Беркем Аль Атоми

Чиста пацанская сказка, или За беды и победы брата Марата с восьмого Микрорайона, без порожняков и ваты, чиста как оно все было

Книга вторая

«В завязке»

Кому в лом шнифты корежить, либо масть не позволяет с книжкой кочумать, объявляю че там дальше; а кто сам зачитает, то пусть это пропустит и читает сам — так интереснее. Сразу осажу декабристов: букаф реально много. Короче. Когда Маратка реально попал под молотки беспредельных косорылых, ему пришлось выламываться с ихней Косорыловки, чтоб не отвечать за чужую движуху. Ну, вы помните. Эта книжка начинается на том месте, где он доехал до спокойных мест, поставил себя как надо и реально завязал со спортсменством. Че завязал — по дороге он рубанул лавандоса, и его резко потянуло на культуру. Потянуло — так че тормозить, он бродяга вольный, взял да и чухнул на культурную сторонку. На чужой стороне наклонил под себя небольшой такой микрорайончик, и стал ходить под тамошним папой. Подженился даже, там как бы не в падлу. Да вот судьбина ему гавна подкинула: по дороге, у нас еще, хепса он одного исполнил, люди там нормально подошли, обратились, он и сработал; а в оконцове оказалось, что хепс этот был ни разу не простой, и вроде как корешкам усопшего приспичило обязательно достать и стрелка. Казалось бы, че за детство в жопе, при каких тут делах стрелок, да? Че на исполнителя-то бычить, ему пробашляли, он и сделал; ну не он сделал бы, так другой… Не, ни фига, неймется этим баранам трелевочным! Ну и че, опять дорога дальняя…

Глава первая, типа слегка педагогическая. И в которой главного героя едва на ремни не порезали, но он, ясный перец, отмазался

— Тушка эльфа, если ее вовремя не освежевать, начинает портиться через… Ну, примерно, как мне выкурить две трубки. Понятно, да? А кто может встать и рассказать, как уберечь мясо от порчи, если свежевать некогда?

— Съесть! И не париться!

— Замолчи, Бочка. — Старый учитель Белая Башка сделал вид, что «вот сейчас бич достану!»; но, резко нагнувшись, сразу распрямиться не смог. Сдерживая завертевшееся на языке черное словцо, осторожно выпрямил шкафообразное туловище, опираясь на жалобно скрипнувшую парту. — Так, кто может ответить?

— Накосячим — ответим! — весело орали ученики. — А пока не спросил никто! Ты спросить не можешь — мы еще маленькие!

Старик приподнялся, отодвигая скамью. Страдальческая гримаса, не успевшая разгладиться на его побагровевшем лице, принялась неторопливо трансформироваться в оскал. Ученики притихли: Белая Башка, хоть и самый старый, но приложить может на зависть многим Воинам. Все помнили, как в прошлом году, на Празднике Пшенницы, к захмелевшему Башке прикопался отец Слонячьей Ноги, перепивший ячменного пива. Башка вырубил папашку Ноги с одной плюхи, даже не выходя из-за стола, хотя папашка тот ходил топорником в личной охране самого Ку-Тагбаша.

Над головами прижухших учеников пронесся порыв изрядно сжатого воздуха, сдобренного брызгами слюны и остатками мяса из зубов:

— Зато поправить могу! — рев, здорово смахивающий на гром, сменился низким зловещим рокотом — У кого тут метла в поганой дырке не держится?!

Тролльчата рефлекторно уменьшились в росте, некоторые почти полностью сползли под парты. Три десятка рудиментарных хвостов предательски задрожали. Ситуацию, как обычно, разрядила Вторая Дочь Однорукого:

— Учитель Белая Башка, прости нас, дураков. Мы ж не со зла… — начав по-детски, врастяжку, закончила вполне зрелой нотой — Мы тебя любим, ты же знаешь…

Как всегда, Белая башка купился на бесконечно повторяемый фокус Второй — больно уж она напоминала ему одну из внучек, много лет назад съеденную драконом примерно в таком же возрасте.

— Любим… — еще рыча, но уже совершенно безопасным тоном, передразнил Вторую Башка. — В могилу загоните, заср-ранцы. Ты им слово, они тебе десять… Ладно, один раз увидеть — сто раз услышать. Сейчас будем учиться беречь мясо от порчи.

Тролльчата расслабились, по пещере пронесся легкий шум — из-под парт вылезали самые трусливые.

— Тупой! Сходи принеси волка!

— Которого вчера поймали, да?

— Нет. Сходи быстро поймай и неси сюда!

Тупой остановился на выходе и беспомощно открыв рот, вылупился на учителя.

— Я один не смогу-у-у. — виновато прогудел тролльчонок, потупившись. — Они вон как бегают…

Ученики дружно заржали, стараясь особо не орать — Башка только успокоился, ну его… Впрочем, Белая Башка тоже едва сдержал улыбку, но тут же взял себя в руки:

— Нет, Тупой, я пошутил. Сходи к загону, возьми там.

— Какого? — обстоятельно уточнил тролльчонок. — Мы вчера трех поймали.

— Того, который поменьше. Он еще рыжеватый такой. Понял?

— Да, Учитель. Сейчас принесу.

Башка повернулся к ученикам:

— Эй, кто сейчас смеялся над Тупым?

— Да все смеялись! А чо он такой тупой? Гы-гы-гы… — неслось со всех сторон, при этом, однако, diminuendo: Башка вроде как опять поднапрягся.

Однако Белая Башка не видел нужды в репрессиях; на его взгляд, данная ситуация требовала исключительно Словесной Меры. Избрав в качестве примера пару учеников, Башка приступил к педагогическому этюду:

— Ушастый и Толстожопый! Идите сюда.

Два тролльчонка опасливо подошли к Башке, на всякий случай пытаясь спрятаться друг за друга.

— Вы ржали сейчас над Тупым?

— А чо? Ну, ржали. А чо он тупит? Чуть в лес вон не пошел. И все ржали, чо мы-то…

Не вслушиваясь в отмазки, Белая Башка обратился к остальным:

— Эй, вы все видели и слышали, как эти двое ржали над Тупым?

Предчувствуя какое-то новое развлечение, ученики с кровожадным энтузиазмом подтвердили: да, было! Ой, ржали! Еще как ржали! Ушастый с Толстожопым растерянно наблюдали, как легко и даже радостно их сливают закадычные друзья. Э-эх, а еще вместе играли, на речке купались… Коварно прищурившись, Белая Башка продолжил свою хитроумную подачу:

— Толстожопый! А вот когда вчера волков ловили, ты как их загонял?

Мастерски нанесенный удар поверг Толстожопого в полноценный нокдаун. Толстожопый склонил голову, и принялся ковырять одним когтем другой — руки вмиг стало некуда девать, щеки предательски наливались зеленым. С мест орали, припоминая вчерашнюю учебную охоту и вклад, внесенный в общий котел Толстожопым, который умудрился догнать других загонщиков, когда волки были уже сострунены.

— Та-а-ак. Теперь ты, Ушастый! А ты…

Но произнести обвинение Башке не дали: смекнув, к чему он клонит, тролльчата с нескрываемым садизмом припомнили Ушастому все вчерашние залепы — и как противно, по-девчоночьи он заорал, когда волк слегка куснул его за пальцы, и как бросил сеть, и как волки чуть не разбежались из-за такой его истерики на ровном месте — волк-то по колено, да и не куснул, а так, лизнул чуть-чуть, можно сказать…

— А Тупой вчера как себя показал?

Ветренный класс ровно с тем же энтузиазмом, с каким недавно покатывался над Тупым, принялся восторженно вспоминать, как ловко он вчера перехватил брошенную Ушастым сеть, и как круто вломил промеж ушей чокнутому волку, который вертелся как бешеный и не давал себя связывать.

Появившийся столь вовремя Тупой был нимало удивлен столь резкой переменой климата, но углубляться в загадку приятной метаморфозы нужным не счел. Раскрасневшись, бросил волка и радостно крутился на месте, с наслаждением вкушая плоды популярности. Однако вскоре ему пришлось убедиться в мимолетности своего рейтинга — внимание учеников привлек оживший волк.

С волком происходило что-то до крайности странное — казалось, что он сейчас вывернется из шкуры, на манер стрекоз, оставляющих на камышинках мерзкие сухие футляры.

Белая Башка от изумления присел на широченный чурбан, служивший ему рабочим местом.

Ученики окружили странно извивающегося зверя, наперебой излагая приходящие на ум гипотезы:

— Щас пернет! Это он грибов Прр-Дух обожрался!

— Дык развязать его, а то как здесь надрищет…

— Сам ты обожрался! Он сдохнет щас. Тупой, ты че дохлятину принес, дурак?! Неси нормального!

— Да он поди отбучкал его, пока нес? Э, Тупой, ты чмо это ху… Ой! Простите, Учитель!.. бил ты его, тупая твоя башка?

— Дайте, дайте мне посмотреть! Ну чо вы как эти?! Ой, бедненький…

— А он к Учителю, смотри, щемится-то! Че, ссышь, сучонок?! То-то! Мы тебе не гоблинятина обиженная, понял?!

— А глазами-то, смотри как крутит!

— Дай ему в глаз! Чтоб не крутил. Сглазит еще…

Тем временем Учитель понемногу пришел в себя и предпринял ряд шагов, направленных на установление порядка и возобновление учебного процесса. Он закрыл рот, выплюнул на ладонь слепня, обреченно бившегося об учительские щеки и клыки (Э-э! Вот, оказывается, что жужжало. А казалось, что в ухе), аккуратно положил поплывшего от чистого воздуха бедолагу на землю, и обратился к учащимся:

— А ну, ребяты, дай-ка взгляну.

Троллята неохотно расступились, кто-то из толпы поспешно отвесил страдальцу смачный пендаль, но волк не обратил на оскорбление действием никакого внимания. Он на самом деле бешено крутил глазами, то с мольбой, то в непередаваемом раздражении указывая на толстый сук, вставленный в его зубастую пасть и крепко примотанный лыком.

Белая Башка заинтригованно окоченев наблюдал за пантомимой, скребя в затылке крюковатыми пальцами. Волк тоже замер, вывернув голову и с исступленной надеждой ища чего-то в глазах Учителя.

Учитель в недоумении развел руками и обвел взором учеников:

— Невероятно… Волки никогда так не делали!

На это сообщение волк отреагировал странно. Отчаянно зажмурившись, он несколько раз, словно досадуя на что-то, ударил правой стороной головы по утоптанному до каменной твердости полу, сопровождая удары короткими ритмичными хрипами, вырывавшимися из его забитой пасти синфазно ударам. Взяв напоследок высокое «ля», он закрыл глаза и вытянулся на полу, полностью расслабив мускулы. Только бока ходили вверх-вниз, выдавая некоторую его взволнованность.

— Че, че он там? Сдох типа?! — громким шепотом поинтересовался кто-то из задних рядов.

— Нифига. Зае… Устал он.

— Ну-ка цыц уже там! — оборвал мешающих размышлениям Учитель, и присел на корточки перед волком. — Че ж ты так мучаешься, бедная скотина…

Волк со слезящимися от бессильной злобы глазами мрачно обернулся и встретил сочувственный взгляд Белой Башки.

— Может, у тебя чешется где, а тебе и не почесаться… — задумчиво пробормотал под нос Башка и сел на зад от изумления: волк отчетливо кивнул, вперившись в Учителя полным надежды взглядом.

— Ой, б… Тьфу ты! Ты че, понимаешь?! — ошарашенно выдохнул Учитель, отодвигаясь подальше. Троллята тоже дернулись назад, пещера наполнилась вязким запахом холодного пота и испуганным шепотом:

— Че там?!

— Да ниче, волк базарит!

— Ой. А чо он сказал?!

— Да ниче он не базарит! Башкой кивнул. Гы! Гы-гы! Башкой — Башке! Гыыыыыыы!

— А ну тихо! — с энтузиазмом воскликнул Белая Башка и осторожно возобновил допрос: — Ты че, и вправду понимаешь, че я сейчас говорю?

На сей раз волк кивнул без всякого восторга, явно ожидая дальнейшего развития темы.

— Ты, может, и говорить умеешь? Правда?! Позвать Большого Черного… Нет. Суеверия не должны лезть поперед науки… — Белая Башка, немного подумав, просиял:

— А считать?

Волк снова взвыл, почти так же, как десять минут назад. Троллята на всякий случай увеличили дистанцию: Кул-Тху их знает, говорящих-то волков; обычные и то не подарок.

— У тебя, может болит что-то? — обрадованно догадался Учитель.

Тут волк кивнул так энергично, что в толпе кто-то ойкнул.

— Может, тебе ноги развязать?

Глаза волка полыхнули такой радостью, что ему пришлось ухитриться дать гарантии приличного поведения, пользуясь лишь двоичным кодом. За каких-то четверть часа договореннось была достигнута.

— Ну, смотри. Я тебе развяжу, но ты это, смирно, как обещал. Кто-нибудь, станьте у входа. А то как намылится сейчас… Нож кто-нибудь дайте.

Надежно зафиксировав волка, Учитель с трудом распилил тупым детским клинком доброе рябиновое лыко, стягивающее задние ноги зверя. Осторожно сняв фиксацию, Учитель снова открыл рот — волк, не двигаясь, недвусмысленно протягивал ему передние лапы.

— А… Ладно. — решился Учитель и освободил передние.

Волк неуловимым движением вскочил и умело сорвал крепеж палки, всунутой в пасть; затем, не прерывая единого движения, технично крутанул заднее сальто, приземляясь уже гоблином, лупанул себе по низкому лбу над красными глазами и повторил номер. Перед классом стоял человек.

Троллята беззвучно ахнули; несколько троллечек упало в обморок. Тролльчишки сгрудились вокруг Тупого — видимо, подсознательно рассчитывая на него: раз принес, может и отмажет.

Человек нахмурился, даванул тяжелым взглядом кучку дрожащих троллят, и повернулся к застывшему в полупоклоне Белой Башке. Лицо его разгладилось, и он улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное.

— Ты можешь говорить на эльфише? — раскатистым баритоном спросил человек на троллинге, сравнительно легко справляясь с грохочущими согласными и харкающими дифтонгами Горного Наречия.

— Ннняу — заплетая непослушный язык о прокуренные клыки, с трудом мяукнул на подобии эльфиша Белая Башка. — Кккмаун дду уррр лыдр.

— Чего?.. А, понял. Пошли тогда быстрей. Время дорого. Однако дикция у тебя, дружище… Та-ак, минутку! Одно маленькое дельце. — человек остановился на пороге и вдруг резко вернулся к испуганной толпе троллят.

— Не бойтесь, ребятки, ничего я вам не сделаю… Так, ага… Ты! — человек безошибочно вычислил в толпе отвесившего ему поджопник тролленка. Им оказался Бочка, младший сын вождя Ку-Тагбаша. — Ну-ка, иди сюда! Да, ты! Сюда, я сказал.

Посеревший Бочка на негнущихся ногах подошел к человеку. Человек укоризненно посмотрел на него, затем высоко подпрыгнул и дотянулся-таки до Бочкиного лба, влепив ему сочный, ядреный щелбан. Бочка так и сел где стоял, зажмурившись и не смея шевельнуться.

— Никогда не трамбуй того, кто не может ответить. Понял? — на этот раз человек справился с троллингом намного лучше, не молотя гномячьим пулеметом, а выговаривая слова с почти нормальной скоростью. — И вы, ребятки, запомните это хорошенько. Вы ж не… как у вас говорится? Не гоблиняки обиженные? — весело спросил человек и подмигнул.

— Г-гоблинятина… — робко подсказал Тупой, намечая нечто типа улыбки.

— Гоблинятина? Хм. Ну ладно, давайте учитесь хорошо, ребятки. Пока. Айда, Белая Башка.

— Пока… — вразнобой попрощались с ожившей легендой троллята.

Глава вторая. Че-то вот есть у нее общее с классной старинной кинухой «Кавказская пленница». А че, типа горы, бухают, и пацаны такие же шкодные. И еще тосты говорят. Токо вот там драконов нету, а здесь — вот они!

Белая Башка непривычно резвой рысью поспешал за бойко скачущим по осыпи человеком. Поддерживать беседу стоило ему немалых усилий, прокуренные легкие едва справлялись — а ведь это даже не подъем. Человек словно знал, куда идти, и «тут направо» или «за той скалой вверх» прозвучало всего лишь три-четыре раза. Вместе с тем человек проявил завидную, если не сказать — подозрительную осведомленность о текущем положении дел Горного Народа. Хорошенько обдумав это дело, Белая Башка решил не копить валуны за пазухой, а напрямик, как подобает Крыла Не Взявшим, потребовать от человека разъяснений подозрительного своего многознания.

— Ч… Ф-фу-хх, эй! Ффу… Человек! Погоди ты, а!

Человек обернулся, изобразил сочуственно-понимающую гримасу, и издевательски легкой походкой вернулся к осевшему на скалу Белой Башке.

— Че, батя, тяжко? Дак посиди, отдохни, я уже сам дойду.

— Нет… Слышь, обожжи, человек. Я крыла не брал, и отзываюсь Белой Башкой. Встать, как положено, сам видишь — не по возможности. Уж прости.

Человек посерьезнел, поправил круглую шапочку и разборчиво произнес:

— Я крыла не брал, и отзываюсь Маратом Бугульмой из Восьмого микрорайона. Вижу, батя, поинтересоваться желаешь. Интересуйся, разъясню по возможности.

— Марат Буга… Бгу…

— Слышь, бать, не ломай язык. Говори «Марат» или «Бугульма».

— Марат. Вот ты откуда знаешь, что недавно проходили рогатые верблюды и мы прессанули их насчет мяса? И про то, что с прошлого года здесь не видели эльфа? И про войско, а еще про Большого Черного, ну, что он приборзел и что его скоро на копья поставят? Ты когда волчиной здесь бегал все это узнал? Главное — зачем? Мне жучковито стает, откровенно тебе говорю, когда кто-то бегает и смекает за мою основу. Если ты вреда хочешь, то кто-то из нас дальше не пойдет.

— Белая Башка. Я сейчас иду к вашему вождю, чтоб объявиться и поговорить с ним как раз обо всем этом. Может, ты лучше подойдешь да послушаешь? Не пойми, что я к тебе без уважения и спрыгиваю с темы — там это все будет разложено куда подробней, и твой интерес закроется полнее. Пока же я могу только выразить тебе полное уважение за твою позицию, и заложить требуху, что вреда твоей основе не хотел и не хочу.

— Крыло подымешь?

— Подыму.

— Не, ты полностью давай. Как Ход велит.

— Не, ну ты, батя, обстоятельный. Уважаю. Я, Не Поднявший Крыла Марат Бугульма из Восьмого Микрорайона, объявляю перед Не Поднявшим Крыла Белой Башкой, что нехорошего на его основу и на него лично не умышляю. Если я сейчас прогнал фуфло, то я Крылатая тварь, и мое место у вонючих эльфов, чтоб они сдохли. Ну че, все?

Тролль опять склонился, и смущенно пробасил:

— Человек… тьфу — Марат, ну ты понимаешь, отчего я насторожился — ты и про верблюдов, и что войско разбрелось, и про Черного даже… Я за основу сам понимаешь, последнюю жилу, так что…

— Батя, не грузись, нормандяк. Все по Ходу, реально. Ну ты че, идешь?

— Да я лучше обратно. Че там, и без старого Башки разберутся, поди… А этих только оставь — враз че-нибудь учудят! Не, я, пожалуй, передохну — и к ним. Иди, чело… Марат, всего тебе.

— Ну, как знаешь. Счастливо, Белая Башка. — человек так же легко повернулся и с той же сказочной быстротой заскользил по ершистому боку Основы.

Потянуло гнилыми костями… Пришел. — подумал человек и остановился. — Как бы каменюку не схлопотать… Поорал несколько минут, пока на гребне не появилась заспанная стража. На стремительно прогрессирующем троллинге обозначил цель визита. Впрочем, утруждался напрасно — едва заслышав имя вождя, стражник махнул засаленной пращой в сторону источника амбрэ и скрылся в каменном завале, явно намереваясь продолжить прерванный сон. Второй, помоложе, явно видел человека впервые — застыл, отклячив губу… Ну Ку-Тагбаш, организовал службу войск, молодец… Да че там, где лучше-то. Вот сколько им еще надо крови, чтоб начать хоть немного сечь по сторонам? — человек задал сам себе глупый вопрос, карабкаясь на гребень. Сам же и ответил себе — … Да фигня осталась. Поколений тридцать, край сорок. Не больше…

Амбрэ усилилось, обогатив букет смолистым духом еловых дров, сильным, бескомпромиссным тоном отхожих мест (не больно-то далеко отхожих, надо сказать), острой мускусной нотой от шкур, растянутых на каждой более-менее ровной скале: человек вступил на славную землю Норы. Вернее, Высокой Норы на Основе, если уж соблюдать строгость в терминологии.

Деревня представляла собой сложный конгломерат штреков, штолен и сбоек, оставленный в боку Основы каким-то исчезнувшим во мгле веков народом. Тролли использовали для жилья лишь самую ближнюю к улице часть, не шибко заморачиваясь назначением и протяженностью уходящих в глубину Основы ходов. Лишь дошколята, играя в прятки, частенько забредали туда, где со времен последнего Потопа не ступала ни нога, ни копыто, ни лапа. Порой случалось, что особо одаренных умением прятаться так больше и не находили; впрочем, некоторые возвращались, принося странные предметы — за некоторые штуки дурачки-гномы отваливали и по целой туше рогатого верблюда, или даже проставляли бочку скверного, но вполне убойного авиплакуса. К великому ущербу как сторонников технического прогресса, так и алкозависимого коммьюнити у троллей, поставить на поток такую халяву не удавалось — чаще всего Горный Народ с гномами хлестался, а не торговал.

Человек шел мимо затянутых разномастными шкурами дырок, высовывая язык, подмигивая или строя жуткие рожи — если из-за «двери» высовывалась любопытная мордаха тролльчонка; или, напрягшись, издавал нечто среднее между звуком сломавшейся бетономешалки и разрывом минометного боеприпаса, вежливо приветствуя выглянувшую домохозяйку… Мой троллинг скоро достигнет высот, позволяющий исполнять Большую Эду «Немытый Манас»… — самодовольно отметил человек очередной лингвистический успех… Так, ну вот мы и в Хопре…

Вход в апартмент Ку-Тагбаша внушал. По обе стороны незанавешенного (вождю не пристало бояться никого, в том числе и сквозняков) прохода высились изрядные кучи черепов нейтрализованных врагов Народа Основы. Возле куч медитировал, изредка почесываясь, личный состав караула — два огромных тролля, поставленных на вход из-за поистине элитного экстерьера. Сохраняя полное достоинства молчание, человек сбавил ход и сообщил сдержанным пинком о своем визите, отступив на несколько шагов назад. Спохватившись, караульные вскочили, выставив перед собой табельное оружие.

Человек стоял, насмешливо глядя на незадачливых караульных, решавших сложную тактическую задачу — и дергаться на человека неразумно, и шеф не предупреждал… Старший, с незамысловатой булавой, явно претерпел отказ системы и перезагружался — его грозно-мечтательный взгляд не оставлял и тени сомнений. Репутацию боеспособности личной охраны вождя спас младший — стрельнув глазами в проход, тролль во всю глотку загрохотал:

— Кто ты, и зачем явился к Отцу Горного Народа?!

Разбуженное эхо стремительно унеслось вглубь пещеры. Старый караульный очнулся, и, видя, что ответственность принята молодым, замер вновь — но уже изображая пассивную готовность к обороне. Человек стоял и понимающе улыбался. Прислушавшись к результатам сигнала, молодой уже собрался было продублировать, как из прохода донесся звук приближающихся шагов. Радостно сверкнув глазами, караульный принял крайне агрессивную позу, угрожающе занеся чекан над тюбетейкой безучастно ожидающего Марата. От тролля густо несло, но Марат терпел и оставался на месте, не желая подставить молодого караульного.

В зеве пещеры появился один из пристяжи Ку-Тагбаша, авторитетный тролль Давила Бобров.

— Оба-на! Человек! Э, а ну, не трожь его! С ума сошел? Низ-з-зина, когда уже обтешешься…

Человек улыбнулся, жестом благодаря за вовремя кинутую поддержку.

— Ты зачем?

Вместо ответа человек хлопнул тролля по животу и решительно направился в пещеру, на ходу мотнув головой, как-бы приглашая хозяина следовать за гостем. Давила напрягся, ощутив прикосновение человека — как и все живое, он инстинктивно боялся человеческой руки, могущей при желании хозяина выдернуть душу из нагретого, уютного тела наружу, под ледяные порывы вечности… Блин, — досадливо поморщился тролль, — не объявился, ни здрасьте — ни насрать; идет, как домой… Однако тормозить человека и наезжать представлялось троллю решением поспешными и невзвешенным. Хоть чисто формально человек и косячил… «Человек — косячит». Тьфу ты, ажно ухо режет. Ладно, есть кому поправить (думая так, тролль отчетливо чувствовал, что даже Отцу Горного Народа занятие это малость не с руки), а я че — надо мне оно? Встретил, привел, сел обратно, пусть сами меряются… Скатав гордость в трубочку, Давила поспешил обогнать человека, чтоб объявить Отцу о неожиданном визите.

Сунувшись в зал, Давила принял неторопливо-снисходительный вид и объявил Отцу, что к нему «человек там какой-то», тут же дернувшись всем телом — по спине ножевыми ударами раздались легкие, но требовательные хлопки. Несколько более резво, нежели допускала гордость (все равно никто не заметил), Давила освободил путь, с облегчением занимая остывшее место за широким столом. Точно — все недогрызанные мослы растащили соседи; кружка тоже пуста. Отойдешь тут на пять минут…

К облегчению Марата визит пришелся на разгар обеда — Ку-Тагбаш с пристяжью метали обильную бациллу по какому-то одним им понятному поводу; все поводы хороши, когда в кладовых подплывает свежей кровью куча верблюжатины. Почему к облегчению — у Отцов Горного Народа было обыкновение встречать чужаков на высоком, в рост, Троне-стульчаке, нацеленном на откуда-то приволоченное каменное изваяние Крыла. Сие было призвано символизировать отношение Горного Народа к эльфам и всему, от них исходящему, а величина кучи, перманентно украшаюшей презренный символ — отражала неизбывное благосостояние и спокойную, уверенную в себе силу, выгодно отличающую предводителей Горного Народа от всех остальных. Надо прибавить, что, снисходительно полагая свою культуру общепринятым эталоном, тролли, желая обличить политику чужого лидера как проэльфячью, язвительно интересовались — куда девалось Крыло из-под Трона имярек? В случае, когда хотелось двусмысленно намекнуть на излишнюю осторожность правящих кругов, говаривали, что у них-де с-под Трона течет, а не падает… Увы, их не всегда правильно понимали. Впрочем, оставим эти малоэстетичные детали этнографам и вернемся к начавшейся аудиенции.

— Привет честнОй Основе! — грянул Марат от порога, отдавая должное традиции.

— И тебе привет, человек! — отозвался жующий Отец. — Присаживайся! Урони на кишку мясца с Горным Народом!

— Ты кое-че забыл, Могучий Отец. — занимая освобожденное помогальником место, проорал Марат.

Над столом тут же повисло недоумение — че это он? Вроде Ход соблюдаем…

— Не с Горным Народом, а с Самым Могучим И Великим Народом Из Всех Горных! — нагло подлизался человек.

Вождь восторженно заорал, пристяжь охотно поддержала, колотя по столу кружками. Человек малость сморщился — на уши неслабо давануло. Однако оно того стоило — лед, коли таковой и был, даже не сломан, но разнесен вдребезги.

— Мой старый кубок Человеку! — расчувствовавшись, прогремел Отец Горного Народа, утирая выбитые натужным ором слезы.

В углу загремело, и прислужник — впервые встреченный Маратом албасты, редчайшая горная нечисть, о существовании которой в природе до сих пор спорили в Низинах, подал ему оправленный в здорово разбодяженное серебро череп эльфа. Из бурдюка хлынула вонючая брага, катившая в этих горах за эль, и Марат тоскливо прикинул — литра два… Не, вечером не выйду. До утра бы на очке не просидеть…

Однако закинуться этим пойлом все же пришлось. Когда основа угомонилась, надо было вставать объявляться, и Марат решил пропихнуть всю тему разом — тосты проваливаются в голову тостуемым, минуя любые критические фильтры.

— Основа! Великий Отец Горного Народа! Я Марат Бугульма из Восьмого Микрорайона. Я имел Крыло в каждое из его вонючих перьев, и с великим удовольствием устроил бы каждому вонючему эльфу правку мозгов по кандагарски.

Не проходив срочной службы в составе ограниченного контингента, тролли не вполне догнали последнюю фразу, но все равно одобрительно оскалились и принялись делиться своими рецептами, пока Отец не рыкнул:

— А ну прижали метлы! Дайте человеку сказать.

— Основа и Отец! Вы нормальные пацаны, и это известно каждому, в том числе и в дальних краях, где вершину Основы не видать даже в хорошую погоду!

— Да уж не парафины… — самодовольно проурчал Отец, сделав знак расплывшимся в оскалах пристяжным, типа молчать, не перебивайте.

— Ход, заведенный Великим Кул-Тху, во многом держится на ваших сильных плечах и на мудрой башке Великого Ку-Тагбаша. И все, кто не подымает из грязи мерзость типа эльфячьих крыльев, кто не лижет их жирные зады, все равняются на вас, когда речь заходит о народе, для которого Ход — не звук пустой!

— Да! Ход для нас свят! — подтвердил Отец, обведя строгим взглядом подчиненных, притормаживаясь на некоторых, видимо, недавно отпоровших косяки.

— Братская помощь, особенно когда базар заходит за Всеобщее, никогда не заржавеет за вашим Великим Народом! — наклонил на себя тему Марат, внимательно мониторя выражение морды Великого Отца.

— Базара нет, Марат Бугурьма, на общак вырубаем даже когда сами на подсосе! — гордо вставил Ку-Тагбаш, на морде которого помалу отрисовывалась опасливая подозрительность. — На этот год мы в общак все сполна выкатили! Хоть и подрастратились — драконов купили!

Марата ошпарило — ептыть, появился шанс свалить с этой помойки по-королевски! Вот это подарок! Ух, только б не облажаться.

— Бугульма, уважаемый. — подправил Отца Марат. — Но к тому, что я хочу сказать, общак отношения не имеет. Вы же стегаете на Всеобщее не из под пресса? Кто может прессануть Великий Горный Народ из Высокой Норы На Основе?! — Марат патетически воздел кубок в закопченный свод. — Великий Горный Народ сам может прессануть кого хочешь, хоть самого главэльфа из вонючего Попраск-ов-Елеталла! Тем более… тут все свои?… что у него теперь есть даже Малые Драконы! И отстежка в общак, и готовность подтянуться на любую стрелку — все это только потому, что только так может поступать настоящий тролль, крепко стоящий за Всеобщее и не потерпящий гнулова от стада жирных овец, невесть что о себе возомнивших! Основа, я нормально излагаю? — Марат коварно обратился к сидящим за столом пристяжным.

— Да, братан! В цвет! Жжошь! — понеслось со всех сторон. Дело, похоже, было сделано, оставался завершающий мазок на полотно разводки.

— И я поднимаю этот бокал в честь, во-первых, Всеобщего! Во-вторых, за Основу, на которой Всеобщее стоит! И в-третьих, — Марат повернулся к застремавшемуся от нехорошего предчувствия вождю, — за Отца Великого Горного Народа, самого храброго и справедливого воина, без слова которого не настанет утро, за Великого Ку-Тагбаша!

Пить пришлось до дна — проколоться на мелочи после неплохо исполненного загона было бы досадно. Выхалкав смрадную комковатую жижу, Марат изобразил залихватский финт опорожненной тарой, демонстрирующий ее пустоту. Перекисшая ячменная бурда с живым интересом принялась ознакамливаться с пищеварительным трактом, отправив наверх знатную отрыжку, превращенную Маратом по детской привычке в «Ак Барс — чемпион». Пьянка, превратившись из заурядного мероприятия в чествование гостя, получила изрядный импульс и повод, раз такое дело, выкатить еще бочонок. Дождавшись нужной кондиции Великого Отца, Марат увлек его на улицу — покурить на вечернем свежаке. После получаса нейролингвистики и пристальных взоров в мутные зенки вождя, необходимая Марату резолюция была наконец доведена до непосредственных исполнителей — оперевшись на Маратово плечо и давясь экстракциями, Ку-Тагбаш пробулькал вызванным подчиненным монаршью волю, едва не вбив в землю посмевшего пристать с уточнениями:

— Каада скажет, тада и полетишь…

Добившись своего, Марат аккуратно прислонил суверена к скале и отбыл в аэропорт. Неприязненно молчавшие до самой пещеры сопровождающие вывели на скалу молоденького Малого дракона, злорадно предложив Марату пройти на посадку, но, получив по щелбану, мгновенно прониклись и вынесли седло с упряжью. Отказавшись сгоряча от туземного пилота, Марат едва не отыграл назад — квелый со сна дракон долго упирался перед обрывом, но в конце концов сорвался в сгустившуюся тьму, а через десять минут и дюжину щелчков взял-таки нужный курс.

Расслабившись, Марат перегнулся вниз и отбомбился по проплывающим внизу горам клейкой суспензией эля и верблюжатины. Ветер приятно холодил горевшее от спертого пещерного чада лицо и проветривал одежду от ароматов троллячьего суарэ… Ну что. Вроде пучком все, даже лучше, чем с волками носиться. — подумал Марат, с содроганием вспоминая волчью часть маршрута. Тогда он, спасаясь от неминуемого попадалова, отпустил купленного на последние деньги коня и сломал последнюю Волчью Голову; благо, полнолуние всего день как миновало. Направлять стаю было трудненько: у каждого в коллективе свои амбиции, тут еще и суки со своими заморочками — ужос, грызня каждую дневку. Попыхивая трубкой и глядя на темные громады под ногами, Марат удовлетворенно отсчитывал горы — где-то через две на третью они были населены примерно такими же теплыми компаниями, как оставшаяся позади. И вздумай он пойти пешком, на каждой горушке его ждало бы зеркальное повторение сегодняшнего дня… С Вонючих гор я спустился бы без желудка и синим по жизни… — невесело ухмыльнулся Марат, — … Через неделек пять. Если бы вообще спустился…

Дальше должно было пойти попроще: севернее Вонючих Гор лежала Хубань — уже сравнительно культурная местность, но слегка беспредельная. Патриархальная дикость свирепо-простодушных троллей не могла перейти в жесткий Орочий недоорднунг без некоей буферной зоны, и как раз Хубань приуготавливала путешественника к необходимости смены культурного кода. Здесь оружие еще не прятали, но откровенно военную дубину сменял гражданский кастет или неопределившаяся блудка.

На востоке небо растеряло звезды и побледнело — пора спускаться. Шарахаться днем над густозаселенной равниной на запрещенном драконе — ну его, маги здесь не как хотят живут, некоторые и на службе. Шарахнут чем-нибудь, и все, суп-лапша.

— Э, МиГ-семь сорок, давай уже на посадку…

Марат натянул металлические вожжи, переводя дракона в пикирование — в двух-двух с полтиной тысячах нарисовался перспективный лесок. Мимо леска течет пыльный шлях, массив рассечен чистой петляющей речушкой, сено заботливо сложено в стогах, чего еще искать. При посадке перелетел через драконью голову — какая же острая чешуя, чокнуться… Дракон тут же развернулся и с короткого разбега встал на перепонку, грузно идя на высоте дерева. Марат проследил, как дракон, перелетя речку, ловко вильнул, выдернул телка из разбегающегося стада, и с плавным набором потянул домой.

Глава третья, типа тоже педагогическая. Из нее вам, лохам чилийским, надо сделать один простой вывод — ни-ка-да не садитесь в карты с незнакомыми людями, даже по копеечке

Потратив день на сон в стогу и постирушку, с вечерней зарей Марат вошел в среднее село на перекрестке сразу трех дорог… А деревенька-то если и последнее доедает, то густо посоленное… — удовлетворенно замечал Марат крытые жестью обстоятельные дома, крепкие заборы, мощеную базарную площадь — местный Сити, не иначе. Улицы были пусты, стадо только что вернулось с пастбища, одни старые развалины на завалинках щурились на Марата — причем, кроме гоблинов и орков попадались и полутролли, и гномы. Марат даже заметил старого даже гнорка-квартерона; … надо же, межнациональная идиллия какая, смотри-ка… Впрочем, на благодатной Хубани не терпели йоббитов — но где их терпели последние полста веков?

Над площадью навис собор Кул-Тху, небольшой, но каменный. Вечерня, похоже, не так давно кончилась — на крыльце уездный поп с дьячками, ласково, но вполне отчетливо щерясь друг на друга, делят выручку… Ого. Какой нежный симбиоз и взаимопонимание… — улыбнулся Марат, проходя мимо целого комплекса сросшихся и обнесенных единым забором домов, они же — присутствия, здешнего партхозактива: общакового сборщика (расписание приема на двери), главрога (охрана в будке с партаком Основы Орков), откупщика (просто сочащийся богатством особнячок), и местного Шейлока (золотые шары на флюгере)… Надо понимать, что местный Робин Гуд еще не осознал преимуществ плотной работы с адмресурсом и пока квартирует в лесу. Ну да ничего; каких-то пять-десять веков — и предпочтет романтике эффективность, построится рядом со своими… Достопримечательности кончились. Пора — напомнил желудок, и Марат не задумываясь повернул направо.

Хочешь найти в незнакомой деревне кабак — иди по самой набитой дороге. Как начнут попадаться дезориентированные тела в канавах — смотри в оба, ибо ты близок. Приуготовленный к некоторой цивилизованности здешнего досугово-отельного дела кулацкой зажиточностью поселян, Марат все равно аж присвистнул, когда из-за плавного поворота начал неторопливо открываться местный постоялый двор. Походило на то, что горел последний раз этот двор лет эдак сто назад, кабы не боле, никоим образом не напоминая своих собратьев с более глубокой Низины — вечно пахнущих кислой капустой и брагой поверх острого духа свежей сосны… Это как же так? — мимолетно подумал Марат. — Хотя, может, заговоренный шибко уж квалифицированно… На Низине постоялый двор должен отбиться за три-четыре года, дальше — сгорит, как ни заговаривай. Мало того, что пьянка и освещение открытым огнем — штуки слабосовместимые, так еще и вопросы к хозяину накапливаются у некоторых. Этот был каменный.

Приземистый двухэтажный корпус, облепленный разновозрастными пристройками и сараюшками, глубоко ушел в землю. Спускаясь по осклизлой лестнице, Марат отметил наличие даже не развитого цокольного уровня, а полноценного подвала… Ух как поди набит подвальчик-то, за сто лет… Да какой сто, не триста бы…

Не снимая капюшона, вошел в зал. Типичная придорожная обрыгаловка — тут тебе и икра по три золотых за порцию, и гнилая требуха по полгроша за лохань. У стойки в опилках сплошные зубы — видать, со сдачей здесь просто.

Скользнув между толпящимися у стойки гоблинами, привалился, жестко отпихнув локоть разгорячившегося в беседе землепашца. Гоблин повернулся — кто это там еще, но встретил немигающий человеческий взгляд из-под капюшона.

— Не понял, ты.

Здоровенный гоблин беспечно отмахнулся:

— Шо ты не понял, человек? Я ж не нарочно…

— За нарочно к Кул-Тху досрочно. — со звериной серьезностью сымпровизировал Марат, внутренне хохоча за деловущим интерфейсом. — Ты че тут граблями машешь, или Ход здесь мелко видеть начали?

— Да я… — начал было гоблин, но был жестко оборван Маратом:

— От проигрывателЯ! Че ты тут майси мне плетешь, а? Че чернуху разбросил, ты? Накосячил — ответь, как Ходом полагается, и отдыхай себе дальше!

— Как загладить могу? — наконец догадался гоблин, явно рассчитывая отделаться стаканом.

— Как… Беспредел, брат, с твоей стороны я вижу, но ладно, по синьке-несознанке. Мой счет до утра. Так.

— Э-э… Це скильки? — присел посеревший гоблин, оборачиваясь к обступившим их приятелям. — Не многовато ли за локоть-то?

— Многовато.

Гоблин потерял нить базара; облегчение на его бульдожьей морде сменилось растерянностью несколько раз.

— А… Почему тогда…

— А Ход тебе персонально толковали? Тебе косяк твой до букваря растерли? — Марат напористо погнал гоблина в непонятное. — Мне что, делать нечего — ходить тут трудилам рамсы распутывать? Ты! Ты косорезишь, тебя поправляют, че, за «просто так»? — под гоблина лег очередной фугас. — Не, хозяин-барин, хочешь за просто так — смотри, только давай уже объяви конкретно, что ты выбрал, назначенное или просто так предпочитаешь!

Качественно попутанный гоблин заметался внутри себя, с надеждой озираясь на отворачивающихся собутыльников, и снова возвращая растерянный взгляд на неумолимого человека. Сделать правильный выбор ему помог стоявший чуть дальше у стойки пьяный в дым полуорк, весело гаркнувший шепчущемуся за ближним столом выводку шлюх:

— Дамочки! А вы в курсах, что цены упадут? Кан-ку-рен-цыя намечаица!

Пытаясь сохранить остатки достоинства, гоблин собрал волю в кулак и как-бы небрежно буркнул:

— Ладно, человек. Грбыжнырчук за свой базар отвечает. Шо с меня?

Не оборачиваясь к выпотрошенной жертве, Марат подозвал буфетчика, ловко орудовавшего за баром, но исподволь внимательно наблюдавшего за развитием событий.

— Гарсон, этот пассажир пользуется кредитом в вашем почтенном учреждении?

Буфетчик-вампир кивнул, едва заметно ухмыляясь:

— Насколько я понимаю, ваш счет за ночь и стол следует отписать на Грбыжнырчука, и он это подтверждает?

— Да. — мрачно буркнул гоблин.

— Прекрасно. Все, наша непонятка разрешена, уважаемый, вопросов к вам не имею!

Свежеотмазанный гоблин попробовал было как-то оговорить лимит назначенного, но был утащен от греха приятелями. Марат пододвинул кованый табурет и подсел к дальнему концу стойки, намереваясь поболтать с буфетчиком — вампиры везде крайне редки, и Марату еще не встречались.

— Буборг маем, пан бармен? — приветливо поинтересовался Марат у вампира, легонько пародируя местный диалект.

— А як же ж. — сдержанно ухмыльнулся вампир, наливая сивухи компании троллей.

— Шо, таки и черный?

— Увы, пан человек, дадского уж лет восемь нэма: пошлины-с. — вампир воздел мерцающие алым глаза горе. — Зелененького извольте?

— Галужский. — прищурился Марат.

— А який же. Дэ ж вы другий бачилы? Если пан предпочитает Буборг, не «Дрист» же я ему предложу з померанцями.

— Ну, куды бечь, пожалуй. Давайте зелененького, шановный пан бармен.

Вампир выставил на стойку запотевший горшок, залитый зеленым сургучом и пустую кружку.

— Мокричек? Копченые.

— Чищеные? Пожалуй. Лимоном сбрызни, будь ласка. — проявил тонкий вкус Марат, делая первый, единственно вкусный глоток.

— Как прикажете. Господин, вы вполне можете оставить этот квазибосяцкий говорок — впрочем, как вам будет угодно… Если намерены ужинать, заказ оставляйте, потом кухня будет загружена. Комнатку распорядиться? — пододвигая Марату миску с розовыми тигровыми мокрицами поинтересовался вампир. — Полный набор оберегов, подновляем каждую Паску.

— Ужин — на ваше усмотрение, что порекомендуете. Пожалуй, и комнатку. Однушку, окнами не на двор, без белья. Середина коридора, чтоб нужника рядом не было. Шлюх не надо.

— Отчего ж? У нас вон даже голубая кровь работает — усмехнулся вампир, показывая глазами на двух спившихся эльфиек в стайке шлюх. — Из самого Попраск-ов-Елеталля, как они утверждают. Впрочем, воля ваша.

— Эт точно… — задумчиво согласился Марат, осматривая зал. — Я, кстати, не возражал бы, если б в счете присутствовало нечто поприличней, с теми же прекрасными эльфийками. И чаем процентов в десять.

— Я сразу понял, что у меня в гостях серьезный и понимающий господин. — довольно осклабясь, склонился в поклоне вампир. — Можете всецело мною располагать, господин…

— Бугульма. Играют у вас?

— Ну… — протянул вампир, вглядываясь в затянутые табачным дымом столы. — Основных шпилевых пока нет, но, как видите, по-маленькой уже сидят. Эти, во-он, под столбом, видите? Не рекомендую. Стирки хоть на тюху мажь, бурят по пять грошиков, а шуму, крику… Давно бы выгнал, но сами понимаете — курочка по зернышку…

— Конечно, грех деньги гнать… — согласился Марат.

— Вон еще гоп-компания, шестеро гоблинов и тролль. Эти зарики мечут, зарики же несколько кривоваты, да… Причем наложенное заклятие не обнаруживается ничем, старинная работа. Предъявить — не обоснуете, так вот как-то все… Вон гном мечет, видите? Серьезный господин. С Низины, здесь — трудно сказать, почему застрял.

— Шифруется, поди. Поднял на тонну крыльев какого-нибудь бобра на столицах.

— Не исключено… Майданных выкатывает, как вся шантрапа вместе взятая. Очень, очень почтенный господин. Знаете, господин Бугульма, са… присаживайтесь-ка во-он в ту полукабинку, и ужинайте спокойно. Там обычно м-м… перспективная публика отдыхает. Ротные из гарнизона, землевладельцы из местных, помогальники смотрящего за отстежкой, словом — не самые бедные господа. Как подойдут — направлю. Вот и загнете с ними, я почему-то, знаете ли, верю в вашу удачу.

— Из чего у вас работают?

— С половинки.

— Однако…

— Такова традиция заведения, которой, смею заверить, куда больше лет, чем этому селу. Да и многим другим.

— Приятно, что есть нечто незыблемое в нашем горящем посреди наводнения бардаке… — поднимаясь, подпустил сиропу Марат.

— Интересное сравнение… Надо бы запомнить. — все так же непроницаемо улыбнулся вампир.

Сначала карта валила как бешеная, и напротив графы «г. Бугульма» высилась изрядная колонка проссачки. Ротные командиры, два коренастых тролля из замиренных, азартно наращивали банк и раз за разом его снимали. Гном, владелец местных шахт, составивший кумплект для секи, вел себя осторожнее, но щедрый человек, казалось, нимало не грузился заигранной тысячей. Пиво лилось рекой, табак в раскаленных взволнованными игроками трубках подпрыгивал и трещал — красота, истинная отрада мужскому сердцу.

… Пора… — екнуло внутри, и Марат, раскованно улыбаясь, предложил ставиться по чирику.

— А то горстку мелочи туда-сюда гоняем, не правда ли, господа?

— Что ж. Давайте, рискнем — с деланным безразличием отозвался гном, молясь, чтоб богатый человек не вздумал переобуться.

Ротные гаркнули нечто одобрительное, и Марат раздал. Изучив за час повадку партнеров, он быстро вздул на темной банк до скрупулезно подбитого оптимума, и предложил сечься.

— Тридцать на трефах — объявил сварившийся с сослуживцем военный, выпучив желтые глаза, не верящие своему счастью.

— Потолок! — хищно взвизгнул гном, шлепая стирками по столу. — Потолок!

— Потолок, надо же! — уважительно пробормотал Марат, у всех на виду беря карты, которых не трогал с самой раздачи. Тщательно выровняв маленькую стопочку, Марат резко повернул ее лицом к себе и начал медленно раздвигать карты, изобразив ребенка на мгновенной лотерее:

— Туз! — воскликнул человек, радостно оглядев замеревших партнеров и снова углубился в процесс:

— Два лба! — удивленно оповестил Марат зачарованных вояк; гном уже подрасслабился, прикидывая, как обойдется с выигрышем. Ни к кому конкретно не обращаясь, человек пробормотал:

— Эх, еще б одного! Кул-Тху, родименький, дай третьего, ну пожалуйста… Ой! Батюшки, шамок… Господа! У меня сека! Вы видите? Господа!

Марат вскочил, контролируя сидящих партнеров, и встал над столом, очень похоже изображая Мироновского князя Мышкина из сериала «Идиот»:

— Господа, вы не поверите — второй когда вылез — я думаю, уже все, два лба и хорош, а потом… А говорят, нет счастья в жи…

— Ты, ты че тут! — перебил поток Маратовых восторгов не на шутку рассвирепевший гном. — Ты кого развести тут вздумал! У меня потолок, а у тебя вдруг сека! И он сдавал еще! Вы видели?!

Военные, пристально пялившиеся на корявые Маратовы руки во время раздачи недоуменно воззрились на визжащего гнома. Видя, что коалиция у лохов не выстраивается, Марат зашел построже:

— Так, дядя. Проиграл? Мое сочувствие. Веди себя достойно. Вон, погляди на господ военных — вот истинно мужское поведение! А ты тут плачешь, как… нехорошо, господин гном.

— Плачешь?! — глаза у гнома нехорошо загорелись красным. — Щас ты заплачешь! — и дернулся к богатому кинжалу на поясе.

— Че за базар, уважаемые? — холодно поинтересовался хозяин, чисто случайно вышедший из-за стойки и оказавшийся у стола.

Гном быстренько отпустил рукоятку и понес про свой потолок и Маратову секу, пыхтя и захлебываясь от ненависти; Марат же с грустной улыбкой разочарования развел руками — вот, мол, господин с заигранного соскочить пытается. Как некрасиво, надо же…

— Господин Дрылбрылян, вы господина… Бугульма, да? Господина Бугульму прямо и недвусмысленно уличили в нарушении правил? Нет, но? Хм, «но»… А вы что скажете, господа военные? Вроде нет? Извольте определиться — «вроде», или все же «нет». Ага. В чем же тогда вопрос, господин гном? — ледяным тоном поинтересовался вампир, за спиной которого остановились непредумышленно проходившие мимо вышибалы. — Ни в чем, значит. Прекрасно. Хорошего отдыха, господа.

Бросив случайный взгляд на грифельную доску с результатами, вампир сыто улыбнулся и вернулся за стойку. Гном, шипя, рассчитался и выбежал, бормоча в бороду проклятья. Вояки старательно шутили и вообще держались молодцами — разве только наотрез отказались отыгрываться. Денег не хватило, на остаток составили вексель, запили «такое дело» и откланялись.

Решив не искать добра от добра, Марат расчелся с хозяином, получил килограммовый медный ключ и поднялся к себе.

Глава четвертая, в которой никого на бабки не выставляют и вообще ничего такого не происходит, зато наш главный герой подписывается на мокруху. Его путают с куда более козырным пацаном. А! Еще оказалось, что помойка эта офигительно древняя

— Утро кра-а-асит! Нежным све-етом! — бреясь, орал Марат, исполненный мягкого, благодушного оптимизма.

Сервис, несмотря на общую непрезентабельность отеля, был на трехзвездной примерно высоте — едва Марат вернулся из нужника, в дверь поскреблась коридорная с горячим кувшином и прочими делами. Марат даже пожалел, что стирался песочком в холодной реке — здесь его прикид получил бы куда более умелое техобслуживание.

Спустившись к завтраку, Марат не узнал трактир — сквозь чистые окна проникало вполне достаточное количество света, и вчерашний вертеп казался вегетарианской столовой. За одним из двух занятых столов чинно хлебал кашу купец в компании молодого приказчика, за другим вяло судачили вчерашние эльфийки с ненакрашенными вывесками. Чистые столы, запах свежих опилок, кофе и горячей выпечки; даже похмеляющиеся проститутки выглядели благолепно. Поддавшись умиротворяющей атмосфере, Марат вместо мяса и пива, с которых обычно начинался его день, кивнул на предложение выпить кофе под булочку. Сдобная гоблинша, подменявшая хозяина за стойкой, ушла готовить заказ.

Забив трубку, Марат в комфорте и неге занялся решением вопроса, как быть дальше. Меж ним и погоней теперь лежали Вонючие Горы — и это наполняло душу приятным ощущением стабильности. О возвращении на обжитую Похинхину не могло быть и речи — в ближайшие пару лет всяко. Нет, все, конечно, могло поменяться на следующий же день — ротация глав тонков обычно ждать себя не заставляет; но… Есть же и долгожители — тот же Сунь Хунь Фчай, к примеру, царствует в своем Хао Банге дольше, чем чем живет средняя династия. Нет. Пусть там поплотнее загрузятся новыми заморочками, а пока дело Бу-Ху-Лима у всех на слуху, мы уж лучше подышим более холодным воздухом…

В качестве разминки Марат попытался прогнать сценарий — а что бы ему не тормознуться здесь?… Вон как по-деревенски уютно, где еще так бывало… Буду пару-тройку раз в месяц выставлять кормильцев на полторы-две сотни, не больше. Жизнь здесь дешевле грязи — весь вчера-сегодняшний счет, даже с этими опойками, вряд ли превысит три-четыре монеты… Кстати. Вот сейчас и посмотрим… Марат щелкнул, привлекая внимание гоблинши:

— Хозяюшка! Результат объяви, будь ласка!

Поглядев в счет, Марат хмыкнул — три монеты с четвертью… Н-да, не Похинхина… Это выходит, я за вчера снял на пару годов здешней жизни. Вот куда надо будет ехать на пенсию… Марат отчего-то был твердо уверен, что, сойдя здесь с дилижанса седым стариком, он обнаружит и сам порог, и нисколько не постаревшего хозяина за стойкой, разве что дом еще больше уйдет в землю.

… Ну, до пенсии еще дожить надо. А коли доживу, неужели не вымужу себе небольшое, но чистое от обязательств перед общаками разных уровней Ворство? Ну, или Авторитетство там… Маленькое, в горах, и обязательно тихое-мирное… Несколько разозлившись при мысли, что его Ворство уже существует, но нагло присвоено разными там из ничего образовавшимися декабристами, ощутивший жажду действия Марат потребовал расписание дилижансов… Ух ты, сколько здесь проходящих-то: и на Грыстов, и на Грызлоудар, и в саму Мусорскву… На расписание упала тень:

— Не помешаю?..

— Присаживайтесь, уважамый. — отставил чашку Марат… Фф-фууу. Елы-палы, как подкрался-то, кровосос хренов…

— Доброго вам утра, уважаемый Бугульма. Отдохнули?

— И вам того же, господин хозяин. Да, все превосходно, благодарю.

Некоторое время вампир и человек с умильной доброжелательностью изучали друг друга. Поняв, что человек суетиться не собирается, вампир со вздохом открыл заседание:

— Господин Бугульма. Не стану предварять имеющееся к вам предложение всяческой лирикой — вы представляетесь мне человеком дела. Должен предупредить, что предложение это весьма конфиденциального свойства. Вы готовы выслушать?

— Господин…

— Тепешоара.

У Марата вылезли глаза — он немало прочел на СИЗО за этого темпераментного авторитета древности. От вампира не скрылось его изумление:

— Что-то не так, господин Бугульма?

— Прошу извинить, господин Тепешоара, но… — Марат приглушил голос. — Неужели вы имеете отношение к самому Дракуле? Это же его звали Тепешем?

Теперь изумился вампир:

— Да, так звали смертные основателя моей линии… Но откуда, господин Бугульма? Откуда вам, Копью, если не ошибаюсь, тонка Веера Мяо… Или мои источники дали кривого цинка, и вы — Серп? Или, может быть, даже Меч?

Марат загадочно промолчал. Не разъяснять же, что на Том Свете о Дракуле снимают фильмы и каждому первокласснику известно расположение его замка…

— Восток, господин Тепешоара, дело тонкое… Вы, кажется, что-то говорили о предложении?

— Да-да, конечно… Только в связи со вновь открывшимися обстоятельствами я даже не знаю, удобно ли Вам будет…

— Господин Тепешоара, обозначьте цену вопроса, и мы или начнем договориваться, или закажем по рюмочке чего-нибудь благородного и выпьем за повторное знакомство.

— Пять Крыльев. Конечно, имеются в виду большие Крылья.

Марат мысленно присвистнул — за такое разварное бабло можно было дождаться тихого периода, когда цена наемного меча упадет ниже плинтуса, и собрать нехилую шоблу. И воплотить-таки мечту о собственном Авторитетстве в горах, тихом и мирном… Однако такие бабки никто зазря не выкатит.

— Вы можете хотя бы в самых общих чертах намекнуть о характере задачи?

— Увы, нет.

— Понятно. Задаток?

— Тысяча. Срок — две недели, с сегодняшнего дня. — добавил вампир, предваряя следуюший вопрос. — Переобуться, получив задаток, стоит примерно так: сегодня — ползадатка, завтра — два, послезавтра же… — тут вампир с грустной улыбкой чикнул пальцем по горлу. — Сами понимаете, бизнес. Уверяю Вас, господин Бугульма, меня бы крайне огорчил переход этой теории в практическую плоскость, так что взвешивайте не спеша. Впрочем, до дилижанса осталось не более часа-полутора.

Приветливо улыбнувшись, вампир легко выскользнул из-за стола. Марат нашел в расписании изящно подсказанный дилижанс — оказалось, следует из Вонючегорска в Мусорскву. Почему-то именно это я и предполагал… — прошептал под нос Марат, и, задумавшись, долго сосал потухшую трубку, пока подошедшая за расписанием гоблинша не шлепнула перед ним огниво:

— Вам кофе повторить, господин?

— Да, маленькая, изладь…

… Значит, Мусорсква. Орксийская, так ее, Фордыбация. Почему бы, собственно, и не навестить? Кровниками я там еще не обзавелся, надо исправляться… Пусть кричат — уро-о-о-одина! А она нам нра-а-авица-а-а! Нет. Нисколько она нам не «нра-а-авицца». Но, блин, было бы «крайне», так, да, вампир? «Крайне» любопытно взглянуть. И не за свое лавэ, по делу сгоняю ведь!.. — Марат заметил, что начал себя уговаривать. Ну, раз начал — пожалуйста, обрящите искомое. Только чтоб потом без прыжков в стороны, господин Бугульма: и за четвертинку Крыла эта шатия везде достанет, а уж за одно-то…

Марат поставил кружку и решительно подошел к стойке. Тут же из подсобки показался хозяин, легким поднятием бровей осведомившись о принятом решении… Пас меня, гаденыш, через щелочку… Марат кивнул — да, мол, подписываюсь, и слегка перегнулся через стойку к вампиру:

— Я внимательно слушаю Вас, господин Тепешоара.

Вместо ответа вампир поманил Марата за собой. За кисло воняющей кухней оказался темный каменный коридор, концы которого терялись во мраке. Пройдя мимо нескольких одинаковых дверей, вампир тормознул возле очередной, сдернул со стены факел и сунул Марату, звеня в темноте ключами.

— На одиннадцатой ступеньке зажжется сам, будьте осторожны.

Дверь отворилась без скрипа, и Марат последовал за вампиром вниз по крутой изогнутой лестнице, отсчитывая шаги. Предсказанное возгорание показалось нестерпимо ярким; когда же глаза адаптировались, Марат вспомнил о своих догадках по поводу ушедших в землю этажей. Теперь получалось, что трактиру еще больше — сворачивая за вампиром, он заметил, что лестница продолжала уходить вниз.

— Вы как-то упомянули, что трактир постарше и этого села, и многих других, господин Тепешоара. Сейчас мне начинает казаться, что он немногим моложе Вонючегорска.

Вампир снисходительно хмыкнул:

— Когда я принимал этот бизнес, тот, кто его сдавал, упоминал о счетах, оставшихся от сотников, гнавших рабов на строительство его предшественника.

— Надо же, какие неаккуратные плательщики дослуживались в старину до сотников. — ляпнул, чтоб замаскировать замешательство, Марат.

— У нас не остается незакрытых счетов, господин Бугульма. Вам ли не знать, что Свет можно и поменять, не правда ли? Счет же можно только закрыть… Однако мы пришли. Позвольте факел…

Ловко прижигая свечи в настенных шандалах, вампир обошел просторный кабинет. Да, именно кабинет — конторка, единственный стул с готической спинкой, открытый шкаф с одинаковыми фолиантами in quarto, стол из венге. Устремляясь к конторке, хозяин предложил Марату стул:

— Присаживайтесь, sir Inflexible. Я правильно интерпретирую Ваш ник? Если был бестактен — прошу простить. Здесь как-то забываешь о круговерти мимолетностей наверху, и из памяти всплывает приобретенное в юности — а я распевал Gaudeamus у Бычьего Брода, Trinity тогда еще строили… Здесь оживает даже давно, казалось, забытое. Вы чувствуете? — копаясь в конторке, обернулся вампир. — Куда же я дел…

— Вы совершенно правы, володарь. — стараясь не показаться дубиной, Марат вставил услужливо подсунутое памятью обращение, принятое у валашской братвы в Дракуловы времена.

— Как? Нет, Вы определенно не Копье у Мяо, господин Бу-Ху-Лим… Ага. Вот он!

Вампир водрузил посреди стола крошечный поставец черненого серебра и распахнул лепестки крышки. У Марата внутри екнуло — если верить описаниям, этот мини-сундучок здорово смахивал на каньдан царя Яо, при посредничестве которого Веера больших тонков заключали договоры, соблюдавшиеся тысячелетиями. По слухам, в случае кидалова душу фуфлыжника утягивает в этот самый каньдан, ведущий в место с невеселым прозванием Смерть Для Мертвых, а тело выгорает, словно набитое угольями… Ой, мля. Интересно, откуда у этого деревенского кровососа такие серьезные девайсы… — поежился Марат, кося глазом на поставец, внутри которого чернел кусок тьмы, чернее беззвездного неба.

— Господин Бугульма, Вы знакомы с ритуалом?

— Да. — ответил Марат, тут же спохватившись: теперь точно будет держать не за того, кем являюсь; объяснять, что «так сложились обстоятельства» — глупо, да и не время.

— Позвольте каплю Вашей крови, Меч.

— Я не Меч, господин…

— Неважно. — извинительно улыбаясь, перебил вампир напряженным, едва ли не срывающимся голосом. — Скорее, господин Бугульма, негоже надолго его отворять — кто знает, что сейчас глядит оттуда на нас.

Марат довольно осклабился внутри — не всякий может похвастать, что видел вампира, да еще и явно бздящего. Достал акинавский кинжал, прикоснулся полуобнаженным лезвием ко лбу, и легонько провел жалом по подушечке левого мизинца, уронив выступившую каплю в каньдан.

— Тот, кто оставил это, обещает хранить доверенное и служить честно.

Настала очередь второй договаривающейся стороны, и Марат с интересом уставился на контрагента — у вампиров нет своей крови, чем же они отвечают каньдану? Вампир вытянул палец, и от него сама отделилась небольшая часть, неуловимо превратившаяся в маленького паучка. Паучок тут же вскарабкался на породивший его палец и замер, не пытаясь скрыться, пока вампир стряхивал его в поставец.

— Тот, кто оставил это, обещает хранить доверенное и честно вознаградить за службу.

Закончив, хозяин с нескрываемым облегчением захлопнул поставец и вернул его в конторку.

— Ну вот и все… — с видимым облегчением выдохнул вампир. — Вас, я вижу, лицезрение Глаза Шиввы оставляет равнодушным? Простите за нескромность — что это, гоподин Бугульма? Природное свойство, либо все же… привычка?

Марат тормознул, подбирая подходящий ответ, но вампир, похоже, истолковал паузу как данное в качестве ответа молчание, и сболтнул лишнего:

— А я-то, как трехсотлетний мальчишка, не счел нужным лишний раз проверить… Вы знаете, когда мне сообщили о татуировке на Вашей спине, опознанной свидетелем Вашего купания как знак Копья из тонка Мяо, я прикинул: тридцать-пятьдесят смертных лет как раз для Копья, и более не задумывался… Мне даже в голову не пришло, что эти Ваши водные процедуры с сончасом в рощице — по-восточному тонкое оповещение о прибытии. Вот почему Вы молодо выглядите — частенько заглядываете в Глаз Шиввы… Однако, прошу извинить, я немного разговорился от волнения — открываю Глаз впервые. — вампир, проявив завидно отработанную технику самообладания, собрался, снова став прежним неуловимо перетекающим хищником. — Господин Бугульма, прошу Вашего позволения перейти к сути нашего контракта…

Глава пятая, в которой наш герой появляется на Мусорскве, и сводит знакомство с одним авторитетным зыганом. Зыган ему делает братский подгон, и еще намекает там за всякие такие штучки, но герой тормозит

Человек в небогатом дорожном плаще не торгуясь заплатил за верхнее место в дилижансе и отбыл. Видимо, человек был стеснен в расходах — на постоялых дворах, где меняли лошадей, безразлично проходил мимо разложенных поселянами съестных припасов. А там было, было чем порадовать день-деньской трясущуюся по колдобинам утробу: Хубань совершенно заслужено слывет сытным краем, не хуже хлебного Шашкенда…

К вечеру равнина избавилась от последних напоминаний о близости Вонючих Гор, радуя взор путешественника яркой палитрой макушки лета. Пассажиры на верхней площадке менялись часто, и никто не успевал досадить человеку, мирно трясшемуся на краю последней лавки. Вторая ночевка пришлась на Грыстов, и если бы кому-нибудь пришло в голову понаблюдать за человеком, то версию его скаредности либо бедности пришлось бы отставить — человек ночевал в номере на одного, да перед отходом ко сну поужинал аж на ползолотого — постэффект от пользования каньданом ослабел, и снова захотелось жрать.

С каждым днем дороги пейзаж становился все более невзрачным, ухудшилась погода. Редкие деревеньки, вросшие в расплывающуюся под вечно моросящим дождем грязь, казалось, стыдились приближаться к проезжей дороге, чередуясь с жидкими, как волосы больной старухи, березовыми перелесками… Ну че, посмотрел? Блин, понимаю теперь, почему тут всю жизнь веселие — пити. Н-да. Поживи тут и не чокнись. Вот где буттизм самый реальный, не то что у нас в Похинхине… Орки на придорожных станциях выглядели классически — разорванная до пупа рубаха, прикольные тапочки из коры, да обосранные сзади шаровары из разбредающейся домоткани. Что в жопу пьяные — упомянем, пожалуй, для иностранцев; нам и так понятно. Человек грустно курил трубку, глядя на этот проплывающий мимо дзен под вечно серым небом, которое здесь даже небом не выглядело; если бы местному обитателю вздумалось поднять взгляд, к источнику вечно сыплющейся на темечко мороси, то ничего нового для себя он бы не обнаружил — тот же дождь, только вид снизу… М-да. Как там пел, в той жизни, этот, блеет который: «… нигде нет неба ниже, чем здесь; нигде нет неба ближе, чем здесь». Сюда б его.

Хоронеш. Дула. Вот уже Застава, у полосатой слеги через дорогу — столичного вида орки в целых мундирах; кони сытые, даже краснорожий исправник трезв, как стеклышко — ан не чувствуется близости огромного муравейника Мусорсквы, перекрестка ста дорог, столицы невообразимого пространства, выгрызенного предками нынешних квелых орков. Как говорят сами аборигены — «Сторона-тоска, голая доска, посередь — моска». Раньше от одного упоминанья об орочьей угрозе дрожали поджилки у любого, в союзниках этого страшного племени не числившегося, ныне же — э-эх, скисли орки без войны да воли.

Человек проводил взглядом тупо глазеющего на проносящийся дилижанс грязного орка, и вновь задумался о своих делах, вернее, о загадке, на которую наводило его задание… Ну на кой ляд сдались эльфам эти полуживые тени, пьяно бродящие по своей тощей земле, больше полугода утопающей по грудь в снегу? Сама земля — не смешите. Как база для разборок с набирающей состоятельность Сяйной — тоже бред, все равно что покупать дом, чтоб на полчаса выставить стрелка на крышу. Даже масляные ямы отбирать у орков бессмысленно — самому их разрабатывать выйдет втрое дороже, чем это насобачились делать орки…

Марат вспомнил, как его Веер, заинтересовавшись открывшимися после очередного оркского переворота возможностями, прихватил здоровенный шматок яшмы и быстренько чуханул в Юннань, соседнюю с Похинхиной область Сяйны. Они тогда оставили роскошную колесницу Веера Мяо на берегу, пересев на длинную речную джонку, и пару недель гребли вверх по Юанцяну, до Чусюна, где жил даос, дающий советы таким, как Веер Мяо. Будучи в то время одним из го-даней Веера, Марат всюду следовал за шефом, и сподобился увидеть процесс получения совета.

Выглядело это весьма странно — Веер, сойдя с коня, доставившего его немалую тушу на окраину холмистого Чусюна, смирно встал у калитки ветхой лачуги торговца стрелами. Проходил час за часом, даже го-дани устали переминаться с ноги на ногу, однако дородный Веер терпеливо чего-то ждал. Затем открыл калитку и вошел, оставив при себе лишь двух го-даней, одним из которых оказался Бу-Ху-Лим. Войдя, Веер безмолвно прошел на веранду халупы, где гонял чаи мелкий старикашка в замурзанном синем френче. Согнувшись, будто в храме, Мяо положил тяжеленную яшму возле его стула и составил старикашке компанию. Надувшись чаю, старик и Мяо вылезли из-за стола и пошли на задний двор, стрелять из лука. Постреляли с четверть часа, Веер снова рухнул перед стариком на колени, а поднявшись, свистнул го-даням — все, погнали, мол. Старик так ничего и не сказал, но тема оркского масла в конторе больше не подымалась.

Надо сказать, что «совет» оказался в тему — пацаны из Хон-Гонга и Вакао, не верившие во всю эту даосскую хренотень, здорово тогда попали с паями маслопромыслов. Накачав деньгами несколько оркских Воров, они сели ждать, когда же им начнет капать сало, но так и не дождались. Когда прошел срок, послали торпеду за доляхой — а этих Воров уже и след простыл, на масляном вопросе сидят другие. Парни скрипнули зубами, и набили баблом этих других — не начинать же работу в новой области с размотанных кишок. Новые тоже куда-то делись. Этих пацаны уже достали и скормили посетителям шашлычной на трассе Мусорсква — Ширкутск. Причем скормили тем, кто только что занял место решающих по маслу. Когда шашлычок был доеден, пацаны объяснили масляным начальникам, кого и почему они сегодня кушали. Но не помогло и это — загруженный лавандосом по самые борта, вопрос так и болтался в нерешенных, доведя несчастных Вееров до перманентной истерики. Мяо, глядя на коллег, только радостно хмыкал и посылал в Юннань стройматериалы для строительства второй очереди дацана.

… Да, в Орксии решать вопросы надо учиться с детства. — с невольной гордостью за тень бывшего Отечества подумал Марат. — Или таскать на ладошке Крыло открытого кредита. Интересно, сколько сейчас таких ходит в Орксии? Оглядевшись — попутчики уже спали, завернувшись в плащи, человек снял печатку с правой руки и поднес ее к лицу. На тыльной стороне кисти мерцал магический знак Резерва Свободы Эльфов — крылатая пирамида, вместо отрезанной верхушки имеющая таращащийся на тебя глаз. На фоне пирамиды неярко светилась единица — доступная тысяча, и едва угадывалась неразбуженная четверка.

… Скорей бы обналичиться и смыть эту срань. — скривился Марат, натягивая перчатку обратно. — Неровен час, засветишь где не надо, и…

Кучер впереди тпрукнул, и дилижанс снова встал. Пассажиры заворочались — че опять такое? Но впереди уже звякнуло серебро, свистнул кнут разъяренного поборами кучера: очередной кордон, на которые так богаты дороги под Мусорсквой, остался позади. В Мусорскву въехали незаметно. Тянувшиеся вдоль трассы деревеньки помалу перестали перемежаться помойками, кладбищами и постоялыми дворами, от дороги начали ответвляться улицы — и все чаще дилижанс замирал, ожидая, когда впереди рассосется бесконечное море подвод, пролеток и нередких здесь черных лаковых фаэтонов с синими магическими огнями на крышах.

Не дожидаясь синего от мусорских кафтанов Центра, Марат спрыгнул пораньше, у Каменной слободы, щедро обдав грязью замешкавшихся прохожих. Тут же подрядил ломовика, взявшегося везти гостя столицы в Замусоречье аж за целый алтын… Ни хрена себе цены в столице… — подпрыгивая на кочках, возмущался про себя привыкший к деревенской халяве седок. — Дар-р-рагая мая-я-я стали-и-ица! Майрик кунэм, Кызыл Гютферранабад…

Поселившись в убогой, но подходящей по основным характеристикам гостинице, Марат запасся газетой, фунтом исфаханского табака, о котором мечтал с самой Похинхины, и заперся в номере, приперев дверь комодом — не Хубань, трэба сечь по сторонам. Прихваченный горшочек местного пива встал под рукой — на истыканную прикроватную тумбочку. Всадив рядом кинжал, Марат с наслаждением стянул казаки, выкинул старые портянки и приготовил новые… Ух как щас залягу, на настоящей кровати, да с пивцом, да… В дверь постучали. Марат вскочил, выхватив блудню из столешни, и старяясь не шлепать босыми ногами, подбежал к двери:

— Че надо?

— Девочки любая раса, мальчики опять же, дурь лю…

— Не надо! — с облегчением гаркнул Марат, возвращаясь на кровать. — Блин, совсем отвык от цивилизации…

Только лег — эх, надо было портянки-то за дверь! Или хоть в газету завернуть… Однако газета была еще не читана, а вставать ломало; и Марат решил выкинуть портянки вместо ответа, когда опять придут шмаровозы. Долго ждать не пришлось.

«Обереги, Амулеты, Артефахты — крупным и мелким Оптом, работаим с Ригионами!» — срань, даже написать правильно не могут, тупые лабазники…

— Не надо шлюх! Не-на-до! — портянки не сработали.

«Несравненные по чудоспособности Ханьские Столбоуподобители! Эксклюзив! Количество ограничено!» — во ка-а-азлы, а?! Все реально работающее для стоячки — из Турфана, это ж любому дураку известно…

— Идите к… в… со своими…!

… О, еще перл. «Три оберега в одном, ощутите разницу! От инфляции, сглаза и импотенции! Вы этого достойны! Рассрочка, подарок, накопительные скидки!» Опа! Может, еще и от гравитации?! Не, во молодцы, а! Наглость города берет, вправду…

— Э, ты…. своими шлюхами! Еще раз…., и… вместо жопы, понял-нет?!

… Ага. Ну-ка, ну-ка… Кажется, есть… «Артефакты, Зашквар-Оннай, Тишинский рынок. Дорого. Со всенощной до ранней утрени, пришодшим без рекомендации не обижаца».

Удовлетворенно хмыкнув, Марат сложил газету и вздремнул — хоть и выспался в дороге на месяц вперед, но настоящая кровать, не подпрыгивающая через раз, так и манила придавить часок-другой.

Проснувшись от стука очередного шмаровоза, Марат распахнул дверь, рыкнул на дриснувшего по коридору сутенера-йоббита, и высвистал местного оборванца, промышляющего тасканьем багажа. Орчишка убежал, ворочая за щекой мелкую монетку, и через несколько минут номер посетил коридорный, а затем уже важный приказчик Брыфодий Горнеич в скрипучих сапогах, помогающий самому господину портье. Тот оставался минут десять, и вышел несколько переменившись в лице — радостен, однакож и несколько задумчив. Рефлекторно ощупывая жилетный карман, Горнеич прихватил давешнего орчишку и выскочил на улицу, выдернул из потока экипажей извозчика и покатил в сторону Шухаревки. Отсутствовал Брыфодий Горнеич недолго — часа два, много — с половиною, и, воротясь, приказал извозчику править к заднему двору гостиницы. Что он там делал и куда носил свертки хрусткой полосатой бумаги — история умалчивает.

К ужину в кабак при гостинице спустился ни дать-ни взять — Хетрофский делован из приличных. Черный казакин, черная рубаха, ладанка на корабельной толщины цепочке.

— … Во цепищща-то, слышь, как прям у зыганского атамана с Сенного рынка! Помнишь, Ахгртемка, как на Шлемазленницу-то под мостом мужики стенка на стенку бились? Вылитый он, правда? — шептались поварята, завидев нового постояльца.

— Эт мы с Брыфодий Горнеичем нынче куплять на извощщике ездили. — гордо обозначил свой статус орчишка-коридорный. — Еще б сапоги всмятку, но, кубыть, господин роста стесняются — оставили старые, востроносые на каблуке.

— Да, люди-то против нас ростом не вышли…

— А ну, столпились! — тряпка в умелых руках старшего полового хлестко прошлась по ушам орчишек. — Работать, сучьи дети! Ахгртемка, а ну бегом отнес меню господину!

Получив меню, Марат засомневался — жить здесь куда-ни-то, но вот жрать… Че-то уж больно часто мелькают «соленыя», «перченыя преизрядно», да «под маринадом Хранцузским»… Охотный Ряд недалеко; а про тамошние порядки попадалась книжка хепца какого-то, по фамилии Гилеровский ли, Гитлеровский, марового, короче. Да, точно, на Серовской пересылке, еще тогда всем баном ржали… Так что что благодарим покорно — «пирог с воловьими почками и сыром, марцыпаном тож» сами ашайте, нам бы че попроще, но чтоб с утра мычало. Оставив за спиной неотведанные «марцыпаны», Марат свистнул извозчика и приказал отвезти на Тишинку, по пути выспрашивая о наличии национальных кабаков поблизости. Оказалось, едва ли не на самой Тишинке — персидский гостиный двор, при нем чайная.

— До чего басурмане лепешки пекут духовиты… — мечтательно потянул носом орк. — Утром бывало мимо едешь, вроде и калача нарубишься, а вздохнешь и хучь опять за стол…

— Вот туда и правь. Казенная-то у тебя есть?

— Обижаете, барин… Шашнадцать алтын полштофа.

Рубанув палава почти хорезмского качества под буряцкий улун, сыто отдувающийся Марат в охотку прошел полверсты до рынка. Ряды давно были пусты, и единственными посетителями остались собаки, растаскивающие требуху из помойных ям, да ночующие под прилавками бомжи. Бросив одному из них грошик, Марат получил исчерпывающие сведения о дислокации местных сил правопорядка, их количестве, вооружении и текущих оперативных наработках. Оказалось, что в данный момент упомянутые силы имеют пить чай в обществе ночного сторожа рынка, во-о-он в той избе с рекламой сапожни по-над палисадом.

Через несколько минут Марат уже наливал по второй, называя сторожа Ыгорием, а околотошного — Мельпомяйненом; оказался чухонцем из Грызенфорса и большим знатоком синего дела. После третьей Марат решил собрать разбросанные «шашнадцать алтын» — над Мусорсквой понесся звон: все семь-сороков ударили ко всенощной. Наведя базар на нужную тему, Марат легко стал обладателем клочка сельдяной обертки с каракулями «старый памаги пацану» и радушного приглашения заходить.

Поджидавший в безопасном отдалении бомж не прогадал, вышедший из сторожки деловик охотно накатил ему еще грошик за сущую безделицу — проводить до расположенного в двух шагах дома старого зыганского колдуна Зашквара.

На стук в основательную калитку отворил молодой чернявый ракшас с массивной ченей в левом ухе и дикими блестящими глазами… Хе, ишь ты, Яшка-мститель, подрос… Поди, не один окрестный муж на тебя вилы точит…

— Что, рома, один у папы? — тесня зыгана брюхом, нагло осклабился Марат. — Посунься, раскорячился на всю дорогу…

Зыган недоуменно отступил, пропуская нахального посетителя, и Марат, избежавший долгих, если вот так сразу не приструнить, «к кому» да «от кого», прошел во двор.

— Веди, че припух-то? — обернулся Марат на случай, если Яшка вдруг опомнится и задурит, но тот, оказывается, запирал калитку.

— Щас, да… Жынеса карыхте джас?

— Нет, чавора, сам веди.

Ракшас пошел вперед, и Марат долго петлял за ним по полупустым комнатам кхэра, запинаясь о ковры… В натуре, у зыгана внутри больше чем снаружи… — припомнил Марат бабскую поговорку. — Или он для важности меня кругом провел, типа во какой дом большой. С них станется, с детства вбито: рандоль не вдуть — не пообедать…

Наконец ракшас оставил гостя перед очередной дверью и растворился в темной анфиладе пустых комнат. Марат неожиданно для себя тормознул — его вдруг обдало ледяным холодом, словно дверь перед ним распахнулась в Верхоянский январь, когда над тайгой стоит треск лопающихся винтом кедров и прихватывает глаза, если забываешь моргать. Контраст между теплом воздуха, ясно ощущавшимся кожей рук и студеным ветром, прохватывающим тело вызвал нешуточный страх, с немалым усилием подавленный Маратом… Че приссал-то, герой Шипки и Плевны?! Это он просто «смотрит» на тебя через дверь! Че, первый раз столкнулся, что ли!.. Только Марат собрался разозлиться на себя, как из-за двери раздался старческий, но пробирающий до потроха голос:

— Яв кемэ, чавора.

… Оба, теперь уже я чавора. Надо сказать, не возражаю. Круговращение жизни, епть — сёдни какер, завтра кнакер… — бодрился Марат, поняв, что нашел немного больше, чем искал… Теперь осталось унести добычу, и как-то провернуться, чтоб добыча не унесла меня… Марат потянул дверь и вошел в комнату. В кресле у стола сидел древний ракшас, старый как сама жизнь, с глазами чернее направленного тебе в лоб ствола. Больше свечке на углу стола осветить не удавалось… Блин, не стыдно и обосраться… — подумал Марат, вежливо кланяясь ракшасу. — Похоже, я пришел по адресу…

— Конту сан?

— Человек.

— Сырту кхарна?

— Марат Бугульма.

— Бешпаш мандэ, чавора.

Марат послушно сел на табуретку подле ракшаса.

— Конту сан, Марат Бугульма?

— Я же говорю, человек.

— Мэ анда шундём, чавора.

Марат, почувствовав, что сейчас не стоит вилять и краситься, честно ответил ракшасу:

— Здесь говорят, умер без смерти. Я сосед. Вернее, был соседом.

— Я слышал о таких, как ты. — ракшас внезапно перешел на эльфиш. — Вижу впервые. Ты из той же породы, что и Кул-Гу-Шаф, которому поклоняются эти идиоты. Давший им этот самый Ход, который они забыли, не успев понять. Хотя как можно понять правила Баро Кхэр, стоящего в другом мире… Что привело тебя ко мне, человек-сосед?

Марат изложил перечень необходимого ему и уточнил:

— Сегодня. Деньги у меня есть. И даже «рекомендация» — решил пошутить Марат, показывая ракшасу селедочный мандат Мельпомяйнена.

Оказалось, за свою не самую короткую жизнь ракшас не забыл о существовании юмора и улыбнулся:

— Да, это в корне меняет дело…

Улыбка слетела с лица ракшаса, и казалось, что улыбка эта была мимолетным наважденьем — настолько неуместно выглядела она на этой страшной маске. Ракшас замолчал, глядя сквозь темноту перед собой. Марату казалось, что время то ли остановилось, то ли понеслось с головокружительным ускорением. Сколько прошло за эту минуту — час, год, вся жизнь?

— Ты все получишь, чавора, и мне не нужны твои деньги.

— Почему, господин Зашквар?

— Дром Баро, человек-сосед. Знаешь, что это?

— Ну… «Дром» — дорога, «Баро» — большой. Так вы называете Путь, да? Колесо Жизни. Великую Реку. Да, кажется, я понял, господин Зашквар. Я знаю, что такое Дром Баро.

— Не говори мне «господин», человек-сосед. Да и никому не говори, ты же теперь знаешь, что такое Дром Баро. — снова на мгновение холодно улыбнулся ракшас. — Дром Баро привела меня в это кресло. Дром Баро привела тебя в эту дверь. И ты принес самые лучшие рекомендации, человек-сосед. Знаешь, какие? — ракшас опустил взгляд и упер его в Маратовы зрачки. Снова перешел на зыганский: — Жужы рат. Рувэскрэ ило.

Марат машинально перевел: «жужи рат» — «чистая кровь»; с «рувэскрэ ило» было похуже, «ило» — «сердце», но что такое это «рувэскрэ»… Однако вопроса не задал, решив спросить о значении слова того парнягу, который встречал.

Ракшас неуловимым движением поднялся и взял со стола узелок, протянув его Марату:

— Иди и сделай то, о чем договорился с Мертвыми, или то, что должен.

— Это разные вещи, Зашквар?

— Не знаю. Как ты пройдешь по Дром Баро отмеренные тебе шаги, не знает даже она. Иди, я устал сдерживать тебя, ты давишь.

— Я давлю?! — изумился Марат. — Это ты давишь на меня, Зашквар, так, что у меня едва по ляжкам не потекло, когда я стоял за дверью, да и сейчас я чувствую себя как после стакана спирта! И видишь ты меня насквозь — вон, и про вампира, и про мое поручение…

— Ничего я не вижу, человек! — хрипло засмеялся ракшас. — И едва отодвинул твою аджну-баха, когда ты подошел к дверям! Ты не слушаешь, когда тебе говорят — жужы рат, рувэскрэ ило! Ни один из известных мне Знающих не сможет «смотреть» тебя, человек… Туте ракшазэ якха.

— А как же ты узнал…

— Ничего я не узнал. Я лишь знал, что ты придешь, я узнал это еще до того, как первая изба встала на этом холме, вот так, человек… А про Мертвых и твой с ними договор — не о чем говорить. Я живу очень давно, ты не сможешь себе даже представить, сколько. Много имен назад меня называли и Годявир Шэро, и понять про тебя было совсем нетрудно: недавно в той стороне кто-то открывал и кормил кровью проклятую Шылалы Балвал, которой ты воняешь до сих пор. Достроить остальное — пустяки… Иди же.

— Прощай, Зашквар. Прими мою благодарность и уважение.

— Прощай, человек.

Глава шестая, в которой герой сперва бездельничает, шляется по городу, прикидывается Промокашкой и пристает к мальчикам, а потом наконец-то перестает околачивать и работает

Вымотанный получасовой беседой со старым ракшасом, Марат продрых до ранней обедни; да и встав, не сразу проснулся — пока не сошел вниз и не выпил криво сваренного, как заведено на Мусорскве, кофе. В кабаке было самое глухое время: ранний народ уже съел пироги да каши и свалил обтяпывать свои командировочные делишки, до обеда — как до Сяйны раком. Преодолев осторожность, Марат подозвал полового и пообещав «ежли тухлятину учую, в багно по плечи», заказал солянку и заячью спинку. Заранее отмазавшись, что шеф-повара пока нет, половой убежал.

Марат достал из-за пазухи ракшасов узелок и развязал. Разложив содержавшиеся в нем предметы, проверил, медленно водя над ними ладонью. Да, все как просил — вот Волчья голова, и сильная какая, аж пальцы покусывает; Иудино семя — хорошая штука: когда беседуешь с козлом, намеревающимся тебя вложить, у него на щеке начинает засос светиться. Его же Зеркало, носишь под рубахой промеж лопаток — и со спины тебя не видать. Ну, не то, чтоб совсем, но отводит — главное войти, и самая натасканная охрана за тобой носиться не станет. Обычные соглядатайские феньки, но лучшего, Магрибского качества — из пальцев мумий… Ого, из ногтевых фаланг, надо же. Ногтевые сильнее прочих многократно; и тех-то не найти, дрянью все вокруг банчат. Да, надо сказать, зыган не пожопился… Интересно, че он там про мою аджну-баха болтал, правда-нет ли? Блин, ежели правда, то эти симпатичные штучки я сам поновлять смогу. Классно бы. Ладно, сначало дельце изладим…

Марат удовлетворенно собрал артефакты и спрятал узелок за пазухой. Грех с таким обеспечением не сработать, да… Все равно, что если бы для исполнения заказанного человечка ядреный гриб тебе бы заказчик подогнал.

Оставалась самая простая, она же самая сложная часть — выход и внедрение, с их предварительной информационной подготовкой. Свистнув полового, испуганно затрясшего башкой — типа скоро уже, вот-вот сготовят! и успокоив — не о том, типа, речь, Марат зарядил его за деловой газетой — нельзя лажануться в базаре за торговые штучки.

… Так, биржа, ага, чем банчим-то… Масло, масло, масло… Одно масло… И все масляные дома — гляди-ка, одни йоббиты да эльфы в правлениях. Ну, это везде так; чем там еще край славен? Немножко воинского припасу… Хотя как «немножко» — вона че, перешибают ляпоту-то эльфам, перешибают. Чревато это дело, как не боятся… Так, по мануфактуре один сяньский да османский ввоз — самим лень, видать. Оба-на! Половина жрачки из-за бугра! Хотя… — Марат вспомнил виденную по дороге картину — океан грязи без дорог. — Не больно-то и удивительно… Перешел к финансовому разделу… Ну-ну. Дело Хавроди живет и крепнет… Конечно, той, времен Смуты, беззастенчивой вакханалии азарта уже нет — разве что оставленные для антуражу мелкие фармазонщики,… вон, глико-ся: Дурекс, спред пять пипсов, плечо до Луны… Без проскальзывания, надо же… Однако развлекались на старинный оркский манер немногие менялы — основная масса игроков и денег старательно возводила трубу, собирающую с рынка всю пенку и улетавшую куда-то туда. Вот так, именно «туда» — никто не мог конкретнее определить то место, где пропитывает собой землю оркская пенка, а потому базарить об этих абстракциях немного в падлу. В цене конкретика — подвел к трубе, та вдохнула; пока летит — откусываешь. Много откусил — молодец, мало — лошина березовый; лох — это «дырка» по йоббитски, дырка ты, значит… Вообще, финансовое наречие — как блатная музыка, не поймешь, где одно началось, а другое кончилось.

Прервавшись для приема сготовившейся пищи, Марат забил исфаханского и продолжил, уже пытаясь очертить круг возможных клиентов. Наконец, неопределенно хмыкнув, достал акинавца и высек из газетного листа колонку набранных петитом объяв.

— Эй, ряз-занския-я, счет давай! И ступай на улицу, извозчика смекни…

Седок попался хоть куда. Намотал изрядно, только по не очень хорошим местам — то шалман на Хырышавке, то мусарня в Брытееве, даже в известную всей Мусорскве нехорошую кофейню на Дверской заезжал. Один раз даже напугал — где-то в Шмарьинских переулках соскочил вдруг, да в проходняк! Но не успел извозчик толком расстроиться, как седок вернулся с каким-то маленьким узелком, сопровождаемый истошным визгом из подворотни. Влез, приказал в центр, где и расплатился не торгуясь.

На Шекельинке, в паре кварталов от Общака, с извозчика спрыгнул не больно характерный для этих чинных кварталов господин. Приземлившись с блатной присядочкой, господин радостно ухмыльнулся, словно вспомнив что-то хорошее, и тем же развинченым блатным переборчиком шуганул цокавшую по панели барышню. Барышня ойкнула и резво застучала по доскам панели, а господин гнусаво пропел:

Соба-ацка лаял-ла,

На дядю фр-раера!

Вертляво обернувшись, проводил барышню утрированно сальным взглядом, дернулся было закинуть за плечо отсутствующий шарф, но не нашел его и отчего-то расхохотался.

Жизнерадостно улыбаясь, господин взошел на крыльцо огромного доходного дома, сдающегося под конторы мелким финансовым домам, окатив хищным взглядом куривших на крыльце юных напомаженых брюкеров. Брюкеры машинально втянули головы в плечи и посторонились. Едва за господином захлопнулась дверь, и головы непонятно чем напуганных йоббитов начали возвращаться в исходное, как из двери высунулся тот же человек, и с озорной улыбкой приветливо обратился к брюкерам:

— Господа йоббиты! Вам кто-нибудь сегодня говорил, что вы очень симпатичные молодые люди?!

Ошарашенные брюкеры переглянулись и растерянно молчали, впав в некое подобие транса.

— А у братвы в палатках дедушки сморщеные отдуваются… — еще шире улыбаясь, пробормотал под нос человек непонятную фразу, подмигнул и скрылся.

Дверь уже зверски солидного, но пока не слишком большого меняльного дома «Шнырер, Стырер и Крысевич» распахнулась от бесцеремонного… слава Кул-Тху, хоть не пинка! — раздраженно набрала стервозности секретарша, длинная крашеная нежить из Лапландии, Карелии или еще откуда-то с севера, приготовившись заземлить нахала. В еще вибрирующих дверях показался… нифигассе… человек! А ниче, симпампоша, еще б не хмурился. Только вот ворот расстегнут, почему без крыла?… В изумлении выпучив глаза, человек воззрился на лярву, делая совершенно ничем не прикрытую стойку. Порозовевшая нежить аж проглотила отрепетированную осадку «вас ждут?», и судорожно вспоминала свое последнее отражение.

— Девушка! Я не стану катать вату и заявляю вам прямо — наконец-то! Я нашел — это вы! Ваша истинно северная красота — такая неожиданность в этой вульгарной, торгашеской Мусорскве! Настаиваю на ужине, и немедленно! Собирайтесь! Я пока быстренько перетру со Шнырером. У себя он? Кстати, я угадал — вы Брунгильда! Да? И вы из Бергена! — восторженно проорал человек, подходя, присаживаясь на стол и нежно овладевая холодной лапкой лярвы.

— Да. — растеряно ответила Ыпстигнея из Блаблагого, краснея сверх предельного для нежити уровня. — Как вы догадались…

— Породу не спрячешь! Шнырер, спрашиваю, здесь? — на полпути к двери обернулся галантный господин.

— У. у с-себя.

Глава финансового дома Бэмцыон Мыцаакович Шнырер почти успел затянуть крыло на расхлябаном ввиду духоты воротничке. Заслышав в приемной необычно шумного посетителя, он решил, что снова явился пожарный, вымогать на опохмел души… Илахим, да когда ж их, наконец, урезонят, а?! О, он еще и к Ипсочке пристает! Нет, я ему сейчас выскажу… Однако вместо Ипсочки с докладом в дверь ввалился тип такой характерной наружности, что руки Бэмцыона Мыцааковича замерли на крыле, а завтрак, обдав холодом прямую кишку, нехорошо сгрудился у самого сфинктера. Бесстрастно мазнув мертвыми глазами по Шныреру, человек расслаблено прошел к столу, выдернул из-под стола для совещаний посетительское кресло и подсел прямо к хозяину кабинета. Удобно устроившись, человек неторопливо потянулся к замершему финансисту, и сильно шлепнул его по колену, изображая радостную улыбку при том же мертвящем взоре:

— Здорово, раф Шнырер! Да погоди давиться, в доме таки радость! Я ж приехал, гостинца тебе из глубины Шыбирских руд притаранил, э!

— К-к-акого г-гостинца?.. — выдавил Бэмцыон Мыцаакович, пытаясь куда-нибудь пристроить дрожащие руки.

— Да погоди, Быня, с гостинцами. Прям дите малое, гостинчика ему…

— А в-вы, извиняюсь,… в связи с чем? — решился наконец Бэмцыон Мыцаакович. Надо отдать ему должное — он был довольно смелым для йоббита.

— Обан-сон! — искренне удивился посетитель. — Вы че тут, дети мои, не помните, на чьем асфальте колоситесь? Вроде ненадолго я в Дом Родной подымался…

Бэмцыон Мыцаакович дураком никогда не был, и быстро смекнул про «на чьем асфальте». Ситуация, наконец, приобрела некое подобие плановой смены кровли… Похоже, мягкую кровлю вытесняет та, что пожестче… — решил Шнырер. — … Надо бы избежать пересмотра тарифов; может, даже и снизить. Эх, за что мусарне плачу — ни новостей, ни обстановки, ничего!..

— Я понимаю, наши текущие отношения с уважаемым Хрюном Брутеевским… подлежат пересмотру?

— Быня, ты не понимаешь, я не хочу твоих копеек. Хочешь платить мелким хулиганам — плати, Быня, это где-то даже практично. Стекла не перебьют.

Бэмцыон Мыцаакович похолодел — … Кажется, я попал глубже, чем хотел. Ой-вэй, если этому поцу Хрюн и впрямь мелкий хулиган — а он совершенно спокойно так его называет, зная, что я крышуюсь у этого кровожадного выродка… Ой-вэй, что с меня можно взять, кроме моих копеек… — и рефлекторно бросил взгляд на настольный портрет семьи, тут же перехваченный гостем. — Ой цорыс…

— Быня, давай поговорим о деньгах, а то ты совсем расстроился.

Человек сдернул перчатку и ткнул руку под нос Бэмцыону Мыцааковичу:

— Зюзьку бачишь?

Дождавшись утвердительного кивка Шнырера, человек продолжил:

— Быня, мне говорили уважаемые люди, что такие хитрые йоббиты, как ты, могут за банковский день делать из такой зюзьки две… и не надо майсыс, Быня. Если ты завтра сделаешь из этой зюзьки две, я дам тебе десять. Сто. Тысячу. Понимаешь меня, раф Шнырер?

— Общак? — несколько осмелев, поинтересовался Бэмцыон Мыцаакович. Надо сказать, что перспектива получения в управление даже сотни крыльев резко меняла статус его конторы.

— Общак, мобщак, Быня, что за глупости? — строго взглянул человек. — Клиент пришел, открыл счет. Кстати, о глупостях и гостинцах. Посмотри, теплые, нет? — перед Бэмцыоном Мыцааковичем мягко стукнулся о столешню газетный сверточек.

— Х… х… — заикал Шнырер, роняя на стол свежеотрезанные уши.

— Холодные? Эх, извини, остыли значит, пока до тебя добрался. Такие пробки, не поверишь. Значит, будем считать, что о глупостях мы поговорили, и ты все понял. Так?

— Да-а… — слабо прошуршал пересохшими губами Бэмцыон Мыцаакович.

— Тебя не зря считают подающим надежды поцем, Быня. Ну давай, скатывай, че сидишь-то.

Финансист торопливо схватил увесистую глазастую пирамидку за распростертые крылья, и поставил ее перед почетным клиентом. Проведя по передней грани руками, партнеры совершили трансакцию, ободравшую финансового гения на три процента за услуги платежной системы «Крылья Твоей Свободы». Горестно вздохнув при виде двух девяток и семерки на новом клиетском счету, Бэмцыон Мыцаакович проводил дорогого гостя мимо ошарашенной Ипсочки. На прощание новый клиент тяжко хлопнул своего финансового благодетеля по плечу, любуясь ярко горящей на левой щеке директора Иудиной меткой.

— Ипсочка, золотце, срочно мне экипаж, срочненько… — засуетился Бэмцыон Мыцаакович, едва дверь за гостем захлопнулась. — И налей мне уже коньяцку. Два, таки нет — три пальца, да…

Глава седьмая, в которой нашего героя закрывают одни гады. Они реально собираются его прессануть и всяко шугают. Но обламываются. До героя еще доходит, за че ему тер зыган. Во тормоз!

Пройдя мимо брюкера с умоляющими глазами, терпеливо дожидающегося на крыльце темпераментного незнакомца, сделавшего столь щедрые авансы, Марат свистнул извозчика и покатил по Шекельинке. Выудив из кармана подобие портсигара, Марат достал из него вторую половину Фараонова перста, первую же ныне имел под украшенным перхотью воротником господин Шнырер. Вложив активированный наушник в ухо, Марат пробурчал:

— Сука… В одиночку киряшь, да? А мне даже не предложил… — и скомандовал извозчику разворачиваться.

Экипаж Шнырера был проведен аж до самих Краменок, где по-прежнему взволнованный финансист робко поскребся в будку охраны у ворот нехилого поместья.

Марат оставил извозчика на проселке, велел ждать и прогулочным шагом углубился в окружающий поместье лес, предлагавший достойный выбор здоровенных лип, на голову превышающих средний уровень леса.

Шнырера от ворот повели аж двое охранников, и, насколько мог судить бывший го-дань Веера Мяо, вели на совесть — если бы Марату с напарником поручили конвоировать нинзю, они повели бы его именно так. Сдав клиента вышедшим из дома, привратники отправились обратно. Ни слова пока еще сказано не было — Фараонов перст транслировал лишь Шнырерово пыхтение. Из такой картины следовало два невеселых вывода. Первый: на охрану человека, пользующегося этим особняком, тратится куча лавандоса, достаточная для содержания четырехсот крайне избалованных баб. Второй: все эти деньги охрана отрабатывает до последней копейки.

В принципе, можно было слезать и отправляться дослушивать в пролетку, но Марат, на свою беду, залюбовался прохождением патруля по территории. К его оправданию, там было на что взглянуть — траектория, скорость, расстановка несли отпечаток руки великого мастера, настоящего го-даня, каким Марату хотелось… или уже не совсем? когда-нибудь стать.

Сюрприз, как ему и положено, подкрался незаметно. Уже прикидывая очередность спуска, Марат вдруг ощутил внезапный укол тревоги; затем, без какой-либо паузы, его тело словно овеяло еле заметной прохладой… Бля-я-яха-муха! Дурила картонная,…, баран!.. Нащупав Марата, прохлада быстро собралась в кулак и присосалась к Маратову солнечному сплетению, заставляя руки и ноги неметь. Поняв, что сейчас кулем полетит вниз, Марат наметил траекторию и зачем-то держался, сколько мог, с каким-то отрешенным любопытством наблюдая, как сначала руки перестают ощущать рельеф коры, а тело — одежду; толстая ветка липы становится стеклянно-гладкой, а затем и просто исчезает… Удар донесся, но так смазанно, что напомнил ощущение, когда давишь на скорости картонный стаканчик. Упав на бок, Марат понял, что все это время шла передача — Шнырер говорил и ему отвечали.

— … час его, я думаю, уже пакуют.

— Да вы что?! Вот так?

— А вы думали, господин Шнырер. Или вы считаете, что шыкель идет на всяких глупостей? Нет, господин Шнырер, шыкель таки идет на нужные всем йоббитам штукэс. Правда, многие хорошие люди узнают об этом, только когда имеют цорыс — вот, как вы, уважаемый господин Шнырер.

— Примет ли меня раф Пендель?

— Да, конечно, глубокоуважаемый господин Шнырер. В принципе, ваш вопрос уже исчерпан, но когда раф Пендель освободится, я таки провожу вас… Пройдемте пока ко мне, расскажете о мелких подробностях этих пысты холоймэс…

Марат с немалым изумлением выслушал версию мерзкого, двуличного, вероломного финансиста, с которым так мило договорился о взаимо, вза-и-мо, граждане судьи! взамовыгодном гешефте… И этот, помогальник ихнего Пенделя, от тоже сучонок, а! Во жопа, нет, вы гляньте, какая техничная задница — Быня, несчастный напуганный йоббит, принес свое горе раф Пенделю, а эта тварь нагло обманула бедного финансиста. Завернула, внушила ложные надежды — кто сказал, что Быня больше не увидит «этого хойского хулигана»?! Откуда ты это знаешь, э, как тебя там? Оба, как «что делать?», что это еще значит — «оставьте себе?» Да ты попал, йоббитского углового помогальник! Мои лавэ он тут дарит, да-а-арит такой, ишь, козлина! Странно, почему начальник охраны докладывает этому козлу? Начальник охраны, всегда и везде, докладывает только и исключи…

— Ты че его, не убил там?

— Убьешь эту срань! Я когда в армии еще, пересекались мы с человеками. Их эти в разведке обычно держали. Живучие, чуть хуже троллей, а хитрожопые — ужас…

— Ты из уха у него эту хреновину выковырни. Во, сюда давай, ага.

… Ойю-у-у-у-у… Как же я так нажраться-то… бли-и-ин… Не, да чтоб я, да чтоб еще раз… — тоскливо заскулил про себя Марат, попытался перевернуться — и вспомнил. — … Заметили?! Нет? Слава…

— Я вижу, вам полегчало, мой дорогой друг? — … О. Голос. Знакомый какой-то голос…

— … — вяло послал голоса Марат.

Ему до сведенных зубов захотелось пива — холодного, светлого, щекотного. Опять вспомнил, что не нажрался, и пива тут же расхотелось. Тем более, что мочевой пузырь довольно чувствительно резало — значит, прошло часов пять. Или семь. Под веревками, стягивающими кисти и лодыжки, болело уже привычно.

— Мы обсудим с вами пару вопросов, дорогой мой, но позже…

Голос помолчал, гундося с закрытым ртом что-то вроде «угу-гу, угу-гу», постучал пальцами по невидимой столешне, затем хмыкнул, видимо — приняв какое-то решение, и позвонил.

— Гырболайф, распорядись этого в яму, и переодеваться. Карету пусть подают.

— Слушаюсь, р…

Видимо, голос сделал знак, и Гырболайф тут же заткнулся, виновато сопя. Судя по рычащему произношению, Гырболайф был гоблином. Или очень здоровым орком. Но не троллем — им голосовой аппарат не позволяет так легко говорить на эльфише.

— Уточнить дозвольте, этого так и кидать, или развязывать?

Голос задумался и пришел к выводу:

— Пусть развяжут, мне он тут воняющий не нужен.

Марата качнуло, и понесло. Надежды на тупость конвоя не оправдались — в яму его помещали технично: сунули мордой вперед, придерживая за ноги.

— Руки подыми.

Сильная, наждачно-шершавая лапа быстро справилась с узлом, ее обладатель скомандовал напарнику развязывать ноги, а Марату поберечь башку. Едва путы на ногах были сдернуты, как держать перестали — и Марат вниз головой взошел на свою первую Орксийскую хату.

Плюхнувшись в довольно глубокую яму, Марат, собиравшийся какое-то время отдохнуть, дать рукам восстановиться, тут же вскочил — от пола густо несло. Сорвав с глаз повязку, принялся яростно счищать кое-где приставшую к новому казакину опоганенную землю. Приведя себя в сравнительный порядок, осмотрелся. Яма. Грамотная, не хуже, чем на фильтряках. Стенки подтесаны, не вылезешь, будь ты хоть троллем. Нашел сральник, и, обновив находку, продолжил осмотр. Нычеров в стенках ямы не было — видать, никто в этой яме надолго не задерживался. Та-ак, где сидушки, ага, вот. Мальца осыпались, ерунда, подновим. Никого рядом? Вроде нет. Подняв казака подошвой вверх, Марат зацепил ногтями одну из накладок на каблуке, и вытянул широкую гибкую швайку чуть короче ладони. Выбрав самую дальнюю от сральника сидушку, Марат подновил ее и присел на слой свежей земли.

Пришли за ним вечером — вернее, ночью; Марат уже расслабился и собрался на дальняк да вздремнуть, как наверху, за краем откоса, выросли две давешние гоблинские хари:

— Э, повязку одень.

— Э,…. задень. — безразлично срифмовал Марат.

Наверху задумались.

— А вот я щас тебе гриба чесучего кину.

— И к шефу меня в грибе поведешь, да? Хромай, дубачина.

Снова тайм-аут.

— Спустимся — пожалеешь.

— Что пожалею? Что бескрайних вкинули? Не, не пожалею, устал без ласки. Состригай капусту, и заваливай. Солидолу прихвати.

— ….! Сейчас охрану вызову, и…. побежишь!!!

Сторговались на том, что до дома пойдет без повязки, а в доме не будет кочевряжиться и спокойно даст ее надеть. Он ни на что не надеялся, и куражился чисто из принципа — раз уж спокойно сожрали, так хрен спокойно переварите.

— Что так долго?! Гырбалайф, в чем дело?

Марата втолкнули в комнату, проведя сперва по чисто хозяйственному уровню подвала: кислая капуста, затхлость, дрова многолетней сушки, бочечная плесень; а затем спустились и до нужного уровня: солдатская кожаная амуниция на входе, факельная смола, и, за скрипучей дверью, в нос Марата ударил крепкий запах тюрьмы — тоска, страх, ненависть, тухлый бздех от кислой капусты, моча, сырость, сгнивший арестантский пот. Ага, еще солома и мыши.

Марат часто пытался представить себе свою смерть, причем некоторые из представленных картинок заставляли его сердце сжиматься по-особому, со значением; и теперь, идя своими ногами в последний раз, он даже чувствовал себя обманутым… Интересно, а че мне не страшно-то? — легкомысленно думал Марат, раздраженно отдергиваясь от тыкающих порой в ребра мечей конвоя. — Даже наоборот, типа весело даже. Или это так истерика у меня проявляется? И я через полчаса буду плакать в голос и лизать сапоги палача? Тьфу, блин, какая патетика поперла: «сапоги палача», «лизать»… Да и хрен с ым. Доведут, что сапоги эти лизать начну, так доведут; судьба такой, значит. Дром Баро. Че это я вспомнил? Ладно. А пока не довели — буду им сукам дерзить до последнего. Хоть нервы попорчу…

В комнате двое, один — давешний голос, раф Голос будешь; чернила, нехороший желудочный запашок, колоньская вода — модный типа, да? Так, кто там еще; у, да ты, по ходу, коллега, товарищ второй — вообще не пахнет, сидит тихо, аджну-баха от него почти вампирская, едва заметишь.

… Оп-па! Аджну-баха? Эт че я, по-колдунски «смотреть», что ль, научился?.. — ошарашенно подумал Марат. — … Это че, типа, может и поживем еще?! А раньше-то че, а?! Че б не тогда, когда меня колдун какой-то сраный с дерева ронял?..

— Э, маленькая, ты полегче там! — прикрикнул Марат на вязавшего его к стулу Гырбалайфа, едва удержавшись, чтоб не схватить своей новой рукой его белесую жизненную силу, ощущавшуюся в полуметре за спиной.

… А ну втяни пальцы, колдун новорожденный! Ишь, только почуял, и сразу за теплое! Шифруйся, пока дают…

— А повязку-то, эй! Забыл, мал-л-ланец? Сымай давай, а то не «спрошу тебя как»!

— Гырбалайф, повязку оставь и свободен.

… раффи Голос подал голос… — неуклюже скаламбурил про себя Марат и приготовился слушать:

— Пугайте.

— И не подумаю. Это вам следует проявить инициативу, дорогой Марат. Мне, сами понимаете, достаточно просто-напросто забыть вас здесь — и неосмотрительно оставленная вами в Ковчеге капелька вскоре вас призовет. Никогда не случалось бывать там, где умирают мертвые?

— А тебе? Че порожняка метать, дядя. Может, там нормальным пацанам ежевечерне выкатывают ведро чифиря и двух педерастов? Никто не знает.

Никто из присутствующих не заметил, как стоящая в углу комнаты чугунная жаровня плавно оторвалась от пола и ти-и-ихо вернулась на место. Марат тоже не заметил, так как не отрывал взгляда от желтых йоббичьих глаз собеседника. Он почувствовал — а не тяжело! Вроде как стакан с водой поднял. Обычный, граненый — на двести пятьдесят, если с пленочкой.

— Марат, к чему эти грубости и понты, а? Ты же видишь — с тобой никто не играет, давай поговорим, как можно извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Твоя выгода — более-менее спокойная жизнь, оставшаяся до срока, когда ты отправишься в Ковчег Ярости. Сделать эти два-три-десять дней непереносимыми я смогу. Ты же понимаешь, да, Марат? Служил ведь у сянцев? Наверняка ты видел, во что превращается мыслящее существо после четверти часа работы мастера. На завтрашний день ты будешь орать, вернее, шепелявить «Ой дяденька не надо!», когда в твою камеру залетит муха. И радостно пить мочу Гырбалайфа.

— Блин, раф Голос, мне уже таки страшно, веришь-нет? Запугал ты меня.

— Как, Раф Голос? Хм… Прекрасно. Ну что ж, поговорим о моей выгоде, раз запугал. Есть у тебя что-нибудь взамен?

— А ты будешь? Смотри, не мыл с утра.

— Может, привести его в чувство? — спокойно, как автомат, поинтересовался второй, до этого безмолвно наблюдавший устроенный Маратом цирк.

— Видимо, да. — разочарованно согласился Голос, подымаясь.

— Сколько у меня времени?

— Так… — сориентировался по времени Голос, — Сейчас Главобщаковские на инструктаж подъедут… Ага, потом раф Пенделю доложу, потом Директор Биржи и все. У вас три-три с четвертью часа. Все, работайте. — распорядился Голос и решительно двинулся к выходу, укоризненно сокрушаясь: — Марат, Марат… Ну зачем вам все это, а?

Однако, едва договорив, застыл с выпученными глазами — новая рука Марата, протиснувшись между жгучими облаками разноцветных оберегов, с хрустом сжала белесое веретено его жизненной силы. Не умея управляться с новым личным оружием, Марат едва не расплющил нежное и воздушное образование, составляющее суть всех живущих. Голос натужно сипел, вытянувшись, словно умирающая кошка.

— Эй, ты, трамбач местный. Подойди-ка сюда и убери свою тряпку.

— Ты мне? — ровно, словно ничего из ряда вон не случилось, осведомился второй.

— Тебе, тебе. Что дергаться не надо, понимаешь?

Подвисла пауза, за которую Марату пришлось заплатить пигментацией не одной сотни волос. Оказалось, второй ждал инструкций Голоса.

— Аш-с-с-х-х… — умудрился прошипеть Голос.

— Че там гунявишь? — приотпустил немного Марат.

— Шхделай, какх он шкажал…

Твердый белый цилиндрик стремительно переместился за спину Марата, и повязка исчезла. Проморгавшись, Марат радостно ухмыльнулся: йоббит висел прямо посреди комнаты, немного не доставая поросшими рыжеватой шерсткой копытами до каменного пола… Ни хренашеньки у Сашеньки… — наливаясь радостным драйвом, подумал Марат. — Ух я щас кому-то потрох-то выну…

— Э, шерстяной, а ну место! Стой, веревочки забыл. У-у, даже не думай!

Марат внезапно понял, что может понимать желания других — той же самой Рукой, что держит пана Голоса. Водить ею не требовалось — достаточно было направить часть себя, и по Руке приходил ответ — например, этой крысе, что стояла сейчас за спиной, не терпелось быстренько свернуть Маратову шею.

… Так, надо их связать, а то как щас кончится холява, и че…

— Шерсть! Вышел на середку!

Из-за спины показался, наконец, номер два — плотный йоббит без особых примет. Однако по его манере перемещаться Марат понял, что перед ним как раз тот Мастер, усилиями — нет, искусством которого здесь поставлена безопасность. Марату даже стало неловко за то, что случилось погонять его позорными словами.

— Извините, Мастер. — слегка склонил голову Марат, удостоившись ответного кивка. — Свяжите это чучело. Да. Теперь к стулу… ага, благодарю вас. Сейчас я свяжу вас. Присядьте, плотнее, плотнее… Позвольте руки назад… Отлично. Повторно приношу извинения за грубые слова, Мастер. Итак, можете пообщаться, пока я отолью — коридор, смотрю, пуст.

Превратившись в слух, Марат вышел в коридор и на самом деле отлил — в яме так и не успел, на беседу его дернули внезапно. Ни слова в камере не прозвучало. С желаниями было побогаче — сложнейшее ассорти у Голоса, мелькающее с компьютерной быстротой, и ровное ожидание шанса у Мастера. Попытался разобраться в круговерти просматриваемых Голосом вариантов… Не-еа. Тухляк — у дяди мозги с полста шашнадцатым пентиумом, похоже. Он здесь главный, стопудово. Этот ихний Пендель, скорее всего — раздувшийся от важности поц «кушать подано». Да, все сходится — дела он решает, охрана ему докладывает, точно он. Хорошо, все упрощается… Марат вернулся в камеру, запер дверь и сел на стул, нехорошо прищурившись на Голоса.

— Курить есть у кого?

Голос выпучил глаза, даже Мастер дернулся, едва заметно — но все же.

— Нету? Надо носить, раз сам не куришь. Так вот закроешься, неожиданно, и че? Вишь, какое дело-то, со всяким может! Иль ты зарекся? — паясничал Марат, обдумывая тактику допроса. — Щас бы кинул на общак — кури, босота, а у тебя нету! Кто ты после этого, а, Голос? Не знаешь? А ду-р-рак! Вот ты кто. Нет у тебя ума, вместо ума — понты одни. Даже не знаю, как теперь с тобой убогим договариваться…

Марат угадал со слабым местом задержанного — Голос был великим мозгом, без дураков, с такими не поумничаешь; однако здесь и была зарыта его эрогенная зона. В принципе, расколоть можно любого, надо только помнить немножко главных принципов, здесь подходил нумер второй: дурак винит другого, умный себя, мудрец — никого.

— Марат, признаю — вам удалось меня переиграть. Ошарашен, честно. Не ожидал. До последнего момента мага в вас никто даже не подозревал, хотя по вам работали… хорошие специалисты.

… Ага, потянул, потянул меня на умности свои… — улыбнулся Марат, пытаясь изобразить тщательно скрываемое самодовольство. — … Не, дядя. «Спокойно побеседовать» со мной не выйдет, не-а. Я тебя вгоню, суку, в непонятное…

— Че ты мне там парил за муху?

— Простите..?

— Ни… я тебя, скота, не прощу. Людей прощают, а ты гад. Животное ты. И спрошу я с тебя как с помойной крысы. — с кровожадной тупостью заявил Марат, прихватывая самый край Голосовского жизненного, сладострастно растирая в желе воздушную, но тем не менее похрустывающую субстанцию.

Голос вскинулся на стуле, и замер, выпучив покрасневшие от рвущихся сосудов глаза. Ни дать ни взять — вылитый негр на электрическом стуле. Когда Марат отпустил, Голос только чуть приобмяк, но остался сидеть прямо, уставившись бордовыми глазами сквозь стену. Из приоткрытого рта толчками лезла рвота, падая по рубахе на колени.

— Ударьте его по спине. Сердце остановилось. — все так же ровно посоветовал Мастер.

Марат сорвался с места и отвесил Голосу несколько увесистых тумаков, но покрытая мелким бисером пота йоббичья морда продолжала стремительно синеть. Догадавшись, Марат выскреб из карманов почти покойного часть наиболее мешающих оберегов и снова схватил его жизненное. Руке достаточно было только обозначить желаемое — остальное она сделала сама. Йоббит дернулся, рывками втянул воздух и зашелся сухим, харкающим кашлем. Прокашлявшись, поднял перемазанную рвотой морду, бессмысленно поводя глазами. В глазах явно читалось — парень заглянул за край, и ему здорово там не понравилось. И больше туда он не хочет, сильно-сильно не хочет.

Глумливо щерясь, Марат дождался явной осмысленности и подмигнул… Не, я тебе шанса не дам, ты возможность петь у меня вымаливать будешь, сука… Ничего не говоря, сел поудобнее и ласково рассматривал потеки блевотины на роже сломанного врага. Вдруг под ложечкой тонко укололо… Че еще такое?… Марат напрягся, ловя сигнал тревоги. В подземелье кто-то спускался. Один. Нет, двое. Один остался, второй идет по коридору. Сюда.

— Мастер, сюда идет человек. Видимо, вашего нанимателя хватились. У вас контракт на защиту его лично или вы в целом подписаны на его дела?

— Я должен обеспечить его жизнь и безопасность. И он не мой наниматель.

— Обещаю: в случае мало-мальской угрозы своей безопасности я его убираю. Ваше решение?

— Я разверну людей.

— … и обеспечу достаточное для спокойной беседы время, а потом вернусь. Вот так. Мастер, извините, но я буду вас… держать.

— Хорошо. Быстрее, уже близко.

Марат метнулся за стул Мастера, развязывая на совесть затянутые узлы… Ох ты, вскочил-то как! Словно и не сидел связанным, а!..

— Кстати, Мастер, пусть уж заодно принесут мои вещи.

… Эх, вот у йоббита выдержка — головы не повернул, не то чтоб ответить: кивнул — и все!.. Не дожидаясь стука, Мастер вышел в коридор и оттуда донесся его спокойный голос, отдающий приказание. Придерживая Мастера за жизненное, Марат в очередной раз ощутил желание снять шляпу — никаких дерганий, полная отрешенность, в любой момент готовая выплеснуться неудержимой атакой. Снова затянув узлы на кистях и больших пальцах объекта восхищения, Марат облегченно выдохнул, присаживаясь:

— Под кем ходишь, чмо?.. И зачем вампирам твоя смерть?

— Вас… в какх-хом плане… — тяжко просипел Голос, — интерех-хсуехт, под кхем?

Прекрасно видя, что вопросом на вопрос допрашиваемый ответил из самого искреннего желания точнее удовлетворить его интерес, Марат тем не менее тут же вызверился:

— Ты, с-сука, на вопрос отвечай!

И легонько коснулся раздавленного места на жизненном, там, где парила неярким туманцем сама жизнь, по каплям вытекающая из йоббита. По камере заметался визг, исполненный смертной муки — допрос начался.

Глава восьмая, коротенькая такая получилась, но тоже с моралью, не тяп-ляп. В ней наш герой сваливает от этих уродов, и… встречает кинутого таксиста! «Такси-блюз», короче. Мораль, что как аукнется и не плюй в колодец — нормально расчелся с таксистом, и тут же самому повезло

Раннее утро — с половинкой красного солнца за синим лесом, с торчащими из седой туши тумана верхушками стогов, редким и по-утреннему невнятным чириканьем сонных птиц. В такое утро здорово идти на близкую речку, шлепая босыми ногами по остывшей за ночь тропинке, задевая удочкой осыпающуюся росой крапиву, изредка попадая в расползающиеся под пяткой сырые глинянки — а вокруг теплая ватная тишина, аж слышно, как на том, дальнем краю деревни хлопнула калитка. И как трещит табак от неглубокой утренней затяжки…

А вот сидеть со сломанной ключицей рядом с трупом главы Орксийской йоббитской общины и из последних сил удерживать не краю смерти начальника его охраны — плохо. Потому что в результате твоих умышленных действий его репутация — абсолютно заслуженная репутация великого, без натяжек, Мастера, оказалась немного подмоченной. Втоптанной в дерьмо, если честно. Причем, не только репутация Великого Го-Даня, а еще и его личная репутация, в его же собственных глазах. Это страшнее, если что. На этом фоне проблемы со здоровьем смотрятся не уж так и приоритетно.

… Надо же было умудриться отбить его удар… — почти расстраиваясь, что остался жив, сетовал Марат. — Да и сам хорош, если честно. Йоббит? Йоббит. Вот и изволь пользоваться своей загадочной крав-магой, а не стопудово известным противнику во-винам вьет-во-дао. Ну кто из го-даней Веера Мяо когда-нибудь пропускал откровенный крестьянский чо-мот? Хотя, похоже, на то и был рассчет — что я не поверю в примитивность выбранной тактики, и тормозну на пару соточек. Эх, Мастер. Ты настолько велик, что попал на собственной безупречности — «никогда не недооценивай противника». Хотя, опять же, кому тонуть — того не переедут, так? Дром Баро…

Однако надо было что-то делать, не сидеть же здесь вечно. Удачно сложившийся побег воткнулся в придорожную грязь сломанной осью такого, казалось бы, ухоженного экипажа. Ездить без седла Марат не умел, да и не бросать же Мастера, Мастера, нарвавшегося на сокрушительный от испуга удар почти неуправляемой хозяином аджну-баха. Этот рефлекторный удар, похоже, подвел черту под сегодняшним выступлением новоявленного мага — Марат отчетливо ощущал, что энерджайзеру хана, и розовый зайчик не добежит. Разрываясь между растущей потребностью вскочить, взяв максимальный темп и желанием исправить содеянное, Марат дергался и тратил в результате куда больше, чем возобновлялось, и так бы все ничего, но балансирующему на лезвии Мастеру доставалось все меньше и меньше. Тот жалкий ручеек, который испускала его ладонь в самом начале, уже казался Марату вполне нормальным ходом — по сравнению с тем, что отдавалось сейчас. Все возвращенные амулеты были выпиты досуха — от нужды Марат махом дошел, как забирать вложенную в них силу и использовать ее по своему разумению.

— Эх, Дром Баро… — прошептал Марат, глядя на дорогу, пересекаемую последними обрывками тумана. — Че ж мне делать-то, а? Скажи…

— Разорви!.. — поперхнулся ревом уставший ждать и возвращающийся ни с чем извозчик-гоблин, — разорви меня Кул-Тху! Барин! Я уж не чаял! А кто платить?! Платить кто будет?!

Марата ожгло — вот! Ну гоблиняка, ну маладэц! Цепь! Волчья голова — на цепи! Судорожно выдернув из кармана половинки Волчьей головы, скользящие по массивной золотой цепи, Марат легко, словно бумагу, разорвал брызнувшее звеньями кольцо, по которому ходит сила, собранная золотом во время приготовления амулета.

… И мертвяк, йоббит-то этот, что замертво лежал, зенки-то ка-ак откроет! Ан гляжу — а он ужо садится, башкой крутит! А ить мертвый был, мертвей некуда! Тут барин-то, шасть ко мне, и кричит: Гони, грит, брат Елло, скорей! Пока, грит, не началось! Ну, я Схавраску ка-ак вытяну повдоль, ка-ак свистну! В четверть часа от Краменок до Сырбуховских Ворот, понял?! А слазит, не, расчелся честь по чести, это вдогон ужо — на, грит, брат Елло тебе на память! За светлую, грит, твою голову! И цепку-т эту мне и вручат. Не продавай, грит, через нее, мол, счастье тебе будет… Вот так вот оно и было, с человеком-то. Сроду ни одного человека больше никогда не повезу — хоть одни человеки на свете останься.

… Ой, врешь ведь поди, а? от начала и до конца врешь…

Ипсочка радостно распахнула глаза — он! Великий Кул-Тху, да что с ним?! Бедняжка, может, его избили?! Сейчас на улицах столько отребья… Мужественное решение пожертвовать дорогим носовым платком пришло мгновенно — и лярва, совершенно по-матерински вытянув губы трубочкой, бросилась наперерез бледному гостю в черном.

— Позвольте, у вас, кажется, кафтан…

— А, мисс Брунгильда из Бергена… — вымученно улыбнулся человек, уклоняясь от заботливой нежити. — Подожди немножко здесь, хорошо?

Через несколько минут человек, все так же хмурясь, вышел от Шнырера и снова улыбнулся лярве:

— Водички занеси шефу…

Растерянно заметавшись между чувством долга и ускользающей добычей, Ипсочка сделала несколько противоречивых па, окончившихся, впрочем, графином:

— Подождите минутку, я сейчас… — но дверь уже хлопнула со всей окончательностью, на которую иногда способны некоторые двери. В тишине приемной раздался сжатый в горле всхлип, и звон горлышка о стакан.

Печально отворив дверь начальственного кабинета, Ипсочка замерла — титан, стоик, финансист, несгибаемый борец за маржу и убежденный поборник качества портфеля плакал, забившись в угол между рабочим столом и секретером. В голос, по-детски, с соплями и подвыванием, размазывая кровь по манишке.

— Бэмцыон Мыцаакович, что с вами?! Вы ранены?!..

— Что же делается в этой проклятой мылихе, Ипсочка, а?! — рыдаючи, возопил Шнырер, воздев на подчиненную зареванные до кроличьей красноты глаза. — Ко мне, честному йоббиту, приходят хулиганы, называют «Быней», пугают ушами и дают мне денег! Балабосым говорят мне: Бэмцион, не пугайся и таки возми эти деньги! Его «уже пакуют»! Хулиган больше не придет, говорят балабосым, наливают мне годкэ и смеются! Мы его «уже упаковали»! Илахим, ну кому теперь доверять — балабосым говорят, что пакуют, а сами таки совсем не пакуют! И смеются! А хулиганы таки приходят! Приходят, бьют меня в нос и задают мне, Шныреру, вполне себе резонные вопросы и что я им отвечу?! Что балабосым кого-то там «уже пакуют»?!

— Бэмцыон Мыцаакович…

— Пя-я-а-ать, Ипсочка, пять!!! — зашелся в новом приступе рыданий несчастный йоббит…

Глава девятая. Вы понимаете? Каждого тридцать первого декабря! Мы с друз-зями! Ходим! В ба-а-а-а-аню!

Па-а-а-т крылом са-ма-ле-е-е-е-та…

Марат шел грязными переулками в районе Барбарки, едва водя мутными от боли глазами — попытки самолечения не давали результата. Не получалось даже снять синдром, и сломанная ключица, не имевшая полдня никакого покоя, пыталась вырубить неугомонного хозяина. Смешно, но Марату не на что было купить покой — все добытое игрой лавэ отмели на подвале у Голоса, а что толку от бешенного бабла на Крыле, когда надо нанять извозчика, или снять номер…

… Хотя какой к фене номер, йоббитский прогон за меня уже всяко прошел, братва уже на ушах, а мусора разминаются пока, у них кишка длиннее. Сейчас каждый коридорный мечтает рубануть на цинке про мою персону… В шалман никуда не сунешься — что не отмахнусь, просекут быстро. И все… — Марат представил, как его голая тушка без головы шлепается на разделочный стол шашлычников, и передернулся, сморщивщись от боли. — … Не-е, на шаурму мне пока рановато…

Без денег и здоровья Мусорсква, только что смирно лежавшая перед быстрым хищником в черном казакине, стала настоящим кошмаром. Любой здоровый и наглый болван запросто мог бы сейчас вынуть из Марата все. Про мусоров в этом разрезе вспоминать было просто страшно — если их внимания удостоится даже вполне здоровый и укорененный в Мусорскве житель, он может попросту исчезнуть, словно никогда и не существовал. А к вечеру начнут искать и они…

… Не очень хороший участочек, а, Дром Баро? Это если выразиться мягко. — раздраженно подумал Марат. Переулок кончился, выходя на оживленную Барбарку. Удивительно, но его ум, обычно легко находящий кучу вариантов в куда более резких ситуациях, тупо молчал. — Ну и че, дорогая моя Большая Дорога… Пометут же меня, выручай давай. Куды бечь?..

— Иди ты в баню, дядя! — весело взвизгнул уличный орчонок, соскакивая с медленно плетущейся в гору конки.

Показал язык матерящемуся с задней площадки кондуктору, и снова взвизгнул, поднятый в воздух неведомой силой.

— Зашибешь, салапет. Смотри, куда несешься. — на пацана серьезно уставились человеческие глаза. — Кыш, пока не щелбан не раскрутился.

Марат отпустил ворот орчонка, едва не свалившего его с панели, и встал посередь дороги, точно вспомнив что-то важное… В баню. А ведь точно — ни в одну больничку не сунуться, а при банях всегда околачиваются дешевые маги. А бывает, и не дешевые. — Марат вспомнил старого, как сам Шашкент дэва, за пять минут убравшего ему здоровенный флюс. В простецком хаммаме, что характерно, на углу Бобура и Фуркат. Не пересекая Барбарку, Марат двинулся вдоль по ней, пряча от прохожих больную половину и вертя башкой по сторонам, присматриваясь к вывескам.

«Баня, массаж, бильярд». -… на хрен. Обычный полу-шалман, полу-пивная. Бестолковая парная и заметенные под кушетки гандоны в «комнатах отдыха». Та-ак, мусора. В переулочек, ну их к едрени фене. Проехали? Дальше…

«Мужския бани Акрополь. Парыжский куафюр Jean Le Joppe» — ага, пидоры.

«Эльфийский Парадыз. Клоб, ресторация, бани! Бассейн 80 локтей! Чухонския парныя, в услужении токмо чистакровныя эльфийки!» — … ну-ну. Мрамора-паласы, дорого, а грязь в углах все та же. Затасканные шлюхи в самоварном золоте и полно мусоров, «шикующих» на халяву…

«Каммэрческия бани Маданацхали. Погребок дурузынских вин» — … ну надо же! Черный габбро, золотые ручки, все дела… Типа «памущщчински». Стало быть, гномы-лаврушники, три паски на двоих, сидят друг друга коронуют…

«Мыльня. Народное и купеческое отделения, Отдельный Нумер. Вошебойня бесплатно. Також стрижка мозолей и заговор почечуя» — … О. Если «нумер» свободен — останусь. Блин, опять мусора, да сколько их здесь!.. Избегая очередного патруля, Марат нырнул в пахнущую сырыми вениками подворотню. У низкой двери, исторгающей легкий туман, неторопливо, с наслаждением давили мерзавчика два краснорожих орка с шайками под мышкой. Марат вошел и сунулся к конторке, где на фоне завешанной ароматными вениками стены восседал бородатый орк средних лет, с ходу упредивший Марата:

— Барин, дворянского нет.

— Нумер?

— Извольте, полторы монеты в час. С персоны.

— Однако… — процедил Марат. В самом пафосном из пройденных сегодня заведений цена в лучшем случае равнялась золотому.

— А что ж. Вы ж на Хвакинский пар, рекомендовал наверняка кто из ценителей? — полуутвердительно отозвался орк. — Так проводить?

— Пошли.

Миновав коридор, наполненный остывшим тяжким паром и веселым банным гомоном, орк толкнул невысокую дощатую дверь:

— Извольте, барин. Сей минут Хвакина пришлю, пар опосля часу-полутора поспеет. Чего прислать мож прикажете? Кваску, девок, али пива с ракимя? Вошебойка вам, понятно, без надобности.

— Пока да. — невесело усмехнулся Марат. — Нет, милейший, этого ничего не надо. А вот портомойню бы надо, и костоправа. Только хорошего, понимаешь? Какого сам бы детей своих пользовать позвал. Есть такой у тебя?

Орк задумался.

— Вы, барин, прощенья просим, из каких будете? Обличье ваше незнакомо, уж извиняйте. Ежели из гоптевских, то вам дохтур полагается, упредительно проплаченый.

— С Брутеева.

— А-а, от господина Хрюна, стал-быть. Захаживает… Понимающий господин… У вас, барин, колотое аль резанное? Давайте сам поперва взгляну. Разболокайтесь.

— Помогай…

Стащив с побелевшего Марата казакин, рубаху, и осмотрев черно-сине-багровый отек, орк покачал головой:

— Эт чем вас приложили, аль слегой? На кистень непохоже…

— С руки… — поморщился Марат.

— У-у-у… Сурьезный господин, видать, попался. Тролль?

— Йоббит.

— Хорошо, видать, того йоббита кормили… — хохотнул орк, поддерживая шутку. — Вы разболокайтеся и лежите, я покамест портомойню кликну да за припасом схожу. Вещички можете в платье оставить, у нас с этим строго.

Вернувшись с холщовым мешком, орк сунул кому-то за дверь ворох Маратовых шмоток и запустил в нумер пьяненького кривоногого орка с чахлой козлиной бородкой, беззлобно хлопком по шее придав тому ускорение в сторону мыльной:

— Иди готовь, сал-ловыя… — и извиняючись, обернулся к Марату: — Не пил бы — озолотился. Вы не сумлевайтесь, пар не пострадаить. У його по синьке кабы даже не лучше выходит, есть такое… Ну, давайте ужо поглядим…

Поводил руками над Маратовым плечом, едва заметно покалывая редкими касаниями Руки… Да, дядя, мужик ты умелый, не знаю как, но чувствую, — заметил Марат. — А вот мощщи-то в тебе едва насморк унять… Орк осторожно вынул из грамотно завязанного рябиновым лыком мешка травяное колечко, и аккуратно разложив на чистой тряпице, принялся надувать его едва заметным ручейком силы.

— Ты так до утра провозишься. — недовольно буркнул Марат взметнувшемуся было в оскорбленном недоумении орку. — Ладно, остынь. Давай-ка…

Кольцо из трав виделось в истинном зрении как серый бублик, сплетенный из готовых наполниться силой трубочек. Начав его наполнять, Марат прервался — несколько трубочек засветились ярко-синим.

— Эту травку убери и не ложи больше. — вернув обычный взгляд, Марат ткнул в несколько дымящихся травинок.

Ошалевший орк резво выпутал из венка веточки зверобоя, растерянно бормоча:

— Дык всю жисть совали, как заведено, нюжли неправильно учили-та…

— Да твое дело, хочешь слушай, хочешь — нет. Но тебе все ж лучше не класть. У тебя и так силенки немного, а пока зверобоя передавишь, на целенье уже и не остается.

— Благодарствуйте, барин, за науку. Ох ты… — удивленно выдохнул орк, наблюдая, как накачанное силой колечко размазалось в воздухе, трепеща и неярко переливаясь. — От этки так…

— Возьмешь? Или сбавить?

— Дык попробую, барин. Оставь. Грех силу-то зря переводить. — глаза орка хищно загорелись: нет для Знающего слаще соблазна, чем пользование силой, хоть на вершок большей, чем своеродная. — А ну-тко…

Розовый, довольный жизнью и абсолютно здоровый Марат с Хрыкифором дули второй самовар, совершая под чаек обоюдовыгодный бартер. Марат узнавал естественные, сами собой разумеющиеся вещи — для тех, кого учили пользоваться силой с младенчества. Хрыкифор же получил раннюю диагностику и излечение зарождавшегося рака, играючи выдернутого Маратом из подзапущенной печени банщика; мало того — несколько до упора накачанных Маратом золотых колец грели душу орка — столько силы ни разу не попадало в его распоряжение.

— Эт таперича я сколь угодно на ноги поставлю… Хотя нет. Нельзя обнаруживать — с вашим братом энто штука опасная. Как зачнут со стрелок раненых подводами таскать…

— Мудро, Хрыкифор.

— Да нешто… На одном почечуе-то на круг больше выйдет, и спокойнее опять же. С вашими ухо востро надоть, а то враз с пером в боку на Поганьковском проснесси, к жизни вечной… Хотя какие они «ваши», а, барин?

— Признал никак?

— Дык как не признать. Маляву аккурат к утрене доставили, а там все прописано — и про картину вашу на спине, и что права рука висит, и что силой володеть могете.

— Что ж не слил меня, а, Хрыкифор? Поди жирно назначено-то?

— Да уж, назначено изрядно. Токмо денег у меня и своих хватает, лишних не нать. Тем паче, за иудину работу. Надо — ищите; мне не надо. Оно, когда по Ходу, все как-то лучше оборачивается, даже со шкурной стороны если взять. Вон, что против ихней пятихатки энти колечки? С умом подойдя, с их впятеро можно снять…

— А ну как узнают, что не донес?

— Кто?! Энти душегубы с пальцымя? Да ни в жисть, барин. Колечко твое одену — и они меня заместо правилки в кабак повезут, сахарными финиками кормить.

— А что, поколоть некому тебя? Не пользуется братва Знающими?

— Э-эх, какие на Мусорскве Знающие, барин. Тут место тако… — затруднился с определением орк, — тако… Тут силу земля сосет, а не дает. Слишком много под ней лежит, всякого…

— Чего? Мертвых?

— Да рази токмо их. Хотя и от них голод есть. Как старики говорят — эти семь холмов ране куда ниже были, а наросли — от крови. По крови ходим, из крови хлеб ростим, в кровь ложимся. Токмо не одни мертвые кости силу пьют, тут много чего рукотворного и под Хренлем, и под Солявкой, и в Чертопье. Наш брат старается подале от центра, одни чернокнижники насупротив, туда все лезут, эльфячьи выкормыши.

— Эльфячьи? — удивился Марат. — Уж кому-кому, а эльфам, по-моему, Знание-то уж точно до фени.

— Эт по твоему, барин. Ты вот сколько на свете живешь? Ну, на этом?

— Шестой на Вознесение Кул-Тху пошел.

— Вот. А я, его милостью, и Ёхана Страшного зацепил, и Замутку помню — ту еще, не нонешнюю; и Лжебрытвиев обоих, так вот. А старшие мои ишо до Пришествия Кул-Тху помнили, как оно было-то.

— И че было, к чему говоришь?

— Как тебе сказать… Не молочны реки, врать не стану, но Ход справно блюли и до самого Хода, понимаешь-нет.

— Как это, Ход — и до Хода? Ход же Кул-Тху объявил и направил?

— Ну, объявил-не объявил, ежели народ в покое оставить, он сам Ходом жить станет, без всяких Кул-Тху, верно?

— Не знаю.

— Ну, поживешь немного, сам поймешь — так или нет. Покамест, для беседы, прилепись к моему — будто согласен.

— Ну, хорошо. И что?

— А то. Покамест эльфячьего духу не было, под Ход гнуть никого не надо было — народ сам и поправлял, и спрашивал — что с себя, что с царя, ежли требовалось. Дурная кровь по земле недолго ходила — накосорезил, обнаружил гнилоту свою — и все, в землю, без аблакатов. Нынче же — чем кровь гаже, тем выше она сидит. Вот сам скажи — отчего на свете братва не переводится? Отчего про Ход с амвона рассказывают, Присиделт со служивых его же с понтом «требует», а народ — не хочет, а? Нет у народа согласия жить по этому Ходу, потому как не его это Ход, одно название осталось. Те, кто из народа пошабутнее — вот тебе и братва. Не изоймешь, доколе правды не станет.

— Обожди, Хрыкифор, а при чем тут эльфы? Это ж наш Ход. Ну, закривел — дак нам и поправлять, нет?

— И-и-их, силы в тебе много, барин, однако ты уж прости, а ума ты ишо не нажил. Живи, смотри, Кул-Тху даст, дак сам поймешь. Пока тебе об этом толковать срок не вышел… Можа, отдыхать изволишь, нет?

Марат согласился, и был отведен в одну из многочисленных комнат над Хрыкифоровым банным двором. Вытянувшись на чистом тюфяке, мгновенно провалился в сон под грохот уборки внизу: баня готовилась к завтрашнему наплыву, наступал банный день.

Глава десятая. Ее можно вообще пропустить — мутная, кошмар. Вдобавок из двух подглавок — первая еще туда-сюда, герой валит из Мусорсквы на юга, бухает-отдыхает и мутно думает за «как жыть дальше». Вторую пропускай, однозначно. Автор там че-то бредит мальца; дунул, по ходу. Ниче так, похоже, трава была. Я б ее даже не писал, но жаба давит. Че-то вот хочется мне БАБЛА, и все тут

1

— Пора, барин, скоро к утрене ударят…

До чего хорошо, спрыгнув с постели, ощутить холодок чистой рубахи на отмытом до скрипа теле. Шершавые, потерявшие грязный лоск штаны, снова будто из лавки казакин, еле слышный запах щелока — ерунда, выветрится. И главное — тело слушается, даже пытается по собственной инициативе перепрыгнуть через две ступеньки.

— Вот, барин, полезай в корзину, да накрывайся рогожею. Я тебя волосами поверху присыплю, ни одна собака в жизнь проверять не полезет.

— Че ж они такие вонючие-то…

— Какими им быть-то, там в стоках черного сала на палец набивается. А человечья грязь страх до чего вонюча… Ладно, полезай, человек. Кул-Тху даст, дак и свидимся.

— Счастливо, Хрыкифор.

Безвозбранно прокатившись под вонючими волосами через пол-Мусорсквы, человек покинул корзину на Повдольской щеточной мануфактуре. Продравшись через густое море телег, ожидающих разгрузки, человек вышел за ворота мануфактуры, радостно вдыхая прохладный предосенний воздух, уже несущий горькую нотку начавшей опадать листвы. Снова дорога, и снова на кармане ноль да вдоль — о Крыле лучше не вспоминать, йоббитские прогоны срока давности не имеют. Человек решил пройти до Апчихова пешком — дабы посадкой на южный дилижанс не создать совпадения — на тот случай, если кто-либо сопоставит описания объекта, мывшегося у Хрыкифора, человека, прошедшего через щеточное производство и человека, севшего на транспорт в Повдольске.

Человек шагал по Старой Шниферопольке под неярким августовским солнцем, порой останавливаясь пошутить со старыми орчихами, продающими у дороги разную хрень, и потому вошел в Апчихов отяжелевшим от съеденного. Обходя въездной кордон, Марат переоценил размеры этого населенного пункта и прошел леском и дачами с пол-Апчихова, прежде чем догадался, что если прямо сейчас не свернуть, то скоро уже откроется Сырбухов.

Над станцией, показавшейся в конце пыльной улочки, плыл дух шашлыка, разноголосица отъезжающих и всегдашний пронзительный вопль наперсточника: «кручу-верчу-выйграт хочу! мушшина подходите, ставыш семь снымаешь сорок» и так далее, с веселым цыганским выговором. «Ужин» — машинально отметил Марат. В знак благодарности к старому Зашквару, сняв с кидавшего три листа зыганенка золотой, Марат подмигнул не решившейся вмешаться охране, и подсобрал мальчишке толпу, начав кричать, махать руками и «ставить». Вывинтившись из толпы, Марат обошел заинтересовавшихся гвалтом мусоров и подозвал одного из охранников, молодого нарядного ракшаса:

— Чавора, в этой деревне сидят во что-нибудь, окромя верю-не верю?

— Хэ, лучи, ты не поверишь, тут кабак с закатом уже на клюшке… Нет, нет, лучи, не найдешь ты здесь катрана… — засмеялся ракшас. — Что, уехать хочешь? Пайдем, до Дулы уедешь, там все найдешь.

— У меня на кармане только монетка, что я с вашего паренька снял.

— Э! Лучи, с ума ты сошел, деньги не нужны. Я тебя без денег на дилижанс посажу, что ты. Ты к братишке с пониманием подошел, науку ему сделал, людей подогнал — что я, деньги возьму? Пайдем, уйдет скоро!

Проспав ночь на свободной крыше дульского дилижанса, Марат с первыми лучами солнца въехал в столицу орксийского оружейного дела. Дула чем-то приглянулась человеку — может, в этом было виновато утреннее солнце, нежно раскрасившее просыпающийся город во все оттенки старого дерева, зеленой еще травки на косогорах под мощными башнями и едва тронувшейся в желтое листвой кленов. Погуляв по примыкающему к станции базару, человек с видимым удовольствием останавливался поболтать со степенными бородатыми орками, молча стоявшими со своим оружием, вертел в руках кинжалы и засапожники, присмотрел себе на перспективу Авторитетский конный гарнитур; прикинул, не затариться ли здесь оптом, когда начнет комплектовать шоблу для воплощения мечты. Нет, качественное дульское оружие выходило дороговато… Захвачу замок, и разбегутся наемнички с моим оружием, гарнизону придется все по новой покупать. Обойдутся, вон, дешевки чечешской наберу — на раз хватит, замок взять…

Дождавшись вечера, Марат посетил местный культурно-досуговый центр, скоротав время до ночного дилижанса на Грыстов за настольными играми в интеллигентной компании. Проведенное за столом время обогатило Марата бесценным опытом: в Дуле прекрасно делают оружие, но за столом ведут себя как целки — … что это еще такое, стоит проиграть хорошему человеку лишнюю десятку, как здоровые мужики тут же встают и пытаются откланяться? Видимо, весь янь выходит из них на работе, впитанный прекрасным булатом… Решив вопрос финансирования дальнейшего путешествия, Марат тем самым вывел на уровень приоритета проблему, кратко сформулированную им так: «И чо дальше?»

Главная доселе проблема с каждым оборотом колеса становилась все более расплывчатой: какой бы вес не имели йоббиты в Мусорскве, на просторах живущей по своим поняткам Орксии их неудовольствие мало что означало. Жаль, конечно, навсегда закрытой теперь для него Мусорсквы — бабла там полно, само в руки прет, однако Марат чувствовал — надо тормознуться, привыкнуть к новым возможностям и не торопиться что-то решать. Подпрыгивая на ухабах, Марат даже не заметил, как само собой стало бурчаться: …Слам порвали — Ялта ждет, Загорелы де-евочки, Отвези нас, самолет, Ляжку жгут копе-ечки…

… Ялта, Ялта, в рот компот… — Марат разочарованно осматривал с высоты ишака гнусную деревню. — Ни бара, ни пляжа, ни дамы с собачкой… Приперся, называется, на курорт всесоюзного значения. А тут! Ни… и луку мешок. С другой стороны, грыстовские парни уж больно резкие, симфежопольским бы не уехал — остался б в Грыстове-Папе наподольше, до Суда Последнего… Марат поежился, вспоминая Грыстовский сеанс одновременной игры двумя колодами. Чуть ведь на ножи не поставили, коряч-чие грыстоф-фские паарни, твою медь!.. Ладно. — закусил губу Марат. — Раз приехал — не грыбет! Море то же самое, буду отдыхать… Через три дня он недоумевал — отчего не поехал сюда сразу; через неделю его решимость остаться в Ялте навсегда стала крепче прапорского лба — это был настоящий рай. Полторы сотни, оставшиеся у него после Грыстовского инцидента и рассматриваемые как немножко грязи из-под ногтей, здесь были Капиталом, от которого поплохело бы самому Кырле-Мырле. Здешний рыбак на один золотой месяц кормил семью при ежевечернем полноценном отдыхе — вино шло по грошу за кувшин, и не из всякого кувшина наливалось с одной руки.

Сняв угол за шесть алтын на полгода, Марат уже к вечеру плотно спелся с хозяином, Хрыпоповпулосом Сарназиди, причем к концу второго кувшина заеденый совестью Хрыпус раскололся — нормальным ценником по всему Грыму считалось четыре; на что получил от квартиранта встречное предложение — пропить эту разницу и забыть о мелочах, и первые три кувшина даже успевал иногда вспоминать — а какая это разница, и кому она должна зачесться, но потом подтянулись еще соседи, и думать о всякой хрени стало окончательно некогда… На третий день, когда алтын пошел к концу, и лавочник Синиямпулос перестал было улыбаться, Марат нашел завалявшийся в штанах пятиалтынный. Кефаль спокойно нерестилась у самой Ялты, неделю гудевшей на сдвинутых посередь деревни столах — то у Нахеракулоса день рожденья, то Успенье Артемиды, то Виноградный Спас, то с ногайской деревеньки возмутительно трезвые пацаны за рыбкой спустились, да только рыбки нет, пацаны — извиняйте, просинячили мы этот вопрос; а… может, по пять капель? Раз такое дело…

Однако, сколь хорошее не длись, а рано или поздно и баба вернется и печень откажет; закончилось и бурное Маратово сошествие на слънчев Грымский бряг — в одно прекрасное утро рыбаки, конвоируемые женами, тяжко загрузили баркасы сетями и отбыли на промысел. Почуявшая недоброе кефаль собралась и ушла к Трапезунду, так что Марат напрасно ждал парней на причале с оплетенной бутылью — вернулись они через неделю. Так же напрасно зазывали вернувшиеся через неделю рыбаки слоняющегося по окрестностям Ялты Марата, и даже Хрыпус вечер за вечером обламывался с попытками вернуть квартиранта к нормальной мущщинской жизни. Вяло блудя с первыми попавшимися девками, Марат упрямо отказывался «… посидеть как тогда. Да хрен с ним, как тогда, стаканчик хоть замахнуть, а?» Вскоре от него отстали, позволяя невидимкой бродить по Ялте, и он бродил, вызывая разве что редкие взгляды; подозрительные — рыбацких жен, и разочарованные с толикой надежды на лучшее — их мужей.

2

Пытаясь не то что разработать, а даже наметить План, он постоянно скатывался к подозрительному ковырянию в частностях: …Не, какая-то тут лажа. Че-то здесь как-то все по-левому. Не как у нас в Похинхине, или в той же Сяйне… Его смущала общая невнятность здешней движухи, и он никак не мог сформулировать ощущаемое, собрать модель. Привыкши к восточной ясности, Марат ощущал в Орксийской движухе минимум два слоя, вносящих в обычный процесс пожирания себе подобных необъяснимые флуктуации. Один был связан с йоббитами, ненормальность способа охоты которых издавна находила отражение в народном сознании; второй же — о-о-о, со вторым было куда сложней и интересней. Во-первых, он не существовал. Да вот так, не существовал — и все. Стоило кому-нибудь не то что вякнуть, но просто задуматься о любом аспекте данной проблематики, как Начиналось. Из неаккуратно засветившегося любопытствующего технично делался идиот. Если первый, йоббичий слой защищался истерикой и простым большинством залеченных, то второй обкладывали предпольем куда более дорогие специалисты — любопытствующий сам отказывался от рытья в эту сторону. По меткому сравнению Пелевина, в процессе рытья ему начинали попадаться не очень хорошие штуки. Нет, до ментовских сапог докапывались единицы, обычно роющий с визгом выскакивал из прорытого отнорка, спасая не грубо материальную жопу, а свое, вернее — общепринятое, представление о мире. Никогда не задумывались, чтО оно для вас? Напрасно. Хотя о чем это я, прекрасно! Прекрасно, конечно. Нехрена себе голову забивать всякими кажущимися проблемами. Есть вполне конкретные…

… Есть вполне конкретные девять Крыльев, одного из которых достаточно, чтоб нанять достаточную для Акции кучу придурков. Однако так дела не делаются, это не Каголымский базар из-под ызырбучанцев выбивать… Лажа где-то здесь, стопудово… — мучался Марат: ни одно, ни одно Ворство или Авторитетство в gemutlich Ивжопе не было защищено от и до. Подозрительно. Зачастую Ивжопейские Воры и Авторитеты не имеют даже нормальной личной охраны, не говоря уж о постоянном укреплении блатхат и содержании реальной бригады. — … И никто не дергается, не отымает у них эти жирные ломти, которые их счастливые обладатели держат двумя пальчиками, как пидор волыну. А рядом, буквально через лужу, спокойно смотрят на это дело известные своей резкостью пацаны из Магриба! Ну не бывает так!..

Когда-то и в молодой еще Ивжопе дела обстояли понятно — пришел; ага — замок! Тесаный камень, отопление печное, два ряда стен в нормальном состоянии, участок — поллимона соток, три деревеньки, по полтораста монет можно с каждой иметь… Годится. Ну-ка… Набрал толпу балбесов, перерезал охрану, хозяина — на пику, бабу — раком, по поводу удачного дела — пьянка. Половина балбесов лежит во рву — башлять не надо. Красота. После пьянки с той малой частью балбесов, что будет сторожить уже тебя, режешь оставшихся и закапываешь под огородом, чтоб гущее колосилось. Но еще не все. Ты царствуешь, твои бывшие подельники режут друг друга в темных закоулках дворца и стучат друг на друга. У тебя полгода на всякие несчастные случаи с грибами да на охоте, чтоб планомерно заменить бывших подельников на вольнонаемных, связывающих свою зарплату с твоим здоровьем. Дольше тянуть нельзя — до последнего дебила за полгода доходит, что ловить при тебе ему лично — нечего, и он задумывается о нехорошем; сам же год назад рубил башку твоему предшественнику. Вот такие дела — захват замка заканчивается только тогда, когда подобранные тобой бригадиры нянчат детей под твоими башнями, под прицелом твоих арбалетов; когда они стучат друг на друга, словно бешеные дятлы; когда как-бы «свои люди» регулярно щупаются на гнильцу «совсем уже своими людьми», а «совсем своих» ты контролируешь уже самолично — ни на секунду не расслабляясь. Короче, ремесло Авторитета — одно из самых нервных.

Опыт жизни в Похинхине и Сяйне не мог помочь Марату: там все делалось естественно, потерявший голову Веер быстро сменялся одним из Мечей — но на жизни тонка это сказывалось мало; разве что гравюры Хокусая сменялись акварелями Линь Бяо, возвещавшими осторожную смену дресс-кодов и коррекцию частностей корпоративной стратегии.

До Марата не доходило, что полезные штуки имеют свойство накапливаться — обычно он имел дело лишь с накапливающимися проблемами, решавшимися отсечением десятка-другого погнавших в бездорожь бестолковок; Ивжопа же копила комфорт и решала вопросы деньгами, выкатывая порой ставки не ниже эльфячьих.

Все его изыскания в области теории закончились глубоким стратегическим выводом — «Война план покажет», из которого следовало, что оную войну требовалось как-то начать. Для войны требуется враг, поэтому пришлось разузнать, где и когда будут разгружаться табак и мадера с той стороны.

— Ну, будь, Маратулос Бугульмиди, всего тебе… Может, все ж заберешь, за три месяца? Не копейки же… — в явной надежде на обратное прощался с квартирантом Хрыпоповпулос.

— Да заканчивай, Хрыпа. Будь сам. Удач тебе. И это, слышь… Скажи пацанам, пусть как положено участки оформят, особенно кто вдоль берега. Пригодится, отвечаю! Вот, Хрыпа, на еще… Да держи ты, не ломайся. Посидите там с парнями, накатите разок за мою удачу, ништяк? Все, давай!

Ялик отвалил от Ялтинского пирса, беря курс на Атеццу. У Естонбульских контрабандистов случился выгодный фрахт — дать небольшого крюка аж за пару золотых. Человек сначала немного нервничал, держа руку в кармане, но через пару часов, пометав с веселыми загорелыми ифритами кости на бочонке, успокоился и высадился в Левадии с явной досадой на скоротечность круиза.

Глава одиннадцатая, в которой наш герой дискутирует о политике и пытается обналичиться, а затем едет страну пива и колбасы, где перед ним внезапно разворачиваются такие перспективы, такие! Не хуже, чем у Бобика. Анекдот знаешь про Бобика и перспективы?

— Ифраим, вы таки все равно не правы, шо вы брызгаитя пеной! Бриан — голова, чего я совсем не могу сказать за вас, хоть вы сегодня и ставите!

— А я говорю — обломается-куды-ему-дечся! Скорее таки отменят порто-франко, чем с вашего дракона будет хоть на шыкель проку, я вам уверяю!

— Ну шо с вами делать, старый вы и упрямый шабес-гой… Давайте что ли уже спросим у свежей головы, а, Цыперович?… Молодой человек!

— Постойте, Шмозес, а не сдаеться ли вам, шо он таки здорово походит на тех краснорожих кацапов с Молдаванки? Не наживем ли мы с его цорэс замест экспертизы?..

— Да-да, вы, молодой человек! Не согласитесь ли вы поработать устами младенца и рассудить-таки двух старых мэшугене? Отлично, забирайте свое пиво и присаживайтесь…

— Мосье Бабель, когда вы говорите за мэшугене на всю пивную, говорите таки за себя одного… Как ваше имя, молодой человек? Марат Бугульма? С Сяйны, говорите? Понял — из Шланг-Пхая, на прошлой неделе, на семитысячнике «Фрик Гад пол-Лада»! Как там, Фолку Вагсену случайно не нужно полдюжины попутных мест на Шмальтерку?

— Цыперович, уймитесь, я вам умоляю, что вы постоянно лезете везде за копеецкой… Юноша, этот неугомонный старик отзывается как Ифраим Цыперович, а что он фрахтовый агент, вы, похоже, уже себе поняли. Я Шмозес Бабель, и работаю немножко каустической содой. Вы, конечно, в курсе за последние майсыс за дракона Сякаева? Бриан таки выгнал его с Гландона…

— Мосье Бабель, простите, я совсем ничего не понимаю — какой дракон, какой Бриар, кто кого выгнал?

— Ну-у-у, молодой человек… Не дело молодому человеку увлекаться политикой, но не настолько же… Бриан — врумьер Ганглии, вы не знали?

— Это типа нашего Присиделта?

— Ну… Как вам сказать. Скорее, наш Присиделт типа Бриана, но я не сказал бы, что б так уж совсем…

— У того денег побольше?

— Хм… Юноша, а вы зрите в корень, да… Не совсем у него, но что побольше, то побольше. Ну, за дракона Сякаева вы уж знаете?

— Слышал. Это не он воровал в Духистане скот и как-то сжег несколько подвод с оркскими призывниками?

— Ну-у, юноша, как-то вы теденциозно сформулировали, я б даже сказал, проимперски как-то… Но, в принципе, да. Да. Хотя, конечно, имела место национально-освободительная борьба и некоторые моменты ее финансирования, вот. Вот так. Цыперович, встревайте уже, а то подавитесь рачками.

— Молодой человек, этот старый поц пытается таки спросить у вас — может ли быть истолкован как антишемитская выходка тот факт, шо Ганглийский враламент не обязал его к уплате компенсации?

— Кого? Бриана или дракона? И кому компенсация?

— Юноша, вы невозможны. Что можно взять с дракона и при чем здесь Бриан?! А компенсация должна быть выплачена народу, кому же еще…

— Бабель, я говорил, говорил вам за Молдаванку, а вы таки меня не слушали, глупый старик! «Дракона»! А кто его ожесточил его душу отсутствием демократии, кто выгнал его из оккупированного дома и привел в нервное расстройство? Бриан?! Или он сам сделал себе всех этих грубостей? Нет, он убьет меня заживо, этот юноша! Сейчас он еще спросит «а какому народу»!

Марат понял, что если он на самом деле выпустит крутящееся на языке «А какому?», старики забьют его кружками. Сориентировавшись, однозначно принял сторону Бабеля — больно уж интересные вещи тот упоминал в связи с Сякаевым. Выходило, что дракон, не умея применить свои таланты иначе, взял в заложники целую деревню где-то в Шмабии и принялся раскручивать на говядину и промедол сеньора этой деревни, мелкого шмабского фюрста. Фюрст выл белугой: корова в день — это сурьезно; к тому же, промедол без рецепта не отпускали, а покупать его на черном рынке было verboten. Горевшие праведным гневом за притеснения, чинимые «маленькому, но гордому биологическому виду» бюргеры враз переобулись, когда дракон поселился в пределах суточной транспортной доступности. Ходили было его воевать, но Сякаев, не будь дурак, коварно объявлял приближающимся отрядам, что-де и в его жилах есть капля йоббитской крови; тогда, понятное дело, шмабцы бросали оружие и разбегались, воровато оглядываясь.

… Оба! — предчувствие толкнуло в бок и плеснуло за шиворот немного азота. — Э, Бугульма! А ну не зевай!.. Шелуша рачки под стук бьющегося на всю пивную сердца, Марат принял решение — надо метнуться. Конечно, Большой Дракон это вам не шнифты петухам замазывать, а выигрыш — далеко не столица; но и Чингисхан вроде как начинал с заваленного верблюжьим дерьмом аула.

Марат попытался разнять стариков, не на шутку сцепившихся по поводу механизма распределения компенсации — видимо, компромисс по предшествующим этапам нашелся. Куда там — сбиваясь на йоббиш, старики едва не рвали друг друга на части: мосье Бабель отстаивал принцип «один талес — одна доля», Цыперович же, являясь отцом семерых дочерей и недалеко от них ушедшего как-бы сына, отвергал сексизм и настаивал на «усмотрении раффината», так как недавно стал шамесом. Устав хватать собеседников за лапсердаки, Марат хлопнул себя по лбу и вполголоса произнес:

— Мосье, а вот есть тут маленький гешефтик за курренс ыксчейнч…

— Что такое, юноша? — тут же повернулись оба. — Желаете открыть позицию? Вы таки очень угадали — лучшего консалтинга в Атецце вам не получить, да. Все кросс-курсы наизусть, утренние! Из чего выходим?

— Вообще-то надо перевернуть Крылья в любой гелд. — замирая; вдруг и досюда уже дошло, пробормотал Марат.

— Э-э, юноша, а вы не тот случайно хулиган…

— Комиссия на ваше усмотрение. — быстро добавил Марат. — Но без этих всяких там.

— … Цыперович, пусть вас не тревожат этих глупостей, а? Где мы и где та Мусорсква, скажите мне? И потом, они там стали так много знать за себя, вы не находите? Не волнуйтесь, юноша, этих там всяких не будет…

— Пожалуй, вы правы, мосье Бабель, да. Молодой человек, покажите-ка… Да. Бабель, давайте уже работать. Молодой человек, вы еще здесь? Что вы дергаете себя за пипискен? Извозчика! Торгам полчаса осталось… И, кстати, есть предложение рассматривать здешний счет как некий… магарыч, вы согласны?

— Ифраим, слушайте. Сяньские тугрики в форвард на чечешскую марку, через орксийское дерево, хеджироваться по мягким надо эльфячьим Крылом, так? Надо открывать депозит на всю сделку, так? Таки мы его и откроем! Если сразу же снимем заявку на марку — депозит нам в конце торговой сессии возвращают. А вот чем — уже сами решим по ходу, комиссия там для участника торгов смешная…

Оказывается, девять Крыльев — вернее, почти девять, в гелде занимают полмешка и тянут на те же почти девять килограммов… Однако, моя налегке отбегался… — удовлетворенно думал Марат, закидывая желтый нал на извозчика. — … Все. С босоногим детством завязываем. Пора становиться приличным и хранить бабло на подвале… Получение на руки суммы, сравнимой с месячным доходом всего тонка Мяо, преобразило бывшего го-даня. Всю дорогу до станции на Хипишневском тракте он рассматривал дома — но не на предмет, как бы влезть да стырить чего лох послал, а с непривычно платонической точки зрения. Было чертовски дико понимать, что можешь зайти в любой — и приобрести его. И соседний, и тот, что напротив. Безо всякого хулиганства — за наличный рассчет. Он впервые заметил, что решки бывают не только сволочными или беспроблемными, а еще изящными и не очень; то же касалось перил и фонарей, отделки цоколя, ворот с калитками… Блин, он куда смотрел?! Да я бы этому мастеру сначала обе руки отдавил, а потом переделывать заставил. Не, у меня не так будет… Собственность — это кража, короче. Первую кражу собственность сработала неожиданно быстро — Марату пришлось отказаться от любимой скамьи на крыше и нюхать старческий бздех в салоне дилижанса, кривясь всю дорогу от несмолкающей бабьей тупорыльщины.

Как Малоорксия сменилась Ивжопой, было заметно лишь во время остановок — на станциях чистые сортиры; пьяные, толкнув, бормочут «пшишвините», да в открытую бродят непуганные пидарасы. На последней станции перед Орднунгией Марат толкнул одного у стойки бара:

— Э, пан Жопецкий, кокса-рыбу маем?

— Кокса? Пан пшентересуется кокаином? Та пушть пан пшденьги кажэ, мошет, и найдется.

— Я те щас «покажэ»! Стоит с парой чеков, а гонора как у оптовика гарлемского… И почему только кокаином, рыбы тоже надо. А ну дай, клавиши помажу… — пожулькав десну, Марат посоветовал потоньше молоть анальгин и долго торговался с пидором.

Наконец, пидор выскочил за дверь корчмы, и лишь к отправлению дилижанса привел парочку троллей, чье Вонючегорское происхождение было видно за версту в тумане.

— Ты рыба хатэл? — угрюмо поинтересовался тролль, коверкая слова на вонючий лад.

— Я хатэл. — передразнил тролля Марат и перешел на подзабытый троллинг. — Не ломай язык, брателла, беседуй нормально. Сам-то откуда?

— С Укус-Варана, а здесь неделю как наших сменил. — расцвел тролль, — Э, ты как язык знаешь, жил, да?

— Месяц назад гостил у Ку-Тагбаша на Основе, кунак мой. Знаешь его?

— Не знаю, слышал только — рыальный жыгыт. Ну, братела, ты рыбу-то будэшь брать?

— Канэш буду. Килуха?

— Погоди, щас.

Тролль расстегнул грипер с «порошкообразным веществом серо-коричневатого цвета» и скомандовал напарнику:

— Добей земляку.

— Адын минут. — Второй достал грипер поменьше и на глаз натрусил еще граммов с полста.

— Да сыпь все. — великодушно махнул лапой первый. — Че там, земляк же.

— Брат, у меня лавандоса-то хватит?

— Нэ грузись. Накинешь десятку, и хватыт. Мы сегодня этот мэшок уже адын раз продали! — простодушно оскалился тролль, рефлекторно поправляя кинжал на поясе.

О дивный новый мир! Ну где это видано, чтоб с тюком лавешника да солидным пакетом корявого — да через все границы, и никто не то что крутить, а даже ладошки не протянет? Завидно? То-то.

— Э, аллес кля, где тут у вас этот ублюдский дракон? — прорычал на отшатнувшегося пешехода странного вида попутчик, догнавший его на перевале.

— Ви имейт выбрат верный дорога, дракон есть там. — рыжий очкастый тойфель в коротких штанах ткнул альпенштоком куда-то вниз. — Ви иметь попытка… — тойфель замялся, шевеля бескровными губами, — «фалить этот питтараса»?

— Натюрлих. — мрачно подтвердил Марат. — Как догадался?

— Ви орксише киллер, а здесь есть только один работа для киллер — и за этот работа возьмется только орксиш. Все, кто имел попытка «зафалить питтараса», все были ваш братт. Черный одежда, такой же цепп, — тойфель поддел цепь с амулетами на Маратовой груди и снисходительно улыбнулся, — и соффсем нет прическа.

— А че, пробовали уже? Много?

— О, я-я. Питтарас не хотел, чтоб его «зафалить». Ни один орксише киллер не спрафлялся.

— А сколько платили? — с замиранием сердца спросил Марат, и услышал то, на что надеялся:

— Нисколько. Тому, кто «зафалит питтараса», наш фюрст назначил Цвайбире, всю. Ну, орксише киллер, ви итете?

Показавшаяся через полчаса Цвайбире живо напомнила Марату игрушечный пейзаж в стеклянном шаре, какой он видел на столе у следачки. Это было именно то, чего ему хотелось — разве что в шарике чинно шел снег, если вструснуть, а здесь между кукольными домами туда-сюда носились тойфели.

— Че они бегают?

— Не знаю. Что-то происходит.

Спустившись в деревню, попутчики какое-то время не могли выяснить назначение кипиша — тойфели бегали с выпученными глазами и несли бестолковую околесицу. Наконец, наткнувшись на самого фюрста, Марат приземлил вопрос трудоустройства:

— Э, дядя, ты тут за старшего? Я по вопросу дракона. Пошли бумагу напишем.

К чести местного самоуправления, фюрст оказался вполне смекалистым парнем:

— Ви прибыль убить дракон Сякаефф? Гут. Пойтемте, весь пакет документ готоф. Я есть местный фюрст Шнобель, у вас гоффорится Афторитет.

Затащив Марата в деревенскую администрацию, фюрст шулерским движением разбросил перед очередным киллером несколько пергаментов и сунул перо:

— Давайте.

— За «давайте» к трем вокзалам, мущщина. Так. Участок земельный провешен, справка где из кадастра?

— Вот, прошу убедиттся. Вы не могли бы приступить быстрее?

— Ага… А общая площадь где указана? И где я могу посмотреть задолженность в общак?

— Герр…

— Бу-гуль-ма… Это за год?! Вы мне что тут суете — чтоб я всю жизнь на общак положил?! Авторитетство приносит шестьсот-семьсот золотых в год, на общак выкатываем десятину, так? Причем на отдаваемое Цвайбире вы отписываете половину, а Нох-Айне и Ихбинкранке пролезают на халяву! Где орднунгская честность в мелочах, а? Чего молчите, дорогой фюрст?!

— Герр Бугульма, вы есть приступит к работа немедленно, а я приказывайт все здесь поправит с ваши корректироффка, данке. Только неметленно, гут?

— Фюрст, брат, че за спешка? Вроде не первый день с драконом соседишь, а… Давай не торопясь решим все вопросы, а потом пойду и завалю твоего дракона, ништяк?

— Этот… дракон час назатт требовать девитца. Во всем афторитеттстве только один девитца — майне дотч, потторопитесь, данке.

— Оба! Это получается, два в одном, да? Две услуги за одну деревню…

— Нифига, герр Бугульма, дракон все рафно один.

— А срочность? Если так поворачиваешь, я сейчас не торопясь документы поправлю, да пойду к исполнению готовиться. Помыться с дороги, поспать там… Понял?

Наглый фюрст пообмяк:

— Тогта могу предложить пользование инфраструктурой бесдвосдмесдно. То есть даром. Пункт четырнадцатт-шесть.

— О-па… В натуре, сто сорок шестая… Блин, смотри, чуть не нарвался… Фюрст, а фюрст! За такие жопы в договоре тебя закрывать надо, ты в курсе, снег в Шыбири чистить? Это я… так, ага, вот. Полста золотых в год за пользованье дорогами?! Во ты рысь, а!

— Ваш пословитц — один базар, тфа туракк? Я опещаю упрать такие вещщ из договор, когда к мой дотч не будет вопросов у дракона. Точнее, когта дракон вообще здесс не будет. Пойтемте уже мочить дракона, герр Бугульма!

— Если переобуваться вздумаешь, вторая деревня с тебя. Годится?

— Та, та, только тафайте скорее!

Марат обернулся к любопытствующим, набившимся в канцелярию.

— Мужик, как фамилия? Слышал, че мне фюрст обещнул? Так, а ты? Ага… — заручившись очевидцами, Марат еще раз обратился к толпе цвайбирцев:- Короче, все слышали, че фюрст тут объявил? Если его девка живет спокойно, дракон никого не тревожит, то мы с ним садимся и переделываем купчую на нормальный ход. С учетом всех моих замечаний. Если он меня кидает, я забираю еще одну деревню, на выбор. Фюрст, твои слова?

Фюрст согласился, народ подтвердил, и Марат поддался тащившему его за рукав безутешному отцу единственной на все Авторитетство девицы.

— Ну, камрад Шнобель, показывай, где тут беспредельные гады срывают, хе-хе, цветы невинности…

Глава двенадцатая, длиннющая, потому что двойная, это чтоб чертовой дюжины не получалось. В ней происходит победа над драконом, осуществленная путем перназального медикаментозного стимулирования центральной нервной системы. Еще наш герой становится владетельным сеньором и строит разболтавшегося кума; обмывает все это дело и в оконцове подженивается. При записи эпизода пострадали животные и бабы, с людями же все обошлось

С краю Цвайбире, посреди выжженой террасы на лесистом склоне горы лежала туша. Так вот будешь мимо проходить, не зная — сроду не догадаешься. Подумаешь — ну лежит у входа в пещеру икарус, ну и лежит — может, так надо. Ну не рыжий с тампаксом, а черно-зеленый да в чешуе — может, вместо затычек Юрский Парк рекламируют.

Ни головы, ни хвоста видно не было: измученный ломкой Сякаев забылся тревожным сном — по неровному дыханию, вздымавшему чешуйчатые бока дракона было видно, что сон неглубок.

— И это все? — разочарованный Марат толкнул фюрста в бок. — Он же вроде Великий, а не Малый? Базарит же, соображает?

— Соображает,… паттла,… рот, казьол! В Гландоне овцы, гофорят, на тфа дня хфатало, а у нас — айне корофа цу день! Разъелся!

— Дык сами и раскормили. Че теперь плачете.

— А что нам остафацца… Ой, что ви делайт?!!

Марат поднял камень и попал дракону в районе печени… Ой, бля… — над головой пронеслось ревущее пламя, с ходу выжегшее еще одну елку позади визитеров. Да не поджегшее, а именно выжегшее, минуя стадию углей, сразу в белую золу, закружившуюся в тихом лесном воздухе… Тысяча, бля буду — тысяча! А то и больше!.. — восхищенно подумал Марат, испугавшись до веселого безразличия к происходящему. — А вскочил-то, ишь! Только валялся, и — оп, сразу на четыре кости…

— Ассалам алейкум, уважаемый!

— Привел?! — тяжкий рык наполнил, казалось, всю долину. — Кого ты мне, фриц поганый, тащищь?! Ты девку привел?! Бегом за сучкой, гандон! Или через полчаса начну жечь твой клоповник!!!

Фюрст белыми от ужаса глазами посмотрел на «орксиш киллера» и чуханул вниз по тропинке. Марат оценивающе взглянул на Сякаева… Да, эк тебя трусит-то, бедолага. Аж всю вежливость забыл…

— Ассалам алейкум, товарищ нарком, второй раз, если че, говорю. Вмазаться желаем? — быстро добавил Марат, заметив, как надулась грудь Сякаева.

— Че?! У тебя… Че у тебя в сумке?! — рывками выдохнул дракон.

— Не ори, чурка. И здороваться научись. Герыч в сумке, что ж еще.

— Кидай сюда!!!

— Залупу.

— Кидай, сказал!!! — порыв гнилостного смрада едва не сбил человека с ног.

— Ебло — завали!!!! — заорал Марат изо всех сил, до предела напрягая рвущиеся связки.

Дракон опешил — с самой Орксийской войны на него никто не орал. Последним это делал оркский воевода Трошеф, когда дерзко вымогал из бедного дракона каких-то заложников. Заложников пришлось сожрать, но после этого оставалось только лететь в Гландон, поближе к крыше.

— Я ж тебя сожгу, червяк ты…

— Зажигалка не выросла. Кайф тоже сожжешь?

— Да надо будет, я и без…

— Эй, рептилия! Сюда смотри! — Марат продемонстрировал шнурок, торчащий из объемистого пакета. — Догадался? Гремучая соль. Фунта два. Короче, я сейчас к тебе подымусь, базар есть. Если че — рву, при малейшей твоей ужимке. Будешь до утра с елок дурь слизывать, чтоб раскумариться. Понял?

Вскарабкавшись на террасу, Марат достал из сумки небольшой пакет и вытрусил треть содержимого на выжженую землю. Получилась метровая белая полоса шириной в полладони.

— Давай-ка закоксуйся, для разговору.

Дракон, затаив дыхание, поднес к дороге голову, напоминающую вывернутый взрывом из корпуса судовой дизель, и шустро втянул кокс вперемешку с парой литров сажи. Замерев на полминуты, дракон издал полный счастья трубный возглас и ловко изобразил Джексона, совсем как в клипе «Триллер».

— Братела! Слышь, братела, эй! Ты говорил, герыч, да?

— Есть и герыч, не волнуйся, зависимый ты наш. У тебя че вместо баяна?

— Э, ты савсэм дурак или дракона первый раз видыш? — паясничал Сякаев. — Мы ж не по трубе, а на жабру пускаем! Вот, видишь?

Дракон повернул голову, и его броня подразошлась за ушами, открывая редко используемые жабры, здорово похожие на свежевзрезанный арбуз. У Марата тут же созрел план — сделать вид, что страшно жалеет герыча, тогда дракон даст ему закинуть. И вывалить ему за жабру весь мешок, всяко хватит. Жил собакой, так хоть в кайфе помрет.

— Нифига себе, дыхательно-пихательное…

— Слышь, братан! А я тебя сейчас все равно сожгу! — игриво приплясывая, весело сообщил дракон. — Че-то ты совсем борзо базаришь!

— Слышь, братан! А ты в шары не долбишься, не видишь, кто пришел?

— Мясо пришло! — дракону явно попало на веселую ноздрю.

— Мясом ты будешь, если на меня лапу подымешь. — нагло соврал Марат. — Я из Хазани, с Микрорайона. Слыхал про город Хазань? Отвечаю, весь правый берег тебя жарить подтянется. Мы тебе не орки — замочил, мамка старая поплакала, и спроса нет; за меня ответкой как нифель сдует. Так что лучше давай со взаимным уважением. Кстати, в качестве братского хода… — Марат вновь достал пакет и повторил.

Дракон, неизвестно чему хитро улыбнувшись, опять шустро встал на дорогу, и на этот раз, похоже, достиг оптимума — проморгавшись, спел две строки из нетленных упоительных вечеров, скрежеща гребнем в такт подразумеваемому аккомпанементу.

— Карроче… — глумливо произнес Сякаев, — дело к ночи! Слышь, э, как тебя?

— Марат.

— Хоть ты и жулик, ворюга и душегуб…

— Э, а сам-то? Чья бы уж о душегубстве тут мычала, а?

Дракон помрачнел, видимо, даже сквозь коксяную радугу сотворенное виделось довольно отчетливо.

— Грубишь, сучонок, старшим. — машинально отметил дракон, перед глазами которого замелькало оставшееся позади нехорошее. — Знаешь, вот сейчас сижу я на этой сраной горке в занюханной стране, и сам не верю. Как не со мной было, прикинь… Жили-жили, и на вот тебе — война… Не, базару нет, сами развели эту бодягу, и мы, и орки. Точнее, эльфятине поганой дали развести. И себя, и бодягу. Себя, короче, на бодягу. — в приступе кривоватого коксяного юморка невесело хохотнул дракон. — Я сейчас под кокосом это все так четко вижу… Раньше бы так. Слать их надо было далеко, пи-да-ра-сов. Слышь, попомни мои слова: выслушай эльфа, и…

— Сделай наоборот? — перебил Марат.

— Не-а. Зарежь его к свиньям собачьим. Всегда, без исключения. Что бы он не тер. — мрачно сказал дракон. — А потом пойди и сделай так, как сердце хочет. Не куда понты толкают, не куда ихнее сраное Крыло, а куда сердце. Вспомни, что я тебе сейчас говорю, и сделай. А не то как-нибудь посмотришь на себя — а ты в жопе, весь. И краев не видно…

Собеседники немного помолчали, задумавшись каждый о своем.

— А не по бабам ли, Марат, нам с тобой ломануться?! — с лихорадочной коксяной бодростью помахал полураскрытыми крыльями Сякаев, стряхнув накативший мрачняк.

— Сиди уж, бабы ему, смотри-ка. Че ты хоть с ними делаешь?

— Как че? — изумился дракон. — Жру, че ж еще.

— Н-да… — вспомнил Марат следачку, судью и еще пару сук, которых охотно посетил бы как в компании Сякаева, так и без оной. — Иногда это очень верный ход, да… Кстати, а почему целок требуешь?

— Ты че! — обиделся дракон. — Щас, стану я кем-то натянутое мясо жрать! А целок че, целок не в падлу.

— Э-э, не один ли хрен. Какая разница — жопа и задница? Не, Сякаеф, какой ты жыгит, если грязное мясо хаваешь. Это ж все равно что свинью заточить.

— Ладно тебе, будто сам свинью не жрал! — окрысился дракон. — Они зато ки-и-исленькие. Знаешь, как хорошо, когда кумарит.

— Все, забудь. По крайней мере, на год. Тут полтора кило. — Марат пнул ногой мешок с героином.

— Неа. Меньше. Я по хорошему уже на полтиннике. — грустно признался Сякаев. — А че гремучая соль? Не боишься, пинаешь так?

— Да нет там никакой гремучей соли. Я ее выдумал вообще, на ходу. Это я тебя на понт брал. — приступил Марат к этапу налаживанья доверительных отношений.

— Да знаю.

— Откуда?! — похолодев, промямлил Марат непослушными губами. Он уже примерно понял — откуда.

— Да, да. — подтвердил дракон. — Не то, что читаем, но… Понимаем. Не знал? Знай, мало кто в курсе. И я в курсе, про твои хотелки-то. И что хотел меня передозом вырубить. Мешок мне за жабру вытряхнуть хотел. Было?

— Да че там. Было. — отчаянно признался Марат; че уж там жопой крутить — спалился так спалился.

— Ладно, не ссы. Оставайся, будешь типа па-бе-ди-тель драконов. Твоей крови не хочу, твоя совсем уж лишка будет. Ломанусь я дальше, надоело мне тут. Есть еще, с кем ба-лан-сы свести, напоследок. — глядя вдаль, жестко отчеканил Сякаев. — Ты это, мешок привяжи, чтоб я не выронил, когда усну. И кокоса не забудь, типа случайно.

— А ты че, на лету спать можешь? — ляпнул Марат, полностью офонаревший от поворота событий.

— А то. Накшбанди, не хухры-мухры. Слышь, человек. Ты к этой дочке фашыстской присмотрись, понял? Пригодится, зуб даю; мы не только мысли видим да на лету спим. — думая о чем-то своем, прошипел дракон. — Ну че, привязал? Тогда все, давай. Можешь расслабиться — не увидимся.

— Давай… — пробормотал Марат, наблюдая за сорвавшимся с места в щегольскую восходящую бочку драконом; похоже, кокс еще пер. — Надеюсь, что так…

Выдыхая понемногу пережитый ужас, Марат какое-то время тупо сидел на золе террасы. Странно, но его уже ничего не радовало. Казалось бы — вот, начало положено, одну ногу дали поставить; исполняйся энтузиазма и ставь вторую, но… Как-то мелко все это выглядело. Теперь. Хотя вроде че, собственно, произошло? Да так, ниче. Как бы. Пошел валить дракона, спалился на гнилухе, дракон ответку не включил — посидели нос-в-кокос, парой слов за жысть перекинулись, и все. Однако не все: Авторитетство, даже еще толком не завоеванное, казалось теперь Марату дешевой собачьей будкой, в которую он почему-то так рвался. Ему вдруг живо представилась оживленная трасса; ревут, проносясь, какие-то события, че-то сталкивается, кто-то стреляет, по окровавленному асфальту с тихим, но перекрывающим всю движуху звоном катится рассыпанное золото, откуда-то прилетела оторванная рука, где-то смеются… Короче, вот такая Дром Баро — весело и страшно, а он щемится с дороги в какую-то вонючую канаву, и забирается там в коробку от… даже не от холодильника — от монитора.

… Блин, марочка стопудовая. Во меня трусит-то, а? Особенно это Шоссе Земных Наслаждений, епть. Не-е, тогда клин клином… Поднявшись, поискал на месте последней Сякаевской дороги — ага, деху есть. Высушил руку об штаны, тщательно сформировал дорожное полотно… С золой, ну да ниче, зола не грязь, а соль солдатская. А че, нормальная такая грунтовочка…

Замершую в томительном ожидании тишину горной долины вдребезги разнесла реклама одного буржуйского поисковика:

— Й-йя-яххх-х-х-ху-у-у-у-у!!!

Молчаливая толпа посреди Цвайбире наблюдала, как с дальней горы спускается человек. Тойфели, спокойно жившие в своей долине уже не первый век, с опасливым любопытством рассматривали своего нового сюзерена. Про дракона уже не то что забыли; нет, просто с драконом наконец случилось то, что и должно было случиться — из теплого потока комфортной и разумной жизни цвайбирчан убрали досадную и никому не нужную помеху. Кайн штресс, кайн штресс.

— Это он стелаль этот звукк? — с возмущением истинного ивжопейца, столкнувшегося с самым неприкрытым варварством, произнес в пространство лавочник Фунтлих.

— Таа. Дракон улетел, сначит остается только он. — рассудительно ответил кто-то.

— Не путет ли он хуже, чем пыл дракон… Ви претстафляете, если он путет так орать фсекта? Фюрст Шнобель, фы не мокли пы запретить ему так орат? — поинтересовался пастор Шланг.

— О, фсе не так просто, геноссен. Теперь он сам есть фюрст… Так, я оставайсь барон Шнобель фон Ихбинкранке цу Нохайне… а он, получается, Марат Бугельман фон Цвайбире.

— Как-как гофорите, фюрст? Марат? Какое нецифилизофанное имя. Степпи, Тшин-гист-кханы, фу-фай-ка…

Над толпой снова повисло тягостное молчание. Задумчивые тойфели перекидывались мрачными шутками юмора:

— Теперь у нас стесь путет банъя, фоттка и метт-фетти.

— И не гофорите, герр Мюллер… — поддержал невеселую сентенцию мельника пастор. — Хотя… чем польше фоттка, тем меньше пудет соффать сфой нос кута не натто.

— Коффорят, оркские не умеют считат теньги… — невинно глядя в вечереющее небо, мечтательно пробормотал смотрящий за цвайбирским общаком Ватерхаузе-Куперс. Словно решившись на что-то, повернулся было к группе отцов Цвайбире, начав: — Дело прошлое, фюрст, но… — и все же прервал движение и заткнулся — новый фюрст фон Цвайбире приближался к подданным.

Разглядывая на ходу толпу своих… — … вот именно, кого? Не семейники, не черти, не братва-босота, хотя че я парюсь! Мужики, вот кто. Блин, а кто же еще, мужики и есть… — Марат подошел к толпе и остановился, серьезно разглядывая гражданское население и выбирая стратегию взаимоотношений. Легкий путь с маханием аджну-бахой не годился однозначно; все эти штучки с хватанием за живое в Орднунгии не прокатят — сожгут, к едрени фене. Тому, что орднунгом не есть положено — происходить нельзя, дер точка… Ладно, обойдемся человеческим, по варианту «Чисто конкретно». Надо для затравки им че-нибудь с ихним акцентом ляпнуть… — подумал Марат и грозно-приветливо поприветствовал массы:

— Гутен морген.

— «Абенд», фюрст… — нерешительно поправил женский голос.

— Х… ябенд. — вывернулся Марат, начиная выстраивать новую внутреннюю политику фюрстства. — «Абенд» будет, когда я увижу стол, яволь? И услышу благодарственные, а равно приветственные речи моих подданных, отдающих должное фюрсту за чудесное избавление от неминуемой смерти!

— «Смерти»? — посмел типа недоверчиво вякнуть пастор, тут же взятый на карандаш.

— А как вы думали?! Сякаев собирался сегодня вечером сжечь Цвайбире! Вон, и фюрст слышал! Так, Шнобель?! — Марат жестко уставился в глаза фюрста, подписывая его на классовую солидарность.

— Я-я, так оно и быль… — не посмел в открытую бесогонить Шнобель.

— Поняли, кам-молыя?! Вас тут из-под молотков, понимаешь, с риском для жизни вытаскивают, а вы?! Все, разбежались! Шнель, мать вашу! Полчаса вам — чтоб поляна, пиво там, Цвайбире мы или насрано? Закусь, горячего, чтоб все как полагается — разберетесь, короче. Вот тогда и будет абенд! — сделав небольшую паузу, Марат обвел василисковым взором подтянувшихся подданных. — А пока объявляю морген! Ррразой-диссь!!!

Толпа, потихоньку начавшая было приобретать некоторое сходство с батальонной коробкой, шустро порскнула в стороны. Отцы деревни тотчас и думать забыли о речах, хитро переводящих стрелки за недостачи в общаке, и резво неслись к своим кукольным домикам, на ходу соображая, что столы лучше взять в пивной, а козлы от штукатурившейся кирхи прекрасно подойдут для возвышения, где будет стоять стол фюрстов; окорока возьмем у Генриха, а кислую капусту — у фрау Айсбайн; хватило бы еще шнапса, давно не подвозили… Странно, но подсчет пффеннигов никому в голову не приходил; хотя почему «странно», орднунгеры оказались в самой комфортной для своего менталитета среде — в состоянии выполнения приказа; кроме того, просматривалась перспектива побухать в конце рабочей недели…

— А вас, фюрст Шнобель, я попрошу остаться.

Инстинктивно куда-то рванувший со всеми фюрст, отдуваясь, вернулся к Марату.

— Эй, пастор! А ну, вернитесь! Па-сто-о-ор! Как его, фюрст? Э, пастор Шланг! Хальт, суч-ч-чара! Цурюк!!!

Дождавшись, когда глаза охваченного всеобщим порывом обретут осмысленное выражение, Марат с угрожающим холодом в голосе поинтересовался у попа:

— Герр Шланг, мне кажется, что вы здесь не просто так живете, да? Хлеб кушаете, воздухом дышите, а? Ходите спокойно…

Пастор в немом изумлении таращился на Марата, хватая ртом воздух.

— Я ответа не слышу. — с жутковатой улыбочкой, от которой сфинктер патера угрожающе ослаб, напомнил новый фюрст.

— Ко мне обращаются не «герр», а «патер»… — не найдя ничего лучшего, проблеял Шланг, живо напоминая при этом жесте отчаяния лабораторную мышь, залупившуюся на ухмыляющегося бегемота.

Тотчас его рвануло вперед, и, как ему показалось, немного приподняло над грунтом.

— Я с тобой не обращался еще. Или ты работаешь, как тебе положено, или я тебя удавлю на твоих же кишках. В полном соответствии с рекомендациями товарища Руссо, изобретателя идеи гуманизма. Я внятен?

— Д-да… — почему-то сразу поверил новому фюрсту пастор Шланг.

— Опять не понял. Ты корешку в пивной отвечаешь?!

— Д-да, ф-фюрст…

— Прекрасно, патер. Значит, гуманизм пока отложим. — улыбнулся фюрст, отпуская полуоторванный воротничок.

— Я… мне можно идти?

— Куда? — снова удивился новый фюрст.

— Г-готовить п-празд-дник…

— Вы что, дорогой патер? Зачем? Уж с этим-то крестьяне превосходно управятся и без пастырского попечения. У вас другое положение в обществе, дорогой Шланг. Вы такая же власть, как и я — только духовная, не правда ли? И потом, вы же еще не узнали, зачем я вас пригласил.

— Я весь внимание, мой фюрст.

Марат приобнял пастора за плечо и повлек в сторону, доверительно втолковывая:

— Патер, ваша должность предполагает помощь населению, не так ли? Отлично. Значит, вы не можете оставаться в стороне от борьбы с заблуждениями относительно как властей земных, так и их представителей. Я читал в бумагах на фюрстсткую должность, что в особо тяжелых случаях здесь принято вешать — за шею и за ребро; еще как-то колесовать, я еще не знаю, как это дел…

Пастор торопливо перебил Марата, активно не желая развития столь неприятной темы:

— О майн фюрст! Эта норма формально существует, да; но фактически ее применяли последний раз еще…

— Кто сказал, что в последний? — ответно перебил пастора Марат. — Насколько я понимаю, это уже моя компетенция, дорогой патер. Но. Мне не очень хочется быть столь щепетильным в исполнении Хода. Наша с вами задача — не наказывать, но предупреждать! Уберегать склоняющихся ко греху, вовремя информируя соответствующие инстанции, вовремя поправлять встающих на скользкую дорожку, профилактика и еще раз профилактика, дорогой патер! Вы согласны, что это ваш долг как перед Кул-Тху, так и предо мной лично?

Отчетливо расслышав в теплом тоне фюрста возможность немедленного сеанса гуманизма, патер торопливо подтвердил — да, конечно же долг, а как же. Пяток золотых, подкрепляя рефлекс, перекочевал из кармана фюрста в рукав стихаря, и повеселевший Шланг величаво зашагал в массы, исполнять пастырские обязанности. Фюрсты же, сохраняя приличествующее достоиство, направились в Администрацию — подписывать бумаги.

— Как вам наш пастор? — въедливо поинтересовался у нового фюрста старый, набивая трубочку Маратовским исфаганским; у него не особо выходило контачить с малость приборзевшим священнослужителем.

— Посмотрим, на показатели… — уклончиво ответил новый, и в свою очередь, задал вопрос, что называется — на засыпку:

— А че у нас с резиденцией?

— Ну-у, замок в опись перетаваемой недфижимости не входил, и я не знаю, каким…

— Не, погоди. Я на замок не претендую, но жить-то мне где-то надо. Ты где жил, когда сюда руководить приезжал?

Не особо утруждавшийся менеджментом барон приезжал в Цвайбире исключительно «на охоту» — так он называл секретные пьянки с цвайбирскими молодками, когда еще жива была его жена и приходилось шифроваться. Для пущего удобства неподалеку от села он выстроил «охотничий домик», который, впрочем, давненько уже не навещал — годы… Фюрст тут же закрутил задом — не мешало бы сперва вывезти оттуда пару возов имущества, прежде чем передавать новому владельцу, однако быстро спекся под напором контрагента, закаленного базарной практикой Шэнь Си и Гу Ань-дуня: …Эх, опять из семьи, а ведь не с неба упало, куплено ведь, за денежки…

Однако, вытянутым лицо достойного барона оставалось недолго: вначале его осветила вспышка потаенного озарения, тут же, впрочем, усомнившегося в ценности совершенного открытия; но так как родословная нашего храброго дворянина отнюдь не высасывалась из пальца рыночным писарем, озарения с сомнениями быстро сменило знаменитое тифтонское упрямство. С некоей толикой крестьянской хитрецы, заметим. Воспользуюсь авторским всемогуществом и приоткрою полог тайны над столь внезапными переменами в физиономии барона. Его осенило: «А почему, собственно, из семьи?!»

Загадочно улыбаясь, фюрст сообщил Марату:

— Дорогой сосед, вы не будете возражать — я собираюсь отдать теперь уже вашим людям несколько распоряжений по устройству ночлега?

… Че-то ты сука задумал… — насторожился Марат, соглашаясь и благодаря за любезность. — … «Дорогой сосед», муси-пуси… Че тебе, интересно, надо с меня, а? Завалить меня ты обосрешься; за столом рядом будем — не отравишь, че тогда?…

Остановившись на крыльце поселковой Администрации, тойфель подозвал пробегавшего с корзиной стаканов крестьянина, одновременно любезно пропихивая Марата внутрь. Догадавшись в чем дело, Марат перестал вежливо упираться типа «только после вас», и прошел в сени, превращаясь в слух. Надо сказать, что не очень-то это помогло — фюрст тараторил как пулемет, да почти шепотом, да через слово употребляя диалектизмы. Единственное, что удалось дешифровать, был приблизительный общий смысл. Сперва речь и впрямь шла о Маратовом расквартировании, но затем замелькали «фройляйн» и «шнеллер»… Ага. Фройляйном по шнеллеру, значит. Единственную девственницу авторитетства срочно подтягивают на мероприятие. Интересно, почему — единственная девственница? На грозного папу наш фюрст не тянет, значит — страшна, как крокодил, не иначе… — с облегчением понял Марат. — … Ну, че. Понял я тебя, сосед. Жалаешь меня подженить. Чтоб деревенька из семьи не ушла, да?..

Марат уже давно забыл — как это, быть женатым: оба его залета случились задолго до известных читателю событий, приведших его на Эту Сторону. Единственное, что накрепко засело в его голове, это смутные воспоминания: вроде бы, женатых чаще кормят, но за это надо постоянно «выносить ведро» и «уделять внимание», причем если с «ведром» все было более-менее ясно, то со «вниманием» трудно неимоверно — каждый раз эта фраза означает нечто новое. Однако нет благодатней почвы для подобных мыслей, нежели душа подсракулетнего парняги, малость приуставшего от суеты; тем более, что данное гражданское состояние легко обратимо…

Проверяя и подписывая бумаги, Марат то и дело вспоминал и фаршированные перцы, и целые носки, и вовремя поданый по жуткому бодуну стакан воды… Нет, все же хорошее тоже есть. Опять же, щеперить женок-дочек своих подданных чревато потерей авторитета власти. Ладно. Если не совсем крокодил — женюсь, хрен с ним; тем более, теща мне не грозит…

— Ну-с, уфашаемый сосед, расрешите перфым, тсскать…

Растроганный знаменательным моментом Шнобель, не найдя подобающего выражения, с некоторой торжественной неуклюжестью приобнял новоявленного фюрста фон Цвайбире, с полупоклоном вручая оригиналы — грамоты на авторитетскую доляху в общаке, маляву за чистоту перед братвой, выписку из кадастра и мобилизационный план.

— Ну, аллес гут. — хлопнул по коленям Марат. — А пойдемте-ка накатим-ка за энто дело, а, фюрст? Надеюсь, личный состав успел, не нарывается на тренировку…

Личный состав успел. Сжимая кружку с местным светлым, светлейший фюрст Марат фон Цвайбире оглядел замершее в ожидании господской воли население. Инстинктивно понимая, что шугать надо с глазу на глаз, а на народе лучше улыбаться, Марат предварил тронную речь отеческой улыбкой. Народ же, памятуя о недавно проявленной строгости нового фюрста, разражаться виватами не спешил. Не подготовившись к докладу, Марат, тем не менее, неподготовленным себя не ощущал, хотя, отрывая задницу от внушительного кресла на помосте, не знал даже первого слова.

— Айн. Дракона больше нет. Есть я. Цвай. Мои соболезнования тем, чьим скотом сдерживали беду до моего прибытия. Им — освобождение от общака на полгода. Драй. Как будем жить. Жить будем как раньше, и на оркский бардак не рассчитывайте. Я не орк, и уважаю орднунг не меньше вас. — при этих словах новый фюрст обвел п-образный строй столов довольно-таки пронизывающим взглядом.

— Фир. Но сегодня — никакого орднунга! — возвысил голос Марат, подгадывая под резонанс одобрительно оживающей аудитории. — Не каждый день наша родная Цвайбире становится отдельным, настоящим Авторитетством!

Поняв, что угадал если не в десятку, то никак не меньше семи, Марат выдержал довольно точную паузу, и, сменив интонирование на кабацки-забубенное, провозгласил:

— Унд фюнф! Если я увижу! что какая-нибудь каналья! пойдет домой не хватаясь за заборы — повешу! Цвайбире юбер аллес! Прозит!

Не дожидаясь реакции, Марат поднял здоровую кружку и начал жадно, даже слегка переигрывая, халкать местное светлое. Под восторженный, отметим, рев цвайбирцев, обнаруживших, что перемены, похоже, далеко не всегда к худшему.

В начале байрама фюрсту приходилось еще веселить нехитрыми шуточками подданных, сидящих поближе к начальственному помосту, но вскоре выпитое дошло. То тут, то там слышались откашливания, кое-где уже сидели, обнявшись; явно назревало исполнение местных «Ой, то не вечор» и «Не морозь меня». Вскоре цвайбирцы забыли о повестке дня, присутствующем начальстве и предались излюбленному занятию пьяных орднунгеров — хоровому исполнению местного шансона.

Предоставленные самим себе, руководители, наконец, спокойно жрали и пили, покамест Шнобель вновь не начал вербовочные мероприятия.

— Ах, торокой сосед, — с несколько неестественным оживлением вскричал фюрст Шнобель, отирая с усов пену после брудершафта, — феть я не познакомил ва… тепя со сфоей Глистхен! Не, натто же, какой я полфан и невеша, а! Таффай за это фыпьем!

— Слышь, Ганс, кончай. — насмешливо повернулся Марат, чокаясь с фюрстом. — Че ты меня втемную разводишь, а? Дочу затеял пристроить, так и скажи.

— Ну… Ф опщем, та. — признался Шнобель. — Достала, спасу нет. У тепя как, есть планы?

— Не парься, брат фюрст. Я «за», если че, пора и остепеняться помалу. Че, к началу привезти не успели? И че «достала»? Характер склочный?

— Нет, что ты, что ты! — замахал руками Шнобель. — Характер… нормальный. Это я, наферно, просто разбаллофал. Кстати, фон Цвайбире, а потшему мы то сих пор ситим са пифом, как малтшишк с грясный пусо? Мошет, перейтем на полее мушестфенный напитки?

— Мешать… — поморщился Марат. — Хотя ладно. Пиво без водки — деньги на ветер… Э, а ну хальт! Да, ты! а ну шнапсу командиру!

Когда взмыленные мекленбуржцы, влекущие повозку с Глистенгильдой фон Ихбинкранке цу Нохайне одолели, наконец, затяжной подъем Цвайбирского перевала, фюрсты уже отправили под стол второй кувшинчик и сносно разучили владимирский централ. Сойдя с подножки, бедняжка Глистхен едва не оглохла, так как фюрсты вдвоем пытались переорать Таганкой подданных, качающихся в такт раммштайновской Mutter, и были близки к успеху.

Глава четырнадцатая, начинающаяся с чудесного воскрешения, после которого герой обнаруживает, что мир изменился. В дивном новом мире обнаруживаются небольшие, но досадные и разрушающие всеобъемлющую гармонию косячки. Наш герой, ясное дело, принимается их слегка подравнивать

… Бля, че ж так сильно-то… Где это я, а… Да насрать где, лишь бы водички, хоть чуть-чуть… Марат, вернее, несчастное полумертвое существо, не осознающее не то что мира и себя в таковом, но и большей части своего организма, попыталось помолиться вовне о капельке воды, но безуспешно. Из запекшихся губ вылетело лишь едва различимое сипенье. Однако в трескающиеся губы ткнулось что-то твердое, похожее на край посуды. Не разлепляя склеившихся век, Марат подумал — о, товарищ Сухов с чайником; сделал несколько глотков и снова провалился в тяжкое похмельное забытье. Восстав через несколько часов, он обнаружил себя в каком-то незнакомом, но явно приличном месте… Кто ж меня раздел-то? Епть, во нажрался… Удержавшись в положении сидя, попытался определить координаты. Бесполезно. Вокруг него с тошнотворной плавностью кружилось три комнаты; впрочем, нет, кажется, все же одна. Омерзительно яркий свет заливал теплые медовые доски пола, отражался от частого переплета горки, от глазурованного кувшина на столе… Ага. Кувшин. В таких штуках обычно бывают жидкости. Может, даже пиво… Поднявшись на вихляющихся макаронинах, в которые почему-то превратились ноги, Марат понял: если повезет, можно успеть. Интуитивно найдя выход, доковылял до крыльца и даже успел сообразить, что слева лавочка, а куст чайной розы — справа.

— Ы-ы-ы-у-у-а-а-а-ахххххх… — кусты встрепенулись, пробужденные от расслабленной предполуденной дремы мощным потоком бывшего пива; на темно-зеленых листьях розы заиграли веселые искорки; хихикнула, засмущавшись, пробегавшая со смутно знакомым тазиком служанка.

Вернувшись в комнату, Марат первым делом неуверенно схватил кувшин, приятно обдавший ладонь глиняным холодком. Поднеся кувшин к лицу, фон Цвайбире, преобразившись и даже несколько просветлев, растроганно просипел в потолок пересохшим ртом:

— Кул-Тху, эй! Какой же ты нормальный парень! Блин, зуб даю: не забуду!

Комнату заполнило судорожное глыканье, перемежающееся пыхтеньем, отдуваньем и легкими, прозрачными отрыжками; завершилось же утробным, раскатистым, достойным настоящего феодала «Ак Барс — чемпион!». Даже пришлось вернуться в горизонталь — легкое, но забористое светлое мощно ударило изнутри, наполняя жизнью свернувшиеся капилляры, рассасывая хрустящие спайки в мышцах, размачивая запекшуюся коросту на мозге…

Через десяток минут отпустило уже по-настоящему, до слабого интереса к окружающей среде и некоторого желания встать, однако любые попытки восстановить последовательность минувшего дня проваливались в мутно-синюю бездну, выжженную в мозгу адской смесью шнапса и оказавшегося коварным местного светлого… Так. С начала. Шел валить дракона, ага… Дошел? Дошел, по моему… А!!! Сякаефф, елы-палы! Интересно, где он щас? Блин, да хер с ним, дальше-то что?.. Так, Сякаефф улетел, ага, фюрст, да… Попа, кстати, проконтролировать, суку. Блин, какого еще попа?! Ладно, потом всплывет, будет надо… А, я ж теперь тоже фюрст, вона че… Ни хера себе! — удивился Марат и снова нырнул в бездну. — … Так, обмывали, Таганку еще спели, кажется… Обмывали — дальше-то че? Че ж дальше-то…

Дальнейшие мнемонические усилия не добавили ни бита полезной инфы.

— Ми-и-и-илый?.. Мара-а-атикь! — донеслось откуда-то из глубины дома. — Ты уше всталь, майне ли-и-ибе?

… Эт-то еще че за фамильярности?!.. — недоменно повел было ухом Марат, и дверь распахнулась, впуская гнедиге фрау Глистенгильду фон Цвайбире. Марат удивленно воззрился на тощую рыжую селедку в конопушках, с деловущим видом влетевшую в комнату. Селедка уперла руки в боки, бесцеремонно рассмаривая Марата, постояла, пульнула претензию:

— Фуй, как ты натышаль перегаром! Саффтракть, майне либе, только сначала умойся! — и унеслась, метя полы широким подолом.

— А… — начал было Марат, но было уже поздно. Совсем, окончательно поздно — но это еще только предстояло понять.

Пока же, напяливая отстиранные и пахнущие утюгом шмотки, он тревожно наблюдал новую череду неясных видений вчерашнего — пьяного пастора, с мстительной ухмылкой шатающегося перед ним с раскрытой книгой — и рядом, похоже, эта самая селедка; вопли «Горько!» и довольную рожу пройдохи фюрста, что-то гоняющего Марату за то, что «хороший тело не стоит отклатыфать на саффтра»; из глубин похмельной памяти всплыл даже сахарно белеющий в темноте селедкин круглый зад, сжатый в попытке попасть его собственными руками.

За не по-оркски обильным и тщательно сервированным «саффтраком» Марат успел подтвердить свои смутные догадки о семейном положении, где положено (кем? И кому?!) держать то, где се, и че не хватать руками; поперхнуться яичницей при укоризненном вопросе «А где сейчас сумка с фосем тысяч тефятьсотт пятьтесят отин рейхсталер тесять пфенниг?» — а ведь на самом деле, как кинул в угол в Администрации, так и забыл! — но, оказывается, семейная «кассен» уже сложена в сундуке и ему пора вступить во владение ключом; однако, далеко его убирать не следует — предстоят «непольшие хосяйственные расхоты», и узнать свои планы на вечер — «натто пыть у папахен, решать фопрос о пританном»… Словом, Марат был добросовестно загружен по самое не балуй, и к концу завтрака мрачно осознал факт — запланированный список удовольствий, коими он намеревался отметить достигнутую, наконец, цель — придется отложить, если не отменить вовсе. Вовлеченный в неконтролируемую им череду событий, и еще довольно дурной с бодуна, Марат отдался несущей его Дром Баро, решительно не желая вмешиваться в происходящее.

… Не, во сука этот фюрст, а! «Тафайте за это фыпьем!» И за то, и за се, и за мирный космос, и за день полиграфиста!.. — трясясь в повозке, фон Цвайбире безучастно провожал глазами чудесные горные виды, так радовавшие его по дороге сюда. — … Развел, как клофелинщица с трех вокзалов надымского командировочного… Счастливая, пунцовая от радости Глистенгильда, восседающая рядом с самым настоящим законным мужем, трещала не затыкаясь; прислушавшись разок в самом начале, законный муж понял, что развивается тема «А здесь мы поставим шкаф» и отключился от ее журчания, предавшись наблюдению за пейзажем, отныне ему принадлежащим. Вид радовал душу: неправдоподобно красивые горы, снизу кое-где лес, выше — скалы и снег… Эх, жалко на лыжах тут лет через пятьсот только кататься начнут. А то озолотился б, стопудово, вон какие склоны валютные. Воткнул бы подъемничек, сарай на двести мест — и банчи в три цены всякой шнягой…

Бизнес-планирование было прервано острым локтем, швейной машинкой застучавшим в многострадальную печень:

— Милый, это есть майне кляйне фатерлянд! — гордо оповестила скривившегося от боли Марата привставшая с места Глистенгильда, обводя рукой открывшуюся с горы панораму. — Прафта, красифо?

— А где замок?

— Вас ист… Чьто, Маратикь? Чьто есть замокхь?

— Ну, это, такой хаузе, с вот такими… — Марат, как умел, изобразил жестами нечто романо-готическое, с подъемным мостом и донжоном. — Фатер где живет? Фатера папина, короче…

— А! Бург? Лохшвайнштайн? Ну… Папхен пока снимает этаж в таферне… Но это фременно, Маратикхь, пока папхен не решит финансофые проплемы…

— А кто тогда живет в… этом, блин… Лохоштайне?

— Папхен пыл фынуштен его сдать, до конца гота. Цены на сыр сейчас отшень нисские, и еще Сякаефф…

— Вот так даже? — хмыкнул Марат. — И кто снял?

— Герр Фексельперк.

— А че, он такой крутой, что ли? Денег больше, чем у авторитета?

— Ну… Он у нас тает кредитт, собирает в опщак. Папахен ему немношко толжен. Таферна тоже наполовину его.

— А в общак-то почему? Авторитет же перед общаком отвечает. — изумился Марат, но что толку беседовать за такие дела с бабами, к тому же ему стало жалко мигом погрустневшую дочку попавшего на бабки фюрста.

… Надо посмотреть, че это за перец такой… — подумал Марат, вернув базар в более веселое русло. Вновь приобретенная классовая солидарность, купно с воспоминаниями о том, каким нормальным пацаном показал вчера себя фюрст, придала его мысли в сторону оттенок праведного гнева: …Ни хрена себе — в общак он тут собирает. Авторитет сначала кровью выкупи, потом собирай…

Соскочив с повозки у солидного трактира, наводняющего вкусными запахами чистенькую мощеную площадь, Марат с некоторой завистью оглядел обступившие ее дома. Да, это не Цвайбире. Ни одной хаты под соломой, везде по два этажа, а кое-где и по три, капитальная, свежевыкрашенная кирха; две, нет — три лавочки.

… Да, неплохая деревенька… Тут надо быть дураком, чтоб минимум сотню монет в месяц не иметь. Неужто Сякаев так фюрстов бюджет подкосил?..

Глистенгильда потянула зазевавшегося мужа за рукав, и Марат толкнул солидные дубовые двери заведения… Да, Ивжопа. Это тебе не Орксия сиволапая…

Заведение и впрямь умиляло — толстомордый тойфель за стойкой протирал кружки белоснежным передником. Кружки, все до одной, имели неотбитые ручки. На полу — чуть влажный, свежевымытый паркет; никакой заблеванной соломы с выбитыми зубами. Народу мало, время не обеденное, все тихо шепчутся за пивом, курят трубки под газету, никто не орет и не дерется… Орднунг унд дас культурен, бля… — благодушно осклабился Марат, сожалея, что теперь ему уже не по чину забуриться сюда как-нибудь вечерком, сесть за картишки и снять пару золотых с какого-нибудь местного тойфеля. Тем временем фрау Бугульма фон Цвайбире подошла к стойке и приветливо осведомилась у хозяина:

— Гутен морген, герр Свинненкампф. Папхен еще наверху?

Буфетчик кивнул, не отрываясь от своего занятия.

— Пошли, Маратикь. Ганс, попей пока пиффка. — фрау кинула кучеру монетку и потянула мужа к сумрачно нависающей над стойкой лестнице.

У Марата вскипело говно: не, все понятно, Ивжопа, дас культурен, трали-вали, но,…, не девочка с улицы подошла сейчас к этому черту! Мало того, что дочь,…, его авторитета, но и моя,…, жена!..! Сделав как можно более непринужденный вид, Марат услал жену наверх:

— Иди пока, посмотри, как там папахен после вчерашнего, а я кружечку быстренько съем — майне копф дас малёхо кранкен.

Понимающе улыбнувшись, фрау Бугульма фон Цвайбире направилась к лестнице. Дождавшись, когда дробь ее каблучков стихнет, Марат присел за ближайший столик и негромко окликнул трактирщика:

— Эй, любезный! А я тут пивка хочу.

На свою беду трактирщик был полностью лишен интуиции, а потому ограничился лаконичным сообщением, что Клары еще нет, и вернулся к полировке очередной кружки, бросая на чужого короткие взгляды изподлобья. Нет, это не есть солидный посетитель. Какая странная прическа, ее просто нет. Странные знакомые у дочки нашего фюрста, н-да… Бьюсь об заклад, чаевых от такого не дождешься…

Непонятливому чужаку, видимо, было плохо слышно; или он не понимал цивилизованного языка, так как остался недвижим. Ну что ж, герр чужой, значит, вы не хотите пива. Как хотите. Трактирщик перестал поглядывать на странного клиента, полюбовался на последнюю кружку, и перешел к дюппелям для шнапса.

Чужой горестно вздохнул, встал и двинулся к стойке.

Ну, вот. Давно бы так… — успел подумать трактирщик, подымая на посетителя вопросительный взгляд.

— Гутен морген, дорогой коллега! — поприветствовал брата-феодала Марат, входя в напоминающую дамский блудуар спальню фюрста.

Из горы подушек под кружевным пологом раздался слабый стон:

— Какой там гутен, фон Цвайбире… Я етфа жиф…

— Дак какие проблемы, фатер. Ща подлечимся. Как, по пивку?

— Та, пыло пы неплохо… Глистхен, торокая, сходи к герру Свинненкампфу, и если Клара уже вышла, попроси его прислать немнокко пива… Чему ты так улыппаешься, торокой зятть?

— Дали мы вчера, а, фатер?

— О, я… Тали мы фчера реально… — проскрипел несчастный фюрст, пытаясь выцарапать из глаз насохший за ночь песок, но руки не слушались, и не попадали не то что в глаз, а вообще в голову.

Поняв, что беседы с фюрстом пока не получится, Марат рассматривал жилище новоявленного тестя. Беглое знакомство с уровнем его жизни снизило ожидаемую приятность разговора о «пританном» до неприличных величин — тестюшка владел доспехами, которые в Дуле не взяли бы даже на лом, на подоконнике лежала квитанция из ломбарда — «… принята от фюрста Шнобеля карона афтаритецкая, на восемь зупцоф, один пфунт три золотника, из них золота — шесть золотникофф, астальное же фсякий дрэк…»

Бродивший по комнате зять двоился в глазах несчастного фюрста, а когда стал у окна, то вообще превратился в круг из неясных вращающихся силуэтов. Задумчиво глядя на улицу, зять невпопад сообщил:

— Ниче, фатер, щас пивка хлебнешь, горяченьким придавишь, зуб даю — через полчаса будешь как новый…

В дверь поскреблись, и зять, резко повернувшись к дверям, злобно рявкнул:

— Вы че, лашкомои, через Караганду добирались?!

Фюрст вжал голову в плечи: ох, не стоило б так с местной прислугой… Злопамятный и гавнистый народец, теперь точно и вода для бритья будет чуть теплой, и в кофе наверняка плюнут, и к счету че-нибудь подрисуют — а как проверишь… Некстати выплывшее слово «счет» затронуло такие неприятные зоны мозга, что фюрст с тяжким стоном откинулся на подушки.

Когда он приоткрыл глаза, про боль как-то забылось: у его кровати творилось что-то поистине странное. На невесть откуда взявшемся сервировочном столике дымились кнедлики в капустном озере, исходил аппетитным паром здоровенный окорок; ленивые и степенные слуги растеряли весь свой пафос и носились, как духи в карантине — наливали пиво, откупоривали шнапс, раздергивали пыльные шторы.

Вопросительно глянув на зятя, фюрст осторожно приподнял ноющую голову. Да, не почудилось. Блин, как так? Это че тут за чудеса?

Впорхнувшая дочь помогла спустить ноги и нацепила тапки, фюрст накинул ветхий халат и тяжко присел к столу. Первая пролетела в такой кайф, что фюрст потерялся на несколько минут, и расслышал мир вокруг себя только после мощной отрыжки.

— … а мы сейчас на рынокь, натто мнокко что прикупитть, ты тут посиди пока, оттохни, мы приттем черес тшасика тфа, яволь? Пойттем, майне либе!

— Да, фатер, отмякай, придем, перетрем еще за мелочи.

Зять с легким «Ак-Барсом» поставил кружку, подошел к окну и сунул что-то в карман казакина:

— Это вон тот, что ли? Рынок-то?

Нехитрый отвлекающий маневр удался, и Марат, подмигнув тестю, вышел вслед за женой, весело оглядев выстроившихся у дверей тактирных служек:

— И не дай Бог… Поняли, маскотники?! — и произвел легкое движение в их сторону.

Вгрызаясь в нежную баранину, фюрст успел отметить, что служки отчего-то скорчились у стены, хватаясь кто за голень, кто за брюхо, а кто за причинно место.

Рынок в чинной Орднунгии — это вам не Шувакиш, не Алмагуль, не шамарканский Шиап-Бозор, и даже не Южный Порт… Тут прям как в фойе консерватории, ептыть… — думал Марат, бродя за женой по рядам с мытыми овощами, чистенькой битой птицей, солидными шмотками на солидных вешалах. — И ни одного сяйнца, это ж надо… Да что там сяйнцы, тут даже ызырбучанца-то не сыскать — вона че, одни, понимаешь, арийски морды. Мечта, блин, скинхеда… Оглядев ассортимент лавочки, куда его втащила жена, Марат едва сдержал хохот — оказывается, ее представления об актуальных дресс-кодах включали кружева, шитые блестками камзолы и прочую петушиную дрянь с пряжечками и рюшечками. Убедившись, что с имиджем «прекрасный прынц» ничего не выйдет, фрау фон Цвайбире подтащила мужа к роскошно отделанному турнирному доспеху, предлагая разделить тот восторг, при виде которого она всегда замирала перед этим изделием знаменитых сыксонских оружейников. Как хорош будет ее Маратикь, если купить это сверкающее чудо, да полирнуть, да с вон тем светло-синим плащом… Невежа-муж, пощщупав металл панциря, только скривился да хмыкнул:

— Да, давненько тут у вас по-взрослому не воевали… Сыксонское, говоришь?

Тут же подлетел хозяин лавочки и начал грузить — да тут одного булата, да полировка, да одной гравировки на двадцать монет, и так при курфюрстском дворе щас модно; а надежность?! Я вас умоляю, граф, тут из башенного арбалета с десяти шагоф не поцарапать! Гербы припаяем, перья поменяем!

Ну, и догрузился.

— Булат, говоришь? Сыксонский? С десяти шагофф, говоришь… — нехорошо ощерился покупатель, выдергивая из казака акинавского засапожника. — Полста монет, значица. Ну че, забьемся? На эти полста? — и сделал красноречивый жест ножом в сторону невинно поблескивающего панциря.

Лавочник огляделся — эх, нельзя спрыгивать, вон сколько народа столпилось, терять лицо… Да и пятьдесят монет — заманчиво, чего там. С другой стороны, больно уж здоров этот чертов спорщик, вдруг и впрямь пробьет. Хотя — ножом… Наврядли. Да и пусть сначала деньги покажет! — нашелся лавочник и попал окончательно, осведомившись с елейной улыбочкой:

— У фас есть тостаточно тенек на заклатт?

Чертов чужеземец молча грохнул о прилавок мешком с монетами, вызвав восхищенный гул прибывающих зрителей. Мозг лавочника тревожно заметался:

— Сокласен. Только если фы не пудете сильно расмахифаться. А! И с перфого раса.

— Да я вообще размахиваться не буду. Ты давай бабки пока тащи. — ухмыляясь, посоветовал чужой, взял нож обратным хватом и приставил острие к середине грудной пластины.

В лавке повисла тишина. Подняв кулак, чужой издевательски улыбнулся торговцу и с противным консервным звуком погрузил лезвие по самую рукоять.

— Вот булат. — серьезно произнес чужой, поднося к носу торговца матовое черное лезвие с неряшливыми серо-голубыми разводами. — А этим только будку собачью крыть, и то в падлу нормальной собаке: завитушек дохрена. Гони давай бабло, с-с-сыксонец.

Отмахавшись от восторженно виснущей жены частью свежеподнятого золота и подтолкнув ее в сторону модного отдела, Марат вылез из воняющего бабскими штучками полуподвала и не торопясь пошел по рынку в направлении давно примеченной ломбардовской вывески. Базар уже начал помаленьку свертываться — солнце поднялось в зенит, скоро прозвонят к обедне… Или к мессе, че у них тут за сходняки, надо выяснить. А то неудобно может получиться… — новый руководитель завязал на память узелок, машинально отыскивая глазами пивнушку: жажда снова дала знак, что калиево-натриевый баланс нужно изредка подновлять… Да и сожрать уже чего-нибудь можно. Эх, есть свой цимес и в ызырбучанцах. Вот нет их — и шашлыка нет. И шаурмы. — рефлекторно сглотнул Марат. — Одни толстомордые тойфели со своей свининой задравшей. А ведь и так чуть не каждый день чучку трескаю — харам, ой харам…

Пивняк оказался рядом с ломбардом — несколько столиков на мостовой, в пятнистой тени от дерюжки на шестах… Сначала, или потом? — задумался Марат, нащупывая в кармане трубку. — Сначала. Вдруг опять тупой попадется, нервы начнет портить. А на душе так хорошо, мир и покой, понимаешь… Пиво шустро принесла симпатичная девка с добросовестно наеденным задом. Прихлебывая светлое, Марат уютно растекся в креслице, щурясь на неторопливую движуху рыночной площади.

… Это ж надо. Ни карманников, ни кидал, чтоб в три листика или в наперстки — ни боже мой, стражники вон стоят — подойди, попробуй коня провесить — сто пудов, не поведутся и покрутят… Но ведь так не бывает! — Марат поставил на столик пустую кружку и принялся забивать трубку. — Не может такой жирный лох безпостриженным гулять, не бывает такого…

Мимо размеренно шествовали ихбинкракцы в воскресных прикидах, и это действительно было весьма впечатляющим зрелищем.

… О какой лось, пузо как у министра… Цепка золотника на полтора, а то на два… Штаны новые, ни дырки, ни пятнышка; клифтяра — бархат, о! у него и на шапке рыжье, вон че… Такого вывернуть — на пяток-десяток монет всяко подымешься, даже если барыга — тварь последняя…

Глава пятнадцатая, исполненная moralites и отсылок ко всевозможным непреходящим ценностям, в которой герой проявляет чудеса человеколюбия и помогает оступившемуся участнику финансового рынка вернуться к соблюдению Дао и взращиванию заслуг, с их последующим учетом на счетах всех живых существ. Ну, не всех, если честно. Некоторых

… Или во — две шаболды, тоже не хило прикинуты. И на шее, и на ушах, да марочки шитые, у нас на Похинхине такие по монете минимум катили… И жрачки каждая на одну-полторы монеты тащит. И это не блатота еще, у блатных на рынок есть кого заслать. Это простых смертных бабы-то, во как…

— Фам пофторить, герр чужестранетс?

— Да, майне-кляйне, данке… — рассеяно ответил странный посетитель, провожая взглядом долговязого кантора Диркшнайдера, прогуливающегося по рыночной площади под ручку с супругой.

… А вон того длинного я бы и сам облегчил по случаю… Гайка уж больно приметная, наверняка монет за тридцать уйдет… Котлы — еще двадцаха; цеперович — да, богатый цеперович, не как у того лоха, плетение «бисмарк», рогатая, монет восемь-десять; и с бабы на чирик еще — да, семьдесят верных, такого фраера на Мусорскве версту назад бы заземлили, бесса-мненья… О! Смотри-ка, и тут не стерпели… — в миновавшую Марата парочку врезался скатившийся с крылечка ломбарда кувыркающийся тойфель, принятый было Маратом за опытного карманника, «оступившегося на лестнице». Однако, прекрасно исполнив первую часть трюка, тойфель остался лежать в пыли, не делая попыток «удержаться на ногах» или «помочь тем, на кого так неосторожно налетел»… Неужели будет работать, когда лохи начнут его подымать? Ай молодца, товарищ, редкостный нахал! — восхитился Марат, усаживаясь поудобнее.

Длинный фраер, возмущенно сверкая глазами, вернул свою бестолково сучащую конечностями супругу в вертикальное положение и с поднятой тростью подступил к слабо копошащемуся в пыли карманнику… Ага, брателла, не все коту масленница… — посочувствовал бедолаге Марат. — Ты, по ходу, не особо удачно приземлился, да щас еще от этого огребешься. Ну че, кинуть тебе поддержки… Рассчитывая снять с ширмача немножко инфы по местной братве, Марат попытался вытянуть в сторону событий третью руку, но обломался: аджну-баха, находившаяся в сложных отношениях со спиртным, работать отказалась… Ну и хрен с ым. — не обиделся Марат. — Встанем да ножками подойдем; чай, не бары…

— Ой-вэй! — прикалываясь, заголосил Марат с йоббитским прононсом, подавая руку встающей бабе длинного. — Какой цорэс, надо же себе! Вы таки не ушиблись, дорогая госпожа? Ваш супруг, я вижу, остался несокрушим, да, есть еще крепкие мужчины…

Фрау Диркшнайдер, тут же ставшая томной и ранимой, повисла на руке галантного чужестранца всей своей тушей, а тупой кантор расплылся до ушей, забыв о несчастном карманнике:

— Данке, данке, молодой госпоттин… Песопрасие, фы сокласны? Приличному тойфелю уше по улитсе не пройти! Киттаются тут фсякие!

— Ой, а что с этим несчастным?! — округлил глаза Марат, с трудом отцепляясь от томной канторши — Вы только себе гляньте! Он не может встать, он ушибся!

— Охота фам, прафо, фоситься со всяким туммкопфом. — фыркнула канторша, обиженная переносом внимания. — Это же есть Бух, пывший органист. Фот уфитите, сейчас он фстанет и пудет клянтчить у фас пфенниг…

— Бух?! Точно, Бух… — скривился кантор. — Как это я сразу не токатался… Пойтем, торокая. Еще расс данке, герр чужестранетс.

Слащаво улыбаясь вслед удаляющейся парочке, Марат нащупал у возящегося внизу тойфеля ворот и рывком придал ему вертикальную ориентацию. Точно, синяк. Запах от постоянно бухающих ни с чем не спутаешь — перегар позавчерашний, вчерашний, свежак, плюс вонь похмельного пота от несвежих одежд… Сука! — разочарованно сплюнул Марат. — Обычный синяк! Чтоб ширмач так вонял — скорее уж мента в рай пропустят. Ладно. Хоть шерсти клок, а снять надо…

— Ну ты че, э? А ну стой прямо.

— А чо? Че фам с меня нато, уфашаемый? — щуплый тойфель собрал кожу на пропитой морде в жалобную гримасу. — Фам-то я че стелал? Хфатаете, трясете староко польного тойфеля… «Стой туда, стой сюта»… Я уше отслушил срочную, чтоп фы знали…

— Не ной, а то ща как печень подлечу. — мирно предложил Марат, заметив, как цепко обшаривают его глаза бухарика. — Пошли, налью кружечку, товарищ Бух. Хе, «Бух»… Тебя не Арик звать?

— Найн. Ёхан Севостьяныч, попрошу… А че?

— Да так… В цвет бы вышло. — Марат вернулся за столик и выпнул из-под него еще один табурет. — Падай, Бух. Вон, там есть еще, залей трубу.

— Фот это труккое тело. — удовлетворенно пробормотал синяк, благоговейно цепляя кружку дрожащей клешней. — Так я допью? Данке… Фсекта рат растелить стол с культурным… а фы, кстати, ис каких мест, уфашаемый?

— Из Цвайбире. — отрезал Марат, сигналя девке насчет пары пива.

— Ну, ис Цвайбире так из Цвайбире, мне-то, сопстфенно, какая петшаль…

Девка шваркнула об стол двумя кружками, глядя на Марата, как прокурор… Не, Лисхен права, на фсе сто! Все мушики — казлы! А как сначала-то — и посмотрел прафильно, и «майне-кляйне», а я-то, дура! уш и подмылась, и синяк замазала… Дура я, дура! Щас путет все как всекта — парочку, еще парочку, шнапсику, еще шнапсику — и все…

Прошел час с четвертью. Вывернутый наизнанку Бух был уже не рад холявному пиву, и тоскливо поглядывал по сторонам, но сдриснуть не решался: отчего-то ему не хотелось вызывать неудовольствие странного чужака. Внезапно что-то словно укололо его в спину, и Бух обернулся, сразу заметив увешанную покупками дочку фюрста, решительно направляющуюся к пивной.

… Не, Лисхен права, на фсе сто! Все мушики — казлы! На пять минут, букфально на пять минут отойтешь — и фот, пошалуйста! Сидит халкает пифо с самым пропащим забулдыгой во всем Ихбинкранке, и обтекает слюнями на эту толстожопую сучку!

Странное дело: застанный на месте преступления супруг не втягивал шею в плечи, как это заведено у тойфелей, пойманных женами за распитием пива. Напротив, приветливо улыбнувшись супруге, фон Цвайбире снова отвернулся к пропойце, и… О ужас! Облегчил семейную кассен на четвертак, тут же сгинувший в запьянцовских лохмотьях.

— Вот, держи аванс. Каждый понедельник здесь, так же перед этим вашим намазом… Если прожду больше пяти минут — ноги вырву. Вкурил, классик?

Поклонившись дочери фюрста, довольный забулдыга исчез. Фрау фон Цвайбире, недружелюбно покосившись на неосторожно дергающуюся занавеску подсобки, уперла руки в боки и набрала воздуху для первого в ее семейной разбора полетов, но, вследствии мощного рывка, очутилась на колене мужа, и воздух пришлось выпустить понапрасну.

— Ты че это распушилась, а, мать? — добродушно поинтересовался Марат. — Ты это даже не думай, крапивы-то враз наломаю. И вразумлю, мать, ей-ей.

Потерявшая дар речи фрау только открывала и закрывала обессловевший рот: «Как это — крапивы? Женщину — крапивой?!», но муж, сменив интонацию, уже строго отчитывал ее за «долгое шляние» черт знает где, и ее решимость куда-то делась, тем более, что в ворчании проскочило «пошли, выберешь» и «подарочек, раз такое дело».

— А кутта пойтем? Гольдшмидт уше сакрыл сфою юфелиирку…

— Да тут рядом. — бросил через плечо Марат, сворачивая к крыльцу, с которого полтора часа назад так красиво спикировал Бух.

Хозяин ломбарда Гулькенхренст в людях разбирался; и, как любой умный человек, имеющий собственное (ну, напополам с герром Фексельперком; почти напополам) дело, информацией, что называется, владел. Не успела еще полностью распахнуться дверь, как старый пройдоха уже понял, как надо себя вести, чтоб нажить с нового посетителя денег, а не проблем… Новый цвайбирский авторитет… Наслышаны, как ше… Неотесанный грубиян с варварской стороны. Как-то справился с драконом, и теперь «гуляй, рванина — однова живем!»… В схему, правда, не очень укладывался совсем нешуточный лавандос, привезенный, по слухам, пришлым варваром; однако таково уж варварское обыкновение — то награбят полный кешер, то ходят бычки досасывают и лопушком подтираются… Фпрочем, лопушком они подтираются фсекта… — приветливо улыбнулся Гулькенхренст новому клиенту:

— О, какой прияттный визит! Сам фюрст фон Цвайбире! Да с супругой! Какая тшесть тля мой маленький заведений! Не укотно ли присесть, уфашаемые?

— Укотно… — расплывшись в туповатой ухмылке, передразнил тойфеля Марат.

Тойфель что-то прошипел тупо вылупившимся на гостей охранникам, молодым здоровенным свиссерам в одинаковых новых камзолах синего сукна. Те бросили дубины и ломанулись за стульями, едва не снеся полконторы. Дождавшись, когда «фысокие гости» рассядутся, Гулькенхренст отослал быков на улицу, выдернул из-за своей конторки трехногий табурет и скромно опустился на его мягкое сиденье, все это время не затыкаясь ни на секунду — и как он рад, и какие чудесные финансовые продукты появились в спектре услуг, оказываемых его ломбардом, и как он опять-таки рад, и что бы делали финансисты без крепкой власти, обеспечивающей покой и процветание, и в каком неоплатном долгу…

— Вот в этом месте поподробнее… — сладко улыбнулся варвар.

— Что имеет в виду мой коспотин?

— Неоплатные долги. — жизнерадостно улыбаясь, высокий гость вытащил из кармана сложенный вчетверо пергамент, расправил его и шлепнул об конторку перед Гулькенхренстом. — Не растолкуете мне, дорогой камрад, как образовалась процентная часть долга вот по этой закладной? Механизм начисления интересует.

Почуяв нехороший ветерок в теплом гульфике, Гулькенхренст тем не менее бодро схватил бумагу и принялся наводить тень на плетень, понимая, однако, что выходит как-то не совсем убедительно… Чертов Шнобель, старый пень! Приучил меня, со своими телячьими мозгами! Черт!..

С процентами он и впрямь неслабо там намудил, а че, кто бы не намудил — че ни пишешь, старый Шнобель только крякает да выкатывает; крякает да выкатывает… Годами, годами ведь! Ну кто бы тут не расслабился?!.. Ладно хоть открытой борзоты нет, почти не от фонаря цифры рисовались… Эх, тщательнее надо, герр Гулькенхренст… Да и что он мне сделает, в конце-то концов… — подавил остатки паники финансист и уверенно закончил:

— … таким образом, задолженность глубокоуфашаемого фюрста на секотня состафляет триста семьтесят семь монет сорок пфеннигофф. Конечно, глубокоуфашаемый фюрст Шнобель может сакрыть эту дебиторку ф люпое утопное тля него фремя…

— Триста семьтесят семь? — с непонятной игривостью осведомился молодой фюрст, весело глядя на финансиста.

— Триста семьтесятт семь монет сорок пфеннигоф. — сохраняя респектабельность, подтвердил Гулькенхренст.

— А позвольте-ка папочку со счетом фюрста… — уже откровенно издеваясь, вежливо процедил посетитель.

Гулькенхренст совершил попытку воспрепятствовать неизбежному, начав робко сомневаться в компетентности «уфашаемого фюрста фон Цвайбире», сетуя на «мношестфо слошшных расчетоф», но был все так же весело, но куда более грубо оборван:

— Ты, Сорос местный. Подыши пока носом, ладно? «Слошшных», мля. Я, если чо, на Казани и форексов крышевал, так-то… Дай-ка лучше мне вон ту досочку с грифелем…

У Гулькенхренста вспотели ладони. С возрастающим предчувствием чего-то нехорошего он обреченно следил, как спорый грифель авторитета заполняет доску колонками цифр. Наконец, Марат закончил, обвел образованное подсчетами сальдо и выхватил из-под бумаг на конторке пухлый кодекс Понятий О Нормальном Ходе С Толкованиями И Сборником Избранных Прогонов. Полистал, отчеркнул что-то ногтем, нехорошо ухмыляясь. Еще полистал, заложил грифелем, и поднял, наконец, до неузнаваемости потяжелевший взгляд на измученного ожиданием Гулькенхренста.

— Слышь, финансист, — медленно и сочувственно проговорил авторитет, — тебя как звали-то?

— П-пауль… — икнул на табурете финансист.

— Н-да-а-а-а… Эх, Пауль, Пауль… Как же так? — с неотличимым от оригинального сожалением тяжко вздохнул авторитет.

— Ч-что — т-так? — едва вытолкнул через побелевшие губы несчастный тойфель, но фюрст, казалось, не расслышал вопроса и продолжал сокрушенно разглядывать финансиста, сокрушенно приговаривая:

— Эх, Пауль, Пауль… — тут во взгляде авторитета мелькнуло самое искреннее беспокойство: — А ведь у тебя, поди, семья… Жена там, дети всякие останутся…

— П-почему — останутся? Майн фюрст?

— О, Пауль, родной ты мой! Наконец-то догадался… — беззлобно потрепал по шее финансиста Марат. — А то я уж жду-пожду, когда ты ко мне «эй, ты!» начнешь обращаться.

— Простите, майн фюрст… — потупился Гулькенхренст, искренне раскаиваясь в расслабухе, навеянной невыносимою легкостью ихбинкранкского бытия.

— А «останутся», мин херц, оттого, что не буду же я омрачать наведение подобающего орднунга такими мерами, как… Погоди, ща оглашу… — фюрст, умиляясь собственной кротости, раскрыл пухлый Кодекс и процитировал: — … а буде какому Авторитету случится вычислить крысу или еще какого махновца, чья движуха порет бочину Всеобщему, то по совершении с таковым процедур, поименованных в… — так, это пропустим, тут пункты, ага, вот: — … а как то, что от наказанной крысы осталось, вынесут с Хаты, то с хабаром и семейниками этой грязи Авторитету следует поступить сообразно своему пониманию Хода; опять-таки, ежели нет за конкретно такие прецеденты растирающих толкований от вышестоящих уровней Авторитета, территориальных либо отраслевых, как-то: Прогонов, Маляв, Ценных Оперных Указаний, Пресс-Рекомендаций и прочая… Ну, это уже неинтересно… Понял че-нибудь?

Финансист промолчал. Его язык отказался служить своему хозяину, внезапно обнаружившему под ногами жадно распахнувшуюся бездну — вместо уютной тенистой аллеи своей жизненной траектории. Факты, коварные двуличные обманщики, вывернувшись наизнанку, обнаружили совершенно иное свое содержание, нежели то, к которому мало-помалу привык несчастный финансист. Невинные шалости с копеечными, если уж честно, суммами вдруг обернулись Крысятничеством, от которого грозно пахло парашным углом и парными потрохами, сыплющимися из свежевскрытого брюха; а вполне, казалось, извинительные компромиссы с Ходом стремительно превратились в Подгрызание Авторитета и Бочину Всеобщему, от которых веяло уже совсем нехорошо — ацетоновым запашком изо рта, свойственным перед смертью, как судачили мирные обыватели, жертвам ритуала Трамбовки Ливера, полагающегося за неосторожные плевки в сторону Большой Иконы всем осмелившимся. И членам их семей…

— Ну, геноссе, че притих-то? Че не блажишь, че отмазки не лепишь? Чуешь, Schwanzlutscher, косяк за собой?

Финансист продолжал молчать, нервно треща мокрыми холодными пальцами.

— Лады. Тада предъявлю тебе по полной форме. — Авторитет, перестав скрывать холодную злобу за фасадом дурашливой участливости, поднялся с места и обжигающим ударом раскрытой ладони снес Гулькенхренста с табурета. — Женщина! Выйди.

Сквозь расплывающиеся в глазах слезы финансист отметил как что-то мелькнуло, и быстрый шелест юбок частично прорвался сквозь звон в ушах. Пытаясь изменить неудачную позу, в которой оказалось тело после короткого полета, финансист приподнялся, но неведомая сила тут же выбила из груди остатки воздуха. Не успел финансист вздохнуть, как следующий удар наполнил непереносимо режущей болью область печени, потом обожгло голень, почки словно насадили на шампур, снова грудь — в том самом неуместно чувствительном пятачке, богатом мягонькими хрящами, потом… Потом все слилось в широкополосный канал, сказочно щедрый на входящий болевой трафик. Длилось это вечность, или даже две. К концу второй финансист ощутил, что новые порции ощущений вроде бы перестали поступать. С трудом приоткрыв глаза, Гулькенхренст обнаружил перед собой склонившегося к нему авторитета. Авторитет снова сочувственно улыбнулся, и по-отечески продолжил укорять оступившегося:

— Как же так, ты, Schwuchtel? Своего авторитета, а? Старого, уважаемого тойфеля, а? Старый занял вшивый полтинник, а ты? Ты какого рожна процент ему выставил штрафной, да еще по эффективной ставке считал, а, Mistkerl? И зачем ты процентную часть дебиторки кажын день капитализировал? Ты понимаешь, в кого ты себя чуть не образовал такими движениями, а, Пауль? — патетически воздев глаза горе, возопил фюрст, возвращаясь в кресло.

Усевшись и раскурив трубку, авторитет раздумчиво выпустил клуб дыма и сам же ответил на свой вопрос, глядя на финансиста с глубоким разочарованием:

— В крысу поганую, Пауль, в крысу… С которой можно уже как с животного спрашивать… — и устало откинулся в кресле, давая понять, что у финансиста еще остался шанс спасти его едва не погубленную веру в порядочность кредитно-финансового сектора экономики.

Догадавшись, что экзекуция… не будем загадывать, и используем термин «пока» — прервалась, финансист перестал скулить, собрался в кучу и отделил зерна от плевел. Зерен оказалось два: дающее тень надежды «чуть не» и конфирмующее «можно». Безуспешно подавляя рвущиеся наружу рыдания, финансист подполз к ногам авторитета и осторожно приобнял начальственный сапог:

— Чем… ой, как польно… Чем м-могу заг-гладить, м-майн фю-ю-у-у-урст?

Авторитет переменился в лице — скучающее отвращение к свинцовым мерзостям жизни уступило место робкому недоумению, на лице фюрста ясно читалось: неужели есть еще в лагере Маммоны чистые сердцем… Впрочем, фюрст быстро спрятал подальше проявления своей высокочувствительной души и стал сух и деловит:

— Загладить? Вот это деловой разговор, милый Пауль… Что ж, ладно. Хода делу на этот раз не дадим. Да, Пауль, друг мой? Я не зря дал тебе шанс и взял на себя сокрытие твоих делишек? Я не пожалею о своем мягкосердечии? Ну, полно, полно… Хватит, я сказал! — вырвав из потных ладошек гулькенхренста измусоленную руку, авторитет продолжил:

— Первое. Бабло старику надо вернуть.

— Все, все ферну! Майн фюрст, не сомнефайтесь! Лично отнесу!

— Лично не надо. Все должно быть по закону, Пауль. Мы же с тобой не для того собрались, чтоб, исправляя твои ошибки, наделать новых, верно? Буква Хода должна быть соблюдена до скрупулезности! Кредитный договор расторгаем по пункту четыре-одиннадцать. По форсмажору. Сякаев же форсмажор, согласен? Давай-ка, оформи полное отсутствие взаимных обязательств. Предмет залога я заберу.

— А… А основная сумма долга?

— Па-а-а-уль! — строго глянул авторитет, — ты не понял?

— О, найн, найн, майн фюрст, простите… — поторопился переобуться финансист.

— Пауль, ты, похоже, не осознал всей серьезности ситуации… — Марат сделал движение, мол, сейчас отложу досочку.

— Нет-нет-нет, майн фюрст, я полностью и до контса…

— Halt die Fotze. Второе. Раз уж получилось так, что твой Arsch остается при тебе, значит, ответишь в денежной форме. Штраф… так, что у нас там в Кодексе…

В Кодексе оказалось колесование и вытягивание кишок на длину, определяемую «… волею Авторитета; или, в отсутствии такового, лица, им уполномоченного; или…». Выразительно глянув на вновь побелевшего контрагента, Марат продолжил переговоры.

Утомившаяся перетаптываться на крыльце и раскланиваться с прохожими Глистенгильда, с похвально гуманным удовлетворением отметив прекращение звуков драки, стала от скуки прислушиваться к происходящему внутри. В конторе долго о чем-то бубнили, затем из-за дверей конторы слышалось звяканье тяжелых дверец несгораемой кассы, шлепали по столешне конторки увесистые мешочки, грохнуло по дереву что-то твердое… Наконец, у самой двери раздались шаги, и любопытная фрау едва успела отпрянуть. Высунувшийся муж поманил ее пальцем в помещение и сообщил, глядя на опухшего хозяина ломбарда:

— Геля, кляйне, герр Гулькенхренст, узнав о нашем бракосочетании, выразил желание ознаменовать такое событие каким-то сюрпризом. Будь добра, подойди и выбери себе чего-нибудь. Пава, изобрази!

Унылый финансист распахнул перед ойкнувшей от бриллиантового блеска новобрачной широкий кофр.

— Ой! Какая прелесть! — взвизгнула Глистенгильда, приученная папенькой к скромным стандартам потребления. — Любую-любую, герр Гулькенхренст? Какую захочу?!

— Натюрлих. — мрачно кивнул хозяин ломбарда.

— Вот эти! Можно? У вас тут есть зеркало? Герр Гулькенхренст, данке! Вы душка! — фрау запечатлела на наливающейся розовым щеке финансиста невинный поцелуй и унеслась к висящему у дверей зеркалу.

— Пауль, брателла, обожди закрывать. Куда торопишься, да… Я тоже гаечку себе посмотрю… Все ж женатый человек, надо соответствовать. Так, ну-ка…

— Майн фюрст!!! — взвыл белугой хозяин ломбарда. — Только не его, умоляю! Это ж тридцать дфа карата, я ж так по миру пойду…

— Ниче-ниче, наука, она тоже за бесплатно не приходит… Ну, как тебе? Достойна эта гайка авторитетовского пальца, а, Пауль? Как считаешь?

— …

— Ну, вроде бы, все к тебе… — задумчиво вымолвил фюрст, рассеянно обводя мечтательно-хищным взглядом взятую под контроль точку, и уточнил: — На сегодня, Пауль, не расслабляйся. Я днями загляну еще, есть у меня мысли по поводу твоего бизнеса. Ладно, ауфвидерзеен, камрад Пауль, и больше не давай мирским похотям заглушить голос своего сердца. Оно у тебя золотое, Пауль, верь мне… Пойдем, Геля… Геля, пойдем уже… Отстань от герра Гулькенхренста! Это он от радости…

Глава шашнадцатая, в которой… да блин, да достали меня эти предисловия. Короче, читайте, там все написано. Че не вкурите — звоните, телефон редакции в конце книжки, где тираж и циферки всякие. В любое время, но лучше посреди рабочего дня, чтоб служба медом не казалась. Че сказать? «Корчагина мне, голуба. Это от Вали звонют, со Смольнова» — только ва-а-ажно так, врастяжку

Воспрявший из похмельных хлябей фюрст Шнобель фон Ихбинкранке восседал за столом, приканчивая окорок под третью кружку светлого. Не будучи избыточно сложно организованной натурой, авторитет не стал особо рефлексировать по поводу причин повышения класса сервиса, но охотно воспользовался вновь открывшимися возможностями, живо напоминая владельца отстойника для краденных «десяток» из Альметьевска или Туймазов, впервые купившего пляжный тур и обнаружевшего, что «олл инклюзив» по-американски означает «гуляй, рванина».

Прислуга, еще вчера наглая, словно целиноградский педераст, и в самом деле претерпела удивительную метаморфозу. Первое, что поразило фюрста после торжественного вноса «леккого саффтрака», был невиданно оперативный вынос ночной вазы, не опорожнявшейся два последних дня и с трудом сохранявшей функциональность вследствии исчерпания потребной для ее работы пустоты. Затем силами горничной и коридорного была сделана уборка — влажная, что было не совсем в правилах заведения. Затем та же горничная унесла камзол, кюлоты и исподнее Шнобеля, возвратив их в стиранном и поглаженном виде; и, что более всего поразило воображение Шнобеля, с пуговицами, не претерпевшими сокращения поголовья — сие, напротив, являлось правилом, соблюдавшимся неукоснительно.

В данный же момент, охраняя покой суверена, вкушающего перешедший в обед завтрак, у дверей ненавязчиво выстроились коридорный, горничная и местный мальчишка, конкретной функцией не наделенный и получающий подзатыльники по самому широкому кругу вопросов. Разгрызая сочный подкопченный мосол и мечтательно прозирая сквозь размытые тела свиты известные лишь ему перспективы, Шнобель вдруг отметил странное явление и сфокусировал монарший взор на строе малых сего мира: ни с того, ни с сего они начали уменьшаться в размерах! Происходило это нелинейно; казалось, какая-то неведомая сила толчками погружает их головы в плечи все глубже и глубже.

Едва фюрст отметил это загадочное явление, как объявилась и его разгадка: на лестнице раздались полновесные шаги зятя, сопровождаемые мелкой дробью каблуков дочери. У старого авторитета потеплело на сердце: любой отец сразу поймет по шагам, весело или грустно его ребенку. Дверь распахнулась, едва не придавив съежившийся персонал, и комната враз наполнилась жизнью, движухой и запахом покупок.

— О! Папан скорее жив, чем мертв! Нифигассе, да он и пузырька почти успел додавить!

— Папхен, папхен! Смотри скорей, че мне купил муш! Красифые, прафта?

— Э, room-service! Кому, нна, стоим?!

— Дети мои, я есть искренне ратт… — попытался вставить слово умилившийся авторитет, но ему не дали.

— Батя, ты даешь, блин! У тебя опохмел уже в новую пьянку переходит! Хотя че, можно и накатить, второй день как-никак…

— Прафта красифые, папхен? А есче я купила тфа платтья, и нофый халат тля тепя, и…

— Фердаммте шайзе! Бать, я правильно выразил? Где мой обед?! Бегом, черти! Черт должен летать! Эй, малец, а ну тохта. Шепни там этому жирному помоеру, что ему фюнф минутен, не справляется — спускаюсь, понял? Марш!

Разлив остатки из недопитой фюрстом бутылки, Марат оглядел жену и тестя, и произнес тост:

— Ну че, новые родственнички… Вы вроде ниче. Надеюсь, и я вам сгожусь и семейного не опарафиню. Ну, поехали, что ли…

— Прозит! — поддержали родственнички, и второй день начался.

Впрочем, посидеть, как полагается, не получилось — нетренированная часть семьи скисла после третьей, едва успев попробовать доставленное снизу жаркое; старому фюрсту попало на старые дрожжи, и он начал тормозить и заговариваться на две раздачи позже… Да, не надо было ему давать наливать по полной: после вручения возвращенной короны растроганный фюрст налил едва ли не с горкой, и долго что-то бормотал, слегка прослезясь и постоянно сбиваясь на начало. Короче, справлять второй день стало не с кем. Разложив родственников по койкам, Марат вернулся к столу в одиночестве, налил, отрезал шматок побольше, приготовил чищеную луковицу — но выпить не как-то не сложилось: на Марата накатило какое-то усталое безразличие, какое всегда бывает после сбычи очередной мечты.

… Ну, вот мы и это, в Хопре. И че… — почти вслух сказал Марат сам себе, повертел в руке стакан и вернул его на место. — … Че за измена-то? Лови кайф, оттягивайся, ведь вот он, покой и все типа как по-домашнему, по нормальному — все, как ты хотел… Марату вдруг ярко-ярко вспомнилось, как он мечтал примерно… да что «примерно», как раз о таком, когда тянул шебутную лямку го-даня в постоянно режущимся с соседями тонке славного толстяка Мяо… Ведь пернуть некогда было, как крутились, вспомнить страшно. То Лю-Ань-Жуевские голову подымут, то рынок от Ши-Хун-Чжаевских отбивай, то на курильни наехали, то одно, то другое, то шашнаццатое… Или когда этот, как его, дебила длинного — о, Го Вэй, и этот, сраный Лист сраного Платана, на стрелку с ракетами подъехали, козлины подлючие… — даже с некоторым удовольствием припоминал Бу Ху-Лим эпизоды славных дел на Косорыловке. — … И как все по чесноку было-то, чего греха таить… Что Мечи на стрелки ездили, дак это как здравствуй, но ведь даже жирный Мяо не гнушался подержаться за копье… Марат тяжко вздохнул — ему, как ни крути, приходилось признать, что так быстро пролетевшие Похинхинские годы плохим словом уже и не вспомнишь… А пацаны! Ведь на косорыловке пацаны, как ни крути — а ведь большинство нормальные все, без гнилья и падлючества. Да, там Ход даже знать не надо, там им дышишь… Э-эх… — Марат выдохнул в мягко подкрадывающиеся сумерки остатки воспоминаний и вернулся в Орднунгию. Захотелось прошвырнуться, и повод встать из-за стола с грустно застывшими объедками тут же нашелся: — Пора, в общем-то, уже и свечи зажигать, где эти канальи? Пойти жирному понятки подновить, что ли…

Спустившись, Марат обнаружил, что трактир полным-полнехонек. Метавшийся за стойкой толстяк Свинненкампф замер и побледнел, завидев щедрого на тумаки постояльца, неосознанно подняв руку к свежему бланшу на полфотографии. Сидевшие ближе к стойке посетители, прикусив языки, повернулись к спустившемуся, но, вопреки успевшей разнестись молве, новый Цвайбирский фюрст отнюдь не спешил набрасываться на подданных своего тестя, разрывать их в клочья, бить, резать и увечить. Напротив, заняв конец длинного стола, он смирно воздел перст, продолжив жест хватательным, как-бы за кружку, движением — оказывается, сие чудовище выглядело совсем как тойфель и даже употребляло пиво. Чудовище выжрало кружку залпом с несомненным удовольствием, мощно рыгнуло и попросило повторить. Ожидавшие от «орксише дрэгонкиллера» живописных бесчинств и иных проявлений загадочной орксийской души, тойфели разочарованно отвернулись: жизненный опыт подсказывал им, что страсть к пиву и к парной крови редко сочетаются в одном организме.

Посидев на народе, Марат обнаружил, что куда-то идти ему уже совсем не хочется. Зрелище спокойно бухающих тойфелей мало-помалу привело его сперва в расслабленное и умиротворенное настроение, а вскоре Марат заметил, что струганые доски стола начинают стремительно приближаться, стоит лишь немного расслабить мышцы шеи… А че — после вчерашнего, да с папаном пузырек съели, да за день кружек пять, да сейчас две… — немного путаясь, прикинул на пальцах засыпающий фюрст. — … Ниче странного. Надо ба-а-а-а-а-аиньки…

— Утр-р-ро кр-р-расит… — по старой привычке замычал свою традиционную утреннюю-для-бритья фюрст фон Цвайбире, намыливая круглую татарскую морду в готичной умывальной комнате.

Куплет не пошел… Не, как-то не катит, здесь надо что-то другое… — задумался авторитет, косясь на белоснежные пики своих личных гор, виднеющиеся из-за гряды личных гор тестя. Горы определенно грели то низкое мелкособственническое, что спит в глубине даже величайших душ. Ну и что с того, что доходу с них, как с отдела церковной утвари. Зато вон какие здоровенные. И свои. Личные. Даже зеленка есть… Ну ты даешь, Бугульма. — сам себе улыбнулся Марат. — Как лох, купивший за настоящие деньги долю в неначатом котловане. «Здесь будет Наипон-Палас! Строительство ведет ЗАО Лохразводстрой, гендиректор Крысенко Л. В.» Че толку с этих куч, хоть и здоровые… Появившись, мысли о насущном быстро выдули из свежевыбритой головы абстрактное удовольствие от факта владения несколькими кубическими километрами камня: увы, бюджет Орднунгии пока не имел выделенной строки на щебень.

За накрытым к завтраку столом Марата ждали подозрительно веселый фюрст фон Ихбинкранке цу Нохайне и его вельми грустная дочь.

— Че, мать, скучная? — Марат попытался ласково потрепать жену по затылку, но вовремя отдернул руку: гнедиге фрау издала низкое горловое шипение, очень похожее на то, что производит кот, оттаскиваемый за хвост от свежеизловленной добычи. — Давай-ка вот шнапсику, че мучиться-то?

— Торокой зятть, я уше претлакал ей осфешиться. — блестя свежеоткрывшимися глазами, посоветовал фюрст, демонстрируя длинную царапину на стариковской веснушчатой кисти. — Лутше не трогай.

Content

Беркем Аль Атоми
Чиста пацанская сказка, или За беды и победы брата Марата с восьмого Микрорайона, без порожняков и ваты, чиста как оно все было

Книга вторая «В завязке»

Глава первая, типа слегка педагогическая. И в которой главного героя едва на ремни не порезали, но он, ясный перец, отмазался

Глава вторая. Че-то вот есть у нее общее с классной старинной кинухой «Кавказская пленница». А че, типа горы, бухают, и пацаны такие же шкодные. И еще тосты говорят. Токо вот там драконов нету, а здесь — вот они!

Глава третья, типа тоже педагогическая. Из нее вам, лохам чилийским, надо сделать один простой вывод — ни-ка-да не садитесь в карты с незнакомыми людями, даже по копеечке

Глава четвертая, в которой никого на бабки не выставляют и вообще ничего такого не происходит, зато наш главный герой подписывается на мокруху. Его путают с куда более козырным пацаном. А! Еще оказалось, что помойка эта офигительно древняя

Глава пятая, в которой наш герой появляется на Мусорскве, и сводит знакомство с одним авторитетным зыганом. Зыган ему делает братский подгон, и еще намекает там за всякие такие штучки, но герой тормозит

Глава шестая, в которой герой сперва бездельничает, шляется по городу, прикидывается Промокашкой и пристает к мальчикам, а потом наконец-то перестает околачивать и работает

Глава седьмая, в которой нашего героя закрывают одни гады. Они реально собираются его прессануть и всяко шугают. Но обламываются. До героя еще доходит, за че ему тер зыган. Во тормоз!

Глава восьмая, коротенькая такая получилась, но тоже с моралью, не тяп-ляп. В ней наш герой сваливает от этих уродов, и… встречает кинутого таксиста! «Такси-блюз», короче. Мораль, что как аукнется и не плюй в колодец — нормально расчелся с таксистом, и тут же самому повезло

Глава девятая. Вы понимаете? Каждого тридцать первого декабря! Мы с друз-зями! Ходим! В ба-а-а-а-аню!

Глава десятая. Ее можно вообще пропустить — мутная, кошмар. Вдобавок из двух подглавок — первая еще туда-сюда, герой валит из Мусорсквы на юга, бухает-отдыхает и мутно думает за «как жыть дальше». Вторую пропускай, однозначно. Автор там че-то бредит мальца; дунул, по ходу. Ниче так, похоже, трава была. Я б ее даже не писал, но жаба давит. Че-то вот хочется мне БАБЛА, и все тут

Глава одиннадцатая, в которой наш герой дискутирует о политике и пытается обналичиться, а затем едет страну пива и колбасы, где перед ним внезапно разворачиваются такие перспективы, такие! Не хуже, чем у Бобика. Анекдот знаешь про Бобика и перспективы?

Глава двенадцатая, длиннющая, потому что двойная, это чтоб чертовой дюжины не получалось. В ней происходит победа над драконом, осуществленная путем перназального медикаментозного стимулирования центральной нервной системы. Еще наш герой становится владетельным сеньором и строит разболтавшегося кума; обмывает все это дело и в оконцове подженивается. При записи эпизода пострадали животные и бабы, с людями же все обошлось

Глава четырнадцатая, начинающаяся с чудесного воскрешения, после которого герой обнаруживает, что мир изменился. В дивном новом мире обнаруживаются небольшие, но досадные и разрушающие всеобъемлющую гармонию косячки. Наш герой, ясное дело, принимается их слегка подравнивать

Глава пятнадцатая, исполненная moralites и отсылок ко всевозможным непреходящим ценностям, в которой герой проявляет чудеса человеколюбия и помогает оступившемуся участнику финансового рынка вернуться к соблюдению Дао и взращиванию заслуг, с их последующим учетом на счетах всех живых существ. Ну, не всех, если честно. Некоторых

Глава шашнадцатая, в которой… да блин, да достали меня эти предисловия. Короче, читайте, там все написано. Че не вкурите — звоните, телефон редакции в конце книжки, где тираж и циферки всякие. В любое время, но лучше посреди рабочего дня, чтоб служба медом не казалась. Че сказать? «Корчагина мне, голуба. Это от Вали звонют, со Смольнова» — только ва-а-ажно так, врастяжку