня в ногах. – Он взглянул на дочь. – Ты, Джин, будешь покоиться рядом с Уиллом… а ты, Нат… будешь лежать с другой стороны, в ногах у матери. – Он улыбнулся с нескрываемым удовлетворением. – По моим расчетам, места достаточно еще для семи-восьми человек. Так что можете спокойно обзаводиться семьями, ребятки.

Сайрус разработал план семейного кладбища в соответствии с установленными местами за обеденным столом. Во главе участка, на подъеме горы, покоился огромный надгробный камень из великолепного мрамора – с каждым годом его блестящая поверхность все больше тускнела и разрушалась – с толстой пластиной из высококачественного сланца Найтов. Две медные таблички внутри пластины гласили: «Сайрус Уолтон Найт, 1798–1880» и «Эмма Уилли Найт, 1810–1866». Могила Уилла – первая на кладбище, строгая, аскетичная, располагалась в восточной части участка, под прямым углом к могилам самого Сайруса и его жены. Надпись на простой мраморной плите гласила: «Уильям Уолтер Найт, 1847–1863». Эмма Найт почила через три года после смерти старшего сына.

Сайрус, ставший в восемьдесят два года полным инвалидом из-за пыли каменоломен, умер в кресле-качалке, у окна, выходящего на кладбище, в канун Дня всех святых в 1880 году.

Джин стала четвертой из рода Найтов, занявшей предназначенное ей место на семейном кладбище. Она вышла замуж за управляющего деревенским магазином Берта Ламберта, родила ему сына и умерла от потери крови при следующих родах. Второй ребенок – тоже мальчик – родился мертвым.

«Джинайи Рут Найт, 1840–1885» – гласила надпись на табличке.

Берт Ламберт протестовал против того, что па памятнике начертана девичья фамилия Джин.

– Она моя жена, так ведь? Надо было написать «Джинайн Рут Найт Ламберт».

Тридцатипятилетний неженатый Натаниэль Мортон Найт, единственный оставшийся в живых представитель клана Найтов и единственный наследник имени и всех богатств, смотрел на зятя осуждающе.

– Надпись сделана двадцать лет назад. Отец решил, что должно быть так.

Ламберт, мягкий, слабовольный человек, избежавший каменоломен и сменивший их на легкую работу управляющего магазином благодаря знакомству с единственной дочерью Сайруса, нерешительно промямлил:

– Но сейчас-то она носит мое имя. Она моя жена.

Нат равнодушно взирал на него.

– Тогда купи себе собственный участок и собственную надгробную плиту.

Джин похоронили на предназначенном для нее месте. Берт Ламберт оставался управляющим магазином до 1898 года, когда он поехал ловить угрей и свалился из лодки в воду Гудзона. В конце концов все решили, что он утонул, хотя тело так и не нашли.

В том же году Нат женился на Аманде Уайт, новой школьной учительнице, только что окончившей педагогический колледж в Олбани.

– Мне очень жаль Берта, – искренне и без всякой злобы говорил он невесте. – И все же к лучшему, что вышло именно так. Даже не представляю, как бы на кладбище Найтов появилась надгробная плита с именем Ламберта.

Позже Аманда Уайт Найт пришла к выводу – хотя твердой уверенности у нее не было, – что ее разочарование в замужестве и в жизни вообще началось с исчезновения Ламберта, с его предполагаемой смерти. Не то чтобы она горевала об управляющем – он так и остался для нее совершенно посторонним человеком. Нет, она переживала за Натаниэля, и всех предшествовавших ему Найтов, и за тех Найтов, что появятся после него, за их трагическую непробиваемость. Но больше всего она скорбела о себе самой.

Не примирило ее с Натом и то обстоятельство, что после смерти Берта он передал управление магазином своему племяннику Алве, единственному ребенку Берта и Джин, – старообразному молодому человеку двадцати лет, сутулому и лысеющему.

– Положение обязывает, – с улыбкой заметила Амаида, когда муж сообщил ей о новом назначении.

Нат нахмурился.

– Что ты хочешь сказать?

На тонком бледном лице Аманды, обрамленном густыми угольно-черными волосами, проступил румянец, что случалось крайне редко. Бледно-голубые глаза, поглощавшие тусклый свет свечи, как идеально обработанные драгоценные камни, вспыхнули, ошеломляя его своим блеском.

– Подачки вассалам. Ведь эти люди для тебя только вассалы, не правда ли, Натаниэль? Ты ими владеешь.

Нат, с густой гривой волос и не менее густой бородой, возвышался, как башня, над хрупкой фигуркой жены. Нельзя сказать, чтобы высказывание Аманды его потрясло или разозлило, – нет, он сохранял спокойствие и терпимость. Он обнял ее за плечи руками, без труда поднимавшими стопудовые сланцевые глыбы. Однако сейчас его прикосновение было таким осторожным, что она его почти не почувствовала.

– Нет, – мягко произнес он. – Я ими не владею. Они принадлежат Найтам, всем Найтам – моему отцу, мне, моим сыновьям, их будущим сыновьям и всем нашим потомкам. Навечно. Так же как и все остальное в селении Найтсвилл. Одно название уже говорит само за себя.

Аманда выглянула из кухонного окна. За двором виднелось кладбище. В лунном свете его надгробные плиты казались причудливыми фантомами.

Она едва заметно содрогнулась.

– Найтсвилл… Как это ужасно – принадлежать названию. – Глаза се стали бездонными. – Мы ведь с тобой тоже ему принадлежим, Натаниэль. Наверное, даже больше, чем все остальные.

Невзирая на сопротивление мужа, Аманда еще шесть лет после свадьбы проработала учительницей в начальной школе Найтсвилла. Школа состояла из одной классной комнаты, в которой одновременно обучались шестьдесят с лишним мальчиков и девочек в возрасте от пяти до шестнадцати лет. Поддерживать порядок на уроках, не говоря уже о том, чтобы проводить одновременное обучение в классах с первого по шестой, оказалось непосильной задачей для обычного учителя.

Осенью 1904 года терпению Натаниэля пришел конец.

– Попробуй только начать этот учебный год – и я вытащу тебя из этой проклятой школы за волосы! Клянусь, если понадобится, запру тебя в комнате!

Аманда пыталась его урезонить:

– Натаниэль, но я же не могу уйти, не предупредив заранее, за один семестр. За это время они, по крайней мере, смогут подыскать замену. Не так-то легко найти кого-нибудь, кто бы согласился работать здесь.

– А в чем дело? Что такого плохого в Найтсвилле? – обиделся Натаниэль.

Аманда вздохнула.

– Помимо всего прочего, он затерян в лесах. А сама работа… В городе работать намного легче, а платят там вдвое больше.

– Не хочу ничего слушать! – взорвался Натаниэль. – Ты уходишь, и точка! И пусть эта чертова школа закроется, пока не найдут другого учителя.

Глаза Аманды вспыхнули, как всегда, когда ее обуревали сильные чувства.

– Это несправедливо, Натаниэль. Школу и так слишком часто закрывали. Многие дети отстают на два-три года по своему возрасту. Если они еще больше отстанут, они вообще забросят учебу.

– И пусть, невелика беда. В жизни им надо знать, как добывать сланец, как обращаться с плугом и как делать детей.

Голубые глаза засияли коварным удовлетворением.

– Вот этому-то в школе не учат, правда, Натаниэль? Ни в школе, ни в каком другом месте не научишься делать детей.

Лицо его осталось непроницаемым. Лишь костяшки пальцев, крепко сжатых в кулаки, побелели. В голосе зазвучал лед.

– У нас в роду всегда так. Отцу исполнился сорок один год, когда моя мать в первый раз забеременела.

– Но тебе-то уже пятьдесят четыре.

Он поднял руки, долго смотрел на них. Руки с толстыми венами, ссадинами и мозолями, похожие по цвету и по фактуре на кору дуба. И весь он казался таким же крепким и несгибаемым, как дуб.

– Если бы ты сидела дома, как другие жены, и занималась домашними делами, может быть, это произошло бы скорее. – Казалось, весь его гнев и решимость куда-то улетучились. – Подавай заявление об уходе и можешь остаться еще па один семестр. Только на один!

– Спасибо, Натани…

Прежде чем она успела договорить, он повернулся и вышел из комнаты.

Школа представляла собой белое четырехугольное здание, похожее на коробку, с небольшой башенкой над парадным входом. Каждое утро, точно без пятнадцати минут девять, Аманда звонила в звонок, созывавший детей Найтсвилла в класс. Она дергала за веревку звонка, пока не начинали болеть руки.

Ученикам, закончившим шестилетнее обучение в Найтсвилле, приходилось ходить пять миль пешком вниз по реке до Клинтона, где находилась средняя школа.

В школе Найтсвилла не хватало учебников и грифельных досок, однако само здание отличалось надежностью и удобством. Зимой, когда морозы достигали тридцати градусов, а ветры и бураны завывали, как демоны в аду, в школе было теплее и уютнее, чем во многих домах поселка. Огромная пузатая печь на карликовых ножках, стоявшая посредине классной комнаты и топившаяся углем, в соединении с теплом, исходившим от тел учеников, надежно защищала от промозглых сквозняков, несмотря на то что окна и стены казались ледяными.

В то время все дома в поселке имели уборные во дворе, и школа не составляла исключения. Ее отхожее место располагалось на расстоянии примерно в сто футов, в глубине леса, и в холодное время это, конечно, являлось существенным недостатком. Зимой ученики предпочитали терпеть до последнего, чем отправляться в путешествие к «ледяному домику», как они его называли. Однако к концу учебного года, в мае– июне, когда наступала жара, учителя и ученики сходились во мнении, что отхожее место следовало бы отодвинуть еще дальше в лес.

Школьный «туалет» – на этом названии настаивала Аманда – представлял собой грубо сколоченную хибару с деревянной перегородкой посредине. Одна половина «для мальчиков», другая – «для девочек». В задней стене каждого отделения имелось небольшое окно. Несколько лет назад, после бесчисленных жалоб девочек на то, что ребята «подглядывают», окно в девичьем отделении замазали черной краской. Однако это нисколько не повлияло на решимость мальчишек все видеть собственными глазами. Стены девичьего отделения пестрели дырочками и отверстиями, которые девочки с таким же упорством залепляли глиной и смолой.

Прошло две недели первого семестра 1904 года. Бабье лето обмануло все ожидания: стояла свежая, прохладная погода; душный, влажный воздух, казалось, совсем не двигался. Он висел над рекой, над долинами, как застоявшаяся болотная вода.

В пятницу, во время дневного перерыва, Аманда сидела за своим столом, лениво откусывая маленькие кусочки от сандвича с цыпленком и радуясь, что рабочая неделя позади. Почти все ученики уходили на ленч по домам, давая учительнице восхитительную возможность провести час в полном одиночестве. Аманда использовала это время еще и для того, чтобы проверить тетрадки. Ела она всегда одно и то же – сандвич, иногда с какими-нибудь фруктами.

Какая-то девочка, громко топая, вбежала в классную комнату. С легким раздражением Аманда подняла глаза от бездарного сочинения, посмотрела на стенные часы. Прошло меньше получаса от обеденного перерыва.

– Ты рано пришла, Лиззи, – сказала она резче, чем ей бы хотелось.

Десятилетняя Лиззи Уильяме, толстая, неловкая, с круглым поросячьим лицом и прямыми светлыми волосами, плюхнулась на сиденье прямо перед Амандой с такой силой, что едва не опрокинула чернильницу.

– Миссис Найт! Там в уборной мальчишка проделал дырку в перегородке, чтобы подглядывать в наш туалет.

Аманда откинулась на спинку стула, тяжело вздохнула.

– Кто он, этот мальчишка?

– Не знаю. – Лиззи с трудом перевела дыхание. – Я только заметила его глаз в дырочке. Хорошо, что я его заметила прежде, чем… – Она произнесла это так чопорно, что Аманда не смогла сдержать улыбку. – Сейчас там Бетти Лу Эдварде. Я ей сказала, что кто-то из мальчишек подглядывает, а она только рассмеялась и все равно спустила трусики.

Аманда почувствовала сильнейшее раздражение и вскочила со стула.

– Оставайся здесь, Лиззи. Я сама этим займусь.

Решительной походкой она направилась к двери.

Четырнадцатилетняя Бетти Лу Эдварде, одна из самых сильных учениц шестого класса, должна была бы учиться в восьмом. На уроках она скучала и дулась. Черноволосая, очень хорошенькая, с развитой женской фигурой, она словно выставляла напоказ свои пышные формы, одеваясь в коротенькие облегающие платья. А в шестом классе есть мальчики, которым уже по шестнадцать лет.

Если то, что рассказала Лиззи, – правда, значит, Бетти Лу еще более зрелая девушка, чем Аманда предполагала. Быстрыми шагами она шла по тропинке к уборной. Звуки шагов терялись в густом ковре из листьев и хвои. Тропинка змеилась, петляла между деревьями. Подойдя к уборным, Аманда с облегчением увидела, что дверь в отделение мальчиков распахнута настежь. Значит, там никого нет. Мальчишка, о котором говорила Лиззи, уже ушел. Да и был ли он на самом деле? У девочек-подростков чересчур богатое воображение.

Аманде захотелось самой взглянуть на ту дырочку, о которой говорила Лиззи. Она вошла в мальчишеское отделение, напрягла глаза в тусклом свете и с удивлением обнаружила, что дырочка есть, и довольно большая, на высоте примерно десяти футов от пола. Проделана чем-то острым, скорее всего ножом.

Не подумав о том, что делает, движимая рефлексом, влекущим человеческий глаз к любому отверстию, она прильнула к дырочке в перегородке. Вначале она ничего не разглядела в полумраке и уже собиралась отойти от перегородки, когда обнаружила, что в девичьем отделении кто-то есть. Глаза постепенно привыкли, и Аманда различила смутные очертания, движения. Да там вовсе и не так темно, как показалось вначале. Тонкие лучи солнечного света проникали снизу, сквозь дверную щель. Постепенно Аманда все яснее различала то, что происходило в девичьем отделении. И то, что она увидела, буквально повергло ее в шок.

В круглом отверстии вырисовывались две фигуры, видимые от талии до колен. Обнаженные от талии до колен. Платье на девочке поднято до бедер, брюки мальчика сброшены на пол. Оттуда не доносилось ни звука. Казалось, двигались только руки, словно отделившиеся от тел, трогали, исследовали, ласкали. Аманда наблюдала в беспомощной растерянности, не в силах оторвать глаз от отверстия. Когда-то пятилетним ребенком она так же заворожено наблюдала в первый раз за игрой волшебного фонаря.

Пальцы девочки сомкнулись на поднятом фаллосе мальчика. Мальчика? Да нет, мужчины. Аманде он показался огромным. Она впервые в жизни наблюдала подобную сцену. За шесть лет замужества она ни разу не видела Натаниэля без брюк и рубашки. Их совокупления всегда происходили в темноте, под простынями и одеялами.

Прислонившись спиной к закрытой двери, девочка притянула мальчика к себе и осторожно, нежно повлекла его к своим расставленным бедрам.

Аманда откинула голову, поднялась и вышла. Солнечный свет ослепил ее так, что закружилась голова, и она слегка покачнулась. Постояла несколько минут, потом пошла обратно по тропинке к зданию школы. Ноги и руки ее будто онемели.

В эту ночь, как всегда по пятницам, Натаниэль потянулся к ней, как только они оказались вместе на большой двуспальной кровати и погасили свет. Неожиданно для Аманды в ее воображении снова возникла сцена, увиденная в туалете. Разгоряченные тела, движущиеся словно сами по себе руки… Аманда внезапно ощутила удивительную легкость, почти невесомость. Тело ее поднималось все выше, выше, словно детский шарик в потоках воздуха к огромному горячему шару солнца. Оно обдавало ее своим пламенем, пока она не почувствовала, что тает, растворяется.

– Натаниэль!

Она изогнулась, принимая его в себя со страстью не уступавшей его собственной.

Ровно через девять месяцев Аманда Найт родила Натаниэлю первого и единственного ребенка. Его назвали Хэм Сайрус Найт, в честь деда и прадеда.

Через два дня после того, как Хэму исполнилось шестнадцать лет, Аманду похоронили. Она стала одной из многих, погибших после Первой мировой войны от испанки.

Весь июнь стояла сырая, холодная, ветреная погода с частыми туманами. Они висели над рекой от заката до рассвета даже в ясные дни. В воскресенье после похорон Аманды ветер дул с такой силой, что кроны столетних дубов гнулись в разные стороны.

После полудня Хэм растопил камин в огромной гостиной, и они с Натом засели за бухгалтерские книги, подсчитывая убытки и доходы от различных предприятий. Во время болезни Аманды они порядком запустили дела.

Покончив с расчетами, Нат раскурил трубку и стал ходить по комнате, глядя на красно-оранжевые языки пламени в камине.

– Каменоломня практически работает самостоятельно, на этот счет можно не беспокоиться. Но вот ферма… – Он покачал седой головой. – Сено следовало скосить несколько недель назад. На восточном лугу уже пошли семена. А раннюю кукурузу можно убирать меньше чем через неделю.

– Не беспокойся, па. Через неделю полностью рассчитывай на меня. У нас начинаются каникулы.

Нат остановился перед старинным деревянным стулом, на котором сидел Хэм, широко расставив ноги и уперев локти в колени.

– Учебе конец.

В школе Найтсвилла прибавилось шесть комнат, и теперь в каждом классе, с первого по шестой, имелся свой учитель. Однако канализации по-прежнему не было. Только построили большую уборную на склоне холма. Хэм Найт числился лучшим учеником в школе Клинтона. От матери, вместе с непокорными черными волосами и бледно-голубыми глазами, он унаследовал любовь к книгам и страсть к учебе.

Хэм посмотрел на отца.

– Да, именно это я и сказал. Занятия заканчиваются через неделю. – Нат запустил толстые пальцы в бороду. – Я имею в виду другое. После этого семестра ты простишься со школой навсегда.

Хэм вскочил со стула.

– Ну, нет! Почему я должен бросать школу, па? До окончания остался всего один год.

– И вы с матерью что-то говорили про колледж?

– Это было мамино желание. И что в этом плохого?

– Ну вот, я же говорю! – Нат развел огромными руками. – Все зависит от того, как посмотреть, сын. Твоя мать никогда не видела вещи в их настоящем свете. Для кого-то, может, колледж и хорош, но не для тебя, Хэм.

– Но почему?

В глазах парня сверкали искры, как лучи солнца на воде.

– Потому что твоя судьба, твое предназначение здесь, в этом поселке, который носит твое имя. Найтсвилл принадлежит тебе, Хэм, со всем, что в нем есть. Во всяком случае, будет принадлежать тебе после моей смерти. Каменоломня, ферма, земля – это все твое.

– Ошибаешься, – с горечью произнес Хэм, – мне ничего здесь не принадлежит. Я. принадлежу всему этому. Так же как и ты, и мама, и… – Он запнулся под гневным взглядом отца.

– Интересно ты понимаешь ответственность, сын… На тебе, так же как и на мне, лежит ответственность перед этим поселком, который Найты воздвигли в лесной глуши.

В этом доме не понимают никаких доводов, кроме одного, подумал Хэм. Семейной традиции. Он сделал попытку добиться от отца хотя бы одной-единственной уступки.

– Позволь мне только закончить школу, па. Пожалуйста! Остался всего один год. Я же тебе здесь не так уж и нужен. Ты можешь нанять кого угодно и на ферму, и в каменоломню.

Нат опустил руки на плечи сына, глядя ему прямо в глаза.

– Хэм, ты мне здесь нужен не для того, чтобы экономить деньги на рабочих. Деньги тут вообще ни при чем. Взгляни на меня, сын. Мне семьдесят один год. Сколько я еще буду в состоянии управлять имением? Десять лет или десять дней? Кто может его знать? Ты нужен мне здесь, чтобы научиться управлять. Дел у нас по горло, поэтому сейчас не время для школьных занятий. Они годятся для тех, кто собирается стать юристом, банкиром или врачом. Если ты любишь читать книги – пожалуйста, можешь заниматься этим на досуге. В воскресенье, например. Но то, что носит наше имя, должно быть у тебя на первом месте. Ты меня понимаешь, сын?

Рослый и сильный, Хэм ощущал отцовские руки как каменные глыбы на своих плечах. Ему показалось, что, если он сейчас же не скинет эти руки, они его раздавят. Останется лишь мокрое пятно на дубовом полу.

– Я сделаю, как ты скажешь, па.

– Вот и молодец!

Старый Найт снял руки с плеч сына, радостно потер ладони. Послышался звук, напоминавший скрежет наждачной бумаги.

– Ну что ж, ты сделал один шаг на пути взрослого мужчины. За ним должен последовать второй. Выпей со мной, Хэм.

Ратификация Восемнадцатой поправки к Конституции, запрещавшей производство и продажу спиртных напитков на территории Соединенных Штатов,[3] в Найтсвилле произвела гораздо меньше шума, чем за пределами страны. Местные жители практически никогда не покупали крепкие напитки в магазинах, довольствуясь самодельным яблочным сидром и кукурузным виски, составлявшими гордость многих поколений.

Хэм нехотя последовал за отцом на кухню. Железные поверхности старинной кухонной плиты, всегда блестевшие, как хорошо начищенный оружейный металл, сейчас были тусклыми от пыли и грязи. Много дней здесь никто не убирал.

– Нам придется завести экономку, – сказал Нат.

Он принес из буфетной бутыль с сидром и два стакана. Наполнил их наполовину.

Хэм поднял свой стакан без всякого энтузиазма. Вкус яблочного сидра, зеленого, как скипидар, вызвал в его памяти горький вкус рвоты: несколько раз они с ребятами пробовали сидр за амбаром, тайком от отца.

Нат произнес напыщенный тост:

– За упокой души моей дорогой жены и за будущее моего единственного, горячо любимого сына.

Хэм в смущении отвел глаза, посмотрел в окно, туда, где виднелось кладбище. Резко поставил стакан на стол, даже не пригубив его, и с удивлением воскликнул:

– Па, она опять там, эта девушка!

Найт обернулся к окну.

– Черт меня побери!

Ругательство, неожиданно прозвучавшее из уст отца, немало удивило Хэма. Обычно Найт неукоснительно следовал всем предписаниям Библии и никогда не нарушал ни одной из ее заповедей. Одно лишь упоминание Господа всуе он считал едва ли не тяжким преступлением. Он никогда не богохульствовал. По-видимому, потрясение оказалось слишком велико. Непонятно почему, Хэм тоже нервничал.

Светловолосая незнакомка, которую он впервые увидел в день похорон матери у могилы Тома Хилла, сидела на мраморном памятнике Сайрусу Найту и его жене. Сидела, свесив длинные стройные ноги, перелистывая страницы какой-то толстой книжки.

Нат одним глотком допил сидр, швырнул стакан в угол кухни. Сверкающие осколки хрусталя заблестели на полу, как кусочки льда. Он поднялся на ноги, тяжелыми шагами направился к задней двери.

– Давай-ка разберемся с этой паршивкой, сын.

Хэм, спотыкаясь, последовал за отцом через двор, к кладбищу. Перешагнул через невысокую живую изгородь, отделявшую кладбище от остальных владений Найтов.

Девушка их заметила. Хэм отчаянно надеялся, что она убежит, но она не двинулась с места. Лишь захлопнула свою книгу и смотрела на них с улыбкой, открывавшей маленькие, белые, не очень ровные зубы. Пряди ее длинных светлых волос трепетали на ветру, временами закрывая лицо.

Когда Нат перешагнул через низкую металлическую ограду, девушка грациозно поднялась с места. На секунду ее короткая юбка поднялась еще выше на бедрах.

– Добрый день, – произнесла она низким, несвойственным женщинам здешних мест голосом.

Она стояла очень прямо, прижимая к себе большую книгу. От этого грудь ее еще резче выделялась под вязаным шерстяным платьем, вселяя в Хэма почти благоговейный ужас. В последнее время он часто видел нечто подобное в своих постыдных снах, однако никак не ожидал увидеть наяву. Сейчас он боялся, что собственное тело его выдаст. С пылающим лицом он перевел взгляд на свежую могилу матери, вернулся к мучительным мыслям о том, что это дорогое существо лежит сейчас под землей, заключенное в клетку гроба, обреченное на гниение. Эти мысли оказались мощным противоядием против порывов живой плоти, которые в последнее время мучили его все чаще и сильнее.

Резкий голос отца вернул Хэма к действительности. Резкий, но не настолько суровый, насколько следовало ожидать в ответ на странный поступок девушки.

– Что вы здесь делаете, мисс?

Ее зеленые глаза едва достигали уровня груди Ната, однако страха в них не было.

– Я пришла навестить могилу отца.

Нат уперся мощными кулаками в бедра и хмыкнул.

– В таком случае вы перепутали участок. Вы оскверняете могилу моих предков.

Девушка в изумлении приподняла брови.

– Вы сердитесь из-за того, что я сидела здесь и читала?! Вы в самом деле считаете, что мертвым не все равно?

– Мне не все равно.

Однако на этот раз осуждение прозвучало не слишком убедительно. Казалось, Нат уже не так уверен в себе. Почти в нерешительности стоял он на ветру, развевавшем его волосы и бороду.

Девушка неожиданно рассмеялась звонким, беззаботным смехом:

– Знаете, а вы похожи на короля Лира.

Нат нахмурил брови:

– На короля Лира? А кто это такой? Вы дерзите, мисс!

– Нет-нет, что вы! Король Лир – это персонаж из пьесы. – Она протянула ему свою толстую книгу. – Благородный человек, настоящий король.

Нат с сыном прочли название: «Полное собрание сочинений Уильяма Шекспира».

– Неужели вы никогда не слышали об Уильяме Шекспире? – поразилась девушка.

– Я слышал, в школе, – быстро ответил Хэм. – Я читал «Короля Лира».

Девушка обернулась к Нату:

– Ну вот, видите? Спросите его, и он вам скажет, что это комплимент.

– Я не очень-то большой книгочей, – неловко произнес Нат. – Читаю только Хорошую книгу, Библию.

Она снова рассмеялась, на этот раз высоким, сухим смехом, растаявшим в воздухе, как пар. Такой смех совсем не вяжется с ее голосом, подумал Хэм.

– Хорошую книгу… – Она снова прижала Шекспира к груди. – А я читаю самую лучшую книгу.

– Вы дерзкая девчонка.

Она потупилась.

– Прошу прощения. Я не хотела никого обидеть. Просто… это единственная книга, которая у меня есть. Вообще единственное, что у меня есть. – Она оглядела участок с могилой Тома Хилла. – Да еще вот этот клочок земли.

Нет, эта девушка положительно приводила Ната в смущение.

– Вы имеете в виду кладбищенский участок?

Глаза ее стали тусклыми.

– Перед смертью отец оставил мне эту книгу и документы на участок. Все это мне вручили месяц назад в сиротском приюте, перед тем как выпустить на волю.

Хэм ощутил настоящую физическую боль, как будто сам пережил то, что довелось испытать незнакомке. Он понял, что влюбился.

Даже Нат не остался равнодушным.

– Вы совсем одна?

Хэм никогда в жизни не слышал, чтобы отец говорил таким мягким голосом.

– Одна.

– Но вы же, наверное, с кем-то живете. Такая молоденькая девушка…

– Я снимаю комнату в Клинтоне. Больше мне некуда было идти, поэтому после приюта я вернулась сюда. Мои корни здесь… лежат в этой земле.

Нат в недоумении покачал головой:

– В наши дни не часто встретишь такую верность памяти умерших предков. Вы достойны восхищения, мисс.

– О нет, это совсем не то, что вы думаете. Я вернулась из-за этого клочка земли. Он мой! Пусть маленький, но мой, собственный. Единственное, что привязывает меня к этой планете. «Ничто не принадлежит нам, кроме смерти и земли, покрывающей наши кости». Можете представить – это сказал король!

– И, наверняка это из вашей книги.

На изборожденном морщинами лице Ната появилось подобие улыбки, чего Хэм не видел со дня болезни матери, а может быть, и дольше. И еще он заметил то, чего вообще никогда не замечал за отцом: его пристальное внимание к девичьему телу под раздуваемой ветром юбкой.

– Я не хочу сказать ничего плохого об отце, который покоится здесь. Он сделал все, что мог. А это немало для человека, не обладавшего теми качествами, которые делают мужчину мужчиной. По крайней мере, он оставил мне вот это. – Девушка погладила обложку книги. – Она уже давно стала для меня отцом, матерью, учителем, защитником и другом.

Нат кивнул в сторону запущенного кладбищенского участка Тома Хилла:

– Но этот клочок земли значит для вас больше?

– О да! Чтобы оправдать свое существование на земле, надо владеть хотя бы крошечной ее частью. – Она снова рассмеялась. – Если бы не этот клочок земли, я бы давно уже взлетела в воздух и испарилась.

– Вы очень странная девушка, Келли Хилл.

– Вы знаете мое имя? Странное имя… Мне его дал отец. Калибан.

– Калибан? – с отвращением повторил Нат. – Совсем неподходящее имя для девушки.

Она не обиделась.

– Это и не имя вовсе. Фантом, пугало, порожденное воображением. Друзья зовут меня Келли.

Нат откашлялся.

– Мисс Келли, мое имя Натаниэль Найт, а это мой сын Хэм. Нам очень приятно познакомиться с вами, – произнес он с подчеркнутой сердечностью и официальностью, не вязавшимися с окружающей обстановкой.

Закусив губу, девушка изучала Хэма – не то чтобы с насмешкой, но с каким-то озорным выражением.

– Хэм – это сокращенно от Гамлет? – серьезно спросила она.

– Гамлет! – воскликнул Нат. – Наверное, опять из вашей книжки?

Хэм почувствовал сильнейшее унижение. Щеки его вспыхнули, и он ничего не мог с этим поделать. Любовь к девушке сменилась ненавистью.

– Просто Хэм! – с яростью произнес он.

– Это из моей Хорошей книги, – вмешался Нат, довольный своей маленькой шуткой. – Мисс Келли, – продолжил он, к величайшему удивлению Хэма, – мы с Хэмом почтем за честь, если вы согласитесь погостить у нас. Может быть, сварите нам приличного кофе. – Глаза его обратились к свежей могиле. – С тех пор как моя жена скончалась, мы с парнем остались без всякой помощи на кухне.

Девушка серьезно смотрела на могилу, поглаживая рукой пульсирующую жилку на шее. Хэм отвел глаза.

– Смерть – это ужасно. Уйти неизвестно куда… – Она импульсивно схватила Ната за руку. – Я умею варить кофе. По крайней мере, так мне говорят в кафе, в Клинтоне, где я работаю официанткой.

– Вы работаете официанткой?!

Трудно сказать, что больше потрясло Ната – ее слова или прикосновение мягких молодых рук к его железным мышцам.

Хэм плелся за ними, чувствуя себя отринутым, не в состоянии понять, что собой представляет новая знакомая. Она женщина, по всей видимости зрелая женщина, и отец выказывает ей знаки внимания как равной… Где-то на задворках сознания появилась мысль, что отец в данном случае не мудрее его, Хэма, и что эта девушка мудрее их обоих. Возможно, мудрее любого мужчины на этой земле.

Нат указал рукой на жирные сковороды, на раковину, полную грязной посуды.

– Из нас с Хэмом получились не очень-то хорошие хозяйки. В буфете еще остались чистые чашки для кофе.

– Оставим их там, – рассмеялась она. – Сначала вымоем все это и уберем на место. Тогда и кофе покажется вкуснее.

– Я собираюсь подыскать экономку в ближайшее время. В поселке полно женщин, которые не откажутся от лишних денег. А работы тут от силы на полдня.

Девушка закатала рукава до локтей и подошла к раковине.

– В доме таких размеров понадобится работница на полный день, никак не меньше. – Она дотронулась до кранов. – О, да у вас есть и горячая, и холодная вода! Готова поспорить, это единственный дом в Найтсвилле с такими удобствами.

– Верно! – с гордостью ответил Нат. – И канализация у нас есть, и отопление. Угольная печь в подвале. – Он постучал костяшками пальцев по отверстию в стене. – Тут находятся трубы. Они разносят теплый воздух по всем комнатам. Похоже на чудо, правда?

Хэм почувствовал раздражение.

– Ничего особенного. В городе во всех домах есть центральное отопление.

Нат не сдавался:

– Ну нет, для Найтсвилла это вещь необычная.

Он закрыл пробкой бутыль с сидром, все еще стоявшую на столе, и унес в кладовую.

Ожидая, пока раковина наполнится горячей водой, Келли смотрела на пол, где блестели осколки хрустального стакана.

– Займусь этим после того, как покончу с посудой.

– Ну нет, – запротестовал Хэм, – это не ваша работа.

На пороге кухни появился Нат.

– Пусть делает, как хочет, не трогай ее. Люблю смотреть, как женщина возится на кухне. Мне это кажется правильным.

Келли взяла нож, отрезала несколько тонких полосок от желтого бруска мыла, похожего на сыр, и опустила их в раковину с горячей водой.

– Вам здесь нужна женщина на полный рабочий день, – повторила она.

Нат отодвинул плетеный стул от стола, уселся на него верхом, положил массивные руки на высокую спинку. Глаза его, пристально смотревшие на девушку, ярко блестели под тяжелыми исками.

– Вам нужна эта работа?

Келли продолжала строгать мыло. Хэм почувствовал, что сейчас задохнется. Это, наверное, шутка! Но отец в жизни никогда не шутил.

– Сколько вам платят в ресторане?

– Десять долларов в неделю плюс кормежка.

Девушка отложила нож и брусок мыла, обернулась к Нату, посмотрела ему прямо в глаза, закусив губу своими острыми зубками. Эта привычка ей не идет, подумал Хэм. Она становится похожа на зверька.

– Пятьдесят долларов в месяц плюс жилье и еда, – быстро произнес Нат. – Да или нет? Берете работу?

– Я согласна.

– Но почему? – воскликнул ошарашенный Хэм. – Плата не намного выше, а работы гораздо больше, чем у официантки в ресторане.

Девушка улыбнулась.

– Это верно. Но для меня будет удовольствием содержать в порядке этот дом.

Нат запустил пальцы в бороду.

– Как так?

– Очень просто. Мои самые ранние детские воспоминания о Найтсвилле связаны с этим домом. Такой большой, такой белый, на вершине холма, с высокими колоннами по обеим сторонам парадного входа, с окнами, блестевшими золотом в солнечных лучах на закате… Каждый день, по дороге в школу и обратно, я думала: а что, если подойти и постучать в дверь?

Нат, очень довольный, громко рассмеялся, хлопнул себя по бедрам.

– И вы, наверное, думали, что отсюда выскочит людоед, затащит вас внутрь и съест.

– Но это оказалось правдой. Не успела я войти в дом, как стала вашей пленницей. Вашей горничной, вашей служанкой.

Она грациозно взмахнула рукой, опустила голову и сделала изящный глубокий реверанс. Волосы закрыли ее лицо, словно занавес.

– Ваши желания для меня закон, сир.

Ее высокий, пронзительный смех в сочетании с хриплым хохотом Ната звучал странной какофонией в ушах Хэма. Человеку, не знающему отца, его поведение показалось бы фривольным.

Девушка резко выпрямилась, откинула волосы с лица, словно занавески на окне, бросила озорной взгляд на Хэма.

– Молодой человек, принесите мне передник. Надо приниматься за работу.

Ответные слова вырвались у Хэма сами собой:

– Слушаю, мэм.

Они сидели за большим круглым кухонным столом, и пили кофе со сливками, которые Келли добыла из кувшинов с молоком.

– Жирные, как масло.

Она провела по краю кувшина указательным пальцем и облизала его маленьким розовым язычком.

– Вы похожи на кошку, – заметил Нат.

Она сощурила глаза так, что остались лишь узкие щелочки.

– Я бы хотела быть кошкой.

Нат взглянул на темнеющие окна.

– Пора зажигать лампы.

Она наблюдала за тем, как он подносит спичку к фитилю керосиновой лампы, висевшей на стене над столом.

– В Клинтоне почти во всех домах есть электричество.

Нат пожал плечами.

– Электрокомпания решила, что нет смысла проводить линию электропередач в Найтсвилл. Мы находимся в стороне от дороги. Но по мне так даже лучше. Мне нравится свет от керосиновой лампы.

Он повернулся вместе со своим стулом, осмотрел чисто прибранную кухню. Никелевые поверхности печи блестят и сверкают, раковина и доска для сушки посуды чистые и сухие, пол подметен.

– Хорошо, что в доме снова порядок. Приятно опять почувствовать женскую руку.

Держа в ладонях большую чашку с кофе, девушка смотрела поверх нее на Хэма.

– Надеюсь, что смогу угодить вам обоим.

Хэм рывком поднялся с места.

– Пора доить коров.

Когда он вышел, Келли наклонилась к столу и заглянула в его чашку. Там еще оставалось больше половины кофе.

– Кажется, Хэму не понравился мой кофе, – вздохнула она.

– Он еще мальчишка. Не успел войти во вкус мужских удовольствий.

На губах Келли заиграла загадочная улыбка.

– Понятно…

Некоторое время они молча прислушивались к погребальному звону дедовских часов в гостиной.

– Восемь часов, – произнесла Келли. – Мне пора идти. Машины с молоком – последние из тех, что здесь останавливаются.

Нат обернулся к ней, опустив руки на широко расставленные колени.

– Зачем тебе уходить? Ты теперь будешь жить здесь.

– Надо там кое-что закончить. Забрать те немногие вещи, сдать комнату, уволиться с работы.

Она положила тонкую руку на стол. Некоторое время Нат смотрел на нее, потом накрыл своей огромной волосатой ладонью.

– Останься. Приготовишь мне ужин. Завтра утром у тебя будет сколько угодно времени для всех этих мелочей.

Она сжимала и разжимала руку под его ладонью. Как ни странно, движения совпадали с биением его сердца.

Неожиданно она хихикнула. Нат уже пятьдесят лет, если не больше, не слышал девичьего хихиканья.

– У меня с собой ничего нет. Даже спать не в чем. Придется лечь в постель голой.

Он почувствовал, как вспыхнуло жаром лицо, как застучала в висках кровь. Во рту пересохло, язык, словно разбух.

– Наверху полно одежды, ночные рубашки тоже есть. Это одежда моей жены. Она была такая же худенькая, как и ты. И очень гордилась своей внешностью. Там есть все, что тебе понадобится.

Она смотрела на него широко раскрытыми невинными глазами.

– Но это же ее вещи! Вы считаете, что это нормально? Вы не возражаете?

– Не возражаю.

Он крепче сжал ее руку.

– Но что сказала бы она?

– Ее больше нет. Она умерла.

Нат сжал ее руку с такой силой, что Келли поморщилась.

– Мне больно!

Он выпустил ее руку. Поднял свою к глазам, долго смотрел на нее.

– Прости… Просто… прикосновение женщины… Так давно этого не было… Прости старика…

– Нет! – прошептала она. – Вы совсем не старик.

– Мне за семьдесят! И я давно не чувствовал ничего подобного.

– Возраст ничего не значит. Все зависит от того, насколько крепко сделана вещь. Мраморная плита на кладбище… ваш дом… эти стены, полы, стол. – Она положила руки на дубовый стол.

Он все смотрел и смотрел на свою заскорузлую ладонь со ссадинами, мозолями, вздувшимися венами, с черной сланцевой грязью под ногтями.

– Я старый человек.

Она наклонилась вперед, взяла его руку в свои, приложила к груди.

– Вы говорили о женском прикосновении. Прикоснитесь же ко мне.

Она расстегнула перламутровые пуговицы на платье и спустила его с плеч. Спустила бретельки. Притянула его руку к груди, наклонившись еще больше вперед, чтобы он мог почувствовать ее тяжесть.

Глаза Ната затуманились. Дрожащими пальцами он осторожно сжал ее кожу.

– Старый человек не должен даже думать о таком, – хрипло проговорил он.

– Вы старый, Натаниэль?!

Она улыбалась нежной улыбкой, приободряла, звала его. Хрупкая рука скользнула к ширинке на его брюках, расстегнула пуговицы. Как зачарованный, он наблюдал за движениями ее ладони, потом за тем чудом, которое она совершила.

– Видишь, Натаниэль! Ты не старик, ты мужчина.

Не отнимая руки – так же как и он не отнимал ладонь от ее груди, – она подошла к нему, подняла юбку до талии, раздвинула ему бедра своими ногами, прижалась губами к его уху.

– Я тоже кое-что знаю из твоей Хорошей книги… Я твоя жизнь, твое воскрешение.

Хэм вернулся в дом уже после десяти. Поднялся вверх по крутой лестнице с черного хода. Холл тускло освещала керосиновая лампа, стоявшая на столе у стены. С минуту Хэм помедлил, прислушиваясь, глядя на закрытую дверь комнаты отца. Потом с болью взглянул на приоткрытую дверь напротив – бывшую спальню матери. Снизу из щели виднелась полоска света, слышался женский голос, тихо напевавший что-то. Хэма охватила тоска. Сколько раз вечерами он входил в эту комнату, ища у матери утешения и находя его в одном ее присутствии.

«Мама!» – едва слышно прошептал он. В полутьме, ослепший от отчаяния, он наугад прошел к себе в комнату, закрыл дверь и прислонился к стене. По лицу его текли слезы.

Он зажег лампу на столике у кровати, налил воды из фарфорового кувшина в эмалированный тазик, стоявший возле умывальника в углу комнаты. Три года назад Нат построил на первом этаже ванную комнату, с ванной, водопроводом и туалетом. Она находилась рядом с кухней, у лестницы черного хода. И, тем не менее ежевечерний ритуал умывания в спальнях никогда не нарушался. Под каждой кроватью имелся также и ночной горшок с крышкой, однако ими практически не пользовались, разве что в очень холодные зимние ночи, чтобы не спускаться в ночной рубашке по длинной, продуваемой сквозняками лестнице.

Хэм по своей всегдашней привычке разделся догола. Прежде чем лечь в постель, остановился перед зеркалом, отстраненно глядя на свое отражение. Длинные мускулистые руки, мощная грудь, широкие плечи, плоский живот, узкие бедра…

В дверь кто-то тихонько постучал. Хэм вздрогнул от неожиданности.

– Кто там?

– Это я, Келли. Можно войти? – Голос ее звучал как нежная, горячая ласка.

– Нельзя! – крикнул Хэм. – Я уже в постели.

– Я услышала какие-то звуки… Мне показалось, что вам плохо. С вами все в порядке?

– Да-да! Я… – Он не мог придумать, что ей ответить.

– Я вхожу, – решительно произнесла она.

Хэм задул лампу, прыгнул в кровать, натянул тонкую простыню до подбородка.

Дверь распахнулась. Девушка стояла на пороге. В руке она держала лампу, горевшую ярким светом. Глядя на нее, Хэм ощутил странное чувство, от которого волосы у него на шее встали дыбом, как шерсть у испуганного котенка. На какую-то секунду ему показалось, что он видит в дверном проеме свою мать, с длинными волосами, рассыпавшимися по плечам, в тонкой шелковой ночной рубашке до полу с наглухо застегнутым воротом.

Она словно плыла по комнате. Ступни ног были скрыты под пышными складками. Медленно подошла к его кровати.

– Ты плакал, Хэм. Я слышала. Может, ты заболел?

Хэм лежал, весь напрягшись, крепко сжимая простыню у шеи обеими руками.

– Я… я… Нет, ничего. Мне просто приснился плохой сон. Со мной это часто бывает.

Она наклонилась, заглянула в его глаза и улыбнулась. Пламя от лампы, с его причудливой игрой света и тени, меняло черты ее лица. Теперь оно казалось недобрым, распутным, каким-то нереальным.

– Могу ли я чем-нибудь помочь тебе, Хэм?

Она положила свою маленькую белую руку на его напрягшееся бедро. Хэм ощутил прикосновение сквозь простыню, будто Келли коснулась его обнаженной кожи. Пламя отражалось в ее глазах, как два огненных язычка.

– Нет! – Весь дрожа, он рывком поднял колени. – Я просто устал. Оставь меня в покое.

Он отвернулся на бок и закрыл глаза. Больше он не услышал ни единого слова, ни единого движения, однако, открыв глаза через некоторое время, увидел, что комната пуста.

На следующий день Нат повел Келли к каменоломне. Они шли по туннелю, проложенному в лесу и круто поднимавшемуся к горной вершине. Остановились на последнем, самом высоком, уступе, глядя на гигантский кратер. Человеку понадобилась сотня лет, чтобы пробить его киркой и резцом в твердой горной породе. В трещине, у нижнего края карьера, из поды подземных источников образовалось озеро. Его кристально-чистая водная поверхность сияла в лучах солнца, как отполированное серебро.

Нат обнял девушку за талию, по-хозяйски сжал ее локоть.

– Вчера ты говорила о корнях, о том клочке земли, которым так дорожишь. Взгляни-ка на это! – Он провел свободной рукой по воздуху с запада на восток. – Все, что ты можешь охватить глазами, – это все мое. И внизу, до самой реки, тоже моя земля. Ну как, впечатляет?

Она подняла на него глаза. На лице ее появилась хитроватая усмешка.

– А вон там, за рекой, я вижу землю, которая тебе не принадлежит. И река тоже.

Он рассмеялся.

– Ни один человек не может владеть рекой, девочка.

– Не важно, как это называется – владеть или держать под контролем. Есть люди, которые держат реки под контролем.

– Что это значит?

– Можно контролировать то, что связано твоими землями. Если бы долина за рекой принадлежала тебе, значит, ты владел бы и рекой, протекающей по твоей земле.

Нат запустил пальцы в бороду.

– Ну и что я буду делать с рекой?

– Например, ты можешь построить мост.

– Мост?! – Его раскатистый хохот эхом разнесся по лесу от стен каменоломни. – Для чего мне строить мост? – Он указал рукой на дом, больше его собственного, стоявший на склоне дальнего холма за рекой. – Для того чтобы Мейджорсам удобнее было пересекать реку, когда они ездят в Кейп-Код на своем шикарном автомобиле?

– Вот именно, – очень серьезно ответила Келли. – В этом-то все дело. Мотоциклы, автомобили, грузовики, в каком бы направлении они ни ехали, должны пересекать реку.

Нату, по-видимому, надоело играть в глупые игры с молоденькой девчонкой.

– Ну и пусть пересекают ее в Клинтоне или по мосту, что в сорока милях вниз по течению. Кого это волнует?

Но девушка не сдавалась:

– Мост в Клинтоне предназначен для повозок с лошадьми. И, кроме того, улицы, прилегающие к нему, узкие, как бутылочное горло. Даже летом перед мостом скапливаются пробки длиной на два квартала.

– Ну и пусть их. У нас в Найтсвилле нет ни одной машины. Пойдем, тебе надо успеть на двенадцатичасовой поезд.

Держась за его руку, она осторожно спускалась по крутому склону. Из-за раскиданной повсюду сланцевой глины спуск представлял немалую опасность.

– За переезд по мосту они в Клинтоне берут с каждой машины серебряный четвертак.

Нат хмыкнул.

– Для того чтобы построить хотя бы маленький мостик, понадобятся горы серебра, Келли.

– А что, Мейджорсы богаче тебя? У них больше земли?

– Громы небесные! – взорвался Нат. – Да мой отец уже был богатым человеком, когда отец Карла Мейджорса сошел на берег с палкой и красным носовым платком, в котором содержалось все его имущество.

Девушка искоса наблюдала за ним.

– Он тоже добывал сланец?

– Нет. Он делал пироги из грязи. Кирпичи из речной глины. Им принадлежат печи для обжига кирпичей внизу по реке. Я не выношу кирпичные дома и асбестовые крыши.

– А также автомобили и мосты. – Последнее слово все-таки осталось за ней.

У подножия горы он обнял ее за талию, легко поднял и посадил на сиденье телеги. Потом уселся рядом и взял вожжи.

– Ты такой сильный, Натаниэль, – улыбнулась она. – С тобой я чувствую себя в полной безопасности.

Он положил руку на ее колено.

– Быстро сделай все, что тебе нужно в Клинтоне, и поскорее возвращайся домой. Ты меня поняла, Келли?

– Домой… Как чудесно это звучит.

В том же году, десятого декабря, в день своего девятнадцатилетия, Келли Хилл стала женой Натаниэля Найта. Худощавый пятидесятипятилетний пастор Сол Уильямс совершил скромный обряд венчания в пресвитерианской церкви. Натаниэль надел по такому случаю праздничный синий костюм, белую рубашку с высоким крахмальным воротником и синий галстук.

– Я чувствую себя во всем этом словно бык под седлом, – пожаловался он Хэму перед свадьбой.

Он и в самом деле выглядел оседланным быком.

Невеста была в простом черном костюме с накрахмаленной белой манишкой. На левый лацкан она приколола букетик из омелы и ягод, собранный и сделанный собственными руками. Свои длинные волосы Келли заколола в тугой пучок. На фоне строгого черного костюма они казались еще светлее. Шляпу она не надела – лишь изящную белую вуаль в испанском стиле. Последняя деталь вызвала тихое неодобрение местных женщин, Келли выглядела намного старше своего возраста.

Свидетелей в церкви собралось совсем немного, всего пять человек, не считая Хэма. Кроме специально приглашенных, не появился ни один человек, даже на улице перед церковью. Именно так, как и хотел Натаниэль. Он получил еще одно доказательство того, что это действительно его город.

После окончания церемонии бракосочетания гостей пригласили в большой дом на холме на свадебный ужин, роскошь которого всех поразила. Жареный гусь, ветчина, сладкий батат, кабачки, хлеб домашней выпечки; три вида пирогов – и все это было приготовлено заблаговременно самой новобрачной.

Нат пытался протестовать:

– День свадьбы – особенный день для женщины. Она не должна в этот день хлопотать на кухне. Пусть Рена Ламберт займется ужином, она уже предложила свои услуги.

– Только не сегодня. Ты же знаешь, они все думают, что ты женился на ребенке. Вот я и хочу, чтобы они поняли раз и навсегда, что Келли Хилл Найт – взрослая женщина и хозяйка дома. Во всех отношениях.

Нат, восседавший во главе стола, разрезал мясо и подавал его гостям. Келли сидела напротив, на другом конце, Хэм – по правую руку от отца, за ним Алва Ламберт – пожилой племянник Ната, владелец магазина и почты, худой, сутулый, близорукий, с хрипловатым, словно шуршащим, голосом. Он то и дело обращался к Нату, неизменно называя его «дядя Нат», словно напоминая присутствующим о существующих между ними кровных узах. Его жена, вялая, худосочная Рена, говорила мало, глядя на новобрачную с завистью и едва скрываемой враждебностью.

По левую руку от Ната сидел Уолтер Кэмпбелл, работавший главным мастером в каменоломне, тучный жизнерадостный пятидесятилетний мужчина с угольно-черными волосами и красным носом – сказывалось влияние многолетнего и обильного употребления домашнего яблочного сидра. Его жена Сыозан, сидевшая рядом, выглядела еще более тучной и вела себя еще более шумно и жизнерадостно, чем муж. Старый Сайрус Найт любил Уолта Кэмпбелла как сына. Что касается Ната, то Уолт, пожалуй, единственный из всех, пользовался его полным доверием. Шестнадцатилетняя дочь Кэмпбеллов Люси на празднике не присутствовала.

Последним за столом сидел Карл Мейджорс, богатый вдовец, хозяин большого серого дома за рекой. Его присутствие на свадебном ужине явилось уступкой Ната молодой жене. Он пошел на это очень неохотно и лишь потому, что это был ее день.

– Ты с ума сошла! – воскликнул Нат, когда она впервые заговорила о том, чтобы пригласить Мейджорса. – Мы с ними не друзья и никогда не ходим друг к другу в гости.

Келли по-кошачьи прищурила глаза.

– Значит, пришло время это изменить. Двое самых богатых людей в округе должны лучше узнать друг друга.

– Не понимаю, для чего.

Она положила свою маленькую руку на его массивную ляжку и стала медленно поглаживать. Так опытный дрессировщик усмиряет дикого зверя.

– А я не понимаю, почему бы этого не сделать. На прошлой неделе я прочла статью в «Клинтон геральд» о том, что Карл Мейджорс подписал большой контракт с правительством штата в Олбани на свой кирпич. Я считаю, что на крышах всех домов, построенных из его кирпича, должен использоваться сланец Найтов.

Нат вскочил на ноги.

– Громы небесные! Сланец Найтов на чудовищных коробках из красного кирпича?! Да мой отец перевернется в гробу!

Келли не стала продолжать эту тему.

– Ну, если ты боишься, что Мейджорс не примет приглашение, тогда, пожалуй, не стоит звать его.

Нат расхаживал по комнате, как старый разъяренный лев в клетке. Седые волосы и борода, казалось, встали дыбом.

– Не примет приглашения?! Ха! Мейджорсы пятьдесят лет ждут такого случая. Во всем штате лишь немногие могут похвастаться тем, что сидели за столом у Найтов. Не примет! Ха-ха! Прибежит, можешь не сомневаться!

Келли закусила губу.

– Ну что ж, если ты считаешь, что это удобно…

Приглашение Карлу Мейджорсу послали, и он его принял.

Для Келли его появление явилось самым ярким событием дня.

Мейджорс прибыл на своем большом прогулочном «мерсере» с открытым верхом. Начищенные по такому случаю фары и черные лакированные дверцы сверкали, красные спицы колес мелькали, как праздничные карусели на День независимости. Хотя уже выпал первый снег, а сплошная облачность грозила новым снегопадом, Мейджорс приехал с непокрытой головой. На заднем сиденье стоял ящик с французским шампанским. Келли по достоинству оценила подарок, да и у остальных женщин он вызвал приятное возбуждение. Сьюзан Кэмпбелл пила шампанское так, будто это слабый яблочный сидр. После третьего бокала она начала кокетливо хихикать, отчего заколыхалось все ее грузное тело. Карл Мейджорс, сидевший слева, стойко и даже с юмором сносил ее толчки локтем и нескончаемые рассказы об ухаживании ее мужа, их медовом месяце и брачной жизни.

Рена Ламберт, с опаской, маленькими глотками выпившая первый бокал пенистого напитка, тут же согласилась на второй. На ее бледных щеках появились яркие пятна румянца. Хэм отпил лишь половину из своего бокала, в то время как его отец, Уолтер Кэмпбелл и Алва Ламберт мгновенно осушили бокалы. Им не терпелось покончить с этим и открыть бутыль с крепким сидром, охлаждавшуюся в кладовке.

Из всех присутствовавших лишь Карл Мейджорс и новобрачная пили шампанское с истинным наслаждением и знанием дела, оживленно болтая, как двое вновь обретенных друзей.

Карл Мейджорс, среднего роста и крепкого сложения, с мощными руками и плечами, в юности работал на отцовских печах для обжига кирпича. Сейчас, в сорок восемь лет, в его темно-русых волосах виднелась лишь небольшая седая прядь. Его тусклые водянисто-голубые глаза создавали впечатление слабости духа. Обманчивое впечатление, ибо он был настоящим мужчиной, который в пятнадцать лет ни с кем не боялся помериться силами, работал в глиняных карьерах наравне со взрослыми и лучше их, в двадцать пять лет унаследовал от отца и дяди руководящее положение в семье и фирме, возглавил пехотный полк в Первой мировой войне и получил в награду серебряную звезду. Любимец женщин, он с достоинством носил смешную щеточку усов на верхней губе, кричащие клетчатые костюмы и булавку с бриллиантом в четыре карата в галстуке. Мейджорс с одинаковым юмором относился к собственным чудачествам и к слабостям других. Он взял со стола бутылку шампанского, наполнил бокал Келли до краев, потом налил себе. – Мне, наверное, уже хватит.

И сама Келли, и Карл Мейджорс понимали, что эти слова ничего не значат.

– Совсем не хватит. Вы обязательно должны выпить еще. Как загипнотизированная, она следила за пузырьками пены, поднимавшимися в бокале.

– Я еще никогда в жизни не пила шампанское.

– Оно создано специально для вас, дорогая.

Келли, казалось, не слышала его.

– «Дайте мне вина. Налейте дополна. Я пью…

– …за радость всех сидящих за столом», – подхватил Мейджорс.

Она взглянула на него с изумлением и восхищением.

– Вы читали «Макбета»!

– И не один раз. Вас это удивляет?

– Не больше, чем вас удивляет то, что я его читала.

Он рассмеялся, отчего стали видны крупные желтые зубы.

– Миссис Найт, почему вы меня пригласили?

Не глядя на него, Келли сделала глоток шампанского.

– Так захотел Натаниэль.

– Не сомневаюсь.

Она коснулась вина в бокале кончиком языка, как ребенок, пробующий что-то новое.

– А почему вы приехали, мистер Мейджорс?

Он откинулся на спинку стула.

– Захотелось взглянуть на женщину, заставившую семидесятилетнего человека отказаться от благословенной холостяцкой жизни. Захотелось узнать, что это за женщина.

Она улыбнулась, все так же не глядя на него.

– Ну и как, узнали?

– Да.

Толстушка миссис Кэмпбелл схватила его за руку, теряя равновесие от выпитого вина.

– Я много слышала о ваших похождениях, Карл Мейджорс. Стыдитесь, стыдитесь и еще раз стыдитесь! Соблазнять девушку, которая всего лишь несколько часов назад стала новобрачной! – Она подмигнула Келли. Глаза ее совсем скрылись в складках жира на мясистом лице. – Дело в том, милочка, что я хочу приберечь его для себя.

Келли весело улыбалась.

– Как не стыдно, мэм! У вас уже есть свой собственный мужчина, и такой хороший.

Миссис Кэмпбелл истерически захохотала и, обернувшись к мужу, хлопнула его по плечу с такой силой, что тот чуть не свалился со стула.

– Ни один мужчина не бывает достаточно хорош, и одного мужчины никогда не может быть достаточно, дитя мое. Со временем вы это узнаете. – Она взглянула через стол на Рену Ламберт. – Что скажешь, Рена? Алва для тебя достаточно хорош как мужчина?

Щеки Рены Ламберт вспыхнули еще ярче. Она окинула миссис Кэмпбелл высокомерным взглядом.

– Кажется, кое-кто выпил слишком много вина.

Миссис Кэмпбелл зашлась от смеха, отчего все ее три подбородка затряслись.

– Ладно-ладно, мисс Пуританка!

– Рена права! – выкрикнул Нат с дальнего конца стола.

Он уже давно чувствовал беспокойство и раздражение, слушая скучные разговоры своего племянника с главным мастером об акциях, векселях и бесконечных взлетах и падениях на рынке ценных бумаг, – при том, что ни один из споривших не владел ни одной акцией.

– Может, хватит пить и болтать? Как там насчет наших пирогов и кофе, миссис Найт? У нас остался всего час до поезда.

Келли улыбнулась.

– Слушаю, мистер Найт.

Рена поспешно поднялась с места.

– Позвольте мне. Новобрачная сегодня и так много хлопотала на кухне.

Келли тоже встала.

– Я с удовольствием воспользуюсь вашей помощью, Рена.

– Но в этом нет никакой необходимости. Я прекрасно справлюсь и одна.

Келли, не обращая внимания на ее слова, одарила присутствующих улыбкой.

– Прошу меня извинить. Это не займет много времени.

Карл Мейджорс обернулся к Нату.

– Натаниэль, я могу довезти вас до вокзала в своей машине.

Ната предложение нисколько не обрадовало.

– Не стоит беспокоиться, сэр. Хэм уже запряг лошадей.

– Никакого беспокойства. Я все равно проезжаю мимо. А у Хэма будет достаточно дел с уборкой. Да и невесте наверняка доставит удовольствие прокатиться в машине.

Нат кинул на него яростный взгляд из-под кустистых бровей, откашлялся с каким-то звериным рыком.

– Конечно, мне это доставит удовольствие. – Келли появилась в дверях, держа в каждой руке по тарелке с пирогом. – Прекрасное начало для медового месяца.

Алва Ламберт громко обратился к Мейджорсу через стол:

– Сдается, мистер Мейджорс, что вам куда проще было бы переправиться через реку на лодке, чем делать такой крюк на машине.

– Вероятно, вы правы, Алва, – доброжелательно взглянул на него Мейджорс. – Но я бы не получил того удовольствия.

Келли поставила на стол тарелки с пирогами, от которых поднимался пар.

– Сколько от вас до Найсвилла на машине, мистер Мейджорс? – намеренно громко спросила она.

– Сейчас скажу… Четыре мили по разбитой дороге до шоссе, еще пять миль по шоссе до Клинтона, потом по мосту, потом еще четыре мили обратно, уже по этой стороне, потом еще пять миль к югу до вашей дороги. Дорога Найтов… – Он с усмешкой обернулся к Найту. – И как только у вас, ребята, язык поворачивается называть эту разбитую коровью тропу дорогой! Ну вот, еще три мили по выбоинам и ухабам до Найтсвилла. Всего, значит, примерно двадцать одна миля.

– Я же говорю, – вставил Алва Ламберт. – А по реке это заняло бы не больше пяти минут.

– А по мосту, если бы он здесь был, не больше одной минуты на машине, – со значением произнесла Келли.

Нат громко хмыкнул:

– Эта девчонка помешана на мостах. Знаешь, что она мне тут предложила, Карл? Купить часть твоей земли за рекой и все, что лежит до шоссе, и построить мост!

– Платный, – добавила Келли.

Мейджорс внимательно оглядел ее.

– Мысль интересная.

– Ты так считаешь? – расхохотался Нат. – Тогда знаешь что, Карл Мейджорс? Давай лучше я продам тебе часть моих земель по эту сторону реки и еще коровью тропу до шоссе, а ты построишь мост.

Алва Ламберт и чета Кэмпбелл дружно присоединились к его хохоту.

– Здорово! – едва выговорил сквозь смех Алва. – Ты попадешь во все газеты, Карл. Ну как же, человек построил свой собственный мост, для того чтобы удобнее было ездить через реку на машине!

Когда они отсмеялись, снова заговорила Келли:

– Найдется немало других, которые захотят пользоваться мостом.

Мейджорс снова обернулся к Нату:

– Она права. Нам отсюда не видно, но сейчас вся страна движется в будущее на резиновых шинах. Все ездят на машинах, Нат. Лошади отжили свой век. А это означает новые дороги. Сотни, тысячи миль асфальтированных дорог. У нас здесь удачное местоположение. Мы на перекрестке путей. Мост через реку мог бы связать проезжие пути с запада на восток, которые разделяют восемь миль.

– Мосты, дороги и тому подобное – дело правительства. Захотят купить мою землю и построить здесь мост – пожалуйста. Если, конечно, дадут подходящую цену. – Нат хлопнул руками по белой скатерти, на которой уже появились пятна от вина и соусов. – Ну, где мой пирог, жена? Хочу пирога с мясом.

В Найтсвилле имелось всего одно двухэтажное здание. На первом этаже располагался магазин, в котором продавались всевозможные продукты, от консервов до мяса и молока, и почта, отделенная от магазина перегородкой. Руководил всем этим Алва Ламберт. Бездетные Ламберты жили на втором этаже. С одной стороны магазин выходил к реке. Перед ним, по всей длине здания, тянулась деревянная скамья, где жаркими летними днями собирались старики поболтать и выкурить трубочку в ожидании почтового поезда.

Пути Нью-Йоркской железнодорожной компании проходили чуть в стороне, на расстоянии двадцати ярдов. А через Дорогу Найтов, к востоку от нее, находился железнодорожный вокзал Найтсвилла, приземистое мрачное здание, почерневшее от сажи и копоти. Стены его пестрели рекламными листками, призывавшими пассажиров курить сигареты «Кэмел» и жевать резинку «Ригли спирминт».

В шесть часов четыре минуты Карл Мейджорс посадил своих гостеприимных соседей на нью-йоркский поезд. Начальник станции Гектор Джонс совершил пышную церемонию отправления. Мейджорс, надевший кепку на время поездки в автомобиле, теперь снял ее с церемонным поклоном в сторону Келли.

– Даже Нью-Йоркская железнодорожная компания воздает почести вашей красоте, прекрасная леди. Не уверен, что это сказал великий бард.

Келли улыбнулась.

– Нет, он сказал другое. Это грубая лесть, сэр.

Раздался свисток паровоза. Нат помахал Мейджорсу с подножки, глядя на него с едва заметной враждебностью.

– Мы будем в Нью-Йорке раньше, чем ты доедешь до дома в своем шикарном автомобиле.

Карл Мейджорс стоял на платформе с непокрытой головой, глядя вслед поезду, пока тот не скрылся в зимних сумерках.

Уолт Кэмпбелл и Алва Ламберт сидели перед камином, сжимая в руках кружки с крепким сидром. Их жены убирали со стола и мыли посуду. Хэм, сидя на полу со скрещенными ногами, смотрел на огонь.

– Ну, Хэм, как тебе мачеха? – спросил Алва.

Подчеркнутая ирония, прозвучавшая в вопросе, не укрылась ни от Хэма, ни от Кэмпбелла.

– Она хорошо ведет хозяйство, – ровным голосом ответил Хэм.

– И отлично готовит, – подхватил Кэмпбелл, перекатывая в зубах остывшую трубку. – Этот гусь! – Он облизнул губы при одном воспоминании.

У Алвы, обычно робкого и неразговорчивого, сейчас – видно, под влиянием выпитого – развязался язык. Он заговорил с неожиданной горячностью, испугавшей Хэма и Кзмпбелла. Они не сводили с него глаз.

– Дядя Нат – старый дурак.

Никто не произнес ни слова в ответ.

Алва одним глотком осушил кружку и едва не захлебнулся.

– Ну-ну, – с мягким упреком произнес Кэмпбелл, – нехорошо так говорить о дяде, Алва.

– Но если это правда! – фальцетом выкрикнул Алва, подавшись вперед от возбуждения. – Что нужно человеку его возраста от девятнадцатилетней девушки? А что нужно ей от такого старика, как Нат? Конечно, его деньги.

– Хватит, Алва! У тебя нет никаких оснований так утверждать.

– Как это нет? – Алва указал костлявой рукой на Хэма. – Я думаю вот об этом парне. Он мой родственник. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как хитрая девка уводит у него из-под носа наследство. Старый Найт одной ногой в могиле, а с ней он очень скоро обеими ногами будет там.

– Попридержи язык, Алва! Я не желаю этого слышать.

Хэм, внимательно наблюдавший за кузеном, наконец вмешался, выказав проницательность, неожиданную для его возраста:

– Не бойся, Алва. Отец не изменил завещание. Она ему не позволила. После его смерти магазин останется за тобой.

Алва заморгал выпученными глазами.

– Хэм… я… я не о себе думал… Но… он, правда, не изменил завещание в ее пользу?

– Нет. – Хэм с усталым видом отвернулся к огню. – Он собирался это сделать, но она его высмеяла. Сказала, что он самый крепкий человек, какого она знает, и что он еще всех нас переживет.

От неожиданности Алва фыркнул.

– Ну, она и шутница, эта девчонка! Вообще-то ты прав, Уолт. Жареного гуся она готовить умеет. А яблочный пирог ты пробовал? Готов признать, в ней есть кое-что такое, чего не увидишь с первого взгляда. – Он наклонился вперед, коснулся руки Кэмпбелла. – Не стоит винить меня за то, что я немного беспокоюсь. Хэм – мой младший братишка, и я хочу защитить его интересы.

Не желая притворяться, Кэмпбелл стряхнул его руку и заговорил о другом:

– Хэм, ты тут будешь один целых семь дней. Приходи к нам ужинать.

– Спасибо, дядя Уолт, я как-нибудь сам справлюсь.

– Но ты нас нисколько не затруднишь. И тетя Сью тебе скажет то же самое.

– У Хэма есть родственники, которые могут о нем позаботиться, – заметил Алва. – Милости просим к нам с Реной, Хэм.

– Спасибо вам обоим, – поспешно произнес Хэм. – Но у меня тут работы по горло, боюсь, не будет времени. И вообще не беспокойтесь за меня. Э… э… Келли… – казалось, он с трудом произносит это имя, – Келли перед отъездом наготовила для меня полно всякой еды и оставила в кладовке.

Уолт-Кэмпбелл не мог скрыть разочарование.

– А мы-то надеялись, что ты будешь к нам приходить, Хэм. В дверях появилась тучная фигура Сьюзан Кэмпбелл с блюдом и полотенцем в руках.

– И наша Люси очень расстроится, – присоединилась она к мужу. – Последний раз она видела тебя весной, еще в школе. Я сказала ей, что ты просто изображаешь из себя неприступного, как все мужчины. – Она разразилась громким хохотом.

– Я обязательно зайду как-нибудь вечером, тетя Сью.

Хэму хотелось поскорее закончить эти никому не нужные разговоры. Он встал с пола, потянулся.

– Прошу прощения, мне нужно в амбар.

Он вышел из комнаты. Кэмпбелл обернулся к Алве.

– Хороший парень. Отец должен быть им доволен.

– Да, сэр. И мачеха, я думаю, тоже, – хитро прищурив глаза, проронил Алва.

Хэм сидел на трехногом табурете для дойки, наклонившись к коровьему животу. Взял в руки теплое, полное вымя, почувствовал между пальцами твердые соски, и… поймал себя на мыслях о Келли, жене отца.

Однажды августовским утром он брился в ванной комнате, за черной лестницей. Дверь была приоткрыта. Он смотрел в зеркало на свое лицо, покрытое мыльной пеной. Слышалось лишь поскрипывание бритвы по щеке. Неожиданно он увидел в зеркале ее отражение. Она стояла в двери позади него, в одном пеньюаре без пояса. Полы пеньюара разошлись, и Хэм увидел узкую полоску тела, от шеи до колен. Он притворился, что не замечает ее. Сжимая бритву дрожащими пальцами, провел острым лезвием по щеке и даже не ощутил боли от пореза, пока не увидел кровь на мыльной пене.

Она стояла не двигаясь. Уголки губ изогнулись в непостижимой улыбке. Потом очень медленно она стянула полы пеньюара.

– Извини, Хэм, не знала, что ты здесь. Я собиралась принять ванну.

Слова застряли у Хэма в горле. Когда он неловко обернулся, она уже исчезла.

Он мял пальцами коровьи соски. Под мышками и между ног стало влажно от пота.

«Наша Люси очень расстроится…» Он снова услышал смех Сьюзен Кэмпбелл.

Люси Кэмпбелл… Похоть, запрятанная глубоко внутри, развернулась в нем, как свернувшаяся в клубок змея. С непривычной силой он сжал коровий сосок, отчего животное нервно переступило с ноги на ногу.

Он вспоминал о Люси почти с яростью. Худощавая, курносая, с коротко остриженными вьющимися волосами, с длинными ногами и ямочкой на подбородке, она походила на хорошенького мальчика. Могла переплыть реку, лазать по деревьям и бегать наперегонки не хуже любого мальчишки. Платье она надевала только по воскресеньям и еще в праздники. Тогда она становилась совсем другой, и их легкие товарищеские отношения куда-то улетучивались.

Это произошло знойным августовским воскресеньем в яблоневом саду позади дома Кэмпбеллов. В душном воздухе жужжали насекомые. Хэм и Люси сидели в тени, скрестив ноги, поигрывая большим зеленым яблоком. Обоих снедало необъяснимое беспокойство, как всегда в этот день. День отдыха…

Люси тогда только исполнилось двенадцать лет, на полтора месяца позже, чем Хэму. Однако временами ему казалось, что он намного моложе ее. Крупная, высокая, такого же роста, как и он. Грудь выпирает под платьем, как два спелых яблока. Пышная юбка с туго накрахмаленной нижней юбкой еще больше подчеркивает волнующую пышность бедер и ягодиц, которые еще совсем недавно казались такими же плоскими, как и его собственные.

Она неожиданно подбросила яблоко высоко вверх, откинулась назад, опершись о ствол дерева, надула пухлые губы.

– Фу-у! Дурацкая игра.

Хэм пожал плечами.

– Можем пойти к нам. Покатаемся на новой лошади, что купил мой отец.

– В платье?!

Люси хохотнула, прикрыв рот рукой. Хэм этого терпеть не мог. Он часто видел, как это делают девчонки постарше. Во время школьных перемен они обычно стояли группками, шептались и хихикали – конечно же, над ним, Хэм не сомневался.

– Хороша я буду на лошади во всем этом. – Она приподняла подол. – Думай что говоришь, Хэм.

– Многие дамы катаются на лошади в юбках. Я видел на картинках. Они просто садятся боком.

– У них боковое седло, глупый! И потом платья у них не такие.

Она еще выше приподняла юбку, отчего стали видны голые коленки. Она сидела с высоко поднятыми раздвинутыми ногами, как обычно, когда носила джинсы.

До этого Хэм сто раз видел обнаженные ноги Люси. Они часто ходили вместе купаться на реку. В детстве они с Люси нередко раздевались до трусиков друг у друга на глазах и купались в карьере, наверху, в горах. Отцы их стояли тут же и весело смеялись. Но сейчас Хэм чувствовал – что-то изменилось. Изменилась она, Люси. Эти выпуклости на груди… Она как-то пожаловалась ему, что они ее пугают. И ноги стали мягкими, округлыми. Тогда, в карьере, он ни разу не задумался о том, что скрывается у нее под трусиками. Сейчас он понял, что и он сам тоже изменился. Он смотрел на нее не отрываясь, чувствуя, как растет внутри горячее блаженное ощущение. Оно стало появляться ночами, на грани сна и бодрствования. Непривычное, неизведанное ощущение, ощущение, которое он ни за что не смог бы описать при дневном свете. И вот теперь оно неожиданно настигло его днем, полностью подчинив себе все его существо. Хэм сидел потрясенный, зачарованный и немного напуганный новым и необъяснимым поведением собственной плоти.

В их взаимоотношениях – почти двенадцатилетней дружбе между мальчиком и девочкой – наступила непоправимая перемена. Хэм сразу это почувствовал и понял, что Люси – тоже. Лицо ее вспыхнуло ярким румянцем, на гладком лбу выступили капельки пота. Тем не менее, она не двинулась с места. Большая яркая желто-зеленая бабочка уселась на ее обнаженную ногу и поползла вверх. Люси не обратила на нее внимания. Они сидели в тяжелом, напряженном молчании, не произнося ни слова, не пытаясь разрушить это напряжение.

Хэм обхватил колени руками, боясь пошевелиться, чтобы не обнаружить перед ней потрясающее доказательство просыпающегося в нем мужского желания. Он был не в силах выносить ее пристальный взгляд. Ее карие глаза смотрели серьезно и в то же время вызывающе. Внезапно Хэм ощутил ненависть к подруге детства и еще больше – к самому себе. «Она хочет, чтобы я смотрел на ее трусики, на ее голые ноги, – словно шептал какой-то голос у него внутри. – И она знает, что мне тоже этого хочется, потому что от этого так приятно там, внизу».

Он рывком вскочил на ноги, и быстро отошел, не глядя на девочку.

– Иди играй в свои куклы, Люси. А я пошел кататься на лошади.

– Хэм Найт! – Голос ее звучал так пронзительно, что Хэм поморщился. – Ты прекрасно знаешь, что я никогда не играла в куклы. Сейчас же возьми свои слова обратно!

– Тогда иди прыгни в реку. – Хэм подтянул штаны, чтобы хоть немного унять напряжение в паху. – Ты же ни во что не можешь играть. Разоделась, как маменькина дочка.

– Сейчас я тебе покажу, кто маменькина дочка! – Прежде чем он успел опомниться, она вскочила ему на спину. – Я могу тебя побороть даже в платье, Хэм Найт!

Хэм покачнулся под тяжестью ее тела. Она цепко обвила его руками и ногами.

– Эй, Люси! Прекрати, слышишь? – Он рванулся вперед с такой силой, что упал на четвереньки. – Люси Кэмпбелл, я тебя убью! Слезай сейчас же!

Она лишь рассмеялась и заскользила по его спине, словно он был игрушечный.

– Сдавайся, Хэм! Сдавайся! Скажи «хватит» – или я защекочу тебя до смерти.

Она знала его слабость. Почувствовав ее пальцы между ребрами, Хэм без сил плашмя упал на землю.

– Прекрати, Люси!

Он беспомощно извивался под ее пальцами. Неожиданно – он сам не заметил как – ее руки оказались в карманах его брюк, сжимая нежную кожу вокруг бедер. Теперь они оба смеялись – пронзительным, истерическим смехом, разносившимся далеко по саду. От этих звуков птицы в испуге разлетелись с деревьев.

– Сдаюсь! – выдохнул Хэм.

Однако ее пальцы не остановились, а спустились ниже, к паху. Хэм в панике сделал последнее отчаянное усилие вырваться.

– Люси! – простонал он, ритмично двигаясь под ее ладонями.

Судороги сотрясли все его тело. Потом он обмяк, мокрый, слабый и беспомощный. Люси взяла его руку в свои, настойчиво повлекла к шелковым воскресным трусикам, крепко зажала между мягкими бедрами.

– А теперь ты поиграй со мной, Хэм.

– Нет!

Он рванулся от нее с ужасом и отвращением, словно наткнувшись в полной темноте на незнакомый предмет.

– Ну пожалуйста, Хэм! – Она вся дрожала, часто и неровно дыша.

Хэм с усилием поднялся на ноги и побежал через лужайку, все быстрее и быстрее, ни разу не оглянувшись назад.

С того воскресенья прошло четыре года, и за все это время он ни разу не появился в доме Кэмпбеллов.

Пальцы Хэма с привычной ритмичностью сжимали и разжимали твердые соски коровы. Струйки жирного желтоватого молока с металлическим звуком ударяли по дну ведра.

На следующий вечер после дойки Хэм побрился, надел новый темно-синий костюм, купленный к похоронам матери, и направился к дому Кэмпбеллов. Дом их находился на расстоянии полутора миль и считался вторым по величине в Найтсвилле, как и подобает главному мастеру отца. Уолт Кэмпбелл владел еще лошадью, которую держал в небольшом амбаре, двумя коровами и огромной жирной свиноматкой, в которой нередко, к собственному стыду, находил сходство со своей любимой женой Сью.

Сейчас Сью суетилась вокруг Хэма, предлагая ему разнообразную еду и напитки еще до того, как все сели за стол. Хэм из вежливости выпил стакан вишневой настойки и съел маленькую сосиску, из которой торчала зубочистка.

– Это последний крик моды, – с гордостью объявила Сыо. – Их называют hors doeuvre.[4]

Сьюзан Кэмпбелл считала себя представительницей высшего света и законодательницей мод в Найтсвилле. Она ни с кем не делила свои обязанности и выполняла их с завидным усердием. Беспрестанно рассылала измотанным домашней работой женам горнорабочих и фермеров приглашения на чаепития и вечеринки бинго.[5] Некоторые принимали приглашения только из любопытства, а большинство даже не знали, что означают буквы RSVP,[6] аккуратно напечатанные в левом нижнем углу на листке фирменной бумаги с фиалками по краям.

В доме Кэмпбеллов каталог «Сире Роубак» ценился едва ли не наравне с Библией. Для Сью он был все равно что волшебная лампа Аладдина, с помощью которой можно творить чудеса. Последним чудом стала виктрола.

– Наша Люси прямо с ума сходит по этой машине. Включает ее, как только приходит из школы, и до самого сна. У нас в доме теперь все время музыка.

– Они это называют музыкой, – проворчал Уолт, набивая трубку.

– Ну, папа! Это играют на каждом углу в Нью-Йорке. Джаз!

– Поставь что-нибудь для Хэма, – сказала мать. – Знаешь, Хэм, она подхватывает все новомодные танцы, как только они появляются.

– Лучше бы поучилась готовить старомодные блюда, – заявил отец.

– Ну, папа! – снова закричала Люси.

В следующий момент на Хэма обрушился поток высоких, пронзительных звуков: труба, кларнет, тромбон, барабаны, цимбалы.

– Это шимми.

Люси пыталась перекричать шум. Странно, что Хэм, хотя и слышал музыку впервые, сразу понял, почему она называется шимми.[7] Люси подошла к нему, отчаянно трясясь и извиваясь всем телом. Протянула Хэму тонкую руку с ярко накрашенными ногтями.

– Пошли, я тебя научу.

Хэм вжался в спинку стула.

– Нет. Я в жизни никогда не танцевал.

– Так я и думала. В твоем воспитании вообще много пробелов.

– Люси! – прикрикнула мать. – Придержи язык! Хэм не виноват в том, что ему пришлось оставить школу.

Люси, хохоча, сделала крутой поворот и завертела задом у самого лица Хэма.

– А я не о школе говорю, мам.

Сью Кэмпбелл вздохнула.

– Просто следи за ней, Хэм. А потом она тебя научит.

– Да, мэм.

Обрадованный разрешением, Хэм не сводил глаз с Люси. До этого он лишь искоса украдкой посматривал на нее. Мальчишка-сорванец, равноправный участник всех детских игр безвозвратно исчез. Люси Кэмпбелл превратилась в женщину, странную и загадочную, с накрашенными губами и наманикюренными ногтями, с челочкой на лбу. Пышная грудь, зажатая по последней моде тугим бюстгальтером, не поддавалась новомодным ухищрениям и выпирала из-под платья с дурацкой оборкой, которое совсем не понравилось Хэму. Волновало лишь то, что оно такое короткое. В какой-то момент Люси высоко подняла ногу в танце, чуть ли не в лицо Хэму, и он успел заметить тугое округлое бедро там, где кончались чулки. Сердце бешено забилось, нахлынули воспоминания о том, какая она была в тот давний день в яблоневом саду. Теперь-то он бы не убежал, как тогда!

Сью Кэмпбелл с трудом извлекла свои тучные телеса из кресла-качалки и направилась на кухню.

– Пора ужинать. У нас сегодня ростбиф и йоркширский пудинг, Хэм. Как ты к этому относишься?

Хэм рассмеялся.

– Тетя Сью, вы же знаете, что это моя любимая еда.

После ужина, пока мать с дочерью убирали со стола и мыли посуду, Хэм с Уолтом сидели в гостиной и разговаривали.

– Карл Мейджорс просил меня заехать к нему на этой неделе, поговорить насчет заказа на сланец, на крыши для новых домов, которые они строят в Олбани. Не хочешь поехать вместе со мной как представитель отца?

– Ну нет. Я в этом ничего не понимаю.

Уолт нахмурился.

– Пора учиться, парень. И твой отец этого хочет.

– Иногда мне кажется, что мой отец хочет слишком много.

Уолт внимательно взглянул на него сквозь клубы голубого трубочного дыма.

– И всегда получает то, что он хочет.

Хэм обрадовался появлению женщин, положивших конец трудному разговору.

В девять часов мать с отцом пожелали молодежи спокойной ночи и отправились наверх спать.

– Ровно через час отправь его домой, – наказал Уолт дочери. – Он рабочий человек, ему завтра рано вставать.

– Ну, рабочий человек, – произнесла Люси, когда родители ушли, – хочешь поучиться танцевать шимми?

Она медленно, чувственным движением повела пышными бедрами. Хэм ощутил дрожь внизу живота. Ему не терпелось закончить игру, начатую четыре года назад.

– Или, может, чарльстон тебе больше подходит?

– Я попробую.

Во рту и в горле у него внезапно пересохло, так что слова прозвучали каким-то хриплым лаем:

– У-у-ух ты!

Люси высоко взмахнула ногой, показав ему краешек трусов. Со скрежетом поставила иглу на крутящийся диск, подошла к Хэму вплотную.

– Ты, в самом деле, хочешь научиться танцевать?

Карие глаза, не отрываясь смотрели на него. Те же глаза, что и тогда, в яблоневом саду, – настороженные и в то же время вызывающие, всезнающие.

– Ну… в общем, да.

Она засмеялась, и он почувствовал себя слишком молодым, неловким и неумелым. Казалось, она во всем превосходит его.

– Долго же ты ждал, Хэм. Целых четыре года…

Неуверенный в том, что правильно понял ее, Хэм уклонился от ответа.

– Твоя мать пригласила меня на ужин.

– Не понимаю, с чего бы это. Меня же не пригласили на свадьбу твоего отца.

У Хэма загорелось лицо.

– Там, кроме меня, молодых никого не было.

– Тебе удалось поцеловать невесту?

Ему стало еще жарче.

– Говорю тебе, это была не обычная свадьба.

– Могу себе представить. Твоя мачеха – еще совсем молодая девушка. Наверное, не намного старше нас с тобой.

– Ей девятнадцать, – кивнул Хэм.

– И хорошенькая.

– Наверное. Я как-то не заметил.

– Нет, вы только послушайте! Он не заметил! – Люси засмеялась, словно услышав остроумную шутку. – Она уже пять месяцев живет в вашем доме. Готова поспорить, ты много чего успел заметить. А уж твой отец тем более. Натаниэль Найт, похоже, мужчина хоть куда, если ему удалось заполучить такую молоденькую девушку в жены.

Хэм чувствовал все большую неловкость от разговора. Ему почему-то стало стыдно за отца, Келли и за себя самого.

– Мы вроде собирались танцевать…

Девушку его смущение явно забавляло.

– Давай, если хочешь.

Через пять минут обоим стало ясно, что у Хэма нет склонности ни к шимми, ни к каким другим быстрым танцам, вошедшим в моду в начале двадцатых годов.

– Давай попробуем что-нибудь помедленнее, например тустеп, – предложила Люси. – В детстве мне казалось, что у тебя самые большие ноги в мире. – Она поморщилась. – Похоже, я не ошиблась.

Она подняла ногу и потерла ступню.

– Извини. Я такой неловкий. Если тебе еще не надоело, я бы попробовал тустеп или вальс.

– Вальс?! – Люси смотрела на него как на сумасшедшего. – Да кто сейчас танцует вальс! Старики вроде наших отцов. – Глаза ее внезапно вспыхнули хитрым блеском. – Хотя к твоему отцу это, пожалуй, не относится. Он ведет себя как молодой.

Повернувшись к нему спиной, она меняла пластинку.

– Хэм, ее надо завести. Ручка вон там, с той стороны.

Хэм обошел ее сзади и остановился. Ручка находилась в углу между виктролой и стеной. Люси, наклонившаяся к виктроле, загородила ему дорогу.

– Ну что же ты, Хэм? Мне надо сменить иглу, а ты можешь пока заводить, чтобы сэкономить время.

Хэм перегнулся через девушку, дотянулся до ручки, начал ее поворачивать. При каждом движении тело его соприкасалось с телом Люси, и каждое такое прикосновение дразнило дремавшего в нем зверя. Возбуждение становилось все сильнее. Его уже невозможно было ни скрыть, ни подавить. Сердце бешено колотилось.

Господи! Сейчас она обернется и все увидит! Он же не может танцевать в таком состоянии!

В мозгу его возник образ потрясенного мальчишки, со всех ног бегущего по яблоневой аллее. А дальше все свершилось будто помимо него. Люси внезапно прислонилась к нему – он не мог сказать, намеренно или нет. Ее пышные, мягкие ягодицы, тепло которых чувствовалось даже сквозь платье, крепко прижались к его напряженному телу. Все запреты внезапно растворились в жарком лихорадочном пламени.

– Люси! – прошептал он ей в самое ухо.

Нащупал руками ее грудь, крепко прижал девушку к себе.

Она выпрямилась и взглянула на него через плечо. Выражение ее лица поразило его. Он надеялся увидеть совсем другое. Лицо ее выражало потрясение, гнев, отвращение! Во всяком случае, она, по-видимому, очень старалась, чтобы оно выражало именно эти чувства.

– Хэм Найт! Прекрати сейчас же! Что это с тобой?

Упершись руками ему в грудь, она резко рванулась и оттолкнула его.

Хэм почувствовал еще больший испуг и смущение, чем тогда, в яблоневом саду.

– Но… я… я подумал… Люси, помнишь, четыре года назад… когда мы еще были детьми… Ты не помнишь?

Люси с силой ударила его по лицу – так, что из глаз брызнули слезы.

– Люси!..

– Ты грязный мальчишка! – прошипела она, как дикая кошка, угрожающе подняв к самому его лицу пальцы с длинными ногтями.

Руки Хэма безвольно опустились. Он закрыл глаза, не в силах смотреть на нее.

– Прости меня, Люси…

В голосе ее зазвучали торжествующие нотки.

– Может, новобрачная вдохновляет тебя на такие игры?

Не говоря ни слова, Хэм прошел в прихожую, надел пальто, вышел на крыльцо. Люси следовала за ним. На улице шел легкий снежок.

– Думаешь о ней и трешься в это время об меня. Ты просто грязный мальчишка, Хэм Найт. Ты не мужчина и никогда не станешь мужчиной.

Когда он скрылся в темноте, Люси вошла в дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. На губах ее заиграла довольная усмешка.

Помнит ли она тот день в саду! Он еще смеет спрашивать! Прошло четыре года, прежде чем он соизволил снова взглянуть на нее. Могущественные, высокомерные Найты! Считают себя выше всех остальных. Конечно, дочка мастера для них – удобная подстилка. Четыре года она ждала возможности отомстить. И что же?.. Внезапно наступило прозрение. Она же ничего не получила! Люси прижала кулаки к глазам и заплакала.

Зима повергла Хэма в отчаяние. С самого Нового года и до середины марта почти каждый день шел снег. Все дороги завалило. Вокруг дома и амбара стояли сугробы в несколько футов высотой. Дороги к каменоломне оказались заблокированы, все работы остановились. Путешествие до магазина и обратно превратилось в настоящее приключение. Много дней подряд ртутный столбик в термометре за окном кухни показывал намного ниже нуля. Река покрылась таким толстым слоем льда, что в начале весны Карл Мейджорс приехал в Найтсвилл на своем «мерсере» по льду, через Гудзон.

Случались дни полного безделья, оставлявшие слишком много времени для размышлений. Хэм смотрел в окно, на надоевшую белизну, или в камин, на гипнотические отблески огня. Слишком много свободного времени для горестных раздумий о смерти матери. Снова вернулась былая боль, показавшаяся ему сейчас намного острее, чем в первые дни. Слишком много времени, чтобы в полной мере ощутить обиду на отца, который так скоро предал ее память. Даже полгода не захотел подождать! Ее дом, ее постель, даже одежда, которая еще помнила прикосновения ее тела, теперь осквернены распутной плотью, которую так желает отец.

И, увы, слишком много времени для размышлений об этой самой плоти. Отвратительные образы старика и молоденькой девушки, предающихся плотским утехам в постели его матери, постоянно мучили Хэма.

Он ненавидел их обоих и даже не мог бы сказать, кого из них больше. И уж конечно, не мог бы объяснить, за что их ненавидит.

С тех пор как в доме появилась Келли, отец разговаривал с ним чаще, чем когда бы то ни было раньше, и гораздо более доброжелательно. Летом он трудился рядом с ним в поле, собирал ли Хэм зерно или укладывал сено в стога. Зимой чуть ли не по пояс в снегу прокладывал вместе с ним дорожки к сараю и амбару. Он постоянно нахваливал Хэма, что бы тот ни делал. Мало того, отец теперь обращался с ним как с равным, так, как никогда не обращался ни с одним человеком. Хэм ненавидел его за это.

Что касается новоявленной мачехи, то в ней Хэм не мог обнаружить ни одного недостатка. Как хозяйка дома и повариха она оказалась ничуть не хуже его матери. Вообще за все время она ни разу не оступилась. Хэм ненавидел ее за это.

Ну а какой она оказалась женой, и спрашивать не приходилось. Кто еще смог бы так угодить седовласому человеку, до этого постоянно изрекавшему ядовитые пророчества? Эта женщина стерла желчную маску с его лица и заставила забыть о сдержанности и самоотречении. Теперь он целыми днями насвистывал какой-нибудь жизнерадостный мотив, а в тишине ночей вскрикивал в забытье страсти. Ну что можно поставить в вину такой женщине? Хэм ненавидел ее за это.

Она чинила его одежду, пришивала пуговицы, пекла его любимые пироги и булочки с изюмом. Пыталась утешить, когда замечала, что он в подавленном состоянии. Однажды она застала Хэма в угрюмых раздумьях над заброшенным школьным учебником.

– Ты хотел бы продолжить образование? Я считаю, это настоящая трагедия, когда человека лишают того, чего он страстно желает. Не теряй надежду, Хэм. «Море имеет границы, но человеческие желания не знают предела».

– У тебя на все есть ответ, – язвительно хмыкнул Хэм. – Ведь это не твои слова.

Она не обиделась.

– Не имеет значения. Зато мысли и чувства принадлежат мне. И сам он не раз использовал чужие слова.

– Кто, Шекспир?

– Конечно. Кое-кто даже утверждает, что ни одно из его произведений ему не принадлежит. Но разве это так важно, кто сказал эти слова, кто их написал? Главное, что они существуют. Они прекрасны и верны – вот главное. Они говорят о том, что чувствуют все люди на земле, помогают нам лучше понять этот мир. А понимая других, мы начинаем лучше разбираться в самих себе, освобождаемся от ненужных сомнений, от чувства вины. Иначе мы неизбежно сошли бы с ума. – Мягким жестом она положила свою белую ладонь на мощную руку Хэма. – Тебе многое хотелось бы понять в себе самом, Хэм.

– Мне?!

Хэм хотел рассмеяться, однако во рту внезапно пересохло; хотел отстраниться, но теплая мягкая ладонь на его рукаве притягивала как магнит. Он разглядел на радужках глаз Келли золотистые точки, которые беспрестанно двигались, придавая глазам какое-то особое очарование. Загадочные глаза, способные проникать сквозь покровы его тела и души, раскрывая все его греховные поступки и мысли.

– Отец может запретить тебе ходить в школу, Хэм, но он не может запретить тебе учиться. Книги – вот что тебе нужно. Мы заполним этот дом книгами, любыми, какими ты только пожелаешь. А для начала я дам тебе свою книгу.

Хэма ее предложение потрясло. Вечерами он часто видел, как она сидела, свернувшись клубочком у камина, любовно держа на коленях толстый том Шекспира. Магия слов, напечатанных на бумаге, казалось, уносила Келли далеко за пределы комнаты, за пределы дома, за пределы ее собственного тела. Как он завидовал ей в такие моменты! Как мечтал ощутить эту книгу в своих руках, перелистать страницы, самому открыть для себя их магию! Но он ни разу не осмелился это сделать. Она охраняла своего драгоценного Шекспира, как молодая мать охраняет первенца. Каждый раз после чтения уносила книгу в укрытие своей спальни.

И вот теперь она сама, добровольно предлагает ему свое сокровище. На какое-то мгновение, такое же краткое, какое требуется звезде, чтобы блеснуть на вечернем горизонте и тотчас же исчезнуть, Хэм снова почувствовал к Келли ту же любовь, какую ощутил тогда, в день их первого знакомства, на кладбище.

– Спасибо! Спасибо тебе, Келли. Я с удовольствием…

Однако при следующих ее словах горизонт снова потемнел.

Ненависть вытеснила любовь.

– Хочешь, я уложу тебя в постельку, как полагается хорошей мачехе, и почитаю тебе на ночь сонеты Шекспира?

Хорошо бы изо всей силы ударить кулаком по ее нежному рту, так, чтобы кровь брызнула! Ударить по улыбающемуся рту…

– Я прекрасно умею читать сам! – буркнул он и вышел.

Она все-таки дала ему книгу, и он прочел ее всю, дважды, потом в третий раз. Пьесы, сонеты – все прочел в сумеречном гнете коротких зимних дней и бесконечными зимними вечерами, которые тянулись с января до конца марта. Он полюбил Шекспира, наверное не меньше, чем любила его Келли Хилл – про себя он никогда ее иначе не называл, – и тем не менее обещанное ею понимание так и не пришло. Каждый раз, окончив читать «Гамлета», он понимал трагического и загадочного принца еще меньше, чем до этого. И каждый раз еще меньше понимал Хэма Найта, чем принц Гамлет понимал себя самого. Он скорее умер бы, чем признался в своих затруднениях Келли, всезнающей и презирающей простых смертных. Чем больше он старался, чем больше напрягал мозг, тем меньше мог разобраться в чем бы то ни было. Это превратилось в настоящую пытку.

Он ненавидел Келли за то, что она дала ему свою книгу. Однако больше всего он возненавидел ее после того, как она спасла ему жизнь.

Это случилось в один из душных и влажных дней в начале июня, после полудня, прежде чем солнце пробилось сквозь марево, стоявшее над рекой. Полосы скошенной травы лежали на южном лугу, ожидая бригады рабочих, которые уберут ее в стога. Старый Найт в каменоломне шумно беспокоился о том, что работы сильно задерживаются. Хэм, которому осталась всего неделя до семнадцатилетия, работал в поле, помогая убирать сено в стога. В час дня на поле появилась Келли, в легкой коляске с открытым верхом, которой обычно пользовались для поездок в церковь. Работавшие на поле выпрямились и подняли головы, наблюдая за тем, как умело правит она медово-рыжей кобылой.

При виде ее лицо Хэма, и так уже раскрасневшееся от работы, вспыхнуло еще жарче. На ней были выцветшие джинсы, в которых он узнал свои. Он из них вырос несколько лет назад. Сейчас они вызывающе туго обтягивали бедра Келли. Волосы она связала красной лентой, и они висели сзади хвостиком, в точности как у кобылы.

Потаскушка! Хэма охватили ярость и унижение при мысли о том, что это жена его отца. Ни одна порядочная женщина старше двенадцати лет не наденет мужскую одежду.

Однако другие работники, похоже, не разделяли его раздражения. Они смотрели на Келли с нескрываемым восхищением. Она улыбнулась всем сразу.

– Я привезла вам поесть, ребята. Сегодня у нас особенный обед. Жареные цыплята, горячий хлеб и охлажденный кофе.

Громко выражая свое одобрение, все, за исключением Хэма, устремились к повозке, принимая из рук Келли корзинку с едой и кувшины с питьем. Она взглянула поверх голов на Хэма, стоявшего по щиколотки в сене.

– Не копайся слишком долго, иначе тебе останутся одни крошки.

– Я не голоден.

С угрюмым видом он повернулся и пошел от нее к ближнему краю луга, туда, где нагромождения сланцевых глыб указывали границу между их полем и соседским. Опустился, чтобы присесть па камень, как вдруг резкий, пронзительный крик прорезал сонный летний воздух. Рабочие, столпившиеся вокруг повозки, что-то громко кричали, в страхе толкая друг друга. Кофе пролился на землю, сандвичи выпали из рук. Медовая кобыла громко заржала и встала на дыбы.

Для тех, кто знал, в чем дело, звук, последовавший за этим, не мог бы сравниться ни с каким другим. Хэм не раз слышал его описания: «потревоженное осиное гнездо», «пила, вонзающаяся и сучковатый ствол дуба». А может быть, грохот падающего ножа гильотины? Или грохот множества пороховых ружей?

– Гремучка! – завопил кто-то из рабочих.

Хэм опустил глаза и увидел между ног плоскую извивающуюся голову, черные, как бусины, глаза, пятнистый торс толщиной с мужскую руку, неприметной окраски, сливающейся с землей и камнями. Древесная гремучая змея, североамериканская родственница ядовитой пятнистой гадюки.

С каким-то отстраненным чувством, не ощущая ни страха, ни боли, Хэм наблюдал за едва заметными движениями плоской головы. Увидел, как блеснули два ядовитых зуба, невероятно большие, как они сомкнулись на его бедре, прорвав джинсы. «Гремучая змея сначала обязательно сворачивается в кольцо и только потом нападает…» Вот и конец этим бабушкиным сказкам, все с той же странной отстраненностью подумал Хэм. Он ощущал ритмические судороги мускулистого змеиного тела, ощущал, как переливается в него яд. Чувственность и змея – библейские аллегории.

Страх и боль пришли позже. Вскрикивая от ужаса и отвращения, Хэм соскочил с камня и побежал, высоко вскидывая ноги, колотя змею голыми руками. Она цепко обвилась вокруг его ноги всем своим длинным телом. В отчаянии он схватил ее обеими руками за тонкую шею чуть пониже головы и оторвал от своей ноги. Змея не собиралась сдаваться, била хвостом, издавая гремящие звуки; из открытой пасти капала ядовитая слюна. Держа змею па вытянутых руках, Хэм на одно короткое мгновение взглянул ей прямо в глаза – злобные, горящие яростью и ненавистью.

С диким криком Хэм одним резким движением оторвал змее голову и отбросил прочь, обезглавленное тело отшвырнул в другую сторону. Он поднял глаза и увидел белое как мел лицо Келли. Спотыкаясь, подошел к коляске.

– Она меня укусила, – произнес он как нечто само собой разумеющееся. – Отвезешь меня домой?

Легкую коляску швыряло по грязной дороге из стороны в сторону. Келли что было сил гнала лошадь, без устали щелкая кнутом, пока насмерть перепуганная кобыла не понеслась галопом.

Хэм вжался в сиденье.

– Потише. Хочешь, чтобы мы перевернулись?

– А ты хочешь умереть от змеиного укуса?

Келли взглянула через плечо на его ногу, где виднелись следы зубов. Сквозь джинсы проступила кровь, бедро распухло, туго натянув ткань джинсов.

– У тебя есть нож? – спросила Келли.

– С собой нет.

Она кивнула, думая о своем.

– Каждая секунда сейчас дорога. Мы уложим тебя в постель и позвоним доктору Мэрфи. Он ближе всех. Но мы все равно не можем сидеть и ждать, пока он приедет. Начнем лечение сами.

– Ты знаешь, как лечить от змеиных укусов?

Хэм впал в какое-то полузабытье. Каждый удар сердца болью отдавался в голове и в распухшем бедре. Горло все больше пересыхало, появилось ужасающее ощущение удушья.

Келли с силой хлестнула вожжами по лошадиной спине.

– Надо, чтобы весь яд вышел из тебя вместе с кровью.

Хэм замолчал. Прикрыл глаза. Голова кружилась, началась тошнота.

Больше они не произнесли ни слова до самого дома. Келли легко спрыгнула на землю. Подошла к Хэму.

– Сможешь выбраться сам?

– Думаю, да.

Ухватившись за край коляски, Хэм перенес вес тела па локти, попробовал встать на ноги и поморщился от боли.

– Ногу колет, как иголками.

Келли обняла его одной рукой за талию.

– Обопрись на меня.

– Не надо, все нормально, – отшатнулся он. 60 Они вошли в дом.

– Иди прямо наверх, – сказала Келли, – раздевайся и ложись в постель. Я позвоню врачу и тоже поднимусь.

Держась за перила, Хэм с трудом поднялся по лестнице. Келли подошла к телефону, висевшему на стене, сняла трубку и начала нетерпеливо крутить диск.

Хэм медленно разделся. Вид собственного тела потряс его. Распухшее бедро выглядело едва ли не вдвое толще обычного. Вокруг следов укуса образовался огромный багровый синяк. Дрожа всем телом, Хэм лег в постель и накрылся простыней. Он лежал неподвижно, страшась биений собственного сердца. Ведь каждое сокращение сердечной мышцы разносило яд все глубже по лабиринтам его кровеносных сосудов. Воображение рисовало рентгеновский снимок, подобный тому, какой он видел на обложке школьного учебника биологии: кровеносные сосуды на правой стороне человеческого тела окрашены в красный цвет, а сосуды на левой стороне – в синий. Интересно, сколько понадобится времени, чтобы яд дошел вместе с кровью до сердца, или до мозга, или до легких… куда он должен попасть, чтобы наступила смерть?

В своей жизни Хэм видел немало гремучих змей, в основном в каменоломне, где горнорабочие взрывали динамитом скалы, в пещерах которых дремали змеи, сплетясь, как макароны в суповой миске. Те, что оставались живы после взрыва, еще долго пребывали в шоке, так что рабочие успевали добить их палками или камнями. Обычно же жители поселка избегали встреч со змеями, так же как и змеи избегали людей.

Однако порой случалось, что какая-нибудь большая гремучая шея заползала в низину в поисках воды, особенно в засушливые периоды, и тогда встреча с человеком оказывалась неизбежной. Чаще всего такие встречи заканчивались гибелью змеи, но бывали и другие исходы, и Хэм о них хорошо знал. Вот почему при одном воспоминании об этом он содрогнулся. На лбу выступил холодный пот.

В мозгу у него все смешалось. Услышав за дверью в холле быстрые легкие шаги, он на какой-то короткий момент вообразил, что это мать пришла ему па помощь, как всегда, когда он заболевал или просто нуждался в се поддержке. Он едва не вскрикнул: «Мама!»

В дверях появилась Келли. Когда она подошла к его кровати, Xэм увидел у нес в руке раскрытую бритву.

– А это зачем?

– Я вскрою рану и выпущу кровь. Откинь простыни, я хочу взглянуть на твою ногу.

– Не надо меня резать! Я лучше подожду врача.

– Тогда может оказаться слишком поздно. Надо начинать лечение как можно скорее. Посмотри на себя. У тебя с каждой минутой повышается температура.

– Но я совсем разделся, на мне ничего нет! – Хэм прижал к себе простыню. – Я голый!

Лицо ее оставалось серьезным, только в глубине зеленых глаз что-то вспыхнуло.

– Я видела голых мужчин. Не будь ребенком, Хэм.

Не слушая его возражений, она снизу откинула простыню, обнажив его ноги до самых бедер.

– Господи, какой ужас!

На внутренней стороне левой ноги, немного выше колена, зияли две кровоточащие ранки на расстоянии примерно в дюйм друг от друга. Келли присела на кровать, нежно дотронулась до лица Хэма тыльной стороной ладони.

– Тебе очень больно?

Прикосновение мягкой прохладной руки к разгоряченному лицу оказалось необыкновенно приятным.

– Нет, не очень. Только я какой-то сонный. Не могу держать глаза открытыми.

– Ну так закрой их. – Она ласково погладила его по щеке. – Тебе в любом случае не стоит на это смотреть.

Тем не менее, Хэм все-таки лежал с открытыми глазами, глядя на мелкие трещинки в потолке и думая о матери. «Может быть, мы скоро будем вместе, мама». Мысль о смерти больше его не пугала. Он смутно ощущал, что Келли что-то делает с его ногой, но это были отрывочные, беспорядочные ощущения. Вот вонзилось в кожу острое лезвие бритвы – не очень больно, скорее, похоже на мгновенный ожог. Вот из раны выступила влага. А потом появилось странное, неведомое до сих пор ощущение чего-то влажного, теплого и мягкого, прижавшегося к ране. Он посмотрел вниз. Келли склонилась над ним. Держа обеими руками его ногу, она прижалась раскрытым ртом к ране и ритмично высасывала яд из отверстия в распухшем бедре.

Вначале Хэм наблюдал за ней с той же равнодушной отстраненностью, с какой раньше смотрел на змею, обвившую его ногу. Но вскоре пришел страх, боль, отвращение. Надо вырваться, ударить ее, оторвать от себя, так же как змею! Он лежал неподвижно, ослабевший от борьбы самых противоречивых чувств. Потом наступило что-то вроде летаргии, довольно приятной, охватившей все его существо. Словно какая-то неуловимая анестезия обволокла его, расслабила тело и парализовала волю.

Как зачарованный, смотрел он на девушку, прижавшуюся губами к его бедру. Она будто целовала его. Ее руки на его обнаженном теле… Ее губы на его обнаженном теле… Ее грудь, теплая и тяжелая под тонкой рубашкой из хлопка, прижавшаяся к его обнаженному телу. Внезапно столбняк прошел. Боль исчезла. Хэм ощущал небывалое возбуждение, которое не мог ни унять, ни остановить, даже если бы захотел. Он дрожал, он обезумел от желания.

Келли выпрямилась.

– Нет-нет, – простонал Хэм. – Пожалуйста, не останавливайся.

Теперь она могла видеть его обнаженное тело, а значит, и его желание. Но Хэм не стыдился этого. Он видел, словно сквозь зеленоватую туманную дымку, улыбающиеся развратные губы и развратные ярко-зеленые глаза.

Зеленоватая дымка потемнела, словно туча накрыла солнце над морем. Хэм почувствовал, что слепнет, тонет, задыхается. Потянулся к ней в поисках спасения.

– Спаси меня, Келли! Спаси!

– Я вернусь, Хэм. Я тебя спасу, – услышал он ее приглушенный смех.

«Я ненавижу тебя, Келли! Ненавижу…»

Дальше темнота. Тишина. Сладкая смерть.

Хэм очнулся, укрытый простыней, мокрой от пота. У кровати стоял доктор Уиллис Мэрфи. Его розовое лицо херувима выглядело непривычно суровым. Два кустика белого пуха торчали по обеим сторонам головы чуть повыше ушей. За исключением этого, ни на его лице, ни на голове не было ни единого волоска. Доктор никому не открывал свой возраст, однако Нат говорил, что доктор Мэрфи практиковал уже тогда, когда он, Нат Найт, ходил в коротких штанишках. В течение последних двадцати лет док Мэрфи грозился уйти на покой, но только после того, как найдет себе достойную замену – какого-нибудь бескорыстного и человеколюбивого выпускника мединститута. Сейчас, в 1922 году, он все еще оставался единственным терапевтом на пространстве к двадцать миль от Найтсвилла.

– Как ты себя чувствуешь, парень? – спросил он своим высоким, почти женским голосом.

– Вроде ничего…

Только сейчас он их увидел. Отец и Келли стояли по обе стороны кровати.

Старый Найт положил руку на плечо сына.

– Все в порядке. Ты выкарабкаешься. Сам доктор это сказал. В голосе его прозвучало почтение, какого Хэм не слышал со смерти матери.

– Тебе повезло, парень. Вот эта молодая леди спасла тебе жизнь. Выдавила всю кровь из раны, дочиста. – Доктор обернулся к Келли. – Вы смелая девушка.

– Она моя жена, Уиллис, – произнес Нат так, словно хотел разделить похвалу, предназначавшуюся Келли.

Хэм услышал голос Келли, и ему захотелось умереть. Сейчас она все им расскажет!

– Я сделала надрезы бритвой, по два крест-накрест на каждой ранке, подождала, пока вытечет кровь и рана совсем очистится, потом крепко перевязала ногу повыше раны, чтобы остановить кровь.

Хэм не верил своим ушам. Она не сказала им ни о том, что высасывала кровь из раны, ни о его безумном поведении! Он, похоже, и впрямь обезумел. Такого наговорил! И кому? Жене своего отца! Господи, как же он ее ненавидит!

Со страхом он поднял на нее глаза. Лицо ее выглядело ясным и безмятежным. Непостижимая женщина! Такая чистая и безгрешная в белом платье с гладко причесанными, распущенными по плечам волосами. Хэм впервые видел ее с такой прической за все время ее замужества. В зеленых глазах крылась загадка.

– Бедный Хэм, – продолжала она, глядя на него. – Он потерял сознание, когда я сделала надрез на ране. Метался как безумный, стонал, говорил что-то непонятное. – Она улыбнулась Хэму сладчайшей улыбкой.

– Он устал, – произнес доктор Мэрфи. – Оставим его, пусть отдыхает.

Оставшись один в комнате, Хэм думал только о Келли и ничего не мог понять. Почему она солгала? И солгала ли? Может быть, тот эпизод – только плод его воспаленного воображения? Хэм знал, что мечты по своей силе и живости восприятия нередко превосходят реальность. Ему очень хотелось уверить себя в этом. Такое объяснение его устраивало. Постепенно уверенность крепла все больше и больше. Конечно, это был бред, из тех, что так часто мучили его в последнее время. Ослабевший, но благодарный судьбе, он откинулся на подушку и закрыл глаза, вознося молитву: «Прости меня, Господи, и дай мне силы противостоять искушению…»

Он повторял и повторял эти слова, пока, наконец, не заснул беспокойным сном. Его мучили кошмары.

Вот он лежит обнаженный на пушистом облаке, согретый кроваво-красным сиянием. Она, в шелковой ночной рубашке его матери, склонилась над ним. От рассыпавшихся по плечам волос исходит сияние. Губы раскрыты, зеленые кошачьи глаза вспыхивают ярким блеском при виде его восставшей плоти.

Пальцы ее расстегивают перламутровую пуговицу ночной рубашки. Одним быстрым движением она обнажает грудь и плечи, спускает рубашку на пол. Она стоит перед ним обнаженная, улыбаясь своей лисьей улыбкой. Хэм до этого никогда не видел обнаженной женщины. Он потрясен безупречной симметрией ее тела, гармонией его форм, плавно переливающихся одна б другую. Какой разительный контраст с угловатым мужским телом! Здесь все мягкое, округлое, пышное, теплое, плодородное. Мать-земля, воплощение вечности для мужчины.

Хэм кричит от нестерпимого желания.

– Пожалуйста! Ну, пожалуйста, прошу тебя!

С грацией пантеры она прыгает на кровать, между его ног.

И здесь иллюзия кончается.

Хэм вскинул голову, приподнялся на локтях. Это не сон! Он лежит в своей комнате, на собственной кровати. На ночном столике светит керосиновая лампа под розовым абажуром. Бедро туго перевязано бинтом. Вид этого бинта окончательно возвращает его к реальности.

– Келли! Почему ты здесь?

– Потому что ты этого хочешь.

– Нет! Ты жена моего отца!

– Ш-ш-ш! А то мы его разбудим, твоего отца.

– Уходи, уходи скорее. Я тебя не хочу.

– Неправда, Хэм. Ты взрослый мужчина, а мужчине нужна женщина. Ты хочешь меня. – Она тихонько рассмеялась. – Не стоит больше это скрывать. Сегодня днем я сама видела, как сильно ты меня хочешь.

Хэм крепко сомкнул веки, не в силах смотреть на нее, не в силах видеть доказательство своего мучительного желания.

– Это был сон… Я был не в себе.

– Бедный Хэм!

Широко раздвинув колени, она опускается прямо на него. Он задыхается от наслаждения, тянется к ней, притягивает ее вниз, на себя, зарывается лицом в благоухающую ямку у нее на шее. Длинные волосы веером колышутся на подушке, покрывают его теплой завесой.

Потом он лежит лицом вниз, мучимый раскаянием и сознанием собственного греха, столь же сильным, как испытанное перед этим наслаждение.

Она гладит его мускулистую спину, шепчет ему в самое ухо:

– Ну как, теперь тебе лучше, Хэм?

– Прекрати, Келли!

Ее прикосновения показались ему вдруг невыносимыми, как прикосновение змеи. Он откатился от нее, сел на постели, глядя прямо перед собой, чтобы не видеть ее наготы.

– Посмотри на меня, Хэм.

– Нет! – хрипло пробормотал он. – Поскорее убирайся из моей комнаты. Если отец узнает, чем мы тут занимались, он убьет нас обоих. И поделом.

– Но как он об этом узнает, Хэм? Кто, кроме нас, ему расскажет?

У него задрожали руки.

– Ты нехорошая. Зачем ты явилась сюда? Зачем искушала меня?

Казалось, его гнев лишь забавляет Келли.

– Кто больше грешен – тот, кто искушает, или тот, кто поддается искушению?

– Ведь ты жена моего отца!

– А ты его плоть и кровь.

– Убирайся! И не разговаривай со мной в отсутствие отца! Чтобы ноги твоей больше не было в моей комнате!

Она молча обошла вокруг кровати, подняла брошенную на пол рубашку. В тусклом свете лампы в последний раз мелькнуло ее нежное обнаженное тело. Хэм лежал с закрытыми глазами, пока не услышал звук закрывшейся двери. А потом остался в темноте, один на один с сознанием собственного греха.

На следующее утро Нат на подносе принес ему завтрак. Хэм лежал, глядя в потолок, боясь встретиться с отцом глазами.

– Я не голоден.

– Все равно съешь. Так велел доктор Мэрфи. Ты должен есть, чтобы набраться сил.

– Со мной уже все в полном порядке.

– Знаю я твои штучки, молодой человек. Приятно, наверное, изображать из себя инвалида, когда за тобой ухаживает такая хорошенькая нянька, как Келли.

Сжавшись от ужаса, Хэм осторожно покосился на него. Нат нахмурился.

– В чем дело, парень? Ты весь побелел как полотно.

– Ничего, па. Просто голова закружилась.

– Это от голода, как я и говорил. Давай, садись и поешь яиц с беконом.

Хэм приподнялся, опершись на подушку. Нат поставил поднос ему на колени.

– Док заедет попозже, посмотреть на твою ногу. Я думаю, опухоль спала.

– Да. – Внезапно взгляд Хэма упал на книгу, лежавшую сбоку на подносе. – А это как сюда попало?

Нат пожал массивными плечами.

– Келли прислала. Говорит, ты просил ее вчера вечером.

Когда отец вышел, Хэм раскрыл Шекспира на странице, заложенной узкой полоской бумаги. Заметил, что одно четверостишие выделено карандашом.

О, странные мужчины! Могли бы наслаждаться тем,

Что начинают ненавидеть.

Дерзкие мысли проникают в черноту ночи.

Похоть и страсть влекут их к тому, что так ненавистно уму.

Хэм, не притронувшись к еде, отставил тарелку. Медленно закрыл книгу.

После полудня Келли появилась на пороге его комнаты в длинной прямой юбке и просторной блузе, скрывавшей фигуру. Ее бледное лицо казалось вымытым до блеска, оно так и светилось чистотой. Широко раскрытые зеленые глаза смотрели невинным взглядом. Волосы она уложила вокруг головы короной из двух блестящих толстых кос, как у девушки с фермы.

– Я принесла тебе ленч, – произнесла она бесцветным голосом. – Можно войти на минуту?

Лицо Хзма мгновенно вспыхнуло от воспоминаний о прошлой ночи. Помимо собственной воли он представил себе тело, скрытое под просторной бесформенной одеждой.

– Входи.

Не сказав ни слова, даже не взглянув в его сторону, она поставила поднос, повернулась и пошла к двери.

– Спасибо! – крикнул Хэм ей вслед. Она не ответила.

– Келли! Я…

Она обернулась, уже от двери. Стояла и ждала, что он скажет.

– Келли… а где отец? – Он с трудом перевел дыхание.

– В каменоломне. Вернется к ужину.

– К ужину…

Она молча смотрела на него, не двигаясь с места.

– Келли… – Лицо его горело, он судорожно сжимал руки под простыней, стараясь не выдать их дрожь. – Келли… моя нога… мне что-то нехорошо… я подумал, может, ты…

– Что?

Он выпалил одним духом, сгорая от унижения:

– Не переменишь мне повязку? Пожалуйста, Келли, прошу тебя!

Он беспомощно откинулся на подушку. Келли медленно подошла к его кровати, улыбаясь своей мудрой, всезнающей зеленоглазой улыбкой.

Стояла осень. Высокие стога сена на полях, сбегавших по холмам, золотом сверкали в утренних лучах солнца. Работники на ферме Найтов начали разбивать стога и свозить душистое сено в амбары на зимнее хранение.

В октябре Келли сообщила Нату, что он станет отцом. Не говоря ни слова, он схватил ее в объятия, прижался щекой к ее надушенным волосам. Когда он, наконец, заговорил, голос его звучал почтительно и смиренно:

– Моя радость… Как я тебе благодарен за все, что ты для меня сделала… за все, чем ты стала для меня. А теперь еще вот это… чудо. Благодарю тебя, Боже, за твое великодушие! Все приметы указывали на то, что урожай будет хороший. Но такое! Да это самый богатый урожай за всю мою жизнь!

Его громогласный смех разнесся по всему дому. Он поцеловал Келли, потом, громко топая, вышел из дома, широко раскинул руки, поднял лицо к небу. Теплые лучи солнца согревали его, седые волосы и борода развевались на ветру. Он глубоко дышал, не зная, как выразить свою благодарность судьбе.

– Натаниэль! – позвала Келли. – Куда ты идешь?

Он обернулся к ней и снова звучно рассмеялся от счастья.

– На поле. Рассказать Хэму. И всем остальным. У Натаниэля Найта будет сын!

Хэм привез отца домой уже затемно. Нат крепко спал в телеге с сеном. Хэм завел лошадь в стойло и, оставив храпящего отца в телеге, пошел в дом. Келли ждала на кухне.

– Поздно вы. Я уже начала беспокоиться.

– Ты? Беспокоилась? – переспросил Хэм с горькой иронией.

– Где твой отец?

– Я оставил его в амбаре, пьяного в стельку.

– Твой отец напился?! – В уголках ее губ заиграла насмешливая улыбка.

– Ты, сука!

Хэм поднял руку, словно собираясь ударить ее. Она не съежилась, не отшатнулась. Даже глазом не моргнула.

– Что это значит, Хэм?

Рука его безвольно опустилась, плечи обмякли.

– Нет-нет. Та ненависть, которую я чувствую к тебе, – ничто по сравнению с отвращением, которое я испытываю к самому себе. Господи, лучше бы мне умереть!

– Но почему?

Он сел на край стола, опустив голову на руки. Бессмысленным взглядом смотрел на чистую тарелку, приготовленную для ужина.

– Весь день он носился со своей великой новостью. Нат Найт сделал ребенка своей молодой жене! Ездил вверх и вниз по реке, заезжал на все фермы, пил со всеми. – Хэм рассмеялся сухим коротким смешком. – Раньше он всегда говорил, что гордыня – это грех.

– Ему есть чем гордиться. Не каждый мужчина в семьдесят два года может похвастаться таким.

Хэм схватил ее за запястье, рывком притянул к себе. Келли спокойно выдержала его яростный взгляд.

– Ты лицемерка! Обманщица! Мы оба знаем, что это не его ребенок.

Отблески света от лампы плясали в ее глазах.

– Я знаю только, что ребенок существует. Понятия не имею, чей он. Может быть, ты его отец, а может, и брат, Хэм.

Он с брезгливостью отбросил ее руки.

– Будь ты проклята! Как ты можешь так говорить! Тебе, как видно, это доставляет удовольствие. Ты не женщина, ты ведьма! – Он стукнул кулаком по столу с такой силой, что посуда со звоном полетела на пол. Однако ярость так же моментально улетучилась, как и возникла. Он снова сгорбился, закрыл лицо ладонями.

Келли подошла к нему, обняла за плечи.

– Да, я ведьма, Хэм. Я тебя околдовала.

Он попытался высвободиться.

– He дотрагивайся до меня!

Келли улыбнулась всепрощающей улыбкой матери, терпеливо сносящей все проделки невоспитанного ребенка.

– Пойдем наверх, Хэм. Я тебя снова околдую.

Он поднял голову, посмотрел на нее, не веря своим ушам.

– Твой отец спит мертвецким сном. Не проснется до самого утра. Пошли, Хэм.

Она привернула керосиновую лампу на стене и пошла к двери. У выхода обернулась к нему. Белое пятно в полумраке…

– Я жду тебя, Хэм.

Хэм не мог сказать, сколько времени он просидел на кухне, словно в столбняке. В конце концов, встал и пошел к лестнице, чувствуя, как внутри, во всем теле, поднимается, растет возбуждение.

К середине октября лес, начиная с самой вершины горы, у каменоломни, покрылся теплым золотисто-желтым и красно-коричневым одеянием. Чувствовалось приближение зимы: даже в ясные солнечные дни время от времени над долиной проносился холодный северный ветер. Ночи становились все холоднее.

После того как Келли объявила великую новость, Нат большую часть времени проводил дома. Однажды Келли даже заметила, что он совсем забросил дела.

– Мужчина должен быть поближе к дому, когда его жена беременна, – ответил он ей. – Все остальное я могу оставить на сына.

Он теперь смотрел на Хэма с гордостью.

– За этот год наш Хэм превратился в мужчину-. Еще прошлой осенью он выглядел ребенком и вел себя как ребенок. Теперь это настоящий мужчина. И выглядит по-другому, и действует как мужчина. Я и не заметил, как это произошло. Скоро он будет знать достаточно для того, чтобы самому управляться со всеми делами. А я буду сидеть на крыльце, греться на солнышке и наблюдать, как растет мой младший сын.

– А если это будет девочка?

Он обхватил ее изящную головку своими огромными коричневыми руками, долго смотрел на нее странным взглядом. Как на чужую.

– Мне здесь достаточно и одной приблудной девчонки. У нас родится мальчик. Сказал – словно точку поставил.

До этого Келли всегда спала в своей комнате. Если у Ната появлялось желание, он приходил к ней. Теперь, к ее крайнему неудовольствию, он решил, что до рождения ребенка она должна спать вместе с ним.

Она пыталась возражать:

– Не стоит, Натаниэль. Я очень беспокойно сплю. И тебе не дам заснуть. Мы будем только мешать друг другу.

– Тогда давай перенесем твою кровать в мою комнату. Я хочу быть как можно ближе к тебе, Келли.

В течение двух недель Келли и Хэму ни разу не представилось случая побыть вместе. Вначале Хэм даже почувствовал облегчение: ему показалось, что искушение прошло, наваждение рассеялось. Однако с течением времени желание начало расти и, в конце концов, превратилось в настоящую пытку. Целыми ночами он лежал без сна, мучимый неутолимым голодом, ненавидя Келли, ненавидя себя за то, что так страстно ее желает. Но больше всего он ненавидел отца – лютой, смертельной ненавистью.

Однажды воскресным утром они остались с Келли одни на кухне. Нат, как всегда по воскресеньям, пошел на семейное кладбище.

– Мы должны увидеться, – взмолился Хэм. – Я больше не могу. Сегодня днем. Я буду ждать тебя на сеновале.

Она улыбнулась.

– Я приду. В три часа. Твой отец любит по воскресеньям поспать днем.

Хэм кивнул и вышел на воздух. Несколько минут наблюдал за отцом. Тот стоял на коленях у могилы Аманды, по-видимому, произнося слова молитвы. Седая грива развевалась по ветру. Хэм сердито отвернулся и пошел обратно к дому.

На сеновале стояла теплая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух внизу, в стойле. Хэм быстро поднялся по лесенке наверх, огляделся, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Окон здесь не было, только большая дверь, сейчас закрытая. Однако свет проникал сквозь широкие щели в досках. Хэм лег на сено у задней стены. Когда с полей уберут все сено, помещение сеновала заполнится до самого верха, до крыши.

Она не заставила себя долго ждать. Очень скоро Хэм увидел ее у лестницы. Желание его оказалось таким нестерпимым, что он начал расстегивать брюки еще до того, как она поднялась.

Келли поняла, что он чувствует – да и трудно было этого не заметить, – и кинулась к нему.

– Давай я тебе помогу, любовь моя.

У Хэма перехватило дыхание.

– Келли, любимая!

Она целовала его с открытым ртом, возбуждающими поцелуями. Они упали на сено.

– Под платьем у меня ничего нет, – прошептала Келли.

Хэм дрожащими руками расстегнул на ней платье и вскрикнул от восторга, увидев ее обнаженный живот. Его ребенок! Конечно, это его ребенок! Он прижался лицом к ее мягкому, теплому животу, нежно поцеловал его. Поцеловал своего ребенка!

Все уже совершилось, однако они никак не могли разомкнуть объятия. Так он их и застал.

Пат стоял над ними, сжав свои громадные кулаки. Хэму показалось, что он видит лицо самого Господа Бога в Судный день. За все семнадцать лет своей жизни он ни разу не испытывал такого ужаса, как в эту минуту.

Нат, схватил Келли за волосы, поставил на ноги и затряс, как тряпичную куклу.

– Шлюха! Сейчас же собирай вещи и убирайся отсюда! Нам с сыном надо кое-что обсудить наедине. Поднимайся! – крикнул он Хэму.

Хэм, стоя на четвереньках, потянулся за брюками, отброшенными далеко на сено. Отец размахнулся и с силой ударил его тяжелым ботинком по голым ягодицам. От боли Хэм задохнулся, отлетел в угол.

Отец угрожающе надвигался на него.

– Какой же ты сын! Прелюбодействуешь с женой своего отца! Какое же чудовище я взрастил! Ты распутный, развратный!

– Она мне не мать, ты, грязный подонок!

Хэм ужаснулся, услышав свои слова. Еще ни один человек не оскорблял Натаниэля Найта, да к тому же в лицо. Такое же захватывающее чувство Хэм ощутил однажды, еще ребенком, когда стоял в церкви у алтаря и мысленно произносил богохульства.

Нат бросился на него, ударил тяжелым кулаком по голове. Хэм упал на сено.

– Совратитель!

Хэм едва увернулся от отцовского ботинка. С трудом встал на ноги. Страх его постепенно сменялся яростью.

– Не подходи ко мне, па!

– Никогда больше меня так не называй! Я не желаю быть отцом грязного развратника!

– Грязный развратник – это ты! Мать еще и полгода в могиле не пролежала, а ты уже вьешься вокруг девушки, которая тебе в дочери годится. А мне в сестры.

Теперь Хэм крепко стоял на ногах и отразил отцовский удар локтем, отчего рука онемела до самого плеча. Он ответил сильным ударом в правую челюсть. Нат отшатнулся назад, но лишь на мгновение. Очередной удар кулака снова свалил Хэма с ног. Он едва сумел приподняться на четвереньки.

– Все, отец, хватит…

– Око за око, – словно в тумане донеслись до него слова отца. – Ты лишил меня моего мужского достоинства. Теперь я сделаю с тобой то же самое. Это будет справедливо.

Мужское достоинство… Слова молотом застучали в воспаленном мозгу Хэма.

Натаниэль не заставил его долго ждать. Тяжелый ботинок изо всех сил ударил между ног. Хэм скрючился на грязных досках, не в силах закричать от нестерпимой боли, не в силах продохнуть. Лишь страх удерживал его на грани сознания. Как в тумане, он увидел, что отец прошел в угол, схватил стоявшие там вилы и снова направился к нему. Хэм хотел заговорить, просить, умолять о пощаде, но не смог произнести ни слова.

«Господи, Боже правый, помоги! Господи, убей его! Сделай так, чтобы он умер!»

С вилами в руке Нат наклонился над скрюченным телом сына, пытаясь свободной рукой раздвинуть ему колени. Хэм понял, что бессилен перед лютой яростью отца и его железной хваткой. В немом ужасе смотрел он на перекошенное ненавистью лицо, склонившееся над ним. Собрал все силы, чтобы вынести последний удар, как вдруг рука отца ослабла и огонь ярости в его глазах погас. На лице появилось удивленное выражение. Он смотрел не на сына, а куда-то вдаль, на нечто, скрывавшееся вдалеке. Дальше земного времени и пространства.

Он выпрямился, выпустил Хэма. Рука с вилами опустилась, хотя ослабевшие пальцы все еще продолжали держаться за рукоятку. Другая рука поднялась к горлу, скользнула чуть вниз. Нат пошатнулся, качнулся из стороны в сторону, как пьяный, упал на колени, все еще держась за рукоятку вил. Он сжимал ее обеими руками, пытаясь подняться на ноги.

Хэм все понял по глазам отца, прежде чем тот упал вниз лицом в сено. Натаниэль Найт готов занять свое место в центре маленького семейного кладбища, основанного Сайрусом Найтом.

Тишина нарушалась лишь жужжанием мух в стойле внизу и его собственным хриплым дыханием.

Келли материализовалась из темного угла сеновала внезапно, как привидение, неслышно ступая босыми ногами. Остановилась над мертвым мужем в торжественном молчании.

Хэм осторожно поднялся на ноги, превозмогая жгучую боль внизу живота. Он бы, наверное, не удивился, если бы его внутренности вывалились на пол. Неужели он стоит над телом мертвого отца? Это действительно Божье провидение, что он остался жив.

– Он умер, – проронила Келли без всякого выражения, констатируя свершившийся факт.

Хэм прошел мимо нее, не говоря ни слова. «Господи, Боже правый, помоги! Господи, убей его! Сделай так, чтобы он умер…»

Келли нагнала его уже у лестницы, схватила за руку.

– Хэм! Ответь мне. Что ты собираешься делать?

Он заговорил безжизненным голосом:

– Позвонить доктору.

– В этом нет никакого смысла. Твой отец мертв. Я это знаю точно.

– Тогда в полицию. Я его убил.

– Ты с ума сошел! Это сердце. У него и раньше бывали приступы. Когда тебя укусила змея, ему стало плохо с сердцем. Он просто не хотел тебе говорить.

– Я молил Бога, чтобы он умер.

– Это не означает, что ты его убил. Он погиб из-за своего дикого темперамента.

– Преступление может совершаться не только на деле, но в мыслях и в сердце. Я убил его в своих мыслях.

– Какая чепуха! И вообще эти разговоры ни к чему не приведут. Послушай, нам ведь придется рассказать о том, как все это произошло. В таких случаях – я имею в виду в случае внезапной смерти – обычно проводится дознание.

– Как это произошло? – Хэм пожал плечами. – Мы знаем, как это произошло. Тут и выдумывать нечего.

Он начал спускаться по лесенке, Келли за ним. Один раз он обернулся, поднял глаза, увидел ее ноги под юбкой – и ничего не почувствовал.

Сойдя с сеновала, он быстрыми шагами пошел по траве к дому. Келли держалась за его руку, не отставала. По пути придумывала истории для следователей и соседей.

– Можно так: вы с ним работали на сеновале после обеда. Это вполне правдоподобно: я сама слышала, как он говорил, что вы сильно запаздываете с уборкой сена. Вон, смотри, в телеге у амбара осталось сено со вчерашнего дня. Ну вот. Там наверху очень жарко, а он перед этим плотно пообедал. С мужчинами его возраста это случается сплошь и рядом. Он упал замертво, прямо с вилами в руке. Ты меня понимаешь, Хэм?

Он смотрел на нее новыми глазами. Что-то внезапно пришло ему в голову.

– А зачем он вдруг пошел в амбар? Я слышал, как он храпел у себя в комнате, как раз когда я выходил из дома. С какой стати он пошел в амбар?

Глаза ее, превратившиеся в узкие щелочки, смотрели настороженно.

– Трудно предугадать поступки других людей. А твой отец вообще был непостоянным в своих привычках.

– Сколько я себя помню, он всегда спал по воскресеньям, часа по два, не меньше. – Хэм в задумчивости рассматривал ее.

– Уж не думаешь ли ты, что я сказала ему о том, что собираюсь переспать с тобой на сеновале?

– Знаешь, мачеха, я теперь, кажется, и не такому смог бы поверить. – Он не сводил с нее пристального, холодного взгляда.

– Мачеха? – испуганно повторила Келли. – Что еще за шутки?

Хэм начал размеренно декламировать:

Да, убийство из убийств,

Как ни бесчеловечны все убийства.

– Призрак отца Гамлета… – прищурилась Келли.

– Призрак моего отца.

Часть вторая

ЖЕСТОКОСТЬ И НАСИЛИЕ

Прошел год и четыре месяца со дня последних похорон на кладбище Найтов. Те же самые люди стояли тогда, съежившись на весеннем ветру, в то время как пастор Сол Уильямс произносил слова заупокойной молитвы над гробом Аманды Найт.

Сейчас солнце светило ярче, леса вокруг кладбища полнились пением птиц, жужжанием насекомых, звуками и шорохами. В лесах кипела жизнь. Она заполняла собой зрение, слух, обоняние.

На этот раз в гробу лежал Натаниэль Найт, а Келли Хилл стояла у изголовья гроба, на семейном участке Найтов, отделенном от всех остальных могил позеленевшей медной оградой.

Хэм, молчаливый, с сухими глазами и пустотой в сердце, смотрел на заброшенный участок Тома Хилла и ясно представлял себе Келли – такой, какую увидел тогда. Нереальную, сказочную фею, с золотистыми волосами, бледной кожей и сверкающими зелеными глазами.

Келли была в трауре; вуаль, которую она надевала на свадьбу, только перекрашенная в черный цвет, скрывала лицо. Сегодня она не сказочная фея, а ведьма в черном. Черная вдова.

Глаза ее под черной вуалью вбирали в себя все происходящее. Губы священника двигались, произнося слова молитвы:

Да простится то зло, которое мы могли причинить ему по своему неведению, в житейской суете.

Не оставь же его в своих милостях, озари его своим светом…

О Господь всемогущий, мы верим в тебя.

Не дай же нам разувериться,

Не дай нам гореть в аду.

Именем Иисуса…

Аминь.

По воскресеньям после службы Нат и Келли обычно задерживались у выхода из церкви, чтобы обменяться приветствиями с преподобным отцом, и тот всегда брал ее руку и поглаживал своими холодными костлявыми пальцами, облизывая при этом тонкие губы.

– Воистину Господь благословил тебя, Натаниэль. Аминь, – хором пропели пришедшие проводить Натаниэля Найта в последний путь.

Тучная Сьюзан Кэмпбелл повисла на руке мужа, рыдая в голос. Пожалуй, ее горе искреннее, решила Келли, однако горюет она не столько о Нате, сколько о себе самой. Когда умирает кто-нибудь из сверстников, сразу задумываешься о том, что недалек и твой конец.

Алва и Рена Ламберт в траурных одеждах выглядели как два огородных пугала. Рена ежеминутно прикладывала к глазам черный кружевной платочек, демонстративно промокая несуществующие слезы.

Келли заметила, что Хэм смотрит на участок ее отца, и сразу поняла, о чем он думает. О том, как в первый раз увидел ее. И сразу загорелся желанием. Да, она почувствовала это в тот же день, когда сам Хэм еще этого не понял.

Келли глубоко вдохнула, вбирая в себя все происходящее, запечатлевая его в своей памяти, как запоминала пьесы и сонеты «Полного собрания сочинений Уильяма Шекспира».

От холма, насыпанного позади могилы, доносился запах жирной, плодородной глинистой земли, смешанный с запахом срезанной травы и цветов. Запахом смерти… Красные, оранжевые и желто-коричневые краски осенней листвы на фоке ярко-голубого неба своей интенсивностью будоражили, действовали на нервы. Келли подняла лицо к солнечным лучам, тепло которых чувствовалось даже сквозь вуаль. Закрыла глаза, на короткий восхитительный миг, ощутив себя центром вселенной. Чувство это было сродни религиозному экстазу.

Однако в следующий момент она открыла глаза и вернулась к действительности. Она на похоронной церемонии. Она вдова, миссис Натаниэль Найт. Поселок и все его земли, простирающиеся к северу, югу и востоку от реки, принадлежали ему, патриарху клана Найтов, Натаниэлю, одному из самых богатых и могущественных людей в округе, чьи предки, возможно, были сродни феодалам и прочей знати, населяющей произведения ее любимого поэта.

И вот теперь она, Келли, наследница всего этого. Хотя нет, не всего. Она нащупала руку Хэма, сжала. Священник кивнул могильщикам, которые стояли в ожидании, опершись на свои лопаты. Келли и Хэм… Мачеха и пасынок… Стоят рядом, бок о бок, связанные нерасторжимыми узами. Келли положила свободную руку на живот. Ребенок пока еще никому не виден, но он здесь.

Могильщики начали забрасывать яму землей. Присутствующие отвернулись от печального зрелища. Хэм попытался оторваться от Келли, но она крепко держала его ладонь. Она улыбнулась и громко сказала:

– Ты теперь хозяин в доме, Хэм. Теперь, когда отца не стало, мне остается полагаться только на тебя.

Уолт Кэмпбелл моментально оказался рядом с Хэмом, похлопал его по плечу.

– Не беспокойся, Келли. Возраст здесь ничего не значит. Хэм – истинный Найт. И настоящий мужчина. Так что ты в надежных руках. – Он обернулся к Хэму. – Для твоей мачехи сейчас тяжелое время, Хэм. Кроме всего прочего, она ведь ждет ребенка. Заботься же о ней как следует. И помни: мы со Сыозан всегда готовы помочь, чем только сможем. Обращайся к нам в любой момент.

Хэм пробормотал что-то невнятное.

Келли ответила вместо него:

– Спасибо, Уолт. Не знаю, как бы нам удалось пережить эту ужасную неделю без вас и Сьюзан. Надеюсь, вы придете к нам на поминки. Я приготовила все самые любимые блюда Ната. – Тут она заметила заинтересованные лица Ламбертов. – Думаю, он бы меня похвалил. Перед тем как испустить последний вздох, Нат сказал…

Келли запнулась на полуслове, увидев Карла Мейджорса. Он стоял за оградой семейного участка, в легком светлом костюме, ярком галстуке и с соломенной шляпой в руке.

Карл протянул Келли руку.

– Прошу простить за опоздание. Эта печальная новость застала меня в Балтиморе: сын позвонил. Я постарался свернуть дела как можно быстрее и сразу же сел за руль. Я ехал всю ночь, чтобы попасть сюда вовремя. – Извиняющимся жестом он дотронулся до пиджака. – Извините за мой внешний вид – не было времени переодеться.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, Карл. Мы с Хэмом очень вам благодарны за то, что вы вообще смогли приехать. Правда, сын?

С приглушенным рыданием Хэм вырвался от нее и помчался вдоль ограды. Келли вздохнула.

– Бедный мальчик. Всю неделю он был мне утешением, поддержкой и опорой. Я знала, что после этой мучительной церемонии он обязательно сорвется. Он ведь просто молился на отца. Для него это оказалось таким же ударом, как и для меня.

Карл Мейджорс кивнул.

– Да, это настоящая трагедия – потерять и мать, и отца за такое короткое время. Ему повезло, что у него есть вы.

Она откинула вуаль и улыбнулась загадочной зеленоглазой улыбкой.

– Нам обоим повезло, что мы обрели друг друга. – Она оперлась на его руку. – Вы, конечно, присоединитесь к нашим скромным поминкам?

– Почту за честь.

Он взял ее под руку, сжал локоть мозолистой ладонью – в первый раз за все время знакомства. До этого они обменивались лишь мимолетным рукопожатием. Его поразило то, что она вовсе не такая хрупкая, какой кажется на первый взгляд. Рука оказалась крепкой, сильной и теплой под длинным рукавом траурного платья.

Они вошли в дом. Хэма нигде не было, видно. Келли взглянула на широкие ступени лестницы.

– Наверное, он у себя в комнате. Пойду схожу за ним. Сьюзан, буду вам очень благодарна, если вы с Реной сварите кофе. – Она обернулась к Кэмпбеллу. – Уолт, вы ведь знаете, где Нат хранил яблочный сидр. Может, вы, Айва, и мистер Мейджорс захотите сначала немного выпить?

Она стала медленно подниматься по лестнице, придерживая руками длинный подол юбки. Карл смотрел ей вслед, восхищаясь изящной формой голени и лодыжек в простых темных чулках.

Келли, не постучав, открыла дверь в комнату Хэма. Он лежал плашмя на своей огромной кровати, глядя в потолок.

– Хэм, ты плохо себя чувствуешь?

Он не ответил.

– Послушай, надо спуститься, показать, что ты всем благодарен за то, что они пришли отдать дань уважения твоему отцу.

Хэм медленно сел на кровати, обхватил голову руками.

– Сейчас спущусь. Дай мне еще несколько минут.

– Хорошо, мы тебя ждем.

Келли вышла из комнаты, прошла к себе, сняла шляпу и вуаль, внимательно осмотрела себя в зеркале. Вся ее косметика: губная помада, пудра, духи, – все, что она всегда прятала от Натаниэля, теперь лежало, не таясь, на туалетном столике. Она слегка дотронулась пуховкой до носа и лба, потянулась к помаде, потом остановилась. Не сегодня. Не в присутствии всей его родни.

Хэм вскоре спустился вниз и на протяжении застолья вел себя нормально. Все ели холодное мясо, сыр и салаты, приготовленные Сьюзан Кэмпбелл и Реной Ламберт. Хэм, правда, ни к чему не притронулся и разговаривал, только когда к нему обращались. Однако это никого не удивило и не обидело. Напротив, присутствующие уважительно отнеслись к такому проявлению горя со стороны преданного сына покойного Натаниэля Найта.

Карл Мейджорс сидел между Сьюзан и Келли, так же как недавно на свадьбе. Однако на этот раз никто не позволял себе никаких легкомысленных замечаний. Кэмпбеллы и Ламберты методично поглощали пищу, лишь изредка произнося короткие фразы напряженными голосами. Все разговоры сводились к тому, как хорошо выглядел покойник, какая жара стояла летом, какое процветание наступило в стране после окончания Первой мировой войны.

Незадолго до смерти Натаниэлю пришлось нанять еще пятерых горнорабочих в свои каменоломни. С самого начала столетия никто не мог припомнить такого высокого спроса на сланец. А печи для обжига кирпича, принадлежавшие Карлу Мейджорсу, работали круглосуточно. Ночами над рекой стояло багровое зарево.

– Работаем круглые сутки, в две смены, – похвалялся Карл. – Похоже, люди только и делают, что строят, строят, строят. Жилые дома, фабрики, офисы… все, что хотите. Впечатление такое, что у всех есть деньги.

– Да, похоже на то, – подтвердил Уолт Кэмпбелл. – И откуда они только берутся, эти деньги?

– С фондовой биржи, откуда же еще, – покровительственным тоном ответил Карл Мейджорс.

– Растут, как на деревьях. – Уолт сам улыбнулся своему остроумию.

Карл Мейджорс засмеялся, обнажив желтые зубы.

– Трудно объяснить тому, кто с этим не знаком.

Келли испытующе взглянула на него своими зелеными глазами.

– Я обычно не доверяю тому, что трудно объяснить.

– Я плачу бухгалтерам и брокерам за то, чтобы они разбирались в таких вещах за меня. Думаю, ваш муж поступал так же.

– В какой-то степени. Нат держал адвоката и брокера, но обычно он говорил им, чего хочет. Они ему ничего не объясняли.

Светлые глаза Карла уже немного затуманились от выпитого яблочного сидра. Он похлопал ее по коленке под столом.

– Вот поэтому я богаче Ната.

Келли засмеялась, как будто не замечая, что рука его осталась лежать на ее колене.

– Посмотрим, что будет дальше. Как ваши дети, Карл?

– Думаю, у них все в порядке. Я их редко вижу, поэтому точно не могу сказать. – Он засмеялся. – Тоже мне дети… Брюсу двадцать четыре, он младший партнер фирмы. Крис семнадцать, и она большую часть времени проводит в Олбани или в Саратоге, с друзьями. Не могу сказать, что я ее осуждаю. Здесь не место для девушки на выданье.

– Вот и моя Люси так говорит, – вмешалась Сьюзан Кэмпбелл. – Как только окончит школу, собирается уехать в Нью-Йорк и стать актрисой.

– Только через мой труп! – прорычал Уолт.

– А что, может, и до этого дойдет, – усмехнулся Карл. – Им ведь главное – настоять на своем, этим молодым. А там хоть трава не расти. Вы обязательно должны встретиться с моими детьми, Келли. – Карл обратился к Хэму: – Ты ведь знаешь мою дочку еще по школе, правда, Хэм?

У Хэма вспыхнули уши.

– Знаю.

Да, он действительно ее знал. Прекрасная, белокурая, стройная, она расхаживала по школе с таким видом, будто на голове у нее корона. Другие девочки называли ее не иначе как «принцесса», даже не пытаясь скрыть зависть.

– В таком случае вам надо поближе познакомиться. Келли, вы не знаете, почему Нат отказывался от моих приглашений? Я столько раз звал его к нам в гости. Даже предлагал заехать за вами на своей машине.

Келли пожала плечами.

– Натаниэль был не слишком общительным человеком. Больше любил сидеть дома. Он любил свой дом.

– Но теперь вы остались одна. Я просто настаиваю, чтобы вы с Хэмом приехали к нам на обед. Как насчет следующего воскресенья?

Келли поймала взгляд Хэма.

– Что скажешь, Хэм? Я думаю, это будет нам полезно. Мы ведь теперь остались вдвоем в этом большом доме. Почему бы нам хоть иногда не выезжать, не встречаться с другими людьми?

– Как хочешь, – промямлил Хэм.

– Скоро вас будет не двое, а трое, – напомнила Сьюзан Кэмпбелл.

Келли засмеялась, обхватив руками живот.

– Верно! Я совсем забыла про маленького Ната.

Кэмпбеллы и Ламберты смотрели на нее с добродушными улыбками.

– Маленький Нат… Прекрасно звучит. Но что, если родится девочка?

– Нет, это будет мальчик. – Келли улыбалась так, словно знала наверняка. – И я очень хочу, чтобы он вырос точно таким, как его старший брат.

– Нет, вы только послушайте! – Карл Мейджорс поднял бокал. – Выпьем же за прекрасных сыновей Натаниэля Найта! И пусть будущий ребенок сделает честь своему отцу, так же как и его старший сын Хэм.

Хэм резко отодвинул стул, едва не опрокинув его.

– Прошу извинить. Мне надо пойти кое-что сделать в амбаре. – Он почти выбежал из комнаты.

– Хороший парень, – сказал Карл. – .Даже в горе не забывает о своих обязанностях.

– Он же Найт! В этой семье все лучшие традиции передаются по наследству, – произнес Уолт Кэмпбелл с гордостью, как будто тоже являлся членом семьи. Впрочем, Натаниэль Найт считался отцом всего Найтсвилла.

Карл, чуть сгорбившись на стуле, задумчиво смотрел в свой стакан.

– Не стану отрицать. У меня, может, денег и побольше, чем у Натаниэля, однако никому в голову не пришло назвать город моим именем.

В ту первую ночь после смерти Натаниэля его присутствие все еще ощущалось в доме, хотя он лежал в гробу в гостиной. Келли испытывала возбуждение при мысли о ночи, которую им предстояло провести только вдвоем с Хэмом. Она приготовила его любимые блюда: тушеное мясо и яблоки, запеченные в тесте. Вместо яркой лампы зажгла две свечи на столе в кухне.

Они сидели за столом друг против друга.

– Все кончено, Хэм. Все уже позади. Что сделано, то сделано, и лучше об этом забыть.

– Забыть?.. – изумился он. – Кровь моего покойного отца на наших руках. Ты думаешь, я смогу об этом забыть? Мы с тобой – те же Макбет и его жена.

Губы Келли изогнулись в усмешке.

– Глупости! Мы к твоему отцу пальцем не притронулись. Это его больное сердце.

– Его сердце… Мы сделали так, что у него отказало сердце. Будто вонзили кинжал. Результат тот же.

Она внимательно изучала его лицо при мерцающем свете свечи. Как он повзрослел за последние дни! Настоящий зрелый мужчина. Келли почувствовала, что хочет его, нестерпимо, как женщина хочет мужчину. Хочет прижаться к нему грудью, губами, всем телом.

– Ты забудешь.

Она знала, как заставить его забыть, как не оставить места ни для размышлений, ни для каких иных чувств, кроме всепожирающей плотской страсти. В этом огне Хэм найдет исцеление.

Он уткнулся в тарелку с нетронутой едой. Руки его неподвижно лежали на столе рядом с вилкой и ножом.

– Поешь, Хэм, тебе сразу станет легче. Это же твое любимое, тушеная говядина и яблоки в тесте.

– Не могу. Не идет. – Он медленно покачал головой, убрал руки со стола, и они безжизненно упали на колени.

– Ну, как хочешь.

Келли склонилась над своей тарелкой. Она чувствовала зверский аппетит. Как всегда в тех случаях, когда удавалось совершить что-нибудь важное.

– Я тебя не понимаю, Хэм. – Она с удовольствием жевала нежное мясо. – Твоему отцу просто пришло время умереть. Если бы это не произошло сегодня в амбаре, значит, случилось бы в любой другой день: во время уборки сена или даже в моей постели. Говорят, это занятие так же опасно для здоровья, как и тяжелый труд или, например, драка. Представь себе, что бы ты тогда чувствовал.

– Прекрати! – Хэм обхватил голову руками, спрятав от стыда лицо.

– Поверь мне, то, что произошло, – самый лучший исход. – Она слизывала языком жир с пальцев. – Ну признайся, разве не об этом мы с тобой мечтали? Вдвоем в этом доме… Мужчина и женщина. Муж и жена, ожидающие рождения своего ребенка.

– Не хочу больше этого слышать! – Хэм зажал уши руками и вскочил так, что стул опрокинулся. Толчком распахнул заднюю дверь и бросился из дома.

Келли вытерла пальцы салфеткой, встала, подошла к открытой двери. Хэм бежал по заросшей тропинке, которая вела вверх к каменоломне. Ничего страшного, он скоро вернется, там бежать некуда.

Напевая сквозь зубы, она убрала со стола, вымыла посуду. Она была довольна собой и тем, как все сложилось. Келли погладила живот. Она не сомневалась в том, что это будет сын. И он уже совершил главное чудо! Действительность превзошла самые смелые ее ожидания, самые безумные мечты. Всего год и четыре месяца назад она, служанка в занюханной забегаловке, улыбалась и угождала неотесанным мужланам за их гроши. А сейчас она хозяйка поместья, вдова, владелица таких богатств, о которых до смерти Натаниэля даже не подозревала. Она прочитала завещание, в то время как владелец похоронного бюро что-то делал с телом Ната на кухонном столе.

В денежных делах он всегда отличался крайней осторожностью, даже подозрительностью. Но она дала ему достаточно времени с того дня, как объявила о будущем ребенке.

– Обо мне не беспокойся, муж мой. Я молодая, здоровая, я сама могу о себе позаботиться. Но ребенок… твой сын, Натаниэль… он ведь твой наследник наравне с Хэмом.

На следующий же день Нат поехал на поезде в Клинтон, чтобы встретиться с адвокатом, который составлял его первое завещание. В новом завещании все его состояние, включавшее поместье, деньги, ценные бумаги и землю, делилось на три равные части между его женой, Хэмом и еще не родившимся младенцем, которого в завещании назвали «Натаниэль Найт Второй».

Стоя у раковины, Келли взглянула в окно. Через двор был виден кладбищенский участок Найтов. Белые мраморные памятники таинственно отсвечивали в ночи, словно несли дозор над могилами Сайруса, Эммы, Уилла, Джин и Натаниэля. Сегодня днем каменотес выбил на памятнике еще одну дату. 1922.

– Аминь, – вздохнула Келли.

По небу пронеслась яркая комета и скрылась за горой. Хороший знак.

Взгляд ее упал на заброшенный, поросший сорняком кусок земли, где покоились кости ее отца. Завтра же надо будет поговорить с Уолтом Кэмпбеллом. Участок Тома Хилла должен быть расчищен и приведен в порядок. Потом она поставит памятник… да, и обязательно ограду, такую же, как и у его богатых родственников. Как бы сейчас посмеялся ее отец. И она вместе с ним. Родственники богатых и могущественных Найтов… Ну что ж, теперь это сбылось. Теперь между ними появилась связь. Его дочь, Калибан Хилл Найт… Калибан…

В детстве ее мучили и дразнили из-за этого имени не только дети. Даже учителя в школе произносили его с едва скрываемым отвращением.

– Почему тебе дали такое имя, девочка?

Действительно, почему? Может быть, причиной послужила любовь Тома Хилла к поэту с Эйвона в сочетании с его собственным оригинальным чувством юмора?

Однажды она горько пожаловалась отцу. Том лишь весело рассмеялся, поднял ее на руки, посадил к себе на колени.

– Для тебя это самое подходящее имя, радость моя. Калибан – дитя дьявола и ведьмы. Именно так я бы охарактеризовал твою дражайшую матушку, а она меня. Посторонние видели только ее несравненную красоту – в сущности, маску, сквозь которую я очень скоро проник. Но вообще-то мы все носим маски, Келли.

Она рассмеялась, игриво ущипнула его за щеки.

– Ты-то не носишь никакую маску.

Он крепко прижал ее к себе. Такие порывы отцовской любви случались с ним крайне редко.

– О Господи… Как мало ты еще знаешь, радость моя.

Это оказалось правдой. Натаниэль Найт знал о ее родителях гораздо больше, чем сама Келли. Он не хотел рассказывать ей, но она все-таки его вынудила.

Том Хилл родился и вырос в Найтсвилле. Его отец, дядья и братья работали на Нью-Йоркскую центральную железнодорожную компанию: резали рельсы, сколачивали, укладывали пути. Они считали, что это лучше, чем работать в каменоломне и, не дожив еще до тридцати лет, харкать кровью, оттого что легкие заполняются сланцевой пылью. Однако Тому хотелось большего.

Война с Испанией дала ему возможность вырваться из Найтсвилла. Он записался добровольцем в армию. Его направили в инженерный полк. Через три года он уволился, приобретя необходимый опыт, позволивший ему работать в строительном бизнесе. Он нашел работу в Олбани в строительной фирме, получившей правительственные заказы на строительство зданий и прокладку дорог. Там он и познакомился с Китти Слэйд. Он знал, что она девушка не слишком строгих правил, однако именно ее распущенность неотразимо влекла его к Китти. Поначалу.

У Тома в характере была и другая – темная – сторона. Он любил выпить и подраться. Числилось за ним и еще кое-что. Его обвиняли в попытке изнасилования преподавательницы старших классов школы в Клинтоне. Это произошло как раз перед тем, как он сбежал из дома и записался добровольцем в армию. После войны благодаря узколобому патриотизму политиков тех времен дело против молодого героя Тома Хилла было прекращено.

Когда Китти забеременела, Том вернулся вместе с ней в Найтс-вилл и пошел к кирпичному магнату Карлу Мейджорсу. Он привез с собой формулу быстродействующего связующего раствора для кирпичей. На Карла произвели впечатление как формула, так и человек, который ее привез. Он нанял Тома на работу на больших печах в Ньюберге, достаточно далеко от Найтсвилла, так что теперь Том мог приезжать домой только на выходные.

Они с Китти решили, что до рождения ребенка ей лучше пожить с родителями Тома. Решение оказалось неудачным. Когда пришло время переезжать к мужу, молодая мать передумала: ей нравилось такое положение вещей – полная свобода от мужа с воскресенья до пятницы, полная свобода от материнских обязанностей. Роль матери взяла на себя бабушка. Китти ездила, куда и когда хотела. Флиртовала со всеми подряд в Клинтоне, в основном с мужчинами, предпочитавшими определенный тип женщин.

Однажды бармен спросил ее:

– С какой стати ты болтаешься в кабаках? Ты ведь красивая девушка. У тебя есть стиль.

Она улыбнулась своей непроницаемой, загадочной улыбкой, так похожей на улыбку Келли.

– Я получаю удовольствие и доставляю удовольствие другим. Что лучше есть в жизни?

А потом внезапно наступила резкая перемена. Китти прекратила еженедельные поездки в Клинтон, а стала каждую неделю ездить на одну ночь в Олбани. Навестить родных и друзей, как она объясняла Хиллам.

Однажды в четверг Натаниэль Найт приехал по делам фирмы в столицу штата и случайно увидел в конном экипаже Китти Хилл с Карлом Мейджорсом. Он не обмолвился об этом ни одной живой душе. Лишь много лет спустя рассказал своей молодой жене Келли. Она умела вытягивать глубоко запрятанные секреты даже из таких скрытных людей, как Нат.

Открытие на Келли никак не подействовало. Она восприняла его как обычные сплетни о незнакомом человеке.

– Мой отец знал о ней и Мейджорсе?

– Думаю, что он каким-то образом об этом узнал. Между ними произошла ужасная ссора. Тебе тогда было, наверное, года три. Он ее чуть не задушил. Его забрали в окружную тюрьму. Через неделю состоялось слушание в суде, но Китти так и не явилась дать показания. Просто собрала вещи и исчезла. Больше о ней никто ничего не слышал. Растворилась, как дым в небе.

Келли прикусила острыми зубками нижнюю губу.

– Как ведьма.

– Ходили слухи, что Карл Мейджорс ее куда-то увез. Он все отрицал, не признался ни твоему отцу, ни полиции. Никто не решился обвинить его во лжи. Так дело и заглохло. Сразу после этого Карл перевел твоего отца на другую печь, поменьше, в Бакстоне, чтобы он находился поближе к тебе. Дедушка с бабушкой заботились о тебе до самой смерти. Они умерли той ужасной зимой девятьсот седьмого года, от гриппа. И тогда отец взял тебя к себе, в Бакстон.

Том Хилл скончался раньше своего срока. Погиб в ножевой драке, когда Келли едва исполнилось десять лет. Потом были долгие мучительные годы в сиротском приюте. Единственной отрадой служила ей книга. Келли спасалась от приютского заточения, от тесной клетки собственного тела в чудесном мире шекспировских пьес. Она проиграла все роли. Нет, не проиграла – прожила.

Она существовала в образе леди Макбет.

Она была Гонерильей, жестокой, чудовищной дочерью короля Лира.

Она была матерью Гамлета, прелюбодейкой. Но никогда не воображала себя безумной Офелией.

Да, она действительно Калибан. А тот земной образ, которым наградила ее природа – золотистые волосы, изумрудно-зеленые глаза, белая кожа, – служил отличной маской на огромной сцене театра жизни.

Она играла роль сиротки Хилл так же легко, как и все остальные свои роли. В этом качестве ее воспринимали и те, кто заменял ей мать, и монахини в приюте. Прочие же ощущали в присутствии Келли какую-то неловкость, как с незнакомым человеком, с которым не понятно, как себя вести. Слишком уж много скрытого, ускользающего от взгляда чувствовалось в ней, слишком много неожиданностей. В ней не ощущалось постоянства, необходимого для глубоких и прочных взаимоотношений. Да, у нее любящее сердце, полагали окружающие, но как она переменчива! И потом она всегда обращалась к Шекспиру, использовала его как оружие и защиту, как аргумент в любом споре.

– Почему ты все время говоришь цитатами, Келли? – спросила ее как-то одна из монахинь. – Хотя бы один раз ответила просто, как говорят все люди.

Келли усмехнулась своей обычной непроницаемой усмешкой. Глаза ее заволоклись дымкой.

Весной 1921 года в приюте вздохнули с облегчением: Келли покинула их, зажав под мышкой свою книгу, прижав к груди документ на право владения кладбищенским участком отца. Она ушла с десятидолларовой банкнотой в кармане и матерчатой сумкой, в которой содержалось все ее имущество. По предварительной договоренности, она поселилась в одной религиозной семье в Клинтоне, где ее ждала работа официантки в небольшом респектабельном ресторанчике.

В первый же выходной день Келли купила букетик фиалок и поехала с ранним поездом в Найтсвилл. От вокзала она дошла до небольшого кладбища на холме. Обнаружить могилу отца на заброшенном, поросшем сорняками клочке земли оказалось почти невозможно. Келли рвала траву руками, пока, наконец, не показался прямоугольник могилы. Девушка рассыпала по ней фиалки и послала духу своего отца воздушный поцелуй.

В тот день она впервые увидела темноволосого, задумчивого и печального юношу, который напомнил ей датского принца. Позже, когда она узнала, что его зовут Хэм, это показалось ей вполне естественным. Подходящее начало для Келли Хилл.

Она вытерла сушилку для посуды, повесила сушиться тряпку, задернула занавеску на окне. Лунный пейзаж с кладбищем скрылся. Келли задула лампы, взяла свечу и пошла наверх.

Войдя в комнату, она разделась при тусклом свете свечи и остановилась перед зеркалом, разглядывая свое тело. Осталась довольна тем, что увидела. Чувственность, полускрытая мерцающим светом и тенями. Если бы Хэм ее сейчас видел… Он бы сразу забыл своего старика. Она завернулась в пеньюар, взяла свечу и пошла в комнату Хэма. Открыла дверь без стука, медленно подошла к кровати. Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Притворяется, что спит, сразу поняла Келли.

– Хэм, – мягко произнесла она. – Я пришла к тебе. Ты мне нужен. И я тебе нужна, ты сам это знаешь.

Он не открыл глаза, однако Келли заметила, как он вздрогнул под простыней. Она поставила свечу на столик и сняла пеньюар.

– Посмотри на меня, Хэм, посмотри же. Или ты не осмеливаешься?

Глаза его медленно, словно с трудом, раскрылись. Она наклонилась, взглянула ему прямо в глаза.

– Хэм… – Она оперлась коленом о матрас, медленно стянула с него одеяло. Он спал голым, так же как и она.

Хэм поднял руку, словно для защиты.

– Келли… прошу тебя… уйди, оставь меня в покое.

– Я тебе нужна. Ты хочешь меня. Так же, как в тот день, когда ты обезумел от желания.

Она взяла его руку, погладила ладонь. Легла рядом, просунула ногу между его ног. Хэм вздрогнул.

– Так же, как в тот день… О Господи!

Келли улыбнулась. Обняла его за шею. Ну вот и все. Дело сделано. Она его соблазнила. Однако вскоре она обнаружила, что это не так. Его холодные губы не отвечали на поцелуи. Мужчина в нем так и не проснулся.

– О, любовь моя, – выдохнула Келли ему в ухо.

Холодный, как каменная статуя, он не отвечал на ее ласки.

Она дотронулась кончиком языка до толстой вены на его горле. Вена пульсировала в такт биениям сердца. Келли потерлась носом о густые волосы на его груди, на животе. Все бесполезно. Он не реагировал.

– Хэм, – попыталась она его урезонить, – зачем ты мучаешь себя и меня? Кончай дуться, как ребенок. Стань опять тем мужчиной, которого я любила до того, как произошла эта неприятность.

– Ты любила? – Он коротко рассмеялся. – Любовь не имеет никакого отношения к тому, чем мы с тобой занимались за спиной моего отца. Вероломство и разврат – вот что у нас с тобой было общего.

– Перестань валять дурака. Ты ведешь себя как злой, испорченный мальчишка. Наказываешь меня своей холодностью? Хватит притворяться, будто ты больше не хочешь меня как женщину.

Он сел на постели, крепко сжал ее кисти, глядя ей прямо в глаза.

– Я не притворяюсь. Что бы ты ни говорила, что бы ни делала, этим ничего не изменишь. То дикое желание, которое возбуждало во мне твое тело, умерло. Теперь один твой вид меня отталкивает.

– Ах ты, подонок!

Она наотмашь ударила его по лицу. Хэма это повергло в настоящий шок. До этого он ни разу не видел ее разгневанной, ни разу не слышал, чтобы она на кого-нибудь кричала или ругалась.

Келли и сама себе удивилась. Она всегда осуждала отца за неконтролируемые взрывы эмоций. Она тут же пожалела о том, что не сдержалась.

– Прости меня, Хэм. Пусть даже ты это и заслужил.

Хэм натянул на себя простыню.

– И ты прости меня, Келли. Мне очень жаль…. Я не виню тебя в смерти отца. Это я, я сам на коленях умолял тебя в воскресенье прийти ко мне на сеновал. Вина за смерть отца лежит на моей совести.

Келли надела пеньюар, плотно запахнула его.

– Вся эта болтовня насчет вины и совести… меня от нее тошнит. «Совесть делает нас всех трусами…» Хэм, мне кажется, тебе доставляет удовольствие изображать из себя страдальца. Жил бы ты в средние века, наверное, целовал бы ноги римским центурионам, когда тебя бросали бы в клетку ко львам. Главная ваша беда – таких как ты – заключается в том, что вы слишком много думаете о том, что ждет вас в той жизни. Так много, что не успеваете толком пожить в этом мире. Если уж говорить о великом Господе Боге из Хорошей книги твоего отца… Если он действительно существует где-нибудь там, высоко, в бесконечном небе, то наши жизни на этой планете он уже давно отмерил. Он автор наших судеб. Так же как мой поэт с самого начала, с первого же росчерка пера знал, что произойдет с Гамлетом.

– Я не могу с этим согласиться.

– Тогда ты просто слеп. Твоему отцу все равно было не избежать смерти. Даже если бы он не ввел меня в ваш дом, в вашу жизнь в тот день, когда мы встретились на кладбище, на моем месте появилась бы какая-нибудь другая женщина. И ты бы загорелся к ней страстью, и произошла бы та же самая сцена на сеновале. Так было предопределено. Однажды в Древней Греции жил царь, которому оракул предсказал, что сын убьет его и женится на собственной матери. Стремясь предотвратить это, царь приказал отвести ребенка в горы и оставить там, на съедение диким зверям. Но мальчик остался в живых. Он вырос храбрым воином и могущественным предводителем. Однажды он встретился на поле битвы с собственным отцом – конечно, они не узнали друг друга, – и Эдип – так его звали – победил своего отца, убил его и захватил его царство вместе с царицей. Все, как и предсказал оракул. Когда Эдип узнал о том, что совершил, он в отчаянии ослепил себя. Это про тебя, Хэм. Ты убил отца, спал с его женой, а теперь еще и ослеп. Бедняга… Я иду спать.

Келли взяла свечу и пошла к выходу. У двери обернулась, взглянула на Хэма. Как определить те противоречивые чувства, которые она испытывала к нему? Конечно, она его не любит. И отца его никогда не любила. И своего отца тоже, кстати. Вообще Келли за всю свою жизнь еще ни разу не пришлось испытать то гипертрофированное чувство, которое поэты называли «любовь». В этом Хэм не ошибся. Их совместные плотские утехи не имели ничего общего с любовью, и сейчас Келли сожалела лишь о том, что его внезапная импотенция лишила ее этих удовольствий. В остальном же Хэм уже сослужил свою службу. Келли обхватила обеими руками тугой живот, ощутила шевеление. Новая жизнь…

В своей комнате, лежа в постели, Келли забыла Хэма. В голове у нее уже выстраивались планы на будущее. И не последнее место в этих планах занимал Карл Мейджорс. Сегодня днем его присутствие ощущалось в доме еще долго после его отъезда. Самоуверенный, развязный самец… мужчина до кончиков ногтей. Келли усмехнулась. Уж он-то не окажется несостоятельным в постели с женщиной, которая его хочет.

В воскресенье Карл Мейджорс приехал еще до полудня в своем огромном черном «мерсере». Стояли последние дни бабьего лета, больше напоминавшие июль, чем октябрь.

Карл помог Келли сесть в машину.

– Идеальный день для прогулки. Правда, на шоссе на большой скорости будет продувать. Если хотите, я подниму верх.

Келли рассмеялась.

– Нет-нет, пожалуйста, не надо. Я люблю ветер. Для меня он звучит как песня.

Полные губы под щеточкой усов изогнулись в усмешке.

– И какая же это песня?

– Разные. Их много. О жизни и любви, о счастье и горе, о боли, о ненависти, о смерти. Обо всем, что существует на этой земле.

– Хорошо, что у меня не такое богатое воображение. – Карл сел за руль, сделанный из слоновой кости. – Порой тяжело иметь дело с тем, что видишь и слышишь в реальной жизни. К чему мне ваши духи и феи?

– Ветер – это не дух и не фея. Это сила.

– Вы странное существо, Келли Найт.

Карл обернулся и взглянул на Хэма, который сгорбился на заднем сиденье в неловкой, напряженной позе и, по-видимому, чувствовал себя очень неуютно в костюме, рубашке с тугим воротничком и галстуке. Обычно он так одевался лишь по случаю свадеб или похорон.

– Что скажешь, Хэм? Ты когда-нибудь встречал такую женщину?

Келли тоже обернулась, чтобы видеть выражение лица Хэма, когда тот будет отвечать.

– Пожалуй, нет, сэр. – Он помолчал, глядя Келли прямо в глаза. – Правда, не могу сказать, что я ее хоть сколько-нибудь знаю.

Зеленые глаза насмешливо блестели. Келли перегнулась и похлопала Хэма по колену.

– Вы только послушайте! И это он говорит о своей мачехе! А ведь за последний год мы очень сблизились.

Карл покачал львиной головой.

– Мачеха… Готов поклясться, Хэм больше похож на вашего старшего брата.

Келли тихонько засмеялась, погладила Карла по колену.

– Вы льстец. Натаниэль не зря говорил, что вы дамский угодник.

– Досужие сплетни.

– Говорят, вы знали мою мать? – спросила Келли небрежным тоном.

Ее вопрос застиг Карла врасплох. Он даже рот открыл и несколько секунд молча смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Келли улыбалась своей лисьей улыбкой.

– В общем… по-моему… думаю, да.

– Думаете?.. Значит, она не произвела на вас впечатления? Румянец на лице у Карла вспыхнул еще ярче.

– Я просто не так выразился. Ваш отец у меня работал. Том Хилл, хороший был парень…

– Когда не пил, не дрался и не чувствовал жалость к самому себе, – беззаботно добавила Келли.

Карл в смущении кашлянул.

– Ну… все это уже в прошлом. Я просто хотел сказать, что почти не знал вашу мать.

Келли изучала его, слегка склонив голову набок.

– Как странно. Почти то же самое Хэм сказал обо мне… Она была хорошенькой?

Карл перевел взгляд на дорогу.

– Красивая женщина. Вообще они были красивой парой. По правде говоря, вы не похожи ни на отца, ни на мать.

– То есть вы хотите сказать, что я некрасивая? Наверное, считаете меня старой каргой.

Карл расхохотался.

– Ну уж вы и скажете, миссис! У вас просто дар искажать чужие слова.

А также мысли и чувства, говорило выражение лица Хэма.

– Вы очень привлекательная женщина, и сами это прекрасно знаете.

– Благодарю вас, сэр.

Она откинулась на сиденье, повернулась к окну, внимательно глядя на дорогу. Дорога Найтов… Три мили избитой, грязной тропы, с ямами и ухабами, и такой узкой, что два автомобиля вряд ли на ней разъедутся.

Машина попала в лужу с водой, более глубокую, чем показалось на первый взгляд. Пассажиры высоко подпрыгнули на сиденьях, потом резко, с размаху опустились вниз. Надежные пружины и мягкая кожа смягчили удар. Тем не менее Келли не на шутку испугалась. Сильно побледнела, прижала руки к животу.

Карл в тревоге обернулся к ней.

– Господи! Как глупо с моей стороны. С вами все в порядке, дорогая?

Келли сделала глубокий вдох.

– Да… наверное. Не волнуйтесь, я крепкая. Просто испугалась. – Она засмеялась, пытаясь снять напряжение.

Однако Хэм кое-что заметил в тот короткий момент, когда она потеряла контроль над собой. Она тоже может быть растерянной, испуганной, беззащитной! Такого он за ней до сих пор не замечал.

Оставшуюся часть дороги Найтов Карл вел машину на черепашьей скорости.

– Просто позор, что такая жалкая тропа носит имя Найтов, – заявила Келли, когда они, наконец, выехали на асфальтированное шоссе. – Хэм, мы должны с этим что-то сделать. Я поговорю с Уолтом Кэмпбеллом. Пусть наймет рабочих, чтобы привели дорогу в порядок.

– Я скажу вам, что надо сделать, – вмешался Карл. – Помните, в день своей свадьбы вы сами сказали, что лошади и повозки скоро уйдут в прошлое? И это верно. Дорогу Найтов надо заасфальтировать, и у Найтов должен быть свой автомобиль. Что скажете?

– Я скажу «да». А ты, Хэм?

С тех пор как Хэм в первый раз увидел черное сверкающее чудо Мейджорса, с медными фарами и красными спицами в колесах, он безуспешно пытался уговорить отца купить такой же автомобиль. Теперь же, как ни странно, он посчитал своим долгом занять позицию покойного отца.

– Не знаю. Мне кажется, нет большого смысла в том, чтобы строить дорогу всего в три мили для одной-единственной машины.

– Почему для одной? – Келли подняла глаза к яркому лазурному небу, широко раскинула руки. – Если построить мост через реку у Найтсвилла и асфальтированную дорогу до самого шоссе…

– Знаете что, – снова заговорил Карл, – я много думал об этом. И мой сын Брюс одобрительно к этому относится. Когда приедем домой, поговорим подробно.

– Домой? – поддразнила его Келли. – Я только что уехала из дома.

– Ну вот, вы опять. Переиначиваете все, что я ни скажу. Ну ладно, я действительно хочу, чтобы вы и Хэм считали Уитли своим вторым домом.

Келли резко повернулась к нему, в детском восторге всплеснула руками.

– Уитли?! У вашего поместья есть имя? Совсем как замок Эльсинор.

– Земля досталась моему отцу по наследству от его тестя, Тобиаса Уитли. Поэтому мы назвали поместье в его честь.

– Как чудесно! Может быть, и нам так же увековечить память твоего отца? – обратилась Келли к Хэму и с удовольствием увидела, что он сморщился, как от боли. Пожав плечами, она снова повернулась к Карлу. – Боюсь, Хэм не одобряет мою идею. Наверное, он и прав. «Найт» не слишком подходящее имя для дома. Да и потом, сколько я себя помню, его и так называли – «большой дом Найта». Впрочем, не важно. Мы вам благодарны за ваше великодушие, Карл. Уитли – наш второй дом… Как приятно!

В дорогу Келли убрала волосы в тугой пучок. Сейчас, когда они выехали на шоссе и набрали скорость, она вынула шпильки. Золотистые волосы рассыпались, летели, трепетали на ветру. Келли смеялась громким, заливистым смехом.

– Мне давно хотелось это сделать. В одном фильме, в Клинтоне, я видела, как девушка стояла на катере, и ее длинные волосы развевались на ветру. Я не думала, что у меня когда-нибудь будет возможность это попробовать: плыть на большом дорогом катере или ехать в таком чудесном автомобиле, как этот.

Карл не мог удержаться от смеха. Келли видела, что он все больше проникается к ней теплыми чувствами.

– Знаете что, Келли, составьте список всего того, что вам когда-либо очень хотелось, и мы попробуем это организовать.

– Я ведь и в самом деле это сделаю! Люблю, когда меня балуют.

Он накрыл ее ладонь своей рукой в перчатке.

– Вы родились для того, чтобы вас баловали, дорогая. Иногда приятнее делать так, чтобы сбывались чужие мечты, чем осуществлять свои собственные.

– Милый Карл…

Она сжала его руку и улыбнулась – только ему.

Главная улица Клинтона, ведущая к узкому мосту через реку, по которой воскресными днями двигался основной поток транспорта, была запружена телегами, повозками и автомобилями. Ревели клаксоны, водители кричали на прохожих и детей, не обращавших на них никакого внимания.

– Здесь с каждым днем становится все хуже, – заметил Карл. Келли тут же ухватилась за свою любимую тему:

– То же самое я не раз говорила Натаниэлю. Они могли бы ездить по нашему мосту, у Найтсвилла, минуя эту узкую улочку и избегая пробок. И были бы только рады за это заплатить.

– Да, в этом есть смысл. Наверное, стоит расширить Дорогу Найтов, когда будете приводить ее в порядок. На будущее.

Они начали двигаться через Гудзон на черепашьей скорости, сдерживаемые толпами пешеходов.

– И мост должен быть шире, – заметила Келли. – С тротуаром для пешеходов, чтобы машины могли двигаться на нормальной скорости.

– И уж конечно, не такой старый, – проговорил Карл сквозь стиснутые зубы: машина, дребезжа и подскакивая, ползла по разболтанным доскам моста.

Келли взглянула в окно.

– Доски так и прыгают вверх и вниз, как фортепьянные клавиши. Это не опасно?

– Опасности никакой нет. Просто мост очень старый. Его построили еще до моего рождения.

– В общем, он себя изжил.

Карл обнажил желтые зубы в мимолетной улыбке.

– Вы имеете в виду мост или меня?

Она рассмеялась, прикрыв рот рукой. В зеленых глазах плясали озорные огоньки.

– Мост говорит сам за себя. А как насчет вас?

– Дела говорят лучше всяких слов, так что следите за мной внимательно, девочка моя, и вы скоро получите ответ.

– Не сомневайтесь, я буду очень внимательно за вами следить. От моего взгляда вообще мало что укроется.

Переехав, наконец, через реку и оказавшись в округе Саратога, Карл наверстал упущенное время. Автомобиль мчался со скоростью пятьдесят – шестьдесят миль в час. Однако когда она увидела Уитли, у нее перехватило дыхание.

– Он великолепен! – шумно восторгалась она. – А с той стороны он кажется гораздо меньше. Правда, Хэм?

– Я здесь уже бывал раньше, – мрачно проронил Хэм.

Он приходил сюда вместе с мальчишками из школы, которые гонялись за Кристин Мейджорс. Они прятались за невысокой оградой, окружавшей владения Мейджорсов, в надежде увидеть Кристин, но так и не решались зайти за табличку «Посторонним вход воспрещен».

Летом она приходила на частный пляж Мейджорсов, куда доставляли баржами белый песок из Лонг-Айленда, Мальчишки плавали вдоль берега на лодках, перебрасываясь шутками с Крис и ее подружками. Однако на пляж никого из них никогда не приглашали. Крис держала всех на расстоянии.

Хэм во время всех этих набегов почти не разговаривал и к девочкам никогда не обращался. Он тайком следил за Крис. До появления Келли она была объектом его тайной страсти.

Внешне у них с Келли было много общего. Светлые волосы, изящная фигура, обе очень привлекательные. Только Крис повыше, и глаза у нее голубые, как небо. Они ничего не скрывали, эти глаза, – так ему казалось. А зеленые глаза Келли скрывали в себе неизведанные морские глубины, возбуждали и притягивали. В них таилась загадка, обещание невероятных наслаждений и… опасность.

Однажды, когда Хэм сидел в лодке, Крис вынырнула из воды и взобралась на надувной матрас в нескольких футах от него. Белый трикотажный купальный костюм так плотно облегал ее тело, что Хэм различал соски… и все остальное. Это воспоминание поддерживало его жаркими бессонными летними ночами и одинокими холодными зимними вечерами, когда желание побеждало стыд.

Карл медленно проехал по длинной круговой подъездной дорожке, чтобы Келли смогла хорошо рассмотреть большой серый дом, выстроенный в простом и гармоничном георгианском стиле и украшенный спереди величественными колоннами.

– Вам нравится? – риторически спросил Карл, прекрасно понимая, как она потрясена всеми этими признаками богатства и могущества. Как ни парадоксально, в этом заключалась ее главная слабость и основная сила. Ею владела страсть к новым и новым приобретениям, не только материальным. Она тянулась к телам и душам тех, кто оказывался рядом.

Карла Мейджорса, как человека достаточно глубокого, всегда интересовала природа homo sapiens, в особенности его наиболее загадочных и ужасающих разновидностей. Когда он впервые открыл Библию и с благоговейным ужасом прочел про Каина и Авеля, про Саула и Давида, про жену Лота и распятие Христа, это произвело на него неизгладимое впечатление. Человек… Созданный по образу и подобию Божьему. Нерелигиозный Карл Мейджорс начал анализировать древние теологические теории грехопадения и задаваться вопросом: а может быть, главное место там, во вселенской вышине, принадлежит вовсе не Господу Богу, а Черному ангелу?

Что же касается этого вот привлекательного молоденького существа рядом, то на ее счет у Карла с самого начала не было никаких иллюзий. В тот самый момент, когда он увидел ее перед алтарем рядом с Найтом, в белой кружевной фате на светлых волосах, он ее разгадал. Да, она выглядела ангелом. Только вот каким?

Священник мог бы сэкономить время и прочитать заодно и заупокойную молитву по Натаниэлю Найту.

Да, Келли, несомненно, лакомый кусочек во всех отношениях, редчайшее сокровище. Связать себя с такой – настоящее приключение для мужчины. Вот с кем бы помериться силами. Для бедняги Найта соперничество обернулось поражением, но Карл Мейджорс – совсем другое дело. Ни одному человеку еще ни разу не удалось взять над ним верх. Приобретателышца-Келли и сама была бы восхитительным приобретением.

Горничная в форменной одежде провела их через огромный холл. Келли буквально ослепла от сверкающих хрустальных канделябров, переливавшихся, как бриллианты в солнечном свете, от красочных разноцветных мраморных плит пола. По обеим сторонам холла поднимались две лестницы с ковровым покрытием до самого балкона третьего этажа.

Келли снова всплеснула руками от восторга уже знакомым жестом, который теперь для Карла служил признаком его власти над ней. Постоянно держать ее в этом состоянии восторга, не давать успокоиться, показывать все новые и новые чудеса – вот лучший способ завоевать ее. Однако он тут же осознал, насколько абсурдны такие надежды. Аппетиты ее безграничны, и утроба, которую они питают, бездонна. Кончится тем, что даже такой изобретательный, мужественный и выносливый человек, как он, Карл, не выдержит и упадет в изнеможении к ее ногам.

Впрочем, все живут надеждой, без нее жизнь не имела бы смысла. Карл надеялся.

Глаза Келли так и бегали, стремясь ничего не упустить.

– Никогда в жизни ничего подобного не видела! Настоящий дворец!

Она первая заметила девушку, появившуюся на балконе. Белокурые волосы заплетены в две тугие косы, одета в простую белую юбку и голубой жилет… Она напомнила Келли идеальный манекен, увиденный как-то в витрине магазина роскошной женской одежды в Филадельфии, куда возил ее отец. Келли машинально пригладила растрепавшиеся от ветра волосы.

Девушка улыбнулась. Келли улыбнулась в ответ. Она не доверяла этой аристократической манекенной красоте. Лицо как камея, без всякого выражения. Словно пустая страница в книге жизни.

– А, вот и ты, – окликнул ее Карл. – Спустись и познакомься с нашими гостями.

Девушка начала грациозно спускаться по лестнице, едва касаясь рукой перил, все с той же любезной улыбкой на овальном лице.

– Мы вас так рано не ждали. – Голос ее звучал под стать общему облику. – Что, транспорта оказалось немного?

– Напротив. У моста была жуткая пробка. Но ты же знаешь, я опытный водитель. Наверстал. Спроси у миссис Найт. Келли, позвольте представить вам мою дочь Кристин.

– Очень приятно познакомиться, миссис Найт.

Кристин протянула руку, слегка приподняв ее и изящно выгнув кисть, в точности так, как учила английская гувернантка.

Робость, которую вначале почувствовала Келли при виде дочери Карла Мейджорса, теперь совершенно прошла. Настоящая тепличная орхидея… Увянет при первом же порыве ветра или наступлении холодов.

– Дорогая, вы еще более прекрасны, чем я себе представляла со слов вашего отца. – Келли обеими руками взяла ладонь девушки – так обычно зрелые дамы ведут себя с молоденькими барышнями. – Пожалуйста, прошу вас, называйте меня Келли. Я очень надеюсь, что со временем мы с вами станем добрыми друзьями.

Она взглянула на Хэма. Тот стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу в своих новых блестящих туфлях.

– Вы, вероятно, знакомы с моим пасынком?

Крис, конечно же, слышала разговоры о том, что старый Натаниэль Найт взял в жены осиротевшую дочь Тома Хилла, свою служанку, по возрасту годившуюся ему во внучки.

«Старый дурак», «распутница», «пронырливая сучка» – это были еще не самые крепкие словечки, которыми выражали свое отношение к происшедшему жители округа Саратога. В округе Вашингтон, что за рекой, по этому поводу хранили молчание: на территории, где хозяином считался Натаниэль, хорошо знали, каким он бывает в ярости.

Для Крис встреча с женой Натаниэля Найта явилась полнейшей неожиданностью. Эта хорошенькая миниатюрная женщина с личиком эльфа и приятными манерами никак не вязалась с образом бесцветной, грубой и необразованной шлюхи, который нарисовала себе Крис.

– Мы учились в одной школе, – небрежным тоном ответила Крис. – Но официально нас никогда не знакомили. Как поживаешь, Хэм?

Он откашлялся.

– М-м-м… Спасибо, хорошо. Рад познакомиться.

Карл с усмешкой закурил сигару. Он прекрасно знал, что думала о Келли его дочь, какой себе ее представляла, но ни разу не пытался ее разубедить. Сейчас он не вмешивался, наслаждался моментом.

У Келли есть стиль, а он восхищался и мужчинами, и женщинами, у которых был свой стиль. Эта женщина плывет по бурным потокам жизни, не сбиваясь с намеченного курса. Посмотреть только, как она сжала руку его дочери. Назвала Хэма пасынком… Двумя небрежными штрихами свела на нет общепринятые условности. По возрасту они с Крис почти ровесницы. Несколько лет разницы не в счет. Крис приготовилась играть роль гранд-дамы, хозяйки шикарного особняка перед необразованной, распутной бывшей служанкой. Как быстро переменились роли! Вот стоит его дочь, смущенная и неловкая, словно встретилась лицом к лицу с женой самого губернатора Эла Смита.

Карл усмехнулся и обнял обеих девушек за талию.

– Пойдемте в гостиную, выпьем чего-нибудь прохладительного. Сегодня жарко.

Келли никогда не встречала такой роскоши, как в Уитли. Дом Найтов хранил типичные черты старой колониальной постройки. Особняк Мейджорса – теперь Келли не могла бы назвать его просто домом – являлся отражением вкусов и усилий целой армии декораторов и стоил колоссальных денег. Мебель, ковры, драпировки, картины по стенам, обшитым красным деревом, поражали глаз и воображение. Создавалось впечатление, что все это идет из глубины веков.

Келли показалось, будто огромный бронзовый орел на кирпичном фасаде камина презрительно скалится на нее.

– Он не любит чужих людей? – Келли сделала глоток лимонада, который подала им служанка Анни.

Рядом с Карлом на столике стоял полупустой графин с виски, на который его дочь то и дело бросала неодобрительные взгляды. От Келли это не укрылось.

Все трое с недоумением смотрели на нее.

– О чем вы?

В конце концов, Карл проследил за взглядом Келли и громко расхохотался.

– Вы имеете в виду старого Сэма… Дядюшка Сэмми охраняет эти комнаты и коридоры с самого начала. Его водрузили сюда еще до того, как закончилась внутренняя отделка дома. Нас он тоже не жалует, считает глупыми, никчемными смертными, которые только делают вид, будто они что-то значат. Он убежден, что мы попусту тратим свою жизнь, добывая деньги, приобретая вещи, друзей… и все только для того, чтобы защититься от неминуемой смерти. Мы, по его мнению, ничуть не умнее египетских фараонов, которые в поисках бессмертия строили храмы и гробницы и которых отправляли в воображаемый иной мир вместе с их золотом, едой и даже верными слугами.

Крис снова бросила встревоженный взгляд на стакан отца, в котором оставалось все меньше виски.

– Что-то ты сегодня слишком рано настроился на философский лад, папа.

– А мне нравится слушать рассуждения о жизни и смерти, – заявила Келли. – Наверное, поэтому я так люблю Шекспира.

– Вы читаете Шекспира?!

Фраза вырвалась у Крис нечаянно, без желания оскорбить, и Келли это поняла. Тем не менее явная неловкость девушки доставила ей истинное удовольствие.

– Вас удивляет, что человек, воспитанный в сиротском приюте, умеет читать? – Она смягчила резкость слов легкой улыбкой.

Крис вспыхнула.

– Нет-нет, что вы! Просто я…

Карл пришел дочери на помощь:

– Она не просто читает Шекспира. Иногда мне кажется, что она сама все это сочинила. Помнит все наизусть, вдоль и поперек.

Келли слизнула сладкую каплю лимонада с соломинки.

– Поперек? Об этом я как-то не думала. Надо будет попробовать. – И добавила с озорной улыбкой: – «У мужчин ум подобен мрамору, у женщин воску. Для того чтобы оставить зарубку на мраморе, нужен молоток и резец, в то время как на воске можно легко вылепить все, что угодно».

Все дружно рассмеялись, кроме Хэма. Он лишь изредка поднимал глаза от своего бокала, чтобы украдкой взглянуть на Крис. Она все так же хороша, как и тогда, когда он смотрел на нее издали. В мозгу у него забрезжила слабая надежда. А вдруг Крис спасет его от злых чар Келли?

– Ваша взяла, Келли. – Крис окончательно смягчилась по отношению к гостье. – Ты слышал, папа, – ум из мрамора?

Карл улыбался, поглаживая усы. Ему нравилось быть объектом остроумных шуток.

– Так, дайте-ка вспомнить… Откуда это, мисс Восковая Головка?

– «Лукреция»… строка… сейчас, минутку… строка примерно тысяча двухсотая.

Крис с восторгом слушала ее.

– Невероятно! Мне бы хоть одну четвертую часть ваших способностей! В школе я не могла запомнить обычное стихотворение из пяти строф.

– Вы окончили школу?

– Да, в Клинтоне. Папа хотел, чтобы я уже в этом году поступила в «Вассар»,[8] но мне хочется попутешествовать. Посмотреть Европу. – Она склонила голову набок, любовно погладила свои косы. Так принцесса привлекает внимание к своей тиаре.

– Когда будете проезжать Стратфорд-он-Эйвон, не забудьте послать мне открытку, – улыбнулась Келли.

Крис моргнула.

– Стратфорд? Это в Англии?

Карл покатился со смеху и встал, чтобы наполнить свой стакан. Крис сознавала, что он смеется над ней, но не понимала причины, и это еще больше сбивало ее с толку.

Келли послала ослепительную улыбку Хэму, ласково похлопала его по колену.

– Если бы не здоровье отца, Хэм в этом году тоже окончил бы школу. Ему пришлось бросить учебу, чтобы помочь отцу. Натаниэлю очень повезло с сыном.

Хэм вдавил крепко сжатые кулаки в мягкие подушки кресла, не сводя глаз с орла на камине.

Карл обернулся к ним от большого полукруглого окна в передней части гостиной.

– Кстати, о сыновьях… Вот возвращается мой отпрыск. Наверное, ездил кататься верхом.

На пороге появился Брюс Мейджорс. Ростом чуть выше отца, однако, не такой внушительный, и волосы реже, и подбородок не такой волевой. Привлекательный молодой человек, решила Келли, вполне подходящий холостяк. На нем была рубашка с открытым воротом и короткими рукавами, выгодно подчеркивавшая мускулистые загорелые руки и грудь, бриджи для верховой езды и ботинки, испачканные грязью.

Келли явно поразила Брюса, и он этого не скрывал.

– Если бы я знал, что в нашем округе есть такие девушки, я бы уже давно женился. Где Натаниэль Найт вас нашел?

В ее глазах заплясали золотистые огоньки.

– Он меня не находил. Я нашла его.

Карл Мейджорс не вмешивался в разговор, с удовольствием слушая иронические замечания гостьи.

Брюс уселся за кофейным столиком напротив Келли.

– Отец говорил, что у вас есть интересные мысли по поводу моста?

– Да, и сегодня мои убеждения еще больше окрепли, после того как мы проехали через бутылочное горлышко в Клинтоне.

– Полностью с вами согласен. Я уже провел кое-какие исследования. Хотите взглянуть на мои предварительные расчеты и диаграммы?

– С большим удовольствием. – Она всплеснула руками. – Карл, Хэм! Вы слышали? Можно сказать, строительство нашего моста уже началось.

– Нашего?! Не слишком ли вы торопитесь, Келли Найт? – усмехнулся Карл.

– Время не ждет. Пойдемте посмотрим ваши расчеты, Брюс.

Она встала. Брюс подал ей руку. Однако тут вмешался его отец – подмигнул Келли, взял ее руку в свою огромную мозолистую ладонь.

– Извини, сын. Эта дама на моей ответственности. Она в деликатном положении и нуждается в поддержке такого мудрого и опытного человека, как я.

У молодого человека задрожала челюсть. На секунду Келли показалось, что он сейчас воспротивится воле отца. Но Брюс опустил глаза и попытался выйти из неловкого положения по-своему. Поднял руки ладонями вверх.

– Я и забыл, что я весь потный и грязный. Извините меня, Келли.

– Вы не поверите, если я вам расскажу, сколько грязи я видела за свою жизнь. – Она обратилась к Карлу: – А вот вы поверите. Вы знали моего отца.

Он повел ее в кабинет. Брюс последовал за ними.

Келли носила траур только потому, что этого требовали принятые в здешних местах нормы поведения. В конце концов, Найт еще недели не пролежал в могиле. Впрочем, простое черное платье с высоким воротом и длинными рукавами соблазнительно облегало ее фигуру.

Выпускник Йельского университета, Брюс Мейджорс уже довел до беды двух девушек из Нью-Хейвена. Его отец устроил для них аборт и оплатил все расходы.

– Послушай, парень, если не можешь хорошо себя вести, будь хотя бы поосторожнее, – выговаривал он сыну. – Запомни: еще один такой случай, и я от тебя откажусь.

После этого Брюс действительно стал вести себя осторожнее. Правда, в Филадельфии, куда он отправился работать в восточном торговом предприятии компании Мейджорсов, произошел еще один скандал. Менеджер предприятия доложил Карлу, что младший партнер спит с секретаршей. Девушку немедленно уволили, а Брюсу Карл предъявил ультиматум:

– Даже животные не гадят в собственных норах. Эта штука, что у тебя между ног, встает каждый раз при виде пары сисек или пухленького зада. Ладно, в твоем возрасте с этим ничего не поделаешь. Но если ты еще раз трахнешь хоть одну девчонку на территории округа Саратога или Филадельфии, я вышвырну тебя вон без единого цента. Не думай, я все понимаю, сам через это прошел. Угомонишься, когда найдешь себе другое увлечение.

Карл постучал пальцем по бутылке виски, стоявшей на столе.

В течение трех лет Брюс держал данное отцу слово. Податливых молодых женщин хватало и в Олбани, и в Нью-Йорке. В Саратоге же за ним установилась репутация отшельника.

Сейчас, наблюдая за Келли, он несколько утратил уверенность в своей силе воли и неотразимости, с которой вошел в гостиную полчаса назад.

Хэм, неожиданно оставшись наедине с Крис, почувствовал состояние, близкое к панике. Однако она очень скоро успокоила его.

– Хэм, не хочешь прогуляться, посмотреть имение? Можно сходить к конюшням. А может быть, прокатимся на отцовском катере «Крискрафт»?

Все лето Хэм наблюдал, как большой катер Мейджорсов колесит вверх и вниз по реке. Нос смотрит вверх, пенистые струи воды красиво обтекают изогнутый корпус.

Еще сегодня утром он дал себе слово, что никто и ничто не проникнет за стену безразличия, которой он себя окружил. И вот сейчас на лице его помимо собственной воли появилась широкая улыбка.

– Это было бы здорово.

Крис засмеялась, схватила его за руку.

– Смотри-ка, ты улыбаешься! А я уже начала думать, что у тебя нет зубов. Пошли!

Они побежали вниз по травянистому холму к пляжу и лодочной пристани.

– Твоя мачеха очень интересный человек, правда?

При упоминании о Келли у Хэма перехватило дыхание. В последнее время это стало похоже на паранойю. При малейшем упоминании о ней в связи с ним, при самом невинном вопросе его мгновенно охватывала паника. Они все знают! Знают или подозревают, что Хэм Найт прелюбодействовал с женой своего отца. Ребенок, которого она носит, – это его дитя. Натаниэль Найт застал грешников на месте преступления и умер.

– Очень интересный, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. Под мышками выступил пот.

– Она очень милая. Совсем не такая, какой я себе ее представляла. Конечно, мы только познакомились. Я ее совсем не знаю. Что она за человек?

Хэм сунул руки в карманы, чтобы скрыть дрожь.

– Нормальный человек. Хорошо готовит, следит за домом…

ну, ты знаешь… Еще много читает, и не только Шекспира. Нашла на чердаке мамины книги.

– Да-да, она разговаривает и ведет себя как образованный человек.

– Она очень умная. Мне никогда таким не стать.

– Она тебе нравится, Хэм?

– А почему бы и нет?

Крис не спускала с него глаз.

– Так все-таки – нравится она тебе?

Хэм отвел взгляд.

– В общем, да.

– Ты только подумай, как вам будет весело, когда родится твой маленький братишка. Мне бы хотелось, чтобы у нас в доме тоже появился малыш.

Хэм ничего не ответил.

– А знаешь, мне показалось, что Брюс увлекся твоей молодой мачехой. Ты заметил, как он на нее смотрел?

– Нет!

Неужели она серьезно? Сама эта мысль просто невероятна.

– Эх вы, мужчины! Женщины гораздо более восприимчивы к таким вещам.

Значит, серьезно… Хэм смотрел на нее, не в состоянии произнести ни слова.

Крис же сама была заинтригована собственными наблюдениями. Брюс и Келли Найт… Конечно, ее прошлое не отвечает требованиям Мейджорсов: вышла замуж за человека, который по возрасту годился ей в дедушки. Каким способом она этого добилась, Крис предпочитала не вдумываться. Теперь она вдова и носит под сердцем ребенка этого старика. Впрочем, и Брюса нельзя назвать невинным младенцем. Крис не раз оказывалась невольной свидетельницей бурных ссор между Брюсом и отцом – по-видимому, из-за недостойного поведения брата. В последний год, правда, таких ссор стало гораздо меньше. Брюс, похоже, научился вести себя более осмотрительно, хотя вряд ли на деле изменился. Сколько раз Крис слышала, как отец повторял одни и те же слова: «Тебе нужно найти подходящую женщину и остепениться».

Подходящую женщину… Не какую-нибудь крестьянку из Са-ратоги. С того самого скандала в Йеле Брюс, по совету отца, избегал контактов с девушками своего круга, водил знакомство в основном с актрисами из Нью-Йорка и продавщицами из Олбани. Конечно, на их фоне Келли Найт выглядела более чем подходящей партией для брата.

Они дошли до пляжа. Крис нагнулась, сняла туфли и пошла по белому песку в одних чулках. Лодочная пристань – небольшое бунгало с двумя причалами – находилась на краю пляжа. В одном отделении помещался скоростной катер, в другом качалась на якоре нарядная парусная яхта. Крис повела Хэма по круговой лестнице на верхний этаж, где размещались кухня, комната отдыха и две раздевалки. Передняя стена галереи была сделана из прочного стекла, такого безупречно чистого и прозрачного, что создавалось впечатление, будто стоишь на открытом „воздухе и смотришь прямо на реку. Крис указала на одну из раздевалок.

– Можешь переодеться.

– Переодеться?

– Разумеется. Я тебя сейчас так прокачу, как ты еще в жизни не катался. Тебе понадобится купальный костюм. Там на полках их полно. Выбери себе по размеру.

Сама она вошла в другую раздевалку и закрыла за собой дверь, не переставая думать о Келли и брате. Теперь это казалось ей самым разумным решением – соединение Мейджорсов с Байтами. Два первых семейства в округе.

Она разделась, осмотрела себя в зеркале, висевшем на стене. Фигура у нее хорошая. Она втянула живот, погладила себя по ягодицам, повернулась в одну сторону, потом в другую.

Интересно, на взгляд Хэма, у нее сексуальное тело? Она сама поразилась этой мысли, как если бы вопрос задал какой-нибудь посторонний человек. Щеки вспыхнули, шею и грудь залило жаром.

Она слишком много думала о Келли и Брюсе. А как насчет Хэма и Крис?.. Год назад ее лучшая подружка из школы с ума сходила по Хэму.

– Он такой красивый! Какие у него широкие плечи!

Крис тоже так думала, однако ни за что не призналась бы в этом вслух. Наоборот, она всячески высмеивала Хэма.

– О, Нэн, он же просто олух. Настоящий недотепа. Ты слышала, как он отвечает на уроках? Все время запинается и заикается. Ничего невозможно понять.

– Но он всегда отвечает правильно.

– Да будет тебе! А как он себя ведет! Ходит, засунув руки в карманы, глаз от пола не поднимает или смотрит куда-то сквозь тебя. Никогда не улыбнется, не поздоровается.

– Меня он и в самом деле не замечает. А вот на тебя очень даже смотрит.

– Что ты имеешь в виду? – Крис изобразила возмущение.

– Помнишь, на прошлой неделе в Уитли мальчишки носились на лодке вокруг нашего надувного матраса? Ты как раз вылезла из воды в своем потрясающем купальном костюме. Видела бы ты, какими глазами он на тебя смотрел!

Крис задрала вверх свой тонкий аристократический носик и презрительно фыркнула.

– Он еще и сексуальный маньяк! Животное!

В кабинете пахло старой кожей, сигарами, трубочным табаком, спиртными напитками. Это сочетание приятно щекотало нервы Келли.

– Какое удовольствие – сидеть в такой комнате с хорошей книгой перед камином зимними вечерами!

Она расхаживала по кабинету, трогала деревянную обшивку стен, кирпичную кладку камина, резные спинки стульев.

– Обещаю вам это удовольствие нынешней же зимой, – сказал Карл и налил себе виски из графина.

Брюс достал папку из верхнего ящика, разложил бумаги на столе. Келли села в большое кресло за столом, мужчины встали по обе стороны от нее.

Брюс наклонился к ней так близко, что чувствовал запах ее духов.

Он указал на черновой набросок моста.

– На прошлой неделе сюда приезжал инженер из Нью-Йорка, для предварительной оценки. Он считает, что в интересах практичности и экономии следует строить простой мост на стропилах. Три быка из камня и стали, уходящие глубоко в реку, будут поддерживать стропила.

– Но мост должен быть достаточно широким, чтобы обеспечить двустороннее движение, – напомнила Келли.

– Разумеется, это не проблема. Вот на этом наброске изображен мост с высоты птичьего полета. Здесь показана ширина среднего автомобиля в соответствующем масштабе.

Келли нахмурилась.

– Но я не вижу тротуара для пешеходов.

– А почему мы должны заботиться о пешеходах, если не собираемся взимать с них плату?

– Дело не в этом. Они будут мешать движению транспорта.

Карл решил поддразнить ее:

– И откуда же возьмется весь этот ваш транспорт?

– Вот увидите, настанет день, когда машины будут двигаться по мосту непрерывным потоком, день и ночь.

– Обычно платные мосты на ночь перекрываются, – заметил Карл.

– Но только не наш мост, – твердо заявила она.

Вначале Мейджорсы слушали ее снисходительно, уверенные в том, что строительство – мужское дело. Келли не возражала против такого покровительственного отношения: знала, что ее время придет очень скоро.

Она обладала острым аналитическим умом, впитывавшим информацию, как губка, и редким даром моментально вычленять из беспорядочного потока фактов те, которые необходимы для решения проблемы.

– Прежде чем приступать к выполнению такого грандиозного проекта, надо как следует подготовить почву, – заметил Карл. – Необходимо тщательно изучить местные условия в округе Сара-тога и на той стороне реки, в округе Вашингтон. Выяснить все, касающееся налогов, оплаты лицензии и прочего. Этот штат политически не слишком устойчив, я бы сказал. Здесь есть восприимчивые политики.

– Отец хочет сказать, – улыбнулся Брюс, – что нам придется кое-кого подмазать, чтобы устранить кое-какие препятствия.

Карл присел на край письменного стола, закурил сигару.

– Скоро Уитли должен посетить Уэйн Гаррисон. Он сенатор штата и мой давний верный друг. Попробую пригласить его на следующий уик-энд. Через несколько недель выборы. Он собирает деньги на избирательную кампанию. Думаю, он может положиться на нас, так же как и мы можем положиться на него. – Карл подмигнул.

– Натаниэль упоминал о нем, – сказала Келли.

Карл усмехнулся.

– Значит, вы, как я понимаю, тоже готовы вложить деньги в его избирательную кампанию?

– Разумеется. Можете сказать сенатору Гаррисону, что я намерена вложить ту же сумму, что и вы.

– Вы уверены, что это разумный шаг? Натаниэль оставил вам приличное состояние, хотя точной суммы я, конечно, не знаю. Но вы молодая вдова, ждете ребенка, поэтому должны быть крайне осмотрительны в своих расходах.

– Дорогой Карл, – улыбнулась Келли, – не волнуйтесь за меня. За последний год я многому научилась у Натаниэля в смысле финансов и бизнеса. Дохода от поместья Найтов нам всем хватит до конца жизни – мне, Хэму, будущему ребенку. Мы обеспечены более чем достаточно.

– Рад слышать. Мне и самому следовало бы догадаться. Ваш муж всегда отличался предусмотрительностью. Уверен, что он мудро распорядился своими средствами. Наверное, вложил их в ценные бумаги. Ну, знаете, акции, государственные облигации и все такое.

Келли нахмурилась.

– Боюсь, в каком-то смысле он был чересчур предусмотрителен. Как только завещание вступит в силу, и имущество будет оценено, я бы хотела обратиться к вам за советом, Карл. По поводу своих капиталовложений.

– Почту за честь оказать вам помощь. Но вы ведь можете пользоваться рекомендациями его брокеров.

Келли облизала губы.

– В том-то и дело. Мне не нравится то, что они рекомендовали Натаниэлю. Они… как бы это выразиться… слишком осторожничали.

– Вы, вероятно, имеете в виду, что они слишком консервативны. Да, вы правы, представители компании «Бартлетт лимитед» звезд с неба не хватают. Вы желаете изменить направленность своих вложений?

– Да, я хочу продать пятьдесят процентов наших холдингов и вложить их в будущее.

Карл поднял брови.

– В будущее?

– Да. В каучук, в нефть, в недвижимость. В то, что неизбежно будет расти в цене с развитием страны.

– Что скажешь, Брюс? Ты с этим согласен? – Карл обернулся к сыну.

– Да, пожалуй. Если автомобильная промышленность будет в ближайшие десять лет развиваться теми же темпами, что и в прошедшее десятилетие, то нефть и сталь сулят настоящие золотые горы. Что же касается недвижимости, то те прибрежные земли во Флориде, о которых мы сейчас подумываем, представляются мне очень перспективным вложением.

– Посмотрим. Я пока не очень в этом уверен. Майами – прекрасное место для зимнего отдыха богачей. Но основные доходы обычно приносят вещи общедоступные. Земли у побережья Флориды для представителей средних классов? С таким же успехом можно торговать недвижимостью на Луне. Как туда добраться?

– На автомобилях, – вставила Келли.

– По песчаным дюнам? До многих дешевых мест на побережье по суше не добраться. Только по морю.

– Значит, надо построить новые мосты и дороги. Люди всегда найдут способ добраться туда, куда им хочется.

– Такие, как вы, Келли?

Она смотрела на него, пытаясь определить, что он имеет в виду. Закусила губу. Кивнула.

– Да, как правило, я попадаю туда, куда мне хочется. А вы разве нет?

Он потянулся к ней, сжал ее руку.

– В общем, да. А если мы с вами найдем общий пункт назначения и проследуем туда вместе?

Она ответила ему улыбкой. Подняла глаза на Брюса. Тот стоял по другую сторону, отвернувшись от нее, напряженный, с опущенными руками. Она коснулась его руки.

– Может быть, отправимся туда втроем?

Шли недели, месяцы. Живот ее увеличивался. Наступила зима со снежными заносами; в долине выпало рекордное количество снега, В течение полутора месяцев морозы стояли ниже десяти градусов.

Два-три раза в неделю Карл Мейджорс ездил на своей машине через замерзшую реку, навещал Найтов. Почти каждый уик-энд Келли гостила в Уитли. Ее мир значительно расширился.

Зимой в Уитли приезжали с визитами многие из наиболее богатых и влиятельных людей штата. Келли их всех очаровала. Что же касается сенатора Уэйна Гаррисона, высокого худощавого человека с острым профилем и орлиными глазами, то его она просто обворожила. Будучи родом с Запада, он вводил многих в заблуждение своим протяжным южным выговором. Он обладал таким же цепким и живым умом, как и Келли.

– А, так, значит, вы и есть строительница моста! Я много о вас слышал.

– Так же как и я о вас, сэр.

Он разглядывал ее, не скрывая восхищения.

– Вы очень красивая женщина.

И действительно, Келли выделялась среди других. Остальные дамы, даже хорошенькая Крис, бледнели на ее фоне. Келли блистала в обществе. Длинное просторное вечернее платье в греческом стиле, скроенное личным портным жены губернатора, оставляло открытыми спину и плечи, соблазнительно обнажало пышную грудь, становившуюся с каждым днем все пышнее, а драпировка на животе лишь еще больше возбуждала воображение.

Золотистая корона на голове представляла собой результат неустанных ухищрений Крис Мейджорс, которая в эти первые дни их знакомства относилась к Келли с почтительным обожанием младшей сестры, не видя, какую сложную игру ведет Келли одновременно с ее отцом и братом. Крис наивно полагала, что объятия и поцелуи, которыми одаривает Келли Карл Мейджорс, чисто отеческие, такие же, как и по отношению к ней, Крис.

Келли склонила голову набок и присела в глубоком реверансе.

– Благодарю вас, сэр. А вы очень красивый мужчина.

Торчащие уши сенатора Гаррисона побагровели. Он засмеялся, чтобы скрыть смущение.

– Знаете, мэм, меня в жизни называли по-всякому, но вот красавцем – никогда. Вы, конечно, надо мной смеетесь. – Он нервно провел рукой по лицу.

Келли указала на бронзового орла на камине.

– Есть разные виды красоты. Вот, например, дядюшка Сэм – настоящий красавец. И, кстати говоря, есть особая красота в самом металле. Я люблю смотреть на бронзу. Иногда даже пробую ее языком, и ее вкус действует на меня возбуждающе.

На этот раз Гаррисон рассмеялся непринужденно, с облегчением. Взял ее руку.

– Я хотел бы выпить за это. Надеюсь, вы составите мне компанию?

– С удовольствием.

– Кстати, хочу воспользоваться случаем и поблагодарить вас за щедрый вклад в дело нашей партии.

Глаза ее ярко блестели, однако взгляд стал жестким.

– Партия тут ни при чем. Я не поддерживаю никакую партию. Только вас персонально. Вы мне нравитесь.

Сенатор оттянул туго накрахмаленный воротничок рубашки. Загадочная женщина…

– Тем более спасибо, мэм. От меня и моих верных соратников по избирательной кампании. А теперь расскажите мне про этот ваш мост.

Теперь Келли большую часть времени проводила в компании Мейджорса, так что Хэм наконец обрел свободу, какой не знал с того времени, как она оккупировала дом Найтов. После смерти отца остались горы неразобранных бумаг. Они занимались этим всю зиму. Само завещание оказалось достаточно простым. Натаниэль разделил имущество, включая дом и все, что ему принадлежало в Найтсвилле, на три равные части – одну треть жене, одну треть Хэму и одну треть своему еще не родившемуся наследнику. Назначил Келли душеприказчицей, указав, что доля Хэма и будущего наследника должны находиться в доверительной собственности до тех пор, пока им не исполнится двадцать один год – возраст совершеннолетия для мужчин по законам штата Нью-Йорк. Так что все имущество отныне находилось под полным контролем Келли. Хэма это мало волновало. У него хватало забот на ферме и в каменоломне.

Они не раз ездили в Клинтон и в Олбани в машине Карла Мейджорса. Консультировались с брокерами, адвокатами, агентами, подписывали документы. Хэм подписывал, не читая, – делал то, что говорили ему Карл и Келли. Объяснения Келли по поводу ее намерений пересмотреть отцовские планы инвестиций он слушал не вдумываясь, почти не воспринимая.

Правительственные облигации, акции железнодорожной компании, надежные, как стальные рельсы или как вода в государственных резервуарах, превращались в летучие инвестиции, которые находились в непрерывном движении, подобно ртути в термометре. Автомобильная промышленность в Детройте. Пляжи и заброшенные пустынные земли на побережье Флориды и Калифорнии. Ведомая Карлом и Брюсом, Келли пока еще робко делала первые шаги по сложному пути большого бизнеса, схватывала все, чему ее учили, читала книги, которые находила в библиотеке Карла, просматривала старые издания «Уолл-стрит джорнэл».[9] Вскоре она уже научилась продвигаться по сложным лабиринтам рынка с безошибочной интуицией и манипулировала большими суммами смелее и увереннее, чем ее учителя.

Когда Келли решилась вложить огромные деньги в дерзкий проект новой авиалинии для перевозки пассажиров с побережья на побережье от Нью-Йорка до Калифорнии, и Мейджорсы, и даже ее новые энергичные брокеры пришли в ужас. Карл по этому поводу прочел ей лекцию:

– Никто никогда не слышал об этом Говарде Хьюзе, и скорее всего мы о нем больше ничего не услышим. Так же как о ваших деньгах.

Хэма абсолютно не волновало, что станет с деньгами, лишь бы Келли оставила его в покое. Долгие уик-энды, которые она проводила в Уитли, стали для него самыми счастливыми днями. Его приглашали на все вечера и приемы, однако от большинства приглашений он отказывался, ссылаясь на то, что ферма и каменоломня отнимают слишком много времени.

Его неуверенность в светском обществе выводила Крис из себя.

Как-то воскресным днем, когда Келли гостила в Уитли, Крис на коньках проехала по льду через реку и явилась к Хэму. Ее неожиданное появление ошеломило юношу. Она стояла на пороге вся закутанная, через плечо висели коньки.

– Ну, ты так и будешь стоять как истукан? – накинулась она на него. – Впусти меня в дом, я ужасно замерзла.

Потом она сидела у камина, отогревая руки и йоги, пила дымящийся кофе с яблочным сидром и продолжала выговаривать Хэму:

– Ты у нас не был уже пять недель! И не рассказывай мне, как ты занят. Келли сказала, что каменоломня закрыта с Нового года и ферма зимой не работает. Так чем же ты занят?

– Надо вести учет… Уолт Кэмпбелл мне, конечно, помогает, но я очень медлительный.

– Келли говорит, все книги у тебя в полном порядке. Почему ты не скажешь правду, Хэм? Ты нас не любишь, так ведь?

– Да нет же! Я всегда буду благодарен Карлу и Брюсу за все, что они для нас сделали после его смерти, – произнес он торжественно. Со снимка на камине, нахмурясь, смотрело на него лицо отца.

– Значит, все дело во мне? Я тебя чем-нибудь обидела?

– Ты самая лучшая девушка, какую я только знаю, Крис.

– Я тебе не верю. А может быть, когда ты говоришь «лучшая», это означает совсем не то, что «привлекательная»?

Он повернулся к ней. Золотые волосы мягкими волнами рассыпались по плечам, пламя камина превратило их в светящийся нимб.

– Ты прекрасна, Крис. Я всегда так считал.

Это было даже больше, чем она ожидала от скованного, стеснительного Хэма. Теперь она, в свою очередь, почувствовала смущение и опустила глаза.

– Спасибо… Я… польщена. – И добавила едва слышно: – Но я бы хотела, чтобы ты как-нибудь проявлял свои чувства и перестал бегать от меня как от зачумленной.

– Это не так, клянусь! – Он сел рядом, заглянул ей прямо в глаза. – Ты многого обо мне не знаешь, Крис. У меня в голове все перепуталось.

Она накрыла его руку своей ладонью.

– Ты не одинок. В Уитли таких тоже хватает. Я, например. В жизни достаточно проблем.

– Я совсем о другом. Дьяволы захватили надо мной власть.

– Расскажи мне, Хэм. Я хочу тебе помочь.

Он медленно покачал головой.

– Не могу. Что сделано, то сделано. И никакими разговорами этого не изменить.

– Ну пожалуйста, Хзм, доверься мне! Я так хочу тебе помочь! Мне больно, когда ты меня отталкиваешь.

Хэму смертельно хотелось выразить свои чувства к ней, хотелось коснуться ее, заключить в объятия, любить ее. Но он навсегда отрезан от нее, словно заключен в гробнице отца.

Он сжал ее плечи.

– Крис, дорогая! Я так хочу к тебе, но не могу.

– Тогда позволь, я приду к тебе. – Она попыталась прижаться к нему, но он не дал. – Вот видишь – опять. Ты меня отталкиваешь. Почему, Хэм?

Он безнадежно качал головой.

– Яне хочу причинять тебе боль, Крис. Лучше небольшая боль сейчас, чем невыносимые страдания потом.

Она откинула локон со лба.

– Хэм, ты говоришь в точности как Келли. Точно, я все поняла! Это ее влияние! Ты говоришь и поступаешь как какой-нибудь трагический шекспировский герой.

Связанный с мачехой общей виной… Хэм и сам не ожидал от себя такой реакции.

– Келли?! При чем здесь она? Она вообще не имеет никакого отношения… Господи… Я ее ненавижу!

Крис совсем растерялась – не столько от резких слов, сколько от неожиданной атаки на Келли.

– Хэм Найт! Что ты такое говоришь! Ты ненавидишь жену своего отца? Не может быть…

Она посмотрела на него как-то странно: испытующе, подозрительно. Боясь, что она прочтет страшную правду по его лицу, он обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы.

– К черту Келли, – хрипло проговорил он и, спасаясь от дальнейших расспросов, закрыл ей рот поцелуем.

– Мой дорогой… – прошептала Крис, когда поцелуй закончился.

Он крепко сжимал ее в объятиях. Только бы не дать ей уйти.

Никогда. Крис станет его спасением. В ее объятиях он чувствовал себя в безопасности. В ее нежности кроется избавление. Крис… сама прелесть и чистота. Она так не похожа на Келли. Та – вся жаркая плоть, агрессивная, ослепляющая. Слепой, горящий, всепоглощающий грех в темноте. Она сама темнота. Он словно услышал ее смех и снова потянулся к Крис.

– Крис… Крис… ты нужна мне.

– И ты мне нужен, Хэм. Я люблю тебя.

Он нежно целовал ее. Впрочем только нежность он к ней и ощущал в отличие от той темной похоти, какую возбуждала в нем Келли.

– Я люблю тебя, Крис.

Это оказалось легче произнести, чем он ожидал. Он даже не задумался о том, что это может означать и как она может истолковать его слова.

Она провела не один час в его объятиях на тахте у камина. Они целовались, ласкали друг друга – восхитительно и невинно. Крис испытывала благодарность к Хэму за уважение, которое он ей выказывал. Она уже кое-что знала о жизни и о мужчинах. Знала, какими непреодолимыми бывают их половые потребности. Особенно у таких сильных, мужественных людей, как Хэм. По правде говоря, она ни в чем не могла бы ему отказать, если бы только почувствовала, что ему это необходимо. Если бы он догадался, как сильно она его хочет, наверное, его бы это шокировало.

– Я не дождусь той минуты, когда смогу им рассказать.

– Кому? О чем рассказать?

– Отцу и брату, глупый. И Келли тоже. О нас.

Она почувствовала, как он весь напрягся.

– Хэм, в чем дело? Ты ведь не изменил ко мне отношения?

– Конечно, нет, глупышка. – Он с усилием рассмеялся. – Я тебя люблю.

– Вот и хорошо. – Она взглянула ему в лицо. – Если двое людей любят друг друга, они обручаются и потом женятся.

Хэма объял ужас. Жениться?! Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Он и Крис свяжут себя брачными узами… Будут принадлежать друг другу навеки… «Пока смерть не разлучит нас…»

Для него то, что происходило сейчас, было пределом желаний. Почему бы им не оставить все как есть? Но Крис хочет, чтобы он стал для нее всем: другом, защитником, мужем, любовником, отцом ее детей. Он окинул ее взглядом, мысленно раздел, представил ее в постели. Вот она принимает его в себя, раскинув руки и ноги… На лбу и под мышками выступил пот. Не от страсти. Его мужское естество осталось холодным и безжизненным.

– Мы же должны сказать им, что собираемся обручиться. – Крис почувствовала его внутреннее сопротивление. – Хэм, почему ты не хочешь никому говорить? Ты стыдишься того, что любишь меня?

Ответ пришел мгновенно, словно по наитию.

– Меня удивляет, что ты этого не понимаешь, Крис. Мой отец еще четырех месяцев не пролежал в земле. Это нехорошо. В наших краях от Найтов всегда ждут длительного траура.

– Твой отец с этим не очень-то считался, – вырвалось у нее, прежде чем она успела себя остановить. Судорога пробежала по лицу Хэма, как будто она дала ему пощечину. Крис коснулась его щеки. – Прости меня, Хэм, я не подумала о том, что говорю.

Он отвернулся, так что темный профиль на фоне отблесков огня стал непроницаемым.

– Все в порядке, Крис. Я уверен, он сожалеет о том, что сделал… там, где он сейчас. И все равно неуважение к смерти не может быть оправдано ни с чьей стороны. Я сейчас в трауре, вот и все.

– Я понимаю, дорогой. Мы никому не скажем, пока ты сам не решишь, что пришло время.

– Спасибо, Крис. Спасибо, любимая. Он поцеловал ее золотые волосы.

Натаниэль Найт Второй родился 21 марта 1923 года в большом доме Найтов. Карлу так и не удалось уговорить Келли рожать в больнице в Клинтоне. Она лишь позволила ему пригласить на время родов своего личного врача. Карл провел в Найтсвилле целые сутки, расхаживая из угла из угол и поминутно подливая себе виски. Наутро в пепельницах громоздились горы окурков.

– Он ведет себя так, как будто он отец, – с удивлением заметила Крис.

Хэм и сам в этот день выпил на две порции больше обычного.

– Может, так оно и есть. Кто знает?

Крис его слова отнюдь не показались удачной шуткой.

– Хэм Найт, что ты такое говоришь? Ты, наверное, пьян.

– Я просто пошутил. Хотел разрядить обстановку.

«А ведь она могла быть и с ним, так же как и со мной», – подумал он. Прошлым летом он видел, как его автомобиль проезжал мимо Найтсвилла чуть ли не каждую неделю, в то время как они работали в поле.

Хэм осознал, что просто хватается за любое объяснение, пусть даже самое абсурдное, только бы облегчить свою совесть. Однако все домыслы улетучились в ту же минуту, как он увидел ребенка.

Мальчик, как и предсказывал старый Найт…

– Маленький Нат, – прошептала Келли, приложив младенца в первый раз к груди.

За порогом ее комнаты Хэм держался за ручку двери, с огромным трудом сопротивляясь единственному желанию – повернуться и бежать без оглядки. Бежать из этого дома, бежать из Найтсвилла, бежать за тридевять земель от этой ведьмы, что лежит там за дверью. Все еще держась за ручку, он обернулся. Они все подталкивали его – Крис, Карл, доктор Хейли.

– Давай-давай, парень, иди. Она позвала тебя раньше всех остальных. Хочет, чтобы ты первым увидел своего маленького братишку.

Словно приговоренный, поднимающийся на эшафот, он вошел в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к стене, стараясь унять дрожь в ногах.

Никогда еще Келли не выглядела такой обворожительной. И такой пугающей. Рождение ребенка обычно разрушает женщину. Келли роды придали еще больше блеска. Она лежала на высоко взбитых подушках, как королева. Щеки горели лихорадочным румянцем, зеленые глаза ярко блестели, золотые волосы рассыпались по подушке. Голубая ночная рубашка спущена с левого плеча. К обнаженной груди она прижимала младенца. Эта округлая молочно-белая грудь сейчас казалась пышнее, чем Хэм ее помнил. Крошечные губки, прижавшиеся к ней, беспрестанно двигались, крошечные пальчики крепко вцепились в кожу.

Хэм провел рукой по глазам. Келли, всецело поглощенная ребенком, казалось, не заметила его появления. А может быть, делала вид. Она покачивала сына на руках и тихонько напевала:

Кормила я и знаю, что за счастье

Держать в руках сосущее дитя.

Не поднимая глаз, она улыбнулась.

– Ты знаешь эту колыбельную, Хэм?

В горле у него пересохло.

– Макбет, кажется. Это вовсе не колыбельная.

– Она была любящей матерью и любящей женой. А твой кругозор так ограничен, Хэм. Ты во всем видишь только одну сторону. Подойди поближе, познакомься со своим…

Она намеренно замолчала, наслаждаясь муками, которые причиняла ему. Тихонько рассмеялась.

– Ну что, Хэм, может, скажешь ему? Своему брату… или сыну?

– Прекрати!

Она коснулась пухленького подбородка младенца.

– Ямочка как у тебя. С другой стороны, у твоего отца тоже был раздвоенный подбородок. Здесь ваши шансы равны. А вот глаза…, угрюмые и загадочные, как у тебя. И форма твоя. Я думаю, сомнений быть не может.

Ее певучий голос над жадно сосущим младенцем гипнотизировал Хэма.

– Хотя, боюсь, полной уверенности все-таки нет. Алва говорил, что ты как две капли воды похож на Натаниэля в молодости. Я думаю, наш ангелочек как пришел в этот мир загадкой, так и уйдет из него.

Она прижалась губами к головке ребенка. Хэм повернулся, взялся за ручку двери. Ее голос остановил его. Теперь Хэм не узнал этот голос, словно он принадлежал другому человеку.

– Подожди, Хэм… еще одно… Я не потерплю, чтобы ты перекладывал свою вину на этого ребенка. Мы все рождаемся нагими и невинными. Можешь думать о себе и обо мне все, что хочешь, но только к нему не питай ненависти. Сын он тебе или брат – это твоя родная кровь, Хэм, не забывай об этом. Я его мать. Он моя любовь. Люби его тоже, Хэм. Это твой долг перед отцом.

Хэм повернулся и выбежал из комнаты. Доктор, Крис и Карл в страхе отшатнулись при виде его. Крис приблизилась, с тревогой глядя на него.

– Хэм, что с тобой? Тебе плохо? Ты так побледнел.

Он попытался улыбнуться. Казалось, что лицо сейчас разлетится вдребезги, как стеклянное.

– Ничего. Просто я никогда в жизни не видел такого крошечного. Он как будто ненастоящий…

Мужчины расхохотались. Крис внезапно накинулась на Хэма:

– Как ты можешь так говорить о своем маленьком братишке! Доктор сказал, что он очень красивый.

Доктор Джеймс Хейли, высокий, внушительного вида, с рыжими бачками, носил пенсне без оправы на черном шнурке.

– Это правда, мисс Мейджорс. Почему бы вам и вашему отцу не зайти и самим не убедиться?

Они вошли в комнату. Доктор, водрузив на нос пенсне, повернулся к Хэму, внимательно глядя на него.

– Я едва знал вашего отца. Так, шапочное знакомство. Мы изредка встречались в Клинтоне или в столице. Достойный был человек, мы все по нему скорбим. Он лечился у моего коллеги доктора Мэрфи. Должен сказать, доктор Мэрфи был поражен тем, что произошло. Он не считал, что у вашего отца такое слабое сердце. Вероятно, в тот роковой день что-то вывело его из равновесия сверх всякой меры.

Хэм опустил голову.

– Да, он всегда был сильным человеком во всех своих проявлениях.

Хейли кивнул.

– Сильные, как правило, уходят раньше других. Они не знают, когда надо остановиться. А потом уже слишком поздно.

Хэм сделал над собой усилие, поднял глаза, посмотрел доктору Хейли прямо в лицо.

– Как вы считаете, сэр… приступ, который оборвал жизнь моего отца… мог он случиться в результате какого-нибудь сильного потрясения?

Хейли наморщил лоб.

– Какого, например? Известия о потере любимого существа? Да, внезапная трагедия могла бы вызвать сердечный приступ у сильного мужчины.

– Потеря любимого существа… – пробормотал Хэм.

Его вина еще тяжелее, чем он предполагал до сих пор. Младенец на груди у Келли – живое доказательство его преступления. Вместе с ребенком будет расти и его, Хэма, вина.

В комнату, где находились Карл и Крис, прошла няня, забрать младенца. Она три года ухаживала за женой Карла Мейджорса до ее смерти.

– Джейн Хатауэй лучше всех в нашем округе, – заверял Карл Мейджорс. – Сейчас она почти удалилась на покой, но, если я попрошу, еще поработает.

На следующий же день после его звонка мисс Хатауэй села на поезд и приехала в Найтсвилл, за двести миль. Она оказалась крупной, угловатой, совершенно бесполой, с невзрачным, но добрым лицом. Выглядела она на десять лет моложе своих пятидесяти пяти.

– Вам придется остаться здесь, у миссис Найт, на неопределенное время, мисс Хатауэй, – сказал ей Карл, когда она забирала ребенка.

– Буду здесь столько, сколько нужно.

С небрежностью многоопытной няньки она взяла младенца из рук матери, похлопывая его по попке, чтобы выпустить газы.

– Доктор Хейли говорит, что до конца недели я уже буду на ногах, – сказала Келли.

– Все равно вам понадобится помощь. Что вы знаете о воспитании детей? Вы сами еще почти девочка, – поддразнил ее Карл.

Келли не улыбнулась.

– Я мать. Его мать. Вот все, что я знаю, и больше мне ничего знать не надо. Я могла бы позаботиться о своем ребенке, даже если бы мы с ним оказались одни в безлюдной глуши.

– О, да вы настоящая волчица, – усмехнулся Карл. – Верю, верю, вы сами могли бы справиться, но тогда у вас больше ни на что не останется времени. Например, на то, чтобы поехать со мной и Крис в Нью-Йорк в мае. Там в кинотеатре «Риволи» собираются показывать говорящее кино. Можете себе представить: актеры говорят прямо на экране. Это должно быть интересно.

Она моментально превратилась в маленькую девочку. Даже рот открыла от изумления.

– Я читала об этом в воскресном номере «Таймс» на прошлой неделе. Да, на это стоит посмотреть! Ты тоже так думаешь, Крис?

– Да, наверное, – потупилась Крис.

– Что-то не слышу энтузиазма в твоем голосе, – заметил отец. – В чем дело?

Крис напряженно улыбнулась.

– Ни в чем. Конечно же, мне очень хочется посмотреть. Я уже давно жду каникул.

Келли улыбнулась с едва заметным оттенком враждебности.

– Это, наверное, из-за меня, Карл. Разумеется, я не виню вас, дорогая. Вы так мало видитесь с отцом, и вам совсем не хочется делить его с другой женщиной. Вам и не придется этого делать. Благодарю вас, Карл, как-нибудь в другой раз.

– Но это сущая чепуха, Келли! Крис вас обожает, так же как и все мы. Крис, скажи ей!

– Папа прав, Келли, – послушно произнесла Крис. – Я буду очень разочарована, если вы не поедете с нами в Нью-Йорк.

Вспыхнувшие румянцем щеки выдали ее ложь. Чем дольше длилось их знакомство с Келли, тем больше Крис ощущала, что совсем не знает эту женщину. И тем меньше понимала свое собственное к ней отношение. Чувства ее к Келли менялись, как направление ветра у лодочной пристани.

Вначале ей казалось, что Келли могла бы стать идеальной женой для Брюса и преданной старшей сестрой для нее самой. Однако к ее крайнему изумлению и ужасу, отец сам стал ухаживать за Келли, и даже более решительно, чем Брюс. Крис заметила и кое-что похуже: Келли стравливала сына с отцом. Однажды она запустила пальцы в густую шевелюру Карла и обернулась к Брюсу.

– Как получилось, что вам не достались по наследству прекрасные волосы вашего отца? Великолепная грива, о царь зверей!

Взгляд, который кинул Брюс на Карла, говорил яснее всяких слов. Если бы он мог, то разрубил бы отца на куски.

Потом он долго слонялся около, ожидая, пока Келли снова обратит на него благосклонное внимание. Внезапно она взяла его руку, приложила к своему животу.

– О, Брюс, он такой непоседа. Чувствуете, как толкается?

Сгорая от зависти, Карл налил себе двойную порцию виски.

В такие моменты Крис ненавидела Келли за то, что та сознательно разжигает соперничество между ее отцом и братом. Однако временами она пыталась быть объективной и задавалась вопросом: а виновата ли Келли в том, что двое взрослых мужчин ведут себя как глупые школьники? Сомнения начали еще больше терзать ее после щедрого подарка, который неожиданно сделала ей Келли, – брошь-камею и серьги к ней. Брошь представляла собой не обычную камею с женским профилем, а мужскую и женскую фигурки в напудренных париках, танцующие менуэт. Настоящее произведение искусства, тщательно и талантливо выполненное, изысканное и неповторимое.

Келли обняла Крис, поцеловала в щеку и вручила подарок.

– Вы говорили о таком гарнитуре с того самого дня, как увидели его на миссис Вандербилт на балу в честь инаугурации нашего губернатора. С тех пор я все время пыталась отыскать такой же.

Крис была растрогана до слез.

– Я тоже пыталась его найти. Искала даже в Нью-Йорке. Наконец решила, что второго такого просто не существует, и оставила поиски.

– Его и не существовало, – улыбнулась Келли. – Я написала миссис Вандербилт и скоро получила очень любезный ответ от ее секретарши, которая сообщила мне всю необходимую информацию: гарнитур был изготовлен по заказу фирмой «Колдуэлл». Я позвонила в Филадельфию и заказала точно такой же.

Карл пришел в восторг.

– Интересно, как это понравится миссис Вандербилт… Вы самая необыкновенная женщина, какую я когда-либо встречал!

Келли манипулировала Крис так же легко и в то же время изощренно, как она играла с Карлом и Брюсом.

– Значит, решено, – объявил Карл. – Все втроем едем в Нью-Йорк.

– Я, наверное, не дождусь этого дня! – Келли улыбнулась сладчайшей улыбкой, взяла Крис за руку. – Дорогая, то платье из голубой тафты, по которому вы так страдаете… я уверена, мы найдем его в «Саксе».[10]

Крис расцвела. От ее враждебности по отношению к Келли не осталось и следа. Ведь отец ни за что не станет ходить с ней по чудесным магазинам, по которым она так соскучилась. Последний раз она ездила в Нью-Йорк за покупками прошлой весной, уже почти год назад. В сопровождении Келли это будет увлекательнейшая прогулка. Они обе молоды и смогут по-женски насладиться этим ритуалом.

Карл подвел черту:

– Мисс Хатауэй останется с ребенком столько времени, сколько понадобится.

– Ну, если вы так говорите… – пожала плечами Келли. – Насколько я могу судить, она очень опытная няня.

– Самая лучшая. – Карл потер серую щетину на подбородке. – Ну, я думаю, нам пора возвращаться в Уитли. Мне надо принять ванну, побриться и хоть немного поспать.

Келли, все еще не выпуская руку Крис, потянулась к Карлу. Крепко сжала их руки.

– Вы даже не представляете себе, как меня успокаивало сознание, что вы здесь. Вы ведете себя со мной как родные. Как настоящая семья. Это для меня очень много значит. После смерти Натаниэля мы остались одни с Хэмом, пока вы, дорогие друзья, не пришли к нам на помощь. Я люблю вас обоих. – Она помолчала. – И Брюса тоже. Всех вас люблю. А кстати, где Брюс? Я его уже две недели не видела.

– Брюс очень занят, – пробормотал Карл, избегая осуждающего взгляда дочери.

С самого Нового года Карл пользовался любой возможностью, чтобы услать Брюса куда-нибудь подальше, «по делам», как он выражался. Кирпичные печи Мейджорсов едва справлялись с огромным наплывом заказов. Строительный бум продолжался, всем требовался кирпич. Под этим предлогом Карл и старался удерживать Брюса подальше от Найтсвилла и Келли.

– Я позвоню ему сегодня вечером и скажу, что вы и маленький Натаниэль в полном порядке, – пообещала Крис.

Карл схватил дочь за руку.

– Пойдем-пойдем, Крис. Мы и так уже загостились.

Он вышел вместе с ней в холл, потом внезапно обернулся.

– Мне надо еще кое-что сказать Келли. Я сейчас.

Он быстро прошел обратно в комнату, закрыл за собой дверь, подошел к кровати, обнял Келли за плечи, поцеловал в лоб.

– Ведите себя хорошо, слушайтесь мисс Хатауэй и побыстрее вставайте на ноги. Нью-Йорк ждет вас.

Келли засмеялась.

– Я готова ехать хоть сейчас.

Он заглянул ей в глаза.

– Нью-Йорк – это только начало. Есть много мест, которые мы с вами посетим, многое посмотрим.

Келли с показной скромностью натянула на себя покрывало.

– Карл Мейджорс, если вы не перестанете смотреть на меня такими глазами, я покраснею.

Его обдала горячая волна желания. Он с усилием оторвался от нее и устыдился. Желать женщину, которая только что родила ребенка от другого человека. От старика вроде него самого, и этот старик был бы сейчас жив и здоров, если бы не поддался искушению.

Когда Келли вместе с Мейджорсами уехала в Нью-Йорк, для Хэма наступили счастливые дни. Чем она дальше, тем лучше для него. Ребенок – другое дело. Маленький Натаниэль одновременно и притягивал, и отталкивал Хэма. Каждый раз, когда он проходил мимо спальни, превращенной теперь в детскую, глаза его неизбежно обращались к кроватке. Если ребенок спал, Хэм бесшумно входил в комнату, подходил к кроватке и долго стоял над ней, отыскивая в ангельском личике ребенка его разгадку.

Брат или сын? Неопределенность сводила Хэма с ума. Однажды, когда он стоял над колыбелью, Натаниэль широко открыл глаза. Темные и печальные, такие же, как у него самого. Какие-то мудрые, всезнающие, они притягивали Хэма как магнитом. Крошечные губы Ната медленно-медленно изогнулись в улыбке, пухленькие ручки потянулись к нему. Хэм вздрогнул и отшатнулся.

– В чем дело, сэр?

Хэм резко обернулся и увидел сзади мисс Хатауэй.

– Мне показалось… будто он плачет… Я вошел посмотреть.

Няня подошла к колыбели.

– Он просто хочет, чтобы его взяли на руки, поиграли с ним. Он вас пугает, сэр?

– Меня?! Ребенок?! Вы, наверное, шутите!

Она взяла маленького Натаниэля на руки, поцеловала в лобик, пригладила мягкие редкие волосы, покачала на одной руке.

– Ну-ну, мой маленький… Хорошо поспал?

Потом она снова с серьезным видом обернулась к Хэму.

– Взрослые мужчины нередко боятся младенцев, мистер Найт. Они им кажутся фарфоровыми игрушками, которые могут разбиться, если уронишь. Позвольте вам сказать… я в своей жизни имела дело с десятками таких малышей, как вот этот молодой человек. Они вовсе не такие хрупкие, как кажутся.

– Да-да, в этом все дело, – с готовностью согласился Хэм. – Они выглядят такими маленькими и беспомощными. У мамы когда-то было фарфоровое блюдо, такое тонкое, что оно казалось прозрачным. Я боялся прикоснуться к нему. У меня такие неловкие руки, я знал, что обязательно разобью его. Один раз мама доверила мне убрать его в шкаф, и, конечно, я его уронил.

Мисс Хатауэй рассмеялась.

– В таком случае не будем рисковать маленьким мистером Натаниэлем. Нет, вы только посмотрите, он не согласен! Он просится к вам!

Хэм отступил назад.

– Мне пора приниматься за дела.

Он скатился по лестнице и побежал к амбару. По дороге ему встретился Уолт Кэмпбелл.

– Эй, парень, что с тобой? Бежишь, будто за тобой гонится призрак.

Может и так, подумал Хэм.

Бородатый Уолт Кэмпбелл в своей красной куртке и шерстяной шапке походил на Санта-Клауса.

– Хэм, вообще-то я уважаю честолюбивых людей, но ты в последнее время, мне кажется, не занимаешься ничем, кроме работы.

– Я еще читаю.

– Это одно и то же. Я хочу сказать, тебе надо побольше бывать на людях, общаться со своими сверстниками. Люси говорит, ты и на субботние танцы перестал ходить.

– Я никогда не любил танцы.

Уолт подтолкнул его локтем, подмигнул.

– Я тоже. Но ведь там можно обнять девушку. А дальше – больше. Ты понимаешь, о чем я?

Хэм с усилием засмеялся.

– Верно, дядя Уолт. Только у меня с девушками плохо получается.

– Да ты просто стеснительный, вот в чем дело. Такой красивый парень мог бы иметь любую девушку. Я это знаю, потому что часто слышу, о чем говорит Люси со своими подружками. Я не специально подслушиваю, сам понимаешь. Просто девушки сейчас такие бойкие, не задумываются ни о том, что говорят, ни о том, кто их слышит. – Уолт печально покачал головой. – Моя дочь разговаривает с матерью о таких вещах, о каких я никогда не решался заговорить со Сьюзан. Ну, это не важно. Короче говоря, не одна девушка в этом городе положила глаз на Хэма Найта. Послушай, приходи к нам на этой неделе ужинать. Нет-нет, и не думай отказываться. Ты и так нас слишком часто прокатывал.

Хэм почувствовал, что его загнали в угол. Отступать некуда. Последний раз он гостил у Кэмпбеллов год назад, через несколько дней после свадьбы отца и Келли.

– Хорошо, дядя Уолт, я приду. Когда?

В среду вечером он принял ванну и надел свой единственный парадный костюм. Как раз к месту, думал он, повязывая галстук. Предстоящий ужин привлекал его не больше, чем свадьба или похороны.

К его величайшему облегчению, Люси дома не оказалось. Вспоминая, какого дурака он свалял в прошлый свой визит, Хэм боялся встречи с ней. А к тому времени, когда она пришла, он уже успел выпить две порции яблочного сидра и чувствовал, что ему море по колено.

Люси появилась, одетая по последней моде – шляпа «колокол», платье с удлиненным лифом и короткой плиссированной юбкой, длинная нитка бус на груди, утянутой до такой степени, что Люси могла бы сойти за мальчишку.

Сьюзан поспешила поднять шляпку, которую Люси небрежно бросила на стул.

– Так-то ты относишься к красивым дорогим вещам. – Сьюзан обернулась к Хэму. – Это последняя мода, от Сире.

Уолт раздраженно жевал трубку.

– Ты опоздала. Ужин давно ждет.

Девушка взбила рукой короткие волосы и села напротив Хэма, закинув ногу на ногу, так что мелькнули ярко-красные трусики.

– Мы с Тилли ездили кататься в новом «додже» Джейка Спенсера. Представляете, он ехал по шоссе со скоростью шестьдесят миль в час – и ничего.

– Шестьдесят миль?! – ужаснулась Сьюзан. – Как ты можешь садиться в машину с таким ненормальным!

– Я не хочу, чтобы ты водила дружбу с такими, как этот Спенсер, – проворчал Уолт. – О нем и его дружках идет дурная слава.

– Да будет тебе, па. Джейк – нормальный парень, если знать, как с ним обращаться.

– А откуда этот самый Джейк Спенсер и прочие берут деньги на такие дорогие машины? – поинтересовалась Сьюзан.

Уолт громко хмыкнул.

– Возит контрабандное виски из Канады для своего дяди-бутлегера.

На севере штата влияние «сухого закона» почти не ощущалось. Бары и винные погреба самых известных богачей – Рокфеллеров, Морганов, Гулдов, Гарриманов, Асторов, Вандербилтов и Мейджорсов – ломились от первосортных вин и виски. Поставщиков этого товара, многие из которых были известны как настоящие преступники и даже убийцы, принимали в высшем свете. Именно терпимость и попустительство богатых и могущественных привели к тому, что контрабандная торговля спиртным начала процветать на общенациональном уровне, в виде организованной преступности, поглощая большую часть этого богатства и могущества. Не раз государственные деятели и высокие судебные чины похвалялись тем, что поднимали бокалы в знаменитых особняках по берегам Гудзона вместе с самим Аль Капоне.

Люди менее зажиточные не могли себе позволить пользоваться услугами бутлегеров. Бедняки пробавлялись самодельным вином, добывали спиртное на подпольных винокуренных заводиках, которыми кишели горные районы штата Нью-Йорк. Любимым напитком в этих местах считался яблочный бренди собственного изготовления. Насколько помнил Хэм, ни один виноторговец в Найтсвилле ни разу не появлялся. Еще задолго до введения «сухого закона» по всей территории к востоку от каменоломен изготавливали в домашних условиях вино, пиво и даже виски.

– Неправда! – с жаром возразила Люси. – Джейк работает на новой бумагоделательной фабрике, наверху, у водопадов. Он приезжает домой только на уик-энд.

Уолт снова покачал головой. Как все изменилось в долине Гудзона!

– У нас здесь скоро станет не лучше, чем в Нью-Йорке или Филадельфии. Вон сколько фабрик понастроили по всей реке. Карл Мейджорс открыл еще две печи. Ты об этом знаешь, Хэм? Одну, правда, в Уэстчестере, вниз по реке, это еще ладно. Оглянуться не успеешь, как промышленность совсем вытеснит фермеров из долины.

– Ты что-нибудь имеешь против национального процветания, папа? – Люси встала и налила себе бренди.

– Если это можно назвать процветанием, – проворчал Уолт и протянул свой стакан. – Налей-ка и нам с Хэмом еще. А кто это разрешил тебе пить? Ты еще несовершеннолетняя.

– Ох, папа! Ты совсем отстал от жизни. У нас сейчас тысяча девятьсот двадцать третий год.

– Отстал от жизни… И что же это за жизнь такая? Женщины бегают по улицам чуть ли не голышом. Пьют, дебоширят, воют и трясутся под дикую музыку. Республиканцы говорят: возврат к «нормальности». Что же это за нормальность такая, я вас спрашиваю? И что за человек сидит там в Белом доме?

– Я слышала, что президент болен, – пробормотала Сьюзан.

Уолт выбил трубку в большую медную пепельницу.

– Болен, говоришь? Немудрено. Банды из Огайо даже для него оказалось слишком. Весь кабинет продажный, и Смит, и этот пройдоха, полковник Форбс. А единственный дружок покончил с собой, до того как закон до него добрался. Сам президент играет в карты, пьет и развратничает прямо в Белом доме. Позор для всей нации!

– Уолт, нехорошо так говорить о людях, тем более о президенте, – забеспокоилась Сьюзан. – Пастор Уильямс только на прошлой неделе об этом говорил. Помнишь – «пусть первым бросит камень тот, кто сам безгрешен»? Демократы распускают отвратительные слухи, и никто не знает наверняка, правда это или нет.

– Пусть пастор Уильямс верит, во что ему вздумается. Мне Гардинг никогда не нравился. И твоему отцу тоже, Хэм. А ведь Найты всегда принадлежали к республиканцам, еще до Эйба Линкольна. После прошлых выборов он сказал: «Уолт, не нравится мне этот человек. Не нравится, как он выглядит».

– А, по-моему, он выглядит шикарно. – Люси, полулежа на тахте, возвела глаза к потолку. – Интересно, что чувствуют девушки, когда сам президент приглашает их в Белый дом? У него там прямо целый гарем, как у турецкого султана.

Сьюзан пришла в ужас.

– Люси! Что ты такое говоришь! Да еще в присутствии молодого человека!

– Хэм еще и не такое слышал. Правда, Хэм? – подмигнула Люси.

Хэм оттянул тугой воротничок рубашки. Попробовал переменить тему:

– Двое рабочих уволились с каменоломни. Ушли работать к Мейджорсу в Хаверхилл. Будем искать замену, Уолт?

– Не так-то легко найти. Сейчас полно более легкой работы за лучшую плату. Я слышал, Нью-Йоркская центральная железнодорожная компания набирает рабочих. Они собираются переделать пути, проложить новые рельсы, сделать старую дорогу самой скоростной и удобной в Соединенных Штатах. И конечно, платить большие деньги.

– Тогда мы тоже должны больше платить, – по-хозяйски уверенно произнес Хэм.

Уолт взглянул на него с непривычным уважением. Подобно всем в Найтсвилле, он готов был до конца жизни чтить память старого Натаниэля и хранить установленные здесь феодальные порядки.

– Я сам собирался с тобой об этом поговорить. Вообще весь этот прогресс и процветание выглядят как-то странно. Бизнес процветает, цены на бирже взлетают до небес, у всех столько денег, что некуда девать. В то же время пара ботинок, которую я купил в прошлые выходные в Клинтоне, обошлась мне намного дороже, чем три года назад. Вот я и спрашиваю: какой смысл в том, что сейчас мы зарабатываем больше денег, чем в тысяча девятьсот двадцатом году, если купить на них можно меньше?

– Инфляция, – произнесла Люси с важностью выпускницы школы.

– Я сам знаю, что это такое. – Отец поднялся, снова наполнил свой стакан. – Подделка, вроде ваших движущихся картин. Оптический обман. Зажигается свет, и все красивые картинки вместе с людьми исчезают как дым.

Он хотел налить и Хэму, но тот накрыл свой стакан рукой.

– Спасибо, дядя Уолт, у меня уже и так голова кружится.

– Давайте ужинать, – объявила Сьюзан, – иначе мясо пережарится, или Уолт опьянеет и не сможет его разрезать.

Она с трудом подняла свои тучные телеса с глубокого кресла и направилась к кухне.

– Ты когда-нибудь видела меня пьяным, женщина?

Однако последнее слово все же осталось за ней:

– И дай Бог, чтобы никогда не увидела.

Они направились в столовую. Люси взяла Хэма под руку и зашептала в самое ухо:

– Я надеюсь, что ты напьешься, а я этим воспользуюсь.

Она прижалась к нему бедром.

На протяжении всего ужина Люси, с трудом скрывая зависть, изводила Хэма шуточками по поводу Крис Мейджорс.

– У нашего Хэма появилась подружка. – Люси склонила голову набок, сделала высокомерное лицо. – Она так высоко задирает свой длинный нос, что уже несколько лет не видела собственные ноги.

– Прекрати, Люси! – прикрикнула мать. – Я слышала, что она очень хорошая девушка.

– Кто тебе сказал? Хэм? Он не может о ней правильно судить.

– Она мне не подружка, – побагровел Хэм. – И нос она не задирает.

– Ну, значит, ты ее дружок. И еще я слышала, у нее столько платьев, что она меняет наряды каждый час.

– Я ничего не знаю о ее платьях.

– Да неужели? Разве она не носит платья, когда вы бываете с ней вместе?

– Ну довольно, мисс! – Уолт не на шутку рассердился. Люси поняла, что зашла слишком далеко. – Сейчас же извинись перед Хэмом.

Она выпрямилась, сложила руки на коленях, приняла виноватый вид.

– Извини, Хэм, я просто пошутила, ты же знаешь.

Хэм покраснел еще больше.

– Все в порядке, Люси.

После горячего Уолт пошел посмотреть скот, Сьюзан ушла на кухню за пирогом и сливками. Люси, оставшись вдвоем с Хэмом, возобновила издевательства:

– Крис Мейджорс, говорят, теперь неразлучна с твоей мачехой?

– Они нам очень помогли после смерти моего отца. Они очень добры.

– И Крисси к тебе добра? Или может быть, это Келли неразлучна с Карлом? Они ведь сейчас вместе уехали в Нью-Йорк?

Хэм, не глядя на нее, гонял крошку хлеба по белой скатерти.

– Они уехали втроем – Карл, Крис и Келли.

– Ты по ней скучаешь?

– Не очень.

– Мы с мамой заходили к вам на днях, посмотреть на ребенка.

– Знаю. Я в этот день уезжал закупать корма.

– Маленький Натаниэль просто обворожительный.

– Все младенцы одинаковы, – пожал плечами Хэм.

– Только не этот! Он как две капли воды похож на тебя.

Хэм прикрыл глаза. Перед мысленным взором вновь предстал бог возмездия с вилами в руке. На этот раз они достигли цели. Безжалостная сталь разорвала его гениталии.

Голос Люси вернул его к действительности:

– Хэм, что с тобой? Тебе плохо?

Хэм промокнул лоб салфеткой.

– Нет-нет… Все в порядке. Наверное, слишком много выпил.

– Неужели? – скептически протянула Люси. – Ты слышал, что я сказала? По-моему, ребенок как две капли воды похож на тебя.

Хэм уже полностью овладел собой.

– Ты так считаешь? А на кого же ему быть похожим? На тебя, что ли? Он ведь мой брат.

– Вот именно, – проговорила Сьюзан с порога. Она внесла огромный яблочный пирог и кувшин со сливками. – Самый восхитительный младенец, который когда-либо рождался в Найтс-вилле! Честно говоря, Хэм, я не понимаю, как она могла уехать и оставить своего ребенка на чужого человека.

– По-моему, с миссис Хатауэй ему лучше, чем с кем-либо.

Он подумал, что Келли носила маленького Натаниэля по дому на руках с той же небрежностью, что и свою Книгу. Хэм вечно боялся, что она уронит мальчика.

Он только сейчас осознал… Малыш ему не безразличен!

Все последующие месяцы Хэм спасался от Найта, от Келли и от себя самого в работе. Каменоломня, ферма, дойка заполняли все его дни. Ночами же, вконец измотанный работой, он крепко спал.

В январе 1924 года сенатор Уэйн Гаррисон позвонил Карлу Мейджорсу из Олбани.

– Правительство штата дало разрешение на строительство моста. Вы с этой миссис Найт вместе в бизнесе?

– Мы партнеры.

– Только по бизнесу?

– Пока да, но надеюсь, со временем это изменится.

– Ах ты, старый греховодник! А кстати, не хотите взять третьего партнера?

– Тебя?

– Нет, штат Нью-Йорк. Штат субсидирует половину затрат в интересах общества. Ты знаешь, сколько новых проектов лежат сейчас на столах Управления дорог? А при нынешних темпах развития транспорта у нас не хватит времени, чтобы воплотить в жизнь все проекты. Сейчас артерий, связывающих Нью-Йорк с Новой Англией, очень мало, и качество их оставляет желать лучшего. А ваш мост поможет снять большую часть транспорта в районе Клинтона и Троя.

– Да, в том, что ты говоришь, есть смысл. Мосты и дороги обходятся недешево, я все время напоминаю об этом Келли Найт.

– Есть еще одна проблема. Новая дорога соединит мост с автострадой на восточном берегу. В Бюро по землеустройству утверждают, что дорога находится в частном владении. Ты понимаешь, в чем здесь трудность, Карл? Штат не может строить дорогу для общественного пользования на земле, принадлежащей частному владельцу. В Управлении дорог предлагают, чтобы штат купил эту землю у Найтов. Нет необходимости говорить тебе о том, что цена будет гораздо выше ее теперешней стоимости.

На Келли неожиданная новость произвела впечатление. Подозрение у нее вызывало намерение штата субсидировать строительство моста.

– Зачем нам это нужно? Тогда это уже будет не наш мост.

– Конечно, наш. В этом и заключается суть свободного предпринимательства, как утверждают республиканцы. Правительству нужно построить мост и дорогу. Рано или поздно мост все разно будет построен, а может быть, и не один, учитывая, как развивается автомобильный транспорт. Поэтому они и предлагают правительственные деньги, чтобы привлечь частные капиталы и развязать инициативу для осуществлений проекта.

– И они не будут вмешиваться, когда мы начнем взимать плату за пользование мостом?

– Ни в коем случае. Все до единого цента достанутся нам.

– Тогда соглашаемся, Карл, – удовлетворенно улыбнулась она.

Весной началось строительство Дороги Найтов. Хотя строительные работы велись под руководством инженеров штата, Келли знала, что для нее она навечно останется Дорогой Найтов, даже если она и решится продать правительству земли.

Летом Келли сама руководила работами по расширению и выравниванию проселка, без устали разъезжая на своем гнедом мерине, от Найтсвилла до автострады и обратно. Однажды на нее чуть не свалилось срубленное дерево. Мастер бригады лесорубов строго-настрого предупредил ее:

– Вы мэм, держитесь подальше от этих мест, пока мы здесь работаем. Если с вами что случится, отвечать придется мне. Вы слышите?

Келли оглядела его с головы до ног.

– Я вас прекрасно слышу, но слушать не собираюсь. Ни один человек не имеет права приказывать Найту держаться подальше от Дороги Найтов. Вы меня слышите?

Мастер круто повернулся и ушел, бормоча что-то нечленораздельное.

Мужчины с нетерпением ожидали приезда этой симпатичной белокурой женщины, которая так прямо держалась в седле. Большинство рабочих знали Келли Хилл, сиротку, которая сумела женить на себе старого Натаниэля Найта, а потом «затрахала его до смерти». Так гласило предание. Она с самого начала стала предметом острого любопытства, сперва чисто эротического, но вскоре завоевала всеобщее уважение. Один молодой землемер, считавший себя знатоком клинтоновских женщин, однажды не долго думая положил руку ей на бедро. Последовал взмах хлыста. Землемер взвыл от боли и упал на колени, держась за покалеченную кисть. Келли обвела глазами ухмыляющиеся лица. Люди, работавшие на другой стороне дороги, быстро протрезвели. Келли носила свои вновь обретенные власть и богатство так, будто родилась с ними.

Со временем ее даже полюбили. Она оказалась внимательной и щедрой хозяйкой. В августовскую жару ежедневно посылала дорожным рабочим охлажденный лимонад со льдом.

Каждую зиму Хэм со своими ребятами колол лед на реке. Ледяные блоки закапывали в опилки в старом морозильном домике Найтов, на берегу, чуть ниже магазина Ламбертов. Запасов обычно хватало до осени, если только лето не выдавалось чересчур жарким.

Летом 1924 года Келли Найт получила приглашение на бал в губернаторском особняке в Олбани. Мейджорсы, конечно, тоже оказались в списке приглашенных. Келли пришла в восторг.

– И пожалуйста, не говорите мне, что губернатор сказал миссис Смит: «Не забудьте пригласить Келли».

Карл довольно усмехнулся.

– Эл, конечно, не упустит случая заполучить на свой прием такую красавицу, как вы, и все же этой честью вы обязаны Уэйну Гаррисону.

– Я польщена. Сенатор – настоящий мужчина.

Келли несколько удивила та небрежность, с которой Карл отозвался о губернаторе Смите.

– Вы и в лицо называете его Эл?

– Конечно. Мы старые приятели. Разумеется, на публике или в офисе я называю его «господин губернатор». Для католика и демократа Эл отличный парень.

Келли рассмеялась.

– Скажите, Карл, католики и демократы поклоняются другим богам, чем вы? Ваш пресвитерианский бог какой-нибудь особенный?

– Вы легкомысленная девчонка! Это они считают, что их бог особенный, а не я. Бедняга Эл надеется, что его снова переизберут, а в двадцать восьмом году собирается баллотироваться в президенты. Несбыточные мечты, даже если бы он не был католиком. Бразды правления штатом снова в руках благоразумных и ответственных республиканцев.

– Как рассудил Господь.

– Верно, – весело расхохотался Карл. – Если допустить, что желания людей выражают его волю. Старый Гардинг, упокой Господи, его душу, никуда не годился, и, тем не менее, за него проголосовали шестьдесят один процент избирателей. А теперь, с честным Кулиджем в президентском кресле, наш государственный корабль очень скоро вернется на прежний курс. На мой взгляд, двухпартийной системе пришел конец. Народ не позволит этим поджигателям войны – демократам снова втянуть Америку в военный конфликт.

Келли взъерошила ему волосы.

– Карл, мне кажется, из вас получился бы очень неплохой президент. Вы никогда не думали о том, чтобы всерьез заняться политикой?

Он взял ее руки, притянул к себе.

– Я предпочел бы стать хорошим мужем, а не президентом. Келли, дорогая, выходите за меня замуж. Нет, пожалуйста, не пытайтесь снова уйти от ответа. Со смерти Натаниэля прошло достаточно времени. Ваш траур закончился.

Она положила руки ему на плечи, взглянула прямо в сланцево-голубые глаза.

– Дорогой Карл, дайте мне еще немного времени.

Это был более обнадеживающий ответ, чем все, что он слышал от нее в последнее время. Карл воодушевился:

– Вы мне не отказываете. Это уже что-то!

– Я не отказываю и не соглашаюсь.

– Согласитесь. Должны будете согласиться. – Он чувствовал, как его охватывает страсть. Сквозь тонкую ткань летнего платья он ощущал тепло ее тела. – Келли, радость моя, я так тебя хочу!

Она взяла его руку, положила себе на левую грудь. Пальцы его дрожали. Она пригладила его густые волосы, зашептала ему в ухо:

– Карл, дорогой, если ты меня хочешь, я твоя. Для этого совсем не обязательно на мне жениться.

Они сидели над рекой в японской оранжерее, скрытой от дома высокой живой изгородью.

– Где? Когда?

Келли взглянула вдаль, на сад, на лужайку. Они были одни. Она опустилась на колени, расстегнула пуговицы у него на брюках. Карл как загипнотизированный смотрел на ее пальцы. Их быстрые движения завораживали. Одной рукой она подняла юбку, под ней оказалось лавандового цвета нижнее белье. Келли расстегнула планку трико. Вид ее обнаженного тела вызвал в нем такой взрыв желания, какого он не испытывал с самой юности. Он больше не мог сдерживаться. Келли выхватила у него из нагрудного кармана белый носовой платок…

Все кончилось слишком быстро. Потом Карл в изнеможении лежал на скамье с закрытыми глазами. Его сжигал стыд.

– Прости, сам не знаю, как это получилось. Такого со мной не случалось с ранней юности. Я давно уже не разочаровывал женщину.

– Ну вот, значит, к тебе снова вернулась юность, – улыбнулась Келли. – Ты меня не разочаровал. Разочарование наступает в конце, а это только начало.

– Я так тебя люблю.

Он изо всех сил прижал ее к себе. Зарылся лицом в ее золотые волосы. Келли удовлетворенно улыбалась: все идет как надо.

На балу у губернатора Келли Найт и Крис Мейджорс затмили всех дам по красоте туалетов: одна была в розовом, другая – в лимонно-желтом, с глубоким вырезом на груди и спине, с лентой в волосах под цвет платья. Крис приехала в сопровождении отца. Вначале он намеревался сопровождать Келли, однако дочь пригрозила, что в таком случае останется дома.

– Этикет требует, чтобы я приехала с тобой, а не с братом.

Карлу пришлось уступить. В конце концов, это мелочь, успокоил он себя. На балу он все равно будет с Келли.

Мелочь оказалась поворотной в его судьбе. Карл упустил шанс доказать Келли свою состоятельность. Он упустил Келли. Он все потерял.

Для Келли апофеозом бала стал танец с губернатором Элом Смитом. Она поразила его своими знаниями и острым умом. И еще тем, как разбиралась в политике. Он сам сказал ей об этом.

– Не многие женщины вашего возраста могут разобраться в том, что происходит в правительстве. Возьмите, например, Гардинга. Плюрализм, за который агитировали демократы, ровным счетом ничего не значит. Он получил преобладающее большинство среди женской части избирателей только благодаря своим серебристым волосам и профилю как у Барримора.[11] Вот почему мне не нравится, когда женщины пытаются заниматься политикой: у вас одни эмоции, разум совершенно не участвует. О присутствующих я, конечно, не говорю. Внешнее впечатление для вас решает все. Если яблоко выглядит гладким и розовым, вы от него обязательно откусите, не думая о том, что внутри оно может быть гнилым и червивым.

Келли улыбнулась.

– Если оно окажется червивым, его можно выплюнуть.

– В политике это не так-то легко сделать. Избиратель зачастую так и остается с тем, что он надкусил. Если яблоко окажется плохим, он им подавится. Скажите лучше, миссис Найт, откуда вы так хорошо информированы?

– Я много читаю. «Таймс», «Джорнэл» и новый журнал, который называется «Тайм».[12] Но основные свои знания о политике я получила задолго до того, как увидела все эти издания.

– Каким образом? – изумился губернатор.

– Из Книги. Там все есть – жизнь, смерть, любовь. И политика.

– И что же это за книга? Наверняка я ее читал, – произнес он покровительственным тоном.

– Произведения Шекспира. «Король Лир», «Макбет», «Юлий Цезарь», «Ричард Третий». Там говорится о том, что происходит сегодня и будет происходить завтра. Названия мест меняются, но человеческие качества остаются неизменными во все времена. Мужество, трусость, предательство, беспринципность, аморальность, убийства… Все то, что движет миром. Он усмехнулся.

– Я вижу, вы не очень высокого мнения о политиках.

– Каждый из нас в какой-то степени политик, – пожала плечами Келли. – Мы рождаемся с жаждой денег и власти. Политики просто делают на этом карьеру.

– И кто же мой прообраз в вашей книге?

Келли всерьез задумалась, наморщила лоб.

– Дайте подумать… Вы напоминаете Ричарда Второго.

Эл Смит широко улыбнулся.

– Я не знаю этого джентльмена, но, видно, оно и к лучшему.

– Возможно… На мой взгляд, наилучшим правителем был Ричард Третий, калека и урод с железным характером. Абсолютно беспринципный и безжалостный, он сокрушал все, что вставало на пути к цели, а цель его состояла в том, чтобы стать королем Англии. Он прекрасно знал людей и великолепно умел использовать их сильные стороны и слабости. Он сгибал всех и каждого по своему желанию.

– Прообраз нашего дорогого Гардинга? – пошутил губернатор.

– Нет, не Гардинга, – серьезно ответила она. – Его развращенность шла от невежества, безразличия и слабости. Ричард силен смелостью, острым умом и полным отсутствием иллюзий. Он без малейшего сожаления переступал через все, что мешало достичь трона.

– Вы верите в эту философию? – нахмурился губернатор. – В то, что цель оправдывает средства?

Келли посмотрела ему прямо в глаза.

– С того самого дня, как человек перестал ходить на четвереньках и потянулся к звездам, всегда было только так, а но иначе.

Оркестр смолк. Смит повел ее к краю танцевальной площадки, туда, где ждал Брюс.

– Примите мои поздравления, Брюс. У вас великолепный вкус. Рассуждения миссис Найт о политике оказались столь интересными, что я забыл о том, что ненавижу танцы.

Келли присела в реверансе. Губернатор ответил поклоном и удалился.

– Вы покорили самого губернатора штата Нью-Йорк, Келли.

– Он изменит свое отношение после того, как прочтет «Ричарда Второго».

– Вы о чем?

– Так, шутка. – Они подошли к пустому столику. – А где Крис и Карл?

Брюс оглядел зал.

– Они остановились у столика сенатора Гаррисона. Отец хотел познакомить Крис с последней пассией Уэйна. Осенью он собирается отослать ее за границу до конца избирательной кампании, чтобы не мешалась. Оппозиция может сочинить хорошенький скандал вокруг сенатора и его рыжеволосой красотки. Гаррисон замыслил отправить ее вместе с Крис – наверное, хочет держать ее под наблюдением.

– По-моему, это хорошая компания для Крис.

– Смотря, что понимать под словом «хорошая». У меня совсем другое мнение об этой даме.

– Значит, Уэйн Гаррисон – дамский угодник?

– Еще какой! Удивляюсь, как его любовные похождения не помешали его политической карьере. Он ведь и замужних дам не избегает. Тот еще ходок, не хуже молодого боксера Джина Танни. В него пытались кидать камни, но ни один не попал в цель. Я думаю, ему просто везет. Дай Бог, чтобы так было и дальше. Он мировой парень и отличный сенатор.

Келли взглянула на другой конец зала, где за столиком высилась массивная фигура сенатора Уэйна Гаррисона. Он привлек ее с самой первой встречи и с каждой новой встречей привлекал все больше. Когда они танцевали, чуть раньше, он шептал ей:

– Вы здесь самая неотразимая женщина, Келли. Мне бы хотелось поближе с вами познакомиться. Жаль, что вы уже принадлежите Мейджорсам. Я не могу увести женщину у Карла Мейджорса, даже такую желанную, как вы. Он пользуется слишком большим влиянием в штате.

Келли пришлось вытянуть шею, чтобы заглянуть в глаза высоченному сенатору.

– Я согласна со всеми вашими высказываниями. В одном только вы ошиблись: я не принадлежу Мейджорсам. И никому не принадлежу. Надеюсь, никогда не окажусь ни в чьей власти. – Неожиданно она рассмеялась. – Правда, в сиротском приюте сестры-монахини иногда говорили, что я во власти дьявола.

Он задумчиво смотрел на нее, сощурив глаза.

– Не удивлюсь, если окажется, что они правы. А что вы имели в виду, когда сказали, что согласны со всеми моими высказываниями?

– То, что сказала. Сейчас не время. Не стоит нам с вами даже начинать. Не сейчас… – Она сознательно оставила вопрос открытым.

– О чем вы думаете? – спросил Брюс.

– Сенатор отправляет эту девушку за границу не из-за выборов. Он хочет совсем от нее избавиться. Навсегда.

– Он сказал вам об этом во время танца?

– Напрямую он ничего не говорил. Я просто кое-что сопоставила. Скажите, он с кем-нибудь встречается в последнее время? С какой-нибудь настоящей леди, достойной со временем стать хозяйкой дома сенатора?

Брюс положил локти на стол.

– Как странно, что вы об этом спрашиваете. У сенатора Соединенных Штатов Хьюберта Клемента есть дочь. Страшна как смертный грех, но с хорошими связями. За последние несколько месяцев Уэйн несколько раз ездил в Вашингтон и каждый раз останавливался в доме Клемента в Арлингтоне.

– Вот, – удовлетворенно произнесла Келли. – Такой человек, как он, может заполучить любую женщину. Почти любую… Из политических соображений он скорее женится по расчету, чем по любви или влечению.

Рука Брюса скользнула под скатерть и легла на ее бедро.

– Это работает еще в одном случае.

– Продолжайте.

Сначала она его выслушает, а потом отвергнет эту нахальную руку.

– Женщина, которая может заполучить любого мужчину, должна выходить замуж по расчету. Я говорю о вас, Келли. Мой отец предлагал вам выйти за него замуж?

Она не спускала с него глаз.

– Да.

– Что вы ответили?

– Что мне надо подумать.

– Ну и как, подумали?

– Кажется, да.

– И каково же решение?

– Оно не в вашу пользу, Брюс. Я, пожалуй, предпочту вашего отца.

– Вы собираетесь выйти за него замуж?

– Очень возможно.

– Тогда я советую вам переменить решение. В этом нет никаких преимуществ. Я предлагаю вам выйти замуж за меня.

– Благодарю вас, сэр. Но какие у вас преимущества перед отцом?

Его пальцы крепче сжали ее бедро.

– Пять лет назад Карл серьезно поссорился с Ником из Филадельфии, другим крупным производителем кирпича. Не буду вдаваться в неприятные подробности. Результатом стал судебный иск против отца на пять миллионов долларов. Впрочем, дело кончилось без суда за мизерную плату. Ник не гнался за деньгами, он и так достаточно богат. Ему хотелось победить, посадить Карла в лужу. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, он бы, возможно, и довел дело до суда, получил бы причитающийся ему куш. Сразу после этого отец убрал свое имя с вывески нашей компании, формально передал ее в полное владение мне и Крис. По условиям договора он до конца жизни должен работать президентом компании, за определенную плату. Таким образом, если он когда-нибудь снова попадет в передрягу вроде той, с Ником, самое большее, чего они смогут от него добиться, – это определенной доли его личных доходов. Бизнес останется в безопасности.

Келли слушала очень внимательно, молниеносно переваривая новую информацию, одновременно делая выводы, а временами даже забегая вперед, просчитывая, что ей это сулит. Сейчас она предпочла доиграть игру до конца. Улыбнулась сладчайшей улыбкой, в которой, однако, чувствовалась определенная доля яда.

– Вы намекаете, что я собиралась выйти замуж за вашего отца из-за его денег? Позвольте вам заметить, что все обстоит как раз наоборот. Он получит в жены очень и очень обеспеченную вдову.

Что-то дрогнуло в глазах Брюса. Они увлажнились, пытаясь выдержать ее напряженный, немигающий взгляд.

– Вы скоро снова станете вдовой, Келли. Отец уже очень немолод. Если вы решите выйти за отца, Келли, вам никогда не построить ваш мост. Дом, поместье и вся земля записаны на мое имя. Весь капитал Мейджорсов.

– Вы ни за что не решитесь бросить вызов отцу, – съязвила Келли. – Хоть он и немолод, но он настоящий мужчина. Он вас в порошок сотрет.

– Вы считаете меня слабаком? – вспыхнул Брюс. – Может быть, и так. Но в этом, единственном, случае я рискну вызвать его гнев. Одного только не могу понять – зачем вам это нужно? Вы же не любите моего отца.

– Вас я тоже не люблю.

– Знаю. Но как вы сами недавно сказали, дело не в любви, а в преимуществах.

Она улыбнулась, накрыла ладонью его руку.

– Когда мы начнем строить мост, Брюс?

Брюс почувствовал, как его обдало горячей волной. Голос дрогнул:

– Как только вернемся из свадебного путешествия. Дорогая, любимая моя Келли, ты это, в самом деле, серьезно? Я знаю, ты любишь насмехаться. Ты, правда, готова выйти за меня замуж?

– Да, если ты этого хочешь. Я согласна выйти за тебя замуж, Брюс.

– Моя жена! – Он весь дрожал. – Поцелуй меня.

– Прямо здесь?! Сейчас?!

Обычно стеснительный Брюс не любил показывать свои эмоции на публике.

– Я хочу, чтобы они видели. Хочу, чтобы все знали.

Он положил руки ей на плечи. Келли обняла его за шею, легонько поцеловала в губы.

Подняв глаза, она увидела Карла и Крис. Карл держался за спинку стула, взгляд его затуманился, лицо стало землисто-серым.

Крис в восторге воскликнула:

– Эй, что здесь происходит? Целуетесь у всех на глазах! Что стало с моим стеснительным братцем?

Брюс расправил плечи, взглянул в лицо отцу. Он еще никогда в жизни не бросал ему вызов, а Карл никогда не отступал ни перед одним мужчиной.

– Твой стеснительный братец, оказывается, вовсе не такой стеснительный. Твой не очень стеснительный брат только что сделал предложение миссис Найт, и миссис Найт согласилась выйти за него замуж, и как можно скорее.

– Это чудесно! – Крис обежала вокруг стола и встала позади, обнимая обоих. Поцеловала сначала брата, потом Келли. – Я так рада за вас! Не хочу хвалить себя, но все-таки и я кое-что сделала для этого. С самого появления Келли у нас в Уитли я все время толкала вас навстречу друг другу.

Келли улыбнулась, потрепала ее по щеке.

– Моя дорогая сестренка! Ты будешь моей подружкой на свадьбе.

– Папа, – ты слышишь? А ты можешь быть…

– Она обернулась к отцу, но не увидела его. Карл исчез.

Проглотив залпом четыре двойных порции виски, из своей фляжки в гардеробной, Карл, наконец, нашел в себе силы вернуться и попытаться спасти то, что еще осталось от его гордости и достоинства после позорного бегства. Он вернулся в танцевальный зал, подошел к губернатору.

– Оказывается, у нас сегодня двойной праздник. Мой сын объявил о своей помолвке с миссис Найт.

– Вот это действительно сюрприз!

На самом деле для губернатора это не явилось такой уж большой неожиданностью. Во время короткой беседы с миссис Найт он успел убедиться в том, что она женщина сложная и загадочная. Сейчас он внимательно наблюдал за Карлом, и для него не составило большого труда понять, насколько тот «счастлив» от неожиданного поворота событий. Он выглядел как оживший покойник.

– Я сам хочу их поздравить.

– Да, я тоже об этом подумал. – Карл обвел зал глазами. – Как ты думаешь, здесь где-нибудь можно найти бутылку шампанского? Я хотел бы поднять за них тост.

Эл Смит подмигнул, положил руку на опущенные плечи Карла.

– Уверен, что от прежних обитателей в погребке осталось несколько бутылок. Знаешь что? Приведи-ка счастливую пару в мой кабинет, прямо сейчас. Поздравим их в интимной обстановке.

Губернатор Эл Смит всегда был ярым противником «сухого закона», но он не мог позволить себе нарушать закон в служебном помещении.

Увидев Карла, Крис вскочила со стула.

– Папа, ну куда ты исчез? Даже не поздравил Брюса и Келли!

Карл потер руки, огромным усилием воли заставил себя улыбнуться, не глядя ни на сына, ни на Келли.

– У меня на уме есть кое-что получше, чем простое пожатие рук и поцелуй. Ну-ка, вставайте все. Губернатор сам хочет поднять тост за счастливую пару.

На лице Брюса выразилось непередаваемое облегчение. Он уже успел смириться с тем, что рано или поздно ему придется выдержать гнев отца, знал, что этого не избежать. Страшнее всего было ожидание этой минуты. И вот Карл появляется перед ними весь сияющий и предлагает поднять тост за их счастье… Он недооценил своего старика. По дороге в кабинет губернатора Брюс так и сказал отцу:

– Прости, если я причинил тебе боль, отец. Ты хороший парень.

– Ошибаешься. Я просто хорошо умею врать.

Губернатор Смит сказал простой и изящный тост. Он поднял хрустальный бокал к свету; бесчисленные пузырьки поднялись к золотистой поверхности и образовали над краями бокала радужное сияние, как венец.

– За самую блистательную даму в Олбани и за самого счастливого джентльмена. Пусть ваша совместная жизнь будет такой же сияющей, как это великолепное старое вино.

Поставив бокал, губернатор Смит положил руку на талию Келли, обернулся к Брюсу.

– Брюс, мальчик мой, если бы я не был женат, ты не получил бы руку этой женщины без борьбы.

Губы Карла скривились в слабом подобии усмешки.

– Она уже по горло сыта стариками, губернатор.

Келли улыбнулась ему поверх бокала, сделала глоток.

– Это неправда, губернатор. После своего красавца сына Карл Мейджорс – единственный человек в мире, чьей женой я хотела бы стать.

Губернатор и его жена дружно рассмеялись.

– Ваша девичья фамилия Хилл, насколько я помню? – спросил Эл Смит. – Возможно, это и английская фамилия, но я готов держать пари, что ваш отец происходил из пиратов, судя по вашему язычку.

Карл отвернулся к темному окну. В ночи сверкало огнями губернаторское здание. Он этого не замечал. Он смотрел в прошлое, вспоминал тот день в оранжерее. Сколько надежд вселила тогда в него Келли, какие услады сулила… Пустые мечты.

Он обернулся к ней, долго смотрел, как она оживленно болтает с женой губернатора. И ведь нельзя сказать, что очень красива. Нос длинноват, лоб слишком высок, глаза напоминают кошачьи. И эта неприятная манера постоянно прикусывать нижнюю губу острыми зубками…

Взгляд упал на ее грудь. Он так безумно ее хотел… Как он выдержит дни, недели, месяцы без нее? А ее присутствие в доме будет только напоминать ему о том, что он потерял.

Прошло два года. Боль не утихала.

Хуже всего было длинными одинокими ночами, когда он знал, что она рядом, вместе с его сыном. Он представлял их себе обнаженными в объятиях друг друга, без конца рисовал себе образ Келли. Впервые с четырнадцати лет Карл начал мастурбировать. После этого он спускался в свой кабинет и напивался до бесчувствия. По утрам он теперь оставался в постели до полудня, а иногда и позже.

Менеджер основного отделения фирмы в Трое пожаловался Брюсу:

– Он приходит дважды в неделю, запирается в офисе и пьет. Секретарша говорит, что за десять дней он не продиктовал ей ни одного письма. Бригадиры рабочих на всех печах орут на меня, так же как и управляющие по сбыту продукции. Сотни насущных вопросов ждут своего решения. Если так будет продолжаться, я уволюсь, мистер Мейджорс.

Брюс помрачнел.

– Я просмотрю почту на его столе, мистер Гарднер. Скажите бригадирам и управляющим, что к следующему понедельнику компания снова начнет работать нормально.

Для того чтобы выполнить обещание, он работал весь следующий день и ночь и все выходные тоже.

– Но так не может продолжаться. Я не могу один делать и свою, и его работу, – сказал он Келли, вернувшись в Уитли. – Где он сейчас?

– Повел маленького Ната на реку, посмотреть, как строители устанавливают пирсы.

– Ты не боишься доверять ему ребенка?

– Он сейчас трезв. Нет, я не боюсь оставлять с ним ребенка, Брюс. Он любит Ната, как родного внука.

Брюс обнял ее.

– Я тоже люблю Ната, родная. Как мне бы хотелось, чтобы у него поскорее появился маленький братишка.

Келли приложила пальцы к его губам.

– Терпение, дорогой. Надо, чтобы прошло хотя бы четыре года после первых родов. Так сказал доктор. Ты же знаешь, я не племенная кобыла вроде некоторых местных женщин.

На самом деле доктор сказал, что Келли здоровее многих и может снова рожать, когда захочет, и иметь столько детей, сколько захочет. Однако в ее планы это не входило. Нат – единственный ребенок, который ей нужен, и больше рожать она не собиралась.

Брюс не выпускал ее из объятий.

– Ты маленькая, но совсем не такая хрупкая. Я-то знаю.

Она потрепала его по щеке.

__Думай лучше о бизнесе. Что будем делать с Карлом?

Он пожал плечами.

– Не знаю, что делать. Пока что я расчистил завалы в его офисе, но к концу недели бумаги снова накопятся.

– Есть только один выход. Возьми на себя его обязанности президента, а свои обязанности передай Гарднеру. Это будет означать продвижение вверх по всей цепочке. На персонал это хорошо подействует. Пора их всех встряхнуть.

– Я не могу просто так вот взять и выкинуть отца, – возразил Брюс. – Он руководит нашей компанией с двадцати четырех лет.

– Тем более ему пора отдохнуть. Постаревшему коню обычно дают отдых на зеленом пастбище.

– Карл еще не стар, он просто спивается. – Брюс покачал головой. – Не знаю, что творится с отцом, Келли. Еще несколько лет назад он мог перепить любого вдвое моложе себя и до конца вечера оставался бодрым и свежим. Еще развозил всех по домам и укладывал спать.

– С пьянством так обычно и происходит. Я знаю по своему отцу. Их всех скручивает неожиданно, в один момент. Ты должен посмотреть правде в глаза, Брюс. Твой отец сходит с дистанции. Ответственность за фирму теперь лежит на тебе.

– Возможно, ты права. Не представляю, как он это воспримет.

– Скорее всего, с облегчением.

Он вздохнул.

– Хорошо бы. Боюсь, у меня нет выбора. – Он подошел к бару, смешал себе виски с содовой. «Джонни Уокера» контрабандой доставили из Канады. – Налить тебе чего-нибудь, дорогая?

– Если не трудно, немного хереса. – Келли взяла вязанье, села на кушетке в гостиной. – Я вяжу свитер Натаниэлю. Представляешь, он уже вырос из тех вещей, которые мы купили ему в Олбани.

– Ну, он же Найт. У них все мужчины крупные. Ее лицо выразило обиду.

– Я не из Найтов и вовсе не крупная. Он моя плоть и кровь, поэтому не думаю, что Нат будет таким уж большим.

Брюс рассмеялся.

– Ты ревнуешь, потому что он Найт с головы до ног. Он просто вылитый Хэм!

– Но цвет волос мой, и кость тонкая, как у меня.

– Согласен со всем, что ты скажешь, радость моя. – Он сел рядом, обнял ее за плечи. – А как поживает Хэм? Я его очень давно не видел.

– Крис говорит – нормально. Она сейчас там, понесла ему какую-то еду от нашей кухарки.

– Всегда она сама к нему ходит… – нахмурился Брюс. – Вообще-то я ничего не имею против Хэма, мне он нравится. Просто считаю – должно быть наоборот. Мужчина должен ухаживать за девушкой.

– Я ей сказала то же самое, и теперь она на меня злится.

– Крис на тебя злится?! Вовсе нет. Она тебя обожает.

Келли подняла глаза от вязанья.

– Хотела бы я, чтобы это было так, Брюс. Я всегда любила Крис как сестру. Но с тех пор, как мы с тобой поженились и я переехала жить в Уитли, ее отношение ко мне изменилось. Она все время недовольна.

– И в чем это проявляется?

– В бесчисленных мелочах. Я ее не виню. Как я понимаю, до моего переезда Крис была хозяйкой дома?

– Не совсем так. Крис всегда была и до сих пор остается ребенком. В доме она ни разу пальцем не пошевелила. Горничная и кухарка управляются самостоятельно.

Келли отложила вязанье, посмотрела ему прямо в глаза.

– Есть еще одна причина, почему Крис сердится на меня. Мне пришлось уволить Анни.

Брюс не поверил своим ушам. У него начался нервный тик, левая сторона лица непроизвольно задергалась.

– Ты уволила Анни?! Да она же прекрасная горничная, работала у нас с восемнадцати лет. Десять лет преданной службы! Я не понимаю, Келли… Почему ты не посоветовалась со мной? А что сказал отец?

Келли встала, прошла к двери, плотно закрыла ее. Вернулась к кушетке, положила руки Брюсу на плечи. Заговорила низким, глухим голосом.

– Брюс, мне нелегко говорить об этом с тобой, его сыном.

Он отбросил ее руки. Вскочил.

– Ты о чем, черт побери?

Келли опустила глаза. Сложила руки на груди.

– Когда Карл напивается так, как в последнее время, он совершенно теряет контроль над собой.

Брюс побледнел. Голос его поднялся до крика.

– В чем это выражается?!

– Он теряет голову.

– Он к тебе приставал? – Брюс с трудом сдерживал ярость. – Черт побери! Я видел, как он на тебя смотрит. Уже давно. Да я разобью его пьяную башку, если он тебя пальцем тронет! Он тебя трогал?

Она обошла кушетку, сжала его руки.

– Нет-нет, дорогой, не волнуйся. Он меня не трогал… еще не… – Она очень искусно оборвала себя на полуслове.

– Еще не трогал? Что это значит?! – закричал он, не в силах сдержать себя.

– Он трогает Анни. И не просто трогает. – Келли печально покачала головой. – Бедный Карл… И почему с возрастом мужчин так тянет к молоденьким женщинам?

– Расскажи мне об отце и Анни.

– Они были вместе в домике на лодочной пристани. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Она, конечно, все отрицала, но я нашла деньги, которые он ей заплатил. Она засунула их в лиф. У меня не оставалось выбора, Брюс. Пришлось ее уволить, для общего спокойствия.

– Да, разумеется. Ты поступила правильно. Это единственный выход. – Однако он все еще не мог до конца поверить. – Мой отец и горничная… Все эти годы он обращался с ней как с дочерью. И вдруг такое… Мне стыдно за него. Платить молодой девушке, словно старый развратник, нанимающий проститутку в районе красных фонарей где-нибудь в Клинтоне!

– Нам следует его пожалеть, Брюс. Пожалеть и попытаться понять. Бедная Крис! Я не могла объяснить ей, за что уволила Анни.

– Боже правый, конечно, нет! И что же она теперь об этом думает?

– Представления не имею. Я сказала ей, что Анни откосится к хозяевам неуважительно и что ей нельзя доверять. Она этого не приняла. В ее глазах я злодейка.

– Придется мне самому с ней поговорить.

– Нет, Брюс, это только ухудшит дело. В конце концов, она успокоится, вот увидишь. – Келли легонько подтолкнула его на кушетку. – А теперь садись и допей свое виски. И давай поговорим о чем-нибудь более приятном. Сегодня утром я звонила Хэндли, своему брокеру.

Брюс сделал глоток крепкого виски.

– Зачем?

– Велела ему продать еще пять тысяч акций нашей компании.

Худое, бледное лицо Брюса помрачнело.

– Я же говорил тебе: отец не хочет больше продавать акции компании. Так мы потеряем контрольный пакет. Нас смогут перекупить.

– Это маловероятно. Акции у нас солидные, но не слишком привлекательные для любителей быстрого обогащения. Спекулянтам нелегко будет разжиться на кирпиче.

– Во что ты вложила деньги, вырученные от продажи акций?

– В «Уорнер бразерс». Сейчас все кинокомпании на плаву, но на Уолл-стрит больше всего любят «Уорнер бразерс», и я с ними согласна. Две трети я вложила в кинобизнес, а оставшуюся треть ухнула в «Додж моторе».

– Ухнула? Я смотрю, ты знаешь рыночный жаргон лучше, чем Хэндли. Уж не хочешь ли занять какой-нибудь пост на Уолл-Стрит?

– Все возможно. В Вайоминге есть женщина-губернатор. Почему бы мне не занять место в руководстве биржи?

Он схватил ее за руку, притянул к себе.

– Ты сумасшедшая, но я тебя обожаю.

Он целовал ее глаза, нос, губы, чувствуя, как растет желание. В ее соблазнительном теле можно укрыться от повседневных забот. Так же, как отец укрывается от них в бутылке.

– Пошли в постель, дорогая.

– Пойдем, если хочешь.

Она провела своей маленькой белой рукой по внутренней поверхности его бедра, начала торопливо расстегивать пуговицы на блузке.

– Что ты делаешь? – воскликнул Брюс.

– Ты уже готов. Почему бы нам этим не воспользоваться? Ты ведь знаешь, что получается, когда думаешь о сексе слишком много, Брюс.

Со времени полового созревания Брюс Мейджорс слишком волновался по поводу своих мужских качеств. Первый его сексуальный контакт состоялся в детском спортивном лагере, с другим мальчиком. На следующий же день Брюс уехал из лагеря и долго потом мучился страхом и раскаянием. Страхом того, что он гомосексуалист. Его беспорядочная погоня за девушками в годы учебы в колледже шла от этого страха и чувства вины. Каждая новая победа приносила не только сексуальное удовлетворение, но и «отпущение греха». На самом деле его сексуальность оказалась вовсе не такой стойкой. Уже в первую неделю после свадьбы Келли поняла, что любой отвлекающий момент способен убить в нем желание. А после того, как ему пришлось взять на себя обязанности Карла, Брюс занимался с Келли любовью не чаще одного раза в месяц.

– Давай прямо здесь, на кушетке. Крис у Хэма, Нат с твоим отцом ушли гулять, Анни уволилась, кухарка пошла навестить сестру. Будем ковать железо, пока горячо.

Она засмеялась, продолжая раздеваться. Это была точно рассчитанная жестокость. Она намеренно напоминала ему о его несостоятельности, высмеивала его.

Брюс сгорбился, обхватил голову руками. Еще минуту назад желание переполняло его, сейчас он ощущал лишь пустоту.

– Не может быть, дорогой! Неужели опять?!

В голосе ее зазвучало притворное сочувствие. Она подошла к нему, прижала его голову к своему мягкому животу, погладила его волосы.

– Ничего, Брюс, дорогой мой, не расстраивайся. Это все из-за того, что ты постоянно в напряжении. Давай я налью тебе еще выпить, чтобы ты расслабился.

Напевая, она взяла его стакан, подошла к бару у большого овального окна, налила щедрую порцию виски. Взглянула на себя в зеркало, висевшее на стене напротив, и усмехнулась.

Карл сидел на берегу, маленький Натаниэль – у его ног. Карл своим телом защищал мальчика от холодного северного ветра. Несмотря на яркий солнечный день, песок после целой недели дождей оставался серым и влажным.

Волосы Карла за последний год сильно поседели и выглядели неопрятно. На протяжении двадцати лет он регулярно каждую неделю по пятницам посещал парикмахера. Теперь же он не вспоминал об этом по полтора месяца. На скулах и подбородке торчали клочья седой щетины. Галстук он теперь не носил. Он превратился в карикатуру на прежнего щеголя, который гордился тем, что женщины вдвое моложе его неизменно оборачивались, когда он входил в вестибюль какого-нибудь отеля или в ресторанный зал.

Две высокие опоры из стали и бетона по обоим берегам реки казались темными устрашающими монолитами на фоне белых облаков. На середине реки бригада рабочих укладывала бетонный фундамент еще для одной опоры. На стороне Найтсвилла еще одна бригада сооружала первую ферму моста. В законченном виде платный мост Найтов – Мейджорсов будет иметь общую длину 1600 футов – четыре фермы по 400 футов каждая. Маленький Нат беспокойно задвигался.

– Деда, мы можем пойти туда? – Мальчик указал на середину реки. – Мне отсюда плохо видно.

– Не сегодня, сынок. Катер на ремонте, а дедушка слишком устал для того, чтобы ехать на машине через Клинтон. Но ты очень скоро сможешь сам ходить на ту сторону в Найтсвилл.

Нат, которому было три с половиной года, всплеснул руками, как его мать, когда она хотела выразить восторг.

– Ура! И я смогу навещать Хэма, когда захочу!

Карл улыбнулся, прижал мальчика к себе. Он любил ее ребенка так, как будто это его плоть и кровь. И подумать только, он, а не Брюс мог стать его отчимом… При этой мысли он словно оцепенел. Вынул из кармана серебряную фляжку, когда-то сверкавшую, как драгоценный камень. Теперь она потускнела, так же как и ее обладатель. Карл сделал большой глоток виски.

Розовощекий пухленький Нат, улыбаясь, смотрел на деда.

– Опять ты пьешь свою микстуру от кашля, дедушка. Тебе, наверное, очень нравятся лекарства. – Он состроил гримаску. – А я их терпеть не могу.

Карл убрал фляжку в карман, погладил мальчика по голове.

– Для маленьких мальчиков это плохое лекарство, Нат. – Он поморщился. – Для всех оно плохое.

Бесконечная грызущая боль… Мальчик называет его дедушкой. Такой седовласый бодренький дедушка… Ну, правда, не слишком бодренький, но в остальном вполне соответствует роли.

«Что в имени…» – явственно представил он себе насмешливый голос Келли.

Если бы маленький Нат называл его папой, он сейчас был бы энергичным живым человеком, а не стариком, немытым и небритым, бесцельно сидящим на пустынном пляже.

«Грязный старик»… Она его так назвала, и это сущая правда.

Как-то утром он зашел в ее комнату – сказать, что хочет повезти Ната на прогулку на машине. Осторожно постучал в дверь.

– Войдите.

Он вошел в спальню, но никого не увидел.

– Келли…

– Я здесь.

Голос доносился из ванной. Он увидел, что дверь чуть приоткрыта. Услышал звук льющейся воды и решил, что она наливает ванну.

– Я собираюсь поехать с маленьким Натом на машине – громко произнес Карл.

– Тебе придется зайти сюда. Я ничего не слышу.

Ничего не подозревая, он повиновался. Хотя потом, позже, вынужден был признаться самому себе, что это была невинность человека, случайно нашедшего бриллиантовое кольцо и после этого намеренно обходящего глазами газетные рубрики о потерях и находках.

Он широко распахнул дверь и застыл на месте, дыхание перехватило. Келли, совершенно обнаженная, стояла в ванне, намыливая руками грудь.

– Я… Извини… Я не знал…

Он не мог двинуться с места. Не мог оторвать глаз от ее тела, не мог остановить бешеную пульсацию крови в чреслах.

Ничуть не смутившись, она прикрылась мочалкой. Ее все это, казалось, только забавляло.

– Кончай пожирать меня глазами, как последний развратник, Карл. Ты ведь видел голых женщин и до меня, и, как я слышала, немало. Я думала, это Брюс.

Во рту у него пересохло.

– Брюс уехал в Кингстон.

– Ах да, я совсем забыла. – Зеленые глаза сощурились. – Ну, раз уж ты здесь, можешь мне услужить. Потри-ка мне спину.

Она подала ему мочалку, с показной скромностью прикрывая грудь другой рукой.

Карл прекрасно понимал, что стал жертвой ее садистских развлечений, и, тем не менее, не мог заставить себя уйти. Словно завороженный, он взял у нее из рук мочалку. Она была само искушение.

– Только не слишком сильно. У меня нежная кожа.

Наклонив голову, она искоса наблюдала за тем, что он станет делать. Он провел мочалкой по ее лопатке. Нервы его были напряжены, руки дрожали, он уронил скользкую от мыла мочалку. Она упала на дно ванны. Карл опустил глаза. Взгляд упал на ее ягодицы.

– Ну что же ты, подними мочалку, Карл. У меня не так много времени.

Он опустил дрожащую руку в воду, достал мочалку, случайно коснулся тыльной стороной ладони ее тела. Реакция оказалась мгновенной. Он потерял контроль над собой и обхватил руками ее ягодицы. Сотрясаясь от смеха, Келли опустилась на дно ванны, всем телом легла на его руку. Полная грудь оказалась на уровне его глаз. Он, не отрываясь смотрел на нее. Ситуация явно возбуждала Келли.

– Бедный Карл! Ну давай, потрогай меня и покончим с этим побыстрее, как в прошлый раз. Недержание у вас, Мейджорсов, похоже, фамильная черта.

– Ах ты, сука!

– А ты грязный старик!

Любовь, страсть, ненависть сплелись в один клубок. Карл уже не сознавал, что делает: рука сама собой ухватила сзади ее шею. Пальцы другой руки сомкнулись на ее горле.

В ее глазах он не увидел страха – только презрение и издевательскую усмешку.

– Ты действительно думаешь, что можешь это сделать, Карл? Он заглянул в ее глаза.

– Что ты там видишь, Карл?

– Лед и пламя. По-моему, это единственное место во всей вселенной, где они дополняют друг друга. Сердцевина самого ада…

– Значит, я и есть сатана?

– Не знаю. Очень может быть.

– У тебя есть только один способ это проверить. Задуши меня. Или утопи. Если я умру, ты точно будешь знать, что я все-таки была человеком.

– Искушение слишком велико.

Однако он чувствовал, что ненависть его теряет силу.

– Да, искушение велико, а ты не знаешь, что предпринять.

Она взяла его руку, сжимавшую ее горло, потянула вниз, себе на грудь.

– Вот куда надо двигаться, дорогой' Карл. Она раскрыла объятия.

– Черная магия, – пробормотал он сквозь зубы.

Он убрал руку с ее груди и просунул под высоко поднятые колени. Она обняла его за шею. С легкостью юноши он поднял ее на руки и понес в спальню, на большую двуспальную кровать, еще хранившую отпечаток ее теплого от сна тела, аромат мускуса и фиалок. Он положил ее на постель и долго смотрел на это обнаженное тело, так давно терзавшее его в мучительных видениях. На тонкие голубые прожилки на груди, бедрах и животе, словно нити паутины по итальянскому мрамору, на золотистый треугольник внизу живота. На этот раз Карл не ударил лицом в грязь.

Цена оказалась слишком высока, как и во всех подобных сделках. Все, что Карл Мейджорс потерял до этого дня – достоинство, самоуважение, стимул к жизни, – не шло ни в какое сравнение с тем, что ему предстояло заплатить.

Горькие сожаления, отвращение к самому себе не заставили себя долго ждать.

– Господи! Что я наделал! С женой своего сына… Келли, я клянусь, больше это никогда не повторится.

– Жаль, – ехидно ответила она. – Мне понравилось. Интересно, если бы я вышла замуж за тебя, а не за Брюса, он бы тоже пытался меня соблазнить?

Карл сел на край постели, закрыл лицо руками.

– Когда сын совершает предательство по отношению к отцу, это плохо. Но когда отец предает сына, это бесчеловечно.

– Знаешь, я подумала о том же, когда читала «Новый завет». Помнишь, Христос восклицает на кресте, обращаясь к отцу: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Он в отчаянии обернулся к ней.

– Ты хотела, чтобы это произошло! Ты специально это подстроила, спланировала с первого дня, когда вошла в наш дом. Теперь я понял. Даже когда кормила младенца, ты искушала меня.

Она рассмеялась.

– Ты ему завидовал, правда, Карл? Как не стыдно! Надо было выйти из комнаты, вот и все.

– Черт побери! Ты всегда оставляла дверь своей комнаты приоткрытой, когда переодевалась. Как будто подставляла мне свое тело.

Она приподнялась на постели, натянула простыню до самого подбородка.

– Так ты себя чувствуешь спокойнее? Должна тебе заметить, Карл, что настоящий джентльмен не слоняется возле женской спальни, норовя заглянуть в щелку.

– Ну почему, почему тебе так нравится меня мучить, Келли? Я ведь был тебе другом. И хотел стать больше чем другом. Я предложил тебе свое имя. Неужели я мало выстрадал, отдав тебя сыну? Неужели мало того, что мне приходится видеть тебя каждый день и знать, что каждую ночь ты в объятиях моего сына?

– В том, что ты говоришь, Карл, нет никакого смысла. К чему сводятся твои страдания? К страсти, к похоти. Ты меня хотел. Ну вот, я тебя пожалела, позволила тебе взять меня. И что же? Ты снова недоволен.

– Пожалела?! Ты меня пожалела?! Да я теперь еще больше себя презираю. Лучше уж заплатить проститутке. Там, по крайней мере, честная сделка. Но жалость… Нельзя скатиться ниже жалости.

– В таком случае прекрати жалеть себя. Тебя буквально разъедает жалость к самому себе.

Внезапно ей пришла в голову новая мысль, показавшаяся забавной. Она всплеснула руками.

– А что, если я забеременею? Я ведь теперь даже не знаю, кто из вас будет отцом – ты или Брюс.

– Господи, это чудовищно! – ужаснулся Карл.

Однако Келли это совпадение, эта симметрия жизненных ситуаций забавляла все больше. Там – старый Нат, обманутый сыном, здесь – отец, наставивший сыну рога.

– Кстати, это обычная вещь, когда мужчина спит с женщиной. На этой неделе я переспала с двумя, как видишь…

Карл начал одеваться.

– Мне следовало утопить тебя, пока была такая возможность.

– Ты сам сделал выбор.

– Ты злая женщина, Келли. Ты само зло. Яркое, сверкающее зло, как пламя свечи для мотылька.

– Я польщена. Это приятнее, чем когда тебя считают ведьмой на помеле. – Глаза ее сверкнули. – А что такое зло, Карл?

– Зло есть зло. Сила, направленная против самой себя. Ты знаешь, кто такой граф Дракула?

Келли рассмеялась.

– Какая-то глупая сказка о человеке, который по ночам превращался в летучую мышь и высасывал кровь из хорошеньких девушек.

– Да, это сказка. Но существовал и настоящий Дракула – Влад Пронзающий. Любимым его развлечением было устраивать банкеты в саду своего дворца, где его врагов и вообще всех, кто ему не нравился, протыкали острыми кольями. Они умирали медленной мучительной смертью, в то время как Влад с гостями пировали и веселились.

Келли поморщилась от отвращения.

– Я знала одного мальчика, которому нравилось протыкать бабочек булавками.

Карл пригладил взлохмаченные волосы.

– Существуют и другие способы пронзить человека насквозь. По сравнению с ними копье и булавка покажутся детскими пустяками.

Внезапный стук в дверь положил конец разговору. Карл не на шутку испугался.

– Господи! Меня не должны здесь увидеть.

– Быстро в ванную! Спрячься за дверью.

Келли отбросила простыню, схватила со спинки стула пеньюар, накинула, завязала пояс.

– Кто там?

– Это Анни, мэм. Вы нигде не видели мистера Мейджорса?

– Зайди, Анни.

Когда Анни вошла в комнату, Келли сидела на краю кровати, подтачивая пилочкой ногти.

_А в чем дело? Зачем тебе понадобился мистер Мейджорс?

Анни Стоун, невзрачная толстушка с короткими прямыми черными волосами, обрамлявшими круглое лицо, смотрела на Келли своими большими, широко расставленными глазами темно-фиалкового цвета, составлявшими ее главную прелесть. По-видимому, они достались ей от предков кельтского происхождения.

– Мистер Натаниэль уже полчаса ждет его в машине, одетый для прогулки.

– Понятия не имею, где он. Может быть, в гараже или на лодочной пристани?

– Нет, Сэм везде смотрел.

– Тогда, наверное, отправился прогуляться. Он часто ходит смотреть, как строят мост.

Анни недоверчиво покачала головой.

– Нет, без мистера Натаниэля он не пойдет. Он пообещал покатать его на машине и сказал, что пойдет предупредить вас.

Келли зевнула.

– Значит, передумал. Или, может, забыл. Меня это не удивляет, Анни. В последнее время мистер Мейджорс стал забывчивым. Ты, наверное, тоже это заметила.

Анни покраснела.

– Не могу сказать, мэм. – Взгляд ее упал на полуоткрытую дверь ванной комнаты. – Я вижу, вы принимали ванну, мэм. Мне там убрать?

– Потом, Анни, после того как найдешь мистера Мейджорса. А пока забери мистера Натаниэля из машины и сними с него пальто.

– Да, мэм.

Однако горничная продолжала стоять на месте, не отводя глаз от двери в ванную. Келли начала раздражаться.

– Что ты там увидела, Анни?

Анни перевела глаза на хозяйку и улыбнулась.

– Ничего особенного, миссис Мейджорс.

– В таком случае можешь идти.

– Да, миссис Мейджорс.

Девушка пошла к двери, однако на пороге обернулась, посмотрела в направлении ванной комнаты, потом на Келли. Все с той же улыбкой вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Келли встала, обошла вокруг кровати и взглянула на дверь ванной с того места, где стояла Анни. Лицо ее помрачнело. Вот, значит, в чем разгадка…

В Уитли во всех дверях имелись высокие пороги, предназначенные для защиты от пронизывающих ветров и сквозняков, гулявших по всему дому зимой, когда температура опускалась ниже нуля.

Сейчас, когда дверь в ванную была приоткрыта, в проеме внизу виднелись коричневые ботинки Карла.

Он вышел. Келли стояла, нахмурившись, уперев руки в бедра, широко расставив ноги.

– Господи… едва не попался. А что с тобой? Почему ты так странно смотришь?

– Да нет, ничего. Давай уходи побыстрее.

– Я спущусь по черной лестнице и скажу, что был на чердаке.

– Подожди, я посмотрю, нет ли кого-нибудь в холле. – Она чуть-чуть приоткрыла дверь и выглянула. – Кажется, все в порядке. В следующий раз, – небрежно добавила она ему вслед, – нам надо быть осторожнее.

– Никакого следующего раза не будет.

Он почти выбежал из комнаты. Келли закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Черт бы побрал эту Анни! Видела ли она ботинки?.. Она могла подумать, что они принадлежат Брюсу. Нет, вряд ли… Келли вспомнила, как изменилось все поведение девушки, вспомнила ее улыбку, тон. Анни поняла, что Карл в ванной. Ботинки, смятая постель, то, что Келли не пустила ее в ванную… Даже простая сельская девушка вроде Анни сможет сопоставить все это и сделать вывод. Вопрос в том, как она воспользуется тем, что узнала. Скорее всего, никак. Десять лет Анни прослужила в этом доме и прониклась преданностью к семье Мейджорсов. Ко всем ее членам – Карлу, Брюсу, Крис. Правда, ни ее, Келли, ни маленького Ната Анни не считает «семьей» и никогда не будет считать, это Келли уже поняла. Тем не менее, она не сомневалась в том, что Анни не придет в голову использовать свое новое оружие для того, чтобы повредить кому-либо из семьи Мейджорсов. А значит, и против Келли она не сможет его использовать.

Логически рассуждая, она в безопасности. Однако Келли тем не менее ощущала беспокойство. С того дня, как Брюс привел ее сюда в качестве хозяйки дома, она чувствовала неприязнь со стороны Анни. Ну как же, распутная Келли Хилл. Горничная помнила ее еще с тех пор, когда Келли прислуживала Анни в ресторане в Клинтоне. В тот вечер Анни сидела там с солдатом и совсем не походила на скромницу горничную в доме Мейджорсов: хихикала пьяным смехом, извивалась и ежилась от удовольствия, в то время как солдат просовывал руку ей под юбку. А теперь всякий раз, встречаясь с Анни, Келли будет видеть издевательскую усмешку, словно говорившую: «Пусть я одета в ситец, а ты в шелка, но если сбросить все это, мы с тобой сестры». Нет, она не хочет это терпеть. С Анни надо что-то делать, и немедленно.

Карл поклялся, что никогда больше не покусится на жену сына. В тот день, когда это произошло в первый раз, он избегал ее как чумы. Ненавидел ее, ненавидел себя. На следующий день она появилась за завтраком свежая, сияющая, как невинный ребенок, с волосами, убранными назад в конский хвостик, в коротком джемпере и блузе с высоким воротом. Она поцеловала в щеку Брюса, потом Карла.

– Доброе утро, папочка.

Все его благие намерения пошли прахом, все клятвы забылись. Ему хотелось сорвать с нее и джемпер, и блузку. Раздеть донага, увидеть такой, какой он видел ее накануне утром. Взять ее. Увы, ему не избавиться от нее, как чахоточному больному не избавиться от лихорадки одним лишь усилием воли.

– Почему бы тебе не пойти со мной в офис, отец? – спросил Брюс. – Там накопилось полно работы.

Карл отошел к бару со своей чашкой кофе и налил туда изрядную порцию рома.

– Пусть Гарднер ее сделает.

– У Гарднера своей работы невпроворот. И у меня тоже, честно говоря. – Брюс кинул яростный взгляд на бутылку. – Ты сегодня начал даже раньше обычного.

– Нет, просто не прекращал со вчерашнего вечера. Извини, что осложняю вам с Гарднером жизнь. Знаешь что, Брюс? Со следующей недели я начну новую жизнь. Буду ходить в офис каждый день, пока мой стол полностью не очистится от бумаг. Сегодня я как-то не в настроении.

– Вижу. – Брюс встал. – Но есть вещи, которые не могут ждать до следующей недели. Келли, я не вернусь к ужину, буду работать допоздна. А возможно, задержусь и на выходные. Я позвоню тебе, когда решу окончательно.

Келли проводила его до двери, поцеловала на прощание. Карл вышел следом за ней в холл.

– Сегодня вечером его не будет.

Нетрудно было догадаться, что он имел в виду. Улыбка растаяла на губах Келли.

– Ты ведь сказал, что следующего раза не будет, помнишь?

– Может, мне стать на колени и умолять тебя?

– Да, это была бы картинка. Ты бесстыдник, Карл. Брюс еще с лестницы спуститься не успел, а тебе уже не терпится уложить его жену в постель.

– Это правда. Я грязный подонок, и с этим ничего не поделаешь. Мне с самого начала не следовало пускать тебя в свой дом. Я же видел, что ты сделала с Натаниэлем и Хэмом. Я-то думал, смогу с тобой справиться. Идиот! Я видел в горах, как такие же безумцы заговаривают гремучих змей. Им это может удаться один раз, другой, третий, но все равно они обречены, с самого начала. Не известно только, когда и где это произойдет.

– Что ты хочешь сказать… – обиженно протянула она, – о том, что я сделала с Натаниэлем и Хэмом? Я была Натаниэлю хорошей женой, подарила ему сына. Не многие в его возрасте могут похвастаться тем, что сумели сделать ребенка.

Его бледные водянистые глаза внезапно прояснились и заблестели.

– Мертвые не хвастаются, поэтому я очень сомневаюсь.

– Сомневайся сколько хочешь. Мне пора купать Ната. – Она с рассерженным видом прошла мимо.

– Подожди… постой… я просто болтливый старый дурак. Келли, я должен с тобой встретиться сегодня вечером.

– Посмотрим.

– Келли, прошу тебя!

Она обернулась. Что-то вычислила в уме.

– Хорошо, Карл. Но после вчерашнего мы не можем так рисковать, не можем встречаться в доме. Анни и так уже нас подозревает. Лучше всего в домике на лодочной пристани. В восемь часов.

Карл не знал, как доживет до вечера. Он хотел, по крайней мере, остаться трезвым. Не удалось. Келли об этом позаботилась. Когда он вернулся после прогулки с маленьким Натом, на столе рядом с его стулом стоял графин виски.

– Тебе надо согреться, – сказала Келли. – У тебя даже уши покраснели. Я составлю тебе компанию.

Она налила себе бокал хереса.

– Это от ветра. – Карл протянул руки к огню. – Не припомню такой холодной осени. Кажется, вот-вот снег пойдет.

– Ты водил Ната смотреть, как строят мост?

– Да. Все идет хорошо. Грэйсон, главный инженер, говорит, что мост откроется к сентябрю будущего года.

Она допила свой херес. Встала.

– Тебе налить еще, Карл? – Он смотрел на нее в нерешительности. – Давай-давай, мы сегодня празднуем.

– Что празднуем?

– Твою отставку.

– Я не собираюсь в отставку. Правда, я теперь не так часто появляюсь в офисе, как раньше, но…

Внезапно он прозрел. Больше года он лишь числится президентом компании. Он принял руководство фирмой, когда она состояла всего из одной печи, и расширил ее до тринадцати фабрик с торговыми представительствами в двадцати штатах. Теперь он всего лишь номинальный глава созданной им империи.

Он осушил стакан и подал его Келли.

– Налей еще. Я хочу сказать тост. – Он поднял стакан. – Король стал попрошайкой, игра окончена.

Келли рассмеялась.

– Как остроумно. Знаешь, откуда это?

Он улыбнулся коварной улыбкой.

– «Конец – делу венец». Если эта шутка нехороша, значит, я не знаю хороших шуток.

Ужинать он не стал. В семь часов вечера сунул в карман пальто бутылку виски и вышел из дома.

– Пойду пораньше, – сказал он Келли. – Разожгу огонь, чтобы было уютнее. Ты придешь?

– Я буду в восемь.

Через час она надела длинное норковое манто, подаренное Брюсом на прошлый день рождения, и бесшумно спустилась по черной лестнице. На кухне было темно. Кухарка Мод и Анни, убрав и помыв посуду после ужина, ушли к себе в комнаты. Мод – спать, Анни – читать свои любимые женские журналы с дешевыми любовными историями, Келли прошла по заросшему травой склону, ярко освещенному луной, к лодочной пристани. Карл уже закрыл ставни на окнах, так, чтобы свет из дома не проникал наружу. Дом на пристани, построенный в строгом стиле испанских морских галеонов, с резным окном-фонарем, выходящим на реку, был обставлен с большим вкусом, как и все помещения в Уитли. Имелась и каюта с двумя ярусами коек по одной стене и с печью Франклина в углу. Сейчас ее металлические бока розовели от огня, полыхавшего внутри.

Карл лежал, растянувшись на кушетке напротив печки, потягивая виски из бутылки, уже наполовину опустевшей. Его глаза напомнили Келли голубые стеклянные шарики, которыми они играли в сиротском приюте.

– А я уж боялся, что ты не придешь. – Язык у него заплетался.

Он поставил бутылку на пол, с трудом поднялся на ноги.

– Я же сказала, что приду. И вот я здесь. – Она плотнее запахнула манто. Протянула руки к огню. – Очень холодный вечер для этой поры. На земле уже иней.

Карл подошел сзади, обнял ее.

– Сейчас я тебя согрею.

Он просунул руки ей под шубу, обхватил ладонями грудь, уткнулся лицом в шею.

– Как ты хорошо пахнешь… Ты для меня так же вредна, как спиртное и сигары… Ну и наплевать! Ты нужна мне. – Он потянул ее на кушетку.

Келли рассмеялась.

– Ты пьян, Карл. Слишком пьян, чтобы сделать со мной то, что тебе так хочется.

– Карл Мейджорс слишком пьян, чтобы заниматься любовью с красивой женщиной?! – расхохотался он. – Подожди, сейчас увидишь.

Он положил ее на кушетку и начал целовать. Она не сопротивлялась, возбуждала его языком, изображая страсть. Не дожидаясь, пока она снимет манто, он ласкал ее с нетерпением юнца, впервые познавшего сексуальное наслаждение. Учитывая его возраст и количество выпитого в этот день, его сексуальная энергия действительно поражала.

Он попытался снять с нее трусики. Келли его остановила.

– Я хочу раздеться. И ты тоже. Помоги мне постелить постель.

Она сняла с кушетки покрывало, расстелила простыни, положила одеяло. Карл лихорадочно срывал с себя одежду, раскидывая ее по всей комнате. Он все еще был в хорошей форме, если не считать небольшого брюшка и складок жира на боках.

Он быстро забрался в постель, натянул одеяло. Келли сняла манто и внезапно застыла на месте, словно что-то вспомнив.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Карл. – Почему ты не раздеваешься?

– Я не выключила масляную печку в комнате Ната.

– К черту! Печка подождет, а вот это ждать не может. – Он откинул одеяло.

Келли улыбнулась, подошла к кушетке и начала ласкать его искусными руками.

– За тебя, старый греховодник, я не беспокоюсь. Ты и через пять минут не остынешь. А вот я вся изведусь. На прошлой неделе двое малышей сгорели оттого, что взорвалась масляная печь. Я должна проверить, Карл. Это займет не больше пяти минут.

– Да, наверное, ты права. – Карл очень дорожил мальчиком. – Только поторопись, пожалуйста. Я хочу тебя до безумия.

Келли подняла с пола бутылку и подала ему.

– Пусть она пока составит тебе компанию.

Он приложил бутылку к губам, отпил половину того, что там оставалось.

Келли надела манто и пошла к выходу. У двери остановилась в раздумье.

– Я, пожалуй, погашу свет. Огня от печки нам вполне хватит. Приду к тебе во тьме, как видение.

Он засмеялся. Откинулся на подушку, положив бутылку себе на грудь.

– Тебе все игрушки. Жизнь, любовь. Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь жизнь как игру.

Келли щелкнула выключателем, спустилась на этаж ниже, нашла фонарь, висевший на стене, и отключила рубильник. Теперь свет наверху нельзя будет включить. Келли взяла с собой фонарь и пошла к дому.

Она прошла через холл к гардеробной для гостей и сняла норковое манто. С того дня, как Брюс ей его подарил, оно всегда висело только в шкафу в ее спальне. Сегодня вечером придется сделать исключение. Такой уж выдался случай.

Повесив манто, она пошла наверх к себе в комнату, разделась, надела ночную рубашку, пеньюар и пошла на ту половину дома, где помещались слуги. Из щели под дверью горничной виднелась полоска света. Келли осторожно постучала.

– Анни, это миссис Мейджорс.

Она вошла в комнату. Девушка сидела на кровати в шерстяной рубашке и читала книгу. Взглянула на хозяйку с недоумением.

– Что вам угодно, мэм?

– Накинь халат и шаль и иди побыстрее к дому на лодочной пристани. Я волнуюсь за старшего мистера Мейджорса. Ты же видела, он сегодня весь день пил. Как бы не заснул там с непогашенной сигарой. Может сгореть заживо.

Анни не пыталась скрыть недовольство.

– На реку?! В таком виде?! В такое время?!

У нее на языке так и вертелись слова «сходи туда сама», но она их проглотила. Она не привыкла обращаться с хозяйкой дома неуважительно, даже с такой. Ей платят за то, чтобы она подчинялась приказам хозяев, даже если придется оставить теплую постель и героиню романа на самом интересном месте – ее как раз должны соблазнить.

– Я бы сама пошла, – сказала Келли, угадав ее мысли, – но я жду звонка от мужа.

«Врешь!» – словно говорило выражение лица горничной.

– Хорошо, мэм. И что же я должна там делать? Он не рассердится от того, что приду? Может быть, он хочет побыть один.

– Не говори глупостей, Анни. Ты знаешь, как мистер Мейджорс к тебе относится. Только на днях он сказал мне: «Был бы я лет на двадцать моложе, Анни Стоун не жить бы спокойно в этом доме».

Анни в это время надевала туфли. Держа одну туфлю в руке, она выпрямилась и с удивлением воззрилась на Келли.

– Мистер Мейджорс правда так сказал?!

Она не доверяла комплиментам, исходившим из этих уст.

– Он и еще кое-что сказал, только я не стану повторять, а то у тебя голова закружится.

Анни Стоун, простой сельской женщине, привыкшей к тяжелой работе, за ее двадцать восемь лет редко приходилось слышать лестные слова. Поэтому ее оказалось нетрудно поймать на крючок, даже несмотря на ее отношение к Келли.

– Наверное, у него от пьянства зрение ослабло, – смущенно произнесла она. – Мистер Мейджорс – джентльмен что надо. Многие девушки не отказались бы, если бы он за ними приударил. Он еще не так стар. – Она кинула многозначительный взгляд на Келли. – Или я не права, миссис Мейджорс?

Келли искусно обошла расставленную ловушку.

– Скажи ему об этом сама, Анни. Мужчины, особенно в его возрасте, любят лесть. Может быть, он даже повысит тебе зарплату. Что ты на это скажешь? Ну а теперь бега, проверь печь и посмотри пепельницы. Он с такой скоростью опустошал бутылку, что сейчас может быть уже в беспамятстве. Если так, накрой его шалью, чтобы не замерз до смерти. Анни начала надевать пальто. Келли ее остановила:

– Не стоит надевать пальто на ночную рубашку и халат, надо надеть что-нибудь потеплее.

– У меня, кроме этого пальто, ничего нет.

– Значит, надень мое норковое манто. Оно внизу в гардеробной. А это давай сюда.

Она взяла пальто Анни и повесила обратно в шкаф.

Глаза девушки расширились от изумления.

– Ваше норковое манто?! Вы хотите, чтобы я надела ваше норковое манто?

– Ну конечно. Почему бы нет? Оно как раз подходит для такого прохладного вечера.

Сколько раз Анни, убирая в комнате хозяйки, открывала шкаф и прикладывалась щекой к роскошному шелковистому темному меху. Ей так хотелось ощутить его на своем теле, но она не решалась.

– Что вы, мэм! Я не могу.

– А я говорю – надевай. Пошли.

Келли подтолкнула девушку к выходу.

Анни инстинктивно чувствовала что-то неладное, какую-то фальшь. Однако все улетучилось, когда она ощутила на своих плечах легкий шелковистый мех. Ощущение возбуждало, почти пьянило.

– Какое оно приятное, мэм!

Келли подняла на ней воротник, наполовину закрыв лицо.

– Вот так ты не будешь бояться ветра. В кармане есть шарф. Надень его на голову.

– Мех меня щекочет, – хихикнула Анни и надела шарф.

Келли снова легонько подтолкнула ее, теперь по направлению к черному ходу.

– Я не буду тебя ждать, Анни. Если муж позвонит, я возьму трубку в спальне. Надеюсь, ты не забудешь повесить манто обратно в гардеробную?

– Не беспокойтесь, мэм, я буду с ним очень осторожна. Похоже, к норковому манто она испытывала больше почтения, чем к его владелице.

Келли, стоя у окна, наблюдала за тем, как Анни пересекает лужайку и приближается к дому у лодочной пристани. Она шла, плотно запахнувшись в манто, высоко подняв голову, распрямив плечи. Наверное, в этот момент она чувствовала себя королевой, хотя ее никто не мог видеть.

Да, на втором месте после Бога следует поставить великого драматурга из Стратфорд-он-Эйвон. Он создал свой мир и населил его созданными им в уме образами. Он манипулировал любовью, жизнью и смертью по собственной прихоти, дергая своих марионеток за ниточки. И все же интриги, представляемые на сцене, – ничто по сравнению с драмами, разыгрываемыми среди зрителей. Они настоящие действующие лица. Изобретательность великого драматурга тускнеет на фоне главного действующего лица в драме жизни, того, кто способен контролировать развитие сюжета и манипулировать другими действующими лицами.

Это ее действующие лица, в ее драме.

Тихонько напевая, Анни шла по залитому луной, посеребренному инеем склону. В этом чудесном манто она могла бы пройти пешком до самого Клинтона.

Дойдя до дома, она открыла дверь и остановилась в нерешительности: на нижнем этаже стояла кромешная тьма, сверху виднелся слабый отсвет от печки, в котором едва ли что-либо можно было разглядеть. Анни постояла минуту, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, потом медленно пошла наверх по скрипящим ступеням. Поднявшись в комнату, нащупала на стене выключатель. Он не работал. Напрягая зрение, она обвела глазами комнату, пытаясь проникнуть сквозь завесу темноты.

– Мистер Мейджорс… – прошептала она, опасаясь разбудить его. – Мистер Мейджорс…

Может быть, он уже ушел? Ну что же, в любом случае она сделает то, для чего ее сюда послали, и тоже уйдет. Угли в печке Франклина уже догорали. Анни обошла комнату по стенке, натыкаясь на какие-то предметы, ощупывая руками все, что попадалось. Наткнулась на огромную пепельницу, полную потухших остывших окурков. Пошла дальше… пока не ударилась коленом об угол кушетки. Вздрогнула от неожиданности, услышав голос Карла Мейджорса.

– Черт побери, я уже подумал, что ты никогда не придешь. Осушил всю эту чертову бутылку!

Он швырнул пустую бутылку о печь, и она разлетелась на множество осколков. От стен печки поднялись шипящие облака пара.

Анни не раз приходилось видеть его пьяным, но разъяренным – никогда. Однако она не испугалась. Пьяный или трезвый, мистер Мейджорс всегда останется джентльменом, мягким, деликатным человеком.

Она с трудом различила его силуэт. Он приподнялся на кушетке.

– Я пришла проверить, все ли в порядке. Миссис…

Он ее не слушал, снова закричал, не в силах сдержать ярость:

– Ты слишком долго копаешься! Я даже заснул, пока ждал тебя! Какого черта ты разводишь все эти церемонии? Давай, иди сюда!

За десять лет Анни привыкла подчиняться всем приказам хозяина. Поэтому и сейчас она покорно подчинилась. Обошла кушетку и остановилась перед ним. Карл схватил ее руки.

– Сними ты, наконец, это чертово манто!

– Она сказала, что я могу его надеть. – Анни попыталась отступить назад. Поздно!

– Ладно, я сам его с тебя сниму. Все с тебя сниму. Вот это будет удовольствие!

Он повалил ее на кушетку.

– Мистер Мейджорс, это Анни!

И все-таки она не кричала. Не могла кричать на хозяина Уитли.

Ответом ей был пьяный смех, который заглушил все ее мольбы и протесты. Сопротивление оказалось недостаточно убедительным.

Тем не менее, она пыталась сопротивляться. Он снял с нее манто, рванул халат, поднял ночную рубашку. Анни отталкивала его руки, стонала и плакала. Он взгромоздился на нее. Она отвернула рот от его горячих поцелуев. Однако когда он проник в нее, ее обдало жаром, тело пронзила судорога, она застонала, обхватила руками его шею, ответила на его поцелуй, вся прогнулась навстречу его желанию.

Они крепко спали в объятиях друг друга, когда зажегся свет. Карл, насытившись, громко храпел в пьяном беспамятстве.

Анни взвизгнула, как кошка, которой прищемили хвост. Потрясенная внезапным появлением Келли, лихорадочно потянула вниз рубашку, пытаясь прикрыть наготу.

– Ну и что же мы тут видим? – издевательски произнесла Келли. – Я велела тебе укрыть мистера Мейджорса в том случае, если он заснул, но что-то не припомню, чтобы приказывала тебе забраться к нему под одеяло.

Анни залилась краской. Села на край кровати, сунула ноги в туфли.

– Он был совсем пьян.

– Но не слишком пьян, судя по тому, что я вижу.

– Он меня изнасиловал. Я не знаю, что он подумал. Я не могла зажечь свет. Он схватил меня в темноте и… и… – она с трудом перевела дыхание, не в состоянии опровергнуть очевидный факт, – и сделал все, что хотел.

– Ты ему позволила?

– Я сопротивлялась, пыталась его отговорить, но он меня не слушал.

– Ты кричала?

Девушка опустила глаза.

– Да… я кричала.

– Врешь! Если бы ты действительно кричала, мы бы в доме тебя услышали. Старый Сэм всегда спит с открытым окном. Перефразируя знаменитое изречение, «ты протестовала, но недостаточно решительно». Я права? – Анни молча надела халат, завязала пояс. – Но, в общем, это не имеет большого значения. Ты ведь не станешь возбуждать судебное дело против этого старого козла, не так ли? На мой взгляд, это было бы неразумно.

Анни в отчаянии нанесла ответный удар:

– Теперь я поняла, что он подумал, когда схватил меня в темноте в вашем манто. Он подумал, что это вы! Он ждал вас.

Келли презрительно усмехнулась. Преимущество, приобретенное Анни вчерашним утром, полностью исчезло в свете того, что произошло сегодня.

– Если бы на твоем месте оказалась я, он получил бы хорошую пощечину, а в придачу услышал бы все, что я о нем думаю.

– Я знаю, он был в вашей спальне вчера утром. Я видела его в ванной комнате.

Келли поморщилась.

– Женщина легкого поведения вроде тебя только так и могла подумать. Будто я позвала его в свою спальню. На самом деле он грязный старик. Все время подглядывает в спальни и ванные комнаты. Я пытаюсь скрыть его извращения от молодого мистера Мейджорса, иначе быть беде. Вот почему я пыталась выгородить его вчера утром. Он проник в мою спальню, когда я была в ванной.

– Это неправда! Мистер Мейджорс не такой. Вы все врете! Вы дьявол! Господи, как я вас ненавижу!

Кслли подошла ближе, взяла Ашги за подбородок, подняла ей голову так, чтобы та видела ее испепеляющий взгляд.

– Меня это мало волнует. После того, что произошло, ты не останешься в этом доме ни одного дня. Ты шлюха!

Анни разрыдалась.

– Прекрати нытье и иди в дом. Завтра до полудня ты должна исчезнуть из Уитли. Да, и еще вот что. Хочу напомнить тебе, что два твоих брата работают в компании Мейджорсов. А твой дядюшка Тод – помощник бригадира в каменоломнях Найтов. Разумеется, я дам тебе рекомендательное письмо и зарплату за две недели сверх того, что ты должна получить. – Она улыбнулась. – За дополнительные услуги, которые ты оказала мистеру Мейджорсу.

Анни заткнула уши, плача, бегом спустилась по лестнице и выбежала из дома как была – в халате и ночной рубашке.

Келли подняла манто, брошенное Карлом на пол, стряхнула с него пыль, бережно разгладила мех и повесила на спинку стула. Потом прошла к небольшому бару, расположенному в алькове, наполнила холодной водой кувшин, подошла к кушетке и выплеснула воду в лицо спящему. Карл очнулся, открыл глаза и снова зажмурился от яркого света. Хрипло застонал:

– О Господи…

С огромным усилием он приподнялся на постели, ошарашенно глядя на мокрую подушку и простыни.

Келли стояла над ним с угрожающим видом.

– Ты, пьяная свинья! Знаешь, что ты наделал?

Он с трудом поднял глаза.

– Ты о чем? Зачем ты меня облила? – Он провел рукой по мокрым волосам. Холодный душ, по-видимому, отрезвил его.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, Карл. Ты изнасиловал Анни.

Он смотрел на нее, не веря своим ушам. Отчаянно затряс головой.

– Изнасиловал Анни?! Это неудачная шутка, Келли. Недостойная твоего острого ума.

– Я не шучу, Карл. Я послала ее сюда проверить, все ли здесь в порядке, прежде чем ложиться спать.

– Нет! – Он отшатнулся от нее. Вжался в стену. – Перестань мучить меня. Ты пытаешься меня одурачить, но одно я по крайней мере помню четко. Ты пошла обратно в дом, чтобы… чтобы… – он постучал себя по лбу, – чтобы выключить нагреватель в комнате Ната. А потом ты вернулась ко мне сюда и…

На этом месте в его мозг закрались первые сомнения. Тот голос… Это кричала не Келли… «Мистер Мейджорс!..» Крик донесся словно из дальних закоулков сознания. Потом он вспомнил свои ощущения от прикосновений ее кожи. Шершавой… в то время как у Келли кожа гладкая, словно атлас.

– Я не вернулась к тебе, Карл. У меня не было ни малейшего желания терпеть твои пьяные ласки. Я послала Анни.

Он похолодел от ужаса. Инстинктивно натянул на себя простыню, ощутил кислый запах пота от подмышек. Его бил озноб, но не от холода. Вернее, холод был внутри. Ледяной холод…

– Ты лжешь! Это было твое норковое манто. Я не мог ошибиться.

Она сняла манто со спинки стула, завернулась в него.

– Ну да, мое манто. Я дала его Анни.

Он откинул голову так, что ударился о стену, и закрыл глаза. Теперь его голос звучал почти спокойно, отрешенно:

– Ты дала Анни поносить свое норковое манто… Понимаю… Ну и что же ты задумала сделать со мной, моя прекрасная сноха? Может быть, Анни сейчас звонит в полицию? Я уже вижу заголовки во всех газетах: «Кирпичный магнат арестован за изнасилование горничной». Это мой удел?

– Не говори ерунду, Карл. Я обо всем позаботилась. Анни никому ни слова не скажет о том, что произошло.

Он открыл глаза. Взглянул на нее с внезапным прозрением.

– Ах, вот как… Ну конечно, мне бы следовало сразу догадаться. Ты ведь у нас гораздо более изобретательна. Медленная пытка тебе больше по вкусу.

– Хватит нести чепуху! Вставай, одевайся, иди в дом и проспись. И кстати, можешь не волноваться насчет Анни. Ты ее больше не увидишь. Завтра до полудня она покинет Уитли. Навсегда.

Она повернулась и вышла. Карл опустил голову.

– И на том спасибо. Бедная Анни…

Большое серое облако закрыло солнце. Карл вздрогнул. Крепко прижал мальчика к себе.

– Тебе холодно, деда? Мне совсем не холодно. Ты меня согреваешь.

– Я всегда буду заботиться о том, чтобы тебе было тепло и чтобы ничто тебе не угрожало, сынок.

Мальчик рассмеялся.

– Эй, ты меня задушишь! Ты большой медведь! Гризли.

– Точно. Я и есть медведь. – Он страшно зарычал. – Я съел твоего дедушку, как волк съел бабушку Красной Шапочки. Я его съел и надел его костюм.

Нат высвободился из его объятий, вскочил и побежал по пляжу, хохоча и размахивая руками.

– Помогите! Спасите! За мной гонится медведь!

Карл с трудом поднялся и пошел за мальчиком, искоса кинув взгляд на мост Келли.

Нат уже добежал до дома на пристани. Крис только что вернулась с противоположного берега и, стоя на коленях, привязывала лодку. Мальчик бросился к ней на шею.

– Тетя Крис! Спаси меня! За мной гонится гризли!

Крис уселась на причал, взяла мальчика на руки.

– Эй, осторожнее! Ты меня свалишь в воду.

Она поцеловала его в щеку и поморщилась, уловив запах алкоголя. Отец брел к ним по песку. Старый, одряхлевший, он сейчас вызывал только жалость, и Крис сердилась на него за это. Всю ее жизнь, сколько она себя помнила, отец значил для нее, может быть, лишь чуть меньше Бога.

– Как Хэм? – спросил маленький Нат, глядя на нее сияющими черными глазами.

– Нормально.

Сердце ее не переставало болеть за Хэма.

– А почему ты не сказала, что едешь к нему? Ты ведь обещала, что в следующий раз возьмешь меня с собой.

Он обиженно надул губы и стал еще больше похож на Хэма. Крис поцеловала его в голову.

– Прости, родной. Твоя мама сказала, что ты хочешь пойти с дедушкой на реку, посмотреть, как строят мост.

– Она же знает, что я бы охотнее поехал с тобой, тетя Крис, – нахмурился мальчик.

Крис молчала, зная, что на этот раз Келли вовсе не виновата. Она предложила Крис взять с собой Ната к Хэму. Крис сказала, что подумает, а потом улизнула потихоньку, чувствуя себя последней обманщицей.

Как могла она сказать этому прелестному ребенку, что его брат не хочет видеть его у себя в доме? И как может Хэм быть таким жестоким, таким бессердечным? Мальчик его просто боготворит. В тех редких случаях, когда Хэм уступал просьбам Крис и нехотя соглашался на то, чтобы она привезла Ната с собой, малыш ходил за Хэмом по пятам, повторял каждое его движенис, каждый жест. Почему Хэм так холоден к мальчику?

Ведь это его плоть и кровь. Неужели ревность? Неужели он недоволен тем, что его отец сумел произвести на свет второго сына и теперь Хэму придется делить с ним наследство? Но нет, это совсем не похоже на Хэма. Он равнодушен к мирским ценностям. Однажды она спросила его напрямик. Он нахмурился.

– Просто не люблю малышей, вот и все.

Нат дергал ее за юбку:

– Тетя Крис, что случилось?

– Ничего. А почему ты спрашиваешь? – улыбнулась она.

Он наморщил лоб, крепко сжал губы.

– Просто у тебя вдруг стало такое лицо… сумасшедшее… как у Хэма. У него всегда такое лицо.

Крис вздохнула и взяла мальчика за руку.

– Пойдем встретим дедушку.

В дом они вошли втроем. В холле их встретил Брюс со стаканом в руке. Нат кинулся отчиму на шею.

– Папа, что ты мне привез?

Брюс взъерошил ему волосы, погладил по щеке.

– Прости, Нат, папа был так занят работой, что у него не хватило времени купить тебе подарок. В следующий раз я привезу тебе два подарка. Обещаю.

– Два подарка? Ура!

Он помчался через холл на кухню, где Келли готовила обед. Кухарка в этот день отсутствовала.

– Мама! Мама! Папа обещал привезти мне два подарка в следующий раз. Можно взять булочку? Я проголодался.

Брюс сдержанно поздоровался с отцом и сестрой.

– Как дела в офисе? – спросил Карл.

– Мне удалось разобрать твой стол. Мы поговорим об этом позже. А сейчас я бы хотел сказать Крис несколько слов. Наедине. Пройдем в библиотеку, пожалуйста.

Карл поднял свои кустистые брови, разглядывая темную жидкость в стакане сына.

– Это для меня?

Брюс кинул на него яростный взгляд.

– Нет, это я себе налил. И к твоему сведению, это третья порция с тех пор, как я вошел в дом.

– Ну что ж, значит, ты не совсем безнадежен, мальчик мой, – пробормотал Карл и направился в гостиную налить и себе виски.

Брюс с сестрой прошел в кабинет. Закрыл дверь.

– Сядь, Кристин.

Девушка приготовилась услышать самые суровые слова. Брат называл ее полным именем только в тех случаях, когда бывал крайне рассержен или недоволен ею. Брюс сел за письменный стол на стул с высокой спинкой, по-видимому, желая показать, что предстоит официальный разговор, и откашлялся.

– Я не потерплю неуважительного отношения к моей жене с твоей стороны.

От неожиданного и неприкрытого нападения Крис растерялась.

– Я никогда не обращалась с Келли неуважительно. Если она тебе так сказала, то это неправда.

– Келли мне этого не говорила. Она, как всегда, пыталась тебя защитить. Я сам сделал вывод, что между вами что-то произошло.

– Ты имеешь в виду то, что она уволила Анни? Да, меня это очень расстроило. Я ей так и сказала. Если ты это считаешь грубостью с моей стороны…

– Она имела на это право. Она хозяйка дома.

– Допустим, она имела на это право. Но у нее не было никаких оснований так поступать. Анни десять лет верно служила нашей семье. Ни ты, ни отец за все это время ни разу не выказали недовольства ни ее работой, ни поведением.

Брюс поставил стакан, избегая смотреть на сестру. Пальцы его барабанили по столу.

– Верно, Кристин. Но люди меняются, так же как и обстоятельства.

– Да, с тех пор как она сюда пришла, многое изменилось.

– Вот! Ты себя выдала, дорогая сестра. Теперь я вижу твое пристрастное отношение, твое предубеждение против Келли. Я и раньше это чувствовал, но обычно ты вела себя более скрытно.

– Неправда! Пристрастное отношение у тебя! – Голос ее задрожал, она пыталась подавить слезы. – Признаюсь, раньше, до того как мы с ней встретились, я действительно была предубеждена против Келли. Но потом я полюбила ее как сестру. Ты же знаешь, я очень хотела, чтобы вы с ней поженились. Вначале.

Он немного смягчился. Положил руку на ее ладонь.

– Знаю, Крис, и хотел бы узнать, что произошло. Почему твое отношение к ней изменилось? Я могу понять твое совершенно естественное недовольство, когда я женился на ней и привел ее хозяйкой в наш дом. Твой дом, где ты родилась и выросла. Ты, наверное, считала ее узурпаторшей.

– Ты ошибаешься! Я хотела, чтобы она жила здесь. Я чувствовала, что слишком молода, чтобы быть хозяйкой Уитли. Когда-нибудь у меня будет собственный дом…

– Тогда скажи, что произошло между вами. Анни давай пока оставим в покое. Здесь есть обстоятельства, о которых ты не знаешь.

– Расскажи мне, чтобы я сама могла судить.

– Не могу, Крис. Мне больно даже говорить об этом. Тем более с тобой.

– Это касается отца?

Брюс не отвечал.

– Отец и Анни?! – Крис внезапно поняла, о чем идет речь. – Этого не может быть, Брюс! Не хочешь же ты сказать… – Она остановилась, не в силах произнести ужасные слова.

– Я же сказал тебе, что не хочу говорить об этом.

– Брюс, не верь ей! Этого не может быть. Келли лжет! Она закрыла лицо руками.

Брюс подошел к сестре, обнял ее за плечи.

– Крис, дорогая… Если бы Келли уволила Анни просто по злобе, неужели Анни ушла бы вот так, без единого слова, не сказав ничего ни тебе, ни отцу? Ты сама говоришь, она верно служила нам целых десять лет. Анни – девушка темпераментная и с язычком. Она не боится говорить то, что думает. Если бы она сочла, что с ней поступили несправедливо, будь уверена, мы бы об этом услышали.

– Даже не попрощалась… Я говорила об этом с папой в тот день, когда она ушла.

– И что он ответил?

– Сказал, что он сам не любитель долгих прощаний.

– Ты этому веришь?

– Я не знаю, чему верить. – Она прижалась лицом к его груди. – Когда-то у нас был счастливый дом, и мы были счастливой семьей. Ты, я и папа. А теперь – посмотри, что с нами стало. То вы с отцом кричите друг на друга, то мы с тобой ссоримся.

– Ты винишь в этом Келли?

– Да, это все она.

– Крис, ну что ты такое говоришь?! Неужели она виновата в том, что отец так недостойно себя ведет? Он пьет уже много лет.

– Но не так, как сейчас. Он никогда не напивался допьяна. Брюс погладил ее по шелковистым волосам.

– Тогда он был моложе. Время свое берет. Это происходит со всеми нами. Я уже не могу сыграть шесть сетов в теннис, как раньше, в колледже. Мы должны научиться соразмерять свои потребности и аппетиты с возрастом. Его главная слабость в том, что он этого не умеет. Вместо того чтобы отказаться от спиртного, этот старый осел пьет больше, чем раньше. Крис, отец больше не может выполнять свои обязанности президента компании. Он уже не отвечает за свои действия. Если положение не улучшится, нам придется поместить его в лечебницу.

– Не говори так, Брюс! Он же наш отец!

– Да, – с горечью произнес Брюс. – Он наш отец, и я люблю его. Если бы он сам не растоптал то уважение, которое я всегда к нему питал… Я гордился тем, что он мой отец. – Голос его дрогнул. – О, Крис, сестричка, я понимаю, что ты чувствуешь. Я чувствую то же самое. Но мы не можем объяснять его недостатки и свои собственные, да и неизбежное падение, которое со временем ожидает любую семью, только появлением Келли, якобы колдуньи, наславшей проклятие на нас всех.

Крис перестала плакать. Подняла на брата голубые глаза, лишенные гнева, надежды, лишенные всякого выражения.

– Скорее всего, это так и есть. Она всех нас околдовала.

Следующее лето явилось для Келли апофеозом всей ее жизни, поворотом судьбы, даже более решающим, чем брак с Натаниэлем Найтом и последующий альянс с Брюсом Мейджорсом. Да, альянс – пожалуй, наиболее подходящее слово, поскольку ни в том, ни в другом случае с ее стороны чувства не играли никакой роли.

Июнь семья Мейджорсов проводила в Саратоге, где Карл крупно проигрался на скачках и от отчаяния напился так, что его пришлось забрать из отеля глубокой ночью и на машине «скорой помощи» отвезти в частную клинику на курорт Болстон. Друзьям и знакомым объяснили, что он поехал лечить подагру минеральными ваннами. Все из вежливости сделали вид, что поверили.

Август Келли вместе с Крис, маленьким Натом и Джейн Хатауэй провела в отеле «Сагамор» на озере Джордж. Брюс приезжал к ним на уик-энд.

Жаркими днями при полном безделье время на озере тянулось невыносимо долго. Келли это начало надоедать. Хуже всего было вечерами. Она сидела на просторной веранде отеля под китайскими фонарями, глядя на черную воду озера, и слушала пожилых, жирных богатых теток, кудахтавших над своими детьми и внуками, их жалобы на прислугу, их сплетни шепотом по поводу «этой Мейджорс».

В конце недели, когда приезжали мужья, становилось немного веселее, хотя они по большей части сидели в баре, обсуждая новости, происходящие в мире.

Эл Смит переизбран губернатором Нью-Йорка на второй срок. Тысяча американских моряков высадились в Китае в марте 1927 года для защиты американских граждан и их собственности в ходе гражданской войны в Китае.

Однако самой сенсационной новостью года стал суд над Генри Джудом Греем и Рут Браун Шнайдер по обвинению в убийстве ее мужа, Альберта Шнайдера. Еще одной сенсацией явился беспосадочный перелет американского летчика капитана Чарлза Линдберга от Нью-Йорка до Парижа на одноместном моноплане «Душа Сент-Луиса».

Экономика продолжала идти в гору и поднялась на невиданную высоту. Один небывалый подъем следовал за другим, еще более потрясающим. Оглушительные заголовки в газетах, казалось, пытались перекричать друг друга: «Небо – вот наш предел», «Дальний конец радуги пока не виден».

Когда Келли проходила мимо, направляясь в столовую, разговоры моментально стихали. Мужчин «эта Мейджорс» занимала не меньше, чем их жен. Некоторые пытались скрыть свой интерес к ней, другие смотрели с откровенным восхищением. Келли оставалась холодной и недоступной.

Из семейного кризиса, разразившегося зимой и весной, она вышла победительницей и стала центром всей вселенной, смертоносным ядром атома. Карл, Брюс и Хэм вращались вокруг нее, как спутники вокруг Земли. Каждому было отведено определенное место и определенная роль.

Крис внешне подчинилась обстоятельствам, однако всеми доступными ей средствами пыталась бороться с Келли: настаивала на том, чтобы присутствовать на еженедельных деловых встречах наряду с Келли, Брюсом, Хэмом и мастером горнорабочих Уолтом Кэмпбеллом, не скрывая, что претендует на свою долю в солидном имуществе Мейджорсов.

– Дерзкая девчонка! – кипела Келли.

– Крис уже не ребенок, – напомнил ей Брюс. – Ей двадцать два года, и она имеет право на участие в наших встречах и на то, чтобы высказывать свое мнение.

Кроме того, Келли беспокоили взаимоотношения Крис с отцом. Влияние девушки на Карла почти не уступало той власти, которую имела над ним Келли.

Она решила – пора избавиться от Крис. Самым удобным способом удалить ее из Уитли было бы замужество.

Келли решила свести Крис с одним из молодых холостяков, которые приезжали на уик-энд навестить своих матерей и тетушек.

Однажды днем на пляже Крис отказала красивому молодому блондину, пригласившему ее вечером потанцевать. Келли набросилась на нее с упреками:

– Почему ты так невежливо с ним разговаривала? Ты знаешь, кто он такой? Племянник Гарриманов.

Крис лежала в шезлонге, накладывая на лицо крем от загара.

– Меня не интересует, чей он племянник. Богатый испорченный мальчишка. Считает, что он подарок для любой женщины.

– Ну и что? Ты тоже богатая испорченная девчонка.

– Да, наверное. Может, он и не так плох. Просто… – она вспыхнула, – другие мужчины меня не интересуют.

Келли окинула ее внимательным взглядом.

– Другие мужчины? В таком случае кто же тебя интересует? Хэм?

Девушка кивнула.

– Боюсь, что так.

– Боишься?

Она и сама подумывала об этом браке. Однако, похоже, дальше отношений брата и сестры они так и не пошли. В течение трех лет Крис, забыв всякую гордость, ухаживала за Хэмом. Сам он теперь не появлялся в Уитли. Крис ездила к нему.

Женщина из поселка приходила убирать в доме и готовить для Хэма еду. Во второй половине дня она уходила, и Крис с Хэмом оставались одни. Келли нисколько не сомневалась в том, что Крис охотно уступила бы Хэму Найту – ведь от отца она унаследовала горячий темперамент. Каждый раз, когда девушка возвращалась после длительного визита в Найтсвилл, Келли внимательно ее осматривала. От ее всезнающего взгляда не укрылись бы тончайшие нюансы, указывающие на то, что девушка стала женщиной: загадочный взгляд, улыбка Евы, движения раскрепощенного тела. Женской интуицией Келли мгновенно бы все это уловила. Но нет, Крис оставалась нетронутой девственницей, возможно, и против своей воли.

Келли надеялась, что положение изменится после путешествия Крис в Европу вместе с любовницей сенатора Уэйна Гаррисона. Однако когда Крис вернулась, проведя два месяца в Лондоне, Париже, Риме и Лиссабоне, Келли сразу поняла, что ни европейские развлечения, ни спутница не повлияли на добродетель Крис. И не излечили ее от любви к Хэму.

– Ты сказала – боишься? Чего?

– Того, что Хэм ко мне равнодушен. Нет-нет, он хорошо ко мне относится. Я знаю, что нравлюсь ему. Однажды мне даже показалось, что он действительно ко мне неравнодушен. Но я ошиблась. Он не чувствует ко мне того, что мужчина должен чувствовать к женщине.

У Келли никогда не хватало терпения придерживаться условностей, которые обычно соблюдали благовоспитанные девушки, говоря о сексе.

– Ты хочешь сказать, что он ни разу не позвал тебя в постель? Так?

Крис покраснела.

– Мне бы не хотелось это обсуждать. То, что происходит между мной и Хэмом, касается только нас двоих. Извини, я, пожалуй, пойду искупаюсь.

Она побежала к озеру. Попробовала ногой воду. Келли смотрела ей вслед. Красивая здоровая девушка с хорошим телом… На пляже мужчины на нее очень даже заглядываются.

«То, что происходит между мной и Хэмом, касается только нас двоих»…

«Только ничего между вами не происходит», – улыбнулась Келли. Хэм все еще принадлежит ей. Ей одной. Крис его любит, но не может получить. Из всех женщин на земле лишь она, Келли, знает его так близко, как только могут мужчина и женщина знать друг друга. А любовь… Что такое любовь? Они с Хэмом принадлежали друг другу. Плотские узы получили воплощение в маленьком Натаниэле.

Он подбежал к ней, размахивая ведерком и совком.

– Мама, мама! Я встретил такого хорошего человека. Он сейчас идет к тебе.

Келли стряхнула песок с его плеч и пухлого животика.

– Надень-ка рубашку, Нат, иначе перегреешься. Так что это за человек?

– Твой и папин друг. Вот он идет. – Мальчик указал пальцем.

Келли прикрыла глаза рукой от солнца, взглянула в том направлении, куда указывал сын. Высокий загорелый человек прокладывал себе путь по песку среди ярких зонтиков, шезлонгов и подстилок. В купальном костюме он выглядел не менее внушительно, чем в смокинге и галстуке. Келли с удовольствием рассматривала его широкие плечи и мускулистые руки.

– Сенатор Гаррисон! – Она протянула руку. – Какой приятный сюрприз!

Он взял ее ладонь обеими руками, сжал, задержал дольше, чем требовали приличия.

– А вот я не могу сказать, что для меня это неожиданность. Месяц назад я встретил Брюса в Олбани, и он сказал, что в августе вы с семьей будете в «Сагаморе». На следующий же день я заказал номер для себя и жены.

– Я уверена, вам здесь понравится. Здесь так… так…

– Так скучно. – Он озорно сверкнул глазами. – Ужасно скучно. Вы это хотели сказать?

Они дружно рассмеялись, обретя общую маленькую тайну, направленную против богатых самодовольных серых личностей, подставляющих свои тучные тела жаркому солнцу.

Он взглянул на шезлонг, оставленный Крис.

– Можно присесть?

– Да, пожалуйста.

Он сел, посадил маленького Натаниэля к себе на колени.

– А ты растешь, сынок. Становишься симпатичным молодым человеком. Мы с тобой хорошо поговорили, правда?

– Да, сэр. – Мальчик с возбужденным видом обернулся к матери. – Сенатор Гаррисон собирается завтра взять меня с собой на прогулку на своем скоростном катере.

– Я уверена, тебе это понравится, дорогой. А теперь пойди найди мисс Хатауэй, скажи ей, что тебе пора принимать ванну и одеваться к ужину.

– Хорошо, мама.

Гаррисон спустил мальчика с колен, шутливо шлепнул.

– Не забудь, сынок: у нас с тобой на завтра назначено свидание.

Они смотрели ему вслед. Мальчик бежал по пляжу. Песок летел из-под его ног на лежавших под солнцем людей.

– Сделаем вид, что мы его не знаем, – пошутила Келли.

– Красивый мальчик. И способный. Надеюсь, мой сын будет не хуже.

Келли искоса бросила на него взгляд.

– Я не знала, что у вас есть сын.

– Пока нет, но это должно измениться через три месяца. Моя жена беременна.

Год назад Гаррисон женился на Джулии Клемент, дочери сенатора Соединенных Штатов Хьюберта Клемента. Мейджорсы были приглашены на свадьбу и на прием в Вашингтоне, однако им пришлось отказаться. Карл, в его тогдашнем состоянии не мог совершить столь долгое путешествие на поезде. Келли и Брюс побоялись оставить его и маленького Натаниэля одних в доме со слугами. Гаррисон заглянул ей в глаза.

– Давно мы с вами не виделись. С самого бала у губернатора, с того вечера, когда вы объявили о помолвке с Брюсом. Я был огорчен тем, что вы не пригласили меня на свадьбу.

– Мы не устраивали пышную свадьбу. Все было тихо, посемейному.

Он коснулся ее руки.

– Вы помните, о чем мы говорили в тот вечер?

– Очень хорошо помню. – Ресницы ее затрепетали. – «Сейчас не время для нас с вами… Не сейчас…»

– Я думаю, сейчас наступило это время. Как вы считаете?

Келли отняла руку.

При мысли о любовной связи с Уэйном Гаррисоном кровь в ней закипела. Так она не возбуждалась со времен буйных оргий с Хэмом за спиной у его отца. Но пусть сенатор немного побудет в неизвестности.

– Мне надо подумать.

– Хорошо, я буду ждать… до завтра.

Келли испытывала полное удовлетворение тем, как развивались события. Вернувшись в отель, она кивнула высокомерным дамам в холле и небрежно качнула аппетитными бедрами перед мужчинами в баре.

Вечером во время ужина сенатор Гаррисон с женой остановились у столика Мейджорсов. Джулия Гаррисон оказалась тучной блондинкой с громким гнусавым голосом. Шесть месяцев беременности нисколько ее не красили.

Гаррисон повторил, что приглашает маленького Ната покататься на катере. Обратился с тем же предложением к Крис и Келли. Крис отказалась.

– Меня укачивает.

– Меня теперь тоже, – сказала Джулия.

– А я поеду, – заявила Келли. – Послежу за своим маленьким сорванцом, чтобы вы могли следить за катером.

На время своего отдыха сенатор Гаррисон арендовал изящный быстроходный катер удлиненной формы, весь сверкавший полированным деревом и медью.

Нат сидел за рулем между матерью и сенатором. В белых брючках, голубом блейзере и шкиперской шапочке он выглядел настоящим яхтсменом.

Келли надела льняное платье и широкополую шляпу, чтобы защитить лицо от палящего солнца.

Сенатор взял курс на Пайлот-Ноб. Катер прыгал на волнах, от сильных порывов ветра в лицо летели брызги – так, что дух захватывало. Нат визжал от восторга. Келли с трудом переводила дыхание.

– Больше похоже на океан, чем на озеро.

– Вы бы посмотрели на него в шторм. Волны достигают пяти футов в высоту.

Ярко-голубое небо, синяя вода, зеленые леса, проносившиеся мимо, завораживали Келли.

– Как будто попала в красочную открытку.

– Хорошо бы и папа был с нами, – неожиданно произнес Нат. – И дедушка тоже. – Он выпятил нижнюю губу, как это делал Хэм. – Вот подождите, я расскажу Хэму. Он пожалеет, что не поехал с нами.

От Пайлот-Ноб Гаррисон повернул на юг, к скале Шелвинг.

– Говорят, двое любовников-индейцев бросились вниз с этого уступа и разбились насмерть.

– Зачем? – спросил Нат.

– Для того чтобы остаться вместе навсегда.

– Как глупо! Неужели кому-то хочется умирать?

У поселка Джордж они бросили якорь, и пошли обедать. Из окна ресторана увидели красно-белый прогулочный пароход, возвращавшийся после экскурсии по озеру. Лопасти медленно вращались, поднимая вверх радужные брызги.

– А нам нельзя прокатиться на этом океанском лайнере? – умоляюще воскликнул Нат.

Мать рассмеялась и прижала его к себе.

– Как-нибудь в другой раз. У нас есть еще две недели.

– Это не лайнер, а колесный пароход, – смеясь, поправил его сенатор. – Капитан, наверное, был бы польщен, услышав такой комплимент.

Обратно в отель они вернулись через Болтон-Лэндинг.

– Как-нибудь вечером надо будет приехать сюда поужинать, – сказал ей Гаррисон. – У них изумительная французская кухня.

Джейн Хатауэй ждала на пристани, сидя на складном стульчике. Увидев их, она отложила книгу и устремилась навстречу.

– Я уже начала волноваться. Надеюсь, вы не перегрелись на солнце?

Она помогла Нату выйти на берег и крепко обняла его.

– Джейн – настоящая наседка, – поддела ее Келли. – Можете не беспокоиться, мы присматривали за Натом.

– И я ни разу не превысил скорость, – пошутил сенатор. – Но не могу обещать, что так будет и сейчас.

– Сенатор Гаррисон хочет показать мне, как быстро может двигаться этот катер, – пояснила Келли. – Отведите Ната наверх и последите за тем, чтобы он поспал.

– Хорошо, мэм.

Сенатор снова включил мотор. Гувернантка подскочила от мощного рева.

Келли засмеялась.

– Не бойтесь, мисс Хатауэй. Там внутри сидит страшный лев, но вас он не тронет.

Она помахала рукой через плечо. Катер резко повернул, поднял нос, выше, выше, выше… С бортов ударили два водопада.

Келли взвизгнула.

– Как здорово! У меня такое чувство, что мы сейчас поднимемся в воздух на дирижабле.

– Вы когда-нибудь летали на дирижабле?

– Нет, но собираюсь. Я приобрела акции двух коммерческих авиакомпаний. Надо посмотреть, во что вложены мои деньги.

– Вы открыли золотую жилу. Путешествия по воздуху – это наше будущее. Хотите порулить?

– Не очень. А куда мы направляемся?

– В одно потайное местечко. Райский уголок.

Келли всплеснула руками.

– И вы собираетесь устроить там кораблекрушение?

Он положил большую темную руку на ее бедро.

– Если это единственный способ выманить вас на берег, я это сделаю.

Она накрыла его руку своей.

– Я предпочту снять туфли и чулки и дойти до берега вброд. Островок находился в небольшой бухточке, попасть в которую можно было лишь через узкий канал, скрытый по обеим сторонам буйной растительностью. Келли перегнулась через борт катера.

– Какая чистая вода! Видно дно. Посмотрите на эту огромную рыбу. Наверное, акула.

Гаррисон рассмеялся.

– Это озерный окунь. Они здесь очень большие.

Он снизил скорость. Указал на дальнюю часть острова, скрытую от посторонних глаз: пригорок площадью не более чем в один акр, покрытый густым лесом.

Нос лодки уткнулся в берег. Гаррисон заглушил мотор, бросил якорь.

– Дальше пойдем пешком.

Келли повернулась к нему спиной, подняла юбку, отстегнула застежки пояса, спустила чулки. Оглянулась и увидела, что он наблюдает за ней.

– Ничто не возбуждает меня так, как вид раздевающейся женщины.

– Даже больше, чем вид раздетой женщины?

– Но тогда уже не время любоваться.

Он снял спортивные туфли и носки, закатал брюки до колен, шагнул в воду и подал руку Келли. Потом достал из багажного отделения катера четыре подушки и автомобильный чехол. Они направились к берегу. Пляж представлял собой узкую песчаную полосу не больше двух ярдов шириной.

Келли стояла, широко расставив ноги, уперев руки в бока. Пальцы ног утопали в песке.

– Я чувствую себя Робинзоном Крузо.

Гаррисон указал на пепел от костра и другие следы предыдущих посетителей.

– Место вряд ли можно назвать девственным, но для нас сойдет. Если кто-то подплывет близко к каналу, мы услышим, когда…

– Когда что?

– Пошли, – засмеялся он.

Келли следовала за ним по тропинке, петлявшей среди хвойных деревьев, с наслаждением вдыхая аромат сосен.

– Сладость и горечь… Как хорошо! Я бы хотела остаться здесь навсегда.

– Райские кущи.

– А мы Адам и Ева?

Они вышли на поляну, хранившую следы прошлых оргий. Келли наморщила нос при виде смятого презерватива.

– Вот свиньи! Следовало бы запретить им сюда приезжать. Гаррисон рассмеялся, палкой отшвырнул оскорбительный предмет подальше с глаз.

– Как насчет Адама и Евы?

Он бросил чехол и подушки на землю. Схватил Келли в объятия.

– Вы делаете мне больно, – поморщилась она.

– Извините. Я слишком давно не был с женщиной. Я, наверное, кажусь вам грубияном.

Келли провела руками по его бицепсам до самых плеч, прижалась всем телом.

– Секс вообще дело грубое. Когда пытаешься деликатничать, он многое теряет. Видите ли, я тоже давно не была с мужчиной. С настоящим мужчиной.

Выражение ее голоса говорило больше, чем слова.

Он целовал ее долгими пронизывающими поцелуями, язык к языку. Келли первая оторвалась, едва переводя дыхание. Оттолкнула его.

– Дайте же мне раздеться.

Она начала расстегивать перламутровые пуговицы на платье. Он тоже начал раздеваться, не спуская с нее глаз. Она не отворачивалась. Ее возбуждало то, что он наблюдает за ней. Она видела, как растет желание в его большом сильном теле. Раздевшись донага, они несколько секунд одобрительно смотрели друг на друга. Потом, не говоря ни слова, сошлись вместе.

Келли заговорила всего один раз, когда они уже лежали на подушках. Он наклонился поцеловать ее грудь.

– Мне это не нужно, Уэйн. Я готова. Скорее!

Они провели на острове еще два часа. За это время Гаррисон испытал три оргазма, Келли – пять. Потом они спустились к озеру и искупались.

– Я никогда еще не встречал такой женщины, как ты. А у меня их было множество.

Келли чуть улыбнулась, изогнув уголки губ.

– И ты каждой говоришь то же самое?

Ему, видно, ее шутка не понравилась.

– Я никогда еще не говорил этого ни одной женщине, потому что все они похожи друг на друга. А моя жена… – он содрогнулся, – это все равно что трахать покойницу.

На самом деле Келли ничего не имела против таких слов, однако сделала вид, что шокирована.

– Сенатор Гаррисон, как вы разговариваете в присутствии дамы!

Он подошел к ней вплотную. Обнял, обхватив ладонями ягодицы. Голос его звучал хрипло:

– Если бы ты была дамой, я бы не стал тратить время на эту поездку. С дамами я давно покончил.

Слово «дама» в его устах прозвучало еще более оскорбительно, чем все сказанное до этого.

На закате катер Гаррисона подошел к причалу. Келли сидела па корме, холодная и надменная, в накрахмаленном белом платье, причесанная волосок к волоску.

«Дамы», сидевшие на веранде, перегнулись через перила, устремив глаза на озеро. Прочистили глотки, приготовившись всласть посплетничать. Под тафтой, корсетами из китового уса и складками жира скрывалось не одно постыдное желание.

Они увидели, как сенатор Гаррисон, полный достоинства, легко спрыгнул на пристань и подал руку миссис Мейджорс. Она грациозно сошла на берег, поблагодарив его легким поклоном. Он сдержанно поклонился в ответ, улыбнулся и сказал несколько слов на прощание. Она ответила одобрительной улыбкой, и они расстались.

Все это выглядело настолько скучно и неинтересно, что никак не могло занять воображение дам, собравшихся на веранде. Стулья заскрипели – дамы откинулись на спинки, продолжая переваривать обильную еду.

Ни одна из них даже представить себе не могла, что на самом деле сказал миссис Мейджорс на прощание сенатор Гаррисон.

– Я очень надеюсь, что не будет дождей, потому что собираюсь возить тебя на остров каждый день и трахать до потери сознания.

Однако каждый день это оказалось невозможным для них обоих. Келли приходилось считаться с тем, что существуют Нат, Крис и мисс Хатауэй. А миссис Гаррисон зорко следила за сенатором. На неделе им удалось ускользнуть всего два раза, да и то посредством сложных махинаций.

В среду Келли поехала на такси в поселок Джордж купить себе новую шляпу. Там же она приобрела билет на экскурсию по озеру. В Болтон-Лэндинге она сошла на берег вместе с остальными пассажирами, которые устремились в антикварный магазин. Обратно на корабль она не вернулась. Гаррисон заехал за ней на своем катере и повез на остров. Обратный путь оказался таким же сложным. Он доставил ее на катере до поселка, откуда она взяла такси до отеля.

В воскресенье Келли повезла Ната, Крис и мисс Хатауэй на большую экскурсию по озеру на пароходе. Сенатор и миссис Гаррисон поехали вместе с ними. Они договорились, что сенатор отвезет всех в поселок Джордж на своем «додже». В машине Келли пожаловалась на боль в желудке, которая все усиливалась и к тому времени, когда пришла пора садиться на пароход, стала невыносимой. Сенатор выразил крайнюю обеспокоенность.

– Не хочется вас пугать, миссис Мейджорс, но это может быть аппендицит. Я думаю, вам не стоит сейчас ехать на экскурсию. Надо показаться врачу.

– Ни в коем случае! Я не позволю какой-то пустячной боли в желудке испортить всем день. Я вернусь на такси в отель и проконсультируюсь с нашим врачом. А вы отправляйтесь на экскурсию, как будто бы ничего не случилось. Пожалуйста, я вас очень прошу. Я знаю, у меня ничего серьезного.

Сенатор разрешил эту дилемму с мужской категоричностью. Миссис Мейджорс права. Не стоит портить день маленькому Нату и остальным. Но миссис Мейджорс не придется брать такси и ехать обратно в отель. Он Гаррисон, отвезет ее к своему знакомому терапевту из Олбани, который летом живет у озера Джордж.

Он помог ей снова сесть в машину, и они умчались в тот самый момент, когда «Королева Миссисипи», протяжно свистнув, отошла от причала в клубах черного дыма. Они доехали до Болтон-Лэндинга, где Гаррисон накануне вечером оставил на якоре катер. Меньше чем через час после того, как Келли и Гаррисон распрощались со своими спутниками, они уже занимались любовью на своем райском острове. Палящее августовское солнце обжигало ему спину, жгло ей грудь и широко раскинутые бедра. После второго раза они пошли искупаться в чистой, спокойной воде бухты позади острова.

– Мне это напоминает тропическую лагуну, – сказала Келли.

– Тебе приходилось купаться нагишом в тропической лагуне?

Она плеснула ему в лицо водой.

– Не смейтесь надо мной, сенатор. Если бы ваши избиратели могли вас сейчас видеть, они посмеялись бы над вами.

Стоя по пояс в воде, он крепко прижал ее к себе.

– Мне все равно, что подумают люди. Пусть хоть весь мир пас сейчас увидит. Я даже буду горд. В этом штате ни у кого нет такой, как ты. Во всем мире такой нет.

Она рассмеялась жарким хрипловатым смехом, зашептала ему:

– Я думаю, всем политикам надо участвовать в избирательной кампании нагишом. Тогда женщины-избирательницы сразу поймут, кто лучший из мужчин.

Он шлепнул ее по мокрому заду.

– Нахальная потаскушка! Господи, что я буду делать, когда это лето кончится? Я сойду с ума со свой старой коровой.

Она подняла на него глаза.

– Не надо мне лгать, Уэйн. Джулия у тебя не единственная женщина. Я много слышала о твоих похождениях в те времена, когда ты был холостяком.

– Да, у меня были девушки, это правда, – не стал притворяться он. – Но Богом клянусь, Келли, ни одна из них не значила для меня столько, сколько значишь ты… У меня все чаще появляется искушение отказаться от карьеры, от брака, от всего, что я имею, ради того чтобы быть с тобой.

Он взял ее руку, поцеловал в ладонь. Келли ответила сладкой улыбкой.

– Приятно слышать. Но такие речи имеют смысл только тогда, когда стоишь, прижав чресла к чреслам. В пылу страсти чего только не наговоришь. Уэйн, дорогой, у тебя своя звезда, у меня своя. Нашим дорогам не сойтись.

– Наверное, ты права. Как всегда. И все же… – взгляд его устремился куда-то вдаль, – может быть, когда-нибудь наступит такой день, когда мы с тобой…

Она прикрыла ему рот ладонью, взглянула на заходящее солнце.

– Когда-нибудь… Уже поздно, Уэйн.

Они оделись и тронулись в обратный путь. Гаррисон вынул из кармана золотые часы.

– Как раз успею отвезти тебя в отель и доехать до поселка встретить пароход.

Без пятнадцати пять «додж» подъехал к отелю. Гаррисон старательно изображал заботу и беспокойство, помогая Келли выйти из машины. Поддерживая ее под локоть, повел по ступеням крыльца. Келли идеально играла свою роль. Голова опущена, глаза полуприкрыты. Она обмахивалась носовым платком, как веером.

Сенатор очаровательно улыбнулся сидевшим на крыльце.

– Миссис Мейджорс немного перегрелась.

Он приподнял свою яхтсменскую шапочку перед группой женщин, ответивших ослепительными улыбками, провел Келли через вестибюль к стойке регистратора и попросил принести ей в номер грелку со льдом.

– Миссис Мейджорс плохо себя чувствует. Я сам провожу ее наверх.

Они вместе поднялись на лифте на четвертый этаж, прошли к двери ее номера. Войдя в номер, он поцеловал ее, обхватил ладонями грудь.

– Если будешь продолжать в том же духе, у меня и в самом деле начнется жар. Иди, иди, пока не пришел рассыльный со льдом.

Он рассмеялся.

– Можешь налить мне чего-нибудь выпить. Или нет, давай будем пить коктейли внизу, когда я вернусь.

– Мне бы очень хотелось, но мы потратили столько сил, чтобы сделать из меня больную. Боюсь, им это покажется подозрительным.

– Да, наверное, ты права. Ну, я пошел.

Он быстро прошел через холл, на секунду остановился у лифта, потом решил, что быстрее спустится по лестнице.

Через несколько минут после его ухода в дверь номера Келли постучали. Вошел рассыльный, больше похожий на военного, в форменной фуражке, рубашке с медными пуговицами и обтягивающих брюках с острыми складками. В руках он держал поднос с серой резиновой грелкой и чашкой со льдом. Еще на подносе лежало письмо, сразу вызвавшее любопытство Келли.

– Специально доставлено для сенатора Гаррисона, – сказал посыльный. – Оно пришло сегодня после полудня, но наш новый служащий узнал об этом только после того, как вы с сенатором поднялись наверх.

– Я отдам его сенатору. Поставьте поднос сюда.

Когда посыльный ушел, Келли внимательно осмотрела письмо. Почерк на конверте явно женский. И никакого обратного адреса. Странно…

Покусывая губу, Келли подошла с письмом к окну, подняла конверт к свету. Низкое предвечернее солнце напоминало огромный пылающий оранжевый шар, перекатывающийся по горной гряде над озером. В его свете конверт стал почти прозрачным, и Келли разглядела сложенный втрое листок бумаги, исписанный том почерком, что и адрес на конверте. Слов она, конечно, разобрать не смогла, кроме одной последней строки в нижней части листка: «Всегда твоя, Эвелин».

Нахмурившись, она отошла от окна, пристально глядя на концерт. Повернула его и так и этак, приложила ко лбу, плотно закрыла глаза. Келли верила в ясновидение, но если она и обладала таким даром, на этот раз он ее подвел. В конце концов, она отказалась от безуспешных попыток и положила конверт обратно на поднос.

Она прошла в спальню, разделась. Страшно не хотелось так рано ложиться в постель, тем более в такой жаркий вечер, но ничего не поделаешь. Не зря же она разыграла этот спектакль перед Натаниэлем, Крис и мисс Хатауэй, не говоря уже обо всех этих жирных наседках на веранде.

Позже, когда Крис привела к ней маленького Ната, Келли сыграла тяжелобольную. Медленно, с усилием открыла глаза.

– Я, наверное, задремала. Вы давно вернулись?

– Только что. Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, спасибо. – Она протянула руки к Нату. – Ты хорошо провел время, дорогой?

– Да, там было так здорово, мама! Как жаль, что ты и дядя Уэйн не смогли поехать с нами.

Она прижалась щекой к его щеке.

– О да, дядя Уэйн был так добр ко мне. Ты не окажешь мне услугу, малыш? После того как дядя Уэйн уехал встречать вас к пароходу, тут для него доставили письмо. Оно на подносе на кофейном столике. Отнеси ему, пожалуйста, сразу же.

– Да, мама.

Он схватил письмо и выбежал из комнаты, крича во всю силу своих легких:

– Почтальон! Идет почтальон! Специальное донесение для дяди Уэйна!

Из-под полуопущенных век Келли тайком наблюдала за Крис. Золовка стояла у изножья кровати, сложив руки на груди, и внимательно рассматривала ее. Как будто изучала незнакомый предмет под лупой.

– Ты получила удовольствие от прогулки?

– Очень живописно. А ты как провела день?

Келли изобразила слабую улыбку.

– Не слишком живописно. Ведь нельзя же назвать живописными туалетный бачок или потрескавшийся потолок комнаты. Я смотрела на них по очереди, в зависимости от того, что пересиливало в данный момент – тошнота или головокружение.

Широко расставленные глаза холодно смотрели на нее.

– Я слышала, вы с сенатором вернулись довольно поздно.

– Наверное. Доктор, к которому он меня повез, – его старый приятель. Они давно не виделись, так что эта встреча стала чем-то вроде воссоединения старых друзей. Я расстроилась оттого, что он долго засиделся. Но, в конце концов, он был так любезен со всеми нами, а мы ему доставили сегодня столько хлопот. Я считала, что просто не могу жаловаться…

– Да, похоже, не можешь. – Крис смотрела на нее инквизиторским взглядом. – А что это за доктор, к которому вы ездили? В какой части озера он живет?

Келли слабо рассмеялась.

– Господи, Крис, я так отвратительно себя чувствовала, что ничего не замечала вокруг. Уэйн наверняка называл его по имени, но у меня как-то вылетело из головы. По-моему, Джек или что-то в этом роде.

– Что-то в этом роде…

– Спроси его самого. У меня глаза закрываются. Пожалуй, подремлю еще немного.

Она повернулась на бок, как бы отгородившись от Крис.

Лежа в темноте, Келли усиленно размышляла. Нельзя, нельзя недооценивать Крис. Она становится опасной. Надо избавиться от нее любыми способами. В крайнем случае, попытаться обезвредить.

Келли поужинала у себя в комнате – безвкусным куриным салатом, по предписанию строгой няни Хатауэй.

– После такого приступа, мэм, вам вообще следовало бы есть только жидкую пищу.

Но все эти мелкие лишения не казались слишком высокой платой за наслаждение, которое она испытала в этот день с Уэйном Гаррисоном.

Уэйн… С того самого момента, как Келли увидела письмо, каждый раз, когда она думала о нем, на ум приходили слова: «Всегда твоя, Эвелин». Она не испытывала ревности к неизвестной сопернице, но ее смущала именно неизвестность.

На следующее утро она проспала до девяти часов и проснулась свежей и отдохнувшей. Распахнула окно, с наслаждением потянулась. Прохладный утренний ветер с озера развевал ночную рубашку и волосы. Она сделала глубокий вдох, почувствовала, что каждая клеточка тела живет, дышит, наслаждается, каждый нерв вибрирует. Какая чудесная метаморфоза! До появления Уэйна Гаррисона в «Сагаморе» она встречала каждый новый день без всякой радости. Теперь даже в полусне, ранним утром, она с нетерпением ждала наступления нового дня.

В дверь тихонько постучали. Послышался голос Джейн Хатауэй:

– Миссис Мейджорс, вы спуститесь к завтраку?

– Наверное, нет, мисс Хатауэй, я только что проснулась. Спасибо, я позавтракаю позже. Съем что-нибудь легкое, как вы советовали.

Она приняла ванну и заколола волосы в тугой пучок. С такой прической она выглядела старше своих двадцати пяти лет и более уравновешенной. Решила надеть зеленое шелковое платье, которым Уэйн восхищался, когда увидел его в первый раз. Одеваясь, напевала популярную в этих местах песенку:

За домом и под деревом, под ближнею сосной

Красивый парень занимался любовью со мной.

Поцеловал меня раз, и другой, и третий…

Знаю, что нехорошо, но это лучше всего на свете.

Она спустилась в опустевшую столовую, заказала сок, кофе и булочку. Столик стоял у окна, из которого она видела, как Крис и мисс Хатауэй играют с Натаниэлем в мяч на пляже.

После завтрака она прошлась по открытой веранде, окружавшей отель. В дальнем углу Джулия Гаррисон вязала, сидя в кресле-качалке.

– Доброе утро, Джулия! Какой чудесный день, не правда ли? Беременная жена сенатора не разделяла ее энтузиазма.

– Если бы вас каждое утро мутило так же, как меня, день не казался бы вам таким прекрасным. А как вы себя чувствуете? На вашу внешность вчерашняя диспепсия никак не повлияла.

– Кажется, все прошло. Благодаря вашему мужу и его любезности. Ну и конечно, этому замечательному врачу, к которому он меня отвез. – Она украдкой оглядела веранду, лужайку, пляж. Уэйна нигде не было видно. – А как сенатор? Я бы хотела еще раз поблагодарить его за оказанную любезность.

Миссис Гаррисон опустила вязанье на колени и раздраженно ответила:

– Боюсь, у вас не будет такой возможности, миссис Мейджорс. По крайней мере, здесь. Уэйн уехал вчера вечером.

Келли удалось сохранить бесстрастное выражение лица и голоса.

– Сенатор уехал из «Сагамора»? Вчера он ничего об этом не говорил.

– Он и не собирался уезжать, пока не пришло специальное письмо. Какой-то политический кризис. У их партии проблемы с председателем совета в Трое.

– Понятно.

Келли машинально гладила рукой шею. Председатель совета в Трое? Перед глазами снова встали буквы на конверте, написанные женским почерком.

– Он сюда не вернется, – продолжала Джулия Гаррисон. – После Троя поедет прямо домой в Олбани. И тем лучше. По прогнозу весь остаток недели будет дождливым. Присядьте, миссис Мейджорс, поболтаем немного.

– Я бы с удовольствием, – солгала Келли, – но надо посмотреть, что там делает мой сын. Боюсь, как бы он не обвел и няню, и тетушку вокруг своего маленького пальчика.

– У вас чудесный ребенок. Могу только надеяться, что мой будет хотя бы наполовину так же красив.

Келли улыбнулась.

– Благодарю вас. Я уверена, что у вас будет красивый мальчик.

– Мальчик? – нахмурилась Джулия. – Я надеюсь, у меня родится девочка.

Келли ободряюще коснулась ее плеча.

– Значит, будет девочка. А теперь прошу извинить меня.

– До свидания, миссис Мейджорс.

Жена сенатора в некотором недоумении смотрела ей вслед. Все-таки странная она, эта Мейджорс.

Келли направилась к пляжу, но совсем не для того, чтобы найти Натаниэля. Она пошла в противоположную сторону от отеля, по узкой береговой полосе, не предназначенной для прогулок. На тропинке то и дело попадались камни, ветви деревьев, мусор, вынесенный водой из озера.

Она пыталась понять причину внезапного отъезда Гаррисона. Ни слова на прощание, никаких объяснений. Он мог бы написать ей записку. Но нет, конечно, он ни за что не стал бы подвергать ни се, ни себя опасности разоблачения. Политический кризис – так он сказал жене. Председатель совета в Трое. Келли припомнила почтовую марку на конверте. Действительно из Троя. Но ни один председатель совета не мог бы похвастаться таким изящным почерком. Нет, конечно, председатель совета тут ни при чем. Остается кризис в Трое. Что за кризис?..

Лишь очень серьезная причина или безвыходное положение могли заставить женщину решиться на такой отчаянный шаг: срочная доставка, которая неизбежно должна привлечь внимание к письму. Да еще в выходной день… Риск немалый. Уэйн пользуется широкой известностью, более того – числится основным законодателем штата. А что, если бы письмо попало в руки не к ней, а к Джулии?

Вероятнее всего, в письме содержались плохие новости для сенатора Уэйна Гаррисона. И настолько важные, что затмили все остальные соображения, включая и его страсть к ней, Келли.

Она повернула обратно и подошла к отелю с бокового входа. Поднялась к себе в комнату, вызвала горничную.

– Я заметила, что постояльцы отеля читают много различных газет.

– Да, мэм. Сюда часто приезжают удалившиеся от дел бизнесмены, на все лето. Они хотят быть в курсе того, что происходит у них дома. Мы получаем даже некоторые газеты из других штатов.

– А просмотрев газеты, они их, наверное, выбрасывают?

– Да, мэм. Чаще всего в корзинки для мусора у себя в номере. Горничные их собирают и продают мусорщикам. Старые газеты приносят хороший доход.

– Ты не помнишь, на прошлой неделе приходили какие-нибудь газеты из Троя?

– Конечно, мэм. Мистер Хастингс, в четыреста шестнадцатом номере, он из Троя. Он регулярно получает «Геральд».

– Прекрасно. – Келли достала из сумочки пятидолларовую бумажку. – Вот, это тебе, Мэри. Я хочу, чтобы ты приносила мне газеты мистера Хастингса, после того как он их прочтет.

В этот вечер и в три последующих, готовя постель на ночь, горничная оставляла для Келли очередной номер газеты.

Келли тщательно изучила выпуски за понедельник и вторник, прочитала их от первой страницы до последней, внимательно просматривая каждую статью, какой бы незначительной она ни казалась. Однако не нашла ничего, что могло бы иметь отношение к Уэйну Гаррисону.

В номере за среду она, наконец, нашла то, что искала: целую колонку на второй странице под заголовком крупными буквами «Гибель дочери судьи Верховного суда штата при подозрительных обстоятельствах».

В статье говорилось о том, что во вторник в пять часов утра мисс Эвелин Харди, дочь судьи Эдварда Джона Харди, в бессознательном состоянии упала с лестницы в городской больнице. Обследование показало, что у нее произошло тяжелое внутреннее кровотечение. Пострадавшую срочно оперировали, однако четыре часа спустя она скончалась. Состоялось вскрытие, результаты которого не сообщаются ни представителям прессы, ни широкой общественности до тех пор, пока их не изучит следственная группа. Имеются сведения о том, что незадолго до этого мисс Харди подверглась «нелегальной операции».

Дальше Келли не стала читать. Сложила газету пополам, бросила на кушетку. В задумчивости постукивая пальцем по передним зубам, перебирала в уме обстоятельства трагической смерти Эвелин Харди.

«Кризис в Трое»… «Всегда твоя, Эвелин»… Ее размышления прервал голос Крис:

– Келли, отчего ты выглядишь такой довольной?

Ни голосом, ни выражением лица не выдала Келли того чудесного возбуждающего ощущения собственной власти, которое охватило все ее существо.

– Довольной?! Ты считаешь, что я выгляжу довольной? Странно… На самом деле эта заметка о молодой женщине, убитой в Трое, меня страшно расстроила.

– Ужасно!

– Ее звали Эвелин Харди. Она дочь судьи штата.

Крис эта новость по-настоящему потрясла. Она прижала ладонь к губам.

– Эвелин Харди?! Я с ней знакома. Ее отец, до назначения его судьей, выполнял какую-то работу по заказу моего отца. Бедная Эвелин! Уже известно, кто виновник ее смерти?

– Пока нет. Она сделала аборт.

Крис в ярости ударила кулачками.

– Аборт?! Чудовищно! Бедная девушка! Надеюсь, мясника, который это сделал, найдут и будут судить за убийство. Ты права, Келли, таких людей действительно можно назвать убийцами.

Уголки губ Келли изогнулись в усмешке.

– Я говорю не о том человеке, который сделал аборт, дорогая. Я имею в виду того, кто довел ее до беды, а потом устроил операцию. Он – настоящий убийца. – Она встала. – Пойду пройдусь немного, перед тем как лечь спать. Спокойной ночи.

Она едва сдерживала радостное возбуждение, пьянящее ощущение собственного всемогущества. Она погубила Натаниэля Найта и Хэма – что такое импотенция, как не гибель заживо, – и это впервые принесло ей чувство власти над другими, власти, которой она жаждала с тех пор, как помнила себя. Вкус крови, пьянящий и возбуждающий хищника… Брак с Мейджорсом расширил границы ее власти. Да, она связана со всей семьей, а не с одним только Брюсом. Манипулирует ими – Брюсом, Карлом, Крис, – постанавливает их друг против друга, дергая за ниточки, как марионеток. Их богатства, недвижимость, сама их жизнь у нее под контролем, и это пьянит сильнее любого вина.

Наслаждение страстью, которое они с Уэйном познали вместе на маленьком острове, померкло перед тем, что открылось ей сегодня вечером. Перед тайной, которая в будущем даст eй столько, что теперешние ее достижения покажутся ничтожными. Сенатор Уэйн Гаррисон. Губернатор Уэйн Гаррисон. Президент Уэйн Гаррисон. Возможно, не такие уж дикие фантазии.

Президент Уэйн Гаррисон в качестве наставника ее сына – Натаниэля Найта Второго. Она пробовала эти слова на вкус, тающие, словно масло, пьянящие. Государственный деятель Натаниэль Найт Второй… Сенатор Натаниэль Найт Второй. Губернатор Натаниэль Найт Второй. Президент Натаниэль Найт Вто… Но нет, звания президента уже достаточно.

Чей-то голос вернул ее к действительности:

– Миссис Мейджорс, постойте! Куда вы, миссис Мейджорс?

Келли очнулась от грез и не поверила своим глазам: она бредет по щиколотку в воде. Из темноты материализовался какой-то человек, чиркнул спичкой. Келли непроизвольно зажмурилась. Узнала помощника управляющего отелем.

– Миссис Мейджорс, с вами все в порядке?

– Я… Все в порядке.

Она даже не заметила, как оказалась на пляже… Надо же, пошла прямо по воде… Неудивительно, что он так забеспокоился.

– Миссис Мейджорс, боюсь, ваше воскресное недомогание вернулось снова. Посмотрите, у вас глаза горят, щеки пылают. По всей видимости, у вас жар. Позвольте я провожу вас до номера и вызову нашего врача.

– Да… вы правы… у меня жар. Но не стоит беспокоиться, мистер Адаме. В номере есть лекарство, я справлюсь сама, благодарю вас.

Келли медленно пошла обратно в сторону отеля. Он смотрел ей вслед. Она казалась хрупкой, изможденной, даже неприметной. Совсем не похожа на «эту Мейджорс», о которой постоянно сплетничают шепотом на веранде отеля и в баре. Он покачал головой. Это всего лишь обманчивый эффект пламени спички. Он задул его.

Осенью Крис начала учиться в Уэллсли.

Заголовки газет громко сообщали о том, что Германия вступила в Лигу наций.

«Сухой закон», призванный бороться с опасностью потребления спиртных напитков, сам превратился в еще большую опасность. Война гангстерских кланов заглушила стрельбу в Европе. В Чикаго, Нью-Йорке и Майами мелкие преступники итальянского, немецкого, еврейского и ирландского происхождения, до того промышлявшие вытягиванием незначительных денег из запуганных до смерти иммигрантов, теперь прониклись пьянящим духом свободы и вседозволенности, отличавшим «бурные двадцатые». Жизнь коротка, жизнь огромна, жизнь быстротечна – вот лозунги того времени. Преступность распространилась практически на все области американской экономики. Контрабандный провоз спиртного оказался катализатором, который, в конце концов, объединил враждовавшие до тех пор группировки. Обеспечение спиртным страны со стопятимиллионным населением стало общим делом. Делом, которое, по иронии судьбы, субсидировалось практически всеми законопослушными гражданами. Так родилась организованная преступность – монстр, созданный, по сути дела, своими будущими жертвами.

Аль Капоне и Мистер Удачливый, Даймонд по кличке Длинные Ноги, Колл, Голландец и Ланский, О'Бэньон – всем этим политикам из гангстерского мира пресса уделяла больше внимания, чем Элу Смиту или Сайленту Кэлу.

С тех пор как первые поселенцы вбили первые столбы для своих бревенчатых хижин в долине Гудзона, вечерние субботние танцы стали здесь традицией. Местные жители, особенно старшего поколения, относились к танцам очень серьезно. Выполняли все сложные фигуры, объявляемые ведущим, так же старательно и сосредоточенно, как, вероятно, делали это дамы и кавалеры во время менуэта во дворце короля Людовика.

Поворот к партнеру.

А теперь поклон в четыре стороны…

А теперь направо и налево вокруг зала…

Музыканты с непроницаемыми лицами наигрывали популярные мелодии и ритмы.

«Бурные двадцатые» стали свидетелями крушения многих традиций. Во время перерывов молодежь наседала на музыкантов и, в конце концов, как правило, добивалась своего. Хотя оркестр, включавший гармонику, скрипку и музыкальную пилу, вовсе не предназначался для исполнения шимми и чарльстона, музыканты исполняли их с большим подъемом.

Представители старшего поколения в это время сидели за столиками, потягивая сидр и обжигающе холодное пиво, ошеломленно глядя на своих сыновей и дочерей. Они называли эти танцы безнравственными. Некоторые даже употребляли слово «безбожные». Эти извивающиеся бедра и прыгающая грудь… Они даже не хотят подумать о том, что изображают эти непристойные движения! Один из таких вечеров, наверное, навсегда остался в памяти мужского населения, как молодых, так и старшего поколения. Во время танцев в амбаре Сойера Мэри Лу Уэстовер так высоко вскидывала ноги в чарльстоне, что у нее разорвались трусики.

«Бурные двадцатые» приближались к своему апогею, однако для Келли последние дни лета явились наихудшим временем. Жизнь в Уитли стала невыносимо скучна. Каждый день в точности повторял предыдущий.

Дни измерялись уровнем спиртного в графине Карла. Его «лечение» в Болстоне дало результат всего на один день после возвращения в Уитли.

Недели измерялись точным, как маятник, распорядком Брюса. По понедельникам и вторникам он объезжал кирпичные заводы. По средам уезжал в Филадельфию, в офис, и оставался там на ночь. По четвергам и пятницам работал в Трое, в президентском офисе, выполняя обязанности отца, которые тот продолжал игнорировать.

По субботам Брюс, Келли и Уолт Кзмпбелл сидели за большим обеденным столом в столовой, просматривая бухгалтерские книги Найтов. Сведения готовили Кэмпбелл и Хэм накануне вечером. Иногда позже к ним присоединялся Карл, просматривавший бухгалтерские книги Мейджорсов.

Брюс утверждал, что для Уолта это слишком большая нагрузка, что Хэм тоже должен встречаться с ними по субботам, как это было заведено раньше. Уолт на секунду поднимал глаза на Келли и снова опускал их к бухгалтерским книгам.

– Он занят по субботам. Пусть все останется как сейчас.

Воскресенья отличались от всех остальных дней недели. Ночью Брюс занимался с Келли любовью. Во всяком случае, пытался. После чего Келли, не получив никакого удовлетворения, лежала в темноте, вспоминая дни, проведенные на райском острове с Уэйном. Думала об Эвелин Харди, вспоминала ощущение, испытанное ею, грезы о будущем для себя и Натаниэля. На фоне этого секс казался уже не столь важным.

Месяцы измерялись вечной сменой времен года и красок природы. Золотых и багрово-коричневых оттенков осени, белого цвета зимы, весенней зеленой сырости, жарких и сухих цветов лета. Отчеты из банка, отчеты о дивидендах, скачки на рынке… Монотонное существование в Уитли, конечно, не приносило особого удовлетворения, однако Келли умела выжидать. Терпения у нее хватало.

Лишь два момента из тех, что составляли ее жизнь, – мост и уже не такой маленький Нат – говорили о том, что время движется и жизнь идет. Мальчик рос не по дням, а по часам. Его сильное тело утратило младенческую пухлость. Мост тоже с каждым днем приближался к завершению, металлический каркас с каждой неделей пропускал все меньше света. Сваи, которые, казалось, так и тянутся навстречу друг другу, наконец, соединились, перегородив реку. Опоры выделялись на фоне голубого неба, как мачты клипера. Если посмотреть на мост из летнего домика, а потом сразу отвернуться, создавалась иллюзия, что огромный корабль встал на якорь на Гудзоне, спустив паруса.

На лето Крис приезжала домой. Она теперь получила все права взрослой женщины и выглядела взрослой женщиной. О своих правах она говорила непрестанно, в особенности о правах на наследство наравне с братом, которыми намеревалась воспользоваться еще при жизни отца. Она проявляла повышенный интерес к управлению недвижимостью Мейджорсов и их бизнесом, пока, впрочем, не пытаясь открыто оспаривать руководящее положение Келли, установившееся как бы само собой. Но если она и не выступала против в открытую, то только потому, что хорошо усвоила урок отца – никогда не спорить с теми, кто имеет успех. Однако ее скрытое сопротивление чувствовалось постоянно и во всем.

Терпение изменяло Келли, только когда дело касалось Крис. Она не могла ее выносить. Как не совестно гоняться за Хэмом, который не отвечает на ее чувства! Когда Крис бывала дома, они изредка видели Хэма. Он приезжал только по большим праздникам. Садился всегда на край стула, нервничал, всем своим видом показывая, что ему не терпится поскорее вернуться домой. Брюса это страшно раздражало.

– Бога ради, парень, – не выдержал он однажды, – если для тебя это такое мучение, можешь не трудиться. Оставайся дома.

Хэм приехал в это воскресенье на обед только для того, чтобы сделать приятное Крис. Это был ее последний уик-энд дома перед возвращением в университет. Хэм вспыхнул.

– Извини, Брюс. Я ничего не имею против того, чтобы изредка вас навещать.

– И на том спасибо.

– Я хочу сказать – это не имеет никакого отношения к вам. Просто я чувствую себя виноватым, когда отлыниваю от работы.

– Да будет тебе! Уолт Кэмпбелл прекрасно управляет и твоей фермой, и каменоломнями.

– Я работаю не меньше, чем Уолт. А может быть, и больше. И потом еще мои занятия…

Келли подняла голову.

– Занятия?

– Хэм занимается заочно, – с гордостью объявила Крис.

– Что это за курс? – заинтересовался Брюс. – Бухгалтерский учет? Случка животных?

– Нет, этому я могу научиться и сам, от Уолта и сельскохозяйственных рабочих. Я изучаю литературу, философию и учу французский язык.

Келли была приятно удивлена.

– Литературу? Ну что ж, начало у тебя было неплохое, не правда ли, мой мальчик? Великий бард. На твоих заочных курсах его изучают?

– Мы много читаем Шекспира на занятиях по классической литературе. – Он поднял на нее глаза, что теперь случалось крайне, редко. – Я благодарен тебе, Келли. Как говорят, я многих опередил в своем классе. За эссе по «Королю Лиру» я получил девяносто четыре балла.

– Вот здорово, Хэм! – воскликнула Крис.

Недоразумение между Хэмом и Брюсом было забыто. Подошел Нат, сел рядом с Хэмом на диван.

– Хэм, а что такое заочный курс? Мама говорит, на будущий год я пойду в школу. Можно мне пойти в твою школу?

– Хэм не ходит в школу, мой сладкий, – объяснила Крис. – Школа сама приходит к нему.

– Мама, я хочу такую же школу! – запрыгал на диване Нат. – Хочу, чтобы школа приходила сюда.

– Не получится, Нат. Заочное обучение существует для таких людей, как Хэм, которые не могут ходить в обычную школу, потому что работают. Хэм занимается после того, как заканчивает работу.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Хэм?

Все покатились со смеху. Хэм растерянно молчал, не зная, что ответить.

Брюс раскурил трубку.

– Хэм уже вырос, сынок. Он учится не для того, чтобы получить профессию. Она у него уже есть. Он хочет расширить свое образование, вот в чем дело. А ты кем хочешь стать, когда вырастешь, Нат?

Мальчик повернулся к Хэму, положил руку ему на плечо. Ответил, не колеблясь ни минуты:

– Я хочу стать таким, как Хэм.

Хэм облизал сухие губы таким же сухим языком.

– Ты станешь кем-нибудь… лучше меня.

– Нет! Я хочу быть большим и сильным, как ты. И работать на ферме. Я люблю лошадей и коров, и все такое. Хэм, когда я вырасту большой, можно я буду жить вместе с тобой? Я тебе буду во всем помогать. И тогда у тебя останется больше времени, чтобы встречаться с Крисси.

– Боюсь, он найдет другое оправдание, – с улыбкой пошутила Крис, бросив грустный взгляд на Хэма.

Келли подняла глаза. Она в этот момент пришивала пуговицу к рубашке Ната.

– Думаю, каждый ребенок должен стремиться походить на отца, – начала она.

Наступила полная тишина. Келли тщательно рассчитала время. Хэм почувствовал, что его сердце сейчас разорвется. Ему не хватало воздуха. И в этот момент она докончила свою мысль:

– Но если отца нет в живых, кому же еще подражать, кого считать своим героем, как не старшего брата? Ты согласен со мной, Хэм?

Хэм чувствовал, что больше не может выдержать ее общество и ее издевки. В отчаянии он обратился к Натаниэлю с неожиданным предложением:

– Как насчет того, чтобы поучиться плавать? Ты давно ко мне с этим пристаешь.

Нат пришел в восторг:

– О, Хэм, спасибо! Я уже перестал надеяться. Ты всегда обещаешь, а потом находишь всякие извинения.

– Браво, Нат! – воскликнула Крис. – Извиняться он умеет.

Нату вовсе не хотелось, чтобы Хэм подумал, будто он против него заодно с Крис. Он воинственно выпятил нижнюю челюсть.

– А ты, Крис, можешь остаться дома. Нам там девчонки не нужны, правда, Хэм?

Хэм взглянул на девушку, ожидая, что она осадит Ната. Однако Крис настолько обрадовалась его непривычной доброте по отношению к мальчику, что поддержала Ната:

– Мне сегодня не хочется плавать, Нат. Так что река в вашем распоряжении, большие сильные мужчины.

Келли смотрела им вслед. Ее сын крепко держался за руку своего отца. Сцена невольно разбередила какие-то струны в ее душе, пробудила чувства, о существовании которых она до сих пор не подозревала. Келли испытывала смятение.

– Не позволяй ему заплывать слишком далеко, Хэм.

Так мать обычно предупреждает отца.

Брюс и Крис внимательно смотрели на нее. Выражения их лиц показывали, что они уловили какую-то тайную связь между ней и Хэмом. Не имеет значения, они все равно никому не расскажут, пусть хоть миллион лет пройдет.

Хэм и Нат пошли в дом на пристани, переоделись в купальные костюмы и спустились к пляжу. Вдали, у канала, вода в Гудзоне была ледяной, здесь же, у берега, солнечные лучи проникали до самого дна. Прогретая солнцем вода приятно бодрила.

Уже два лета Нат бултыхался в реке. Он держался на воде, как щенок, так что для Хэма не составило большого труда научить его основным приемам плавания. Через час он уже нырял с пристани на глубину, а потом, поднимая столбы брызг, возвращался обратно до лесенки. С точки зрения стиля плыл он ужасно, однако благополучно добирался до берега.

Хэм растянулся на теплых досках, подставив тело солнечным лучам. Предостерег мальчика:

– Не слишком далеко, Нат. Ты слышал, что сказана мама.

Мальчик буквально лопался от гордости.

– Девчонки все трусихи. Боятся мышей, и пауков, и змей. Всего боятся.

Хэм ответил с иронией, которую Нат, разумеется, не понял:

– Только не твоя мать. Она не боится ни мышей, ни пауков, ни змей. Ее ничем не испугаешь.

Серьезные темные глаза, так похожие на его собственные, внимательно изучали Хэма.

– А ты знал мою маму, до того как я родился, Хэм?

Хэм закрыл глаза.

– Да, я знал твою маму, – произнес он бесцветным тоном.

– Знаешь, что я подумал? Вот было бы смешно, если бы ты называл ее мамой, как и я. Она ведь и твоя мама.

– Она мне мачеха. Не настоящая мать. Моя настоящая мать умерла. И тогда Келли вышла замуж за отца.

– Лучше бы она вышла замуж за тебя.

Бедный невинный ребенок, он и не подозревал, какую бурю ненависти вызвали его слова!

– Пойди-ка еще потренируйся, Нат. Надо тренироваться, если хочешь в один прекрасный день обогнать меня.

– Ты это серьезно, Хэм? Ты, в самом деле когда-нибудь поплывешь со мной наперегонки? Не беспокойся, я буду тренироваться день и ночь.

Хэм слышал топот босых ног мальчика по доскам пристани, потом громкий плеск воды. Он не открывал глаза, притворяясь, что дремлет. Присутствие Ната причиняло ему настоящую боль. Смотреть на него, постоянно видеть в нем себя… В то же время эта неестественная антипатия порождала еще большее чувство вины. Как можно винить в своих бедах ребенка, как можно видеть печать Каина на этом прелестном мальчике, который полон любви ко всем и всему? Это просто отвратительно, этому нет оправдания. И в то же время этот ангелочек явился нечаянной причиной смерти его отца, орудием убийства, которое совершили они с Келли. Одна вина порождала другую. Его засасывало все глубже и глубже в бездну отчаяния.

– Хэм!

Голос мальчика потерялся в прочих звуках – шелесте птичьих крыльев над рекой, шуме падающей воды, гуле автомобилей на шоссе.

– Хэм! Помоги, Хэм!

Крик, полный ужаса.

Хэм вскочил, огляделся. Ната нигде не было видно.

– Хэм! На помощь!

Теперь голос звучал слабее. Однако Хэм понял, откуда он доносится. Издалека, от канала. Он разглядел маленькую темную головку и тонкую бледную руку, отчаянно машущую над водой. После многократных заплывов мальчик потерял бдительность, и это случилось совсем рядом с предательским течением. Его уносило вниз по реке, как листок.

Хэм сидел не двигаясь, словно в столбняке, не осознавая разыгрывающейся перед его глазами трагедии.

С реки донесся леденящий душу крик. Голова мальчика скрылась под водой. Хэм вернулся к жизни: одним мощным рывком он вскочил и бросился в воду. Руки работали, словно мельничные лопасти, поднимая белую пену. Лишь дважды он прервал бешеный ритм, чтобы взглянуть, где Нат, и не сбиться с нужного направления. Голова то скрывалась под водой, то выныривала на поверхность, рука хватала воздух, пытаясь удержать жизнь. Хэм быстро покрывал расстояние между ними. Когда осталось проплыть всего каких-нибудь двадцать ярдов, голова Ната скрылась под водой и больше не вынырнула на поверхность. Хэм рванулся вперед с отчаянной силой, поднимая тучи брызг, сверкавших в солнечных лучах. Мимо проплыл окунь, задев его жабрами. Прозрачная вода просвечивала до самого дна, на сорок – пятьдесят футов в глубину. Загадочный мир, чуждый миру свежего воздуха и голубого неба.

Он увидел Ната. Неподвижного, с поднятыми коленками и свесившейся на грудь головой. Как плод в утробе матери. Хэм рванулся к нему с удвоенной энергией. Доплыл, схватил мальчика под мышки и рванул вверх, на поверхность, на свежий воздух. Глаза Ната были закрыты, лицо – пепельно-серого цвета. Нет времени нащупывать пульс, проверять, дышит ли он. Хэм взвалил мальчика себе на спину, уложив подбородок на левое плечо, так, чтобы рот и ноздри Ната не оказались в воде, и мощными рывками поплыл к берегу. Они достигли берега намного ниже пляжа Мейджорсов, у скалистой полосы. Хэм приложил ухо к губам ребенка. Если его легкие еще и работали, то дыхание, вероятно, было слишком слабым: Хэм не смог его уловить. На запястье слабо трепетала какая-то жилка. Она пульсировала так часто и беспорядочно, что это напоминало непроизвольные сокращения мышцы.

Хэм перевернул мальчика на живот, повернул ему голову набок, сел на него верхом. Во время войны в школах ввели обязательный курс обучения оказанию первой помощи, на тот случай – пусть и представлявшийся невероятным, – если войска кайзера высадятся на берегах Америки. В те времена Хэм воспринимал занятия как чью-то злую шутку. Они казались ему страшно скучными. Однако сейчас он с благодарностью вспоминал инструкции по искусственному дыханию. Положил ладони на спину мальчика, по обеим сторонам, чуть ниже грудной клетки. С силой нажал. Отпустил. Снова нажал и отпустил, стараясь соразмерять движения с ритмом собственного дыхания.

Вначале он не услышал громких криков, донесшихся от дома, однако, на секунду подняв глаза, он увидел их. Они бежали по пляжу. Келли впереди, Брюс и Крис за ней. Сзади на некотором расстоянии едва поспевал стареющий Сэм Перкинс, работник Мейджорсов.

Келли добежала первая. Бросилась на колени, пытаясь обнять сына. В первый раз с тех пор, как Хэм впервые встретился с ней, в день похорон матери, он увидел, что и она тоже способна испытывать горе, терзаться отчаянием, как все смертные.

– Мой мальчик! Боже! Мой мальчик мертв!

Хэму пришлось прервать свое занятие, чтобы оттащить ее от сына.

– Бога ради, Келли! Оставь нас в покое, иначе он действительно умрет. Я пытаюсь его спасти.

Подбежал Брюс, обнял жену за талию, пытаясь успокоить.

– Оставь его, Келли. Он делает Найту искусственное дыхание. Что произошло, Хэм?

Хэм ответил, не прерывая своего занятия:

– Он плыл… уже хорошо… делал успехи… прыгал с причала… потом…

– Ты не следил за ним! – закричала Келли. – Ты дал ему утонуть!

– Нет! Это неправда!

– Правда! Тебе все равно! Ты его не хотел! Ты не хотел, чтобы он остался в живых!

Брюс и Крис остолбенели, уловив ненависть, прозвучавшую в ее голосе.

– Келли, как ты можешь говорить такие ужасные вещи!

Брюс с трудом удерживал эту хрупкую женщину, чтобы она не бросилась на Хэма с кулаками, не впилась в него зубами.

У Келли началась настоящая истерика.

– Ты убил его! Убил моего сына, мою радость, мою любовь, мою жизнь!

Хэм рывком поднялся на коленях. Глаза его бешено сверкнули.

– Сука!

Он с силой ударил ее по лицу своей огромной ладонью. Он чувствовал, что мог бы сейчас снести ей голову, и надеялся, что ему это удалось. Однако больше он не мог позволить себе тратить время. Мальчик – вот в ком заключался сейчас для него весь мир.

Пощечина ее ошеломила. След от ладони, наверное, надолго останется на распухшей щеке. Похоже, этот взрыв был необходим им обоим. Келли взяла себя в руки, снова стала сама собой.

– Все в порядке, Брюс. Отпусти меня. Хэм, я прошу прощения за свои слова. Мы можем тебе чем-нибудь помочь?

– Позвоните доктору Хейли. По-моему, у него есть аппарат искусственной вентиляции легких.

Келли повернулась к Крис.

– Крис, ты сможешь это сделать быстрее, чем Сэм.

Работник покраснел и отвернулся. Крис приподняла юбку и помчалась по пляжу.

Хэм чувствовал, что силы его на исходе. Пот ручьями лил по лицу и телу, падая дождем на белую неподвижную спину Ната. Никакой реакции на неимоверные усилия. Никаких признаков жизни.

– Брюс, придется тебе сменить меня на время, иначе я свалюсь. – Голос его звучал едва слышно от изнеможения.

– Дай, я.

Келли уперлась руками в грудь Хэма, мягко оттолкнула его.

– Келли, ты не понимаешь, что делаешь. – Однако он совсем обессилел, чтобы протестовать по-настоящему. Опустился на траву и лишь молча наблюдал за ней.

– Он моя любовь. И если ему суждено умереть, пусть умрет у меня на руках.

Она перевернула мальчика на спину, взяла на руки, прижала к себе.

Брюс сделал движение, собираясь вмешаться, но отступил. Ее окружала аура, подобно мистической стене, которая не давала приблизиться.

Дева Мария, прижимающая к себе мертвого сына… Безмятежное спокойствие, скрывающееся под маской безутешного горя…

Не обращая внимания ни на Хэма, ни на Брюса, она зашептала мальчику:

– Я вдохну в тебя жизнь, Натаниэль. Своим дыханием, своей любовью вдохну в тебя жизнь.

Она нежно прижала рот к его губам, вдохнула теплый воздух в его легкие. Грудь мальчика приподнялась, затем опустилась – в тот момент, когда Келли набирала воздуха в свои легкие. Снова приподнялась. И еще раз, и еще, и еще…

Хэм и Брюс, онемев от благоговейного ужаса, наблюдали за ними. У Хэма зашевелились на голове волосы. Он заметил, как дрогнули бледные веки мальчика, как судорога прошла по его телу, как зашевелились синие губы.

– Мама…

Нет, это, наверное, плод его воображения. Хэм с усилием приподнялся, на коленях подполз к мальчику, наклонился над ним. Нет, не померещилось. Темные глаза медленно открылись. Его глаза… Он видел в них себя, как в зеркале.

– Хэм…

Эти звуки показались Хэму более прекрасными, чем вся поэзия Шекспира.

– Нат! О Боже! Благодарю тебя, Господи!

Он обнял мальчика, обнял его мать. Щека его касалась щеки Келли. Слезы их смешались. Сын лежал в теплом коконе их соединившихся тел.

– Мама… Хэм… Почему вы плачете? – Приглушенный голос мальчика нарушил очарование минуты.

Хэм разжал руки, отодвинулся с осторожностью взрывника в каменоломне, только что заложившего взрывчатку в скалу. Достаточно малейшей искры, чтобы вызвать непредсказуемые бедствия.

– Мы плачем от счастья, моя радость, – пробормотала Келли.

Она целовала сына в глаза, губы, нос, гладила его мокрые волосы, прижимала его, холодного и дрожащего, к своему разгоряченному, как в лихорадке, телу. И все время приговаривала что-то успокаивающее, ласковое, бессмысленное для всех остальных, но обращенное к его сердцу, к душе. Мальчик зарылся лицом ей в грудь. Его напряженное трепещущее тело затихло и расслабилось.

– Я устал, – вздохнул он. – Хочу в кровать, к своему медвежонку.

– Как раз туда я и собираюсь тебя отнести, мой сладкий. Ты как следует поспишь, а когда проснешься, будешь как новенький.

Он поднял голову. Огляделся.

– А где Хэм? Я хочу, чтобы он тоже пошел с нами в Уитли.

Хэм шел по пляжу. Его силуэт быстро удалялся, темный на фоне белого песка, привезенного когда-то Карлом Мейджорсом на баржах с южного берега Лонг-Айленда.

Год 1927-й оказался знаменательным для Келли: в этом году завершилось строительство ее моста. Двадцать третьего октября состоялась церемония открытия, на которую прибыли официальные лица из Олбани во главе с сенатором Уэйном Гаррисоном, В числе высокопоставленных гостей приехал президент железнодорожной компании «Делавэр – Гудзон» некто Франклин Делано Рузвельт. Когда перерезали ленточку, его поддерживали два помощника. Келли не могла не заметить, что он мучается от сильной боли. После окончания церемонии его отнесли к лимузину. Келли, Брюс и Натаниэль поехали в лимузине сенатора Гаррисона. Ему первому предоставили право пересечь Гудзон по новому мосту от Найтсвилла. Они ехали в открытой машине. День выдался ветреный. Мужчины придерживали свои шляпы, а волосы Келли развевались на ветру, отливая на солнце, как золотое знамя. Натаниэль все-таки потерял шапку. Все весело смеялись, глядя, как она перелетела через перила моста и теперь носилась над рекой, как птица, так и не коснувшись воды.

– Кто был тот калека? – спросила Келли Гаррисона.

– Вы имеете в виду Франклина Рузвельта? Он юрист из Гайд-парка.[13] Его пригласили потому, что в компании «Делавэр – Гудзон» он считается важной персоной…

– Как же я сразу его не узнала! Я видела его фотографии в газетах.

– Он занимается политикой. Правда, не очень успешно. При Уилсоне был помощником министра военно-морского флота. Кокс выбрал его в качестве партнера во время президентской избирательной кампании тысяча девятьсот двадцатого года. Гардинг тогда их наголову разгромил. Ходят слухи, что в будущем году он выставит свою кандидатуру на пост губернатора штата, если Эл Смит решит участвовать в президентских выборах.

Брюс покачал головой.

– Бедняга… Кому нужен губернатор-калека?

Келли не согласилась.

– Вспомни Ричарда Третьего: урод, калека, он тем не менее покорил всю Англию, хотя все козыри, казалось, были у его врагов. В умах и сердцах многих калек горит огонь, мощный, как само солнце. То, чего не хватает их телу, они восполняют другим. У этого Рузвельта есть что-то такое… в лице, в глазах, выражающих страдание.

Сенатор Гаррисон со смехом похлопал ее по руке.

– Келли, дорогая! Ради республиканской партии будем надеяться, что ваши политические суждения уступают вашей интуиции в том, что касается рынка ценных бумаг.

– Посмотрим. – Келли повернулась к Брюсу. – Кстати, о ценных бумагах. Я думаю, нам стоит купить еще акций компании «Дуглас эркрафт». Я читала, что правительство предоставило кому-то право основать коммерческую авиалинию.

– Надеюсь, их первые рейсы будут проходить между Олбани и Вашингтоном, – заявил Гаррисон. – Я летаю по этому маршруту, по крайней мере, раз в неделю, а частные пилоты берут страшно дорого.

Брюс категорически отмел идею коммерческой авиации:

– Такое же сумасбродство, как чарльстон! Да к тому же еще и опасное. Я удивляюсь вам, Уэйн. Вы законодатель с большим опытом. Как вы можете рисковать жизнью в этих корзинках из-под яиц?

– Мы, бедные смертные, Брюс, нередко рискуем большим, чем сама жизнь, ради амбиций, гораздо более сомнительных, чем перелеты по воздуху. – Сенатор украдкой бросил взгляд на Келли. – Что скажете, дорогая леди?

– Я согласна с Генрихом Четвертым. Все, что мы делаем, чревато опасностью. Опасно спать, опасно пить, опасно простужаться…

– Не люблю так называемую поэтическую мудрость, – сухо заметил Брюс. – Я придерживаюсь мнения, что разумный человек должен крепко стоять обеими ногами на земле.

Келли вздохнула.

– Подумай, дорогой, как в этом случае снизилась бы рождаемость.

– Келли! Что за слова! – Брюс пришел в ужас. – Да еще в присутствии сенатора и собственного сына!

Гаррисон, с трудом сдерживая смех, обнял Натаниэля.

– Теперь понятно, какого твой отец мнения о сенаторах. Мы можем составить компанию только четырехлетним детям. Ну что ж, я польщен. Ты, Нат, очень симпатичный молодой человек, и я с удовольствием нахожусь в твоей компании. – Однако в следующую минуту он принял серьезный тон. – Я надеялся, что Карл тоже будет участвовать в церемонии перерезания ленточки. В конце концов, все началось по его инициативе. И Хэм Найт… где он сегодня?

– Он был вместе с Крис. Они держались на заднем плане. Мне кажется, он больше всего боялся, что его заснимут вместе с ней. – Келли улыбнулась. – Тогда их отношения могли бы истолковать как серьезную связь.

– А дедушка опять пьяный.

Детская непосредственность Ната шокировала Брюса сильнее, чем рискованное замечание Келли.

– Натаниэль! Нельзя так говорить о дедушке.

– Ты сам все время так говоришь, папа.

Брюс замолчал с открытым ртом, не в состоянии произнести ни слова.

Уэйн Гаррисон потянулся к Брюсу. Похлопал его по руке.

– Все в порядке, Брюс. Мы ведь старые добрые друзья. Мы все любим Карла.

– Спасибо, Уэйн. – Все еще чувствуя себя униженным, Брюс сгорбился на сиденье, отвернулся к реке.

– А вы когда-нибудь возьмете меня с собой в самолет, дядя Уэйн? – спросил Нат.

– Обязательно возьму.

– Конечно, нет, – вмешалась Келли.

Сенатор искренне удивился:

– Что с вами, Кслли Мсйджорс? Минуту назад вы целиком поддерживали путешествия по воздуху.

– Да. Если речь идет о вас или обо мне, Уэйн. Но не для него. Он – моя драгоценность. – Она порывисто прижала мальчика к груди. – В прошлом месяце мы едва его не потеряли. Он тонул.

Гаррисон приподнял брови. Напомнил ей ее собственные слова:

– Опасно спать, опасно пить, опасно простужаться…

Келли не нашлась, что ответить, и лишь молча поцеловала сына в лоб. Впрочем, этот поцелуй сам по себе служил ответом. Они подъехали к берегу, где находилось имение Мсйджарсов. Келли взяла сенатора за руку.

– Не думайте, что вам удастся уйти только потому, что вы сенатор, Уэйн. Вы не заплатили за проезд по этому мосту. – Она протянула ему руку ладонью вверх.

Гаррисон откинул назад голову и разразился громким смехом, гулким эхом разнесшимся по речной долине. Оп порылся в карманах, по ничего там не нашел. Похлопал по плечу шофера.

– Сэмюэль, не дадите ли в долг штату Нью-Йорк двадцать пять центов?

На той стороне моста, которая выходила к Найтсвиллу, стояла одна-единственная будка с кассиром. В качестве кассиров работали два жителя Найтсвилла – посменно. Каждая смена длилась подсеять часов. Келли вопреки собственным желаниям уступила Брюсу, настаивавшему на том, что с двух часов ночи до шести утра мост должен быть закрыт. Тот редкий транспорт, который может проходить по мосту ночью, утверждал Брюс, не окупит расходы на заработную плату третьему кассиру.

Из местных рабочих мало кто слышал о профсоюзах, законах о минимально уровне заработной платы или восьмичасовом рабочем дне. Все местные жители – в каменоломне, на фермах и на железной дороге – работали по десять часов в будни и по восемь часов в субботу.

– Я сама буду работать с двух до шести, – заявила Келли в тот вечер, когда мост открыли.

И она выполнила обещание, невзирая на возражения Брюса и Карла. Выдержала четыре часа в полном одиночестве, в компании комаров и мошкары. Наутро, когда солнце поднялось над городом, ее выручка составила двадцать пять центов, да и те от грузовика, развозившего молоко, водитель которого признался, что заехал специально, чтобы посмотреть на новый мост «этой Мейджорс».

– Ей будет приятно это слышать, – кисло произнесла Келли.

Водитель громко фыркнул.

– Наверняка она дешевка, невзирая на все свои деньги.

– Как это?

– Да очень просто. Наняла женщину собирать деньги ночью. – Он покачал головой. – Женщина одна ночью… Просто позор!

– Вы правы! – крикнула Келли ему вслед. – Действительно позор!

После этого инцидента мост оставался закрытым с двух ночи до рассвета.

Мост оправдал все ожидания Келли и все ее обещания. По праздникам и на уик-энды автомобили, грузовики, телеги с лошадьми двигались в обе стороны непрерывными потоками с раннего утра до позднего вечера. За первый год доход Мейджорсов от платы за пользование мостом составил семьдесят пять тысяч долларов!

В 1928 году Эл Смит потерпел сокрушительное поражение на президентских выборах. В сорока штатах победил Герберт Гувер. Франклина Делано Рузвельта избрали губернатором штата Нью-Йорк.

– Что я говорила! – напомнила Келли Брюсу. – У него взгляд короля. Я рада, что он победил.

Однако очень скоро ее иллюзиям по поводу ФДР, как его часто называли, пришел конец. Через шесть месяцев после того, как новый губернатор начал свою деятельность, в Уитли прибыл сенатор Уэйн Гаррисон, причем отнюдь не со светским визитом.

– Администрация штата собирается пересмотреть свою политику по поводу вашего моста. Губернатор считает недемократичным, что частные лица получают прибыль наряду со штатом Нью-Йорк. По его мнению, это собственность граждан штата.

Келли пришла в ярость:

– Разрази его гром, вашего губернатора Рузвельта! Сделка есть сделка, и ее условия необратимы. Это наш мост, и только наш! Администрация штата может не беспокоиться. При том уровне доходов, которые мы получаем от моста, мы в течение пяти лет вернем штату его вложения, с процентами.

– Вы не поняли главного, дорогая. Рузвельту в принципе не нравится, что Мейджорсы берут плату с американцев за то, что те путешествуют по своей собственной стране. Он говорит, что это попахивает феодализмом.

– Ага, а когда штат берет с американцев налоги за то, что они живут в своей собственной стране, это так и надо? Ваш Рузвельт – лицемер!

– Этот калека предает собственный класс! – взорвался Брюс. – Он говорит о феодализме! Ха! Да несколько поколений Рузвельтов жили сквайрами в Гайд-парке… Ну хорошо, что же вы нам посоветуете, Уэйн?

Карл принес графин. Наполнил всем стаканы.

– Я знаю, что думает Уэйн. Он считает, у нас нет выбора. Верно?

Сенатор, скрестив ноги, задумчиво смотрел на белый столбик пепла на конце своей сигары.

– Это не тот вопрос, который губернатор Рузвельт решит одним росчерком пера. Если вы захотите оспорить его позицию, у вас будет некоторая поддержка законодателей. Можете начать борьбу. Рузвельт еще не успел сколотить команду исполнителей.

– Да, мы начинаем борьбу! – кипятилась Келли.

– Не торопитесь, Келли. Тут есть и положительная сторона. Если вы согласитесь передать контроль над мостом Комиссии по проведению общественных работ, штат Нью-Йорк выплатит вам щедрую компенсацию. Доход составит триста процентов от ваших первоначальных капиталовложений.

– Разрази меня гром! – воскликнул Карл. – Этот Рузвельт совсем не грабитель. Большего ни от одного из наших вложений невозможно получить.

Однако Келли осталась непреклонной:

– Нет, я с этим не смирюсь. Мост принадлежит мне. Он был моей мечтой, которая лишь благодаря моей настойчивости претворилась в реальность. Я слишком много ему отдала, чтобы позволить штату увести его у меня. – Она поймала взгляд Карла. Ах, вот оно как! – казалось, говорил он. Келли поспешно поправилась: – Карл, Брюс и я следили за тем, как мост растет, Точно так же мы наблюдали за маленьким Натом. Мост – часть нашей семьи. Нет, без борьбы я его не отдам!

Гаррисон потер лоб.

– Даже если вы и начнете борьбу, Келли, в конце концов, все равно проиграете. Никто не может одержать победу над штатом.

– Черт бы побрал этот штат!

– Вы продали штату Нью-Йорк землю, на которой находится Дорога Найтов и подступы к мосту, и, значит, по закону являетесь владелицей моста, и это, вероятнее всего, признают на суде. Однако формальные преимущества на стороне штата. Ваш мост находится на общественной земле, представляющей собой собственность жителей штата Нью-Йорк. Формально жители штата имеют право предъявить претензию и обязать вас убрать мост с территории, являющейся их собственностью.

– К черту жителей штата! Это несправедливо! – Она обернулась к Гаррисону. – И черт бы побрал вас, Уэйн! Вы уговорили нас продать землю.

Брюс попытался урезонить ее:

– Келли, ты несправедлива. Без Уэйна никакого моста вообще бы не было.

Уэйн Гаррисон обладал толстокожестью истинного политика.

– Ничего, Брюс, все в порядке. Келли просто расстроена. Я вполне понимаю ее чувства.

– В самом деле? – фыркнула она. Однако внезапно ее тон изменился. Она улыбнулась сенатору сладкой лисьей улыбкой, заставившей его насторожиться. – Уэйн, вы, кажется, сказали, что мы можем заручиться поддержкой законодателей?

– Да, некоторой… Но недостаточной для того, чтобы постоянно противостоять намерениям губернатора.

– А какова ваша позиция по этому вопросу? Я имею в виду – ваша личная позиция?

Он переменил позу, затушил сигару в пепельнице, вынул носовой платок, промокнул губы. Все эти уловки не обманули Келли.

– Я, естественно, не могу согласиться с политическими взглядами Рузвельта. Слышали бы вы, что он говорит в личных беседах. Этот человек – радикал. Наше счастье, что он всего лишь губернатор штата Нью-Йорк, а не хозяин Белого дома. Он бы довел страну до социализма. – Гаррисон секунду помолчал. – Однако по многим другим, более важным вопросам законодательства я склонен присоединиться к республиканцам. Как я уже сказал, от сделки со штатом вы ничего не потеряете.

Келли встала, подошла ближе к Гаррисону, с вызовом глядя на него.

– Иными словами, Уэйн, в этой борьбе вы будете не на нашей стороне?

– По-моему, Келли, вы слишком драматизируете ситуацию. – Уэйн обратился за поддержкой к Брюсу и Карлу. – Надеюсь, вы-то меня понимаете?

– Да, какого дьявола! – воскликнул Карл. – Если мы сейчас не возьмем то, что дают, в один прекрасный день губернатор явится сюда с плеткой и просто-напросто заставит нас сделать то, что хочет. Да пропади он пропадом, этот мост! Надо взять, что предлагают, и с достоинством удалиться.

– Не могу не согласиться с отцом, – пробормотал Брюс.

– Ни за что! – отрезала Келли. – Ну что ж, похоже, мы зашли в тупик. Сделка не состоится без трех наших подписей, а я свою не поставлю. Так что следующий шаг за губернатором Рузвельтом. – Она протянула сенатору руку. – Надеюсь, вы не держите на меня зла, Уэйн?

Сенатор изо всех сил старался не показать, какое огромное облегчение испытывает. Он ехал в Уитли, больше всего страшась встретиться лицом к лицу с Келли Мейджорс. Впрочем, пожимая ее руку, он не мог отделаться от дурного предчувствия – не доверял он этой лисьей улыбке.

– Дорогой Уэйн, вы, наверное, считаете меня настоящей мегерой. Набросилась на вас ни с того ни с сего. Разумеется, вы вольны поступать так, как сочтете правильным.

Гаррисон встал, взял ее под руку.

– Вы мегера?! Это неправда. Вы просто сильная женщина с железной волей. Редкая женщина. И красивая к тому же. Я не знаю другой женщины, которой бы восхищался так, как вами, Келли.

– Спасибо, Уэйн. Значит, мы снова друзья?

– Друзья.

Он заглянул ей в глаза. Они вновь заволоклись дымкой. Интересно, ее преследуют воспоминания об их встречах на озере Джордж? Прошло уже два года, однако до сих пор, ложась в постель с женщиной, он закрывает глаза и представляет себе Келли. Иначе ничего не получается.

Она ощутила его дрожь.

– Уэйн, вы едете в Олбани по этой стороне реки или по восточному шоссе? – спросила она его перед уходом.

Сенатор рассмеялся.

– Что за вопрос! Вы прекрасно знаете, что я не стану лишать вас законных двадцати пяти центов.

– Прекрасно. Я доеду с вами до Найтсвилла. Хочу навестить Хэма. Крис уехала учиться, и мы теперь вообще не знаем, как он там. Обратно пройдусь пешком. День такой чудесный.

– Келли, скажи Хэму, чтобы обязательно прислал с Уолтом счета в следующую субботу, – напомнил ей Брюс. – Покупатели сланца ничуть не лучше наших кирпичных должников. Никто не хочет платить по счетам. Не могу взять в толк, в чем дело. Экономика в отличном состоянии, лучше, чем когда бы то ни было.

– Лучше? – задумчиво спросил Карл. – Сомневаюсь. Слишком много бумажных денег переходит из рук в руки. Я не имею в виду банкноты, а говорю о деньгах, стоимость которых равна бумаге. Как будто дети играют в фантики.

Гаррисон похлопал его по плечу.

– Все не так уж плохо, дружище. С каких это пор вы стали пессимистом?

– Это не пессимизм, Уэйн. Это практические соображения с вершин моего возраста.

Келли с Гаррисоном проехали по мосту. Гаррисон заплатил положенные двадцать пять центов. Подмигнул Келли.

– Денежки-то идут, а?

– Да. И если бы вы захотели сказать честно, вы бы признали, что это и есть главная причина, почему губернатор Рузвельт хочет отнять у меня мост. Он приносит гораздо больший доход, чем могли предположить близорукие законники из Олбани. А теперь он вам понадобился для того, чтобы пополнить свою казну. Как будто вы и так недостаточно обдираете нас с помощью налогов!

Гаррисон предостерегающе поднял руку.

– Мы, кажется, заключили перемирие.

– Вы правы. Я прошу прощения.

Гаррисон проехал по грязной разбитой дороге к большому белому дому на холме. Остановился на открытой площадке сзади. Келли внимательно осматривала дом и амбар.

– Надо все заново покрасить. Скажу Уолту, чтобы нанял кого-нибудь из местных рабочих. Можно Арта Фризби, например… – Она обернулась к Гаррисону. – Не хотите зайти в дом, поздороваться с Хэмом?

Он несколько секунд колебался.

– Пожалуй… Я бы с удовольствием повидал Хэма. Как он поживает?

– Я уже говорила: после того как Крис уехала учиться, мы о нем почти ничего не слышим.

Гаррисон покачал головой.

– Такой хороший парень. Можно сказать, все при нем. Внешность, ум, богатое наследство. И тем не менее…

– Вы считаете, с ним что-то не в порядке?

– Не знаю, как это определить… Есть в нем что-то чудное. Для человека его возраста неестественно жить таким отшельником. Даже его отношения с Крис какие-то странные.

– Вы так думаете?

– Да. И Карл с Брюсом думают точно так же. Они мне намекнули кое на что. Конечно, без всякой враждебности по отношению к Хэму. Просто они любят Крис и не видят в ее отношениях с Хэмом никакого будущего.

Келли улыбнулась.

– А мне казалось, мы с вами единодушны в том, что в отношениях между мужчиной и женщиной существует только настоящий момент. Очень краткий.

– В этом я с вами согласен. Но у меня такое впечатление, что. между этими двумя вообще нет никаких отношений.

– Ну, это не наша забота.

Она взяла его за руку, повела по каменным ступеням в дом. Ни одна дверь в доме никогда не запиралась на ключ. Как, впрочем, и во всех других домах Найтсвилла. Так повелось здесь с того самого времени, как Сайрус Найт основал город.

Гаррисон снял шляпу. Огляделся. Ни в гостиной, ни в столовой, по всей видимости, никого не было. В доме стояла звенящая тишина.

– Похоже, Хэма нет дома. Келли сняла перчатки и жакет.

– Располагайтесь поудобнее. Можете разжечь камин. А я пойду принесу нам чего-нибудь выпить. По-моему, кувшин старого Найта все еще стоит в кладовой.

Гаррисон с удивлением смотрел на нее.

– А где же Хэм?

– В Клинтоне, вместе с Уолтом. Поехали на грузовике купить корм для скота.

– Но… тогда… что же мы здесь делаем? Я не понимаю… Голос его прервался. Келли подошла ближе, обняла его за шею. Заговорила мягким, расслабленным голосом. Впрочем, он все понял еще до того, как она заговорила.

– Я решила, тебе хочется побыть со мной наедине. Прошло два года, с тех пор как мы…

Он закрыл ей рот поцелуем.

Они занимались любовью на медвежьей шкуре перед камином. На шкуре того медведя, которого Сайрус Найт застрелил в каменоломне в 1875 году. Потом лежали, сплетясь в тесном объятии, накрывшись этой шкурой. Уэйн покрывал поцелуями ее шею.

– Хорошая женщина – как хорошее вино. Чем старше, тем лучше.

– Какова же я буду в пятьдесят лет?

Он рассмеялся.

– Хорошо, что меня уже не будет рядом, чтобы проверить.

– Ну, ты не так стар, любовь моя.

– По возрасту я тебе в отцы гожусь.

– Когда я вышла замуж за Натаниэля, он был гораздо старше.

Он провел рукой вниз по ее спине, обхватил огромной ладонью ягодицы.

– Знаешь, в Уитли я даже мечтать не мог о том, что мы окажемся здесь, вот так. Ты так разозлилась на меня из-за этого моста.

– Это был момент слабости. «Ярость никогда не приводит ни к чему хорошему. Она лишь отдает нас во власть наших врагов».

Рука, ласкавшая ее, остановилась. Он насторожился.

– Я не очень-то силен в Шекспире, но, думаю, на обычном языке это означает, что мухи охотнее летят на мед, чем на уксус. Ты меня для этого сюда привезла, Келли? Ловить мух?

Келли внимательно изучала его сквозь опущенные ресницы. От любви тело ее расслабилось. Ум, однако, оставался ясным и цепким. Ее мозг никогда не расслаблялся.

– Ты считаешь, что я использую то, что вы, мужчины, называете женскими уловками, чтобы добиться своего, чтобы повлиять на тебя? О, глупый, глупый Уэйн! Я слишком ценю тебя как мужчину и уважаю, как политика, чтобы всерьез поверить, что такие уловки могут тебя поколебать. Даже если бы я и привыкла действовать такими методами.

– Прости. Мне не следовало так говорить.

Она приподнялась на локте, нависла над ним. От горячей податливой любовницы, уступившей его желаниям, не осталось и следа. Да и кто из них кому уступил? Ответ не заставил себя ждать. Келли властно обхватила его подбородок двумя пальцами.

– Уэйн, ты станешь моей главной поддержкой среди законодателей. Ты имеешь на них влияние. Ты именно та сила, опираясь на которую я смогу бросить вызов губернатору Рузвельту. Ты поможешь мне сохранить мост.

Он попытался было встать, но она толкнула его назад.

– Келли, будь же благоразумна. Ты ведь сказала, что понимаешь мое положение. Я не собираюсь сражаться с Рузвельтом из-за такой мелочи, как твой дурацкий мост.

Она нанесла смертельный удар с такой же невинной и очаровательной небрежностью, с какой предложила ему лечь с ней в постель.

– Значит, придется пересмотреть свою позицию, Уэйн. С того самого дня, как это произошло, меня не оставляло любопытство. Ты сам отвез Эвелин Харди в клинику? Наверное, все-таки нет. Ты слишком осторожен. Зачем было так рисковать?

Удар попал в цель, она это видела. Кровь отхлынула от лица Узйна.

– О чем ты, черт побери? Я не знаю никакой Эвелин Харди! Протест его выглядел таким слабым, что мог бы вызвать жалость, но только не у Келли.

– «Всегда твоя, Эвелин», – процитировала она.

Гаррисон буквально разваливался на части. Ее это зрелище невероятно возбуждало.

– Господи! – прохрипел он. – Письмо! Его принесли к тебе в номер… Теперь я вспомнил. Ты… ты вскрыла мое письмо!

– Не надо так пугаться, Уэйн. Твоя тайна умрет вместе со мной.

– Ты чудовище! Я всегда думал, что слухи о тебе сильно преувеличены. Мне казалось, что волевые личности вроде нас с тобой иногда могут позволить себе проявлять некоторую жестокость, когда какие-то люди или обстоятельства встают на нашем пути. Но это!.. Это просто неслыханно, Келли! Опуститься до уровня портовой шлюхи, обчищающей карманы клиентов, пока те поглощены своей животной страстью! Читать мои письма! Совать свой нос в мою частную жизнь… Аморальная сучка!

Келли, зевая, выслушала эти патетические речи.

– На прошлой неделе я говорила об Эвелин Харди с судьей Бейкером. Бейкеры пригласили нас с Брюсом на ужин. – Она замолчала. Фраза повисла в воздухе.

Губы у Гаррисона дрожали так, что он едва мог говорить.

– Келли… Ты говорила… с судьей Бейкером… о ней?!

Она покровительственно похлопала его по щеке.

– Успокойся, дорогой Уэйн. Возьми себя в руки, иначе у тебя случится приступ. Да, я говорила с судьей Бейкером… о ней. Об Эвелин, дурачок, не о тебе. Он сказал, что полиция все еще занимается этим делом не покладая рук, несмотря на то, что прошло столько времени. Ее отец – очень влиятельный человек в штате, и он не успокоится до тех пор, пока убийцы дочери не предстанут перед судом. Но тебе нечего бояться, дорогой мой. Кроме нас с тобой, ни одна живая душа на свете ничего не знает. Это наш с тобой секрет. – Она села, потянулась. – Нам бы лучше убрать здесь, пока не вернулся Хэм. Как бы он не застал нас в этом компрометирующем положении.

Закрывая за Гаррисоном дверь, Келли внезапно взяла его за руку.

– Уэйн, еще одно. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя осталось впечатление, будто я вскрываю конверты и читаю чужие письма. Ты прав, это было бы неслыханной подлостью.

Он молча смотрел на нее в ожидании. Какой еще садистский трюк она задумала?

– Дело в том, дорогой Уэйн, что я не читала письмо, даже не пыталась вскрыть конверт. – Она подняла руку с воображаемым конвертом. – Вот посмотри. Мне просто пришло в голову поднять его к свету. И сквозь него я ясно увидела прощальную фразу: «Всегда твоя, Эвелин». Вот и все. Теперь, надеюсь, ты будешь думать обо мне лучше, дорогой мой?

Через неделю Брюс вернулся домой с работы с последним выпуском газеты «Олбани пост».

– Ты не поверишь, Келли! Уэйн Гаррисон полностью переменил свое мнение по поводу моста. Во вторник он произнес такую речь перед законодательным собранием, что предложение губернатора отложили на неопределенное время. Вот послушай.

Он развернул газету и начал читать.

«Речь идет не столько о правах штата по отношению к частной собственности, как ошибочно полагает губернатор. Речь идет о правах человека и автократии администрации штата. В нашем демократическом обществе ни бедный, ни богатый не должен быть ущемлен в своих правах и в свободе выбора. Дом человека – это его крепость. И это гарантируется конституцией. Официальные лица штата или федерального правительства не имеют права посягать на дом гражданина или на его личную собственность до тех пор, пока не будет доказано судебным порядком, что такое посягательство, безусловно, на пользу обществу и совершается с целью повышения его благосостояния.

Что же касается рассматриваемого вопроса, то ни губернатор Рузвельт, ни присутствующие здесь законодатели не могут привести ни одного разумного аргумента в пользу конфискации штатом моста в Найтсвилле у его законных владельцев».

Брюс остановился.

– Там есть и еще кое-что, но это основное. Не могу понять, что заставило Уэйна так защищать нас, когда еще неделю назад он стоял за то, чтобы принять предложение штата.

Келли обнажила зубы в хищном оскале.

– Действительно, что его заставило это сделать?

В 1929 году все чаще и громче стали раздаваться голоса, предрекавшие стране катастрофу. Разгул и бесчинства вошли в кровь и плоть страны – в День святого Валентина состоялось жуткое побоище между двумя кланами гангстеров. Группа людей Аль Капоне, переодетых представителями закона, прикончила из автоматов семерых соперников. Перестрелка состоялась в одном из чикагских гаражей. В этом же году мексиканская революция утопила в крови пятнадцать тысяч человек. Это был страшный, хаотичный год, полный непредсказуемых событий. Джозеф Ф. Крэйтер – всеми уважаемый судья верховного суда штата из Нью-Йорка – однажды утром отправился на работу в добром здравии, полный жизненных сил и энергии. Больше его никто не видел и ничего о нем не слышал. Он бесследно исчез с лица земли.

Все предвещает апокалипсис, не уставали повторять пророки приближавшейся катастрофы. И они оказались правы. Худшее ждало впереди.

Карл чуял приближение кризиса. Избыток виски еще не совсем затуманил его экономическое чутье.

– Не нравится мне то, что происходит на бирже, – сказал он однажды сентябрьским утром Брюсу и Келли, появившись за завтраком с полным стаканом в одной руке и свежим номером «Уоллстрит джорнэл» в другой. – Восемь миллиардов просроченных займов брокерам. – Он постучал пальцем по газете. – Вы только послушайте! Цена этих новых акций превысила пять миллиардов. Это неслыханно!

Брюс пренебрежительно отнесся к его опасениям.

– Не волнуйся, отец. Мы вполне можем положиться на Гувера. У него ум инженера в том, что касается цифр. Если президент сказал, что недалек тот день, когда вся нация забудет о том, что такое бедность, я ему верю.

Келли вздохнула.

– Мы своими деньгами уже проголосовали за республиканцев. И все же мне бы хотелось хоть немного отложить на всякий случай, в поддержку Бэбсона. Он опасается резкого падения индекса Доу – Джонса, пунктов на шестьдесят, а то и больше.

– Роджер Бэбсон – лошадиная задница. Извини за резкие слова, Келли, – горячился Брюс. – Лучше послушай, что говорит профессор Ирвинг Фишер, прекрасный экономист из Йельского университета. Он называет Бэбсона безответственным паникером и считает, что цены на акции в стране достигли постоянного уровня. Что скажешь, дорогая? Твоя интуиция во всем, что касается рынка, острее, чем у любого из юристов, которых я знаю.

– Честно говоря, не знаю, что думать. Весь год я надеялась на то, что экономика стабилизируется. То, что происходит сейчас, весь этот рост, год за годом… Рынок напоминает мне ребенка, у которого нарушена работа желез внутренней секреции. Он растет и растет. Вырос до размеров взрослого, однако внутри этого гигантского тела все еще живет ребенок.

Карлу понравилась метафора.

– Ребенок, которому поручили выполнять функции взрослого. – Он отложил газету, сделал большой глоток виски. – Нужно молиться о том, чтобы ребенок не наделал ошибок.

– Чепуха! – Брюс вытер рот салфеткой и встал из-за стола. – В любом случае, даже если произойдет катастрофа и мы все потеряем, у нас есть акции «AT и Т», «Дженерал моторе» и «Дженерал электрик». Мы все равно останемся достаточно богатыми людьми.

Келли взяла газету и стала внимательно ее изучать, постукивая пальцем по передним зубам.

Двадцать третьего октября начали поступать ужасные бюллетени с Уолл-стрит. Брюс четыре раза за день прикладывался к графинчику с виски. Все члены семьи Мейджорс сгрудились в кабинете возле радиоприемника. Брюс и Карл держали в руках перечни объединенных капиталовложений Мейджорсов – Найтов. Келли следила по своей копии.

Они не спали всю ночь. Объем продаж в этот день оказался настолько велик, что окончательные подсчеты закончились только к утру следующего дня, двадцать четвертого октября.

– Ну и как теперь акции «AT и Т», «Дженерал электрик» и «Дженерал моторс», богач ты наш? – подсыпал Карл соли на раны сыну.

В пять часов утра Брюс выключил радио. Его шатало от выпитого виски, и от крушения всех надежд. Как будто бы только что на его глазах разрушились Гибралтарские столбы.

– Завтра все вернется на место, – хрипло проговорил он. – Может, это именно то, что нам нужно. Катализатор, который стабилизирует экономику, а нас всех сделает благоразумнее.

– Или потопит наш корабль, – небрежно проронила Келли.

Брюс кинул на нее яростный взгляд.

– Господи! Как ты можешь шутить в такое время! Тебя это совсем не трогает.

– Не сомневайся, очень даже трогает. Но как сказал святой Матфей: «Кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть»

Брюс в отчаянии закрыл лицо руками.

– Келли! Бога ради, избавь меня от этого хотя бы сейчас! – Шатаясь, он вышел в холл, стал подниматься по лестнице, держась обеими руками за перила.

На следующий день Брюс позвонил секретарше и приказал отменить все деловые встречи.

– Я плохо себя чувствую. Это была сущая правда.

Весь четверг двадцать четвертого он провел у радиоприемника. «Черный четверг»… Он никогда не изгладится из памяти тех, кому довелось его пережить. И навсегда останется на могильных плитах тех, кто не пережил.

Подсчеты, проведенные на следующее утро, показали, что было продано тринадцать миллионов акций.

Брюс стоял на коленях на полу среди разбросанных по всей комнате копий счетов. Лицо его по цвету напоминало остывший пепел в камине, глаза были пусты. Карл сгорбился в кожаном кресле, отрешенно глядя в стакан, как в глубокий колодец. Там, в глубине, сквозь чистую, прозрачную жидкость виски он видел себя – в бездонной пропасти одиночества, безнадежности, полнейшего отчаяния.

Через четыре дня наступила дата, ознаменовавшая собой конец эпохи. Двадцать девятое октября. День, когда рынок ценных бумаг рухнул окончательно и бесповоротно. День полного и сокрушительного хаоса на бирже. Сумасшедшее, ничем не сдерживаемое желание продавать. Рекордная цифра продаж в шестнадцать миллионов акций. За семь дней с двадцать третьего по двадцать девятое октября цена их снизилась на пятнадцать миллиардов долларов.

«Бурные двадцатые» закончились. Наступила Великая депрессия.

В этот день Крис приехала домой на уик-энд. Всю долгую дорогу в поезде она сгорала от нетерпения и радостного возбуждения. Хэм написал ей письмо, одно из редких драгоценных писем, которые она хранила как величайшие сокровища. Они лежали, перевязанные розовой ленточкой, в ящике с бельем, словно Крис надеялась таким образом придать им интимность, которой в них совсем не было.

В последнем письме он приглашал ее на танцевальный вечер, который должен был состояться в канун Дня всех святых в большой пресвитерианской церкви пригорода Клинтона. В первый раз Хэм пригласил ее на настоящее свидание! Ведь не назовешь же свиданиями их субботние поездки в кино в его неудобном и совсем неромантичном грузовичке. Крис решила, что его приглашение означает поворот в их долгих и бесплодных отношениях. Она усмотрела в этом признание того, что он все-таки видит в ней желанную – а не только желающую его – женщину. Вот как много пыталась она извлечь из простого приглашения на танцы.

Она оказалась совершенно не подготовлена к той мрачной атмосфере, которая царила в Уитли. Отец с Брюсом сидели сгорбившись в угрюмом молчании. Если же и открывали рот, то только для того, чтобы наброситься друг на друга по любому поводу. Брат поглощал виски с интенсивностью, не уступавшей отцовской.

В Уэллсли, где она училась, девушки жили изолированно от неприятных реалий окружающего мира. Считалось, что юные леди из хороших и обеспеченных семей по праву своего рождения должны быть ограждены от любых неприятностей.

Однажды Крис обратилась с вопросом к преподавателю истории:

– Правда ли то, что говорят по радио? Будто бы Соединенные Штаты охвачены самым тяжелым экономическим кризисом за всю историю нации?

– Мисс Мейджорс, – ответил он, – на Уолл-стрит кризисы происходят каждый день. Поверьте моему слову, этот кризис скоро пройдет, как проходят все финансовые кризисы.

Дома за ужином она передала своим родным эти слова.

– Ну да, – проворчал Брюс, – а он скоро окажется без работы.

– Профессор Слоун ничего не вкладывает в ценные бумаги.

– Но зато отцы тех богатых маленьких сучек, которых он обучает, вкладывали. И сейчас многие из них выбрасываются из окон или – те, кто предпочитает больше шума, – стреляются.

Крис положила вилку. Аппетит внезапно пропал.

– Неужели все действительно так ужасно? Я имею ввиду – для нас?

– Мы в той же лодке, что и остальные. Одни только акции «Дженерал моторс» упали больше чем на двести тридцать пунктов. Ты имеешь хоть малейшее представление о том, что это означает? Нам конец, дорогая моя сестренка… Дай-ка мне бутылку, отец. Насладимся, пока еще можно. Скоро наши буфеты опустеют, так же как и у матушки Хабборд.

– Не преувеличивай, Брюс, – вмешалась Келли. – Наше положение не так ужасно, как пытаются изобразить его твой брат и отец, Крис. Да, действительно, сейчас тяжелое финансовое положение: наши активы заморожены, Уолл-стрит грозит длительная засуха. Но это пройдет, как проходит все в жизни.

Брюс налил себе полный стакан. Отодвинул тарелку с нетронутой едой.

– И как ты намереваешься продержаться то время, пока длится эта засуха, дорогая моя женушка? Только за последние десять дней количество заказов снизилось на пятьдесят процентов. Горы кирпича скапливаются на складах с той же скоростью, с какой растет число неоплаченных счетов по заказам, которые мы отправили в кредит. Строительство прекратилось по всей стране. В каменоломнях Найтов точно такое же положение. Сланец никому больше не нужен, так же как и кирпич. Нам придется продать свои компании, для того чтобы сохранить дом, чтобы иметь возможность прокормиться и одеваться.

Келли одна из семьи не утратила аппетит и сохраняла полное спокойствие, в то время как все вокруг потеряли голову от страха, признала Крис. Та же холодная, безмятежная, прекрасно владеющая собой Келли.

– У нас есть мост. – Келли облизала масло с пальцев. – На доходы с моста мы продержимся, пока закончится кризис, и бизнес снова наберет силу, пока заработает рынок ценных бумаг. Мы не продадим ни одной акции по бросовым ценам. Наоборот, если останутся деньги, купим еще акций. Вот увидите, головорезы с деньгами будут все скупать у тех несчастных, которые остались без штанов.

Карл внимательно смотрел на нее темными запавшими глазами.

– Несчастья тебя возбуждают, не так ли?

– Жизнь – вот что меня возбуждает. Встречать несчастья с высоко поднятой головой, преодолевать их. Мы вовсе не нищие, Крис. Отец и брат привыкли все драматизировать. У них вообще склонность к мелодраме. И не беспокойся, ты продолжишь свое обучение. Мы переживем кризис достойно.

– Я верю тебе, Келли, – сказал Карл. – Мост будет нашей опорой, нашим спасением. Твой мост.

– Мост… – бесцветным тоном повторил Брюс и сделал большой глоток виски. – Все остальное мы потеряли.

– Будь благодарен хотя бы за то, что есть мост. – Келли повернулась к Крис. – Крис, если хочешь на завтрашних танцах быть роковой женщиной, ты не должна выглядеть желтым лимоном со сморщенной кожей.

В субботу вечером она предупредила Карла и Брюса:

– Для Крис это очень важное событие. Не вздумайте испортить ей вечер. Не нойте перед Хэмом. Помните, он столько же потерял от кризиса, сколько и все остальные. Не портите ему настроение своим пьяным хныканьем. Вообще уходите отсюда, идите к себе в комнаты и проспитесь.

Крис не могла не выразить свою благодарность.

– Спасибо тебе, Келли. Я действительно хочу, чтобы это был особенный вечер. Как я выгляжу?

Она сделала пируэт. Пышная юбка красного шифонового платья развевалась вокруг ее стройных ног.

– Как настоящая искусительница. Красное возбуждает мужчин. – Келли одобрительно взглянула на ее стройную шею. – В белом свадебном платье ты смотрелась бы еще соблазнительнее.

Крис сразу упала духом.

– Как бы я хотела надеть свадебное платье…

– Ты могла бы стать невестой хоть завтра, если бы вела себя умнее. Столько лет хранить верность одному человеку! Человеку, который к тому же…

Она намеренно запнулась. Та же мысль давно уже мучила Крис.

– Человеку, который меня не хочет? О, Келли… Но я нужна Хэму. Он хочет меня, я в этом уверена. Он ведет себя как… как в клетке. Мы тянемся друг к другу, но никак не можем друг друга коснуться. Между нами все время какой-то барьер.

– Ты запросто могла бы его получить. Вот так. – Келли щелкнула пальцами перед носом у Крис. Она ни на секунду в это не верила, просто ощущала какое-то дьявольское желание помучить Крис. А Крис чувствовала, что готова продать душу самому дьяволу, только бы получить любимого человека.

– Но как, Келли? Скажи! Я на все готова, ты же знаешь.

– Вся беда в том, что Хэм знает это лучше нас с тобой. С первого дня вашего знакомства ты не скрываешь своей любви. Хэм уверен, что может получить тебя в любую минуту, когда ему заблагорассудится. Если ему вообще когда-нибудь заблагорассудится. Ты должна изменить его представление о себе. Изменить образ, который он себе создал.

– Но как это сделать?

– Дай ему понять, что он не единственный, кто составляет твою жизнь, что ты можешь видеть и желать других мужчин.

– Хэм не из ревнивых.

Келли обняла ее за плечи, мягко встряхнула.

– Крис, это заложено во всех мужчинах. Все они по натуре собственники. Если Хэму покажется, что он может тебя потерять, он будет дорожить тобой гораздо больше. Сделай, как я скажу, и у вас все наладится.

– Келли, скажи, что я должна сделать.

– У тебя ведь были воздыхатели в школе, до того как Хэм вошел в твою жизнь. Брюс рассказывал мне, что очередь желающих записаться на танец с тобой на выпускном балу тянулась по всему залу.

Глаза девушки вспыхнули.

– Да, это был самый чудесный вечер в моей жизни.

– Ну конечно, королева бала. Еще бы не чудесно. Ты можешь это вернуть, Крис. Ты ведь не разучилась флиртовать. Ни одна женщина этого не забывает. Ты прекрасна, Крис. В этом красном платье ты покоришь всех мужчин. А с Хэмом будь холодна. Расточай любезности другим, заставь его ревновать.

Уверенность Келли передалась Крис.

– Да, ты права. Заставить его ревновать… Ну хорошо, сегодня вечером я заставлю его ревновать.

– Вот и молодец.

Крис бросилась ей на шею, прижалась щекой к ее щеке.

– Спасибо тебе, Келли! Спасибо за твое понимание. Ты… – она секунду поколебалась, – ты как сестра. Когда Брюс ухаживал за тобой, я думала о тебе как о сестре. А потом…

– А потом я вышла замуж за твоего брата и переехала жить в Уитли.

– Да… Прости меня, Келли. Я начала ревновать. Завидовала твоей силе духа, считала тебя эгоистичной, беспринципной женщиной, которая ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего.

Келли негромко засмеялась.

– Это правда. Я действительно ни перед чем не остановлюсь, чтобы добиться своего. Цель для меня оправдывает все средства. А те, кто относится к этому иначе, – просто глупцы.

Крис отступила назад, настороженно глядя на нее.

– Когда-то я надеялась, что мы с тобой будем близки, как сестры. Не думаю, что это когда-нибудь произойдет. Никому это не удастся – узнать, какая ты настоящая, Келли. Все равно, что искать выход из лабиринта. Возможно, я снова буду испытывать к тебе ненависть. Но после того, что я видела сегодня, я всегда буду тебя уважать. Брюс и отец, когда-то гордые и независимые, хнычут, как малые дети. Стыдно смотреть на них. И только ты одна осталась сильной, Келли. Ты утираешь им носы, шлепаешь их по попкам. Ты восстанавливаешь семью. Если бы только я могла быть такой же! Сегодня я попробую, обещаю тебе.

– Я польщена. – Келли прикусила губу. Ее будоражили непонятные чувства, вызванные безоглядной доверчивостью девушки. – Крис… по поводу сегодняшнего вечера… Знаешь, иногда можно перестараться в самоутверждении. А если…

Послышался звонок. Момент был упущен. Вот и очередная плата, подумала Келли.

Лицо Крис озарилось. Казалось, все разговоры с Келли забыты.

– Это, наверное, Хэм!

Все еще ощущая непривычное смятение чувств, Келли стояла у открытой двери, наблюдая за тем, как они спускаются по ступеням к автомобилю Хэма. Слава Богу, сегодня он приехал не на грузовике, подумала она.

– Ты купил новую машину? – спросила Крис.

– Нет, это подержанная. – Любая покупка почему-то повергала Хэма в страшную неловкость. – Я купил ее у Рэя Нунэна. Уолт уволил его на прошлой неделе. Заказов на сланец нет уже полмесяца, с тех пор как началась заваруха на Уолл-стрит. Я заплатил Рэю намного больше, чем стоит эта развалина. Но ему же надо как-то продержаться, пока все это не закончится. Я слышал, твои тоже пострадали от крушения на бирже, Крис.

– Как все остальные. – Она села в машину, придвинулась ближе к нему. – Но мы продержимся. У нас ведь есть мост. Так же как и у тебя. Но главное, у нас есть Келли. Ее ничто не может сломить.

Он молчал.

Через некоторое время после того, как они отъехали от дома, он заметил нечто необычное в поведении Крис. Только что она была полна теплоты и нежности по отношению к нему, а в следующий момент без всякой видимой причины внезапно отдалилась. Сидела холодная и отстраненная.

Крис настороженно рассматривала Хэма. Она чуть не забыла о советах Келли.

За свою жизнь Хэм всего дважды бывал внутри клинтонской пресвитерианской церкви. Один раз его пригласили на благотворительный ужин. Еда в коробках продавалась на аукционе мужчинам и юношам. Тому, кто платил за свою коробку больше других, предлагалось разделить содержимое с женщиной, которая его готовила. Хэм заплатил тогда пятьдесят центов и разделил еду с Мэри Спарк, прыщавой девушкой, у которой дурно пахло изо рта. Во второй раз он попал в церковь вместе с отцом и матерью в День примирения. Тогда там поминали американцев, погибших во время войны Севера и Юга.

Ко Дню всех святых большой прямоугольный зал церкви украшали дети, изучавшие здесь Библию на специальных занятиях. Повсюду висели красочные открытки, силуэты ведьм, черных котов и прочего. Светильники украсили гирляндами из початков кукурузы и плетеной соломы. У стены, противоположной входу, стоял длинный стол с сандвичами, салатами, фруктами и огромной чашей пунша. По боковым стенам громоздились друг на друге складные стулья.

Вначале Хэм вовсе не собирался идти на этот танцевальный вечер. Но однажды вечером в первых числах сентября получилось так, что он захватил на почте корреспонденцию для Кэмпбеллов вместе со своей собственной и решил отвезти им на ферму. Люси подошла к его машине и без обиняков предложила сопровождать ее на этот праздник. Он тогда сказал первое, что пришло в голову:

– Сожалею, но я уже пригласил другую девушку.

В тот же вечер он отправил Крис письмо с приглашением. Неприкрытая сексуальность Люси его отпугивала. С Крис же он чувствовал себя в безопасности. И он любил Крис. Не так, как ей хотелось. Но она, к счастью, никогда не пыталась давить на него, чего в любой момент можно ждать от Люси. Хэм уже смирился со своей импотенцией. Он проклят с того жаркого дня бабьего лета, когда они с Келли убили отца шесть лет назад.

Впрочем, слово «смирился» не совсем верно передавало то состояние, в котором пребывал Хэм все эти годы. Правда – хотя он и не хотел ее признавать – заключалась в том, что он отдавался своему несчастью с наслаждением святого.

Как-то он вернулся с поля домой и застал Крис в своей постели. Он откинула простыню и предстала перед ним обнаженной.

– Хэм, люби меня! Я так долго тебя жду! Ты мне так нужен, дорогой!

Она была прекрасна! Слезы подступили к его глазам, затуманивая восхитительное видение. Она жаждала его.

– Крис… прошу тебя… не надо… – Он отвернулся.

– Ладно, пусть у меня нет гордости. Можешь думать обо мне как о шлюхе. Все эти годы я берегла себя для тебя. Это ненормально. Когда мужчина и женщина любят друг друга так, как мы, они должны быть вместе, слиться друг с другом.

Он затряс головой. Солгал ей:

– Крис… я не люблю тебя. Это будет нехорошо. Ты слишком много для меня значишь, чтобы я воспользовался…

Она тихо заплакала.

– Я не верю тебе, Хэм. Ты любишь меня. Ты сам столько раз говорил, что любишь.

Его широкие плечи опустились. Он тяжело вздохнул.

– Да… но не так. Ты очень дорога мне… Мы оба были детьми… я тогда не знал, что такое любовь. Я и теперь ни в чем не уверен.

В его неуверенности она усмотрела новую – пусть и слабую – надежду.

– Я не откажусь от тебя, Хэм Найт. Я уверена: я люблю тебя. А любовь обычно передается. Ну а пока… почему ты не можешь принять меня просто как женщину? Как любую женщину… Хэм… – Она с трудом перевела дыхание. – У тебя когда-нибудь была женщина? Хэм…

Он съежился от боли и унижения.

– Да… У меня была женщина.

Опустив голову, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Встретившись в следующий раз, оба сделали вид, что ничего не произошло. Ни один из них даже не упомянул об этом эпизоде. У Хэма иногда возникало ощущение, что они с Крис словно подвешены во времени, подобно любовникам, о которых он читал у Данте в его «Аду». Любовникам, наказанным за прелюбодеяние тем, что они вновь и вновь, изо дня в день, переживают свой грех. Для него и Крис время тоже как будто остановилось по чьему-то велению.

По дороге в Клинтон он заметил произошедшую в ней перемену. Окинул ее взглядом.

– Мне нравится твое платье.

– В самом деле? Я не надеялась, что ты обратишь внимание.

– В этом платье на тебя трудно не обратить внимание.

Он не спускал глаз с ее декольте. Крис распахнула пальто, больше обнажила грудь.

– Ты считаешь, что я в нем выгляжу как шлюха?

– Я этого не говорил.

Она засмеялась вульгарным смехом, какого он у нее никогда не слышал.

– Что ж, может быть, сегодня я и хочу выглядеть потаскушкой. Хэм задумался. Не означает ли эта перемена, что ей больше не под силу выдерживать их теперешние отношения?

Войдя в танцевальный зал, Крис начала демонстративно выказывать ему свое пренебрежение. Во время танцев обращала больше внимания на других мужчин, чем на Хэма. Обычно две пары составляли один квадрат и танцевали вместе до перерыва. По ходу танца Крис и Джейк Спенсер – партнер слева – начали отчаянно флиртовать.

Джейк Спенсер, блондин с мучнистым цветом лица и бегающими голубыми глазами, был из компании, с которой проводила время Люси Кэмпбелл. Из-под закатанных рукавов его красной клетчатой рубашки виднелись крепкие мускулы. Время от времени он выходил в центр своего квадрата и показывал партнерам новые замысловатые па, вызывавшие критические замечания пожилых консервативных зрителей, либо стоял, засунув пальцы за пояс своих ливайсов, притопывая каблуком со стальной набойкой в такт музыке.

Играл оркестр из скрипки, бас-гитары и банджо.

…Двое пройдите вперед,

встаньте напротив партнеров…

Хэм пытался поймать взгляд Крис. Но она не спускала глаз с Джейка. На Хэма же не обращала никакого внимания, словно они и не знакомы вовсе.

Двое джентльменов пройдите вперед.

Делайте, как я говорю.

Хэм прошел вперед, присоединился к Крис.

– Вы с Джейком давно знаете друг друга? – небрежно спросил он.

Ее сердце забилось сильнее. Он ревнует!

– Я знала его еще в школе. С тех пор он очень возмужал. Такой зрелый, тебе не кажется?

Хэм проворчал что-то нечленораздельное, но отнюдь не одобрительное.

Теперь повернитесь,

Поприветствуйте партнеров.

– Я слышала, он водит новый «додж». А чем он вообще занимается? Что у него за бизнес? Наверное, очень прибыльный. В буфете он вытащил толстую пачку долларов.

Хэм припомнил слова Уолта Кэмпбелла о Джейке Спенсере.

– Похоже, бутлегеры не очень пострадали от кризиса, – заметил он со злобным удовлетворением.

– Я этому не верю. Джейк – настоящий джентльмен.

Возьмите вашу даму

и пройдите с ней по залу.

Джейк Спенсер увел Крис. Хэм оказался в паре с хорошенькой рыжеволосой девушкой в клетчатом хлопчатобумажном платье. Крис и Джейк шли впереди. Они хорошо смотрятся, не мог не признать Хэм. Красивая пара. Сам он, со своими большими ногами, с трудом выполнял замысловатый тустеп вдоль стен зала. Да еще поза такая неудобная – руки скрещены впереди, он держит правой рукой левую руку партнерши, его левая рука в ее правой руке. Джейк и Крис скользили в ритме танца как одно целое. Хэм же словно боролся со своей партнершей и чуть не свалил ее с ног неловким движением бедра.

– Все отдыхают! – выкрикнул наконец распорядитель. Пары остановились, зааплодировали музыкантам. Процессия, двигавшаяся вдоль стен, распалась. Все пошли искать своих партнеров. Хэм поблагодарил рыжеволосую девушку, извинился за свою неуклюжесть. Огляделся в поисках Крис, но та ушла вместе с Джейком.

Хэм напряженно оглядывал зал поверх голов и наконец увидел Крис. Они с Джейком стояли у чаши с пуншем. Кровь бросилась Хэму в лицо. Нет, это не ревность. Он ведь сам всегда говорил Крис, что ей нужно встречаться с другими мужчинами. Сейчас он убеждал себя в том, что задет лишь ее незаслуженной грубостью.

Так он стоял в стороне, наблюдая за ними. Джейк налил пунша в бумажные стаканы и повел Крис сквозь толпу в уютный уголок, где было меньше народа. Руку он держал на ее талии с видом собственника.

Чем дольше Хэм наблюдал за ними, тем большее отвращение испытывал. Крис вела себя как глупая, легкомысленная школьница. Прыскала и хихикала, что бы ни говорил Джейк, кокетливо наклоняла голову то вправо, то влево, опускала ресницы. Они стояли почти вплотную друг к другу. Джейк беззастенчиво пожирал глазами ее глубокое декольте.

Увидев, что Джейк вынул из кармана брюк фляжку и разбавил жидкость в их стаканах, Хэм с трудом подавил желание вмешаться. Он понимал, что этого нельзя делать. Крис – взрослая женщина, ей двадцать четыре года. Она имеет право выпить, если ей хочется. Все так… Но Хэма беспокоил ее выбор партнера. Вернее, партнеров. К ним присоединились двое дружков Джейка Спенсера. Один – приземистый круглолицый рыжеволосый Рэй Шаффельмайер – успел прославиться приступами пьяного буйства. Ему даже дали прозвище Чокнутый, которое верно определяло его нрав. Чокнутый единственный во всем округе Саратога имел автомобиль с затемненными стеклами.

Второй – маленький щуплый Леон Баллард, с резкими чертами лица и глазами как бусины – в 1921 году привлекался к судебной ответственности за то, что проник в девичий туалет в клинтонской школе и обнажился перед девочкой.

Внезапно кто-то с силой хлопнул Хэма по спине.

– Хэм Найт! Как поживаешь?

Хэм узнал парня, с которым учился в математическом классе во время своего последнего семестра в клинтонской школе.

– Бак Ивэнс! Как здорово снова встретиться!

Они обменялись рукопожатиями, приветственными фразами. Через пять минут Хэм извинился:

– Мне надо найти свою девушку.

Прошло не больше пяти минут, но Крис исчезла. Хэм оглядел весь зал. Ее нигде не было.

Крис, кокетничая с Джейком, наблюдала за Хэмом из своего угла. От нее не укрылись яростные взгляды, которые он кидал на них. Она видела, что он злится. А когда Джейк налил виски в ее чашку с пуншем, Хэм так разъярился, что Крис едва не расхохоталась. Впервые за всю историю их отношений Крис почувствовала свою власть над Хэмом. И ей захотелось большего. Она приложила руку ко лбу.

– Здесь так душно, Джейк. Давай выйдем на свежий воздух. Он смотрел на нее смеющимися глазами.

– Отличная мысль. Ну пока, ребята.

Он кивнул Рэю и Леону. Крис не заметила, как он подмигнул дружкам.

Поднимаясь по ступеням впереди него, Крис внезапно почувствовала, как мороз прошел по коже. Интуитивное предостережение, на которое она не обратила внимания.

Они остановились на крыльце, глядя на темную парковочную площадку. Крис обхватила руками плечи.

– Прохладно. Надо было взять накидку.

Джейк негромко рассмеялся.

– Я знаю лучший способ тебя согреть. – Он подошел сзади, обхватил ее руками. – Ну как? Лучше, чем твоя старая накидка?

Крис попыталась перевести все в шутку, не желая устраивать сцену:

– Джейк, мне совсем не холодно.

– Конечно, нет.

Она попыталась развести его руки, но он оказался слишком сильным.

– Пожалуйста, не надо. Кто-нибудь выйдет и увидит нас. Хэм!

Она хотела вызвать в нем ревность, но если он сейчас выйдет и увидит эту сцену, он может подумать, будто она сама этого захотела.

– Никакой закон не запрещает парню приласкать свою девушку. Так ведь?

От него пахло табаком, виски и потом.

– Я не твоя девушка. Отпусти меня.

Джейк ослабил объятие и повернулся к ней лицом.

– Как насчет поцелуя, куколка?

Он искал губами ее губы, однако Крис оказалась проворнее: выскользнула из его рук, побежала к двери. Там стоял Леон Баллард, загораживая вход. Крис охватила паника. Вот что она наделала! Приглушенно вскрикнув, она сбежала по ступеням, обогнула церковь… и попала прямо в объятия Рэя Шаффельмайера. В лунном свете он напоминал ухмыляющуюся горгулью.

Крис отчаянно закричала. Последовал мощный удар по губам. Другая рука крепко ухватила ее за талию. От боли и ужаса из глаз ручьями полились слезы, ослепляя ее. Как в тумане, она увидела три темные фигуры, окружившие ее. Нет, это происходит не с ней! Это ночной кошмар. Она сейчас проснется.

В затуманенное сознание проникли голоса, отдаленные, неясные, нереальные:

– Несите ее в машину. Быстрее, пока ее кретин не пустился на поиски.

Ее подняли в воздух. Огромная рука продолжала зажимать рот и нос. Крис чувствовала, что задыхается. Ее кинули на пол под заднее сиденье. Рот, наконец, освободили. Теперь она могла вздохнуть. Спину придавила чья-то нога. Все вокруг плыло и кружилось. Она прикрыла глаза, чтобы остановить головокружение.

– Ну давай, Леон, двигай.

Взревел мотор, из-под колес посыпались камни. Последовал толчок. Нога, прижимавшая Крис к полу, поднялась.

– Ну, как мы себя чувствуем, куколка? Можешь подняться, если обещаешь хорошо себя вести.

Крис подняла голову и увидела ухмыляющееся лицо Джейка Спенсера. Поднялась на колени. Попыталась заговорить, но голос не слушался. Он кинул ей фляжку.

– На, приложись. Это тебя взбодрит.

– Куда вы меня везете? – Страх все сильнее охватывал ее.

– Ты же так боялась, что кто-нибудь увидит, как мы целуемся на крыльце. Вот я и подумал: поедем-ка в какое-нибудь укромное местечко. Ну, поднимайся, куколка. Садись сюда, между мной и Рэем. Познакомимся поближе.

Чьи-то руки обхватили ее под мышками, приподняли, и она упала на сиденье между ними двумя.

– О, пожалуйста… – простонала она. Джейк хохотнул.

– Слышите, ребята? Она уже просит, не может ждать. О, пожа-а-луйста… Я тебя сразу вычислил, как только ты вошла в зал в этом красном платье. Настоящая куколка. У-тю-тю-тю!

Крис оттолкнула его руку.

– Прекрати! Я никуда с вами не поеду, мерзавцы!

– Ну вот, теперь мы уже мерзавцы. Слышали, ребята? Кончай притворяться! С первого момента, как ты меня увидела, ты помираешь, дождаться не можешь. Твой парень идиот, потому ты и натянула ему нос.

– Ты ничего не понимаешь! Я только хотела заставить его ревновать.

Ее слова вызвали взрыв бурного веселья. Люди, проезжавшие мимо, вероятно, принимали их за молодежную компанию, которая просто поехала повеселиться.

Джейк обхватил ее мощной рукой, не давая двинуться. Другая рука шарила по ее груди.

– Так, значит, весь вечер ты старалась вызвать в нем ревность? А я-то думал, ты выставляешь передо мной свои шикарные сиськи. Ну хватит ломать комедию! Ты здесь никого не одурачишь. Я встречал таких, как ты. Все вы одинаковые притворщицы. Сначала раздразните парня, а потом, когда он хочет получить свое, притворяетесь, будто не понимаете, чего он добивается. – Он заговорил фальцетом, передразнивая ее: – «Здесь так душно, Джейк. Давай выйдем на свежий воздух». Все бабы – обманщицы, так ведь, ребята? Делают вид, будто им это вовсе не нужно, и все только для того, чтобы наутро посмотреть в зеркало и сказать себе: я не виновата в том, что произошло, я этого не хотела.

Крис откинула голову назад и завыла, словно испуганное животное:

– О нет, пожалуйста, не трогай меня! Отпусти! Да прекрати же!.

Она отчаянно рванулась, почувствовав руку Джейка под корсажем платья. Сидевший с другой стороны Рэй просунул руку ей под юбку, пытаясь раздвинуть колени. Кто-то снова зажал ей рот, заглушив отчаянный крик. Она укусила эту ладонь. Послышалось громкое проклятие.

– Ах ты, сука! До крови прокусила.

Резкий удар в лицо ослепил Крис. От боли все заволокло красным туманом. Она потеряла сознание, провалилась в черноту.

Постепенно чернота проходила, превращаясь в серый туман. Через некоторое время и он начал рассеиваться. Сознание медленно возвращалось к Крис. Она открыла глаза, пытаясь понять, где она и что происходит. Она лежала на пушистом меховом ковре перед камином. Оранжево-красные языки огня лизали полуобгоревшие поленья.

У нее вырвался вздох облегчения. Значит, это был кошмарный сон. Она в доме Найтов. Заснула от усталости на медвежьей шкуре перед камином. Она с Хэмом!

– Хэм?

Она протянула руку. Огляделась. Увидела мужские ноги. Ноги Хэма, в ботинках со стальными набойками… Стальные набойки!

Человек поднялся. Над ней нависло ухмыляющееся лицо Джейка Спенсера.

– Я не хотел начинать без тебя, куколка.

Лицо его разгорячилось, лоснилось от похоти. Он показался ей отвратительным. Только сейчас Крис увидела, что ее раздели догола. Она рванулась вперед, пытаясь прикрыть себя руками – рефлекс целомудрия, не покидавшего ее все двадцать четыре года.

Джейк начал расстегивать джинсы.

– Нет! – отчаянно закричала Крис.

– Ты ведь этого ждала весь вечер, – хрипло произнес он.

Джинсы упали на пол. Крис завизжала от ужаса. Закрыла глаза. Все. Она пропала. Спасения нет. Она не сопротивлялась, когда он перевернул ее на спину, раздвинул бедра, взгромоздился на нее. Плача, она пыталась объяснить ему, какое чудовищное преступление он совершает.

– Не надо, прошу тебя. Я никогда еще этого не делала. Ни с одним мужчиной. У меня никого не было. И никто мне не нужен, кроме Хэма. О, Хэм!

Все ее тело содрогнулось от боли. Она закричала:

– Хэм! Прости меня, Хэм!

– Вот черт! – Джейк обернулся к дружкам, ожидавшим своей очереди. – Она целка. Действительно, ни с кем еще не была!

После перерыва Крис так и не появилась. Хэм пошел ее искать. Осмотрел все помещение церкви, заглянул за алтарь, на площадку перед органом, поднялся по винтовой лестнице на колокольню. Потом одолжил у кого-то фонарь и вышел на улицу. Светя фонарем, осмотрел машины на парковочной площадке. Звал ее до хрипоты. Одинокий звук его голоса эхом отдавался от окружавших холмов. «Крис-Крис-Крис-с!»

Он вернулся в зал. Стал расспрашивать о Джейке Спенсере и двух его приятелях. Девушка, с которой танцевал Джейк, подошла к нему.

– Я слышала, как Рэй сказал Шейле Гордон, что они уезжают раньше, так как случилось что-то непредвиденное. – Она понимающе усмехнулась. – А в чем дело? Джейк увел у тебя девушку? Не беда. – Она коснулась его руки. – Может, мы с тобой…

– Нет, спасибо.

Он повернулся и отошел от нее. Она раздраженно топнула ногой, показала ему вслед язык.

– И чего он так зазнается?

Хэм исчерпал все возможности. Не оставалось ничего другого, как поднять тревогу. Он вышел из церкви, сел в машину, подъехал к ближайшей заправочной станции.

– Налейте дополна.

Вошел внутрь, подошел к телефону-автомату, назвал телефонистке номер Уитли. Трубку сняла Келли.

– Это Хэм. Крис уже дома?

– Нет, конечно, Разве она не с тобой? Что случилось?

Он рассказал ей.

– Я подумал, может, Джейк Спенсер и его приятели привезли ее домой.

На другом конце провода последовало долгое молчание.

– Я думаю, надо позвонить шерифу, – наконец произнесла Келли. – Я сама это сделаю. А ты приезжай сюда, и как можно быстрее.

Хэм приехал в Уитли незадолго до полуночи. Карл и Брюс пребывали в мрачном настроении. Расхаживали взад и вперед по комнате, курили одну сигарету за другой, без конца тянули виски. Хэм отказался от предложенной выпивки. Присел на диван.

Келли ввела его в курс дела.

– Шериф Адамс и двое его помощников занимаются поисками Крис. Если они ее не найдут, утром придется сообщить в полицию штата. Сейчас нам остается только ждать.

Они ждали до трех часов ночи. Хэм не заметил, как задремал. В три часа раздался звонок. Все вскочили, кинулись в холл. Брюс распахнул дверь… и отшатнулся. Помощники шерифа с обеих сторон поддерживали его сестру. При виде ее кровь стыла в жилах.

– О Господи!

– Нет! Нет! – закричал Карл.

– Что они с ней сделали? – выдохнул Хэм.

– Ясно, что они с ней сделали, – произнесла Келли. – Кто это сделал?

Крис, хотя и была в сознании, никого и ничего не узнавала. Глаза ее смотрели в пустоту, как голубые стекляшки на лице куклы. Спутанные, всклокоченные волосы в крови и рвоте, так же как и разорванное красное платье; ноги босы. На губах запеклась кровь, верхняя губа треснула, на распухшей правой щеке багровел огромный кровоподтек.

– Кто это сделал? – повторила Келли.

Сэмюэль Адамс, представительный тридцатипятилетний шериф округа Саратога, во время войны получил бронзовую звезду, будучи в военной полиции. Своего теперешнего положения он достиг в немалой степени благодаря Мейджорсам. Именно Карл убедил его в том, что со своим военным прошлым он может добиться большего, чем обжигать кирпичи в печах Мейджорсов. И Карлу же удалось уговорить сенатора Уэйна Гаррисона стать наставником Сэма Адамса, когда тот впервые занялся политикой. Так что Сэм прекрасно сознавал, что он в огромном долгу перед Карлом.

Он снял широкополую шляпу, пригладил редкие темные волосы.

– Джейк Спенсер. – Он взглянул на Хэма. – Ты был прав. Это единственное, чего нам пока удалось от нее добиться. Вы сами видите, она в шоке. Они затащили ее в домик на пляже, все трое, и… Нет нужды вдаваться в подробности, сейчас во всяком случае. Они перепились. Я их скоро отыщу, не сомневайтесь. – Он повернулся к Келли. – Если хотите, мэм, мои ребята помогут отвести ее наверх.

– Да, благодарю вас. Брюс, разбуди Мод и Джейн. Скажи, что они нужны. Сейчас же.

Прежде чем помощники шерифа повели Крис наверх, Карл подошел к дочери. Рыдая, обнял ее. Заговорил голосом, полным боли:

– Девочка моя дорогая! Все будет хорошо. Ты дома, ты теперь в безопасности. Мы позаботимся о тебе.

Он целовал ее окровавленное лицо, гладил спутанные волосы, ласкал, как испуганного ребенка.

Девушка, казалось, не понимала, что он говорит. Она словно и не слышала, не осознавала окружающего, не узнавала ничего и никого в этом знакомом холле… Закрылась в своем собственном мире, куда никто не мог проникнуть.

– Их нетрудно будет разыскать, – заметил шериф Адамс. – Мы обнаружили вашу дочь на дороге, недалеко от озера. Она брела в состоянии транса. Там на берегу много летних домиков. Я думаю, Спенсер со своей компанией укрылись в одном из них. Наверное, перепились так, что сейчас лежат в полной отключке. Поэтому ей, наверное, и удалось одеться и выскользнуть оттуда. Может, они еще и не знают, что она ушла. Мы их выследим. Как только возьмем их, я дам вам знать. Утром вы сможете прийти в окружную тюрьму и подписать заявление о том, что произошло.

Сверху, с балкона, послышался голос Келли, гулко прозвучавший под высокими сводами холла:

– Никаких заявлений, шериф. – Все глаза устремились наверх. Она возвышалась над ними, казалась здесь главной. – Мы не будем подписывать никакого заявления, правда, Карл, Брюс?

Шериф растерянно моргнул.

– Как вы сказали, мэм?

Брюс смотрел на нее в недоумении.

– Не подписывать заявление?! Дать этим трем подонкам уйти после того, что они сделали с моей сестрой?! Ты что, рехнулась?!

– А теперь подумайте сами. Крис – твоя сестра. Дочь Карла. Подумайте о том, что ее ждет. Ее фотографии появятся на первых страницах всех газет, от Саратоги до озера Джордж. Желтая пресса будет смаковать все то, что эти мерзавцы заставляли ее проделывать, во всех подробностях! Крис заставят описывать эти непристойности на допросе, в качестве свидетельницы.

Карл поднял руку.

– Хватит! Она права. Мы не можем заставить Крис пройти через эту пытку. То, что ей пришлось пережить, чудовищно. Но пережить это еще раз в суде, под яростный вой шакалов-газетчиков?.. Нет.

– Но мы же не можем это оставить и дать Спенсеру с его бандой уйти безнаказанными!

– Вы правы, мистер Мейджорс, – вмешался шериф. – Совершено преступление. Изнасилование. Избиение. Как представитель закона я обязан задержать преступников и сделать так, чтобы они понесли заслуженное наказание.

– Вы не сможете этого сделать, если мы не подадим заявление, – парировала Келли. – А что, если никакого преступления не было? Может быть, девушке все это только почудилось?

– Что ты несешь, черт возьми?! – взорвался Брюс. – Ты разве не видела, в каком она состоянии?!

– Суть не в этом, Брюс. Суть в том, что у шерифа нет оснований их задерживать без нашего заявления. Юридически никакого преступления нет.

Растерянный шериф почесал в затылке.

– Я не знаю, миссис Мейджорс… Только мне это кажется неправильным. – Он обратился к Карлу и Брюсу: – Вы, в самом деле, хотите сделать вид, что эти подонки не били, не насиловали вашу сестру и дочь?

Брюс собрался что-то сказать, однако Карл его опередил.

– При данных обстоятельствах, шериф, боюсь, у нас нет выбора. – В голосе его появились прежние властные нотки. – Сэм… Ты должен дать мне слово, что ничто из того, что ты здесь видел и слышал, не выйдет за стены этого дома. И внуши это двум своим помощникам. Ты меня понял?

Шериф больше не раздумывал. Карл Мейджорс – его давний покровитель. Много лет он был ему другом, но если сейчас пойти Карлу наперекор, в его лице можно обрести опасного и могущественного врага.

– Если вы этого хотите, значит, так и будет. Положитесь на мое слово, сэр. За Хелмера и Саксона я тоже готов поручиться. Они люди лояльные и хорошо знают законы.

– Благодарю вас, шериф, – раздался сверху голос Келли. – Спокойной ночи. Мне надо позаботиться о бедняжке Крис.

После ухода шерифа и его помощников Карл, Брюс и Хэм снова собрались в гостиной.

– Пожалуй, я бы сейчас чего-нибудь выпил, – произнес Хэм.

Карл положил руку ему на плечо.

– Нам всем это не помешает. Ты, конечно, останешься на ночь. Поздно сейчас ехать в Найтсвилл.

– Да, наверное. Может быть, утром я смогу повидать Крис, перед тем как ехать домой. Я должен убедиться…

– В чем? – спросил Брюс.

– Я знаю, что один – Джейк Спенсер. – Голос Хэма прерывался от едва сдерживаемой ярости. – Я должен удостовериться в том, что Шаффельмайер и Баллард тоже в этом участвовали… Прежде чем свести с ними счеты.

– Я думаю о том же самом, Хэм. – Брюс одним глотком осушил стакан и швырнул его в камин. – Я с ума схожу при мысли о том, что эти подонки сделали с моей сестрой. И после этого дать им уйти? Можешь на меня рассчитывать, Хэм.

– Браво! – Послышались аплодисменты. В дверях показалась Келли. – Приятно убедиться в том, что еще остались мужчины, у которых есть гордость и которые дорожат честью семьи. А что же ты, Карл? – В голосе ее звучал вызов.

Глава семьи пощипывал усы, неуверенно глядя то на Брюса, то на Хэма, то на Келли. Распрямил плечи, коротко кивнул, взмахнул сжатым кулаком.

– Для меня будет некоторым утешением раскроить их трусливые рожи.

Брюс подошел к буфету, налил себе еще виски.

– Завтра обговорим, что с ними делать.

– Завтра? – прозвучал насмешливый голос Келли. – Завтра – это для слабонервных. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? То, что нужно сделать сегодня. У Джейка Спенсера и его дружков могут быть свои планы на завтра. А вдруг они захотят удрать?

– Она права, – поднял голову Брюс. – Они наверняка подумают, что мы подадим на них в суд. Изнасилование в этом штате считается тяжким преступлением. Можно заработать двадцать лет тюрьмы, а то и больше. Такая перспектива заставит их убежать далеко отсюда.

– Но мы не знаем, где их искать, – пробормотал Хэм.

– Вы их найдете, не сомневаюсь, – заверила Келли. – Крис в горячке, она бредит, но кое-что из того, что она говорит, можно понять. Мы знаем, шериф нашел ее на дороге у озера. Она все время повторяет про какого-то железного оленя, который страшно ее напугал, когда она выбежала из домика. В лунном свете он показался ей настоящим.

– Железный олень… – задумчиво произнес Карл. – Я знаю это место. Каждый раз, когда проезжаю мимо, думаю: кому пришла в голову мысль поставить такую огромную скульптуру на такой маленькой лужайке?

– В таком случае поехали.

Брюс допил виски, налил себе еще. Сейчас, под влиянием выпитого, он ощущал себя неуязвимым, опасным и всемогущим. Кровь так и бурлила в его жилах, понуждая к немедленным действиям. Пошатываясь, он вышел в холл. Остальные за ним. Надели пальто и куртки.

– Возьмите оружие, – сказала Келли.

Хэм запротестовал:

– Зачем? У меня есть кулаки, а больше мне для этих подонков ничего не нужно.

– Верно, – поддержал его Карл.

– Не будьте глупцами, – высмеяла их Келли. – Такие мерзавцы редко ходят безоружными. Наверняка у кого-нибудь из них будет пистолет или нож.

– У Спенсера точно есть пистолет, – поддержал ее Брюс. – Не забывайте, он же бутлегер. Возьмем с собой винтовки.

Он прошел в кабинет, достал две двуствольные винтовки «ремингтон» и один «винчестер». Отца и Хэма вооружил винтовками и пригоршней патронов, себе взял свой любимый «винчестер».

Келли стояла в дверях, наблюдая за тем, как они торопливо спускаются по ступеням к машине Хэма, припаркованной перед домом. Помахала им вслед, хотя в темноте они не могли этого видеть. Отсалютовала самой себе…

Она задумалась, нахмурив брови. Закрыла дверь, постояла некоторое время, держась за ручку. Металл холодил потные ладони. Опустив голову, она разглядывала узоры на деревянной двери. На хорошем дереве бывают иногда довольно странные узоры… Контуры будущих событий, которые прочли бы прорицатели. Келли ясно читала сейчас эти злаки. Лик смерти.

Она прошла в кабинет, села за письменный стол, сняла телефонную трубку, назвала телефонистке личный номер Уэйна Гаррисона в Олбани. Сессия сейчас в полном разгаре, так что он должен быть на месте.

Скоро она услышала его низкий голос, хриплый, вероятно, со сна.

– Почему ты звонишь в такое время? В чем дело?

– У нас здесь произошла страшная трагедия, Уэйн. Я бы очень хотела, чтобы ты приехал в Уитли как можно скорее. Ты нам очень нужен.

– Ты с ума сошла! Завтра в десять утра я должен выступать на сессии!

– Это важнее, Уэйн.

– И что же это такое?

– Я не могу обсуждать это по телефону.

– А я никуда не двинусь до тех пор, пока сам не решу, что дело действительно того требует. Что-нибудь с Карлом? Или Брюсом?

– Не совсем так. Послушай, Уэйн, тебе бы хотелось обсуждать по телефону ту небольшую историю, произошедшую в Трое?

Она почувствовала, как у него, на другом конце провода, перехватило дыхание. Последовала секунда молчания.

– Хорошо. Приеду, как только смогу.

– Благодарю, Уэйн.

Она положила трубку. Несколько секунд сидела неподвижно, покусывая губу острыми зубами. Через некоторое время на губах ее появилась улыбка.

Дорога сделала крутой поворот. Фары автомобиля осветили металлическую скульптуру оленя на лужайке. Он стоял в горделивой позе, приподняв переднее копыто. Каркас покрыт зеленоватой плесенью, левый рог сломан. Темный домик казался пустым и заброшенным. Хэм проехал мимо, припарковался у самой дороги.

Трое мужчин вышли из машины, проверили, в порядке ли оружие. Хэм еще раз удостоверился, что его винтовка на предохранителе. Ему бы не хотелось никого убить по случайности, даже Джейка Спенсера. Они пошли обратно к домику, стараясь ступать по траве, чтобы заглушить звук шагов.

– Либо они смылись, либо спят, – сказал Хэм.

Брюс в ответ выругался сквозь зубы:

– Проклятие! Если они ушли… Теперь, когда я готов…

Хэм почувствовал дрожь, но не от холодной сырости. Он предпочел бы, чтобы троих мерзавцев в домике не оказалось. Их собственную группу окружала зловещая атмосфера, от которой ему стало не по себе. Напряженность ощущалась почти физически. Он чувствовал ее, как учащенное биение собственного сердца. Напряженность росла с каждым шагом, приближавшим их к свершению того, чему противились все инстинкты Хэма.

Брюс, шагавший впереди, обошел вокруг домика. Ступени вели к задней двери. Доски заскрипели под ногами. Брюс потянул за ручку, обернулся к остальным. В лунном свете он походил на демона.

– Не заперто, – прошептал Брюс.

Они вошли в кухню. Медленно, стараясь не наткнуться на мебель, Брюс прошел к двери в комнату. Стояла кромешная тьма, однако он различил очертания камина. Внутри еще тлели угли. Он провел рукой по стене справа, нащупывая выключатель. Ничего. Переложил «винчестер» в другую руку, ощупал стену слева. Нашел. Обернулся к своим спутникам.

– Выше головы. Пошли.

Он щелкнул выключателем. Вспыхнул яркий свет, слепя глаза.

Джейк Спенсер спал, растянувшись на шкуре перед камином. Рэй Шаффельмайер и Леон Баллард лежали спиной друг к другу на раскладной кровати у противоположной стены. Стол посредине комнаты был заставлен бутылками, стаканами, пепельницами, полными окурков. Спящий Джейк сжимал в руке пустую бутылку из-под пива.

– Просыпайся, ты, грязный сукин сын! – крикнул Брюс, держа наготове «винчестер».

Джейк медленно поднял веки, встряхнулся, как животное после сна. Прикрыл рукой глаза от яркого света.

– Какого черта ты орешь, Рэй? Он еще не понял, что происходит.

Двумя прыжками Брюс пересек комнату, пнул его ногой в бок.

– Поднимайся, Спенсер!

Тот взвыл от боли и откатился подальше, увидев, что Брюс снова нацеливается его ударить. С трудом привстал на колени, поднял пустую бутылку, приготовясь защищаться. С удивленным выражением лица смотрел на пришедших бегающими злобными глазами.

– Кто вы такие, ребята? Что вам нужно? Эта дыра принадлежит вам? Ну хорошо, хорошо, мы перепили и решили здесь отоспаться. У моего двоюродного брата очень похожий домик. – Он потер ушибленный бок. – Зачем вы мне так врезали, мистер?

Просительные нотки в его голосе появились только из почтения к оружию в руках незнакомцев. Если бы не это, с горьким сожалением подумал Джейк, он бы сейчас вышиб мозги из подонка, который его ударил. Вышиб вот этой самой бутылкой.

– Он мой, Брюс, – произнес Хэм, отдал свою винтовку Карлу и направился к Джейку.

Внезапно увидев перед собой Хэма Найта, Джейк испытал такой шок, что сразу протрезвел. Его затуманенные алкоголем мысли прояснились. Маленькие голубые глазки бегали по комнате в поисках девушки.

– Какого черта? Что здесь происходит?

Он встряхнул головой, постучал костяшками пальцев по лбу, пытаясь освежить память.

– Ее здесь нет, Джейк. Она ушла, пока вы спали. – Хэм поднял крепко сжатые кулаки, расставил ноги. – А теперь встань и получи то, что тебе причитается.

Джейк присел на корточки, крепче сжав в руке бутылку. Попытался сделать вид, что ничего не понимает.

– Она? Кто такая «она»? Как видишь, здесь никого, кроме нас, нет.

– Хватит врать, Джейк. Вы силой затащили сюда Крис Мейджорс, избили и изнасиловали ее.

Джейк смотрел на него открыв рот, все еще не желая признавать, что игра проиграна.

– Послушайте, мистер. Вы совершаете большую ошибку. Лучше поостерегитесь. – Он заорал своим дружкам на кровати: – Мы знать не знаем ни про какую девушку, правда, ребята?

Приятели пробудились, однако соображали с трудом. Баллард неподвижно лежал на спине, глядя в потолок, изо всех сил стараясь собраться с мыслями и понять, что происходит. Шаффельмайер приподнялся на локте, прикрыл глаза рукой, зевнул.

– Девочка… – прохрипел он и обвел глазами комнату. Девочка исчезла. А может, вообще привиделась по пьянке?

– Вставай, Джейк, иначе я выбью тебе зубы.

– Ладно… – Джейк поднял вверх левую руку, словно уступая. – Точно, была здесь девушка. Я просто не хотел говорить, чтобы не бросить на нее тень. Послушай, Найт, ты-то знаешь, как было дело. Ты видел, как она все время со мной заигрывала. – Он перевел взгляд на Брюса. – Спросите его, мистер. Она все время клеилась ко мне. Что, разве не так, Найт? Послушайте, ребята, если она вам сказала, что мы ее затащили сюда силой, она врет. Брехливая сучка. Сама умоляла нас отвезти ее куда-нибудь. Скажу вам, я такой еще не видел…

Прогремел выстрел из «винчестера» Брюса. С такого близкого расстояния он отбросил Джейка прямо в камин. Голова свесилась на металлическую подставку для дров. Как у цыпленка с перебитой шеей… Крупная дробь разорвала его почти пополам, и тело его ниже талии представляло собой беспорядочную массу рубленого мяса.

– Ты грязная свинья! Хуже гремучей змеи… Брюс подошел и плюнул на мертвого.

Хэм и Карл остолбенели от ужаса.

– Ты что так на меня смотришь, Хэм? – накинулся на него Брюс. – Мы разве не за этим сюда пришли? Мы пришли уничтожить этих подонков. Разве не так?

Хэм отступил назад, качая головой.

– Нет, нет, Брюс! Мы пришли не для того, чтобы убивать. Они заслуживают тюрьмы, но вы с Келли отказались подавать на них в суд. – Внезапно он явственно ощутил присутствие Келли. Из-за нее произошло это ужасное недоразумение… Недоразумение ли?

– Ты же сам первый начал, Хэм. Предложил отомстить за то, что они сделали с моей сестрой.

– Не так. Я собирался только их избить.

– Ты в этом уверен? – Прежде чем Хэм ответил, Брюс обратился к Карлу: – Ну а ты чего ждешь, отец?

Он нацелил винтовку на парней, скорчившихся на кровати. Баллард и Шаффельмайер, полностью проснувшиеся и протрезвевшие от ужаса, вжались спинами в стену. Наверное, мечтали о чуде, которое помогло бы им спастись.

– Воспользуйся своим оружием, отец, – произнес Брюс ровным, бесцветным голосом.

Карл взглянул на винтовку, зажатую в руке, словно на какой-то незнакомый предмет.

– Воспользоваться?..

– Старый дурак! Если их отпустить, они будут болтать. И тогда нам крышка. Всем нам. Крис, тебе, мне и даже Хэму. – Он в ярости обернулся к Хэму. – Ты в этом замешан так же, как и мы. Ты такой же участник. Не забывай, это была твоя идея. Ну же, отец, стреляй!

– Нет! Не надо! Я ее не трогал! Я не хочу умирать! Леон Баллард соскочил с кровати и бросился к кухне. Спокойно, словно выслеживая летящую утку, Брюс направил на бегущего дуло винтовки, нажал на курок. Заряд настиг Балларда в дверном проеме. Он подскочил, с размаху упал на пол лицом вниз. Через мгновение, еще, прежде чем перестали дребезжать от выстрела стекла в комнате, Карл разрядил оба ствола своей винтовки в человека, сидевшего на кровати. Позже он объяснял, что непроизвольно нажал на курок под влиянием выстрела Брюса. Однако всех запасов виски в округе Саратога не хватило бы ему для того, чтобы разъяснить себе самому, в чем логика этого жалкого обмана.

На следующий день, в воскресенье, без четверти двенадцать, два автомобиля с официальными лицами округа въехали в ворота имения Уитли и остановились перед особняком. Из первой машины вышел шериф Адамс, подошел к заднему сиденью переговорить со своими помощниками.

– Пожалуй, я сначала зайду один. Дело очень скользкое. Мейджорсы вкупе с Найтами владеют практически всей нашей территорией. Таким людям, как они, обычно не предъявляют обвинения в убийстве.

– У меня нет никаких сомнений насчет того, кто убил тех троих, – ответил Бен Саксон, водитель машины. – Они, скорее всего, поехали к озеру сразу же после нашего отъезда. Вот почему они не хотели подавать в суд на Спенсера и его банду – планировали расправиться с ними сами. – Он достал сигарету, чиркнул спичкой о край шляпы. – Между нами говоря, Адамс, они ведь оказали нам услугу. Сколько месяцев мы пытались прищучить этого подонка Спенсера за торговлю спиртным. Готов держать пари, на каждого из троих можно было завести не одно уголовное дело. Слава Богу, что мы от них избавились.

– Я тоже считаю, что наш округ ничего не потерял от их смерти, – согласился шериф. – Однако закон считает иначе. – Крепко сжав губы, он смотрел на особняк Мейджорсов. – Никто, даже Мейджорсы и Найты, не имеет права подменять собой закон и самолично вершить суд и расправу. – Он подтянул ремень на брюках, сделал глубокий вдох. – Ну, я пошел, ребята. Позову вас, когда понадобитесь.

– Нам прийти с наручниками? – спросил второй помощник шерифа.

Тот в нерешительности провел рукой по лицу.

– Думаю, с ними следует обращаться так же, как с другими преступниками. Но… О, черт! Нет, я не могу унизить Карла Мейд-жорса подобным образом. Он столько сделал для нашего управления.

Шериф повернулся и, тяжело ступая, стал подниматься по широким ступеням.

Дверь открыла Келли Мейджорс, расточая улыбки.

– Доброе утро, шериф Адамс. Ах, какое сегодня чудесное утро! Я еще не выходила из дома. Проходите, пожалуйста.

– Доброе утро, мэм.

Шериф снял шляпу, прошел в холл. Встреча с этой дамой, Мейджорс, выбила его из колеи. Она выглядит такой безмятежной и жизнерадостной… Как будто ждала его. Как будто он зашел с воскресным визитом на кофе с булочками.

– А вы хорошо выглядите для человека, который полночи провел на ногах, шериф.

Он обеими руками неловко прижимал к себе шляпу, стараясь избежать ее пристального взгляда.

– Честно сказать, миссис Мейджорс, чувствую я себя неважно. И визит к вам никак не улучшает мое самочувствие. – Он поднял на нее глаза. – Где ваш муж и старший мистер Мейджорс?

– Ну как же, они в гостиной. У нас гости, но вы вполне можете присоединиться к нашей компании. Возможно, вы знакомы с этими джентльменами.

Хозяйка дома сбивала его с толку: какая-то ненатуральная, совсем не похожая на местных женщин. Во всем мире, пожалуй, не найдется другой такой.

Шериф проследовал за ней через холл к гостиной. Келли широко раздвинула двери и сделала ему знак войти.

Все сидели перед огромным камином, занимавшим в длину двадцать футов. Карл Мейджорс. Его сын Брюс. Хэм Найт. И еще двое, чьи лица показались шерифу знакомыми. На полпути к камину он их вспомнил. Сенатор штата Уэйн Гаррисон и окружной прокурор Саратоги Уолтер Эдварде. Их присутствие здесь именно сегодня явилось для Адамса настоящим потрясением.

Красные рубиновые глаза орла на кирпичной поверхности камина враждебно сверкнули. Как ты посмел явиться непрошеным перед этим собранием августейших особ, казалось, вопрошали они.

Лицо Карла Мейджорса было того же цвета, что и его серый деловой костюм в полоску. Как говорят, краше в гроб кладут. Оно и понятно… Брюс Мейджорс, в бриджах для верховой езды, рубашке с открытым воротом, с белым шелковым шарфом, завязанным в узел на шее, напоминал молодого спортсмена из общества, у которого нет более серьезных забот, чем бодрящая верховая прогулка перед ленчем. Однако Адамс заметил, что на лбу у него выступили капли пота, а левое веко непроизвольно дергается. Под мышками на белой рубашке расползались темные круги от пота.

Сенатор и окружной прокурор были в синих саржевых костюмах, как и положено приличным юристам.

Хэм был одет в тот же голубой блейзер и белые брюки, что и накануне. Он напоминал молодого атланта, несущего на своих согнутых плечах вселенскую тяжесть.

Как только шериф вошел в комнату, сенатор Гаррисон заговорил. Он задал тон этой встрече:

– Господи, Сэм! Как здорово снова тебя увидеть, парень! Он пошел навстречу шерифу, протянув руку для пожатия. «Сэм»… «парень»… Наигранная дружелюбность аристократа по отношению к своим слугам.

– Доброе утро, сенатор. Не ожидал вас здесь увидеть. Отлично выглядите. – Он кивнул окружному прокурору: – Мистер Эдвардс… – Обернулся к Карлу: – Мистер Мейджорс, я полагаю, вы знаете, зачем я здесь?

Карл выдержал его взгляд, плотно сжав бескровные губы.

Сенатор Гаррисон продолжал держаться все так же самоуверенно и небрежно, как опытный юрист, уверенный в том, что дело выиграно и закрыто. Он ответил вместо Карла:

– Если речь идет о полицейском фонде, Сэм, мы готовы сделать посильный вклад.

Уши у шерифа горели, будто на морозе. Он не любил, когда из него делали дурака, пусть даже и сам сенатор штата.

– Не нахожу здесь ничего смешного, сенатор. – Он перевел взгляд на Эдвардса. – Если бы мистер Мейджорс меня не ждал, вас, джентльмены, здесь сейчас бы не было. Карл Мейджорс, я приехал допросить вас по поводу трех убийств, совершенных в коттедже у озера. Убиты трое людей, совершивших нападение на вашу дочь.

Сенатор бросил нарочито изумленный взгляд на Келли.

– О чем он говорит? Я видел Крис за завтраком и ничего не заметил. Сияющая, как всегда.

– Я тоже не понимаю, о чем говорит шериф, – небрежным тоном ответила Келли.

Шериф побагровел до самых ушей. Краска залила даже шею. Ему стоило неимоверных усилий держаться в рамках приличий.

– Миссис Мейджорс… Сенатор… Вчера поздно вечером мне в управление позвонили из этого дома. Звонила сама миссис Мейджорс. Сообщила, что трое мужчин насильно увезли Кристин Мейджорс в неизвестном направлении. Я вместе с двумя помощниками – Беном Саксоном и Уилли Хелмером – отправился на поиски. Мы обнаружили ее на дороге у озера, всю в крови и в грязи, в разорванном платье. Она находилась в состоянии шока, однако смогла сообщить нам, что ее увезли с танцевального вечера в канун Дня всех святых, который проходил в пресвитерианской церкви. Ее привезли в какой-то домик на берегу, избили и изнасиловали. Мы доставили ее домой и собирались поехать за теми тремя, чтобы их задержать. Однако миссис Мейджорс запретила нам это делать. Семья отказалась возбуждать уголовное дело. Разве не так, миссис Мейджорс?

Келли выглядела искренне удивленной.

– Вам, должно быть, все это привиделось, шериф.

Это оказалось слишком. Шериф не сдержался:

– Мне неприятно это говорить, мэм, но вы лжете!

Сенатор выпрямился во весь свой рост – шесть футов и четыре дюйма, – упер сжатые кулаки в бока. Голос его звучал холодно и угрожающе.

– Лучше не говори этого, Сэм.

Адамс растерялся. Все шло еще хуже, чем он предполагал. Он попытался обратиться к Карлу, Брюсу, Хэму:

– Мистер Мейджорс… и вы, сэр… Мистер Найт… Скажите же правду.

Все трое молчали.

– Они мне уже все рассказали, Сэм, – произнес Гаррисон.

– Пусть сами скажут.

– В этом нет необходимости. Я выступаю от их имени. Моя юридическая фирма представляет Мейджорсов и Найтов в самых различных областях. Фирма «Гаррисон, Уолш и Пирсон». Наш офис находится в Олбани.

Адамс повернулся к дверям.

– Сенатор Гаррисон, я, пожалуй, позову своих помощников. Они ждут в машине. Они были свидетелями того, что произошло вчера вечером.

Тут вмешалась Келли, заговорила тем же жизнерадостным тоном:

– Бен Саксон и Уилли Хелмер – так, кажется, вы сказали, шериф? Знакомые имена… Ах да, вспомнила. Они в списке, который лежит на письменном столе моего мужа. Брюс, что это за список?

Брюс Мейджорс стоял полуобернувшись к камину, положив руку на кирпичную поверхность. Величественная поза. Он откашлялся, облизнул сухие губы. Заговорил как по писаному:

– На экстренном совещании в банке, в прошлую пятницу…

– Мой муж – директор Клинтонского национального банка, шериф, – вставила Келли. – Но вы об этом наверняка знаете.

Брюс продолжил:

– Из-за экономического кризиса, разразившегося в стране, банк вынужден прекратить выплату ссуд на жилье.

– Так вот что это за список, – протянула Келли. – Как жаль бедняг, которые в эти тяжелые времена лишатся жилья и имущества. Не могу позавидовать мужу и другим директорам банка, берущим на себя тяжелую ответственность за такие решения. Они будут вынуждены играть роль Господа Бога. – Она подняла указующий палец. – Вы обречены. А вас помиловали.

Шериф не сводил с нее глаз.

– И кто же еще в этом списке, миссис Мейджорс? – иронически спросил он.

Впервые за все время подал голос окружной прокурор Эдвардс:

– Я, Сэм. – Он встал, одернул жилет, вынул из кармана золотые часы. – Уже поздно. Предлагаю прекратить игру в прятки и перейти к делу.

Сенатор Гаррисон с трудом подавил улыбку. У Эдвардса всегда такой напыщенный вид. Эти дурацкие усики щеточкой, очки с толстыми стеклами, которые увеличивают круглые голубые глаза. Однако в зале суда он никогда не выглядит по-дурацки. Неутомимый поборник справедливости и гонитель преступников. Роль адвоката дьявола, принятая им на себя в это утро в Уитли, представляла собой лишь одну из небольших жизненных трагедий.

– Уолтер прав, – произнес сенатор и обернулся к Мейджорсам и Хэму. – Не будете ли вы добры удалиться? Все четверо. Нам с окружным прокурором необходимо переговорить с шерифом наедине. Это займет всего несколько минут.

– Разумеется, – ответила Келли. – Карл, Брюс, Хэм, пойдемте, оставим джентльменов одних.

Когда дверь за ними закрылась, шериф Адамс почувствовал себя намного свободнее и увереннее. К нему вернулась прежняя твердость духа.

– Не думайте, будто я не понимаю, что здесь происходит. Они считают, что весь округ принадлежит им, великим и могущественным Мейджорсам и Найтам.

– Так оно и есть. – Сенатор Гаррисон вынул из внутреннего кармана пиджака три сигары, предложил Адамсу и окружному прокурору. – Не хотите ли выпить, джентльмены? Я бы лично не отказался.

Адамс ответил отказом. С тревогой взглянул на сенатора.

– Ну, я-то им не принадлежу.

– Разве? – Гаррисон стоял к ним спиной у бара рядом с огромным овальным окном. Смешивал напитки. – Как насчет следующих выборов, Сэм? Или ты собираешься удалиться на покой, когда закончится срок?

Адамс всегда испытывал по отношению к сенатору Гаррисону величайшее восхищение. Не то лицемерное почтение, которое мелкие бюрократы-чиновники выказывают принцам от политики, от которых зависит их карьера. Адамс искренне считал Гаррисона непогрешимым законодателем и столь же непогрешимым человеком с цельной натурой. Сейчас, слушая изощренные, лживые речи сенатора, наблюдая всю эту сцену, Адамс испытывал настоящее мучение. С идола облупилась краска, обнаружив трещины и комья грязи.

– Нет, я не собираюсь на покой, и мне не нужна их помощь для победы на выборах. В течение шести лет я был хорошим шерифом, люди мне доверяют. Они будут меня избирать, а не Мейджорсы или Найты.

Гаррисон подошел, предложил ему выпить. Сэм снова отказался.

– Нет, ты выпей, Сэм. Тебе это очень скоро понадобится. Еще прежде, чем мы закончим разговор.

Адамс взял стакан, поставил на стол.

– Я считаю, что разговор закончен.

– Для тебя скоро все может закончиться, включая и политическую карьеру. Люди тебя, возможно, и выберут, однако в списки тебя должна включить партия. А если ты не отнесешься к этому делу реалистично, Сэм, скажу откровенно: я сделаю все возможное, чтобы тебя вышибли из партии. В средствах я не стану стесняться.

Гаррисон кивнул окружному прокурору. Эдвардс принял эстафету:

– У нас ведь у всех случалось в жизни нечто такое, что мы предпочли бы сохранить в тайне от всех. Разве не так, Сэм?

– О Господи! – Широкие плечи шерифа поникли, словно от непосильного груза.

Четыре года назад у него завязалась интрижка с женщиной, снявшей на лето один из коттеджей у озера. Ее муж обычно приезжал на уик-энд, однако случалось, что дела задерживали его в Нью-Йорке. Она же, весьма темпераментная особа, с трудом переносила одиночество. В первый же вечер знакомства Адамс переспал с ней в ее коттедже. Их отношения продолжались почти все лето, пока однажды муж не явился неожиданно в субботу, когда любовники думали, что он на работе.

Адамсу удалось выскользнуть через заднюю дверь, прежде чем взбешенный супруг его рассмотрел. Женщине повезло гораздо меньше. Муж избил ее так жестоко, что несчастную пришлось отвезти в больницу. Супруга арестовали и обвинили в нападении и злостном избиении. На допросе он представил связку ключей, которые неизвестный соблазнитель его жены, по его утверждению, обронил во время поспешного бегства. И Уолтер Эдвардс, и шериф Адамс присутствовали на том допросе. К цепочке с ключами был прикреплен перочинный нож, на котором, если приглядеться получше, можно было разобрать буквы «С» и «А». Эдвардс хорошо знал этот ножичек. Во время обсуждения полицейских проблем, будь то в окружной прокуратуре или в офисе шерифа, Адамс, когда нервничал, неизменно вынимал перочинный нож и начинал чистить ногти маленьким лезвием.

После допроса окружной прокурор подошел к столу и взял связку ключей.

– Не возражаете, капитан? Это, конечно, не улика, но я посмотрю, не смогут ли мои следователи найти владельца. Он нам, разумеется, не понадобится в качестве свидетеля. Дело яснее ясного. Но все же… Есть кое-какие догадки.

Капитан испытывал лишь благодарность к окружному прокурору за то, что тот избавил его хотя бы от одной рутинной детали нудного дела.

Шериф и окружной прокурор вместе покинули здание суда. На парковочной площадке Эдвардс положил руку шерифу на плечо.

– Сэм, – произнес он без всякого выражения в голосе, – я подумал – наверное, лучше, если ты сам займешься этими ключами.

Он достал связку ключей из кармана и вложил Адамсу в руку. Шериф пробормотал что-то нечленораздельное, тупо глядя на ключи.

Окружной прокурор сел в машину. Подмигнул шерифу.

– Веди себя хорошо, Сэм. А если не можешь хорошо себя вести, черт возьми, старайся хотя бы не попадаться.

Какого дьявола! Адамс не собирался без борьбы отказываться от своих принципов, поступаться чувством долга, самоуважения, гордости.

– Уолт, не надо так со мной поступать. И с собой самим тоже. Сенатор Гаррисон, выслушайте меня хотя бы, прежде чем вы решите все замазать, словно ничего и не произошло. Это не проступок и не простая неосторожность. Черт! Я знал молодого Брюса во время учебы в школе. Ему сходили с рук такие вещи, за которые любой другой здорово бы поплатился. Согласен, Мейджорсы пользуются некоторыми заслуженными привилегиями в округе.

– В штате, – с пафосом поправил Гаррисон.

– Ладно, в этом штате. Мы хорошо знаем, что существуют разные законы для бедных и богатых. Я уже смирился с этой горькой истиной. Но убийство! Три хладнокровных убийства! Что бы вы там ни говорили, сенатор, вы знаете об этом не хуже меня. Прошлой ночью Карл Мейджорс, его сын и Хэм Найт поехали разыскивать тех троих, что изнасиловали девушку. Они взяли с собой оружие и воспользовались им. Господи! Вы бы видели тот домик! Как на бойне.

– Как на бойне… – медленно повторил сенатор. Он, по-видимому, решил воспользоваться образом. – Но ведь бойня для того и существует, чтобы убивать животных. Джейк Спенсер и двое других – они ведь не лучше животных. Они хуже.

Адамс смотрел на загорелого, представительного сенатора с легким презрением, к которому примешивалась жалость. Да, внешность обманчива. Он выглядит таким свободным, таким неуязвимым.

– Интересно, в каком вы у них списке, сенатор? – негромко спросил шериф.

Гаррисон отвернулся, отошел к бару наполнить свой стакан. Последним в игре, задуманной против шерифа Адамса еще до восхода солнца, выступил окружной прокурор Уолт Эдвардс.

– Следует учесть еще одно, Сэм. То, что неизбежно произойдет, даже если мы решим последовать высоким принципам и выступим в качестве свидетелей против Мейджорсов. Состоится суд. Обвиняемые мстили за бесчестье дочери, сестры. У людей, живущих в горах и по долинам рек, издавна существуют неписаные законы. Библейские заповеди. Око за око. Ты помнишь танцора, в двадцать шестом году, Сэм? Ты тогда сам его привел. Он перерезал глотку приезжему, которого застал в амбаре со своей четырнадцатилетней дочерью. Что это было, изнасилование? Как же, черта с два! Она была известной шлюхой, спала со всей клинтонской школой. И что же? Присяжным потребовалось десять минут, чтобы его оправдать. А здесь речь идет о судебном преследовании таких людей, как Мейджорсы. Да меня в суде просто засмеют! Карл, Брюс и Хэм станут национальными героями. Даже если бы мы не принадлежали им с потрохами, они бы все равно вышли сухими из воды. Ставлю десять против одного, что в этих местах не соберешь суд присяжных, по крайней мере, половина из которых не зависела бы от Мейджорсов или Найтов. Они дают всем кусок хлеба. Фабрики и печи. Каменоломня. Фермы. А таких, как я и твои помощники, Сэм, они держат в руках с помощью ссуд. Конечно, в это тяжелое время они у нас просрочены. Лишь благодаря Божьей милости у нас еще есть крыша над головой. Благодаря Богу и Мейджорсам с Найтами… Взгляни же фактам в лицо, Сэм. Если мы потащим их в суд за убийство троих подонков, мы сами перережем себе глотки, зря потратим деньги налогоплательщиков, а их все равно оправдают.

Шериф Адамс взял со стола стакан с виски и угрюмо уставился на него. Философия Бена Саксона: «Слава Богу, что мы от них избавились».

Сенатор Гаррисон все еще стоял над ним, высокий и мощный, как скала, возвышавшаяся на противоположном берегу реки. Сланцы Найтов.

– Что теперь скажешь, Сэм?

Он больше не пытался угрожать: знал, что дело выиграно. Адамс понурил голову, признавая свое поражение.

– Мейджорсы много раз уходили от ответственности за преступления в этом округе… Почему же я должен поднимать шум еще из-за нескольких трупов? До меня шериф Томас проработал на этом месте двадцать лет. Управление стало для него родным домом. Потом он часто находил какой-нибудь повод для того, чтобы зайти ко мне поболтать. Позже, когда он начал пить, он мне столько всего рассказывал. Вот, например, та женщина…

– Сэм! – Уолтер Эдвардс предупреждающе поднял руку. – Остановись!

Мощные плечи шерифа опустились.

– Ладно, Уолт. Скажем так: «Слава Богу, что мы избавились от этих троих». – Он поднял стакан и проглотил обжигающее виски.

Келли стояла в холле, приложив ухо к двери. С последними словами шерифа она выпрямилась, разгладила юбку и быстро пошла обратно в кабинет, где Карл с Брюсом нервно расхаживали по комнате, как преступники, ожидающие приговора присяжных.

В понедельник утром на первой странице клинтонской газеты «Геральд» появилась статья:

МЕСТНЫЙ КОНТРАБАНДИСТ СПИРТНЫХ НАПИТКОВ УБИТ ВО ВРЕМЯ ПОБОИЩА В КАНУН ДНЯ ВСЕХ СВЯТЫХ

В ночь с субботы на воскресенье Джейк. Спенсер, давно подозреваемый полицией округа в транспортировке контрабандного виски из Канады, а также двое его компаньонов, Рэймонд Шаффельмайер и Леон Баллард, были найдены мертвыми в одном из коттеджей у озера. Предполагается, что расправа, напоминающая кровавое побоище в Чикаго в День святого Валентина е прошлом году, совершена профессиональными убийцами, присланными из Чикаго или Нью-Йорка конкурирующей бандой бутлегеров…

Келли отложила газету с торжествующим выражением лица.

– Ну что ж… Все хорошо, что хорошо кончается.

Карл растянулся на диване со стаканом в руке. Рядом на полу стоял графин с виски. Пьян еще до полудня. Последние месяцы это было его обычным состоянием.

– Значит, ты это так называешь… Трое убитых, моя дочь от ужаса лишилась рассудка. – Он сделал большой глоток виски. – А ты говоришь: «Все хорошо, что хорошо кончается». Боже правый!

– Вы с Брюсом могли бы оказаться на электрическом стуле. И уж во всяком случае, без твоего драгоценного виски. Знаешь, Карл, мне иногда кажется, что стакан сросся с твоей рукой.

– Возможно, это было бы легче, чем сидеть здесь и все время думать о том, что мы сделали с теми тремя. Ночью я боюсь закрыть глаза. Все время вижу их так отчетливо… изуродованных, окровавленных. – Он содрогнулся. Снова сделал большой глоток. – Их призраки будут преследовать меня до самой смерти.

– Призраки… – съязвила Келли. – Плод твоей пуританской совести протестанта. С помощью виски ты от них не избавишься, Карл. Спиртное лишь рождает призраков, твое пьяное воображение их овеществляет. Карл поднял глаза к потолку.

– Сколько времени доктор сидит у нее?

– Минут двадцать, может быть, полчаса. Не больше.

– Мне кажется, уже прошла целая вечность.

В воскресенье, после того как была одержана победа над законом, все решили, что Крис не следует показывать местному врачу. Шериф Адамс перед уходом предостерег их:

– Позаботьтесь, чтобы никто не узнал о том, что произошло с Крис. Если это выйдет наружу, люди быстро разберутся, что к чему.

Крис не требовалась неотложная медицинская помощь. Физические травмы оказались неопасными: синяки, кровоподтеки, разбитая губа… Келли с помощью кухарки и Джейн Хатауэй промыли и перевязали раны, вымыли девушку и уложили в постель. Все воскресенье она пролежала спокойно. Как неживая она лежала на спине, волосы рассыпались по подушке, широко раскрытые, совершенно пустые глаза устремлены в пространство, в никуда. Она все время молчала, лишь на самые простые вопросы отвечала «да» или «нет».

Сенатор Гаррисон предложил проконсультироваться с его личным врачом из Олбани. Он обещал вечером по возвращении позвонить доктору Полу Францу и сказал, что на его молчание можно положиться.

Доктор Франц, старомодного вида джентльмен в пальто-накидке' и высоком шелковом цилиндре, прибыл в Уитли в одиннадцать часов утра в понедельник. Несмотря на маленький рост и щуплую фигуру, он держался с достоинством, носил бакенбарды и пенсне на золотой цепочке. Говорил он с легким венским акцентом.

Он провел с пациенткой примерно час. Затем спустился в гостиную сообщить о результатах Карлу и Келли. Брюс еще раньше уехал в Трои – посмотреть, что из разваливающейся компании можно спасти.

Доктор холодно взглянул на Карла и его стакан. Обратился к Келли:

– Мадам, я тщательно обследовал вашу родственницу. Сердце и легкие у нее в полном порядке. Температура нормальная. Что касается рефлексов… – Он наморщил лоб, потер подбородок. – Ее реакции вызывают у меня серьезные опасения. Разумеется, мы должны учитывать то, что мисс Мейджорс пришлось перенести – не только физически, но и морально. Возможно, ее теперешнее состояние является лишь длительной реакцией на перенесенную травму. Надо будет несколько дней внимательно за ней понаблюдать. Я очень надеюсь, что эти раны, – он постучал себя по лбу у виска, – со временем затянутся и мисс Мейджорс полностью поправится.

– А если она останется в этом состоянии? В закрытом мирке, где она прячется от внешнего мира.

– В Саранаке есть отличный небольшой санаторий… – Он заметил выражение их лиц и успокаивающе поднял руку. – Нет-нет, не для туберкулезников. Директором там работает мой друг, доктор Игнас Лернер, один из самых выдающихся психологов в стране, даже в мире.

– Вы считаете, моя дочь ненормальная? – Карл, казалось, сейчас разрыдается.

– Ненормальная – слово, которое употребляют неспециалисты, мистер Мейджорс. Спектр умственных и душевных расстройств чрезвычайно широк, и природа их весьма разнообразна, так же как и в случае физических заболеваний. Однажды на одной неделе ко мне пришли двое пациентов с одинаковыми жалобами. Что-то вроде бородавки на шее, там, где натирает крахмальный воротничок. Одному я ее тут же легко удалил. Другого пришлось оперировать, у него оказался рак. Я не очень надеюсь на то, что он будет жить. – Доктор вздохнул, потер руки. – Будем молиться о том, чтобы у мисс Мейджорс оказалась пустяковая «бородавка».

– «Немцы – люди правдивые», так сказал великий поэт. Мы со свекром очень вам благодарны, доктор, за то, что вы приехали, проделали долгий путь.

Он надел перчатки.

– Когда Гаррисон разъяснил мне все обстоятельства, я понял, что у меня нет выбора.

– Как и у большинства из нас. – Карл взял бутылку. – Могу я предложить вам выпить, доктор?

– Нет, благодарю, сэр. – Доктор держался с немецкой холодностью. – Я люблю выпить шнапса, но не в такое раннее время. Всего доброго, сэр.

Келли пошла проводить его до дверей.

– Когда вы снова приедете ее посмотреть, доктор?

– В конце недели. Может быть, в субботу. Пока я ничем не могу ей помочь, не могу сделать больше того, что можете вы. Я буду следить за ее рефлексами. Надеюсь, ее реакции станут более выраженными, чем сегодня. Если вы заметите хотя бы малейшее изменение в ее поведении, позвоните мне сразу же. – Он вынул из бумажника визитную карточку, подал ей. Глаза его прищурились за стеклами пенсне. – А что это вы сказали о немецкой правдивости?

– Это сказал Шекспир. «Виндзорские насмешницы».

Он наклонил голову набок, с любопытством разглядывая ее.

– Ах так… понимаю… Возможно, я не был с вами абсолютно правдив, мадам… На самом деле я очень обеспокоен состоянием мисс Мейджорс. Гораздо больше, чем решился сказать вам и ее отцу. Видите ли, у меня большой опыт в том, что касается клинической психологии. В Венском университете я учился у Зигмунда Фрейда. У меня нет диплома психиатра, но…

– Какой же ваш неофициальный диагноз состояния моей золовки, доктор Франц?

Он наклонил голову, сжал губы.

– Боюсь, что удаление от реального мира, как вы его называете, замкнутость в себе может прогрессировать. Вам знаком термин «кататония»?

– Да. Сегодня утром я нашла его в одном из справочников по медицине в нашей библиотеке. Кататония – смерть заживо. – Она заметила заинтересованное выражение его лица. – Можно сказать, я тоже училась у Фрейда, доктор Франц.

Он усмехнулся.

– Вы такая… – Он запнулся в поисках подходящего слова. – Ну, скажем, очень необычная женщина, миссис Мейджорс. Теперь я, кажется, понимаю, почему сенатор Гаррисон относится к вам с таким почтением.

Келли ответила загадочной улыбкой.

– Неужели?.. Ах да, доктор, еще одна вещь. Как вы считаете, она не может забеременеть? Трое мужчин… и я не хочу даже думать, сколько раз.

Доктор Франц взял ее руку, погладил с мрачной торжественностью.

– Дорогая моя, это решать ей с Господом Богом. Закрывая за ним дверь, Келли озабоченно покусывала губу. – Ей с Господом Богом… Ну нет, доктор. В этой быстротечной жизни есть вещи, слишком важные, чтобы доверять их Богу.

Вечером она добавила в горячее молоко Крис средство от беременности, которое дал ей Гаррисон во время их любовной связи. С Эвелин Харди он этим пренебрег, что дорого ему обошлось.

Во вторник Крис достаточно окрепла для того, чтобы встать с постели. Ее укутали в одеяла и усадили на открытой террасе над парадным входом. Ярко светило солнце, однако с реки дул холодный ноябрьский ветер. Отечность на щеке у Крис немного спала, и фиолетовая багровость уменьшилась. Однако в ее умственном и душевном состоянии Келли не заметила никаких улучшений. С другой стороны, и прогрессирующей кататонии, чего опасался доктор Франц, тоже не наблюдалось. Крис сама ела, самостоятельно пользовалась туалетом и ванной, однозначно отвечала на простейшие вопросы.

– Ты хочешь есть, Крис?

– Нет.

– Ты устала?

– Нет.

– Тебе страшно, Крис?

Молчание. Крепко сжатые губы. Усилившееся ощущение пустоты.

– Крис, Хэм здесь. Ты хочешь его видеть?

Впервые с того момента, как шериф с помощниками привели Крис домой, она выказала признаки желания пробить броню, которой окружила себя. Голова ее резко поднялась, губы беззвучно задвигались.

– Она пытается что-то сказать, – прошептала Джейн Хатауэй. – Не могу понять что…

Келли пристально следила за губами девушки. Повторяла их движения.

– Хэ… Харм… Нет, не то. – Внезапно ее осенило. – Хэм! Она пытается произнести «Хэм»! Ну же, Крис, давай! Скажи еще раз «Хэм»!

Крис кивнула. Сглотнула слюну, с трудом выдавила из себя:

– Хэм… Хэм… Хэм…

Келли громко рассмеялась. Обняла девушку.

– Умница! Джейн, приведите мистера Найта. Скажите, что мисс Мейджорс хочет его видеть.

Хэм сидел в гостиной наедине с Натом, живым шестилетним доказательством его преступления. С каждым годом мальчик становился все больше похож на Хэма – вместе с этим росло и сознание вины. Теперь к ней добавились три убийства.

Он приговорен, и долина реки Гудзон – его тюрьма. Освободиться он сможет, только если покинет Найтсвилл, уедет на край света из этих мест, где все служит напоминанием, как черные траурные повязки на рукавах скорбящих.

– Хэм, а что все-таки произошло с Крис? – повторял и повторял Нат, словно заезженная пластинка.

– Она сильно ушиблась. Упала, наверное. Я сам не видел, меня там не было.

Хэм подошел к окну, распахнул его, глотнул свежего воздуха. Наедине с Натом у него неизменно возникало ощущение удушья.

– Но ты же повез ее на танцы. Я слышал, как мама с папой говорили, что какие-то парни ее побили.

Хэм рукавом вытер пот с лица.

– Да, правда, я и забыл. Крис бегала по пляжу с этими ребятами. Ну знаешь, как мы иногда играем втроем, ты, я и Крис. Она упала и ушиблась.

Мальчик подошел к нему, взял за руку.

– Она стала какая-то странная, Крис. Как будто спит с открытыми глазами. Я с ней говорю, а она не слышит.

Хэм внутренне содрогнулся. Господи! И это тоже его вина! Она флиртовала с Джейком Спенсером только для того, чтобы вызвать в нем ревность. Так сказала Келли. Ведьма Келли… Но нет, он не должен перекладывать вину на нее. Пять лет Крис бескорыстно любила его. Вина его не в том, что он не ответил на ее любовь, как положено мужчине. Он виновен в том, что не сказал ей правду. Он слишком часто отворачивался от девушки.

Хэм положил руку на плечо Нату.

– С Крис все будет в порядке, вот увидишь. Не беспокойся, Нат.

С неловкостью, так похожей на его собственную, мальчик потерся о Хэма, как собачонка в поисках ласки.

– Я счастлив, что ты мой брат, Хэм. Я люблю тебя.

У Хэма что-то сжалось в горле. Не сразу удалось ответить. Поглаживая плечо Ната, он ждал, пока пройдет спазм.

– Я тоже этому рад.

Джейн Хатауэй молча стояла в дверях, наблюдая за ними. Всегда, когда она видела их вместе, у нее возникало странное и необыкновенно сильное ощущение, которое она не могла определить.

Хэм почувствовал ее присутствие и повернул голову. Она смущенно кивнула.

– Доброе утро, мистер Найт. Миссис Мейджорс сказала, что, если хотите, можете, подняться к мисс Крис.

– Спасибо, мэм. Иду.

Он наклонился к мальчику, положил руки ему на плечи.

– Натаниэль… ты знаешь, ведь твоего дедушку звали так же. Он бы тебя очень любил, если бы дожил.

– Дедушка?! – рассмеялся Нат. – Я знаю, что моего отца звали Натаниэль. Хэм, он был и твоим отцом. А дедушку звали Сайрус. Вот подожди, я расскажу Келли и Крис. Крис засмеется и сразу поправится.

Хэм онемел. В первый раз за все время он так оговорился. Дурной знак. Еще одно доказательство того, что пришло время исчезнуть отсюда. Он со страхом взглянул в направлении двери. Не услышала ли случайно гувернантка? Однако Джейн Хатауэй уже вышла из комнаты.

Хэм наклонился к мальчику.

– Пожалуйста, Нат, никому об этом не говори. Они и так меня считают дурачком. Представляешь себе, что это такое – взрослый человек забыл имя своего отца. – Он рассмеялся деланным смехом. Нат присоединился к нему.

– Ладно, Хэм, обещаю, что никому не скажу.

– Вот и молодец. – Хэм взъерошил ему волосы. – Ладно, я пошел наверх, к Крис.

– А потом поиграешь со мной?

– Очень жаль, Нат, – ответил он с искренней печалью, – нет времени. Видишь ли, мне нужно попасть на трехчасовой поезд из Найтсвилла.

– А куда ты едешь?

– По делам. Как твой отчим. Он ведь все время ездит по делам, правда?

– Точно. Как бы мне хотелось поехать с тобой!

– Мне бы тоже этого хотелось, Нат. Очень хотелось… Ну, прощай, сынок.

Он вышел из комнаты и поднялся по лестнице.

Келли встретила его в холле, у дверей спальни Крис.

– Как она?

– По-моему, немного получше. Она произнесла твое имя.

– Ты говоришь так, будто она ребенок.

– Она именно так себя ведет. До сих пор произносила только два слова – «да» и «нет».

Хэм встревожился:

– Мне казалось, что за это время шок должен пройти.

– Доктор опасается, что все зашло гораздо глубже. Душевная травма, которую не излечить за один день.

– Какой ужас… Это моя вина, но теперь уже ничем не поможешь. Если бы я мог что-то исправить!

– Ты родился для того, чтобы быть распятым на кресте. – Она усмехнулась. Скрестила руки на груди. – Если ты так стремишься исправить содеянное, почему бы тебе не жениться на Крис?

Ему захотелось разбить ей лицо или обхватить руками шею и задушить. Возможно, он бы с собой не совладал, если бы не Джейн Хатауэй. Гувернантка вышла из комнаты Крис.

– Она вас ждет, мистер Найт.

Хотя слова Ната и Келли должны были его насторожить, к такому он оказался не готов. Хорошенькая гипсовая кукла… Похоже, она обрадовалась его появлению.

– Она в первый раз улыбнулась, – прошептала Келли за его спиной.

Он подошел к Крис. Взял ее за руку.

– Тебе лучше?

Наклонился, заглянул ей в глаза.

– Хэм.

Он совсем растерялся.

– Крис… Прости меня за то, что произошло на танцах.

– Хэм-м!

Животный вой, полный беспредельного отчаяния, потряс все его существо. Голова ее свесилась на грудь. Она зарыдала в голос. Слезы полились по его рукам. Внезапно Крис выпустила его руку и оттолкнула его с такой силой, что он едва не упал. Истерический вой становился все громче, все отчаяннее. Она колотила кулачками по подлокотникам кресла.

– Хэм!

Он воспринял это как приговор. Резко повернулся, наткнулся на Келли, ударился коленом о маленький столик, перевернул его. Стакан, графин с водой, склянки с лекарствами со звоном полетели на пол. Окончательно потеряв голову, Хэм выскочил из комнаты, промчался мимо испуганной гувернантки, поднимавшейся по лестнице.

– В чем дело? Что случилось с мисс Мейджорс?

Келли бежала вслед за Хэмом. Ответила на бегу:

– Попробуйте ее успокоить, Джейн. Дайте ей красную пилюлю. Скорее!

Она нагнала Хэма уже за дверью дома, на нижней ступеньке крыльца. Еще секунда – и он сел бы в свой грузовичок.

– Хэм! Подожди! Не вини себя в том, что произошло. Я просто не могу поверить… Она так хотела тебя видеть. А теперь… Вижу, как ты расстроен. Мне очень жаль, Хэм. Правда очень жаль.

– Это уже не имеет значения. Мне не следовало сюда приезжать. Но я подумал… – Он резко качнул головой. – Я приехал попрощаться. Ей больше не придется со мной встречаться. И никому из вас тоже.

– Попрощаться?! – остолбенела Келли. – О чем ты?

– Я уезжаю из Найтсвилла.

– Не говори глупости! Ты не можешь уехать.

– Разве? И кто же меня остановит?

Келли попыталась приблизиться. Он отступил, как загнанное животное.

– Твои корни здесь, Хэм, в Найтсвилле, в этой земле. Она такая же часть твоей плоти и крови, как и мальчик, там, в доме.

– Прекрати! Хочешь, чтобы он услышал?

– А тебя так пугает мысль о том, что Нат может узнать?

Хэм сел в грузовик, захлопнул дверцу.

– Трус! – воскликнула она.

От возбуждения он чересчур сильно дал газ. Двигатель заглох. В отчаянии он опустил голову на руль. Келли воспользовалась моментом.

– Все твое имущество находится в Найтсвилле. Твоя доля отцовского поместья, дом. А как насчет фермы и каменоломен?

Хэм ответил презрительным смехом.

– Это мой прощальный дар тебе и Нату. Ты же к этому стремилась с самого первого дня, как только познакомилась с моим отцом, не так ли?

Келли в ярости хлопнула ладонью по дверце.

– Болван! Вместе мы могли бы иметь так много. Втроем.

– Нет, это ты бы имела в своем распоряжении нас троих. Карла, Брюса и меня. Ты ведь этого хочешь. У тебя мания – владеть имуществом и людьми. Для Карла и Брюса уже все кончено. Они покойники. А я… еще пока на ногах, как чахоточные в Саранаке. Смертельно больны, но пока еще живы, еще ходят.

Он снова попробовал включить зажигание. Мотор трижды взревел и заглох. Хэм снова дал газ, больше для того, чтобы заглушить слова Келли, пытавшейся перекричать шум мотора.

– Куда ты едешь? Вдруг мне понадобится срочно с тобой связаться по телефону или дать телеграмму. Все-таки ты один из трех наследников имущества Найтов. На каких-то документах может потребоваться твоя подпись.

– Я уже сказал, это теперь все твое. И не благодари меня, Келли. Судя по тому, что говорят по радио и пишут в газетах, цена этому теперь невелика. Я послал письмо юристам, в котором официально отказался от своей доли в пользу тебя и Ната. Подпись заверена нотариусом, все по закону. Прощай, Келли.

– Нет, Хэм! Подожди!

Грузовичок отъехал от ее протянутых рук.

Келли упала коленями в дорожную пыль.

– Идиот!

Она встала, стряхнула пыль с ладоней, пошла в дом. Нат вышел из кухни с куском горячего пирога в руке.

– Хэм уехал?

– Да, он очень торопился. Он тебе говорил о том, что собирается уезжать?

– Да, он сказал, что едет по делам. Как папа. А когда он вернется?

– По делам… Ну конечно же, он поехал по делам. – Келли обняла сына. – Не знаю, когда Хэм вернется, радость моя. Может быть, не скоро. Ну а пока он в отъезде, мы с тобой должны проследить за тем, чтобы дом Найтов и его земли содержались в полном порядке до его возвращения.

– Вот здорово! Мама, я покажу Хэму, что могу справиться с мужской работой не хуже его. Тогда он позволит мне жить с ним и помогать ему на ферме.

Келли притянула сына к себе, положила его голову к себе на грудь, чтобы он не видел выражения ее лица.

– Ты хочешь меня покинуть, Нат? Ты меня больше не любишь?

Мальчик весело рассмеялся и крепко обнял ее.

– Я люблю тебя больше всех на свете, мама. Я просто хотел, чтобы мы трое жили вместе – ты, я и Хэм.

Лицо ее посветлело.

– Об этом у нас будет время подумать, сынок.

Что-то в ее словах привлекло внимание Ната.

– Сынок… И Хэм назвал меня так же, прежде чем уехать. Почему?..

– А что тут странного? Мистер Перкинс тоже часто называет тебя «сынок». Разве не так?

– Да. Просто Хэм молодой, поэтому у него это звучит чудно…

Поднимаясь по лестнице в спальню Крис, Келли уговаривала себя: Хэм вернется, его душа и сердце остались здесь.

Крис вернулась к прежнему состоянию, снова замкнулась в себе, закрылась от внешнего мира. Уголки губ приподнялись, словно в тайной улыбке.

– Все в порядке, – заверила Джейн Хатауэй. – Мне даже не пришлось давать ей красную пилюлю. Она сама успокоилась. Все кончилось так же неожиданно, как и началось. Бедный мистер Найт, он хотел как лучше. Не могу понять, почему она так сорвалась.

– Да, странно. Но я уверена, это пройдет. Можете идти, Джейн, и спасибо за помощь. Нат ждет урока по грамматике.

В последние годы в услугах Джейн Хатауэй как няни и гувернантки уже не было нужды. Натаниэль рос большим, крепким мальчиком. От матери он унаследовал независимый характер и решительность. Джейн Хатауэй оставалась в Уитли только потому, что Келли не хотелось отдавать сына в городскую школу. А у мисс Хатауэй имелся диплом преподавательницы младших классов.

Карл и Брюс возражали, Хэм тоже.

– Он должен учиться вместе с детьми своего возраста, – настаивал Брюс. – Нехорошо, что он проводит время только среди взрослых. Подумай, какой пример мы подаем. Что будут говорить вокруг?

Келли негодующе фыркнула.

– А тебе хочется, чтобы мой сын брал пример с подонков вроде Джейка Спенсера и его дружков?

– К чему такие крайности? В наших местах больше приличных людей, чем таких, как Джейк Спенсер. Я сам вырос среди них, и Хэм тоже.

– О да, вы двое, конечно, являете собой великолепный пример.

– Твой сарказм на меня не действует.

– Брюс, ты ведь понимаешь, что я хочу сказать. Дети Брюстеров приезжают в Уитли на лето. И Атвуды тоже. В июне племянник Кука гостил здесь неделю.

– Это не одно и то же, мама, – заявил Нат. – Ребята смеются надо мной, потому, что я не хожу в школу. Я хочу ездить в Клинтон на школьном автобусе, как все остальные.

– Ну хорошо… посмотрим. Возможно, в следующем семестре.

Келли взяла вязанье, давая понять, что обсуждение закончено.

– Нет, ты пообещай, мама.

Нат стоял перед ней, скрестив руки на груди, широко расставив ноги. Эту позу он скопировал у Хэма. Келли взорвалась:

– Не буду я ничего обещать! Ты знаешь о том, что прошлой зимой школьный автобус занесло на дороге и двое мальчиков покалечились. Хочешь, чтобы и с тобой случилось то же самое?

– О, мама!

Карл поднял голову от газеты.

– Точно, Нат. Я тут как-то прочитал, что в Техасе самолет упал прямо на дом, в то время как семья сидела за ужином. Все погибли. Может, нам из предосторожности ужинать в подвале, как ты считаешь, Келли?

– Решено, в следующем семестре я иду в школу. – Нат топнул ногой, сжал кулачки и вышел из комнаты.

– Нат, вернись сейчас же! – крикнула ему вслед Келли.

Он не остановился. Она приподнялась, чтобы идти за ним, потом вздохнула и опустилась обратно в кресло.

– Возраст такой, – сказала она скорее самой себе, чем Карлу или Брюсу. – А вообще-то у него сильный характер.

Карл и Брюс удивленно переглянулись. Маленький Натаниэль бросил вызов матери и ушел безнаказанным! Чудеса…

Джейн Хатауэй ушла заниматься с Натом. Келли опустилась на колени перед креслом, где неподвижно сидела Крис. Взяла безжизненные холодные руки девушки, заглянула в ее пустые глаза.

– Крис, мне очень жаль, что так получилось с Хэмом. Не могу понять, почему встреча с ним тебя расстроила. – Она уловила едва заметное изменение в выражении лица Крис. Губы и ноздри словно напряглись. – Хэм уехал. Но ты не беспокойся, он вернется. Его сердце и душа навеки принадлежат этой земле. Дорогая моя, у вас все наладится, вот увидишь. – Она погладила мраморные руки девушки. – Поверь, Крис, я не предполагала, что может произойти что-нибудь подобное. Я не хотела причинить тебе зло.

Крис на одно мгновение вскинула на нее глаза, выглянула из своей оболочки. Словно женское лицо показалось из-за занавески, откинутой порывом ветра.

– Врешь!

То были ее последние слова, обращенные к Келли. Вечером, за ужином, Карл заговорил о ситуации в стране.

– Я слышал по радио: мистер Гувер заявил, что все, кто сомневается в силе и прочности американской экономики, – круглые дураки.

– Мистер Гувер – сам дурак, – ответила Келли. – С сегодняшнего дня мы будем держать поступления от моста в сейфе, в кабинете.

Брюс положил вилку, удивленно поднял на нее глаза.

– У тебя с головой не в порядке? Держать такие деньги дома?! От банка мы можем получить проценты.

– Проценты от банка?! Это у вас с Гувером с головой не в порядке. В ближайшем будущем мы не можем рассчитывать на доходы от кирпичных заводов, каменоломни или ферм. Нам понадобится каждое пенни, чтобы удержать за собой собственность Найтов и Мейджорсов, все наши холдинги. Сегодня утром мне звонил Хэндли. По тем акциям, что мы купили в прошлом феврале, требуют на двадцать процентов больше.

– Мы не потянем. Придется их продавать и смириться с потерями.

– Ни в коем случае! – категорично отрезала Келли. – Я сказала, что он получит чек до пятницы. И велела ему купить еще пятьсот акций. Цена на них упала до предела. Она наверняка должна начать подниматься.

– Что?! Ну, знаешь, на этот раз ты зашла слишком далеко. Да ты… ты… – залепетал Брюс.

Карл негромко смеялся, прикрыв рот салфеткой.

– Признай, Брюс, смелости ей не занимать. Так же как и старику Джону Рокфеллеру. Говорят, он скупает акции своих разорившихся друзей как одержимый. Старый пройдоха!

– Такое могут себе позволить только очень богатые люди. Ну ладно, что сделано, то сделано. Но держать деньги в сейфе… Полная чепуха!

– Разве? А как ты думаешь, почему брокеры увеличивают проценты по акциям? Да потому, что банки требуют обратно ссуды, выданные брокерам! Безудержная спекуляция, которая длилась столько лет… Любому мальчишке, у которого чернила в дипломе еще не высохли, достаточно было отпечатать бланк с «шапкой» – и любой банк давал ему ссуду. А теперь они отзывают эти ссуды! Ха! Все равно что запирать стойло, после того как лошадь убежала. Деньги исчезли безвозвратно. И не только банковские деньги. Они давали ссуды сбережениями вкладчиков. Нет, спасибо. С сегодняшнего дня наши деньги останутся в надежном месте, там, где мы их не лишимся.

Брюс попытался апеллировать к отцу:

– Эта женщина сошла с ума.

– Она – лиса. Помешана на банках, брокерах, инвесторах. Я присоединяюсь к Келли.

В мае 1930 года президент Гувер объявил, что «кризис миновал… худшее позади». Келли его высмеяла.

– Губернатор Рузвельт считает, что худшее нам еще предстоит.

– Лицемер! – взорвался Брюс. – Он призывает федеральное правительство начать работы над государственными проектами и выдавать деньги безработным безвозмездно. Настоящий социализм!

– А тебе больше по душе то, к чему призывает мистер Меллон, наш многоуважаемый министр финансов? Ликвидировать, ликвидировать, продавать. Он считает, что это будет всем на пользу. Слышали, что он говорит? «Люди будут лучше работать, вести высокоморальный образ жизни, снова вернутся прежние ценности». Болван!

Во время «бурных двадцатых» экономика страны год за годом развивалась по спирали – «необратимо», как утверждали оптимисты. За какие-то три года все рухнуло. «Необратимо», как заявляли теперь пессимисты. Мудрые пророчества…

В середине 1932 года в стране насчитывалось двенадцать миллионов безработных – двадцать пять процентов всего трудоспособного населения Соединенных Штатов. В Найтсвилле, как и во многих других маленьких городках по реке Гудзон и другим рекам, безработными оказались практически все. Каменоломню закрыли, так же как и печи Мейджорсов. Железнодорожный персонал Нью-Йоркской центральной сократили до минимума. Пассажирские составы из Нью-Йорка и в Нью-Йорк шли через Найтсвилл всего с несколькими пассажирами. Однажды на Центральный вокзал пришел абсолютно пустой состав из Олбани. Ни одного проданного билета.

Келли с ужасом увидела одного из жителей Найтсвилла в очереди за супом, который раздавали кухни Армии спасения, открывшиеся в Клинтоне, когда всем стало ясно, что Депрессия заходит все глубже и конца ей не предвидится. Келли стала расспрашивать этого человека, и он рассказал ей, что каждый день вместе с сыном ходит пешком шесть миль по берегу реки до Клинтона, чтобы добыть хоть какой-то еды для своей семьи – двоих взрослых и четверых детей.

На каждом углу мужчины и женщины продавали яблоки, отдаваемые безвозмездно Ассоциацией западных садоводов. Двадцать пять центов, вырученные за день, давали возможность продержаться на грани полуголодного существования семье из трех человек.

Келли велела работнику Сэму Перкинсу отвезти ее до ближайшего рынка, где приказала управляющему загрузить машину молоком, яйцами, хлебом, мясом и свежими овощами. Обратно ей пришлось ехать рядом с Сэмом, так как задняя часть автомобиля была заполнена продуктами. По дороге они замечали все новые признаки углубляющейся Депрессии – заброшенные лачуги и дома, опустевшие амбары, вернее, то, что от них осталось. Большую их часть жители, не желавшие расставаться с родными местами, разобрали на растопку. Сопротивляющиеся до последнего не желали поступаться чувством собственного достоинства и частной жизнью своей семьи. Прочие, не столь щепетильные, покидали долину, селились в лачугах по окраинам больших городов, где надеялись получить пособие и где, казалось, больше шансов найти хоть какую-то работу. Жили скученно, в нищете и убожестве, забыв о гордости.

Некоторые из фабрик и заводов, закрывшихся из-за того, что банки отозвали ссуды или прекратили их выдавать, теперь открывались снова, но уже в других, гораздо более убогих помещениях. Заработала часть фабрик по переработке бумаги, текстильные заводики, финансируемые беспринципными искателями легкой наживы. Мужчинам предлагалась заработная плата один доллар в день при десятичасовом рабочем дне, женщинам и детям – вполовину меньше. Жалкие трущобы, в которых размещались конторы по найму, задолго до восхода солнца осаждали толпы жаждущих получить работу. Люди предпочитали беспощадную эксплуатацию голодной смерти.

В тот день Келли накормила двадцать семей, живших на земле Найтов. Многие из них впервые за целый год отведали в один день мясо, яйца, хлеб и молоко. Раздав продукты, Келли велела Сэму ехать на ферму к Кэмпбеллам. Ее охватил один из редких для нее порывов гуманизма. В Найтсвилле и его окрестностях еще осталось в четыре раза больше людей, которых надо накормить, одеть и обуть. Многие из детей, увиденных ею в жалких трущобах, ходили босиком, другие – в домашних шлепанцах или в туфлях не по размеру, в изношенных до дыр брюках и рубашках, в тесных или, наоборот, слишком просторных платьях.

Увидев на пороге своего дома Келли Мейджорс, Сьюзан Кэмпбелл широко раскрыла глаза, глубоко запрятанные в складках жира. Вытерла красные натруженные руки о передник, прикрывавший ее живот невероятных размеров, и, переваливаясь, поспешила к дверям.

Кэмпбеллы оказались среди тех немногих счастливчиков, которые питались почти так же хорошо, как и до Депрессии. Денег у них не было, однако они ухитрялись жить продуктами со своей фермы, да еще подкармливали с десяток других, менее удачливых семей тем, что оставалось.

Должность управляющего предприятиями Найтов превратилась в пустой звук. Каменоломни закрылись, фермерские земли стояли под паром, урожайность упала в три раза.

В Клинтонском национальном байке Келли посоветовали продать земли Найтов, расположенные в долине. Есть заинтересованный покупатель, говорили советчики, анонимный спекулянт из местных богачей. Келли отмела это предложение, как и другие, подобные ему.

– Сайрус Найт встанет из могилы и затащит меня к себе, если я совершу такое предательство. Продать землю Найтов, орошенную потом, слезами и кровью?! Ни за что на свете!

– Мы находимся в критическом положении, – пытался урезонить ее Брюс. – Тратим целое состояние на то, чтобы удержать холдинги. Да еще Уитли и поместье Найтов. А налоги! А содержание каменоломни и печей, хотя они не дают никакого дохода! Если эти чертовы земли простоят под паром еще один год, мы их все равно потеряем. Придется отдать их тому же банку за долги.

– Ни в коем случае! Земля Найтов останется землей Найтов, об этом я позабочусь.

Она оставила за собой землю. Назначила Уолта Кэмпбелла надзирать за полями. Правда, он говорил, что скорее может называться надсмотрщиком на кладбище, чем управляющим. И все же он понимал, что ему повезло: лучше работать за половинную плату, чем вообще остаться без работы.

Сьюзан встретила Келли широкой улыбкой.

– Миссис Мейджорс! Какой приятный сюрприз! Проходите, пожалуйста. – Внезапно она вспомнила о том, что на ней грязный передник. – О Господи! Извините меня за такой вид, миссис Мейджорс. Я варю мыло, а это очень грязная работа. – В растерянности она сорвала с себя передник, швырнула в сторону подставки для зонтиков в углу холла. – Проходите в гостиную, присаживайтесь. Я приготовлю чашечку хорошего чая.

Она напомнила Келли танцующего слона, которого она видела давным-давно, в детстве, когда монахини из сиротского приюта повели их смотреть бродячий цирк. Сьюзан суетливо двигалась по комнате: раздвинула шторы, взбила подушки на диване, разгладила обивку на большом кресле, упершись в него пухлым коленом.

– Прошу вас, мэм, садитесь.

«Мэм»… «миссис Мейджорс»… Сегодня Келли повсюду встречали с униженной благодарностью. С почтением. Даже Сьюзан Кэмпбелл.

Ей припомнилась первая встречав Кэмпбеллами, вскоре после того как она поселилась в доме Найтов. Ядовитый блеск в голубых поросячьих глазках Сьюзан Кэмпбелл. «Значит, вы и есть Келли Хилл?» А взгляд ее говорил: «Я знаю, что у тебя на уме, бессовестная маленькая шлюшка».

Признаки обнищания проявлялись во всем: в длинных очередях за хлебом, в торговцах даровыми яблоками, в разрушающихся зданиях, в босоногих, оборванных детях. Но главное – в том, как изменилось настроение людей, в нищете человеческого духа. Они все суетились вокруг нее, словно она сама Матерь Божья, раздающая дары. Келли презирала их за это, сознавая тем не менее, что ее священная обязанность как владелицы – покровительствовать своим людям. Положение обязывает… Это ее люди… ее дети.

Она тепло улыбнулась тучной фермерше.

– Благодарю вас, Сьюзан, но мне некогда заниматься чаепитием. Уолт дома? У меня к нему дело.

Уолта вызвали из амбара. Он прибежал, запыхавшись, лицо раскраснелось. Поспешно пригладил редеющие волосы, рассыпаясь в извинениях. Шотландский акцент в его речи стал более заметным. Келли вспомнились те времена, когда он сидел вместе с ними в Уитли за обеденным столом, просматривая балансовые отчеты, с трубкой в зубах, со стаканом бренди под рукой, спокойный, уверенный в себе. Важная персона. Человек со средствами, имеющий возможность позволить себе простые человеческие удовольствия. Ценный работник, доверенное лицо и старый друг. Теперь он жил на то, что ему давали из милости.

Келли рассказала о своей поездке по городу, о том, как накормила двадцать семей Найтсвилла.

– Уолт, я даже не представляла себе, что положение настолько ужасно. Впечатление такое, что половина населения покинула город. Сэм говорит, все уезжают туда, где легче найти работу и прокормиться. Я не могу допустить, чтобы голод гнал наших людей из дома, чтобы они лишились своего имущества. Вот что я предлагаю сделать: обойдите все дома в Найтсвилле, запишите, сколько человек в каждой семье, есть ли у них какой-нибудь доход, и если есть, то какой. Нужна ли им одежда, домашняя утварь и прочие самые необходимые вещи. После этого мы посидим вместе и составим список. Вы поедете в Клинтон и все закупите. Расходы запишите на меня. Раздавать будем, ну, скажем, по вторникам, с утра. Глава семьи будет получать свою долю в большом амбаре поместья Найтов. Что скажете о моем проекте, Уолт?

– Это очень великодушно с вашей стороны, миссис Мейджорс. – Он опустил глаза. – Я знаю, в Уитли сейчас тоже не лучшие времена.

– Мы вытянем, Уолт, пока у нас есть мост.

– Да… я тоже надеюсь… Но… вы уверены, что ваш план не окажется для вас слишком тяжким бременем?

– Вопрос не в том, можем ли мы это сделать, Уолт. Мы должны это сделать. Значит, сделаем. – Келли встала, надела перчатки. – Ну, мне надо бежать. Сын собирался привести на ужин кое-кого из школьных друзей.

– Молодой Найт – такой красивый мальчик! – Сьюзан буквально захлебнулась от восторга. – Я видела его на прошлой неделе. Он помогал Уолту расчищать луг с южной стороны, а потом Уолт привез его на ленч. Как две капли похож на своего брата Хэма. – Она хихикнула. – Люси сказала, что дождется, пока он вырастет, и выйдет за него замуж. Как вам это нравится?

– Очень интересно.

Келли вовсе не находила это интересным. Брюс рассказывал ей, что Люси Кэмпбелл большую часть времени шляется по улицам Клинтона. В эти тяжелые дни все больше женщин и девушек пополняли собой ряды представительниц самой древней профессии, поскольку толпы безработных мужчин в погоне за куском хлеба отнимали у женщин даже такую работу, на какую раньше ни один уважающий себя представитель сильного пола не согласился бы.

– Уолт, я как раз хотела поговорить с вами по поводу Ната. Не позволяйте ему слишком часто ходить сюда. Наверняка он вам мешает.

– Нат?! Мешает?! Что вы, Келли! Этот мальчишка – прирожденный фермер. Сказать по правде, мне порой стоит больших усилий не отстать от него. Уолт всегда любил Ната.

– Я очень рада, что вы так к нему относитесь, Уолт. Но он действительно проводит слишком много времени на этом берегу. Иногда даже не успевает сделать домашние задания.

Уолт тут же уступил:

– Вы правы, так не годится. Скажите ему, что я решил пока отложить работу на северном лугу на некоторое время, поэтому на этой неделе он мне не понадобится. Хорошие оценки важнее сенокоса.

– Спасибо, Уолт. Значит, не забудьте: как только подготовите список, сразу приезжайте в Уитли, и мы с вами все обсудим.

В голосе Уолта Кэмпбелла появились ностальгические нотки.

– Сядем и все обсудим, как раньше, в старые добрые времена? Помните, мэм, как мы проверяли бухгалтерские книги по субботам?

Келли похлопала его по руке.

– На бухгалтерских книгах теперь вот такой слой пыли, Уолт. Но не стоит унывать. Не будет же это длиться бесконечно. А кстати, вы ничего не слышали о Хэме? – постаралась спросить она как можно небрежнее.

– Вообще-то… я говорил вам о письме, в котором он сообщал, что нанялся на торговое судно. Время от времени мы получаем от него открытки из разных далеких мест. Я храню марки для своего племянника. – Он покраснел, неловко переступил с ноги на ногу. – Знаете, миссис Мейджорс, я бы охотнее отдал их Нату, но только…

– Я понимаю, Уолт. Вы не хотите, чтобы Нат знал, что Хэм вам пишет, а нам, своей семье, даже ни одной открытки не прислал. Спасибо, Уолт. Я пошла.

Сьюзан и Уолт пошли проводить ее до дверей. Повинуясь внезапному порыву, Сьюзан взяла изящную руку Келли в элегантной перчатке в свои красные распухшие руки с толстыми, словно сардельки, пальцами. Поднесла к губам и поцеловала.

– Вы очень хорошая женщина, Келли Мейджорс, – произнесла она с чувством. – Заботитесь о голодных бедняках Найтсвилла. Старый Сайрус Найт мог бы вами гордиться.

Келли даже растерялась.

– Спасибо вам за добрые слова, Сьюзан. Мне приятно думать о том, что Сайрус Найт меня бы похвалил.

В жизни ее, как только не называли, но вот хорошей женщиной никогда…

В Уитли ее встретила обеспокоенная Джейн Хатауэй.

– Как вы долго, мадам! Я уже начала волноваться.

– Да, у меня сегодня был трудный день, Джейн. Но очень плодотворный. – Она заглянула в пустую гостиную. – А где все? В это время дня мой свекор никогда не удаляется от буфета с виски больше чем на десять футов.

Джейн Хатауэй подавила улыбку.

– Мистер Мейджорс-старший сразу после ленча удалился к себе в комнату. Сейчас он еще наверху.

– А мой муж?

– Он у мисс Крис. Он теперь почти все время проводит с ней, после того как… – Она запнулась.

– После того как лишился работы. Все в порядке, мисс Хатауэй. Мистер Мейджорс пополнил растущую армию американских безработных. Жаль, что мы сейчас ни с кем не воюем. А то бы их одели в военную форму, и, – она прищелкнула пальцами, – в один день ни одного безработного.

Лошадиное лицо мисс Хатауэй вытянулось еще больше. В Первой мировой войне она потеряла двух братьев.

– Господи, миссис Мейджорс, что вы такое говорите! Надеюсь, мы больше никогда не будем воевать. Мистер Уилсон поклялся, что этой войной мы положили конец всем войнам.

– Обещания политиков стоят не больше, чем заверения брокеров. Войны будут всегда. Люди их обожают.

– Какие ужасные вещи вы говорите, мадам!

– Но это так. Лучше всех об этом сказал Кориолан: «Что нужно вам, трусливым псам? Не мир и не война. Один пугает вас, другая гордость в вас вселяет».

– Не имею чести знать этого джентльмена, но его цинизм мне совсем не нравится.

Келли рассмеялась, похлопала гувернантку по руке.

– Не обращайте на него внимания, мисс Хатауэй. Пустопорожние речи политика. Пойду взгляну на Крис и мужа.

– Он такой преданный брат. В наши дни редко встретишь подобную близость между братом и сестрой.

– Прекрасно, – сквозь зубы пробормотала Келли, поднимаясь по лестнице.

Необычные отношения, возникшие между отпрысками Мейджорса после возвращения Крис из клиники доктора Лернера в Саранаке, немало удивляли Келли. Крис провела в клинике три месяца, прошла курс психиатрического лечения. Состояние ее несколько улучшилось. Теперь ее речь и поведение напоминали шести или семилетнего ребенка. Дальше этого она не продвинулась, и доктору Лернеру пришлось признать, что лучших результатов он пока пообещать не может.

– Если мы будем слишком нажимать на нее, она может скатиться в классическую паранойю. Она подсознательным усилием воли вернула себя в то время, когда мир вокруг казался безопасным и незыблемым, когда все в семье изливали на нее любовь и надежна защищали от бед и неприятностей. Нам остается только наблюдать и ждать: надеяться на появление трещины в стене, которую она воздвигла вокруг себя. Тогда мы попробуем проникнуть внутрь.

Крис теперь боготворила Брюса, так же как когда-то в детстве. Старший брат! Она могла часами сидеть на полу у его ног, в то время как он читал газету или слушал радио.

Габриель Хиттер неизменно начинал свои сообщения словами: «Сегодня вечером у нас хорошие новости». Однако «хорошие новости» неизменно сводились к пустым заверениям президента Гувера или кого-нибудь из его кабинета: «Теперь мы наконец увидели свет в конце туннеля».

Крис сидела около брата, как кошечка, терлась щекой о его колено. Он гладил ее белокурые волосы, думая о чем-то своем. Оба, казалось, абсолютно забыли о реальном мире. Крис ушла в безмятежный мир детства, Брюс – в мир фантазий, вызванных алкоголем. Она зевала, как кошечка, откинув назад голову, высунув розовый язык. Говорила тоненьким голоском маленького ребенка:

– Брюс, ты уложишь меня в постель и почитаешь сказку?

– Ну конечно, дорогая. Когда будешь готова ложиться, скажи мисс Хатауэй, чтобы позвала меня.

Нередко Келли, проходя вечерами к себе мимо спальни Крис, видела одну и ту же картину: Брюса, крепко спящего поверх одеяла на кровати сестры, и Крис, свернувшуюся калачиком рядом.

В тот день, когда Келли вернулась после своей благотворительной поездки в Найтсвилл, садовник подпиливал деревья возле дома. Рев пилы заглушил звук ее шагов на лестнице, и она вошла в комнату Крис незамеченной.

Брюс обнимал сестру, сидевшую на кровати. Целовал ее щеки, глаза, губы. Ладони его обхватили грудь Крис под рубашкой. Они были настолько поглощены друг другом, что не заметили появления Келли. Она бесшумно отступила назад и закрыла дверь. Прошла в свою комнату, села перед огромным зеркалом. Устроила самой себе допрос. Что она чувствует сейчас, увидев эту сцену? Ничего. Полную отстраненность. То же самое, что почувствовала бы, увидев его с другой женщиной. Полнейшее безразличие. Но ведь Крис – его сестра! Это кровосмешение… И все равно это лучше, чем убийство.

Неожиданно ее осенило. Происходящее сейчас – неизбежное следствие той ночи. Карл говорил, что Брюс вел себя как хладнокровный убийца и что он никогда не подозревал в своем сыне такой необузданной ярости и мстительности. Когда мужчина убивает из-за женщины, он отдает ей часть себя, так же как при любовном акте. Брюс посвятил себя сестре в тот момент, когда нажал на курок и убил Джейка Спенсера. Мстить полагалось бы Хэму, но тот уклонился.

Брюс больше ни разу не пришел к Келли в постель. Его отношения с сестрой зашли глубже обычного секса. Они словно объединились против Келли и ее сына. Неравная борьба, если это и в самом деле была борьба. Структура семьи неуловимо, но неуклонно разрушалась. Крис и Брюс постепенно отходили на роли бедных родственников. Карл – немощный патриарх, бездействующий король на шахматной доске.

Нат был еще слишком молод для того, чтобы разобраться в борьбе за власть, чтобы распознать силу и слабость и инстинктивно использовать человеческие слабости. Его уважение к отчиму постепенно угасало, сменяясь жалостью и отвращением. Крис он раньше любил почти так же сильно, как мать и Хэма. Однако теперь эта взрослая женщина, играющая роль маленькой девочки, все больше его отталкивала. Он стал ее избегать.

В июне 1932 года демократическая партия начала кампанию по выдвижению кандидатов на президентские выборы, намеченные на ноябрь. Все сходились во мнении, что кандидат, которому удастся возглавить список, одержит победу над нынешним президентом Гербертом Гувером, вновь выдвигаемым республиканцами, по-видимому, в основном из-за исторического прецедента. Республиканцы считали, что история благоволит к повторному выдвижению действующего президента. Однако четыре года правления Гувера говорили совсем о другом.

Двенадцать миллионов безработных, двадцать пять процентов всего трудоспособного населения. Пять тысяч банков закрылись. Уолл-стрит опустела, как поля в Найтсвилле.

Кандидатов от демократической партии, пожелавших бросить вызов Гуверу и двенадцатилетнему правлению республиканцев, насчитывалось великое множество. Среди элиты – Уильям Макаду, зять бывшего президента Уилсона, Ньютон Бейкер, бывший госсекретарем в кабинете Уилсона, губернатор штата Виргиния Гарри Берд. И впереди всех, как считали во влиятельных партийных кругах, Кактус Джек Гарнер из Техаса, спикер палаты представителей. Губернатор штата Нью-Йорк кандидат Франклин Делано Рузвельт казался всем темной лошадкой.

– Калека в президентском кресле? – вопрошали многие. – Какое впечатление произведет на мир президент, не способный стоять на собственных ногах!

Те же демократы, задавали тот же вопрос во время выборов губернатора, в которых участвовал Рузвельт.

Темные лошадки побеждают в скачках, как правило, благодаря талантливым жокеям. То же правило верно, и для политики. Таким человеком для Рузвельта стал Джозеф Патрик Кеннеди, бостонский миллионер и финансист, известный своей проницательностью в области бизнеса и большой политики. Наделенный совершенным чувством времени, он отошел от рынка на пике его процветания. Клеветники заявляли, что это инстинкт сродни крысиному, когда те бегут с тонущего корабля. И, тем не менее, никто не отрицал, что Джо Кеннеди умеет безошибочно выбрать будущего победителя, хотя сам он утверждал, что предпочитает не выбирать победителей, а «делать» их собственными руками. Как показала история, его слова оказались ближе к истине.

Именно Кеннеди стал для Франклина Делано Рузвельта жокеем, приведшим его к победе. Келли делала записи о важнейших событиях в своем толстом томе Шекспира, подобно тому, как люди ее круга и возраста в те времена вели дневник семейных событий, используя Библию. С течением времени значимость тех или иных дат становилась все явственнее. Время от времени она просматривала свои записи, исправляла, выделяя то или иное имя или дату. Последняя запись содержала всего одно имя, подчеркнутое трижды: Джозеф П. Кеннеди.

Они встретились в Олбани на приеме в честь Дня труда в качестве гостей сенатора и миссис Уэйн Гаррисон. Как только чета Мейджорс оказалась в доме сенатора, Брюс, извинившись, удалился в мужскую комнату. Келли прекрасно знала причину: ему требовалось подкрепиться из фляжки перед тяжелым испытанием, в которое превратились для него светские приемы и необходимость общаться с людьми.

Черные официанты в красных пиджаках сновали среди гостей с серебряными подносами, держа их на вытянутой ладони. Келли взяла бокал с виноградным пуншем, поставила на стол, даже не пригубив. Обвела глазами зал. Уэйн Гаррисон уже шел к ней, возвышаясь над толпой. Взял ее руки.

– Келли, я тебя искал.

– Мы только что приехали.

– Где Брюс?

Она улыбнулась.

– Стоит ли об этом спрашивать?

– Мне надо его увидеть, прежде чем он напьется. Джо Кеннеди хочет поговорить с ним по поводу компании.

– Кто такой Джо Кеннеди?

– Один финансист из Бостона.

– Компания не продается.

– Джо не собирается ее покупать. Напротив, он настроен очень оптимистично. Считает, что страна возродится, как только его кандидат окажется в Белом доме.

– А, тот самый Кеннеди, который выставил кандидатуру губернатора Рузвельта… Помнишь, я говорила, что у этого человека взгляд как у короля?

– Помню.

– Как ты думаешь, его изберут?

Прежде чем ответить, сенатор Гаррисон отвел ее в сторону.

– Я в этом уверен. Не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал, иначе меня обвинят в пособничестве противнику и изгонят из партии как предателя.

– Почему бы тебе в таком случае не сменить партию?

– Странно, что ты это говоришь. Мой тесть уже давно пытается обратить меня в свою веру. Он очень близок к Франклину Рузвельту. Губернатор обещал сенатору Клементу один из ключевых постов в случае, если его выберут. Сенатор убеждает меня порвать с республиканцами и перейти в стан демократов. Однако Рузвельт – не тот человек, для которого партийная принадлежность имеет решающее значение. Если, по его мнению, республиканец больше годится на ту или иную должность, чем демократ, он скорее назначит республиканца, чем менее квалифицированного демократа. Кажется, мой послужной список в Олбани произвел на него хорошее впечатление.

– Не сомневаюсь. Если он предложит тебе должность, ты согласишься?

– Надо подумать.

– Только думай не слишком долго, Уэйн, иначе мистер Рузвельт сочтет тебя нерешительным. А у меня такое впечатление, что он не очень уважает нерешительных людей.

– Верно подмечено, мэм, – услышала она чей-то голос сзади. – Решать надо как можно скорее.

Келли обернулась и увидела худощавого мускулистого человека среднего роста, в очках, с рыжевато-песочными волосами. Говорил он с непривычным для этих мест акцентом, протяжно произнося гласные.

– Джо, мы как раз говорили о тебе, – просиял сенатор. – Келли, это тот самый Джо Кеннеди, о котором я рассказывал. Джо, познакомься с миссис Келли Мейджорс.

После всего, что Келли слышала о Джозефе Кеннеди, она ожидала увидеть более представительного мужчину. Зубы его обнажились в широкой, заразительной улыбке. Келли не подала ему руку, однако он сам взял ее и тепло пожал.

– Значит, вы и есть, та дама с мостом. Небезызвестная миссис Мейджорс. Счастлив познакомиться с вами.

Келли подняла брови, перевела глаза на сенатора.

– Интересно, какую клевету распространяет обо мне этот человек, мистер Кеннеди?

– О нет, мой источник информации – вовсе не сенатор. Вы наступили на мозоль губернатору, миссис Мейджорс.

– Неужели губернатор все еще возмущен моим отказом продать мост штату?

– У губернатора хорошая память. Но дело не только в этом, миссис Мейджорс. Похоже, вы своим новым проектом отняли кусок хлеба у будущего президента.

– Мой новый проект? Что вы имеете в виду?

Сенатор Гаррисон рассмеялся.

– По-видимому, Джо говорит о том островке благосостояния, который вы создали у себя в Найтсвилле. Мистер Рузвельт полон решимости осуществить то же самое в общенациональном масштабе. Обеспечить безработных и нуждающихся едой и одеждой, создать новые рабочие места силами государства, дать субсидии фермерам.

– Как странно… Я называю это филантропией.

– Все дело в семантике, – заявил Кеннеди. – Если частное лицо дарит миллион долларов Армии спасения для раздачи самым необеспеченным и нуждающимся, то это называется благотворительностью. Но если президент Соединенных Штатов выделяет государственные деньги, то, по мнению президента Гувера и мистера Меллона, это социализм.

– Называйте как хотите. Миссис Мейджорс – самая симпатичная комиссарша, какую я встречал в жизни. Желаю долгих лет и процветания ее владениям.

– Готов выпить за это, если кто-нибудь разбавит сей пресный пунш чем-нибудь покрепче. – Кеннеди поморщился, взглянув на красную жидкость в стакане Келли. – Еще одно отжившее изобретение республиканцев, которое мистер Рузвельт намерен похоронить. «Сухой закон»… А знаете, миссис Мейджорс, если хотя бы половина того, что рассказывает о вас мой друг, – правда, то вы необыкновенная женщина.

– Никогда не верьте тому, что рассказывают политики, мистер Кеннеди. Они все гоняются за голосами избирателей.

Он кивнул.

– Ну, моего голоса сенатор Гаррисон не получит, пока не осознает, что до сих пор играл не в той команде. – Не выпуская руку Келли, он другой рукой коснулся рукава Гаррисона. – Проигравшая команда обречена долгие годы сидеть на скамье запасных игроков. Это не для вас, Уэйн. Ваше место на поле, среди играющих. Плечом к плечу, задницей к заднице. Вот в чем суть игры. – Он обнажил крупные зубы в улыбке. – Простите, миссис Мейджорс. Меня иногда заносит. Азартные игры на меня всегда так действуют: футбол, карты, игра на бирже, политика. А теперь идет самая большая игра, с самыми высокими ставками.

Борьба за власть.

Пальцы его сжали ее руку. Келли показалось, будто пульсирующая в нем энергия перетекает в нее, как электрический ток. «Вла-а-сть…» Его протяжные звуки словно резонировали от возбуждения. Так священник высокого сана говорит о своем Боге.

Келли была в полном восторге. Внешность этого человека – лишь видимая часть айсберга, теперь она это ясно чувствовала.

– Не стоит извиняться, мистер Кеннеди. Ваша метафора здесь вполне к месту. О больших вещах лучше всего выражаться крепким языком. «За-а-дницей к за-а-днице… – передразнила она. – Вла-а-асть…»

Все рассмеялись, и громче всех сам Кеннеди.

– Миссис Мейджорс, вы мне нравитесь!

Он все еще не убирал рук – их пожатие убеждало больше, чем любые слова.

– И вы мне нравитесь, мистер Кеннеди.

Келли наклонила голову набок, одарила его мимолетной улыбкой, приподняла юбку и сделала легкий реверанс. В языке жестов она ничуть не уступала ему.

– Ну, я вижу, теперь вы двое вполне можете обойтись без меня. Прошу извинить, меня ждет миссис Гаррисон.

Сенатор повернулся и двинулся сквозь толпу на другой конец зала.

– Вы с Уэйном, по-видимому, очень близкие друзья. Не думаю, чтобы он кому-нибудь еще рассказал о своем намерении поменять партию.

– Сенатор Гаррисон – давний и добрый друг семьи моего мужа.

Он, не скрываясь, окинул её взглядом с головы до ног.

– По-моему, вы для него более близкий друг. Сомневаюсь, чтобы он поведал о своих планах Карлу или Брюсу.

Келли ловко сменила тему:

– Я и не знала, что вы знакомы с моими мужем и свекром.

– Когда-то я вел кое-какие дела с компанией Мейджорсов. В будущем мне бы хотелось расширить наши связи ко всеобщей выгоде. Я хочу, чтобы печи для обжига кирпича снова заработали. Таким образом, мы сможем взять верх над конкурентами. Как только демократы возглавят правительство, страна распростится с Депрессией. Начнется большой бум, и прежде всего в строительстве.

– Если губернатора Рузвельта изберут президентом, – поддразнила Келли.

– Изберут, не сомневайтесь. Я взял за правило никогда не поддерживать того, кто может проиграть.

– А правда, что без вашей поддержки Рузвельта не включили бы в список кандидатов?

– В какой-то момент положение казалось очень ненадежным, неустойчивым. Франклин и Кактус Джек балансировали примерно на одном уровне. Все зависело от того, как проголосует делегация от Калифорнии.

– Да, но Уильям Рэндолф Херст потянул делегатов из Калифорнии за ниточку, а ведь он публично поддерживал мистера Гарнера. Как вам удалось его переубедить?

– Он у меня в долгу. Несколько лет назад я помог одному его приятелю, который попал в передрягу. Джону Херцу. Некая группа громил с Уолл-стрит пыталась наехать на его компанию «Желтый фургон». Но вероятно, такой даме, как вы, неинтересны биржевые махинации.

– Мистер Кеннеди… Такой ограниченный взгляд на вещи у такого крупного магната… – Келли произнесла это с высокомерием, не уступавшим его собственному. – Они сами распространили слухи, что компания в затруднительном положении, для того чтобы ее продать, сбить рыночную цену до минимума, а потом снова купить за бесценок. Вы их провели фиктивными заказами на куплю и продажу акций по всей стране. Взяли их на пушку и одержали верх.

Кеннеди отпустил ее руку, отступил на шаг, снова окинул внимательным взглядом. Так знаток живописи вторично смотрит на понравившееся ему полотно, увидев в нем нечто новое.

– Я признаю, что сказал глупость, миссис Мейджорс. Похоже, вы знаете рынок ничуть не хуже меня.

Келли достала сигарету из серебряного портсигара.

– Это не так, о чем вы прекрасно знаете. Если бы я разбиралась в рынке так же хорошо, как вы, я бы тоже вышла вовремя.

Он поднес ей зажигалку.

– Это вовсе не обязательно. Вы окажетесь в выигрыше, если окопаетесь и будете держать оборону, пока для республиканцев игра не закончится. Рынок выйдет из прорыва, поверьте.

Келли нашла его метафору забавной.

– Держать оборону… Это что за игра?

– Футбол. Моя любимая игра. Она больше всего похожа на жизнь. Мужская игра. Удары, толчки. Слабый падает лицом в грязь. Мальчиков надо учить играть в футбол, как только они начинают ходить.

– Да, у вас ведь сыновья, мистер Кеннеди, не так ли? Сенатор Гаррисон говорил мне, но я забыла, сколько у вас детей.

– Четыре сына. Джо-младший – мой первенец. Еще Джон, Роберт и Тедди. Все играют в футбол, кроме Тедди. Он еще младенец.

– Удивляюсь, мистер Кеннеди, что с вашей натурой борца в списке кандидатов оказались не вы, а мистер Рузвельт.

Он подошел ближе, обнял ее за талию.

– Сказать по правде, миссис Мейджорс, меня гораздо больше привлекает роль тренера команды. Эта кампания для меня – лишь проба пера. Настоящая игра еще впереди. Я только разогреваюсь.

– И что же это будет за «настоящая игра»?

– Когда мой сын Джо-младший выставит свою кандидатуру на выборах президента Соединенных Штатов. – Он говорил совершенно серьезно.

– А как насчет остальных сыновей?

Он усмехнулся:

– У хорошего тренера всегда должна быть пара запасных игроков. Кто знает, как повернутся события, не правда ли, миссис Мейджорс?

– Действительно, кто знает… Мне бы хотелось, чтобы вы называли меня Келли. У меня такое ощущение, как будто мы старые друзья. У меня так бывает с некоторыми людьми. Других знаешь годами, и все равно друзьями они не становятся. С вами мы только что познакомились, а кажется, будто я знаю вас много лет.

– У меня то же самое, Келли. И вы называйте меня Джо. Если когда-нибудь окажетесь в Бостоне… моя фамилия в телефонном справочнике.

Она улыбнулась.

– Я там еще никогда не бывала. Но теперь мне захотелось увидеть этот город… Джо, Уитли совсем недалеко от Олбани. Если вы собираетесь делать какие-то дела с Брюсом, я думаю, вам стоит нас посетить до возвращения в Бостон.

Джозеф Кеннеди дважды приезжал в Уитли на уик-энд. В первый раз – за неделю до президентских выборов, когда подсчет голосов двадцати двух миллионов избирателей показал перевес в 413 голосов в пользу Рузвельта по сравнению с действующим президентом Гербертом Гувером. Второй визит состоялся тринадцатого декабря, на следующий день после штурма Клинтонского национального банка вкладчиками.

Четыре месяца от президентских выборов до инаугурации Рузвельта, состоявшейся 4 марта 1933 года, страна жила в состоянии неуверенности и неопределенности, а точнее – в состоянии подавляемой надежды.

Губернаторы двадцати двух штатов решили закрыть банки, до тех пор, пока новый президент официально не вступит в должность. Они сделали это из опасений, что нервная система людей, три года живших в условиях жестокой депрессии, может не выдержать. «Коней на переправе не меняют», – твердили республиканцы на протяжении всей избирательной кампании, пугая нацию непредсказуемыми последствиями в случае избрания Рузвельта. Эта безответственная и непродуманная мера вызвала реакцию, которую губернаторы надеялись предотвратить. Для большинства американцев рухнул последний оплот финансовой системы, к которому они еще питали доверие. По всей стране тысячи и тысячи людей ринулись в банки, чтобы забрать свои сбережения.

Наплыв вкладчиков Клинтонского национального начался в пятницу, сразу после полудня. В час дня состоялось экстренное заседание совета директоров. Брюс Мейджорс прибыл раньше времени, впервые за последние две недели трезвый и чисто выбритый. На собрании было принято решение проводить политику всевозможных отсрочек. В три часа дня банк закрылся, чтобы открыться вновь лишь в понедельник в девять утра. За эти сорок часов директора надеялись попытаться получить поддержку от администрации штата, на федеральном уровне и от частных финансовых организаций. Они хватались за соломинку. Неделю назад закрылся Банк Соединенных Штатов, ознаменовав собой самый жесточайший провал во всей истории банков. Даже наиболее оптимистичный директор Клинтонского национального питал очень слабую надежду. Спасти небольшой Клинтонский банк могло только чудо.

Брюс рассказал об этом Келли и Джо Кеннеди. Они сидели в гостиной у пылающего камина, попивая горячий пунш, приготовленный Келли. Ей захотелось создать в доме праздничную атмосферу. Не позволит она мрачному настроению испортить Нату рождественские каникулы.

– Джо у нас умеет творить чудеса. Как, Джо, сотворите небольшое чудо, чтобы спасти Клинтонский банк?

Он полулежал в кресле, глядя на бронзового орла, казалось, заполнявшего собой всю комнату. Правда, сегодня Дядя Сэм выглядел менее зловещим, чем обычно, – возможно, из-за сумеречного освещения, несколько смягчившего его свирепые черты.

– Никаких чудес не существует. Если вы вступаете в рискованную игру, и она заканчивается успешно, то это чудо. Если же игра заканчивается провалом – значит, вы болван. – Он выпрямился в кресле, взглянул на Келли. – Я могу предложить одну игру, которая, возможно, спасет банк. Хотите послушать?

– Сначала скажите вот что. На моем месте вы бы рискнули? Он ответил не колеблясь:

– Да, не задумываясь.

– Решено. Я это сделаю. Теперь скажите, что мы должны предпринять.

Кеннеди обратился к Брюсу:

– Скажите, вы и другие директора взяли из банка свои личные вклады, прежде чем закрыться в пятницу?

Брюс покраснел.

– Нет… не совсем. Мы обсуждали эту возможность, но большинство проголосовало против.

Смущенный вид Брюса не вызывал сомнений в том, на чьей стороне голосовал он сам.

– Так… Сколько у вас есть на руках наличными и сколько еще вы можете собрать к понедельнику?

Келли ответила за мужа:

– Два года я храню доходы от моста дома в сейфе. Я разуверилась в банках, когда они начали отзывать ссуды, выданные спекулянтам, которых с самого начала никак нельзя было ссужать деньгами.

Джо усмехнулся. Все в этой женщине ему нравилось. Обычно красивые, утонченные и остроумные женщины – очаровательные собеседницы, однако в трудных обстоятельствах, в состоянии стресса, от них толку мало: превращаются в беспомощные создания. Синдром утонченного воспитания… Миссис Мейджорс совсем не такова. За фасадом изысканной леди скрывается жесткая, практичная, стойкая, вполне земная натура.

– Умница. И сколько же у вас накопилось?

– Тысяч десять. Может, чуть больше.

– У нас могло быть вдвое или втрое больше, если бы она не тратилась на этих неблагодарных фермеров, – вмешался Брюс.

Келли уничтожила его одной фразой:

– Мы должны любой ценой сохранить своих людей в живых, дорогой мой, хотя бы для того, чтобы выращивать пшеницу, без которой неработающие вроде тебя не могли бы ежедневно наслаждаться своей бутылочкой виски.

– Десяти тысяч вполне хватит, – заверил их Кеннеди. – Теперь послушайте, что вы должны сделать…

В понедельник утром Келли и Брюс подъехали к зданию Клинтонского национального банка без четверти девять. Очередь вытянулась на целый квартал и заворачивала за угол.

Красивая, элегантно одетая женщина, выходящая из автомобиля с шофером, не могла не привлечь к себе внимания даже таких мрачно настроенных людей, как встревоженные вкладчики банка. Когда она пошла к передним рядам очереди, раздались негодующие возгласы:

– Эй, леди, давайте-ка в конец очереди!

– Придется подождать, как и остальным, если хотите забрать свои денежки!

– Да кто она такая вообще? Думает, если приехала в машине с шофером, то у нее особые привилегии?

Келли притворилась удивленной. Приложила палец в перчатке к губам.

– Это очередь, чтобы забрать деньги?

– А ты что думаешь, дорогуша?

Толстая женщина в старушечьем платке на седых волосах угрожающе выставила локоть, не давая Келли пройти.

– Но я приехала не забрать, а вложить деньги. – Келли открыла большую сумку, висевшую на руке, и показала ее содержимое. Аккуратно перевязанные пачки зеленых банкнот, пяти-, десяти– и двадцатидолларовых. – Видите? Здесь больше десяти тысяч долларов.

Она прошла вдоль очереди, показывая деньги всем желающим.

Пожилой мужчина в котелке и поношенном темном пальто с бархатным воротником остановил ее:

– Мадам, вы, верно, рехнулись, если хотите вложить свои деньги в этот банк. С таким же успехом можете выбросить их в Гудзон. А еще лучше – раздайте нам.

– Что за ерунда! – Келли повысила голос, так, чтобы слышала вся очередь. – Это вы рехнулись, если верите всему этому бреду, который передают по радио и пишут в газетах! – Она взяла Брюса за руку. – Вот мой муж, директор этого учреждения. Вы что думаете, мы стали бы вкладывать деньги в банк, которому грозит крах? Да никогда! Мой муж уже давно был бы там, чтобы забрать свои сбережения прежде, чем это сделаете вы… Разве вы не слышали последнюю новость? Вновь избранный президент Рузвельт объявил, что все банки в стране откроются в тот самый день, когда он вступит в должность. Сохранность всех вкладов гарантируется федеральным правительством, до последнего пенни. – Она поднялась на верхнюю ступеньку и теперь стояла напротив приземистого тучного человека, первого в очереди. – Ладно. Я встаю в очередь, чтобы вложить деньги. Надо быть последним идиотом, чтобы в наши дни отказываться от процентов за три месяца. А вы это самое и собираетесь сделать, забирая свои вклады. Все равно через три месяца принесете их обратно. И будете волосы на себе рвать, что вели себя как последние идиоты.

«Волосы на себе рвать… как последние идиоты»… Позднее Келли описывала это так.

– Я затронула нужную струну. Напряжение прорвалось в одну секунду. Так звенит тонкий хрустальный бокал, когда Карузо берет верхнее «си».

По очереди прокатилась волна смеха.

– Она правильно говорит!

– Эй, леди, верно говорите!

– Она права. Что я здесь делаю?

– Леди, спасибо, что просветили нас, дураков!

Ряды вкладчиков, осаждавших банк с самого рассвета начали распадаться. К тому времени как двери банка открылись, лишь десятка два – из тех, кто «умирает, но не сдается», – остались при своем намерении взять деньги. Шестеро обращенных в новую веру встали позади Келли в ее выдуманную очередь на новые вклады.

Четвертого марта 1933 года состоялась инаугурация Франклина Делано Рузвельта в качестве тридцать второго президента Соединенных Штатов Америки. Верный своему слову, он представил проект Чрезвычайного банковского закона в первый же день после открытия конгресса, девятого марта. Указ превратился в закон в рекордный срок – всего за девять часов.

Вечером в воскресенье двенадцатого мая Франклин Делано Рузвельт – ФДР, как его теперь часто называли, – обратился к американцам со своей первой «беседой у камелька», из тех, что впоследствии станут знаменитыми.

Уилл Роджерс, в прошлом ковбой и участник родео, впоследствии прославившийся как писатель-юморист, артист цирка, эстрады и кино, посвятил специальное описание первой речи Рузвельта: «Президент заговорил о том, что происходило с банками и что он теперь намерен предпринять в этой связи. Он говорил так, что его поняли все, даже банкиры».

В понедельник утром все банки открылись. К среде цены на акции начали подниматься. Президент Рузвельт получил новое доказательство доверия американцев в тот день, когда выпустили государственные ценные бумаги. На них подписались в тот же день, и заявок оказалось даже больше, чем облигаций.

Уолт Кэмпбелл подвел итог общему ощущению «забытых людей», к которым обращал президент Рузвельт свой «новый курс»:

– Он вернул людям страну.

В последний раз Келли встретилась с Джо Кеннеди на скачках в Саратоге летом 1934 года. Она приехала одна. Он сидел в ложе с газетным магнатом Уильямом Рэндолфом Херстом и киноактрисой Мэрион Дэвис. Оглядывая поле в бинокль в перерыве между заездами, он увидел Келли, стоявшую у перил в позе, выгодно обрисовывавшей ее фигуру. Кеннеди извинился перед друзьями и подошел к Келли.

– Джо! Какой приятный сюрприз!

Она подставила ему щеку для поцелуя. Он взял ее руки, поцеловал.

– Келли Мейджорс, почему вы не дали мне знать, что собираетесь приехать?

– Я сама об этом не знала до вчерашнего дня. Брюс уехал по делам, сын в лагере. – Улыбка исчезла с ее губ, лицо потемнело. – Я ужасно беспокоюсь. Он в первый раз уехал из дома.

– Не надо так говорить. Лагерь послужит ему на пользу. Вы же не хотите, чтобы он вырос маменькиным сынком и всю жизнь держался за вашу юбку. Келли, вы же не такая, как другие женщины.

– Да, вы правы. – Она вновь приняла жизнерадостный вид, однако это была всего лишь маска. – В любом случае Нат всегда делает то, что считает нужным. И в данном случае он настоял на своем.

– Так вот что вас беспокоит! Вы привыкли к тому, что все во всем слушаются вас. Вы привыкли отдавать приказания. А теперь ваш сын настоял на своем, и вы повесили нос. Мне хорошо знакомо это чувство. Мой сын Джек – ему семнадцать – тоже привык делать то, что считает нужным.

Келли заговорила о другом:

– Примите мои поздравления, Джо. Я слышала о том, что президент назначил вас председателем Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям. А в чем состоят ваши обязанности?

– Комиссия будет контролировать рынок ценных бумаг. Ни один обменный пункт не имеет права функционировать в Соединенных Штатах без нашей лицензии, и все бумаги должны регистрироваться в нашей комиссии. Иными словами, наша обязанность состоит в том, чтобы изгнать старых махинаторов вроде меня с Уолл-стрит.

– Да, я слышала, ваше назначение произвело настоящий фурор. Поднялась такая суматоха…

– Суматоха – это еще мягко сказано. Поднялась целая буря. Ее отголоски до сих пор слышны в залах конгресса и на Уолл-стрит. Все дело в том, что ФДР в своих мыслях и действиях настолько опережает всех остальных, что они не сразу к нему подстраиваются. Я действительно лучше других гожусь на эту должность, и это не простое самомнение, хотя у меня его достаточно. Если правительство хочет, чтобы игра велась честно и по правилам, лучший способ – нанять для контроля самую крупную акулу большого бизнеса. Такой человек знает все возможные трюки, может распознать все мыслимые уловки и ухищрения. Эта работа не для честного человека, привыкшего сидеть в башне из слоновой кости. Ну, хватит обо мне. Чем вы занимались это время?

– Ничего интересного. Большую часть зимы просидели в снегу, в одиночестве. В конце июня я на педелю ездила на озеро Джордж. В отеле «Сагамор» было не больше десятка отдыхающих. Помните, как раньше эти старые наседки часами кудахтали на веранде? На этот раз в воскресенье я насчитала всего пять человек – двое мужчин и три женщины, всем за девяносто, полуслепые и со слуховыми аппаратами. Я могла бы загорать на пляже голой, и никто не обратил бы внимания.

– Я бы обратил. – Он сжал ее руку. – В Майами то же самое. Словно город призраков. Страна не может измениться за один день, Келли. Республиканцы разваливали нашу экономику целых двенадцать лет. Демократам не привести ее в порядок ни за сто дней, ни за год, ни даже за два. Кстати, если захотите вложить деньги в землю во Флориде, можете напасть на золотую жилу. Огромные пространства на побережье идут за бесценок. Лет через десять или двадцать эта земля будет на вес золота.

– Даже не знаю, Джо. Все наши доходы ушли на то, чтобы удержать имущество Мейджорсов и Найтов. А налоги сейчас просто грабительские. Я, кажется, готова согласиться с мистером Гол-дом: Рузвельт разыгрывает из себя Робин Гуда – грабит богатых, чтобы накормить бедных.

– Обязательно расскажу об этом Фрэнку. Вот уж он посмеется. Болезнь научила его одной премудрости – смеяться над самим собой. Большинство людей терпят неудачу только потому, что воспринимают себя слишком серьезно. Напрасно! Жизнь – всего лишь игра. Иногда великая игра, но все равно не больше чем игра. А когда она заканчивается, и бедный, и богатый сдают свои фишки и подходят ко вратам как равные. Ну а если серьезно… не могу ли я чем-нибудь помочь? Может быть, вам нужна ссуда?

– Нет, спасибо, Джо. Я думаю, мы справимся. Цены на рынках растут, индекс Доу-Джонса уже поднялся до ста и продолжает расти. Через год мы начнем продавать акции, тогда станет легче.

Он сжал губы, принял серьезный вид.

– Позвольте дать вам совет, Келли. Первым делом продайте компанию Мейджорсов.

– Совсем не то вы советовали мне во время нашей первой встречи, – нахмурилась она. – Тогда вы с большим энтузиазмом говорили о строительстве, о кирпичном производстве и его большом будущем после Депрессии. Кстати, в этом году дела идут совсем неплохо.

Он покачал головой.

– Цифры по объему продаж еще ни о чем не говорят. Значение имеет лишь то, сколько кирпича доставлено заказчику и оплачено им. В будущем году вы почувствуете разницу. Видите ли, когда руководство компании объявило о своих намерениях, Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям провела тщательную проверку. Поверьте мне, Келли, компания в жутком состоянии: просроченные заказы, по которым в любую минуту могут быть предъявлены иски, заказчики жалуются на качество продукции. Некоторые из ваших давних торговых точек уже переходят в руки промышленника из Филадельфии.

Келли оперлась на перила, откинула прядь волос с виска.

– Не могу сказать, чтобы вы меня очень удивили, Джо. Брюс, не так ли?

– К сожалению, да. Я неплохо отношусь к Брюсу, но он слабый человек. Кризис и Депрессия слишком сильно на него подействовали. Слабым людям не место в большом бизнесе.

– Вы хотели сказать – слабакам. Я чересчур понадеялась на Гарднера. Брюс и Карл уже несколько лет ничем не занимаются. Фактически фирмой давно руководит Гарднер.

– Гарднер ничего не будет делать. Это ведь не его бизнес. Фирма как корабль: если у руля никого нет, он тонет. Вы не представляете, насколько чувствительны рабочие к таким вещам. Когда никто их не контролирует и не погоняет, они начинают работать по-иному. Компания Мейджорсов поражена вирусом инертности, халатности, неэффективности и откровенного обмана. В бухгалтерских книгах все напутано или наврано. Комиссия не смогла дать вам разрешение о выпуске акций. Я не должен был вам этого говорить, но я считаю вас своим другом. Так что продавайте все, пока не поздно. Дайте мне знать, а уж я найду покупателя и позабочусь о том, чтобы вы получили хорошую цену. – Он подмигнул ей. – У меня есть кое-какой опыт в таких делах.

– Вы настоящий друг, Джо. – Келли поцеловала его в щеку. – Мы продадим компанию. Конечно, Брюса будет нелегко убедить. Компания записана на его имя, однако она очень много значит для Карла.

– Я понимаю. Когда создаешь какое-нибудь дело и выпестуешь его… это все равно что расстаться с собственным ребенком.

Келли прикрыла глаза, представила Ната.

– Я никогда не думала об этом таким образом. Возможно, это окажется еще тяжелее, чем я предполагала.

Кеннеди обернулся к большой трибуне.

– Сейчас начнется следующий заезд. Пойдемте, я познакомлю вас с Уильямом Рэндолфом Херстом, который меня пригласил.

Она взглянула на трибуну над выездными воротами.

– Тот самый мистер Херст, которому вы в свое время оказали большую услугу? Мне бы хотелось с ним познакомиться.

Она заметила, что Херст наблюдает за ними в бинокль.

Херст поставил бинокль на более сильное увеличение, навел на блондинку, беседовавшую с Джозефом Кеннеди. У него перехватило дыхание. Она смотрела прямо на него зелеными, сверкающими, пронизывающими насквозь глазами. Все равно что смотреть на солнце. Он моргнул, опустил бинокль и потер глаза. Киноактриса с удивлением спросила:

– Что-то попало в глаз, Билл?

– А… да… кажется.

Он помассировал веки кончиками пальцев. Джо Кеннеди тронул Келли за локоть.

– Тогда пошли. – Она не двигалась с места. – Что такое?

Келли прикусила губу.

– Кто это с мистером Херстом?

– Она вам понравится. Киноактриса, мисс Мэрион Дэвис.

– Любовница Херста… – Она покачала головой. – Нет, вряд ли.

Она совершенно сбила его с толку.

– Вас это шокирует?! Не могу поверить. Вы же не из таких.

Келли перебила его:

– Нет-нет, это не то, о чем вы подумали. – Она сцепила пальцы, поднесла их к губам. – Это одна из моих любимых актрис. Я видела все фильмы с ее участием.

– Тогда в чем дело?

– Я знаю все ее роли. Она для меня воплощение всех этих женщин. Некоторые из них мягкие и добродетельные, другие – шлюхи… злые и отвратительные… иногда добрые… Лучше всего ей даются отрицательные роли… Мне совсем не хочется знать, какая она во плоти, сама по себе. На пленке она загадочная… и вечная. Мне не хочется разочаровываться. Простые смертные чаще всего ординарны, жалки, незначительны. Вы сказали, Джо, что все мы входим в рай такими, какими появились на свет, – нагими, нищими, похожими друг на друга. Это произойдет достаточно скоро. А пока я хочу сохранить некоторые из своих иллюзий. – Она взяла его руку. – Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Херсту и мисс Дэвис. Скажите, что я очень торопилась. Мне должны позвонить… Сын. И спасибо за все, Джо.

Он сжал ее руку, наклонился и поцеловал в щеку.

– Надеюсь, Билл этого не пропустит. Завтра мы будем на первой полосе «Джорнэл».

Келли изобразила отчаяние.

– О Боже! Неужели он не постесняется?!

Кеннеди расхохотался, но тут же взглянул на нее пристальным взглядом.

– Келли, вы ставите меня в тупик. Вы как головоломка, которую ни за что не разгадать, сколько ни ругай составителя. Этим вы, вероятно, и привлекаете. После игр меня больше всего увлекают загадки и головоломки. Ну, до свидания. И дайте мне знать о своем решении по поводу компании.

В следующие выходные Келли рассказала Брюсу о встрече с Джозефом Кеннеди в Саратоге, ничего не утаивая и не щадя его.

Он встал с кресла, провел пальцами по редеющим волосам. Подошел к бару. Руки его так дрожали, что горлышко графина постукивало о край стакана.

– Ладно, признаю. Я полный неудачник. Черт возьми, ему легко критиковать! Да мне бы хоть половину его капитала, и я бы вытащил компанию из этой дыры.

– Нет, Брюс. – Келли вонзила острие глубже и повернула его в ране. – Если бы ты был хоть вполовину мужчиной, как он, тогда может быть. Но такой, как ты есть, ты даже вдвое больший капитал пустишь по ветру. Ты не создан для того, чтобы управлять бизнесом.

Он проглотил виски. Снова налил. На этот раз рука дрожала меньше.

– Тогда почему бы тебе, черт побери, не взять управление компанией на себя? Ты и так уже управляешь всем вокруг. У меня складывается впечатление, что ты управляешь даже Уэйном Гаррисоном.

– Не говори глупостей!

– У тебя с ним была связь? Поэтому он тебя так боится?

– А тебе-то что? – Она презрительно фыркнула. – Или ты завидуешь? На мое место захотелось, полумужчина?

– Замолчи! Я не потерплю…

– Нет, это ты замолчи! Ничтожный дегенерат! Думаешь, я не знаю, что до брака со мной ты был голубой!

– Грязная сука!

– А мужчина ты только со своей собственной сестрой. Лезвие вонзилось еще глубже. Пронзило насквозь. Он взревел в бессильной звериной ярости. Запустил в нее стаканом. Келли отступила в сторону. Стакан ударил по столу, разлетелся вдребезги. Осколки стекла, кусочки льда оказались на персидском ковре. Брюс схватил кочергу, стоявшую у камина, и двинулся к Келли. Она стояла с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди.

– Что ты собираешься делать? Убить меня, как Джейка Спенсера и его дружков? Думаешь, тебе еще одно убийство сойдет с рук? Да если бы не я, вы с отцом давно гнили бы в Синг-Синге.[14] Уэйн Гаррисон и пальцем бы не пошевелил ради вас, если бы я его не вынудила. Ну давай, Брюс, действуй. Есть возможность уплатить штату давно просроченный долг. Электрический стул ждет тебя!

– Господи!

Он сделал шаг, другой. Оступился. Кочерга дрогнула в руке. Он покачнулся назад, едва не упал. Ее глаза притягивали как магнит. От нее исходила какая-то непреодолимая сила. Рука его опустилась. Кочерга выскользнула из пальцев. Брюс опустился на колени, закрыл лицо руками, заплакал, как женщина. Все его тело сотрясалось от истерических рыданий.

Келли подошла к бару, налила в стакан виски, принесла ему.

– На, выпей и прекрати хныкать. Вставай, утри сопли, пока не вошла повариха или мисс Хатауэй.

Он послушно взял стакан, едва не захлебнулся крепкой жидкостью. Келли наблюдала за ним.

– Ты еще больший ребенок, чем твоя сестра.

Карл вернулся домой из психиатрической лечебницы в конце августа. Его «высушили». Иначе не назовешь те мучительные методы лечения, которыми алкоголиков возвращали к трезвому образу жизни. Он весь усох, сжался и сморщился, превратившись в отвратительную карикатуру на того блестящего щеголя, который когда-то прикатил к Келли на свадьбу в огромном «мерсере» с красными спицами в колесах, с ящиком шампанского на заднем сиденье.

В течение шести дней он не брал в рот ни капли спиртного и почти избавился от приступов горячки, освободился от демонов, терзавших его наяву. Однако ночами они проникали в его подсознание в виде кошмаров. Не тех воображаемых ужасов, что терзали Джо Хилла в периоды запоев в последние годы перед смертью. Келли тогда клала его голову к себе на колени, словно он был ее ребенком. Он кричал и бился, отгоняя воображаемых пауков.

Карла Мейджорса терзали призраки. Джейк Спенсер, сидя на его кровати скрестив ноги, умолял Карла помочь ему избавиться от кишок, вываливающихся наружу, извивающихся, как змеи. Плакал и пытался засунуть их обратно окровавленными пальцами.

Его преследовало лицо Рэя Шаффельмайера в тот момент, когда он, Карл, нажал на курок. Постепенно он исчезал, испарялся на глазах, превращался в серую массу, залитую кровью. От диких криков Карла кровь стыла в жилах, волосы на голове вставали дыбом. Все в доме просыпались, даже слуги на первом этаже. Брюс оставался в комнате отца, пока тот не просыпался окончательно и не успокаивался.

На шестую ночь Келли вышла из своей спальни, завязывая на ходу пояс на пеньюаре. Брюс быстрыми шагами шел по коридору.

– Иди ложись, – сказала ему Келли. – Ты похож на привидение. Сегодня я посижу с ним.

Он почувствовал к ней благодарность. Еще не протрезвевший от кварты шотландского виски, выпитого после обеда, он, пошатываясь, пошел в комнату сестры. Проведет остаток ночи с Крис, успокоит ее. Припадки Карла наводили на нее ужас.

Келли вошла в комнату, разбудила Карла. Он сел на кровати, все еще во власти страшных видений. Зажал глаза руками, заорал на своих мучителей:

– Оставьте меня в покое, сволочи! Вы же мертвы! Идите обратно в свои могилы!

Келли погладила его по голове.

– Ну тихо, тихо, Карл. Они уже исчезают, правда?

Он дрожал, стонал, бормотал что-то невнятное. Потом обмяк, открыл глаза, взглянул на Келли. Поэты называют глаза окнами души. Только не у Карла. Его глаза смотрели в бездну ада.

– Почему они не оставляют меня в покое?

– Это ты не можешь оставить их в покое. Все время зовешь, чтобы они тебя мучили. Ждешь от них наказания. – Она села на кровать. – Давай поговорим о чем-нибудь. Отвлекись от мира призраков. Хочешь выпить?

– Ты же знаешь, мне нельзя. Доктор сказал… – Он ей не доверял, но желание выпить одолевало его настолько, что никакие резоны не действовали. – Ты думаешь, можно?

– Чуть-чуть. Один глоток не повредит. Я же видела, ты когда-то целую бутылку проглатывал – и ничего. – Она похлопала его по руке. – Я не настолько бессердечна, как тебе кажется, Карл. Я знаю, тебе сейчас необходимо выпить, чтобы успокоиться. Это поможет тебе снова заснуть. Сейчас принесу.

Она встала и вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Карл лежал на спине, глядя в потолок. Две мошки плясали вокруг горящей лампы. Пляска смерти. Люди и мошки…

Он не доверял Келли. Не доверял ее неожиданному сочувствию. Разбуженная среди ночи, она явилась к нему безмятежная и добросердечная, как ангел. Гладила его волосы, успокаивала. А теперь еще предлагает виски. Подумать только, Келли предлагает ему выпить!

Весь день она ругалась с ним и Брюсом из-за того, что они сопротивлялись ее желанию. Она решила продать компанию Мейд-жорсов. Его компанию! Он поклялся, что эту борьбу ей не выиграть.

Брюс откликнулся на его страстный призыв.

– Мы с тобой должны объединиться, сын. Нельзя ей уступать. Мы уже лишились всего, что дает человеку право называться мужчиной, – гордости, человеческого достоинства, самоуважения. Не дадим же ей лишить нас единственного, что у нас еще осталось. Почти целое столетие имя Мейджорсов служило символом надежности и отличного качества не только по всей долине, но и по всей стране. «Кирпич Мейджорсов – лучшее, что можно купить за деньги». Это не пустые слова. Наше имя что-то значило. И мы его вернем. Мы с тобой вернем компанию к прежним временам, даже если придется ради этого лишиться последнего пенни, всего, что мы имеем. Помните, мадам, – обратился он к Келли, – поместьем Мейджорсов вы еще не завладели. И не завладеете, пока мы с Брюсом живы!

Неожиданно она повернулась и вышла из комнаты. В первый раз на памяти Карла Келли покинула поле битвы, не оставив за собой последнего слова.

Нет, он ей не доверял. Держался настороже, внимательно следил за каждым ее словом и жестом, когда она вошла в комнату, улыбающаяся, с двумя стаканами в одной руке и графином в другой.

– Я тоже с тобой выпью на ночь. Чтобы нам обоим справиться с бессонницей. – Улыбка на ее лице погасла. – Знаешь, Карл, меня в последнее время тоже мучают кошмары по ночам. Можешь себе представить, мне снится мать. Я ведь почти не помню, как она выглядела.

– Твоя мать… – Он наблюдал за тем, как она наливает янтарную жидкость в стаканы. – Почему?

Она протянула ему стакан. Желание выпить становилось все нестерпимее, однако он даже не пригубил виски.

– Что тебе снится в этих кошмарах?

Она села в изножье кровати, подвернула ноги, закутала их пеньюаром и шелковой ночной рубашкой.

– Все время повторяется один и тот же сон. Как будто я присутствую при ее убийстве.

Он все еще держал в руке стакан с виски, будто не замечая его.

– При убийстве?! Но твоя мать скончалась. Никто ее не убивал.

Келли сделала глоток виски, внимательно глядя на него поверх стакана.

– Мы этого не знаем. Никто не видел, как она уезжала из Найтсвилла. Отец говорил мне, что она исчезла без следа.

Рука его дрогнула. Виски пролилось из стакана, потекло по пальцам. Хороший глоток сейчас помог бы ему успокоиться. Но он его не сделал. Облизнул пересохшие губы.

– И как же убили твою мать? – Он быстро поправился. – Я имею в виду – в твоем сне.

Она закрыла глаза, коснулась пальцами век.

– Она представляется мне Офелией, распростертой на отмели под ивой. Вода омывает ее бледное лицо, придавая ему видимость жизни. Распущенные волосы, колышущиеся на воде, тоже кажутся живыми. Однако в ее широко раскрытых темных глазах я вижу смерть. А когда я наклоняюсь к ней ближе, лик смерти превращается в очертания убийцы. Его деяние отражается в ее мертвых глазах, как в магическом кристалле.

– И кто же он? Кто-нибудь из наших знакомых?

– До сих пор я видела его только сзади. Я кричу, умоляю его остановиться. Он поворачивается ко мне, и в этот момент я просыпаюсь. Однажды я не проснусь и тогда увижу его.

– Господи, какой ужас!

Карл рывком поднес стакан к губам, осушил его. Келли подняла с пола графин и налила ему еще. Себе налила половину.

– Как хорошо. Согревает внутренности и успокаивает мозг. Скажи, Карл, виски и правда изгоняет демонов?

Он не отрываясь смотрел на золотистый эликсир. Панацея от всех человеческих бед – так ему когда-то казалось. Идиотские иллюзии. Панацея ни от чего. Анестезия, на время заглушающая боль в теле и душе. Но боль терпеливо ждет, чтобы впоследствии потребовать долг с процентами.

– Оно их питает, и они еще больше распаляются.

Келли подняла стакан к свету.

– Смотри, как искрится. – Поднесла ближе, понюхала. – Чудесный запах. – Коснулась кончиком языка. – М-м-м… Напиток, возбуждающий все органы чувств. Неудивительно, что он вызывает привыкание и завладевает человеком.

Она сделала глоток, прополоскала рот. Карл, словно загипнотизированный, тоже сделал большой глоток.

– Карл, а вы с моей матерью когда-нибудь пили вместе, вот как мы сейчас?

На губах его появилось подобие улыбки. Горькие и сладкие воспоминания окружили, словно призраки.

– Я и твоя мать… Мы с ней пили шампанское. Хорошо помню, однажды в Олбани… Дай подумать… Кажется, это было Четвертого июля… Ох! – выдохнул он, осознав, что проговорился.

– Почему же ты притворялся, что не знал мою мать? – услышал он сладкий голос Келли.

– Я… видишь ли… это совсем не то, что… твоя мать… я… я… Он запнулся, не зная, что сказать. Язык не повиновался ему.

– Шампанское в Олбани, Карл? Значит, там и началась ваша связь? В Олбани?

– Поверь мне, Келли, я был лишь одним из многих. – Он залпом осушил стакан, протянул Келли. Она снова его наполнила. – Она была настоящая самка, твоя мать. Красавица. Внешне ты на нее не похожа, но в тебе есть та же магия. Черная магия. Власть над людьми.

– Почему ты убил ее, Карл?

Он отшатнулся. Виски выплеснулось на ночную рубашку.

– Убил?! Ты с ума сошла!

– Я обратила внимание на слова шерифа Адамса в то воскресенье, когда он пришел, чтобы обвинить тебя и Брюса. Он сказал: «Мейджорсам годами сходили с рук убийства».

– Просто образное выражение.

– Не думаю. Он собирался пояснить свои слова, но окружной прокурор заткнул ему рот. Уолтер Эдвардс тоже в курсе дела, Карл?

Он поставил стакан на столик. Обхватил голову руками.

– Я никогда Китти пальцем не трогал, волосу с ее головы не дал бы упасть. Все об этом знали. Я любил ее, хотел, чтобы она развелась с твоим отцом и вышла за меня замуж. Я готов был дать ребенку свое имя, хотя один только Бог знает, мой ли это был ребенок.

– Ребенок?! – Открытие оказалось для Келли полной неожиданностью. – Моя мать забеременела?! От тебя? Не могу поверить.

– Это правда. – Слезы ручьем катились по его щекам. – Я умолял ее выйти за меня замуж, с ума по ней сходил. Как и по тебе. Китти не обладала твоей целеустремленностью, твоим честолюбием. Больше всего она ценила свободу. Ничем не хотела себя связывать. И ни с кем. Ни со мной, ни с твоим отцом, ни с тобой.

– Неправда! Мама меня очень любила. Отец мне говорил. Келли повторяла себе эту ложь все время, пока жила в приюте. И, в конце концов, сама в нее поверила.

Том Хилл говорил совсем иное: «Твоя мать никого не любит в этом мире, кроме себя».

– Думай что хочешь, Келли. – Карл вздохнул, вытер глаза простыней. – Я предложил ей выйти за меня замуж, она отказалась. Поставила свое условие – чтобы я устроил и оплатил аборт, а потом дал ей десять тысяч долларов. Она собиралась исчезнуть из Найтсвилла. Хотела уехать в Нью-Йорк, стать актрисой в театре. Думаю, ей бы это удалось. В этом ты на нее похожа. Если она что-нибудь задумает, не успокоится, пока не добьется своего. Она любила повторять, что жизнь – это игра случая и надо ловить свой случай. На этот раз она поставила на один шанс против многих. Для нее игра закончилась на операционном столе.

– Подпольный акушер убил ее.

В первый раз Келли поняла истинное значение шекспировского выражения «холодная ярость».

– Он не был мясником. Хирург с хорошей репутацией, он задолжал мне большую сумму, проигрался. Операция прошла успешно. Твоя мать умерла от сердечной недостаточности. Оказывается, у нее находили шумы в сердце. Однажды она сказала мне об этом шутя. – Он съежился под ее испепеляющим взглядом. – Прости, Келли…

Она закусила губу с такой силой, что ощутила вкус крови. Металлический вкус. Ногти вонзились в ладонь.

– Что вы с ней сделали после того, как она умерла?

Он обеими руками схватил со стола стакан. Осушил его. Протянул ей.

– Пожалуйста…

Келли снова наполнила стакан.

– Что вы сделали с моей матерью?

Он застонал. Покачал головой.

– Он сказал… если у нее нет никаких родственников, никого, кто мог бы заявить в полицию о ее исчезновении, то он может «кое-что устроить». Меня охватила паника. За неделю до того у них с твоим отцом произошел страшный скандал. Он ее чуть не убил, и его посадили в тюрьму. Она собиралась покинуть его, как только получит от меня деньги. Так вот… – Он отхлебнул виски, перед тем как сделать признание. – Я… я сказал доктору, что у нее никого нет… что я, во всяком случае, ни о какой семье не знаю. – Он зажмурил глаза, чтобы не видеть ее лица. – На следующее утро ее нашли в реке, чуть ниже Ньюберга, с документами какой-то бродяжки. Он добыл их из морга. Администрация опросила всех по реке, не исчезал ли кто-нибудь в последние дни. Бен Томас – он тогда был у нас шерифом – пошел посмотреть на труп. Он опознал Китти, но никому об этом не сказал. Пришел сразу ко мне. Я ему заплатил за плохую память – достаточно для того, чтобы он смог удалиться на покой, пить и ловить рыбу.

– Убийцы! – Келли швырнула в него графином, который пролетел мимо его опущенной головы и разбился о стену. – Хуже, чем убийцы! Изверги! Ведь это же моя мать! Вы распахали ей живот, а потом сбросили в реку, как мусор. Она же человек! Моя мать! Я сейчас вырежу твое сердце и съем сырым, с кровью!

Она кинулась на него, выставив пальцы, как когти. Вцепилась ему в лицо, оставив четыре кроваво-красных шрама на каждой щеке.

Ужас придал Карлу силы. Он оттолкнул ее, выбежал из комнаты, промчался по коридору, сбежал вниз по лестнице. Остановился в холле. Прислушался. Никто за ним не гнался, в доме стояла полная тишина. Хватаясь руками за стены, он в темноте прошел в гостиную, к бару. Открыл его, достал бутылку. Ярлыка он не видел, но это не имело значения для его целей. Потом прошел на кухню.

Келли лежала распростершись на кровати Карла, вцепившись в подушку. Глаза ее бессмысленно смотрели на лужицу виски на ночном столике от разбившегося графина. Ручеек стекал с края стола. Капли падали на пол с монотонностью маятника. Кап… кап… кап…

Эбнер Долтон стоял на страже на мосту у будки со стороны Найтсвилла. Час назад он получил последние двадцать пять центов с водителя грузовика. Ночь тянулась медленно. Эб нервничал. После жаркого дня как-то слишком быстро похолодало. Ветер с реки после захода солнца выстудил долину. Над лесистыми холмами за владениями. Найтов стояла полная луна. Поднимался красноватый туман, предвещавший очередной жаркий день.

Эб поднял с земли плоский камень. Подкинул его на мозолистой ладони, чуть отступил назад и швырнул далеко в Гудзон. Камень скрылся из вида в темноте. Прошло несколько секунд, раздался всплеск воды. На поверхности реки, там, где упал камень, расходились круги.

– Хороший бросок, Эб! – услышал он откуда-то с моста.

Эб напряг зрение, вглядываясь в человеческую фигуру примерно на середине моста. Она то исчезала в темноте, то появлялась в свете луны. Вначале Эбу показалось, что это женщина в развевающемся белом платье. Однако голос был мужской… Человек приблизился, и Эб увидел, что это старый Мейджорс в ночной рубашке.

– Добрый вечер, Эб. Хороший бросок. Только Джорджа Вашингтона тебе все равно не переплюнуть. Он кинул серебряный доллар через весь Гудзон.

– Спасибо, сэр. – Подумать только, Карл Мейджорс в ночной рубашке… И пьян в стельку, как обычно. – Не стоило вам выходить неодетым и босым, мистер Мейджорс. Еще простудитесь.

– Простужусь? Да-да, очень может быть. Хотя в данную минуту мое здоровье представляет чисто академический интерес.

– Как вы сказали, сэр?

Карл странно засмеялся. Протянул Эбнеру бутылку.

– На, погрейся и приободрись.

Эб колебался. Не разозлится ли эта женщина, Мейджорс, если он доставит удовольствие ее пьянице свекру? В конце концов он решил рискнуть и взял бутылку. Отпил из горлышка, вытер рот тыльной стороной ладони.

– Спасибо, мистер Мейджорс. Хорошо глотнуть виски в такой час. А теперь вам лучше вернуться домой, пока вас не хватились.

Карл оглянулся назад, на темную громаду Уитли, похожую на первобытное чудище.

– Этого мы не можем допустить. – Он взял из рук Эба бутылку, протянул ему другую руку. В свете луны блеснул серебряный четвертак. – Вот, возьми.

Тот раскрыл рот.

– За что?

– Плата за мост. – Карл расхохотался. – Мадам у нас очень строга насчет этого, ты же знаешь. Каждый человек, мужчина, женщина или ребенок, ступающий на ее мост, должен платить. Исключения нет ни для кого, даже для старого дурака вроде меня, который вышел прогуляться и подышать свежим воздухом. – Он сделал глубокий вдох. – А-а-а-ах, этот сладкий озон долины Гудзона… Как мне его будет не хватать.

– Вы куда-нибудь уезжаете, сэр?

– Вообще-то да. Очень скоро отправлюсь в путешествие по реке.

– Вверх по Гудзону?

– Нет, не по Гудзону. Это будет гораздо более бурная река. Стикс. Слышал когда-нибудь о такой?

– Что-то знакомое. Наверное, не в нашем штате?

– Нет, не в нашем штате. – Он положил монету в руку Эба, хлопнул его по плечу. – Вот тебе твоя плата. Мне пора. Желаю успеха, Эб.

– Спасибо, сэр. Удачи вам. Я хочу сказать… спокойной ночи.

Он смотрел вслед, пока темнота не поглотила Карла. Постепенно тот растворился в калейдоскопических очертаниях мачт и стропил моста, нарисованных лунным светом. Эб усмехнулся, покачал головой и пошел обратно к своей будке, положить монету.

Карл остановился на середине моста. Сел, скрестив ноги. Большой кухонный нож торчал из дерева рукояткой вверх там, где он его оставил. Карл взялся за рукоятку, дернул и вытащил нож. Положил на руку острием внутрь, крепко обхватил рукоятку. Поднес бутылку к губам, откинул назад голову как можно дальше и стал пить. Продолжал пить все время, пока отточенное лезвие шеффилдской стали не разрезало ему горло.

Боли он не чувствовал. В какой-то момент ему показалось, что он не сумел осуществить задуманное. Потом кровь встала в горле, смешалась с виски, и он захлебнулся. Медленно повалился набок. Сок жизни свободно стекал по деревянным планкам моста, просачивался в трещину. Капли стекали в реку, одна за другой. Кап… кап… кап…

Он закрыл глаза. Наконец наступил покой. Вечный покой.

Натаниэль вернулся из лагеря на неделю раньше, чтобы присутствовать на похоронах деда. Склеп семьи Мейджорс находился на кладбище, построенном на деньги так называемых «богатеев с реки Гудзон» и предназначенном для них же.

Келли показалось, что итальянского мрамора на этом кладбище больше, чем осталось в самой Италии. Скульптуры купидонов, ангелов, херувимов. Кресты. Множество мраморных изваяний Христа – на всех дорожках, во всех видимых глазу направлениях. Пейзаж выглядел таким же нереальным, как и скульптуры. Трава, деревья, кустарники – все слишком пышное, цветущее, ухоженное. Такая атмосфера соответствовала бы скорее музею, чем кладбищу. Келли предпочитала маленький убогий кладбищенский участок позади дома Найтов с его покосившимися надгробиями, выцветшей травой и сорняками.

Она искоса взглянула на Натаниэля, стоявшего рядом. Преподобный Уилсон Вулкот читал заупокойную молитву. Нат, высокий и широкоплечий для своих одиннадцати лет, очень напоминал Хэма в тот день, когда она впервые увидела его на похоронах матери. То же красивое, немного сумрачное лицо, задумчивые глаза, тяжеловатая челюсть. И осанка такая же, как у Хэма.

Словно прочитав ее мысли, Нат обернулся к матери.

– Он должен быть здесь.

– Кто?

– Хэм. Он ведь член нашей семьи. А в беде семья должна собираться вместе.

Он даже говорил как Хэм.

– Мы не смогли ему сообщить. Не знали, где он. Вероятно, где-то в море. Я уверена, если бы он узнал, обязательно приехал бы.

– Нет, не приехал бы! – Лицо Ната потемнело, челюсть напряглась. – Хэм – подонок!

– Нат! – прошептала она. – Тебя могут услышать.

– А мне плевать! Я ненавижу Хэма. Надеюсь, он никогда не вернется.

Разобщенность семьи Мейджорс не укрылась от глаз друзей, знакомых, сослуживцев и работников, приехавших проводить Карла в последний путь. Брюс обнимал сестру за талию, крепко прижимая ее к себе. Ее хорошенькое личико с пустыми глазами не выражало ничего, кроме детского любопытства и благоговения перед свершавшимся на ее глазах ритуалом. Впрочем, в ее лице промелькнуло едва заметное недовольство тем, что ее вынудили покинуть теплую, уютную комнату и совершить утомительное путешествие в автомобиле5 сюда, в это неприятное место.

Келли с Натом стояли с другой стороны. Она обеими руками опиралась на руку сына с горделивым видом собствеиницы.

– Никто из знавших Карла Мейджорса не мог бы сказать о нем ни одного плохого слова. Он был хорошим человеком. Высокоморальным и великодушным.

Сладкая, как сироп, речь преподобного отца Вулкота лилась без остановки.

Глаза Келли яростно сверкнули под черной вуалью. Хороший, высокоморальный человек! Сволочь и сукин сын! Получил то, что ему причиталось. Убийца! О Джейке Спенсере и двух других Келли сейчас не думала. Он убил ее мать! И умер как сукин сын. Не мог уйти достойно, пощадить честь семьи! Намеренно обставил свой последний жест с жестокой мстительностью: перерезал себе глотку и истек кровью, как свинья, у всех на глазах. На ее мосту! Вызвал скандал, бросивший тень на тех, кого он любил, как он говорил. Лицемер!

Келли приложила к глазам платочек, скрывая улыбку за черной вуалью. Старая сволочь, он проделал это в пику ей. Но она все равно посмеется последней.

Келли строго-настрого приказала не смывать кровь с досок моста, пока она не смоется сама. А до тех пор эти пятна крови привлекут сюда вурдалаков со всей округи – посмотреть на то место, где такой известный человек жестоко расправился с самим собой.

Часть третья

ОБМАН И ЗЛОБА

Уолтер Кэмпбелл поправил очки на носу, раскурил трубку, удостоверился, что бутылка с яблочным бренди стоит под рукой, уперся локтями в кухонный стол. Написать письмо составляло для него немалый труд. Каждый раз ему приходилось мобилизовывать для этого все силы. Все равно что для посещения утренней церковной службы по воскресеньям.

Он наморщил лоб, несколько минут смотрел на чистый лист бумаги, постучал пером авторучки о промокательный пресс, проверяя, не течет ли. Дочь Люси прислала ему эту ручку из Нью-Йорка, в подарок на прошлый день рождения.

Уолт тяжело вздохнул и приступил к делу.

«14 декабря 1936 года

Дорогой Хэм!

Не знаю, когда ты получишь это письмо. В последний раз ты написал, что собираешься покинуть «Дейтон» после его возвращения в Нью-Йорк. Поэтому посылаю письмо на главное управление компании «Морские линии Соединенных Штатов». Думаю, они перешлют его тебе, где бы ты ни находился.

У нас в долине дела идут как обычно, не лучше и не хуже, чем до твоего отъезда. По радио постоянно передают, что в стране все идет хорошо и что акции снова начали расти в цене, с тех пор как президент Рузвельт вступил в должность. Наверное, так и есть. Его выбрали на второй срок, самым большим числом голосов за всю историю Соединенных Штатов. Похоже, его Новый курс помощи «забытому человеку» действует неплохо. Но как говорит миссис Мейджорс (ты ведь знаешь ее и ее цитаты), все люди рождаются равными, но некоторые немного равнее, чем другие. То же самое верно и для «забытых людей» в эти нелегкие времена. Некоторые оказываются более «забытыми», чем другие. Именно так обстоят дела в Найтсвилле. Хуже всего, что за последние четыре года условия жизни практически не улучшились. Похоже, мы слишком малая часть страны, чтобы иметь какое-то значение. Большие фермы, большие компании получают помощь от правительства. А мы – как мелкий картофель, который оставляют гнить в земле. Но знаешь, что я тебе скажу, Хэм? Тут не одно только правительство виновато. Даже если бы они захотели нам помочь, здесь совсем не осталось людей, которые могли бы работать на земле. Молодые начали покидать Найтсвилл еще в тысяча девятьсот тридцатом, как ты, и продолжают уезжать. Хотят найти такую работу, где не надо гнуть спину и сидеть в грязи и чтобы хорошо платили. Я их не осуждаю. Наша Люси сейчас живет в Нью-Йорке. Работает кассиршей в ресторане, а по вечерам изучает стенографию. Я рад за нее. То же самое и на железной дороге. Нью-Йоркская центральная не может найти местных ребят для работы. Те, которые хотели бы получить эту работу, не годятся по возрасту, вроде меня. Мне еще повезло. Твоя мачеха миссис Мейджорс держит меня, хотя делать мне почти нечего. А та работа, что еще осталась, делается в основном благодаря твоему брату, молодому Нату. Господи, Хэм! Видел бы ты этого парня! Как две капли воды похож на тебя, только покрупнее. Один работает за двоих. Беда в том, что нам бы нужно не меньше десяти человек, для того чтобы содержать поля в порядке. Сорняки и паразиты нас совсем доконали. Миссис Мейджорс решила будущей весной продать северный и восточный луга.

В Уитли дела тоже идут не очень хорошо. Брюс постоянно лечится в частной клинике. Что-то с печенью, от пьянства. Джейн Хатауэй ушла на покой. Вернулась к себе в Элмайру. С Крис много хлопот, особенно теперь, когда Брюс не может за ней присматривать. Похоже, миссис Мейджорс придется от нее избавиться. Да, трагическая участь постигла эту семью. Я, кажется, писал тебе в прошлом письме, что она продала компанию? Каменоломня закрылась с тех самых пор, как ты уехал: никому больше не нужны сланцевые крыши, кровля обходится намного дешевле.

Мы тоже получаем правительственную помощь – едва хватает на еду, да и то встаешь из-за стола с полупустым желудком. Но мы жили бы еще хуже, если бы не миссис Мейджорс. С правительственным обеспечением да с ее помощью можно прожить. Я, конечно, не получаю правительственного обеспечения, ведь она платит мне зарплату. Как я уже говорил, это скорее подачка. В прошлом месяце банк поручил шерифу Адамсу выдворить Лу Мартина из дома. Он просрочил платежи по ссуде на жилье. Лу забаррикадировался внутри с винтовкой и охотничьим ружьем и велел всем убираться к черту. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы миссис Мейджорс не приказала банковским служащим оставить его в покое. Большая часть недвижимости в окрестностях Найтсвилла принадлежит Найтам наравне с банком. Люди поселка многим обязаны этой женщине.

Мы с Натом стараемся содержать старое гнездо Найтов в порядке. Прошлой зимой от снега обвалилась крыша над передним крыльцом. Летом мы все починили, заделали и покрасили, внутри и снаружи. Амбар заколочен. В прошлом году пришлось продать оставшийся скот. Странно… Дом и земля – они как люди. Если никому не нужны, разваливаются.

Хэм, не мое дело учить тебя, как относиться к родственникам. Ты никогда не скрывал своего отношения к ней! Ты человек справедливый, и, наверное, она сделала что-нибудь такое, о чем мы и не догадываемся, раз ты ее так сильно ненавидишь. Но как же Нат? Вы ведь с ним одна кровь! Ты для него всегда был единственным светом в окне. В первое время после твоего отъезда он только и говорил о том, что будет, когда ты вернешься в Найтсвилл, мечтал, как будет жить с тобой в поместье Найтов, работать вместе с тобой на ферме. Я что хочу сказать, Хэм: ты ведь мог бы поддерживать с ним связь, присылать время от времени весточку или хотя бы открытку. Каково ему знать, что посторонний человек получает от тебя письма? Сначала я от него это скрывал, но потом решил, что это нечестно. Столько лет прошло, а они ничего о тебе не знали. Мне пришлось сказать, что ты жив и здоров. Ты не поверишь, но миссис Мейджорс очень тобой интересуется. А вот с Натом все по-другому. Он теперь и слышать о тебе не хочет. Когда я приношу твое письмо, чтобы прочитать им, он выходит из комнаты. Он даже имя твое не может произнести, так сильно ты его задел. Неужели ты не можешь быть к нему добрее? Что бы ни сделала тебе когда-то его мать, Нат в этом невиновен и не заслужил такого обращения. Прости, что я сую свой длинный нос в твои дела. Тетя Сью передает тебе привет. Она очень похудела и выглядит намного моложе. Молодеет с каждым годом.

Твой дядя Уолт.

P.S. А вот миссис Мейджорс – ты не поверишь – вообще не изменилась. Так же хороша, как и в тот день, когда обвенчалась с твоим отцом, упокой Господи его душу. Она совсем не постарела. Говорят, так бывает с безгрешными людьми. А может, с теми, у кого нет совести».

«Август 1940 года

Дорогой Хэм!

Надеюсь, ты не поддашься первому – естественному, но ребяческому – порыву выбросить это письмо, не распечатывая. Ты должен признать, что долгие годы я с уважением относилась к твоему желанию разорвать все связи со мной и с нашим сыном. Да, Хэм, время притворства прошло. Натаниэль – твой сын. Если время обошлось с тобой не слишком жестоко, и ты не очень изменился, вы сейчас, наверное, похожи на братьев-близнецов.

Я пишу тебе еще и для того, чтобы сообщить о смерти Уолтера Кэмпбелла. Он умер на руках у Ната, на южном пастбище: чинил там забор. Судьба дала ему быструю и легкую смерть. Сьюзан не о чем беспокоиться. Я буду выплачивать ей зарплату Уолтера до конца ее жизни.

Я не изображаю из себя великодушную особу. Просто государство повернулось спиной к немногим беднягам, еще живущим в долине. Невзирая на все программы благоденствия короля Франклина, как у нас многие называют мистера Рузвельта, население Найтсвилла и других поселков с таким же тяжелым положением быстро превращается в «белые отбросы» Севера. И это очень жаль, потому что они хорошие люди, гордые, богобоязненные. Я вижу на твоих губах насмешливую улыбку. Тебя смешит моя высокопарная риторика? Но подожди смеяться. Бог, которого они боятся, так же как и король Франклин, которого они боготворят, даже не знают об их существовании. Их судьба, судьба Найтсвилла в моих руках. Она навсегда доверена мне твоим дедом Сайрусом Найтом. Да-да, Хэм, я взяла на себя это бремя ответственности, которое по справедливости должен был бы нести ты. Я верна тому наследию, которым ты пренебрег, так же как и своим сыном. Ты, Хэм, добропорядочный фарисей.

Люди Найтсвилла теперь мои. За любой надобностью они обращаются ко мне. Это нелегко и обходится недешево. Несмотря на то что наши акции за последние пять лет неплохо показали себя на Уолл-стрит, доходы совсем невелики. Уолтер, наверное, писал тебе, что я продала кирпичный бизнес. А прошлой весной я, наконец, уступила мистеру Рузвельту: мой мост теперь стал собственностью штата. Цену заплатили хорошую, и все же с моей стороны это явилось тяжелой жертвой. Окружающие не могут меня понять. Думаю, что и ты не поймешь. Я отдала мост только потому, что не видела другого выхода, чтобы сохранить владения твоего деда, его наследство, его память. Найтсвилл – памятник ему и всем Найтам. И тебе тоже, Хэм. Пора тебе поступить как мужчине, перестать бегать от долгов, от своих обязанностей. Ты лишь однажды проявил свое мужское начало. Со мной ты стал мужчиной. И это вызвало у тебя страх и стыд.

Твой час пробил, Хэм. Найтсвилл ждет твоего возвращения.

С любовью, Келли».

Письмо Келли нашло Хэма Найта лишь через восемь месяцев. Все это время оно пролежало в Сан-Франциско, в отделении Национального профсоюза моряков торгового флота. Узнал он о письме по чистой случайности, встретившись в баре портового рыбного ресторанчика с приятелем, который работал в этом отделении. Если бы не эта встреча, он так и проследовал бы из Мехико в Клондайк, ничего не узнав, и вся история сложилась бы совсем по-другому. Впрочем, судьба – хороший охотник, и теми или иными путями письмо Келли все равно настигло бы Хэма.

Двенадцатого августа 1941 года Хэм спустился по ступенькам пульмановского вагона, в который сел накануне вечером в Нью-Йорке. Руки и ноги затекли оттого, что он пытался спать, скрючившись на твердом сиденье. Хэм перебросил через плечо выцветший дорожный мешок, прошедший с ним через все моря, ухватился за металлические поручни. Вагон с резким толчком остановился, дребезжа изношенными частями. Хэм спрыгнул на землю и обомлел. Прошло одиннадцать лет и девять месяцев с тех пор, как его нога в последний раз коснулась земли Найтсвилла.

Начальник станции Гектор Джонс поседел, похудел и как будто уменьшился в размерах. Когда-то он расхаживал, словно барабанщик, в форменной фуражке и синей форменной тужурке с блестящими пуговицами. Сейчас он носил ту же фуражку, только козырек погнулся и ткань истерлась. Вытертые синие мешковатые джинсы и темно-синяя рабочая рубашка теперь заменяли форменную одежду.

– Черт меня побери! – Он обнажил кривые потемневшие зубы в ухмылке, от которой Хэм непроизвольно содрогнулся. – Хэм! Долго же ты отсутствовал, парень!

Он крепко сжал руку Хэма. Тот не ответил на пожатие и огляделся. Магазин Алвы выглядел в точности как раньше. На скамейке перед входом сидели старики, курили, сплетничали. Ручья, протекающего вдоль здания, Хэм не заметил, но услышал шум воды, струящейся по гальке.

– Кажется, будто я уехал только вчера. Здесь ничего не изменилось.

– Если бы ты отсутствовал еще десять лет, тоже ничего бы не изменилось. И через двадцать лет, и больше. В Найтсвилле остались только такие, как мы с Алвой. Старый Уолт умер, и наш час недалек.

– Да будет тебе, Гек. Алве, наверное, за шестьдесят, но тебе-то не больше пятидесяти пяти?

Начальник станции хлопнул себя по ляжке, хохотнул.

– Мне еще только сорок девять!

– Извини…

– Не извиняйся. В Найтсвилле люди быстро стареют. «Земля храбрецов, родина свободных людей!» – передразнил он с юмором висельника. – Земля обреченных и пристанище мертвецов.

Его улыбка говорила больше, чем слова. Улыбка смерти.

Хэм пошел через мост. Будку с кассиром убрали. Примерно на середине моста какой-то мальчик удил рыбу куском проволоки. Хэм опустил мешок. Закурил сигарету. Мальчик, сощурившись, взглянул на него.

– Оставьте докурить, мистер.

Хэм усмехнулся. Мальчишке всего лет двенадцать.

– А мать знает, что ты куришь?

– Еще бы! Брат тоже курит, а он моложе меня.

Хэм покачал головой, дал мальчишке сигарету. Протянул и коробок со спичками, но тот покачал головой.

– Я ее приберегу на потом. Соседская девчонка мне даст, если я выкурю с ней вместе.

Хэм вздохнул, поднял мешок и пошел дальше. Все увиденное, после того как он сошел с поезда, говорило об упадке, о деградации. Даже дети – жалкие и наглые попрошайки.

Он пошел по петляющей дороге к Уитли. Колья металлической ограды давно надо покрасить, так же как и ворота. Хэм остановился, присмотрелся к бронзовым табличкам, вделанным в кирпичные столбы вдоль дороги.

«Уитли – в память Тобиаса Уитли», – гласила одна. «Мейд-жорс – марка кирпича», – сообщалось на другой.

Хэм подошел к дому. Свежевыкрашенный, он тем не менее носил отпечаток упадка: на крыше не хватало нескольких сланцевых плит, ступени крыльца нуждаются в починке.

Он остановился у проема в живой изгороди, взглянул в сторону садовой тропинки и обрыва. Келли стояла на краю, глядя на реку. Он не удивился: почему-то не сомневался в том, что застанет ее дома. Он пошел вверх по тропинке, к обрыву. Уолт писал, что красота ее ничуть не поблекла. Это правда. Профиль – как камея на фоне атласно-голубого неба; золотые волосы струятся по ветру, так же как в тот день, когда они впервые приехали в Уитли в открытой прогулочной машине Карла Мейджорса. На ней был свободный свитер, клетчатая юбка из шотландки до колен, гольфы и полуботинки. Выглядит такой же юной, как те девушки, что толпились у касс кинотеатра «Парамаунт» в Нью-Йорке. Некоторые, он слышал, могли ждать целый день, чтобы увидеть представление очередного идола Америки – молодого изможденного итальянца с оспинами на лице. Казалось, он хватается за микрофон, чтобы не упасть.

Хэм бесшумно ступал по траве, однако Келли почувствовала его присутствие. То же шестое чувство, которое подсказало ему, что он застанет ее именно здесь. Она обернулась.

– Хэм. Приехал, наконец.

Тон хозяйки, приветствующей запоздавшего гостя. Келли планировала эту встречу почти год, не теряя надежды на то, что он получит и прочтет ее письмо. И вернется в Найтсвилл.

Хэм положил мешок на землю.

– Я получил твое письмо только в апреле. Оно меня не сразу нагнало. Вернее, я его не сразу нагнал.

– Не имеет значения. Главное, ты здесь. – Она положила руки ему на плечи, приподнялась на цыпочки, поцеловала его в щеку.

Он готовился к тяжелому противостоянию, но этого не произошло. Рана зарубцевалась, на ее месте образовался плотный, совершенно нечувствительный рубец.

– Ты хорошо выглядишь, Келли.

– Ты тоже, дорогой. – Она коснулась его щеки, загорелой, упругой от морского воздуха, солнца и ветра. Провела пальцами по седеющим волосам на висках. – Ты выглядишь старше.

– Я и стал старше.

– Ты выглядишь старше своих лет, но это хорошо. Мне нравится, как ты выглядишь. Как настоящий мужчина. – Она отступила назад, сложила руки на груди, одобрительно оглядела его.

– Я приехал из-за твоего письма. Ты знаешь, я не склонен к размышлениям, но твое письмо вызвало какие-то процессы в моем сером веществе. – Он постучал себя пальцем по лбу. – Я задумался, да так, как давно не задумывался. А может быть, и вообще никогда.

– Рада слышать, что ты смотришь на вещи так же, как и я.

Келли не ожидала такой полной и безоговорочной капитуляции. Она предполагала увидеть его угрюмым, агрессивным, настороженным – в общем, быка на привязи с кольцом в носу.

На губах его появилась ленивая, неопределенная улыбка.

– А я рад, что ты рада.

Келли нахмурила брови. Он над ней насмехается? Она сразу насторожилась.

– Я прочел твое письмо, и меня осенило, будто молнией озарило. Я внезапно понял, что мне надо делать. Понял свою ответственность перед Найтсвиллом, перед людьми, живущими здесь. А главное – перед Натом. Это мои первостепенные, невыполненные обязанности, от которых не имеет права отворачиваться ни один порядочный человек.

Он говорил именно то, что нужно. Ни к одному слову она не могла бы придраться. Но то, как он говорил… В каждом слове чувствовался подвох. Словесная дуэль явно оборачивалась не в ее пользу. Он просто-напросто играет с ней, как кошка с мышью.

– Ты очень изменился, Хэм. Я имею в виду – не только внешне. Не могу определить, что именно в тебе переменилось. – Она помолчала, коснулась пальцами губ, закусила губу. – Как говорил принц датский, ни внешность его, ни внутренний мир нисколько не напоминают прежнего человека. Теперь, наконец, я поняла, что он имел в виду. С тобой произошло что-то очень значительное, не так ли?

Его улыбка не имела отношения ни к ней, ни к настоящему моменту.

– Я повидал мир. Все его четыре стороны. По морю, по железной дороге, верхом и пешком. У меня вот такие мозоли на заднице и на ногах. Да, в этом все дело. Я стал толстокожим. – Он снова постучал себя по голове. – И здесь тоже. Мысли мои теперь не так прозрачны, как когда-то. Я набрался опыта, извлек из него пользу. А опыт извлек пользу из меня.

Его двусмысленные речи, тонко приправленные иронией, повергли Келли в растерянность.

– Ты надо мной смеешься?

– Как я могу смеяться над тобой! – Он изобразил обиду и отчаяние, сквозь которые, тем не менее, проглядывала озорная насмешка. – О чем ты говоришь, дорогая Келли? Ты меня вызвала, и вот я здесь. Все очень просто.

Он раскинул руки жестом фокусника, демонстрирующего публике, что ни в рукавах, ни под полой пиджака он ничего не прячет.

– Все очень просто, – эхом повторила она. Против этого нечего возразить. – Ты прямо с вокзала?

– Я прошел взглянуть на дом. Там все разваливается. И дом, и ферма.

– Нат и Уолт поддерживали ее как могли. Теперь Уолта нет, а Нат большую часть года отсутствует, учится в колледже. Я нанимаю людей из деревни, чтобы присматривали за поместьем.

– Твои наемные работники, видно, так поглощены собственными бедами, что не могут думать ни о чем другом.

– Они гордятся тем, что отрабатывают свое содержание. Для всех, кого я поддерживала в годы Депрессии, я нахожу какую-нибудь работу. Шитье, побелка и покраска, починка, заготовка дров.

– Придуманная работа. Вроде тех благотворительных учреждений, где старики лениво машут вениками или стоят, облокотись на лопаты. Такая работа не приносит удовлетворения. Это как издевательство. Послушай… Я приведу здесь все в порядок. Починю и покрашу дом и амбар. Земля еще вполне годится для обработки, и я намерен ее возделать. На кладбище надо выкосить траву, вырвать сорняки. Сейчас там даже надгробия не разглядеть. Не волнуйся, я не стану выгонять людей. Они останутся, и будут работать под моим началом. Только теперь они будут выполнять настоящую мужскую работу.

Этот новый, совершенно не похожий на Хэма Найта человек, поселившийся в его теле, произвел на Келли неотразимое впечатление. Нет, он не ошеломил ее. С ним, по всей видимости, тоже можно справиться. И она с ним справится. Он будет делать то, что нужно ей. Только с ним потребуются осторожность и осмотрительность, о которых она не заботилась с его предшественниками.

В нем появилась какая-то загадочность, завораживавшая и возбуждавшая ее. Хэм снова будет жить в Найтсвилле… Хэм, она и Нат. Неужели это несбыточные фантазии – воображать себе, как они трое живут в большом белом доме одной семьей?

И еще кое-что волновало и притягивало ее в этом новом Хэме. Его жизненная сила. Сама его близость рождала в ней такое желание, какого она уже давно не испытывала. Она вспомнила, как ждала Уэйна на пристани, перед тем как отправиться с ним на райский остров. Представила себе крепкое, мускулистое тело Хэма. Она откинула назад волосы.

– Можешь переселяться, когда захочешь. В доме чисто. Белье убрано, чтобы не пылилось. Если хочешь, я могу хоть сейчас тебя туда отвезти. Наверное, нелегко снова возвращаться в родной дом, который годами стоял заколоченным. Здесь нужна женская рука.

Он ответил вежливо, отстранений:

– Сердечно благодарю, но мне это не нужно. Старый холостяк всегда все делает по-своему.

Их взгляды скрестились в молчании. Каждый думал о своем. «Колдовство кончилось. Она больше не властна надо мной».

«Он избавился от своей импотенции, я это чувствую. Теперь он мой».

– Нат… он сейчас в колледже? Не могу поверить, что прошло столько времени. Малыш Нат уже в колледже…

– По возрасту, он уже может идти на войну, – с горечью ответила Келли.

Хэма как обухом по голове ударило. Он и сам записался добровольцем, но не ждал, что его призовут. Его зарегистрировали как моряка торгового флота, а эту категорию обычно на военную службу не призывали. Со временем, если он не вернется на море, категорию ему могут изменить. Но как сказал один сержант, с которым он разговорился в баре в Сан-Диего, в первую очередь берут молодых. Молодых… таких, как Нат. Его сын.

– Он считает, что не стоит начинать новый семестр в Йеле, – продолжала Келли. – Некоторых его сверстников уже призвали. Говорят, король Франклин очень скоро втянет нас в войну, и она будет долгой. Мне иногда кажется, этот дурачок ждет не дождется, чтобы его призвали.

– Если это так, почему он не записался добровольцем?

– Замолчи! – Хэм вздрогнул от ее резкого окрика. – И он хочет это сделать.

– Значит, у парня есть голова на плечах. В этом случае он сможет выбирать, где ему служить – в армии, во флоте – и по какой специальности.

– Какая разница? Ведь, в конце концов, его пошлют на фронт. На смерть в чужой войне.

Он не узнавал ее. Обреченность не может исходить от Келли, всегда неукротимой, неподдающейся, неуязвимой. Сейчас она похожа на одну из тысяч американских матерей, обеспокоенную судьбой своего сына. Как прозаично…

– Во-первых, далеко не каждого солдата убивают. Большинство возвращаются живыми и невредимыми. Во-вторых, требуется целая армия чиновников, чтобы оформить всех желающих попасть на фронт. И зачем жить в ожидании несуществующей опасности? Мы пока не воюем. Возможно, и не будем воевать.

– Я разговаривала с Уэйном Гаррисоном, одним из высших советников Рузвельта. Ты, может быть, слышал – Уэйна прочат в кандидаты на президентский пост в сорок четвертом году.

– Если Рузвельт уступит ему место.

– Не будь идиотом! Четвертый срок?!

– Ты же сама говорила, что он создан из королевского материала.

– Говорила… Так вот я консультировалась с Гаррисоном. Если Нат твердо решил поступать на военную службу, самое лучшее для него – получить назначение в Уэст-Пойнт. Там он прослужит четыре года в безопасности, даже если мы вступим в войну.

Хэм мысленно поаплодировал ее изобретательности. Нат отбудет службу в военной академии, в прекрасном окружении, готовясь стать офицером и джентльменом. Ни пуль, ни окопов. Почти так же комфортно, как в Йеле. И от Уитли недалеко.

– Это может оказаться не так просто, как ты думаешь. Я имею в виду – попасть в Уэст-Пойнт. Парни со всей страны стремятся получить назначение. Боюсь, политические интриги здесь не пройдут.

– Чепуха! Уэйн все устроит. Он мне обещал. Главная проблема в том, чтобы убедить моего упрямого осла. Может быть, ты мне в этом поможешь, Хэм?

– Посмотрим.

Возможно, этот едва уловимый намек на уязвимость, замеченный им в Келли, – как сучок в сосновой доске, крепче ровного дерева вокруг. Его не распилить никакой пилой и не разрубить никаким топором. Она все еще обладает немалой властью, в этом нет сомнения. Держать в руках такого человека, как Гаррисон, доверенное лицо президентов и королей, – это чего-нибудь да стоит. Интересно, какие пружины она пустила в ход, чтобы манипулировать этим достопочтенным чиновником, государственным деятелем, будущим кандидатом в президенты?

– Ладно, пошли в дом. Скажу Мод, чтобы приготовила еще один прибор для ужина. Она все еще служит у нас, единственная из всех. Джейн ушла, старый Сэм умер.

– Дядя Уолт держал меня в курсе событий. Писал раза два или три в год. К тому времени, как я получал его письма, новости, наверное, уже устаревали, но не для меня. Мне очень жаль Карла, Уолта и Сэма. – Он пошел за ней по тропинке к дому. – А как Брюс и Крис?

– Не очень хорошо. Обоих пришлось положить в больницу. У Брюса цирроз печени. Из них двоих ему больше повезло: доктора считают, ему осталось жить от силы год. А вот бедняжка Крис… Когда Брюса отправили в больницу, она окончательно лишилась рассудка. Они были… – Келли закусила губу, – очень близки в последние годы. Здоровье у нее прекрасное, она еще лет тридцать проживет. Находится в прекрасном месте, лучшем, какое можно купить за деньги. Но это смерть заживо. Она живет как трава.

– Недешево, наверное, обходится содержать их обоих в клиниках.

– Недешево… – Келли откинула прядь волос со лба. – Все доходы от имений Мейджорсов и Найтов сразу расходятся на различные выплаты. В прошлом году мне даже пришлось взять кое-что из основного капитала.

Хэм достал сигарету.

– Я уверен, что благотворительную программу, которую ты осуществляешь для всего Найтсвилла…

Келли в раздражении перебила его. Как он вообще смеет…

– Урезать помощь нашим людям в это трудное время?! Исключено. – Она искоса с подозрением взглянула на Хэма. – Ты ведь сказал, что приехал, чтобы выполнить свои обязанности по отношению к Найтсвиллу?

Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая.

– Именно так. И я намерен выполнить свое обещание в точности.

– Понятно.

Келли чувствовала себя с ним не в своей тарелке, как ни с кем другим. Скрытный, недосягаемый, загадочный, незнакомый Хэм. Никак к нему не подберешься.

– Письмо, которое ты послал юристам перед отъездом… – осторожно начала она. – Я ведь им так и не воспользовалась. Твоя доля отцовского наследства осталась нетронутой. Я лишь подтвердила свои полномочия принимать решения, касающиеся твоего имущества, в твое отсутствие.

Хэм был поражен. Какой альтруизм со стороны Келли! Он ведь добровольно отказался от своей доли наследства.

– Очень великодушно с твоей стороны, Келли. Я тебе, в самом деле, благодарен.

Возможно ли, чтобы время изменило ее, как оно изменило его самого? Внезапно Хэм почувствовал страстное желание поверить в такую возможность и… встревожился.

У живой изгороди Келли резко остановилась. Чуть согнулась, держась рукой за живот. На лице появилась мимолетная гримаса боли.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Она поспешно выпрямилась, расправила плечи, двинулась вперед.

– Нет, ничего. Женские проблемы. Все уже в порядке.

– Мне не терпится увидеть Ната. Он сейчас дома?

– Думаю, да. – Она коснулась его руки. – Хэм… Не жди, что он встретит тебя как долгожданного блудного сына. Ты уехал внезапно, дал ему понять, что скоро вернешься. Для него это явилось страшным ударом. А потом столько лет ни одного письма. Он страшно переживал. Так что не жди от него многого.

– Я и не жду. Может быть, со временем я добьюсь, чтобы он понял, но давить на него не собираюсь.

Она испытующе взглянула на него.

– Тебе так важно, чтобы он понял? Раньше тебя это не заботило. Когда он был ребенком, ты старался держаться от него подальше, как от прокаженного.

Он сжал руки в карманах в кулаки, поднял глаза к небу.

– Келли… Как ты цитировала совсем недавно? Дай-ка вспомнить. «Ни внешность его, ни внутренний мир нисколько не напоминают прежнего человека».

Его хитрость смутила ее. Да-да, это именно хитрость! Вместо ответа он кидает ей в лицо ее же собственные цитаты. С этим Хэмом надо держать ухо востро.

Он выдохнул клуб дыма. Белый ватный комок полетел к облакам, растворился в воздухе.

– Хэм! Ты куришь?! – Келли нахмурила брови. – Ты всегда был против курения. Помнишь эти отвратительные сигары Карла?

Он негромко рассмеялся, будто про себя, не допуская ее в свой мир.

Они вошли в дом через главный вход.

– Здесь вес нуждается в починке, – заметил Хэм.

– Да, я знаю. Трудность в том, чтобы найти хороших плотников, кровельщиков и каменщиков. Все хорошие мастера, которые жили еще при твоем отце и деде, либо умерли, либо разъехались кто куда в поисках работы.

– Значит, придется нам о Натом освоить эти ремесла.

– Вам с Натом?! – разволновалась вдруг Келли.

– Разумеется. В том случае, если он серьезно решил оставить колледж. За время странствий я уже освоил кое-какие ремесла. Они пригодятся здесь и в доме за рекой. Когда-то, до моего отъезда, Нат очень хотел работать вместе со мной. Теперь я еще больше хочу работать вместе с ним.

Келли не успела ответить. В дальнем конце холла появился Нат. Он стоял в кухонных дверях, заполняя собой весь дверной проем. Хэм не мог надивиться тому, как вырос его сын, хотя Келли и подготовила его к этому.

– Нат, смотри, кто пришел нас навестить! – воскликнула Келли.

– Не навестить. Я вернулся насовсем. – Хэм пошел к сыну. – Ты был вот таким, когда я уезжал, Нат. – Он показал рукой на уровне груди. – А теперь взрослый мужчина. Выше меня.

Красивое лицо юноши мгновенно изменилось. Так меняется голубое небо над долиной, когда налетает летняя гроза. Он круто повернулся, без единого слова, и быстрыми шагами вышел из дома через кухню.

– Нат… постой! – крикнул Хэм вслед.

Келли подошла сзади, положила руки ему на плечи.

– Я тебя предупреждала, Хэм. Придется подождать. Со временем это пройдет. Для него настоящий шок – увидеть тебя так неожиданно.

– Я должен с ним поговорить. Подожди меня здесь, Келли.

Хэм побежал за Натом вниз по лужайке, к реке. На секунду остановился на краю пляжа. Мальчик стоял на дальнем конце пристани, отвернувшись к реке, широко расставив ноги, уперев руки в бока. Воплощенное противостояние. Хэм медленно пошел к нему, заговорил негромко, дружеским тоном. Так, как когда-то с пугливыми, норовистыми жеребцами в Нью-Мехико, где он ловил арканом диких лошадей.

– Я догадываюсь, что ты обо мне думаешь, Нат, и нисколько тебя за это виню. Да, я совершил мерзкий поступок, когда уехал, солгав тебе, что скоро вернусь. В молодости настоящее мужество дается нелегко. – Он презрительно фыркнул, насмехаясь над самим собой. – Хотя, черт побери, я тогда был не так уж и молод. Старше, чем ты сейчас. Как бы там ни было, я был трусливее, чем ты. Ты-то мне не лжешь, ясно показываешь, кем меня считаешь. Сукиным сыном, которого ты ненавидишь. Но ты не всегда будешь так ко мне относиться, Нат. Я заглажу свою вину перед тобой. Черт! Очередная ложь! Как я могу загладить свою вину? Все эти годы ни строчки, ни письма, ни паршивой открытки! Я все сознаю, Нат, понимаю, что ты должен чувствовать. Я прошу – дай мне возможность хотя бы отчасти оправдаться перед тобой. Ведь я у тебя в неоплатном долгу.

Он подошел к Нату, положил руку ему на плечо.

Юноша молниеносно развернулся, выбросил вперед кулаки.

– Ни хрена ты мне не должен, подонок!

Хэм парировал удар правого кулака левой рукой, с силой ударив Ната по скуле. Тот упал в воду. Хэм опустился на колено, протянул ему руку. Нат появился на поверхности у лесенки, отплевываясь и сморкаясь.

– Одна из жизненных премудростей, которые я познал во время своих странствий и которые намерен передать тебе, состоит вот в чем: никогда не начинай драку правой рукой.

Он заметил, как напряглись мышцы у Ната на скулах и в углах рта – сын пытался сдержать смех. Кажется, начало положено. Нат оттолкнул его руку.

– Я сам могу подняться. Не маленький.

– Это точно.

Хэм отступил назад, показывая, что уважает его неприкосновенность. Он понял, что позволил себе недопустимую вольность, слишком рано приблизился к сыну.

– Я прошу, Нат, выслушай меня. Если хочешь, продолжай меня ненавидеть. Можешь ничего не говорить, только выслушай. Твоя мать считает, что все, что необходимо знать о жизни, заключено в произведениях Шекспира. Она права. Все, что он написал, в сумме и есть жизнь. Жизнь, которая разговаривает с нами. Слушая другого человека – любого, – мы всегда что-то приобретаем для себя.

Нат вытер лицо, стряхнул пальцами воду с густых черных волос. Попрыгал на одной ноге, чтобы вылить воду из уха.

– Я слушаю, – мрачно пробормотал он.

– Сначала пойдем в домик, найдем тебе какую-нибудь сухую одежду. Ты не знаешь, там наверху еще есть виски?

– Думаю, да. На День труда мама принимала Гаррисонов. Войдя в комнату, Хэм внезапно ощутил приступ ностальгии: знакомые ящики, выщербленные полы, печка Франклина. Казалось, прошла всего неделя, с тех пор как они целовались здесь с Крис.

– Бедная Крис! – вырвалось у него.

– Доктора говорят, ей ни до чего нет дела, – отозвался Нат из другого конца комнаты, где он переодевался. – Там за ней хороший уход, лучше, чем, если бы она жила дома. Она стала такой… такой… Я не мог находиться с ней в одной комнате, не мог смотреть на нее.

– Ты ведь когда-то любил ее. Разве можно перестать любить человека за то, что он лишился руки или ноги, постарел или заболел, как Крис?

– Ты не понимаешь! Я люблю Крис. Я всегда относился к ней как к родной сестре. Даже сейчас я часто думаю о ней ночами, и мне хочется плакать. Но мне неприятно находиться с ней рядом. Она такая… – на этот раз он нашел нужное слово, – жалкая. Ее так жалко!

– Я понимаю. – С тяжелым чувством Хэм подошел к огромному окну, взглянул на реку. «Внешне ты так похож на меня», – вертелось у него в голове. – А ты больше похож на мать, чем я предполагал.

– Как это?

– Для нее жалость – самое неприемлемое чувство. А быть объектом чьей-то жалости – самое отвратительное состояние.

– Я не могу ничего объяснить. Просто чувствую.

Нат подошел, натягивая через голову свитер и мешковатые шерстяные брюки.

Хэм прошел к маленькому бару на стене.

– Выпьешь со мной?

– Только если в холодильнике есть пиво. У нас теперь появился холодильник. Дверца под раковиной.

Хэм обнаружил с дюжину бутылок пива и. целый набор бутылок содовой. Налил пива для Ната. Смешал себе виски с содовой. Нат отодвинул стакан и стал пить из горлышка.

– Из тебя получился бы неплохой моряк торгового судна.

– Ты этим занимался, после того как уехал? Дядя Уолт мне рассказывал. – Он бросил на Хэма взгляд, полный ярости. – Вначале он некоторое время читал мне твои письма. Но потом я почувствовал, что не могу слушать. Меня бесило, что ты рассказываешь обо всем этом ему!

«И ни одного слова для меня…» Фраза застряла в горле, как кость: ни выплюнуть, ни проглотить. Хэм уничиженно опустил глаза.

– Послушай… Тебе, наверное, кажется, что я сбежал из Найтсвилла, от твоей матери, от тебя. Что мне наплевать на свои родные места, на людей, которые здесь живут, что я просто отбросил всех вас, как пару изношенных сапог. Тебя ведь это гложет, правда?

– А почему же тогда, Хэм? Почему?

Они стояли, глядя друг на друга через узкую стойку бара, в позе индейцев, изготовившихся к борьбе.

Нахлынуло воспоминание о давних временах, когда мужчина и мальчик вот так же стояли друг против друга. Мускулистая рука в притворном движении против бледной, маленькой и тщедушной. «Я снова тебя побил, Хэм!»

– Я сбежал, но не от тебя, не от Келли, не от Найтсвилла. Я сбежал от самого себя. Идиотская игра – пытаться спастись от собственной тени… – Он почувствовал, что Нат хочет перебить его, и поднял руку. – Нет, подожди, выслушай. В старом доме за рекой полно семейных тайн, надежно скрываемых от посторонних. Их надо вытащить наружу и отряхнуть от пыли. Потерпи. Дай мне время. Я не из тех, кто кидается с головой в холодную воду. Мое возвращение – лишь первый шаг, я вошел в воду по щиколотку. Прошу тебя, поверь мне.

Он рискнул – положил руку Нату на плечо, крепко сжал. Взгляды их встретились.

– Я пока не решил, могу ли я тебе верить. Ты говоришь какими-то загадками. Просто… просто… я… – Нат поднял руку, словно пытаясь поймать слово в воздухе.

– Ты чувствуешь, что ответы на загадки будут правдивыми и что они имеют значение для наших с тобой отношений.

Напряжение спадало. Он чувствовал это рукой, лежавшей на плече у сына. И выражение лица изменилось: агрессивность исчезла.

– Что-то вроде этого. Хорошо, Хэм. Я верю тебе.

Хэм протянул руку. Нат крепко ее пожал.

– Я рад, что мы снова друзья, мой… – Хэм запнулся. – Мой брат. Ладно, давай поговорим о твоих планах. Мать сказала, что ты собираешься оставить колледж.

– Да. Или сделать так, чтобы меня призвали, А может, сам запишусь. Маме, конечно, это не нравится. Она уговорила Уэйна Гаррисона устроить мне назначение в Уэст-Пойнт. Но я не уверен, что хочу этого. Буду чувствовать себя последним прохвостом, уклоняющимся от армии и занимающим место какого-нибудь более достойного парня, который мечтает о военной карьере. Мне-то она не нужна. – Он в изумлении покачал головой. – Но мама… это просто конец света! Не могу понять, как ей это удалось. Он не из тех, кого легко уломать. – На лицо его набежала тень. – А может, оно и к лучшему, что я не знаю, как она этого добилась.

Ну-ну, подумал Хэм. Его сын – натура более глубокая, чем многие из его сверстников. Сам Хэм в его возрасте никогда бы не осмелился подвергать сомнению правоту собственной матери. Ни в чем. Для него слово «мать» означало слепую любовь и безоговорочную верность. У матери не могло быть ни грехов, ни недостатков. Нат оказался более тонким и более мудрым. Он воспринимал свою мать как живого человека. И уж конечно, Келли меньше всего хотела бы разоблачить себя именно перед ним. Ирония судьбы… У Ната живой, острый ум, как и у нее самой. Впрочем, что же тут удивительного? Он ведь и ее сын.

– Я мог бы устроить тебя на торговое судно. У меня остались связи. Так ты избежишь военной службы.

Нат улыбнулся, в первый раз за все время разговора.

– Нет, спасибо. Меня укачивает даже в лодке. И кроме того… я не стремлюсь избежать военной службы. Пусть мама говорит что хочет. Я ничем не лучше других. За что же мне такие привилегии?

Хэм весело посмотрел на него.

– Тебе предстоит борьба с собственной матерью, а это дело нелегкое.

На лице у Ната промелькнула усмешка.

– А то я не знаю. Перечить ей – значит, нарываться на большой скандал. Она не любит проигрывать.

– Вряд ли она когда-нибудь проигрывала. По крайней мере, я такого не припомню.

Хэм достал сигарету, закурил. Протянул Нату пачку. Тот покачал головой, вертя в руках бутылку из-под пива.

– Несколько раз мне удавалось одержать верх. Например, она возражала против того, чтобы я уехал учиться в колледж. Но эти победы, конечно, ни в какое сравнение не идут… В общем, не знаю, что получится.

– Не беспокойся раньше времени, Нат. Когда это случится, тебе понадобятся все силы, чтобы выдержать испытание. А пока… Если ты действительно решил оставить колледж, у нас с тобой до зимы дел будет по горло, и здесь, в Уитли, и в доме за рекой. Надо починить дом, покрасить амбар, обработать землю. Ну, парень, мы с тобой погорбатимся, пока подготовим ее к весеннему севу.

Нат обнял Хэма за шею.

– Работать вместе с тобой! Я же только об этом и мечтал в детстве. Ну все, братишка! Решено, прощай, Йель!

– За это надо выпить.

Хэм поднял стакан.

Все обернулось не так плохо, как он опасался. Возвращение в старое поместье Найтов состоялось. А семейные тайны, о которых он намекнул Нату… Да, он чувствовал их присутствие, но ведь отчасти из-за этого он и вернулся. Чтобы изгнать духов.

Самый страшный момент наступил, когда они с Натом пошли обследовать старый амбар. Там пахло гнилью и плесенью. Они взобрались на сеновал. Хэма будто током пронзило, так, что он едва не свалился вниз. Те самые вилы!

С такой же ясностью, как в то далекое воскресенье, Хэм увидел отца, склонившегося над ним с вилами в руке. Карающая десница.

Нат почувствовал неладное.

– В чем дело, Хэм? Ты так побледнел.

Хэм провел рукой по глазам. Видение исчезло.

– Я увидел призрак.

Нат расхохотался тем искренним, сердечным смехом, которому Хэм теперь так завидовал.

– Ты, наверное, крысу увидел. Они, похоже, здесь обосновались, пока амбар стоял заколоченным.

Поселившись в доме, Хэм прежде всего призвал троих работников, присматривавших за домом, и обратился к ним с речью.

– Насколько я могу судить, вы тут абсолютно ни за чем не присматривали, – жестко начал он. – Так вот с сегодняшнего дня вы лишаетесь бесплатного пособия. Будете отрабатывать свои деньги – или я найду других. Кто боится тяжелой работы, пусть выйдет вперед.

Лем Кэмпбелл, двоюродный брат Уолта, не верил своим глазам и ушам. Этот властный, уверенный в себе человек, так напоминавший сержанта, у которого Лем служил в Первую мировую войну, – тот самый тихий, стеснительный парень, что, упиваясь, слушал рассказы о войне на веранде Уолта и заливался краской, когда Люси строила ему глазки?

– Ты что глаза вытаращил, Лем?

– Нет, ничего… – Лем сглотнул слюну. – Просто удивляюсь… как ты изменился.

Хэм сухо кивнул.

– Да, я изменился. И теперь намерен произвести кое-какие изменения в Найтсвилле. Скажи, Лем, как получилось, что такой крепкий, способный парень, как ты, столько лет выполняет лишь пустячную, чисто символическую работу? Тебе ведь не больше сорока пяти – сорока шести, верно?

Лем Кэмпбелл, высокий, худощавый, сутулый, с жидкими светлыми волосами, лошадиным лицом и кривыми зубами, смущенно мял в руках кепку.

– Я, конечно, не обижаюсь, но мне только сорок три.

– Тем более ты должен выполнять настоящую мужскую работу, вместо того чтобы вести себя как семидесятилетний старик на пенсии.

– В Найтсвилле другой работы нет.

– Он верно говорит… – Арт Фризби запнулся: у него едва не вырвалось «Хэм». – Сэр, мистер Найт. С самого начала этой… Депрессии в наших краях нормальной работы нет.

– А может, вы просто не потрудились ее поискать? Может, мать этого парня слишком долго разыгрывала из себя щедрую королеву? Я сам возьмусь за самое трудное дело, пусть только руки как следует огрубеют. А с одной всем известной дамой мы разберемся, иначе проблему нам не решить.

Когда рабочие ушли и они с Натом остались одни, юноша с тревогой взглянул на Хэма. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Мне, наверное, не следует вмешиваться, Хэм… Но… тебе не кажется, что ты с ними уж слишком сурово? Они честные, порядочные люди.

– Ты прав. А честные, порядочные люди заслуживают уважения. Но главное, они должны сами себя уважать. Послушай, Нат, сейчас я скажу тебе кое-что такое, что необходимо знать. Мне это знание далось нелегко. Тебе же оно ничего не будет стоить.

Я уехал из Найтсвилла в двадцать четыре года. За все это время я не заработал ни одного доллара. Всю свою жизнь я убивался на ферме: сначала работал на отца, потом – после его смерти – на себя самого. Но это совсем не то, что остаться одному, стоять на своих собственных ногах. Я всегда знал, что у меня есть деньги: в банке, в ценных бумагах или в виде другого имущества. Они в любом случае принадлежали мне, не важно, гробился бы я на работе или отсиживал задницу в тенечке. Я хорошо помню, как получил первый чек, когда работал матросом. Я его тут же обналичил. Вышел из банка, карман оттопыривается от толстой пачки денег… Как же хорошо я себя в тот момент чувствовал! Бродил по улицам моряцкой походочкой, враскачку, и думал о том, что всего на свете могу добиться. Вошел в первый попавшийся бар, заказал пива. – Он с наслаждением причмокнул губами. – Лучшего я в жизни не пробовал! Потом заказал гамбургер, и он показался мне вкуснее того первоклассного филе, которое мы делали здесь из мяса собственных коров. Потом купил пару туфель от Тома Макана. Кожа мягче перчаточной… Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я заработал эти деньги! Драил палубу, полировал металл, стоял на вахте в бушующем море в зимние холода. От пронизывающего ветра ресницы слипались, пальцы превращались в ледышки. Но я был свободен. Сам по себе. Один. И не нуждался ни в каком наследстве. – Он уперся пальцем в грудь Нату. – В один прекрасный день тебе тоже захочется вырваться. Доказать что-то всему миру, но главное – самому себе. Вот это составляет основную гордость для человека. Прекрасно, когда тебя уважают, но достичь этого не так-то просто. Вначале надо научиться уважать самого себя. Вот почему я так разговаривал с Артом, Лемом и Стэном.

– По ней ты тоже хорошо прошелся. Надо же – «разыгрывает из себя щедрую королеву»! Если бы она слышала, ты бы получил.

Хэм угрюмо кивнул. Да, Келли не из тех, над кем можно смеяться безнаказанно. Хэм не торопился раскрывать карты, хотя и понимал, что от разговора не уйти.

– Твоя мать всегда стремится к власти. Можно подумать, она урожденная Найт.

Нат встал на защиту матери:

– Ты думаешь, она продолжает помогать бедным только потому, что это дает ей ощущение власти над ними?

– А почему же еще?

– Ты к ней несправедлив, Хэм! Она много дала здешним жителям. И обошлось ей это дороже, чем она могла себе позволить. Я слышал, как бухгалтеры и юристы говорили ей об этом, в июле.

– А что такое деньги, как не средство для приобретения власти? Власть всегда обходится недешево. Тот, кто ее ценит, готов заплатить любые деньги, чтобы ее получить и удержать. Моя мать часто упрекала отца в гордыне, в том, что он гордился Найтсвиллом, гордился тем, что Найты основали поселок и «владеют» им, как феодалы своей личной вотчиной. Она ощущала это по-другому – будто поселок и его жители владеют Найтами.

На этом Хэм решил пока остановиться. Пусть Нат додумывает сам. Наверняка пытливый ум юноши приведет его к нужным выводам.

Нат, со своей стороны, был заинтригован философией Хэма. Кое-что в ней вызывало у него скептическое отношение, но он пока держал сомнения при себе.

Последовавшие за этим дни и недели убедили Ната в том, что Хэм – более глубокий философ, чем ему показалось вначале.

Троим работникам жесткое внушение Хэма, судя по всему, принесло немалую пользу. Он оказался строгим, но справедливым работодателем. Не скупился ни на критику, ни на похвалу. К концу сентября Лем, Арт и Стэн общими усилиями не только выполнили все, что он от них требовал, но сделали многое по собственной инициативе. Он пробудил в них трудолюбие, и им самим это нравилось.

– Для них это новое, захватывающее ощущение, – объяснял он Нату. – Найтсвилл столько времени прозябал в полном бездействии, что они успели забыть, что это такое, когда у тебя есть будущее.

К середине ноября работы по ремонту и покраске домов в Найтсвилле и Уитли были закончены, и снаружи, и внутри. Амбар в форме корабля, выкрашенный в огненно-красный цвет, ярко выделялся на фоне зеленой травы. Все поля вспахали. Хэм купил двух молочных коров, шесть кур-несушек и двух лошадей.

Он решил, что пора начинать всерьез обращать людей в свою веру. Начал с универсального магазина, куда по вечерам приходило немало людей встречать экспресс, проходивший из Олбани в Форт-Эдвард. Все ждали самого волнующего момента, когда из почтового вагона выбросят на землю парусиновые мешки с почтой. Они летели, разбрасывая тучи пыли, и приземлялись у ограды над ручьем.

Для окружающих это служило сигналом: все устремлялись в магазин и ждали, пока Алва сортировал письма. Дети осаждали прилавок с дешевыми конфетами, прижав к стеклу расплющенные носы и грязные пальцы. Широко открытые серьезные печальные глаза не могли оторваться от сокровищ, которые не многие могли себе позволить.

Почта, приходившая в Найтсвилл, состояла в основном из рекламных проспектов и давно просроченных счетов. Так сказать, отчеты от сынков и дочерей, которым улыбнулось счастье – им удалось вырваться из стоячего болота, именуемого Найтсвиллом.

Алва Ламберт и его жена Рена казались меньше ростом и худее, чем он их помнил. На них старость подействовала как волшебный напиток в пузырьке Алисы. Теперь будут уменьшаться и уменьшаться, пока не исчезнут совсем.

Однажды вечером Хэм столкнулся с Биллом Миллером, бывшим кузнецом. Теперь его когда-то мощная фигура расплылась от пива и свиного жира.

– У меня есть для тебя работа, Билл. Надо подковать заново двух моих лошадок. А тип, у которого я их купил, ищет работника для своих конюшен. Он живет за Клинтоном. Насколько я понял, эта работа как раз для тебя.

Толстяк запыхтел, как паровоз. Лицо его побагровело. Заговорил заплетающимся языком:

– Ну… это… я… конечно… спасибо… но… – Он зашелся в приступе удушающего кашля.

– Что с тобой, Миллер? Ты ведешь себя как классная дама, которой сделали неприличное предложение.

Все вокруг засмеялись. Подошли ближе. Алва хохотнул в почтовом окошке.

– Вот именно, неприличное… О чем ты говоришь, Хэм? Какая работа? Значит, ему придется ездить на поезде в Клинтон, целый день ходить трезвым, потеть на работе? И пособия тогда уже не будет. Ему больше подходит просиживать штаны на лавочке и потягивать пиво. От получки до получки – от государственного пособия до выплат миссис Мейджорс.

– Ты и в самом деле собираешься до конца дней жить на подачки? Тебя это устраивает? Пресмыкаться, как лакей, перед герцогиней в особняке за рекой?

– Никакой я не лакей и ни перед кем не пресмыкаюсь. А миссис Мейджорс – добрая женщина и хорошо с нами обращается.

– Не тебя ли я видел на прошлой неделе? – Раздался сзади чей-то громкий голос. – Ты полировал ее машину. Она подъехала сюда, увидела, что Билли спит на лавочке, хорошенько огрела его кнутом и велела поднять зад и помыть машину. Ох, как же ты подпрыгнул тогда, Билли!

Раздался взрыв хохота.

– И не ударила она меня вовсе. Просто ткнула кнутом, чтобы разбудить. – Билл вгляделся поверх голов в задние ряды. – А ты, Дэнни Стайлс, помнишь, в июле мы играли в задней комнате у Алвы? Она позвонила и потребовала тебя. Ты помчался так быстро, что даже забыл заплатить за чипсы.

Пристыженный насмешник с позором отступил. Старый Чарли Силе, когда-то известный как лучший механик на фабрике, где он работал старшим мастером семь лет назад, а сейчас уже безработный, почесал в затылке и смущенно обратился ко всем:

– Не будем оскорблять друг друга, ребята. В конечном счете среди нас здесь нет ни одного человека, кто не был бы в долгу перед миссис Мейджорс. Мы все ей обязаны. Если ей что-нибудь от кого-нибудь из нас нужно, она это получает. И это правильно. Мы у нее в долгу.

– В долгу? Обязаны? – презрительно рассмеялся Хэм. – Вы это так называете? Так послушайте меня, вы все. Келли Мейджорс прибрала к рукам весь этот городок с потрохами. Вы все у нее в руках. Ты, Билл Миллер, и ты, Дэнни Стайлс, и ты, Чарли Силе. Она владеет вами так же, как какая-нибудь средневековая герцогиня владела своими поместьями. В те времена только так и жили. Бедный крестьянин попадал в кабалу к богатому лорду или герцогу за клочок земли, за горстку семян и за защиту от бандитов и грабителей. Он становился крепостным своего благодетеля, его рабом.

Со всех сторон раздались негодующие возгласы. Однако на лицах людей Хэм увидел кое-что, внушавшее надежду. Пристыженное выражение. Как будто какой-нибудь озорной фокусник внезапно сорвал с них одежду. Они не смотрели друг на друга, не могли видеть чужую наготу и сознавать свою собственную. Однако в таком положении невозможно оставаться бесконечно. Очень скоро им придется взглянуть на самих себя. Если только он в них не ошибся.

Чарли Силе нагнал его уже за дверями магазина, когда Хэм поднимался на пригорок.

– Хэм, можешь задержаться на минуту?

– Конечно, Чарли. Пройдемся со мной до дома. Я тебе дам чего-нибудь выпить.

– То, что ты сказал… насчет миссис Мейджорс. Будто она владеет всеми нами… Какого черта! Я не хочу быть ничьим рабом! – Он коснулся руки Хэма. – Только ты не знаешь, каково нам здесь пришлось во время Депрессии. Ни денег, ни еды, ни работы. Видеть, как голодают твои дети… да от этого любой мужчина сломается. Это как собака у плохого хозяина, который ее бьет. С ней слишком долго плохо обращались, а потом вдруг появляется чья-то ласковая рука. Собака опускает голову и начинает вилять хвостом. Мы все через такое прошли, Хэм. С нами очень долго плохо обращались, нас били кнутом. Поэтому теперь нам так приятно, что служба социального обеспечения и миссис Мейджорс заботятся о нас.

Хэм резко остановился, обернулся к бывшему мастеру, взял его за руки.

– Чарли, Депрессия позади. Теперь ты можешь получить работу, если захочешь. Ты владеешь ремеслом, на которое сейчас большой спрос.

– В моем возрасте?! О чем ты говоришь, Хэм?! Мне шестьдесят три!

– Чарли, надо жить и мыслить настоящим, а не прошлым. Сейчас правительство призывает молодежь на военную службу. Им всем понадобятся огнестрельное оружие, самолеты, танки, военные корабли. По всей стране строятся оборонные заводы, они появляются повсюду, как грибы. По дороге из Нью-Йорка я насчитал не меньше полдюжины. В газетах полно объявлений о том, что требуется рабочая сила, по нескольку страниц в каждом номере. Опытные механики вроде тебя очень нужны. Я сам об этом разузнаю для тебя.

Глаза Чарли вспыхнули. Таких блестящих глаз Хэм не видел ни у кого в этом злосчастном месте с самого своего возвращения.

– Я буду тебе очень благодарен, Хэм. Клянусь, я все эти годы стыдился того, что приходится жить на подачки. – Голос его дрогнул. – Снова работать инструментом! Да это все равно, что оказаться с женщиной после многих лет тюрьмы. Благослови тебя Бог, Хэм!

– Ну что, хочешь выпить?

– Спасибо тебе большое, но я, пожалуй, не буду. Ты только не обижайся, Хэм. – Он нервно засмеялся. – Хочу поскорее все рассказать Милдред.

Уже совсем стемнело. Хэм стоял посреди дороги, утопавшей в грязи, и смотрел вслед Чарли. Тот быстрыми шагами шел к дому. Хэм глубоко вдохнул чистый, прохладный осенний воздух, пахнувший сосной, взглянул вверх. На темно-синем небе сверкнула вечерняя звезда.

– И все-таки она вертится, невзирая на тебя, Келли. – Он поднял руку в воображаемом тосте. – За тебя, бесконечный мир!

Он шел к дому, насвистывая веселую мелодию. Воображаемый тост за воображаемый мир, прекративший свое существование месяцем позже, в одно прекрасное воскресенье… Седьмого декабря 1941 года нашей эры. Высокопарное заявление, достойное этой важнейшей даты.

Человечество вступило в новую эпоху. Мир закружился в бешеном вихре небывалых перемен, охвативших все и вся. Менялись нации и континенты, менялся сам воздух. Отныне целые города будут исчезать, растворяясь в клубах огня. Грибовидное облако будет рассыпать смертоносный пепел с небес. Люди будут устанавливать флаги на Луне. «Достичь звезд» – это уже не поэзия, а чистая наука. И все за какие-то двадцать – двадцать пять лет.

Через неделю после того, как Япония сбросила бомбы на Перл-Харбор, Соединенные Штаты вступили в войну против стран «оси» – Германии, Италии и Японии.

Чарли Силе работал правительственным инспектором на военном заводе, производившем танки и бронетранспортеры, в сорока милях вниз по Гудзону. Свой старый дом, в котором они с женой прожили сорок лет, он заколотил и переехал в новую квартиру поблизости от места работы.

В тридцатые годы начался великий исход молодежи из Найтсвилла. С началом Второй мировой войны матери и отцы молодых людей стали свободными. Хэм из собственного кармана оплатил открытие автобусного маршрута из Найтсвилла в Клинтон, где строился гигантский авиационный завод. Еще до Нового года каждый трудоспособный человек от шестнадцати до шестидесяти пяти лет оказался в состоянии содержать себя самостоятельно.

Однако в Рождество на планете не царили ни мир, ни добрая воля. Отчетливее всего это чувствовалось в Уитли. Противостояние между Келли и Хэмом, вызревавшее с самого дня его возвращения, накалилось до последней степени. Она пригласила его полакомиться дичью, зажаренной на вертеле. Но истинным ее намерением было поджарить на вертеле его самого.

Он почувствовал напряженную атмосферу, как только вошел в дом. Келли и Нат пили яичный коктейль, сидя перед холодным камином. Хэм перевел глаза с Келли на орла, распростертого над каминной доской, и решил, что они подходящая пара. Выражение лица Ната подтвердило, что ожидается драка.

Хэм сразу же угодил в ловушку. Он потер заледеневшие пальцы и протянул руки к холодному камину.

– Почему вы не разожгли огонь? День сегодня самый подходящий: десять градусов ниже нуля, и снег опять идет.

– Потому что во всем Найтсвилле не осталось ни одного человека, который мог бы наколоть мне дров. Неблагодарные свиньи! И Билл Миллер, и Дэн Стайлс – все они одинаковы. – Она передразнила Билли: – «Я бы очень хотел вам услужить, мэм, но времени совсем нет. В канун Рождества я работаю двойную смену». – Голос ее прервался от ярости. – Денежки мои на прошлое Рождество не постеснялся взять.

– Мама, ты несправедлива, – вмешался Нат. – С какой стати Билл Миллер должен колоть для нас дрова, если он работает по шестьдесят часов в неделю? Я же хотел наколоть дров, но ты мне не позволила.

Хэм подошел к бару. Налил себе виски.

– За что ты так сердишься на Билла Миллера и остальных? За то, что впервые за многие годы они сумели найти работу, которая хорошо оплачивается? Я имею в виду не только деньги, но и самоуважение.

– Самоуважение! – с отвращением фыркнула Келли. – Как я проклинаю тот день, когда решила написать тебе письмо! Ты приехал, чтобы настроить этих простых людей против меня, которая одна заботилась о том, чтобы они не остались голодными, без крыши над головой. И во время Депрессии, и еще долго после нее. Неблагодарные псы!

– Псы, – сухо повторил Хэм. – Как та старая собака, которую ты кормила и пригрела здесь, в Уитли. Она была тебе благодарна. Я помню, как она подползала к тебе на брюхе, виляя хвостом, и лизала твои ноги. Ты такой благодарности ждешь от людей?

– Не смей поучать меня, лицемер! – Она расхаживала по комнате, как разъяренная тигрица. – Ты приехал только дня того, чтобы настроить людей против меня. Послушать только все эти пустые словеса, которыми ты их пичкал!

Он пальцем размешал жидкость в стакане, облизнул его и вызывающе взглянул на Келли.

– Гордость и самоуважение, честный труд и справедливая оплата… Что плохого в этих принципах?

– Ты даже сумел внушить им, будто я высасываю из них всю их мужественность, как салемская ведьма. – Она презрительно хмыкнула. – Во всем Найтсвилле никогда не было ни одного настоящего мужчины!

Нат подлил масла в огонь, заступившись за Хэма:

– Мама, по-твоему получается, будто Хэм намеренно объявил войну, только для того чтобы досадить тебе.

Келли с размаху ударила его по лицу. Впервые в жизни. На какую-то долю секунды они стали чужими людьми. Хэм ясно видел это по их растерянным лицам.

Момент прошел. Келли протянула руку, нежно коснулась побагровевшей щеки Ната.

– Нат… сынок… Я не хотела… Я… я… Прости меня, пожалуйста.

– Все в порядке, мама. – Он сжал ее руку, отнял от своей щеки.

– Ты сердишься на меня.

– Нет, я не сержусь, и хватит извиняться, Бога ради.

Именно это непривычное для нее раскаяние оказалось по-настоящему невыносимым.

Она снова обернулась к Хэму.

– Ты даже моего сына настраиваешь против меня. Я знаю, что у тебя на уме!

– Мама, ты с ума сошла!

Хэм засмеялся.

– Нат, сделай матери еще яичного коктейля. Может быть, это ее успокоит.

Келли крепко прижала кулаки к бедрам. Ногти впились в кожу сквозь шерстяную ткань юбки. Ее гнев на них не подействовал. Хуже того, она потеряла лицо. Они одержали над ней верх. Отец и сын восстали против матери…

– У меня есть глаза и уши. Я понимаю, что у тебя на уме. – Больше она решила на эту тему не говорить. Пока. Пусть последнее слово останется за ней. – Не надо больше яичного коктейля, Хэм. Смешай мне виски с водой, пожалуйста.

В Уитли она хозяйка, и Хэм очень скоро это почувствует, к своему собственному сожалению.

После обеда Хэм с Натом пошли в сарай и накололи дров, не обращая внимания на протесты Келли, повторявшей, что Нат отрубит себе ногу или руку.

– Он обращается с топором лучше меня, – уверял ее Хэм. – И, кроме того, нам необходимо поработать после всей этой еды. Индейка, картофельное пюре, не говоря уж о пирогах… А ты помоги кухарке. Смотри, сколько всего осталось.

Сначала мокрые от снега поленья никак не хотели разгораться: шипели и плевались. В конце концов, Хэм справился с ними с помощью кузнечных мехов, и вскоре языки пламени поднялись до самого дымохода. Стулья пододвинули поближе к камину, и все трое стали наслаждаться теплом, кофе и бренди.

Все началось исподволь, с безобидной фразы. Катаклизмы, как правило, незаметно подкрадываются к тем, кого избирают в качестве жертвы.

– Через несколько месяцев тебе исполнится девятнадцать, – заметил Хэм. – Я слышал, что теперь, когда мы вступили в войну, молодых ребят призывают прежде, чем успевают высохнуть чернила на их карточке призывника. Не тяни слишком долго, Нат. Если решил записаться на военную службу, сделай это до своего дня рождения.

– Ната не призовут, и никуда он не запишется, – оборвала его Келли с улыбкой превосходства. – Он поедет в Уэст-Пойнт. Завтра позвоню Уэйну в Вашингтон и скажу, чтобы он все устроил.

Хэм, прищурясь, смотрел на Ната.

– Я удивлен. – Судя по тону, он был не только удивлен, но и разочарован. – Ты дал мне понять, что меньше всего хочешь этого назначения.

Нат подался вперед, упершись локтями в колени. Лицо его горело.

– Мама так хочет, – произнес он едва слышно.

– Я знаю. А чего хочешь ты?

– Не трогай его, – вмешалась Келли. – Он уже все решил.

– Разве? Нат, ты решил, или твоя мать?

– Прекрати, Хэм! – Ярость лишила ее обычной привлекательности. Ноздри раздулись, бескровные губы сжались в тонкую полоску. – Я не позволю тебе изводить Ната. Он все решил!

– Тогда пусть сам об этом скажет. Посмотри на меня, Нат. Она поднялась с места.

– Хэм, я тебя предупреждаю!

Он не обращал на нее внимания.

– Нат, скажи, почему ты передумал? Ты ведь говорил мне, что не согласишься на это назначение, потому что не хочешь никаких особых привилегий. Сказал, что хочешь служить наравне с остальными.

Нат поднял голову. Глаза его встретились с испытующим взглядом Хэма.

– Это правда. Я хотел бы записаться на службу. Но она мне не позволит.

– Все, Нат, довольно. Вопрос закрыт. – Келли сжала ладони.

– Королева произнесла последнее слово. – Хэм откинулся на стуле, положил ногу на ногу, с неприязнью глядя на нее.

Нат встал с места, возвышаясь над хрупкой фигурой матери. Голиаф против Давида, подумал Хэм. Без поддержки великан обречен.

Нат обратился к Хэму:

– Последние недели она только и делала, что пилила меня. И точит, и точит, и точит… Если я еще раз услышу о своем долге и ответственности перед ней и перед этой проклятой пигмейской династией, которой она так одержима, я сойду с ума.

– Нат! Как ты смеешь?! – Келли подняла руку.

– Смею! Ну давай, ударь меня еще раз. Это лишь облегчит мне задачу.

Келли поднесла руку к пылающему лицу, потерла лоб.

– Не говори со мной так, сынок. Можно подумать, будто я плохая мать, будто я злая и не люблю тебя. А ведь за все восемнадцать лет моя вина лишь в том, что я слишком сильно тебя любила. Душила своей любовью.

Нат хрипло рассмеялся.

– Ты слышишь, Хэм? Она этим хвастается! Душила любовью… По крайней мере, сейчас ты говоришь правду, мама.

– Я всегда говорю правду.

– Неужели? А как ты добилась того, что я согласился принять это назначение? Разве это честно? Ты только послушай, Хэм. Я спросил ее, что она хочет в подарок к Рождеству. Она ответила с обычным своим загадочным видом, что это будет мое последнее Рождество в Уитли, перед тем как на меня наденут военную форму, поэтому подарок должен быть особенный. Я с этим согласился. И тогда она вынудила меня дать ей честное слово, что я выполню одну ее просьбу. Я дал ей слово. Ты, конечно, догадываешься, в чем состояла просьба. А вот я, дурак, сразу не догадался.

– Просьба заключалась в том, чтобы ты согласился принять назначение в Уэст-Пойнт? Нат, честный человек не обязан выполнять обещание, которое его вынудили дать обманным путем. Твоя мать произносит праведные речи о долге, об ответственности. Я все это с ней проходил. Так вот я скажу тебе, в чем состоит твой первейший долг. Он перед самим собой. Пошли это назначение к чертям, и запишись на службу. Ты-то ведь этого хочешь, не так ли?

– Да.

Келли отвернулась от сына. Сложила руки на груди. Голос ее зазвучал ровно и спокойно. Затишье перед бурей.

– Ты, разумеется, не можешь понять, чего он добивается, Нат. Тебе не понять его скрытых мотивов. Он ведь подводит тебя к тому, чтобы ты распорядился своей жизнью так же, как и он. Сбежал из дома.

– Ты не права, Келли. Я говорил с Натом на эту тему, кое-что ему рассказал. Например, рассказал, что сбежал для того, чтобы обрести самого себя, и ему надо бежать из этого дома, бежать от тебя, чтобы спастись. Не дай поймать себя в ловушку, парень. Беги, пока не поздно.

– Ты ему «кое-что» рассказал? – Ирония, прозвучавшая в ее голосе, показывала, что Келли решилась на крайность. Сейчас она пустит в ход самое страшное оружие, которое окончательно уничтожит Хэма. – Он тебя обманул, сынок. Хэм Нат сбежал из Найтсвилла, потому что не мог больше видеть нас с тобой.

Нат растерялся.

– Что ты такое говоришь?

– Он нас обоих презирает, Нат. Смотри, как все сходится. Он ведь и моряк, хотя и не такой древний, как у Кольриджа.[15] Носит на шее ярмо – мы с тобой отягощаем его совесть.

Нат обернулся к Хэму.

– Она спятила? Ты что-нибудь понимаешь в этой галиматье?

Хэм молчал, с любопытством глядя на нее.

– Галиматья, говоришь? Ну же, Хэм! – подначивала Келли. – Ты ему «кое-что» рассказал? Расскажи теперь все до конца. Видишь, сынок, у него язык отнялся. Помнишь, ребенком ты обожал своего старшего брата? Бегал за ним повсюду и никак не мог догнать: он все время убегал от тебя.

У Ната голова шла кругом. Он потер глаза. Да, он помнил, как часто его обижало невнимание Хэма. Он тряхнул головой, чтобы мысли прояснились, взглянул на Хэма. Тот сидел молча, не пытаясь отвечать на ее обвинения.

– Хэм, почему ты молчишь?

– Потому что ему нечего сказать. Твоему отцу нечего сказать. Он не может опровергнуть мои слова.

– Моему… что?! Моему отцу?! Я, наверное, с ума схожу. Ты назвала Хэма моим отцом?

Он засмеялся нервным смехом, на грани истерики.

– Да. Хэм тебе не брат. Он твой отец. – Келли с наслаждением выделила каждое слово, будто смакуя. – Этот эталон добродетели, перед которым ты преклоняешься, каждое слово которого воспринимаешь как высший образец человеческой мудрости, этот человек чести, будучи на два года моложе, чем ты сейчас, умирал от страсти к жене своего отца. День за днем, ночь за ночью, неделю за неделей, пока сила его страсти, в конце концов, не сломила мое сопротивление. Да, он меня соблазнил! Я спала с ним, в то время как его отец работал в поле или храпел в своей постели. – Глаза ее бешено сверкнули. – Так я зачала тебя, сын. С Хэмом, не с его отцом Натаниэлем. Ты сын Хэма.

Нат с отвращением отшатнулся от нее, чувствуя тошноту. Он едва мог говорить, горло перехватывало от бури чувств, с которыми он не мог справиться.

– Господи! Да ты настоящее исчадие ада, если говоришь такое! Я всегда знал, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы добиться своего. Железо будешь гнуть, если очень захочешь. Я могу простить тебе все грехи, бесконечный обман, твою лживость и вероломство. Ты все равно дорога мне, мама. Но на этот раз ты зашла слишком далеко. Что за чудовищная ложь! – Он застонал. – Мама, как ты можешь! – Он перевел взгляд на Хэма. – Хэм… Хэм! Она сама не знает, что говорит. Она просто помешалась от страха, что я ее покину. Хэм?..

Он жаждал опровержения материнским словам. Искал его в выражении лица Хэма, ждал его возражений.

– Это правда, Нат. Я твой отец. Хотя это еще вопрос, кто кого соблазнил. Но в данном случае он не имеет большого значения. – Он встал. – И как отец, я говорю тебе: беги от нее. Скажи спасибо своей матери. Это благодаря ей я вернулся в Найтсвилл, чтобы выполнить свои обязанности.

– Будь ты проклят! Будь ты проклят! – Не помня себя от ярости, Келли бросилась к Нату, вцепилась в его рукав. – Видишь?! Теперь ты видишь, что он собой представляет. Он все признал! Что ты скажешь о человеке, который прелюбодействует с женой своего отца?! Каким ничтожеством надо быть!

Нат взглянул на нее, опустив глаза. Он смотрел на нее сверху вниз. Келли съежилась от ненависти и отвращения, которые прочла в глазах сына. Он заговорил замогильным шепотом:

– Значит, он ничтожество?.. А как насчет тебя, мама? Мама! – Он стряхнул с себя ее руки, с брезгливостью, как стряхивают гадкое насекомое.

– Нат! Подожди! – Она снова потянулась к нему.

Он отступил, развернулся и выбежал из комнаты. Келли бросилась вслед за ним, упала на колени, крепко зажмурила глаза и застонала.

Хэм подошел, наклонился к ней, положил руки ей на плечи.

– Что с тобой?

– Убирайся из этого дома! – процедила она сквозь стиснутые зубы.

– Келли, ты сама виновата. Проклиная меня, ты прокляла себя. Ты должна это понять.

– Убирайся вон!

Крик ее разнесся по всему дому, эхом отозвался от высоких потолков холла. Вон… вон… вон…

Хэм оставил ее скрючившейся на полу гостиной, снял пальто и шляпу с вешалки и вышел в снежную ночь. Колючие снежинки били его по рукам и лицу.

Он пришел домой, разжег огонь, налил себе полкружки яблочного бренди из покрытого пылью кувшина, который отец хранил в углу кладовки, сколько Хэм себя помнил. Он стоял в кухне у окна, глядя на кладбищенский участок, где покоился Натаниэль и прочие Найты. Покоятся в мире… Так ли это? Могилы и надгробные плиты занесло глубоким снегом. Виднелись лишь надгробья Сайруса и Эммы, снег еще не прикрыл бронзовые таблички с их именами.

Хэм прошел в гостиную, сел на кушетку перед камином. Здесь он когда-то целовался с Крис Мейджорс. Бедняжка! Он пил бренди, глядя на гипнотизирующие языки огня. Поленья вспыхивали, съеживались и распадались, рассыпая золу.

Хэм сидел с открытыми глазами, погрузившись в оцепенение, и внезапно очнулся. Часы пробили два, и в этот же момент кто-то сильно забарабанил в дверь. Он поставил на стол пустой стакан, вскочил. Кто бы это мог быть? В такое время, в такую погоду…

Это оказалась Келли. Бледный овал лица был обрамлен мехом, покрытым инеем.

– Ты выглядишь встревоженной. Что-нибудь случилось? Что-нибудь с Натом?

Она пробежала мимо него прямо в комнату.

– Где он, Хэм?

Хэм закрыл дверь. Прошел за ней.

– Нат?! Ты думаешь, он здесь?

– Не лги мне! Тебе мало того, что ты встал между мной и сыном? Теперь ты отнял его у меня.

– Келли, клянусь, я не видел Ната, после того как ушел из вашего дома. Ты уверена, что дома его нет? Ты везде посмотрела? В домике на пристани? Держу пари, он там.

– Нет. Его нигде нет. – Она прошла в холл, с подозрением покосилась на лестницу, устремила взгляд на темную столовую. – Хэм, ты мне правду говоришь? Прошу тебя, если ты знаешь, где он… – У нее перехватило дыхание. Рука поднялась к горлу.

– Келли, я не знаю, где он. Здесь я его точно не ждал, после того что он узнал о нас обоих. Его машина на месте? Он мог поехать в Клинтон. Шоссе почти расчистили.

Она покачала головой.

– Машина в гараже. Господи! Не мог же он уйти пешком в такой снег?

Та же мысль пришла в голову и Хэму. В отчаянии от того, что он услышал от Келли, Нат мог решиться… Перед глазами возникло ужасающее видение – Карл Мейджорс медленными шагами бредет по мосту, навстречу собственной гибели. Хэм вернулся в гостиную. Келли следовала за ним по пятам.

– Что нам делать, Хэм?

Он снял телефонную трубку.

– Позвоню шерифу. Хотя нет, постой… Ты не заглянула в его шкаф? В ящики?

– Об этом я не подумала.

– Хорошо. Проверим сначала эту возможность, прежде чем обращаться за помощью. Я позвоню на вокзал.

С начала войны правительство постановило, что на каждой железнодорожной станции круглосуточно должен дежурить кто-нибудь из служащих. Нередко пассажирские и грузовые поезда теперь приходилось отправлять по боковой ветке, чтобы пропустить составы с солдатами или военными грузами.

Трубку взял новый служащий, исполнявший обязанности помощника начальника станции Гека Джонса.

– Сегодня вечером из Найтсвилла не уезжал пассажир? Вы ведь знаете молодого Натаниэля Найта? – Последовала пауза. – Понятно. Большое спасибо.

Хэм положил трубку. Повернулся к Келли.

– Ну что? Я вижу по твоему лицу, он там был.

– Да, Нат был на станции.

– Пошли скорее. Заберем его домой.

Она направилась к двери. Хэм взял ее за руки.

– Бесполезно, Келли. Его там уже нет. Эд Питере остановил для него сто сорок пятый на Нью-Йорк. Он уже в поезде, с двумя чемоданами, как сказал Эд.

– Не-е-ет!

Откинув голову, она завыла, как волчица, у которой отняли детеныша. До этого Хэм лишь один раз видел Келли плачущей – в тот день, когда Нат едва не утонул.

Он попытался привести ее в чувство.

– Этим не поможешь. Смирись, Келли. Он мужчина и сделал мужской выбор.

Глаза ее, увеличившиеся от слез, казались огромными и темными, как море.

– Нет, это не его выбор! Это все ты! Ты вернулся в Найтсвилл для того, чтобы уничтожить нас обоих, меня и его! Тебя, как видно, точит какое-то извращенное убеждение, что, уничтожив нас, ты, наконец, избавишься от своего греха.

– Это твое извращенное убеждение, а не мое.

– Но ты же просто одержим сознанием своего греха. Воображаешь себя Христом, распятым на кресте. Наказание, искупление… ты носишь их как сутану, со священной гордостью. Святой Хэм! Пусти меня!

Хэм крепко держал ее за запястья.

– Отпущу, когда перестанешь вести себя, как безумная. Именно от этого бежал Нат, и этим ты уж точно не заставишь его вернуться.

– Простофиля! Многие годы ты носился со своим возвышенным сознанием великого греха и неискупленной вины. Монах несчастный! Нет никакого греха. Ты не убивал своего отца. Ты не имеешь к этому никакого отношения. И вовсе не Господь Бог послал его в тот день в амбар. Это сделала я!

– Ты послала моего отца в амбар?! Как это?

– В тот день утром я будто невзначай упомянула, что каждое воскресенье после обеда ты приводишь в амбар девушку.

Вначале Хэм ничего не почувствовал. Тело и мозг словно окаменели.

– Ты сказала отцу, зная, что он обязательно придет и застанет нас вместе?! Нас с тобой…

– Отлично придумано, не правда ли, святой Хэм? Так что, как видишь, венец, заработанный годами бесконечного раскаяния, не что иное, как колпак шута. Ты дурак, Хэм. Дурак! – Она плюнула ему в лицо.

Ярость взметнулась в нем огненной лавой, сметая все на своем пути. Позднее он мог припомнить лишь отдельные моменты из того, что последовало за этим. Как головоломка, в которой утеряны целые куски. Он сорвал с нее шубу. Пуговицы разлетелись в разные стороны. Платье… От него остались лишь клочья, годившиеся разве что на тряпки. Кровь ручьями текла по ее лицу из носа и рта. Последнее, что он ясно помнил, – он склонился над ней, стоя на коленях, и сжимал ее горло. В ее зеленых глазах он не увидел ни страха, ни мольбы, ни покорности.

Белая грудь показалась из разорванного бюстгальтера. Хэм не мог оторвать взгляда от розового соска. Пальцы на ее горле ослабили свою мертвую хватку, ладонь скользнула вниз, ощутив атласно-гладкую кожу. Грудь притягивала как магнит.

– Хэм… – услышал он мягкий, ласкающий голос.

Она потянула за вторую, неразорванную бретельку лифчика, спустила ее, обнажив и другую грудь. Протянула к нему руки в немой мольбе. Груди сомкнулись, словно приглашая, пальцы гладили его затылок. Окровавленные, распухшие губы раздвинулись в улыбке.

– Это только справедливо, Хэм. Ты отнял у меня Ната. Теперь будешь вместо него.

– Нет! – Голос его дрогнул.

– Ты любишь меня, Хэм.

– Я тебя ненавижу!

– Любовь, ненависть… грань между ними тоньше паутины. Ты ведь хочешь меня?

– Я хочу тебя.

Она обхватила ладонями его лицо, притянула к себе. Губы раскрылись, принимая его. Металлический запах, металлический привкус… Железо в крови.

Опытной рукой она расстегнула на нем брюки, коснулась набухшей и твердой плоти. Он попытался встать на колени, поднять брюки.

– Нет-нет, – прошептала она ему в самое ухо, покусывая мочку. – Ты все испортишь. Сейчас – и ни минутой позже.

Она снова потянула его вниз, приподняла бедра, принимая его в себя. Рев в ушах, казалось, заполнил все его существо. Так воздух устремляется в вакуум и заполняет безвоздушное пространства. Магия эротики разрушила проклятие. Он, наконец, похоронил своего отца, Натаниэля Найта.

На следующий день Келли переехала из Уитли в большой белый дом Найтов и поселилась с Хэмом. Какая ирония судьбы! Своим последним мощным оружием – рассказав Нату об отцовстве Хэма – она больше повредила себе, чем ему. То же произошло и с Хэмом. Он отдал себя в руки Келли, хотя после своего возвращения старался держаться как можно дальше от нее, сопротивлялся всем ее уловкам завязать какие-либо отношения, держал ее на расстоянии. Собственная плоть подвела его, так же как холодная логика и расчет подвели Келли.

Шли недели, месяцы. Келли была то нежной, очаровательной и любящей, то сварливой и стервозной. Как все жены. Теперь она сама вела хозяйство.

– Хватит с меня слуг. Пусть все будет так, как в самом начале, когда я впервые пришла в этот дом. Я хочу сама все делать для тебя, Хэм, и для нашего сына, когда он вернется из армии. Он вернется, Хэм, я это знаю. Ты же вернулся.

– Я вернулся… – повторил он без всякого выражения. Насчет Ната он очень сомневался, однако не стал ничего говорить Келли. Пусть тешится иллюзиями. В ней, оказывается, тоже есть чувствительность, о которой он раньше не знал. В ее, казалось бы, непроницаемой броне появились незащищенные места. А в нем неожиданно проявился садизм, осознал он с чувством вины. Ему нравилось касаться этих больных мест, причинять ей боль. Больше всего она боялась, что в один прекрасный день Хэм сядет на поезд, как он уже сделал однажды, как сделал Нат. Уедет и оставит ее одну. Он намеренно подпитывал ее страх.

– Что-то мне не сидится на месте. Поеду-ка на несколько дней в Олбани.

– Я поеду с тобой, – неизменно отвечала Келли. – Не хочу оставаться одна. Кроме тебя, у меня никого нет, Хэм. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

Его так и подмывало возразить: «Ты одинока?! Да у тебя есть все, о чем ты когда-то мечтала в приюте. Земля, деньги, два больших дома, причем один из них особняк, который подошел бы любому из здешних богачей. У тебя есть свой собственный город, пусть и не такой, в какой ты хотела его превратить. У тебя есть даже собственное кладбище. Нет, я говорю не о кладбищенском участке Найтов. Я имею в виду Найтсвилл. Ты же похоронила себя здесь». Но он не говорил ничего этого: щадил ее.

За первый год службы в ВВС Нат написал им четыре письма. Первое начиналось так:

«Дорогие мама и Хэм!

Я пока не могу думать о тебе как об отце. Боюсь, что никогда не смогу. Сейчас мне не хотелось бы обсуждать открытия, сделанные вами в тот последний вечер, даже вспоминать об этом не хочется: слишком больно. Теперь я понимаю, почему ты бежал от правды, Хэм. Честно говоря, я хочу как можно дальше отделиться от вас обоих. Я бы предпочел и писем не писать, но ты, Хэм, показал мне, как это жестоко и эгоистично: полностью разрубить все связи с теми, кто тебя любит. Я знаю, мама, ты любишь меня. И ты тоже, Хэм. Я, со своей стороны, не чувствую к вам ненависти за то, что вы совершили в прошлом. Я вообще ничего не чувствую. Наверное, оцепенение от шока еще не прошло. Ну а пока я веду дневник. Начинается он с самого детства, с того, что я могу припомнить. Фактически он начинается еще до моего рождения. Отрывочные разговоры, сплетни, воспоминания, услышанные от мамы, Хэма, Брюса, Крис, даже от чужих людей. Найтов и Мейджорсов достаточно хорошо знают в округе Саратога. Не раскрывая себя, я собрал довольно интересную информацию об этих двух кланах. Кое-что, вероятно, выдумки, однако в большинстве случаев правду легко отделить от вымысла. Мне нравится служить в воздушных войсках. Не думаю, чтобы по складу характера из меня получился хороший пилот, поэтому я решил стать штурманом. Математика мне всегда хорошо давалась, а работа эта очень интересная. Все равно, что разгадывать головоломки, а это у меня тоже хорошо получалось. Наверное, надо отредактировать свои беглые записи. Постараюсь вести дневник более аккуратно с литературной точки зрения».

Несколько недель подряд Келли восторгалась по поводу письма.

– Я же говорила тебе, Хэм. Он нас простил. Я знала, что он простит. Он любит меня так же, как и я его. Мать и сын связаны неразрывными узами.

Хэм молчал.

Келли писала сыну каждый день, а по воскресеньям даже по два письма.

– О чем ты ему пишешь? – удивлялся Хэм.

– О, лью воду на его мельницу. Поставляю материал для его дневника. На прошлой неделе я написала десять страниц – свои воспоминания о сиротском приюте.

Хэм засмеялся.

– Ты веришь, что он поместит их в своем дневнике?

– Это не совсем дневник, как я поняла. Скорее записки, история семьи.

Хэм вздохнул.

– В таком случае я очень надеюсь, что, в конце концов, он их сожжет, ради нашего общего блага.

Последнее письмо, которое они получили от Ната, прежде чем его отправили на фронт, страшно расстроило Келли. Чего стоил один вид зловещего номера воинской части в левом верхнем углу конверта. Содержание письма подтвердило ее опасения.

«Мы не знаем, куда нас пошлют, но, скорее всего, в самую гущу военных действий. Африку ее оккупировали, так что первой нашей остановкой, вероятнее всего, будет Европа».

Один абзац привел Келли в полную растерянность, хотя и по другому поводу.

«Есть одна девушка… Я с ней встречаюсь и очень высоко ее ценю. Думаю, и вы отнесетесь к ней так же, когда увидите ее. Будущим летом она собирается провести неделю на озере Джордж. Обещала заехать к вам по дороге туда».

Келли нахмурилась, закусила губу, постукивая пальцами по колену.

– Девушка… Интересно, где он мог с ней познакомиться?

– Скорее всего, одна из тех, что развлекают, солдат в кафе. Они набираются на эту работу добровольно.

– Знаю я, что за девушки добровольно идут на такую работу. Может, это и к лучшему, что Ната отправляют оттуда, – вырвется из ее когтей.

Наступило и прошло лето. Роковая женщина, представлявшая, по мнению Келли, опасность для ее драгоценного сына, не выполнила обещания, не появилась в Найтсвилле. Нат больше не упоминал о ней в своих письмах из Англии.

«Я теперь полноценный штурман. Обратите внимание на звание: младший лейтенант Натаниэль Найт. Не могу рассказать вам, в чем заключается моя работа, это военная тайна. В основном мои обязанности состоят в том, чтобы наши бомбардировщики долетели до цели и обратно…»

Летом 1944 года здоровье Келли начало стремительно ухудшаться. Хэму показалось, что за одно лето она постарела больше, чем за предыдущие двадцать лет. Он видел в этом некую форму высшей справедливости. Ее молодость и красота подпитывались окружавшими ее людьми, как ее тело, мозг и душа. Она цвела, в то время как Найтсвилл угасал. Теперь она увядала, а город снова возрождался к жизни.

Возмездие? Высшая кара?

Медицинский диагноз оказался гораздо более прозаичным. Как-то Хэм, вернувшись домой, застал ее скрючившейся на полу в кухне, в крайней степени отчаяния. В течение трех дней ее обследовали в клинтонской центральной клинике. Результаты рентгеновских снимков и анализов не оставляли никаких сомнений: рак желудка в последней стадии. Доктор сказал Келли, что у нее язва, и Хэм подтвердил эту ложь. Однако им не удалось обмануть Келли. Болезнь не ослабила ее способность проникать сквозь слова и маски, за которыми окружавшие пытались скрыть свои мысли.

– Я не умру, пока не вернется мой сын. Хочу, чтобы он своим прощением и любовью осветил и согрел мой холодный темный путь в вечность.

Хэм ей поверил. Доктор считал, что ей осталось жить не больше четырех месяцев, она прожила еще шесть. Вернее, просуществовала. Гипсовая мумия… кости, обтянутые бледным пергаментом. Дозы морфина, которые она принимала каждый день, могли бы убить слона, так сказал аптекарь. Однако страдания ее почти не уменьшались.

Каждый день она ходила на кладбищенский участок Найтов за домом. Сорняки почти совсем уничтожили некогда аккуратный прямоугольник, засеянный ярко-зеленой овсяницей. Хэм каждую неделю проходился по ним косой, но это лишь оттягивало неизбежное. Так же как и лекарства Келли. Мраморные плиты на соседних участках потрескались и позеленели от плесени. Некоторые памятники опрокинулись. Заброшенные, никому не нужные…

Хэм наблюдал из кухонного окна, как она читала вслух выдержки из Шекспира, а теперь еще и Библии, Хорошей книги его отца. Попытка искупить свою вину перед ним?

Обычно он выходил за ней и помогал вернуться в дом.

– Когда-нибудь мы все окажемся здесь, – сказана она однажды. – Все вместе. Ты, я и Нат.

Она подняла на него глаза – последнее, что осталось от прежней ее красоты. Все такие же ясные, ярко-зеленые, как чистая морская вода.

– Конечно, Келли.

Он поднес к губам ее иссохшую руку, поцеловал.

Она была на кладбище, когда принесли телеграмму из Военного отдела. Еще не вскрыв ее, Хэм уже все понял. Пальцы его задрожали.

«С прискорбием сообщаем, что младший лейтенант Натаниэль Найт…»

Он сидел на стуле, бессмысленно глядя на желтый листок бумага. Смертоносный листок… Найт был жив до того момента, как он вскрыл телеграмму, и ужасные слова выпрыгнули ему прямо в лицо. Хэм подошел к окну. Келли стояла на коленях у могилы его отца. Она не молилась. Она вообще никогда не молилась. На этот раз она прижимала к груди Библию.

– Нет, не могу…

Он скомкал в руке телеграмму, ссутулившись, прошел в гостиную, бросил в камин, зажег спичку, поднес к листку… и отступил назад.

– Нет, нельзя… Я должен…

Он задул спичку, поднял телеграмму, разгладил. Тот день очень напоминал день похорон его матери. Солнце то выглядывало, то скрывалось за черными тучами, носившимися по небу, как гончие. В спину дул холодный ветер с Гудзона. Когда Хэм приблизился к Келли, небо потемнело.

– Келли… – Он замолчал. Она медленно повернула голову.

– Я слышала звонок. Кто приходил?

– Курьер. Он принес телеграмму.

Губы ее раскрылись. Глаза остановились на скомканной бумажке в его руке. Она отшатнулась. Крепче прижала к себе Библию. Прошептала едва слышно:

– Меня не интересуют никакие телеграммы.

– Это из Военного отдела, Келли.

– Замолчи! Я не хочу ничего слышать!

Она швырнула Библию на землю, зажала уши руками. Хэм взял ее ладони, отнял от ушей. Никогда еще он не обращался с ней так нежно.

– Келли, притворяться бесполезно. Это страшно. Невыносимо. Знаешь, в ту ночь, когда умерла мать, я вышел сюда и швырял камни в Бога. Сейчас мне хочется сделать то же самое. Нам придется это осознать. Нат погиб в бою.

Она исступленно затрясла головой.

– Нет, нет, нет! Неправда! Они там что-то напутали. Нат жив!

– Нат погиб. Нам остается с этим смириться.

Он успел подхватить ее на руки. Исхудавшее, измученное тело сотрясалось от рыданий так, что, казалось, сейчас разорвется, разлетится в пыль. Он обхватил ее руками, как тряпичную куклу. Она и весила не больше тряпичной куклы. Хэм понес ее в дом, вверх по лестнице, в спальню. Положил на кровать, укрыл одеялом. Она больше не плакала. Ему даже показалось, что губы ее сложились в улыбку.

– Хэм, я так устала.

Он положил руку ей на лоб, горячий, как в лихорадке.

– Спи, дорогая. Пора спать.

Он наклонился, заглянул ей в глаза. Там мерцал огонек. Скоро он погаснет. Наклонился еще ближе, поцеловал в губы. Теперь она улыбалась по-настоящему.

– Как только проснусь, напишу Нату письмо.

Он натянул ей одеяло до подбородка и вышел из комнаты. Прошел через черный ход на кладбищенский участок. Высокая трава вокруг мраморной надгробной плиты отца колыхалась на ветру. Солнце показалось из-за туч. Он взглянул на небо, поднял с земли большой круглый камень. Швырнул его высоко-высоко в небо. Черная туча затмила солнце.

Эпилог

Пальцы капитана коснулись холодного мрамора надгробной плиты. Хэм Найт. Сзади послышался чей-то голос.

– Его дата смерти еще не установлена.

Капитан обернулся и увидел призрак Натаниэля Найта. Так он выглядел в день похорон Аманды.

«Белая борода и белые волосы, развевавшиеся на ветру, придавали ему сходство с Господом Богом на потолке Сикстинской капеллы».

Капитан повернулся к нему, наслаждаясь выражением изумления и растерянности на лице старика. Здесь, оказывается, не один призрак.

Капитан опустил глаза на надгробную плиту с надписью.

– Значит, это вы?

– Да, я – Хэм Найт.

Он медленно, осторожно приблизился, вытянув руку, как слепой.

– Я увидел вас из окна верхнего этажа. Сходство поразительное. Я заметил его даже на расстоянии. Господи! Парень, ты живой человек или результат моего старческого воображения?

Капитан улыбнулся.

– Вполне живой. Вот, можете убедиться.

Oн протянул правую руку. Хэм схватил ее. Окинул его взглядом с ног до головы.

– Невероятно! Кто вы такой?

– Хэм Найт.

– Ну да, я Хэм Найт. Я про вас спрашиваю. Вы кто?

– Я вам сказал, Хэм Найт. Я тоже Хэм Найт, – он на секунду замолчал, – дедушка.

– Дедушка?! Кто придумал этот нелепый маскарад? Не смешно, молодой человек. Выкладывайте, пока я не вышел из себя. – Он попытался выдернуть руку, но капитан не отпускал.

– Это не игра. Я приехал из самого Техаса, чтобы выяснить, живы ли вы. Вы и бабушка.

Он повернулся и стал разглядывать мраморные надгробия.

– Она скончалась много лет назад. – Хэм провел тыльной стороной левой ладони по влажным глазам. – У меня нет внука. Мой сын погиб на войне еще мальчиком.

– Не мальчиком. Мужчиной. Мой отец, Натаниэль Найт Второй.

– Мой сын – твой отец?!

– Да. Я вам все расскажу, но сначала… Бар открыт? – Он кивнул на большой дом Найтов, в котором теперь размещался отель. – Похоже, вам тоже не помешает пропустить стаканчик.

– Да. А еще лучше бутылочку.

Они пошли обратно через кладбищенский участок, к парковочной площадке.

Хэм сурово смотрел на капитана, нахмурив кустистые белые брови.

– Значит, вы утверждаете, что ваше имя – Хэм?

– Мама так меня назвала. Она знала, как сильно он вас любил.

– Кто же она, ваша мать?

– Ее звали Дженни Дойл. Ее уже нет в живых. Умерла, пока я сражался во Вьетнаме.

– Когда они с Натом поженились?

– Они не были женаты. Собирались пожениться после его возвращения. Но судьба распорядилась иначе. Отца сбили над Германией в тысяча девятьсот сорок пятом году.

– Если то, что вы говорите, правда, выходит, вы незаконнорожденный?

Капитан улыбнулся.

– Вас это смущает? Насколько я знаю, Найтов не так-то легко шокировать.

– Меня смущает то, что все эти годы вы держали свое существование в тайне от меня.

– Я сам обо всем узнал только две недели назад. Это долгая история. Подождите, пока мы дойдем до места и выпьем.

Они вошли в отель с черного хода, прошли через небольшой холл, оформленный в стиле модерн – хром и пластик, обычный стиль второразрядных отелей по всей стране.

– Здорово здесь все изменилось, – произнес капитан.

Хэм был заинтригован.

– Вы говорите так, будто видели это раньше.

– В каком-то смысле. Я знаю этот дом почти так же хорошо, как ранчо в Техасе, где я вырос. Отец писал о доме, о своей матери, обо всех Найтах и Мейджорсах.

Хэма наконец осенило.

– Ах да, его дневник! Я смеялся, когда он писал нам об этом, а вот мать его идея захватила.

– Вместе с его бумагами я обнаружил кучу ее писем. – Он развел руки, показывая. – Я начал читать и уже не мог остановиться, пока не дошел до последней страницы. Читал двое суток. Мне казалось, что глаза у меня полезут на лоб.

Хэм не верил своим ушам.

– Говорите, вы обнаружили бумага всего две недели назад?

– Точно. Мать все время скрывала, что у него есть еще кто-то, кроме нее.

– Но почему?

– От стыда и страха. Она сознавала, что это нехорошо, и, в конце концов, чувство вины выросло настолько, что она уже не могла справиться с ним в одиночку. Она собиралась рассказать мне обо всем, когда я стану старше и смогу ее понять. Увы, она набралась мужества лишь в последнем письме, которое написала мне перед смертью.

Они вошли в коктейль-зал. Приглушенное розоватое освещение, по-видимому, должно было создавать ощущение уюта, а заодно скрыть грязные скатерти, стены, обшитые под сосну, и панели из поливинила.

Хэм провел капитана в угловую кабинку. Покачивая бедрами, подошла официантка, длинноногая блондинка в черных сетчатых чулках и красной мини-юбке.

– Что будем заказывать сегодня, мистер Найт? – Она обратилась к капитану. Голос снизился на октаву. – Чем могу служить, солдат?

Когда она отошла, Хэм подмигнул.

– Сара положила на тебя глаз. Если захочешь, она твоя. Она свободна, как и большинство нынешних эмансипированных молодых женщин.

Капитан ухмыльнулся.

– Да, я это заметил.

Хэм наклонился к нему через стол, сложив руки перед собой.

– Значит, твоя мать скрывала от тебя существование нашей семьи из страха и стыда?

– Из-за того, что отец ей рассказывал о Найтах и Мейджорсах и о чем он написал в своих дневниках. Должен признать, вы не выглядите нормальной американской семьей. Возможно, ваша история могла бы вдохновить Эдгара По или Шекспира, но застенчивую сельскую девушку, какой была моя мать, вы повергли в ужас. Она собиралась посетить Найтсвилл в тот год, когда отец уехал на фронт, но потом обнаружила, что беременна.

– Напрасно она нам не сказала.

Капитан вздохнул.

– Если бы… Самые печальные слова на свете. Она до смерти боялась, что его мать, «эта Мейджорс», съест ее живьем, если узнает, что ее драгоценный сынок спутался с девицей из Техаса. Из того, что я прочел, можно сделать вывод, что она была грозной личностью, моя бабушка. Она действительно была такой злой?

Хэм в задумчивости потер подбородок.

– Когда-то я так думал. – Губы его скривились в усмешке. – Не сомневаюсь, родись она в Салеме в семнадцатом веке, ее бы сожгли как ведьму. Все они – натаниэли найты, хэмы найты, карлы мейджорсы, брюсы мейджорсы. Человеку свойственно винить в своих слабостях и недостатках неведомые ему внешние силы, не поддающиеся контролю. Печально, но такова человеческая натура. Во всем виноваты демоны, а я ни при чем, я просто одержим дьяволом. На самом деле Келли не обладала никакой сверхъестественной силой, никакой магией. Ни меня, ни моего отца, ни Карла, ни Брюса она не околдовала. Злоба, невоздержанность, жестокость, лживость жили в нас самих, подавляемые до поры до времени. Она играла на том, что распознала нашу способность к греху – если можно так назвать слабость духа и плоти, – извлекла ее на поверхность и использовала в своих целях. Теперь, с высоты моего возраста, она уже не кажется мне ведьмой, как когда-то. Она была женщиной. Сильной, целеустремленной, волевой, полной сознания своего превосходства, гордившейся своей красотой и интеллектом, захватчицей – и все же женщиной. Абсолютно земной женщиной. Иногда я думаю: если бы я был тогда сильнее, не довольствовался бы тем, чтобы постоянно находиться в тени отца… Может быть, Келли тогда… Да что говорить! Ничего не изменишь. Знаешь, в конце я даже почувствовал к ней жалость.

– Какое наказание для Келли! – поморщился капитан. – Стать объектом чьей-то жалости.

– Ты видел надпись на ее камне: «Суд небесный, повергает нас в трепет. Он не знает жалости». – Хэм сглотнул комок в горле. – А теперь, когда я вижу тебя, я испытываю к ней еще большую жалость. Как бы она любила своего внука! Это было жестоко со стороны твоей матери…

– Да, позже она раскаялась в своем решении, когда стала старше и мудрее. Но напуганной восемнадцатилетней девушке, к тому же беременной и не замужем, казалось гораздо спокойнее оставаться на ферме с родителями. Соседям дали понять, что она вышла замуж до того, как мужа отправили на фронт. А потом она овдовела.

Он закурил сигарету. Хэм сунул в рот незажженную трубку. Капитан продолжал:

– Вся жизнь моей матери была сплошной трагедией. Возлюбленный погиб во Второй мировой войне. Сына сбили над Ханоем двадцать лет спустя.

– Вы сбрасывали бомбы, убившие тысячи людей?

– Нет, я летал на истребителях, «фантомах». – Он внимательно изучал угрюмое выражение лица своего собеседника. – А что бы вы сказали, если бы я сбрасывал бомбы?

– Вероятно, пришел бы к выводу, что кровь, в конце концов, дает себя знать.

– Звучит не слишком лестно. Вы честный человек. Я предчувствовал, что вы окажетесь именно таким. Вы мне нравитесь, дедушка. Или предпочитаете, чтобы я называл вас Хэмом? Два Хэма… Боюсь, мы запутаемся. В конце концов, нам покажется, что мы разговариваем сами с собой.

Хэм улыбнулся.

– «Дедушка» мне подходит. Правда, к этому еще надо привыкнуть. И тебе ко многому придется привыкать… внук мой… Нет, не могу поверить.

– Да и мне это кажется нереальным. А насчет войны… я тоже хочу быть честным. Сбрасывать бомбы или прикрывать бомбардировщики сверху – разница небольшая. И то и другое обесчеловечивает. Я получил сполна за свое участие в войне – семь лет в северовьетнамских лагерях для военнопленных. Их называли «последним кругом ада». У мамы было два сердечных приступа за то время, что я провел в плену. Последний, в тысяча девятьсот семидесятом, едва не оказался смертельным. После этого она и решилась рассказать правду. Передала отцовский дневник вместе со всеми письмами своей сестре, моей тетушке Кейт, и приложила письмо для меня. Я вернулся в Техас пятого числа этого месяца. Вот тогда-то тетушка и передала мне мое наследство. – Губы его дрогнули.

Официантка принесла яблочный бренди для Хэма, виски и пиво для капитана. Она наклонилась и коснулась его грудью, а когда уходила, бесстыдно задела его задом. Капитан начал проявлять интерес. Хэм тронул его за руку.

– Ты собираешься с ней переспать?

– Возможно. Если решу остаться.

Хэм угрюмо смотрел в свой стакан.

– Найтсвилл тебя разочаровал. Совсем не такой, как в дневниках твоего отца. Старый дом превратился в дешевый мотель, а проще говоря, в перевалочную станцию. Запущенный парк…

– Да, это не совсем то, чего я ждал. Я не очень понимаю… Вы управляете мотелем? И парком?

– Да, именно этим я занимался последние восемь лет. Ага, теперь, я вижу, ты вообще ничего не понимаешь. Видишь ли, в дневниках Ната есть пробел в двадцать восемь лет. После смерти Келли дела пошли все хуже. У меня никогда не было склонности к цифрам и бизнесу. Много лет она управляла бизнесом Найтов и Мейджорсов. После ее смерти я представления не имел о том, как идут дела. Налоги на имущество удваивались, утраивались и продолжают расти. В годы войны доходы практически свелись к нулю. Долги между тем росли. Брюс Мейджорс умер вскоре после Келли. Крис еще жива, уже больше двадцати лет находится в частной клинике, ты наверняка читал об этом в дневниках. Одно время расходы на ее содержание съедали девяносто процентов моего дохода. – Он покачал головой. – Такие шарлатаны… Но что мне оставалось делать? Не помещать же ее в обычное заведение после заботы и ухода, к которым она привыкла. Это было бы преступлением. В тысяча, девятьсот пятьдесят втором году пришлось продать Уитли и все владения Мейджорсов на том берегу реки. В шестьдесят третьем ушло все остальное. Знаешь, когда тот тип вошел сюда в один прекрасный летний день и предложил мне сделку, звучало все совсем неплохо. У них целая сеть таких отелей по всей Америке. Корпорация мотелей «Белый рыцарь».[16] Какова ирония судьбы! Ты видел ту дурацкую табличку в парке?

Капитан снова поморщился. Погасил окурок в пепельнице.

– Слава Богу. Приятно слышать, что это не ваша идея. – Он взглянул на потолок, потрогал стену, оглянулся на стойку бара. – Знаете, а с этим можно что-то сделать. У нас в Техасе полно хороших мотелей.

Хэм рассмеялся.

– Ну как же, в Техасе все больше и лучше.

– Я могу вас кое-чему научить.

– Правда? Значит, все же решил остаться?

Капитан смотрел на Сару. Официантка наклонилась за салфеткой, показав свой аппетитный зад.

– В Найтсвилле все еще чувствуется местный колорит.

Глаза Хэма блеснули.

– Смотришь на эту девушку, капитан? Она во многом напоминает Келли. Наверное, поэтому я ее и нанял.

– Да, смотреть на нее – одно удовольствие. – Он коснулся руки Хэма. – Дедушка, у вас теперь новый бармен. Нынешний делает паршивые напитки.

– Ты принят на работу. – Хэм засмеялся. – Эй, Сара! Принеси нам еще по одной. Сделай двойные порции. Мой внук вернулся домой.

Передняя дверь открылась, вошла пара молодых людей. На секунду с улицы донеслись звуки музыки и скрип каруселей.

Когда ее не стало, я плакал целый день. Один, опять один я… Как всегда…

По какой-то непонятной причине Хэм подумал о матери молодого Хэма, которую никогда не видел. Какая она – женщина, которую любил его сын, от которого она забеременела?

«Мать дала мне это имя. Она знала, как сильно он тебя любил».

Хорошо, что в кабинке полумрак и капитан не увидит слезы на его глазах.

Примечания

1

Герой одноименной новеллы В. Ирвинга, житель голландской колонии в Америке, который выпил волшебное вино, поднесенное ему гномами, и проспал 20 лет. – Здесь и даже примеч. ред.

2

Киноактер. Среди более 150 ролей наибольший успех ему принесли роли ковбоев, военных и героев вестернов. В середине XX века имя актера стало символом стопроцентного американца и супергероя.

3

Принята в 1919 году, отменена в 1933 году.

4

Закуски в виде маленьких бутербродов (фр.).

5

Игра типа лото.

6

Сокр. от фр. «Просьба ответить» – пометка на письменном приглашении, особенно на обед.

7

Shimmy (англ.) – вибрировать, дребезжать.

8

Престижный частный гуманитарный колледж.

9

Влиятельная ежедневная политико-экономическая газета деловых кругов

10

Универсальный магазин одежды. Известен высоким качеством предлагаемого ассортимента модной одежды.

11

Джон Барримор (1882–1942) – звезда Голливуда, один из самых многогранных актеров эпох немого и звукового кино.

12

Еженедельный общественно-политический иллюстрированный журнал. Основан в 1923 году.

13

Городок на юго-востоке штата Нью-Йорк, на восточном берегу Гудзона.

14

Известная тюрьма штата Нью-Йорк.

15

Английский поэт-романтик, Автор «Сказания о старом мореходе».

16

Рыцарь – Knight {англ.) – «найт» в русской транслитерации.

Content

Стефани Блэйк
Живу тобой одной

ПРОЛОГ

Часть первая НЕВОЗДЕРЖАННОСТЬ

Часть вторая ЖЕСТОКОСТЬ И НАСИЛИЕ

Часть третья ОБМАН И ЗЛОБА

Эпилог

Примечания