Екатерина Неволина

Ключик к мечте

Глава 1

Краткий экскурс в мир моды

Эль

Есть люди, просто повернутые на тряпках. Например, моя сестра. Она на четыре с половиной года старше и уже учится в университете, но не пытайтесь говорить с ней нормально. Иногда ее просто невозможно понять. Она так и сыпет разными словами: тренчкот[1], деним[2]и тому подобная фигня. От ее наставлений («Джинсы должны быть узкими, силуэт — четким, а каблук — высоким») раскалывается голова. Но веселее всего слушать, как она с томно-небрежным видом, словно бойфрендов, перечисляет имена ведущих дизайнеров и марки модных домов («Обожаю Луи Вюиттона!», «Александр Маккуин — такой лапочка!»), а затем мы вместе идем куда-нибудь в Н&M[3]. Неслабый контраст, согласитесь. Хотя лично меня Н&M вполне устраивает. Да я и не тряпичница. Что мне надо? Нормальные джинсы — не те, которые так обтягивают задницу, что, садясь, каждый раз беспокоишься, выдержат ли штаны это испытание или обогатятся непредусмотренным дизайнером разрезом для вентиляции в самом неподходящем месте. Пара футболок. Ну ладно, штуки три-четыре, на смену. Одна с длинным рукавом, остальные с коротким. Но, знаете, только без этих дебильных Hello Kitty, радужных божьих коровок и крылатых сердечек. Лучше всего одноцветные или в полоску. Кроссовки — одна пара, но чтобы удобные. Мои старые подойдут идеально, хотя драгоценная сестрица при виде их морщит свой курносый и веснушчатый (да-да! Именно веснушчатый, что бы она ни думала по этому поводу!) носик. Затем ветровка, теплая куртка ну и какой-нибудь сарафан и сандалии на лето. И удобно, и без выпендрежа.

«Эльвира, ну как ты можешь?!» — говорит моя драгоценная сестра, хлопая длинными густыми, будто у коровы, ресницами.

Вот так и могу! И по-другому — тоже. Я вообще по-всякому могу.

Кстати, меня зовут Эль. Вообще-то Эльвира, но я терпеть не могу это имя. Мама почти не поддается дрессировке, поэтому дома меня обожают называть Эльвирой, Элей или Элечкой. А вот в школе с этим порядок. Сомучеников я быстро приучила, и они обращаются ко мне только Эль. Учителя — чаще всего по фамилии. Фамилия у меня нормальная — Зимина. Простая и четкая, это не какая-нибудь Пеночкина или Наливайко.

Но вернемся к моей сестре. У нее и самой имечко не намного лучше моего — Эмилия! Закачаешься! Эмилия и Эльвира — две сестрички-птички. Между прочим, родителей, сделавших нам такой подарочек, зовут совершенно нормально — Мария и Игорь.

— Мама, ну скажи мне серьезно, зачем вы дали нам такие имена? — спрашивала я.

А она, мило смущаясь, отвечала:

— А что, разве не красиво?

Ну как с ней разговаривать?! Мама — безнадежный романтик и самый большой чудик в нашей семье. Эмилия (все зовут ее Милой, кроме, понятно, меня в тех случаях, когда я хочу ее подразнить) во многом пошла в нее, хотя у нее романтичность проявляется своеобразно.

Внешность сестра тоже унаследовала от мамы: огромные зеленые глазищи, опушенные мохнатыми ресницами, милое личико сердечком, густые каштановые волосы, к тому же немного вьющиеся, ну и фигура в порядке. Еще бы ей не быть в порядке, если по этому поводу у Милы тоже пунктик — бесконечные диеты, массаж, тренажерный зал (хотя, постойте, тренажерный зал она, кажется, посещает не ради фигуры, а для того, чтобы покрасоваться перед мальчиками)…

Она ходит только на каблучках, носит коротюсенькие юбки и джинсы в облипочку, а вещей у нее столько, что они едва помещаются в шкаф. Шкаф у нас с ней один на двоих. Заглянув туда, можно увидеть странную картину: розовые, голубые, оптимистично-оранжевые, белые, покрытые стразиками тряпки заполняют все пространство, и только в самом углу, на последних трех вешалках, гордо висят пара черных футболок (одна без рисунка, другая — с черепом и терновником), пара джинсов и черный балахон с капюшоном. Мои вещи кажутся здесь незваными гостями, прибалдевшими от безумного блеска хозяев.

Ну да ладно, хватит пока об этом. Вы ведь наверняка уже догадались, что мы с сестрой похожи примерно как Дон Кихот и Санчо Панса. Увы, это заметно и внешне. Я пошла в отца. Не слишком высокая, крепкого телосложения (что проявляется в пяти-шести лишних килограммах), глаза у меня не заманчиво-зеленые, а обычные — карие, волосы какого-то невыразительного коричнево-пегого оттенка, к тому же очень жесткие и непослушные. У меня полно дурных привычек. В задумчивости я грызу ногти или наматываю волосы на палец, что, как хором восклицают мама и Мила, тоже сказывается на моей внешности самым губительным образом. Вот теперь картинка получилась законченной. Думаю, описывать меня дальше нет необходимости, а то кто-нибудь особо чувствительный еще, не дай бог, в обморок рухнет.

Я сижу на уроке алгебры, как, впрочем, и на прочих уроках, одна. Совсем не потому, что никто не желает сидеть со мной, а потому, что так хочется мне. Я не собираюсь подлаживаться ни под кого. Честно сказать, наш класс — полный отстой. Парни — безмозглые дебилы, девицы в основном только и умеют глупо хихикать и неумело строить глазки, их хитрости шиты белыми нитками. Смешно наблюдать, как мои одноклассницы делают вид, будто не замечают парней, а сами крутят перед ними попами, разговаривают эдакими томно-загадочными голосами, пытаясь заинтересовать их. До чего же меня это бесит!

— Зимина, покажи мне, пожалуйста, тетрадку с домашним заданием, — доносится до меня голос нашей математички, которую все в школе ласково зовут Кровосоской или Пиявицей. И ведь не просто так, заметим, зовут, а имея серьезные основания.

Математика — не мой конек. В этом у нас сильна золотая девочка Милочка.

— Зимина, ты меня слышишь?! — теряет терпение Пиявица.

Разумеется, слышу. Но лучше бы мне на время оглохнуть. Потому что домашнего задания у меня нет. Я его просто не сделала. Можно было бы списать перед уроком, как благоразумная половина класса, да вот беда — я к этой половине не отношусь и в жизни не стану унижаться, умоляя дать списать домашку.

Я медленно встаю, чтобы оставить себе время на раздумье.

— Вам тетрадку с домашним заданием? — повторяю я, словно не расслышав.

— Да, именно так. — По хищному прищуру Пиявицы видно, что она давным-давно поняла, что я не подготовилась к уроку, и теперь блаженствует в предчувствии грядущей экзекуции.

Чеканя шаг, я подхожу к парте нашей отличницы Танечки Воробьевой, глядящей на меня расширившимися от испуга наивно-голубыми глазами, беру ее тетрадку и торжественно бухаю на стол Пиявице.

— Что это? — Похоже, наша Кровососка опешила. Даже зловеще-выжидательное выражение исчезло с лица, как во время сильного ливня тают следы на песке.

— Вы хотели увидеть тетрадку с домашним заданием. Вот она. В этой тетрадке оно есть. В моей — нет. Я его не сделала, — говорю я, глядя на математичку почти с ненавистью.

Та явно растеряна. Затем огромные щеки нездорово багровеют.

— Зимина! — рявкает она так, что в классе тоненько дребезжат стекла. — Хватит устраивать цирк! Ну-ка неси дневник!

Я заранее знала, чем все закончится. Честно сказать, не нужно быть великой предсказательницей, чтобы предвидеть финал. «Пара» в дневнике и очередное воззвание к родителям. Пламенное воззвание, правда, пропадет втуне. Моя милая мама так погружена в свою воображаемую книжную жизнь, что не утруждает себя просмотром моего дневника, папе до фонаря, а давать отчет Эмилии я тем более не собираюсь. А мне… «парой» больше, «парой» меньше — какая разница, все равно в конце четверти выведут ту же тройку — так зачем мучиться?!

— Ну ты, Эль, даешь! — подошел ко мне на перемене Сережка Ковалев.

К слову, он почти единственный, кто еще лезет ко мне общаться. Остальные уже давно перестали — кто опасается моего острого язычка, кто не желает снисходить до меня со своих королевских высот, как, к примеру, первая красавица класса Ксюша Пеночкина и ее закадычная подруга-подлиза Настенька Наливайко. Убойная, скажу вам, парочка!

— Что я даю? — устало переспросила я Ковалева.

Мне, по правде говоря, было совсем не весело, и больше всего на свете хотелось надвинуть массивные наушники плеера, отгородившись стеной от всего мира. И чтобы меня никто не трогал. Просто оставили в покое — разве я о многом прошу?..

— Прикольно ты сегодня Кровососку отшила. Она аж побагровела! — восхищался Ковалев, преданно заглядывая в глаза.

Мне не нужна его щенячья преданность. Мне вообще никто не нужен.

— Слушай, отвали, а? — попросила я по-хорошему. — Между прочим, математичка — пожилая женщина. А что, если бы у нее сердце сдало? Ты бы тоже пришел меня поздравлять, говоря «прикольно»?.. Ну что молчишь? Отвечай!

Ковалев под моим инквизиторским взглядом побледнел и попятился.

Приятно осознавать, что имеешь власть хоть над кем-то.

— Башкой надо думать, а потом поздравлять! — завершив свою речь, я достала из сумки наушники и пошла в раздевалку за курткой. Все. Мое терпение лопнуло, пора отсюда сваливать. В ушах громыхал «Rammstein», челка падала на глаза, словно чадра у восточной женщины, а на душе было мерзко.

Мои школьные будни — сплошной фарс, порой переходящий в драму. Наш класс — бассейн с пираньями. Робких и неуверенных обглодают в секунду — только хвостик и останется. Правда, съеденные не отправляются на заслуженный покой, а сидят в классе тихими тенями, шугаясь по каждому мало-мальски удобному поводу, или подлаживаются к сильным, носясь у них на побегушках. Меня отнести к робким нельзя, я умею выживать и давно уже научилась кусаться. Пару лет назад в школе, думаю, был устроен конкурс под девизом «Приручи дикую Эль». Кто только не набивался мне в подруги! Но я-то прекрасно знала цену их усилий, уж мне-то с моей семейкой не чувствовать ложь и фальшь. На этом деле я, как сказали бы, наверное, корейцы, собаку съела или насобачилась. Куда мне школьное доморощенное коварство, когда моя семья — профессионалы!

— Элечка, я хочу быть тебе другом! — причитает мать.

На самом деле она хочет, чтобы ее оставили одну с ее любимыми романами и не мешали воображать себя прекрасной Золушкой на пороге встречи с Принцем.

— Эля, ты моя сестра, и я готова заботиться о тебе, — говорит Мила.

На самом деле она хочет быть Самой-Прекрасной-На-Свете, а еще, чтобы все вокруг было замечательно и гармонично и чтобы ничто ее не затрагивало.

Моя семья — скопище одиночек. Даже слово «семья» здесь скорее условно.

Когда я была еще маленькая, я ужасно завидовала тем из своих одноклассников, кого любят и ценят дома. Их счастье долетало крошечными искорками и смертельно обжигало.

«А мы с братаном вчера на футбол ходили! Он взял меня с собой!» — гордо говорил двоечник Назаров, и мне было до слез обидно, что Назарова любят, несмотря на то, что он двоечник, а меня, вопреки тому, что я такая хорошая (а в те годы я еще изо всех сил старалась быть хорошей), — нет.

Я завидовала своим одноклассникам, а потом научилась их ненавидеть. Ненавидеть проще, это не так больно. Ненависть одевает сердце в панцирь, а значит, она мне — друг.

На улице накрапывал мелкий противный дождь. Колючий. Будто с неба вместо воды сыпались иголочки. И я, надвинув на голову капюшон, шла по бульвару к дому. Мимо равнодушных прохожих, одна в толпе. Одна на всем свете.

Мила

Мы сидели в нашей любимой кофейне под названием «Ойкумена». Мы — это я, Наташка, Леся, Володя и Макс.

Тихо позвякивала ложечка, опущенная в бокал с горячим шоколадом. В кофейне множество запахов: кофе, шоколада, свежей выпечки, но даже через них я улавливала тонкий аромат благородной древесины и пряностей — так пахнет туалетная вода Макса.

Мы сидели рядом. Его стул — почти вплотную к моему, и иногда совершенно случайно вдруг соприкасались коленями или руками. Это было так волнительно, что захватывало дух. Мягкий белоснежный свитер с высоким горлом красиво облегал его грудь и плечи, подчеркивал легкий золотистый загар, оставшийся с лета. Макс — один из немногих молодых людей, которые умеют выглядеть по-настоящему хорошо и элегантно. Причем без всякой примеси извращенной женственности. Макс очень мужественен, и в то же время видно, что он заботится о собственной внешности.

Макс рассказывал о своей летней поездке в Мексику, но при этом смотрел только на меня, словно мы были вдвоем за этим круглым столиком с керамической причудливо изогнутой вазой, в которой одиноко пламенел ярко-алый цветок мака.

— Это очень красивое место, мне хотелось бы вернуться туда когда-нибудь, и не в одиночестве… — сказал Макс и легко, небрежно, положил ладонь на мои пальцы.

Тепло его руки пронзило меня до самого сердца. Раньше я и не думала, что бывает такое счастье, от которого на глаза вдруг сами собой наворачиваются слезы. Как хорошо, если бы мы действительно были вместе. На всю жизнь, до самой глубокой старости. Я готова поехать за Максом на край света, что уж говорить о какой-то Мексике!..

Скажете, размечталась. Тем более, говоря по-правде, мы с Максом не встречаемся, хотя отучились вместе целый год. Целый год неопределенности. Мы часто оказываемся в одной компании, ходим в кино и в кафе, гуляем по Москве и устраиваем пикники на природе. Но пока наши отношения ни разу не вышли за рамки банальной дружбы. Иногда мне кажется, что Макс готов предложить нечто более серьезное, но почему-то молчит…

— Скажи, вы с Максом собираетесь встречаться или нет? — на правах лучшей университетской подруги поинтересовалась как-то Наташка.

Я в ответ промямлила нечто неопределенное.

— Слушай, пора тебе брать дело в свои руки! — посоветовала подруга. — Так наш милый Макс еще, чего доброго, все пять лет определяться будет. И, кстати, не факт, что за это время его не уведет какая-нибудь бойкая девица. Знаешь поговорку: «В кругу друзей не щелкай клювом!»

Тогда я с негодованием отвергла Наташкино предложение, тем более что не люблю глупые пословицы, но потом частенько думала, не ошиблась ли…

— Ну все, пора. Завтра — тяжелый день, а мне еще на тренировку, — объявил Володя. Он ходит в спортивную секцию и немного похож на смешного плюшевого медведя. У него доброе лицо, но совершенно обычное, лишенное всякой изюминки, непривлекательное.

Макс на его фоне кажется чужеземным принцем — красивым, загадочным. Я никогда не смогла бы влюбиться в некрасивого. Мое эстетическое чувство препятствовало бы этому. А Макса можно любить как произведение искусства, как прекрасную картину или греческую статую…

— Да, собираемся, — вздохнул Макс, отпуская мою руку, — простите, девчонки, что заболтал вас.

Мы расплатились и пошли к метро. Не знаю, случайно ли так вышло, но я и Макс немного отстали от остальных. Мы шли плечом к плечу мимо темного зеркала пруда, мимо людей, которым не было до нас никакого дела, и мне казалось, будто мы — одни на всей Земле. Звуки и краски исчезли, а в мире остались только тепло, исходящее от Макса, только его внимательные глаза, только стук сердца в груди.

— Мила, — он снова взял меня за руку и заглянул в глаза.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Сейчас, сейчас он скажет то, чего я жду уже целый год!..

Губы Макса дрогнули…

— Эй, ребята, вы что, одни, что ли?! — возмутилась Леся, втискиваясь между нами. — Хорош миловаться! Мы вас долго ждать будем?! Дождь все-таки, холодно!

Макс сморгнул, и мир снова ожил. Благоприятная минута потеряна. С неба действительно срывались мелкие колючие капли, а асфальт вокруг был уже разрисован веселым горошком: надо же, я и не заметила, что начался дождь.

— И точно! Идем, а то простудишься! — сказал Макс и, приобняв меня за плечи, повел к стеклянным дверям метрополитена.

Я не ощущала разочарования — мне слишком хорошо, чтобы сожалеть о чем-то. У нас еще будет время. Завтра, послезавтра, через неделю… Я чувствую, что Макс неравнодушен ко мне, и готова ждать сколько понадобится. Или… Ну конечно, мне все-таки нужно проявить инициативу, Наташка была права. Решение оказалось таким простым, что я облегченно вздохнула и пришла домой в превосходном настроении. Завтра же поговорю с Максом. Приглашу в кафе — на этот раз только я и он — и поговорю!

Глава 2

МАКСимальное сближение

Эль

Следующий день почти не отличался от предыдущего. Ну разве ни одной «пары» не словила. И то хорошо.

После школьной мучиловки я вернулась домой. Мамы еще не было, Милы тоже. Поэтому я бросила сумку на диван и сделала то, о чем мечтала с утра, — достала фотографию. На ней светловолосый парень сидит, откинувшись в кресле, и смотрит куда-то вдаль.

Это Макс — самая серьезная тайна, которая у меня есть.

Макс учится в одной с Милкой группе, изучает экономику. Сестра произносит его имя с придыханием и уморительно закатывает при этом глаза.

Есть две новости. Как всегда, одна хорошая, а другая — плохая. Первая — исходя из того, что сестрица от Макса без ума, он выпендрежник, и я презираю его, вторая — судя по всему, это — самый красивый парень на свете. В этом-то и засада.

Фото Макса я заполучила, прямо скажем, нелегально, а проще говоря — стырила у сестры. У нее много его фоток, так что она даже не сразу заметила пропажу, а когда заметила, конечно, подняла кипеж: «Ой, никто не видел фотографию?» Разумеется, я не призналась и храню ее с тех пор у себя, в книге Желязны, куда сестрица ни за что не полезет.

Я помню, как увидела снимок впервые. Это случилось ровно год назад, пятнадцатого сентября. Правда, странно, что я запомнила эту дату?..

Память воссоздает тот день в мельчайших подробностях.

Вот я вернулась из школы, по дороге попав под дождь. Вся промокла, вода капает с волос на пол, словно я — только что вылезшая из пруда утопленница, в ботинках противно чавкает. Настроение — хуже некуда. Сбросив обувь, я вошла в комнату и вдруг застыла: с экрана Милкиного компа на меня смотрел парень. Чуть прищурившись, немного насмешливо. Он был совершенно необыкновенным. Словно из другой жизни — не из хмурых московских будней, к которым я привыкла, а из какого-то необычайно светлого и прекрасного мира.

Это мгновение решило все. Я влюбилась в Макса, увидев его фотографию. Влюбилась скоропостижно и смертельно.

— Ну как, симпатичный? — спросила сестра, обернувшаяся на звук моих шагов, и я заметила, что ее щеки порозовели от смущения.

Я сглотнула. Дышать вдруг стало больно.

— Так себе, — выдавила я сквозь зубы, словно выплевывая слова — одно за другим. И отвернулась.

Но самое прикольное в этой истории — то, что Мила так и не догадалась, какие чувства вызвал у меня Макс. Это осталось для нее тайной за семью печатями, поэтому даже когда у нее пропала распечатанная фотография, она ни на секунду не заподозрила меня.

ВСЕ, ЧТО ВЫ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ О МАКСЕ, НО БОЯЛИСЬ (ИЛИ НЕ ЗНАЛИ, У КОГО) СПРОСИТЬ

Максу уже почти двадцать. Точнее, двадцать исполнится ровно через семнадцать дней. По гороскопу он Весы. У него светлые волосы и ярко-голубые глаза, тонкие губы и потрясающая улыбка, от которой на щеках образуются милые ямочки. Наверное, он знает об этом, и поэтому улыбается на всех фотках. Его изображений у нас в доме штук пятьдесят. Во-первых, пять — на общих фотографиях Милкиного курса. Во-вторых, случайные кадры со всяких университетских мероприятий. В-третьих, снимки, сделанные моей сестрой. Вот он в профиль, пишет что-то в тетради, слегка наклоняясь над ней. Вот — с приятелями. Кажется, они о чем-то спорят. Макс размахивает руками и улыбается, а глаза чуть лукаво прищурены. Вот в зимней куртке, слегка разрумянившийся от мороза, в руке — слепленный снежок, в глазах — азарт. Вот на пикнике, вот у озера…

На самом деле я немного знаю о нем.

Из тех обрывков телефонных разговоров моей сестры, которые мне удалось подслушать, мне известно, что он любит фэнтези и предпочитает те же книги, что и я. Эмилия их, кстати, терпеть не может и читает в основном «Космо», «Вог» и, как это ни смешно, всякую бню и скукотищу типа классики — не поверю, чтобы такое могло приносить удовольствие.

Недавно увидела у нее в руках Тургенева.

— Это для учебы? — спрашиваю.

— Нет, — говорит, — для себя.

— И как, не скучно?

— Мне нравится. — И снова уткнулась в книгу, только макушка торчит.

Может, Мила, конечно, думает, будто она — вся такая нежная и трепетная барышня, а я считаю, что лицемерка еще та.

И, наконец, самое главное, что я знаю о Максе: Мила ему не пара!

Я, кажется, уже упоминала, что мы с сестрой совершенно разные. Единственное, что у нас похоже — это голоса. Оттого и вышла одна история. Да и не история даже — так, короткий незначительный эпизод. Весьма забавный, если вдуматься.

В тот вечер Мила, как всегда, принимала ванну (полтора часа свободы от нее гарантировано), я сидела в комнате, читая «Хроники Амбера» Желязны. Замечательная, между прочим, книга, хотя ее герои и выпендриваются. Неважно. В общем, сижу читаю. Вдруг звонок на городской. Я что — беру трубку: «Алле», а мне в ответ так настороженно: «Привет». Голос мальчишеский, вроде мне не знакомый, но я — девочка воспитанная и вежливая: раз со мной поздоровались — надо ответить. «И тебе привет», — говорю.

На том конце обрадовались:

— Хорошо, что ты дома. Мне с тобой поговорить нужно.

— Говори, — соглашаюсь я. Нужно так нужно, мне-то что.

— Это Макс, ты что, не узнала? — спрашивает мой собеседник, и в сознании начинает брезжить свет.

Это Макс?! Макс!.. Ноги внезапно сделались свинцовыми, а голова закружилась, как на бешено вращающейся карусели. Наверное, такое чувствует верующий, до которого вдруг снисходит его Бог, приглашая по-дружески посидеть за чашкой чая. Пока я зависала, словно глючный комп, Макс продолжал говорить, очевидно, все еще принимая меня за Милу.

— Я, в общем, извиниться хотел за свое поведение, — проговорил он, запнувшись.

Шестеренки в моей голове бешено закрутились. Теперь и речи не могло быть о том, чтобы признаться, что я — это не я, вернее, я, но совсем не та, о которой он думает. Как бы только узнать побольше, не сев при этом в лужу.

— А… — протянула я томным голосом (уж мне-то не знать, как Мила разговаривает по телефону). — Так ты об этом. Вообще-то тебе нет оправдания, но я послушаю, как ты объяснишь свой поступок.

Чтобы войти в роль, я отодвинула подальше книгу, положила ногу на ногу, поправила воображаемый локон и надула губки — капризно и вместе с тем кокетливо.

— Да ладно, все ты поняла. Ты не дура, хотя иногда любишь прикидываться, — отвечал Макс.

— Конечно, дура, — поспешно заявила я, — кому об этом судить, как не действительно умному.

В трубке замолчали, и я уже забеспокоилась, не перегнула ли палку, как вновь услышала голос:

— А у тебя прорезалось чувство юмора. Как факт.

— Ничто не берется из ниоткуда, — парировала я. — Наверняка оно было где-то там, в глубине, а вот как раз сегодня, между посещением Л`Этуаля и нового бутика молодежной моды на Тверской, я провела археологические раскопки и кое-что обнаружила…

Макс хихикнул.

— Вот видишь, я рассказала тебе все, как на исповеди. Теперь — твоя очередь.

— То есть?

— Ты, кажется, позвонил, чтобы отчитаться о своем поведении. Неужели ты действительно был плохим мальчиком?

— Просто ужасным! Но знаешь, ты иногда напускаешь на себя… А от Наташки я вообще устаю, ей бы поменьше этой… непосредственности. В общем, я как представил, что опять будем торчать нашей обычной компанией в кафе, вести все эти нагоняющие сон разговоры… в общем, решил за благо слинять. Ты на меня не сердишься?

Так вот оно что! Макс продинамил мою драгоценную сестричку! Тем лучше.

— Нет, о чем речь?! — ответила я. Между прочим, абсолютно искренне.

— А ты молодец, — закончил свою мысль он, — я боялся, что ты меня не поймешь. И поговорить с тобой можно вполне нормально…

Я чуть не подскочила, но тут же взяла себя в руки.

— Макс… — сладеньким голосом пропела я.

И тут…

И тут грянул гром.

— Кто?! С кем ты разговариваешь? — послышался за моей спиной голос.

Уже понимая, что попала, я обернулась.

Мила стояла в дверях — в махровом розовом халатике с няшным барашком, волосы убраны в такое же розовое — привет, гламур! — полотенце, а на зеленом благодаря наложенной очищающей маске лице — поистине впечатляющее выражение. Думаю, режиссер фильма ужасов принял бы ее на главную роль без всякого кастинга!

Мила

Я сижу перед зеркалом и смотрю на свое отражение. В целом мне нравится мое лицо. Черты мелкие, правильные, особенно нос. Это меня радует. Ненавижу большие носы, иногда они ужасно уродуют лица.

Вокруг и так слишком много уродства. Спуститесь с утра в метро — и убедитесь. Полным-полно злых неопрятных теток (лучше умру, чем когда-нибудь стану такой) с неаккуратными прическами, волосатыми подмышками и злобно-кислым выражением, откровенно говорящим о недовольстве всем вокруг, неустроенности личной жизни и прочее, и прочее.

По-моему, быть красивым — это долг человека не только перед собой, но и перед окружающими. Раз появился на этот свет, изволь не уродовать его. Если бы я могла, я дала бы каждой тетке персонального стилиста. И уверена, стань они ухоженными и привлекательными, изменилось бы и выражение лиц. Вместо того чтобы орать: «Меня никто не любит!» — сделайте хоть шаг, чтобы заслужить чью-то любовь.

Нужно начинать с малого. У меня есть крохотный секрет. Ничего особенного, но работает на сто процентов. Если вдруг одолеет дурное настроение, я начинаю ухаживать за собой: наливаю ванну, добавляю несколько капелек эфирного масла. Чаще всего это масло розы, иногда — грейпфрута, иногда лаванды. Здесь важно не переборщить, иначе кожа получит раздражение и покраснеет. Иногда я не могу удержаться и беру с собой какой-нибудь журнал, хотя вода вредит глянцу, и странички, к которым прикасаются мои мокрые пальцы, некрасиво скукоживаются. Полежав, растираю тело жесткой мочалкой, уделяя особое внимание спине и ногам, затем вытираюсь мягким махровым полотенцем и начинаю втирать в кожу молочко. Пока кожа лица распарена, хорошо нанести питательную или очищающую маску, сделать для рук специальную ванночку, подправить пилочкой ногти, втереть в них питательный крем… Дел столько, что за ними начисто забываешь обо всех проблемах, а настроение мало-помалу улучшается.

Следить за собой — целое искусство. Здесь не бывает мелочей. Нет ничего важнее, чем с юных лет подобрать правильный крем, научиться одеваться модно и вместе с тем к лицу, с изюминкой и, конечно, найти свой собственный запах. Мой любимый — Angel от Thierry Mugler. Не самый последний хит сезона, однако в нем есть нечто загадочное и завораживающее. Свежие фруктовые и пряно-древесные нотки создают удивительный шлейф. Совсем чуть-чуть (тут опять же главное — не переборщить) за уши, на запястья и в область декольте — и я чувствую себя сказочной принцессой. Даже сам флакон, выполненный в форме голубой звезды, словно попал к нам из сказки. Вот и сейчас, не в силах устоять перед искушением, брызгаю капельку себе на запястье, встряхиваю и подношу к носу. В такие моменты начинаешь верить в волшебство…

Ну вот, настроение уже улучшилось. И даже отражение сестры, показательно сидящей ко мне спиной, с огромными наушниками, через которые все равно прорывается что-то тяжело-грохочущее, не способно его испортить.

У Эльвиры еще не прошел сложный период. Когда она была маленькой, то повторяла все за мной, а теперь всегда поступает наоборот. Одевается нарочито небрежно: широкие джинсы, обтрепанные куртки, растянутые бесформенные футболки и балахоны — это как раз по ней. Грубит мне, маме, папе и врубает такую музыку, что у меня закладывает уши. Смеется надо мной, смотрит с презрением. Иногда кажется, что она меня ненавидит. От нее всегда можно ожидать самых злых шуток. Вот, например, сегодня с Максом…

Мысль о Максе так взволновала меня, что пришлось взять расческу и тщательно причесать еще влажные после ванной волосы.

Я вспомнила, как увидела Макса впервые на консультации перед вступительными экзаменами в универ. Я сразу обратила на него внимание. Он был очень красив, а еще в нем чувствовалась эдакая породистость и элегантная небрежность. Увы, среди парней много таких, которые считают, что «настоящие мужики» не должны следить за собой. Они не пользуются дезодоратном и туалетной водой, носят ужасные обвисшие на попе джинсы и мятые, покрытые катышками футболки. Однако заверю вас, что исходящий от них запах — отнюдь не аромат мужественности, а потрепанный вид и торчащие во все стороны волосы, из которых к тому же дождем сыплется перхоть, свидетельствуют лишь об обычной неряшливости — и только. Макс не такой.

Когда я после консультации вышла на улицу, он стоял и курил. Сигарета идет ему, делая похожим на персонажа какого-то черно-белого старого фильма. Когда я проходила мимо, Макс улыбнулся, и я ответила тем же. А на экзаменах он уже здоровался со мной, как со знакомой.

Мы попали в одну группу. Я видела, что он выделяет меня среди других девушек, охотно болтает обо всяких пустяках, мы часто в одной компании ходим в клуб или кафе «Ойкумена», но он никогда не сделал ни одного шага мне навстречу — только взгляды, полунамеки, как вчера. Целый курс мы проучились рядом, далекие друг от друга. Иногда мне кажется, что он боится меня.

Я никак не могу поверить в то, что случилось сегодня!

Так, я опять разволновалась. Пора взять себя в руки. Легкий массаж висков, несколько упражнений для шеи (голову вправо, влево, наклонить, запрокинуть), глубокий вздох, выдох… можно продолжать.

Вчера, после того вечера в кафе, я твердо решила, что пора поговорить. Это очень страшно, я и так в присутствии Макса начинаю вести себя по-дурацки: то ни к месту хихикаю, то впадаю в ступор. Так вот, разогревшись от обманчиво теплого обхождения, я решилась. Подошла к нему сегодня и сказала, что жду его в «Ойкумене». Испугавшись, что он откажется, сразу ушла и отключила телефон.

Я так волновалась, что ничего не ела с самого завтрака.

На улице шел дождь, противный сентябрьский дождь, и желтые листья плавали в лужах, словно забытые, никому не нужные кораблики, которым никогда не войти в порт назначения. Как назло, я забыла зонтик, поэтому промокла и промочила туфли. Пришлось приводить себя в туалете в порядок: судорожно подправлять макияж, протирать туфли и чистить колготки, на которых, несмотря на то что я стараюсь ходить аккуратно, все же остались грязные брызги.

Я ждала Макса, сидя за столиком, на котором остывал кофе, но он так и не пришел.

Хорошо, что тушь у меня дорогая — не размазывается.

И вечером… Зачем Эльвира говорила с ним? Зачем выдавала себя за меня? Конечно, мне назло. Хотела подразнить.

Она называет себя Эль. В этом имени есть что-то неприятное, острое, как булавочный укол.

Глава 3

Искусство случайностей

Эль

На следующий день я специально пришла из школы пораньше, сбежав с двух последних уроков. К тому времени у меня уже появилось нечто вроде плана. Но для этого требовалось немного изменить себя.

Эмилия все еще в институте, мама «чистила перышки» в своем салоне. Это у нее на целый день: тренажерный зал, бассейн, затем косметолог, массаж, обертывания… Отец, как всегда, на работе — он вообще живет скорее там, чем здесь. В общем, полный порядок и никаких ненужных свидетелей.

Открыв шкаф, я уставилась в его переливающееся разными тканями и фактурами нутро. Увы, в сорок второй размер мне, с моим полноценным сорок шестым, не влезть никогда, поэтому все вещички сестры почти бесполезны. Но и тут можно кое-что придумать. Я взяла простой черный топ и розовую кружевную юбку. Юбка, как и ожидалось, оказалась маловата. Пришлось распороть некоторые из составляющих ее клиньев и вшить между ними куски черного бархата и латекса, кстати обнаружившиеся среди всяких полезных тряпок в коллекции моей мамы. Этот латекс и бархат она покупала два года назад — чтобы сделать мне маску на один из новогодних карнавалов. Кстати, так и не сшила. С рукоделием, если честно, в семье не очень. Только маме еще иногда кажется, что она вдруг возьмет и сотворит нечто прекрасное.

Я трезво оценивала свои возможности, но особо не парилась. Фигня вопрос — стоит только по-настоящему захотеть! Провозившись час и исколов пальцы иголкой, я пришила клинья на живую нитку, не слишком аккуратно, но это и не бросалось в глаза. Померив то, что получилось, осталась довольна. Во мне есть талант дизайнера. Я представила себя известным кутюрье на показе мод. Особенно ярко передо мной возник образ сидящей в зале сестры, с жадным любопытством и завистью наблюдающей за происходящим на сцене. «Так-то, дрогуша!» — сказала я и расхохоталась.

Вытащив мамину косметику (с Милы хватит и юбки — представляю, какой скандал поднимется, когда она узнает, но да ладно, не это сейчас важно), я подкрасила глаза и губы. Помада, правда, никак не желала ложиться ровно, в результате чего рот все время казался перекошенным в какую-нибудь сторону. Поборовшись с ней добрых полчаса, я поняла, что этот бой, увы, проигран, и времени почти не остается. Пришлось взять салфетку и стереть получившееся безобразие, что удалось тоже с большим трудом, только с помощью Милкиного молочка для снятия макияжа. И как она красится каждый день?! Убедившись, какой это тяжкий труд, я даже стала испытывать к ней нечто вроде уважения. Я расчесала волосы, пощипала себя за щеки, чтобы кожа слегка порозовела и приняла более здоровый вид, и поняла, что пора выходить из дома.

Довершили мой наряд высокие мартинсы и потрепанная кожаная куртка типа косухи, в которой я обычно таскаюсь в школу. Получилось необычно и с такой милой сумасшедшинкой, мне даже к лицу.

Запихнув в сумку Желязны, я вышла из квартиры, закрыла дверь и поехала к Милкиному университету.

Несмотря на то что пришлось еще кое-куда заскочить, когда я прибыла на место, до конца занятий оставалось еще двадцать минут. Заняв удобную позицию в кустах, я запаслась терпением и принялась ждать. Кстати, я не говорила, что терпение — моя сильная сторона?

Вот, наконец, стали появляться студенты с Милкиного курса. Прошла группа парней, которые были на фотографиях вместе с Максом. А его все нет. И сестрицы тоже. Я уже стала волноваться, когда появились и они.

Он — в черной куртке и черных же джинсах, она — в экстравагантном белом плащике с прозрачными вставками. Надо признать, смотрелись они вместе неплохо и в целом составляли красивую пару. Но! Но я совершенно четко знала, что они не предназначены друг для друга. Ни разу!

Кровь быстрее запульсировала в жилах. Я наблюдала из своей засады за тем, как они остановились неподалеку от крыльца. Он закурил. Даже не представляла, что парень может так потрясающе выглядеть с сигаретой! Когда курят мои одноклассники — кто с показным бахвальством, кто робко оглядываясь, не видят ли его учителя и знакомые, — смотреть на них противно. Но Макс курил именно так, как нужно — красиво и уверенно. Сразу становилось понятно, что он взрослый и вправе поступать, как хочет. Он никому ничего не доказывал, не старался казаться кем-то другим — смелее, раскованнее, старше. Он просто был собой, и это удивительно ему шло.

Я, конечно, не слышала, о чем они с Милой разговаривали, но поняла, что больше говорит она, словно доказывая что-то, а он лишь изредка вставляет несколько слов и снова затягивается, немного запрокидывая голову к небу.

Руку защекотало. Я поднесла ее к лицу и увидела, что по ней ползет божья коровка. Я отвлеклась всего на полминуты, сдувая ее, а, когда подняла глаза, Мила уже уходила. Одна! Она прошла совсем близко от меня, стуча каблучками. Надо знать ее так хорошо, как я, чтобы понять, что она убита! Раздавлена! Ее лицо не выражало ничего, но именно это неопровержимо свидетельствовало о том, как ей сейчас плохо.

А Макс, будто в задумчивости, стоял у крыльца.

«Мой выход», — решила я.

Достав из сумки книгу, я взяла ее в руку и задумчиво направилась к зданию университета. Я не смотрела на Макса, но чувствовала, где он стоит.

Вот я уже у крыльца.

Еще шаг…

— Ой! — вскрикнула я, роняя на землю книгу. — Извините, пожалуйста!

Макс растерянно посмотрел на меня.

— Это я виноват, — он нагнулся, поднимая книгу. — О, «Девять принцев Амбера».

— Люблю фэнтези.

Я улыбнулась, на мгновение коснувшись его руки своей.

Мой голос вводил его в ступор, я видела это. Макс немного нахмурился, словно пытаясь сообразить, откуда он ему знаком.

— Погоди, ты, наверное, Макс?! — Я ужасно волновалась: сработает или нет. Он разглядывал меня, но я никак не могла понять, нравится ли ему то, что он видит.

— А ты… Должно быть, сестра Милы Зиминой… — ничего, быстро соображает. — И мы с тобой вчера разговаривали. Ты всегда ведешь разговоры вместо своей сестры?

— Нет, только по вторникам, — попыталась пошутить я, но тут же состроила серьезную мину. — Понимаешь, я сначала все пыталась понять, кто это мне звонит, ну а потом… потом было уже поздно!

Макс улыбнулся.

— А ты к сестре? — вдруг опомнился он. — Вы с ней немного разминулись. Наверное, она уже в метро спустилась.

— Упс, опоздала, — вздохнула я. — Жаль, теперь билеты в кино пропадут… О! Может, составишь компанию? Это новый фэнтезийный блокбастер, тебе должно понравиться.

Макс оценивающе посмотрел на меня. Мне показалось, что он все обо мне понял.

— И ты всегда такая смелая? — спросил он, пиная носком ботинка попавший под ногу камешек.

— Нет. Только когда очень-очень надо.

— Ну хорошо, авантюристка. А зовут-то тебя как?

— Зови меня Эль, — ответила я, подмигивая.

ВСЕ, ЧЕГО ВЫ НЕ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ ОБО МНЕ

Сколько себя помню, у нас только и болтают о моей сестре. Ах-какая-она: умная, красивая, воспитанная, замечательная — нужное подчеркнуть. Эмилия для них как свет в окошке. К тому же у нее с десяти лет астма. «Слабое здоровье», как говорит мама, а это значит, что все подчинено заботам о Милином здоровье. Например, на каникулы мы едем не туда, куда хочется, скажем, мне, а в места с благоприятным климатом. Сырость, большие пыльные города и прочее — под строжайшим запретом. В этом году вместо Нью-Йорка, о котором я мечтаю уже давно, года два, опять отправились к морю. И так, заметим, каждое лето.

Раньше Мила была для меня кем-то вроде священного идола. А как же: старшая сестра! Когда мне едва исполнилось пять, к ней пришли подруги. Больше всего мне тогда хотелось, чтобы они приняли меня в свою компанию. Но кому интересно играть с малявкой?!

Когда мне было одиннадцать, сестра по-прежнему занималась только собой, но я, как распоследняя идиотка, еще верила ей. Однажды Мила обещала сходить со мной в кафе, но забыла. И тогда я вылила в окно ее любимые духи и написала на стене помадой, как я ее ненавижу. Угадайте, кому досталось?

Когда мне было тринадцать, я решила делать все ей назло и вела, честно говоря, себя очень глупо. Не причесывалась целыми днями, рвала и пачкала собственные вещи, бросала в комнате огрызки яблок и кожуру апельсинов, чтобы этой аккуратистке стало дурно. Всячески выводила ее из себя, но тогда у меня еще не было против нее идеального оружия.

Теперь есть. Я повзрослела, освоила искусство плавания среди пираний и крокодилов. И у меня есть зубы.

Мила

«Все будет хорошо. Все обязательно наладится». Мама любит эту фразу. Она часто повторяла ее, когда в жизни случались какие-нибудь неприятности. Помню, я получила в школе тройку за контрольную по физике и так расстроилась, что проревела целый вечер. А мама сидела рядом, ласково гладила по голове и обещала, что все обязательно наладится. Все действительно исправилось, я закончила школу с золотой медалью и сейчас, вспоминая тот случай, думаю, какой была маленькой и глупой.

Все изменилось. Я выросла, а вместе со мной — и мои проблемы. Теперь я не могу, как прежде, подойти к маме и пожаловаться на Макса и на сестру. Даже скорее на Макса. Что можно ожидать от сестры, я примерно знаю. Но он для меня число икс, вычислить которое за недостатком данных абсолютно невозможно.

Анализируя прошлое, я понимаю, что он никогда не раскрывался полностью. Да, он легко сходится с людьми, мы очень часто бываем в одной компании, и он действительно никогда ничего мне не обещал и не предлагал. Мне часто казалось, что я нравлюсь ему. Но что это было? Только взгляды, только улыбки. Возможно, и это я придумывала, внушая себе, будто разглядела в его глазах особое отношение. Когда мы сидели в «Ойкумене» и его рука лежала поверх моей, неужели и это ошибка, чудовищная ложь? Где же тогда правда?.. Говорят, когда водолаз опускается под воду, у него может произойти смещение реальности, и он вдруг перестает понимать, где верх, где низ, и погружается на дно, думая при этом, что стремится к спасительной поверхности. Точно так же со мной. Все ориентиры потеряны, и я не представляю, куда плыть.

Вчера я подошла к Максу после лекций и хотела поговорить, но он лишь отшучивался, воздвигая между нами стену, от которой, наверное, за километр веяло арктическим холодом. Он сделал вид, будто не понял меня и подумал, что я приглашала его не на свидание, а на обычные посиделки в кафе. Сегодня — и того хуже. Не смотрит на меня и старательно отводит глаза.

Я стала замечать, что подруги, которые считали, что Макс ходит с нами из-за меня и воспринимали меня фактически как его девушку, перешептываются за моей спиной. Полные жадного любопытства взгляды преследуют меня, словно навязчивые жирные мухи. А сегодня Наташа сказала Лесе: «Кажется, у него кто-то появился».

Я убежала в туалет и проревела там весь перерыв между лекциями. Потом, когда взяла себя в руки, пришлось долго восстанавливать ущерб, нанесенный слезами моему лицу. И впервые за долгие годы макияж у меня получился отвратительный — карандаш упрямо вычерчивал косые линии, только подчеркивая покрасневшие припухшие глаза, а помада ложилась неровно. И это дорогая помада от Dior, одна из моих любимых!

Видно, так нужно, чтобы все подводили меня.

Я опоздала на пару, и преподаватель, прежде чем позволить сесть, долго отчитывала меня перед всей группой. Я стояла, опустив голову, словно провинившаяся школьница. Макс опять-таки не смотрел на меня. Он чертил что-то в своей тетради. Ни одного, даже самого случайного взгляда.

Мне кажется, что нас с ним стремительно отталкивает друг от друга, словно две равнозаряженные частицы. Еще немного, и мы окажемся на разных полюсах. Я — на Северном, он — на Южном. Мне очень холодно на своем полюсе. Холодно, одиноко и неуютно. Я не знаю, что делать. Все, чему я училась, вдруг оказалось совершенно бесполезно, и я поняла, что не знаю чего-то главного. Почему?

Эльвира права. Судя по всему, я непроходимо глупа.

Глава 4

Азбука разочарований

Эль

Ненавижу этого козла! Просто ненавижу! Нельзя держать эмоции в себе — это ведет к возникновению комплексов, поэтому швырнула в стену идиотского керамического бычка — чей-то подарок к какому-то празднику. Бычок разбился. Лучше не стало.

Макс. Одно это имя вызывает во мне нервную дрожь. Хочется уткнуться в спинку дивана и по-глупому разрыдаться. Ну нет, не дождется. Хватит ему жертв в виде покрасневших от слез глазок моей прекрасной сестры! Мои слезы он уж точно не получит. Не заслужил.

Но надо же быть такой подлой и лицемерной скотиной! Позвонила ему сегодня (телефон, кстати, тоже пришлось вытащить из сестринского мобильника). Разговор получился потрясающий и достойный святого хранения в анналах истории.

Я. Привет, Макс!

Он (после паузы).

Эль? Откуда у тебя мой номер?

Я. Уже узнаешь? Молодец! Не парься, я поняла, что ты просто забыл дать мне номер своей сотки, пришлось взять его у сестры.

Он. И что она на это сказала?

Я(расхохотавшись). Не дрейфь! Она ничего не знает. Я вытащила его из телефона, пока ее не было в комнате. Мы можем встретиться.

Он (опять помолчав). Эль, пойми, я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее. Ты ведь еще школьница, правильно?

Я(уже начиная понимать — я ведь не тупая, — к чему клонится дело)

Ну и что? Ты ищешь предлог, чтобы послать меня?

Он. Это не предлог. Это существенный факт.

Я. Ну конечно, разница в возрасте у нас — целых четыре года! Убиться тапкой! Но зачем же ты тогда пошел со мной в кино?

Он. Ты мне понравилась, но теперь я спокойно все обдумал и решил, что нам лучше не встречаться.

Кому это «нам»? Он, видите ли, решил, что будет лучше для меня.

Тут я, конечно, допустила огромную ошибку. Надо было бы подойти к делу умнее, сказать какую-нибудь нежную глупость, вызвать у него сочувствие и умиление, чтобы он почувствовал себя рыцарем, защитником. Но тогда я не смогла сдержаться. Иных слов просто в голову не пришло, и я крикнула ему именно то, что думала.

Я сказала ему: «Козел!»

«Ну извини», — ответил он.

И в трубке зазвучали короткие гудки.

Под ногами захрустели осколки глиняной фигурки, и я с раздражением отшвырнула их ногой. Ну нет, Макс, наш диалог еще не окончен. Не думай, что победил. Ты передо мной еще на коленях ползать будешь. Я упрямая, терпеливая и умная. Целых три достоинства. Они важнее смазливой внешности и пухлых розовых губок. Я сумею сделать так, что все обернется в нужную мне сторону.

ПЛАН ПО ЗАВОЕВАНИЮ МАКСА

1. Проверить, что там с соперницами.

2. Нейтрализовать сестрицу. Хотя при таком раскладе, конечно, лучше иметь соперницу под боком и отслеживать все, что у них происходит.

3. Поразить Макса так, чтобы заставить его забыть о моем возрасте.

Ну что, вполне приемлемый план. Можно начинать с ним работать. Сложнее всего с тем, чтобы раздобыть сведения. Что у него там с друзьями?.. А у нашей дорогой Эмили?

Глядя на обгрызенный до мяса ноготь, я, наконец, поняла, что нужно делать.

* * *

Это было на сто процентов мое место. Я оказалась в доску своей. Здесь, среди громкой музыки и разгоряченных тел, движущихся в одном едином ритме. Здесь, среди неверных крутящихся огней и кайфа от чувства общности. Танцевать в едином ритме со всеми. Мы двигаемся под музыку. Мы делаем одно дело. Так, только так! Я откидываю волосы с разом покрывшегося испариной лба. Движения четкие, стук сердца полностью подчинен ритму… Все выверено, все рассчитано до мельчайших деталей. Я осторожно пробираюсь через толпу — туда, где танцует небольшая группка парней. Макса среди них нет. И это, разумеется, к лучшему. Будем вести многоступенчатую игру. Настроение у меня, кстати, если кому интересно, боевое. Я не такая плакса, как Мила, а человек, предпочитающий действовать.

Вот я уже у цели и пристраиваюсь к танцующим. Моя жертва — высокий брюнет с простым, немного глуповатым лицом. Он часто появляется на фотках рядом с Максом. У него такой вид, что его легко одурачить. И грех этим не воспользоваться.

Я повторяю его движения и улыбаюсь из-под снова упавшей на лоб длинной челки. Он заинтересован. Ну конечно, на дискотеке никто не пишет на лбу: «Мне пятнадцать», а я выгляжу старше, и кофточка у меня перспективная.

Я расставила силки на этого барана по всем правилам охотничьего искусства, и он купился! Вот он уже придвинулся ко мне. Мне неприятны его липкие от пота ладони (Милкина школа, пора избавляться от этих предрассудков!), но я улыбаюсь и тоже кладу руку ему на бедро. Ого! Он шокирован, но польщен. Он у меня в кармане.

— Как тебя зовут?

Его голос прорывается ко мне через настойчивый ритм музыки.

— Лена, — отвечаю я. Мне тоже приходится кричать.

— Я — Володя. Может, выйдем пообщаемся, здесь шумно?

Я киваю. Это именно то, чего я жду.

Мы направляемся к бару. Там музыка тише и уже можно разговаривать, взгромоздившись на высокий барный стул и потягивая через соломинку коктейль, который он купил мне. Я чувствую себя взрослой и опытной, мне неожиданно легко и приятно.

Вова увлеченно повествует о своей жизни. Я слушаю, но так, вполуха. Все самое интересное еще впереди.

— Ну расскажи о себе, Лен! А то все я болтаю, — он смеется и смотрит на меня.

Я опускаю глаза, разглядывая полированную столешницу. На ней круглые капельки воды — след от моего стакана и большая продольная царапина. Я тру ее пальцем, жалея пораненное дерево.

— Я должна тебе кое в чем признаться, — лопочу я, не глядя на Володю. Сама невинность.

— Да? — он немного удивлен, но не ждет подвоха.

Я тяжело вздыхаю, демонстрируя нелегкую внутреннюю борьбу.

— Но сначала можно задать тебе один вопрос?.. — Помедлив, я поднимаю на него взгляд, претендуя на получение титула «Мисс самые честные глаза мира». — У тебя есть брат или сестра?

— Нет. — Володя удивлен и немного растерян. Все эмоции легко прочитать у него на лице — это, честно говоря, просто детские прописи.

— Возможно, это и к лучшему. — Мои пальцы, лежащие на краешке барной стойки, сжимаются в кулак, и Володя заботливо накрывает мою руку своей ладонью. Ну наконец-то сообразил — и года не прошло. Я снова тяжело вздыхаю.

— Что такое? — он искренне обеспокоен, и я в его мнении плавно перехожу из разряда «прикольная девчонка» в разряд «девушка в беде».

Есть такие парни, которые просто обожают девушек в беде — эта такая возможность почувствовать себя рыцарями и помахать своей картонной саблей (естественно, если при этом не придется вставать со стула).

— У меня есть сестра, — трагическим голосом говорю я. Хорошо бы, если бы по щеке скатилась одинокая слезинка, но выжать ее мне не удается. Ничего, и так сойдет. — Я очень дорожу ею, но она редко обращает на меня внимание. Ты знаешь, каково это — иметь сестру и в то же время быть одиноким ребенком?!

Со слезой все-таки получается. Я чувствую влагу в левом глазу и поворачиваюсь так, чтобы это заметил и Володя. Он с силой стискивает мою руку, и я даже вскрикиваю от боли.

— Извини, Лен, — шепчет он голосом, полным сострадания. — Я не хотел. Рассказывай.

— Тут нечего рассказывать. — Я, не отрываясь, смотрю на парня, следя за его реакцией. — Все время я пытаюсь добиться ее внимания. Это очень важно для меня, понимаешь?

Он понимает. Вернее, думает, что понимает, а в то же время так же далек от него, как я от Нобелевской премии.

— Ты знаешь мою сестру… Вы учитесь вместе, — признаюсь я, зажмуривая глаза, словно бросившись с головой в омут. — Это Наташа Малышева.

Он молчит. Переваривает.

Почему, спросите, Наташа? Элементарно. Расчет тонок. Во-первых, после Милы она самая симпатичная девчонка в группе, и мне приятно слегка ее скомпрометировать, а во-вторых, у нее действительно есть младшая сестра по имени Лена. Кажется, ей лет десять-одиннадцать. Будет смешно, если Володя примется расспрашивать Наташку о сестре и признается, что познакомился с ней на дискотеке. Обхохотаться, честное слово!

— Да, я знаю Наташу… — медленно произносит Володя. Он простой и честный парень. Почти слышно, как скрипят его мозговые извилины, когда он пытался осмыслить происходящее. По-своему мне его даже жалко. — Но в чем же дело?

Пришел час икс. Теперь главное — не испортить.

— Понимаешь, — я смотрю в доверчивые бараньи глаза — честное слово, видела такие же в зоопарке! — моя сестра влюбилась и страдает, потому что не может понять, есть ли смысл рассчитывать на взаимность…

Володя дернулся. Ага, испугался.

— Нет, не в тебя, — успокаиваю я, — в твоего друга. Она попросила меня разузнать о нем. Ты не представляешь, как для меня важно выполнить ее просьбу. Это мой шанс все перевернуть, стать для нее по-настоящему близким и родным человеком. Ты должен меня понять!

Володя растерян. Он явно не ожидал такого оборота, но я смотрю так жалобно, что рыцарство уже прет из него.

— Я не понимаю, о каком друге ты говоришь.

— О Максе.

На этом имени мой голос непреднамеренно дрогнул, а горло сдавило спазмом. Fuck! Fuck! Fuck! Пора брать себя в руки, а то превращусь в истеричку наподобие Милки. Если ей еще идет плакать — создается такой романтически-грустный образ, то у меня сразу краснеет нос, и я становлюсь еще уродливее, чем обычно.

— О Максе? Можно было догадаться.

Володя, выпустив мою руку, берет с барной стойки кружку и пьет свое пиво. Я терпеливо сижу рядом.

— Значит, ты подошла ко мне, чтобы узнать, есть ли у Наташи шансы с Максом, — делает он, наконец, естественный и логичный вывод.

— Да, я пришла за этим. Но ты понравился мне на самом деле…

Ему приходится наклониться, чтобы расслышать мои слова.

Если он купится — точно последний из лохов.

— Помоги, пожалуйста, — теперь мои пальцы тянутся к его руке.

И он решается.

— Хорошо, Лен, расскажу тебе все, что знаю.

Мила

Новый день не принес ничего. Макс по-прежнему избегает меня. Все время держится рядом с друзьями и даже не смотрит в мою сторону. В перерывах между лекциями они, смеясь, проходят мимо меня. Обидно до слез. Напрасно я пытаюсь успокоить себя, напоминая, что он ничегошеньки не обещал мне, — все рано обидно. Раньше я не думала, что невнимание может ранить. А теперь вдруг по-новому посмотрела на себя. Еще в школе за мной пытался ухаживать парень из нашего класса. Ничего особенного, вечно растрепанный, кроссовки поношенные и грязные. Учился он средне, причем не из-за отсутствия способностей, а из-за общего раздолбайства, да что там говорить, считался у нас кем-то вроде хулигана, хотя теперь мне уже кажется, что особых оснований к этому не было.

Помню, как мы шли с девчонками, а он стоял и в упор смотрел на меня.

«Привет, Мила!» — сказал он, когда мы поравнялись с ним.

«А что это он только с тобой поздоровался? Неспроста!» — смеялись потом девчонки.

Я и сама понимала. Неспроста он глазами буквально прожигает мне дырку на затылке во время уроков, неспроста попадается навстречу в школьных коридорах, привязывается по всяким пустякам, одалживает ручки и ластики.

Тогда я отворачивалась и делала вид, будто не замечаю его внимания, но очень боялась, что однажды он скажет что-то непоправимое, такое, после чего я не смогу находиться с ним в одном классе. Я ужасно, до дрожи его боялась и сердилась, когда наши имена произносили вместе. Как же, я — аккуратненькая девочка, отличница, и он — раздолбай и хулиган!

Мне нравилось быть девочкой-куколкой, девочкой-мечтой, и кто бы знал тогда, что со временем я сама окажусь в неблагодарной и странной роли: буду украдкой смотреть на того, кто избегает моих взглядов, ловить, словно жемчужинки в ладонь, драгоценные мгновения, когда он вдруг оказывается рядом.

Я изменилась — не была на шейпинге уже неделю, стала замкнутой, придумываю всякие предлоги, чтобы сразу по окончании учебы уйти домой. Подруги смотрят на меня с недоумением. Может, меня подменили? По выстраиванию отношений и коммуникаций мне надо поставить двойку. Но почему, почему так произошло? Неужели я так завишу от Макса?..

Чтобы немного отвлечься, лучше подумать о другом. Вот, например, сегодня я заметила странную вещь: между Володей и Наташей словно черная кошка пробежала. Они никогда особо не дружили — так, общались, как и все мы, в одной компании. Володя — лучший друг Макса, Наташка — моя подруга. Неужели мои отношения с Максом повлияли и на Володю с Наташкой? Смешно и несправедливо. Володя сегодня прошел мимо нее, даже не поздоровавшись, а когда она сказала ему: «Привет», взглянул с таким презрением, что бедная Наташка умолкла. А со мной поздоровался — вот ведь странно…

После занятий вся компания отправилась в «Ойкумену». Все, кроме меня и Макса. Мы с ним поехали домой. То есть, конечно, не вместе. Я к себе, он к себе.

Настроение на нуле. По пути я, пытаясь исправить это, зашла в Тверской пассаж. Обычно шопинг-терапия действует безотказно. Но, видимо, только не в критических случаях. Сегодня я не смогла смотреть на цветные тряпки без отвращения. Они показались мне ненужными и гадкими — до тошноты, до слабости в коленках. К тому же вокруг сновали люди: дурно пахнущие тетки, нелепые девицы в безвкусных одеждах, у них лица плохих манекенов — застывшие и равнодушные, и при этом грубые, кое-как накрашенные, с большими порами или россыпью прыщей.

Я вернулась домой, полезла в шкаф и вдруг обнаружила, что моя кружевная юбка испорчена: кто-то, и я даже подозреваю, кто именно, разрезал ее и грубо, на живую нитку, вшил клинья из бархата и винила. В этот момент мне была абсолютно безразлична судьба этой юбки, но она почему-то вдруг стала катализатором, последней каплей в чаше постигших меня неприятностей.

Кажется, у меня случилась истерика. Я плакала, кричала на Эльвиру.

Прибежала мама, и рыдающая Эльвира бросилась ей на шею:

— Мамочка! Мила сошла с ума! Слышала бы только, что она мне наговорила! А я только хотела стать красивой! У нее же целый шкаф вещей, а у меня ничего! Я так хотела быть такой же, как она!

И мама, конечно, не устояла перед потоком слез.

— Эмилия! — строго сказала она. — Вспомни, что Эльвира — твоя сестра! Как я воспитала тебя, если ты жалеешь для родной сестры юбку! Ты же первая возмущалась, что Эля ходит в драных джинсах, но, как дошло до дела, пожалела тряпку! Не знала, что ты такая жадная и эгоистичная!

Эльвира рыдала, прижавшись к маме, а я стояла чурбаном и чувствовала, что мне сестру ни капельки не жалко. Почему только она имеет право на жалость? Почему я, как старшая, лишена этого права?

— Не волнуйся, куплю тебе новую юбку, — бросила мама в заключение, уводя сестру на кухню и обещая, что с удовольствием пойдет с ней за покупками.

Слезы высохли у меня на щеках. Остались только легкая стянутость кожи, усталость и резь в глазах, словно они видели слишком много. Плакать больше не хотелось, а на душе стало так противно и мутно. Я села на кровать и просидела, глядя в одну точку, наверное, целый час.

Говорят, неприятности не ходят в одиночку. Должно быть, пришло время платить за то, что раньше доставалось легко. Может, это и правильно. Только очень непросто.

Глава 5

Наука рокировки

Эль

Я у жизни падчерица, она — родная дочь. Ей везет во всем: отличница, умница, красавица — тряпки, мальчики, восхищенно кивающие взрослые: «До чего одаренный ребенок!» Я — аутсайдер, бесконечно проигрывающий на фоне успешной сестры. А ведь нас сравнивают, постоянно сравнивают. Родители: «Элечка, а почему бы тебе не одеваться, как Эмилия?», «Ты почему не помыла руки? Посмотри, Милочка давным-давно помыла!» Учителя: «У меня в классе училась Мила Зимина. Очень способный ребенок. Даже и не скажешь, что вы — сестры».

И что оставалось мне? Только глотать все это! Плеваться и глотать. Но теперь все, хватит, пришло время поменяться местами. Пусть она теперь походит в неудачницах. Тем более что за кукольной внешностью у нее пустота. Она проста, как интерфейс аськи, скучна и банальна, как школьные прописи. Я — огонь, она — лед. Я буду драться за себя, зубами, если понадобится, она — лить слезы, изображая из себя принцессу-из-башни. Ей нужен рыцарь, мне — нормальный парень. Макс — не рыцарь, я-то это сразу поняла, что бы ни напридумывала себе неженка Милочка. Макс — не рыцарь, и он — не для нее.

Между прочим, с Максом у меня есть все шансы. Добрый, но недалекий Володя выдал, что у Макса до сих пор (ха-ха!) нет девушки. Володя думал, что у того закрутится с Милкой, а ведь не закрутилось же! Обознатушки-перепрятушки!

Лично я считаю, что счастья достоин только тот, кто за него борется. Ключ от счастья в наших руках, и личное дело каждого, как его использовать.

Я напоминала себе бродягу-охотника, выслеживающего добычу где-нибудь в африканской саванне. Только мне приходилось труднее. Я собирала сведения о Максе методично, по мельчайшим крупинкам. Надо же, мне потребовался целый год для того, чтобы начать действовать. Но сейчас, когда я втянулась, меня уже не остановить. Несколько дней подряд я подъезжала к университету, чтобы стать обладательницей бесценных сведений: куда Макс заходил после учебы.

1) За сигаретами — только «Richmond» в стильной темно-вишневой упаковке, с вишневым вкусом, как гласит надпись;

2) в пиццерию с Володей, без девушек. Съели пиццу, выпили по банке пива — и домой, что уже замечательный признак;

3) в книжный, долго стоял перед полками с фэнтези.

Я наблюдала издалека и, глядя через стеклянную витрину магазина или пиццерии, чувствовала, как колотится сердце. Он казался мне идеальным. Почти как манекен в витрине. Помню, когда мне было тринадцать, я впервые влюбилась, и как раз в манекен, даже приходила к нему каждый день поздороваться. Но ведь Макс — живой и настоящий. Надо только чуть-чуть подождать — и я смогу ощутить тепло его рук, услышать голос, называющий мое собственное имя. Я хочу этого! А значит, добьюсь!

Приступаем к следующему пункту реализации нашего плана. Задача не слишком простая, зато интересная: еще сильнее оттолкнуть Макса от Милы. Хотя, судя по несчастному виду сестрицы, с этим она сама справится лучше всех. Что может взбесить нормального парня? Правильный ответ: нюни и раздражительность. Надо бы побольше доставать Милу, особенно налегая на утро перед занятиями. Она у нас барышня впечатлительная — стоит испортить ей настроение с утра, будет кукситься весь день, как затяжной дождик. Хорошо бы, если бы она пуганула Макса бурным проявлением чувств, но этого, похоже, ждать бесполезно. Так что избираем пока тактику мелких точечных ударов и готовим плацдарм для массированного наступления на объект.

— Мам, а когда мы съездим с тобой в магазин? — заныла я, появившись в комнате, где мама, удобно устроившись в кресле, читала новую книгу в мягкой обложке. — Ты же обещала!

— Эльвира, обязательно. Но давай не сейчас. — Она даже не подняла голову от романа — еще бы, очередные дешевые страсти дороже ей, чем собственные дочери.

— Ну ладно, обойдусь, — сказала я, разворачиваясь и демонстрируя абсолютно прямую спину расстроенного, но гордого подростка. — На самом деле, у меня и старых шмоток полно. Могу надеть на свидание джинсы или штаны-милитари…

— Элечка, извини, мой зайчик! Ну конечно, давай собирайся! Лучше и вправду съездить сегодня!

Мама отложила книгу и решительно отправилась в спальню — одеваться. Главное — затронуть ее слабую струнку и дать понять, что, если мы не поедем сегодня же, я могу и передумать. Не останется никакой надежды на мое «исправление». А так, можно сказать, я поступила благородно, предоставив ей возможность изменить мою манеру одеваться, избавившись тем самым от «позора семьи».

Мы поймали машину и доехали до торгового центра, похожего скорее на город в городе. Я всегда думала, что там можно выжить в случае нашествия инопланетян: продукты, всякое необходимое на первые дни — в наличии, даже бомбоубежище есть — в виде подземной парковки.

— Только, Элечка, если ты уж решила поменять имидж, слушай мои советы, — предупредила мама, не без основания опасаясь, что поход закончится покупкой новых брюк — джинсов или в стиле милитари — и футболки.

— Да, конечно, мамочка! — ответила я, как по нотам, отыгрывая роль пай-девочки.

Мама немного успокоилась и завела меня в один из отделов, где с ходу навалила мне на руки груду всего — каких-то платьев, сарафанов, юбочек.

Я молча принимала все и плелась в примерочную: в тряпках мама разбиралась гораздо лучше меня. Да и могла ли я еще, скажем, несколько месяцев назад представить, что буду шляться по торговому центру и мерить всякие гламурные вещи? Я, которая всегда смеялась над Милой. Увидь меня сейчас одноклассники, они бы глазам не поверили.

В школе у меня сложилась определенная репутация. Все в классе знали, что идти против меня — себе дороже. Язык у меня, к счастью, подвешен именно в том месте, где надо, к тому же я не стесняюсь использовать оружие врага.

Так, Ксюшу Пеночкину — эдакую мальвинку с длинными ресницами и тупым выражением на кукольной роже — я била Милкиным оружием.

Проходишь, бывало, мимо их компании, восторгающейся очередной Ксюшиной обновкой: «Ой, какие брючки!», «Супер!», «Кавай!», и небрежно, будто мимоходом бросишь: «Это ты на распродаже купила? Судя по линии талии, из коллекции прошлого сезона». Они и заткнутся, только смотрят вслед злобно и шипят. Ну шипите, шипите на здоровье, мне от этого ни жарко ни холодно.

В последнее время я, правда, слишком занята, поэтому их и не трогаю. Но они по привычке шугаются. Вот что значит дрессировка!

Я взглянула в зеркало примерочной, одергивая подол коротюсенького платья. Нет, пожалуй, мама переборщила, к такому я еще не готова. Да и Макс насмотрелся на гламурных девочек в едва прикрывающих пятую точку платьицах, его этим не взять. Тут нужно нечто другое. Смелость и необычность — вот что его привлекает, на этом мы и построим свою игру.

В школе, кстати, заметили, что я стала немного другой.

Ковалев вот вчера подошел и, словно забыв, с кем имеет дело, положил руку мне на плечо, говоря: «А ты, Эль, изменилась, в тебе появилась какая-то загадка».

Это он опять ко мне клеится. Он ко мне уже давно клеится, класса, наверное, с пятого.

Уж не знаю, на что надеялся, наверное, на то, что я совсем сбрендила, но я сбросила его руку с плеча и доходчиво объяснила направление, куда ему следует держать путь.

Ковалев отсалютовал мне и сказал, что непременно отбыл бы туда, но только в моей компании. Он вообще не теряется и в принципе мог бы понравиться мне, если бы мне вообще мог понравиться кто-то из одноклассников. Но, увы и ах, предпочитаю ребят постарше. На кишащую вокруг мелюзгу и смотреть без необходимости не буду.

— Ну как? — в кабинку заглянула мама, оценивая креативное, похожее на робу, платьице — длинное, но тем не менее выгодно скрывающее недостатки моей фигуры и подчеркивающее ее немногие достоинства. — В принципе хорошо, но, может, что-то понежнее?

— Нет, возьмем это, — твердо сказала я, и мама, привыкшая, что у меня не забалуешь, согласно кивнула:

— Впрочем, тебе действительно идет.

Кроме платья мы выбрали короткую юбку, а затем, побродив по этажам, обзавелись ветровкой, несколькими топиками, еще одним платьем, покороче, туфлями и новым бельем. Обычно я предпочитаю простое бесшовное белье спортивного типа, но тут наступила на горло собственной песне, выбрав кружевное — очень неудобное. Не знаю, как Милка носит все эти трусики-стринги, безжалостно впивающиеся в попу.

— Вот и ты стала совсем большая, — произнесла мама немного грустно, когда мы усаживались в такси, чтобы ехать домой.

Возраст для нее — больная тема. Еще бы: ей уже почти сорок, но я лично видела, как она расцвела от радости, когда однажды на улице какой-то незнакомый противный дядька походя бросил:

— Ой, какие милые сестрички!

Это о нас с мамой. Тут детектора лжи не нужно, чтобы понять что к чему, но она купилась и растаяла, как мороженое.

Мы вернулись домой. Предварительная часть подготовки почти завершена. Осталось еще одно… Но это — завтра.

Добиваться от людей того, чего хочешь — легко. Большинство из них можно взять на «слабо», остальных — на один из их недостатков, большей частью почитаемых самими объектами как достоинство.

Мысль, наверное, не новая, зато верная. И вот к ней маленькая, но не без художественного вкуса, иллюстрация.

* * *

— Ты когда-нибудь целовался? — Я уставилась на Ковалева, под моим взглядом все больше и больше наливавшегося краской. Прямо-таки не парень, а красна девица.

— Ну целовался, — произнес он, глядя себе под ноги и отчего-то сразу потеряв обычную бойкость, — а что?

— Врешь! — Я склонила голову набок, разглядывая его чуть оттопыренные уши.

— Не вру, — обиделся Ковалев.

— Докажи!

— То есть?!

Если он и до этого был весь красный, то теперь стал багровым — таким, что и закатное небо сдохло бы от зависти к совершенству этого цвета.

— Пойдем, — тратить время на слова казалось бессмысленным и тупым. Такие, как Ковалев, лучше понимают действия. Поэтому я взяла его за рукав и потащила прочь из школы в один укромный закуток, куда редко заглядывали без необходимости.

— Но сейчас же физика начнется… — пробормотал он, следуя за мной, словно овца на заклание.

— Ах, физика?! Ну как хочешь. Найду кого-нибудь другого. — Я резко выпустила его рукав и фыркнула — подумаешь, прилежный ученик! Благодарен должен быть за то, что я решила его осчастливить, а он «физика!»

— Эль, ну погоди, так же нельзя!..

Теперь уже он вцепился в рукав моей новенькой куртки.

— Нельзя? А как можно? — Я смотрела на него прищурившись, словно сквозь прицел снайперской винтовки. — Трусишь, да?

— Я… Нет. — Он сжал губы и, решившись, тряхнул головой. — Пошли.

Мы шли, не глядя друг на друга, стараясь не коснуться друг друга даже рукавом.

Почему я выбрала его? Потому, что с ним проще. Я заранее знала, что он сдастся. Тем более почему бы Ковалеву не принести хоть какую-то пользу, раз уж он запятнал себя полным отсутствием вкуса? Прямое свидетельство тому — что он пялится на меня.

Серое небо. Ободранная штукатурка, исписанная всякими «Миша + Лена» и «Коляныч фуфло». Я видела все это очень отчетливо, в мельчайших деталях.

Я развернулась к Ковалеву и уперлась спиной в стену, самой себе вдруг напомнив партизан перед расстрелом из какого-то фильма про войну.

— Ну, — нетерпеливо окликнула его я. — Ну же!

Его губы приближались к моим очень медленно. Ковалев закрыл глаза, а я, напротив, смотрела — внимательно, чтобы не упустить ни одну деталь. Вот наши губы встретились, и мне в рот толкнулось что-то мокрое. Было странно и немного противно. Вот и все, что называют великим чудом поцелуя, или Ковалев все-таки не умеет целоваться?

Он смотрел на меня. Уже не смущаясь — глаза в глаза, словно силился отыскать там что-то.

— О’кей, зачтено. — Я вытерла рот рукавом куртки.

Ожидание в глазах парня погасло, словно вдруг выключили свет.

— Счастливо оставаться. Физика, если не забыл, уже началась! — напомнила я и поспешила к школьному зданию. Как оказалось, весьма вовремя. К тайному убежищу направлялась целая группа мальчишек из одиннадцатого класса, в нетерпении уже тискающих в пальцах сигареты. Еще немного, и они бы застукали нас.

— Эль, ты вообще человек?

Я обернулась. Ковалев стоял посреди дорожки. Парни поочередно оглядели нас и громко заржали.

— Нет, На’ви с планеты Пандора[4], — ответила я, улыбнувшись.

— Это видно.

На физику он не пришел. Ну и ладно. Все, что было нужно, я уже получила.

Мила

В моей жизни все вдруг смешалось, а на смену порядку пришел хаос. Немало проблем связано, конечно, с Элей. У нее ужасный характер. Наверное, виноват в этом переходный возраст, хотя не помню, чтобы я была такой. Мои пятнадцать прошли, в общем, мирно, я даже с родителями не особо конфликтовала, да и что там конфликтовать — папа постоянно на работе, не вмешивался в семейные дела, а мама поддерживала меня во всем. Курить меня не тянуло, пить тоже, не говоря уже о чем-то более тяжелом. Мне не требовалось самоутверждаться через протест, я всегда оставалась собой, какой была до последнего времени: спокойной, веселой, любящей то, что по-настоящему красиво.

Неотношения с Максом измотали меня, и я словно вывернулась наизнанку той стороной, о которой и не подозревала. Я становлюсь плаксивой, нервной и уже беспокоюсь: а вдруг это навсегда? Вдруг прежней легкой Милочки уже не существует?

Все началось с утра, когда Эля пролила кофе на новое, только что отглаженное платье. Это одно из моих любимых платьев — розовое, с многочисленными складочками по лифу и прилегающим силуэтом. Настоящая Карен Миллер

[5]

Сестра, конечно, извинилась и захлопала глазами, но я в последнее время стала настолько подозрительной, что тут же подумала, будто она нарочно.

— Зачем ты это сделала?! — крикнула я ей в лицо.

— Мила… но я же не специально, — прошептала Эля, и на ее лице застыл испуг.

Почувствовав боль, я с изумлением поняла, что сжала кулаки так, что ногти впились в кожу ладони.

На кухню заглянула мама — она всегда встает рано и, хотя не работает с самого моего рождения, все равно предпочитает ходить на свой фитнес с самого утра.

— Эмилия, как ты можешь! Ты же видишь, что Эля нечаянно! Неужели платье для тебя дороже сестры? Боже мой, как же я тебя воспитала!

Иголочка обидной боли воткнулась в мое сердце с мерзким натужным скрипом, как втыкается швейная иголка в обшитую плотным шелком поролоновую подушечку. Одобрение мамы всегда важно для меня, не то что для Эльвиры, но мама опять приняла ее сторону. И еще. Что со мной и вправду творится, если я начинаю бить копытом из-за одежды.

Мне стало стыдно.

— Прости, мне просто стало обидно. Я его только что погладила, — пробормотала я, думая о том, что пятно нужно немедленно застирать, иначе его в жизни не сведешь с капризной ткани, гладить которую, кстати, то еще удовольствие.

— Я не нарочно! — повторила сестра, глядя на маму.

Времени, чтобы переодеться, а еще застирать платье, было впритык. Позавтракать я точно не успею.

— Не мешайте! Мне уже надо выходить! — выпалила я и выскочила из кухни, слыша за спиной недоуменное мамино: «Что это с ней?» и сразу за этим, словно плетью по обнаженной спине, ехидное Элино: «Не обращай внимания, у нее неприятности с личной жизнью, вот и бесится».

В институт я, конечно, опоздала. Первой парой у нас матанализ, который вела Алла Дмитриевна — очень умная и интеллигентная женщина, которая всегда выделяла меня и относилась ко мне очень хорошо. Правда, был у Аллы Дмитриевны один пунктик — она любила четкость и не выносила проявления стихийности и хаоса, к которым относила, например, опоздания. Злостные опаздывающие, бывало, не допускались на ее лекции.

Когда я вошла, Алла Дмитриевна посмотрела на меня с удивлением.

— Мила? Я думала, ты заболела… Ты ведь никогда не опаздывала… — растерянно проговорила она. — Ну проходи, наверное, у тебя была серьезная причина. Не затрудняй себя объяснениями — не будем терять драгоценное время.

Не знаю, что со мной случилось, но во мне из-за глупого и досадного утреннего происшествия будто что-то перевернулось… а может, из-за Элиных слов…

— Могу и затруднить. Причина вовсе не серьезная. Все дело в платье, — объяснила я под изумленными взглядами всей нашей группы.

— Мила, у тебя неприятности? — Алла Дмитриевна близоруко щурилась, разглядывая меня так, словно видела впервые. Во многом это была правда. Я и сама видела себя такой впервые. Возможно, подростковые проблемы — это заразно, и я страдаю сейчас от Элькиной болезни?..

Я села на свое место, отмахнувшись от Наташки, пытавшейся выспросить, что со мной случилось.

Кровь глухо стучала в висках. Я впервые слушала лекцию, но не могла понять из нее ни единого слова. Цифры, всегда добрые ко мне, вдруг сомкнули хоровод, очертив магический круг. Хода за его границы мне не было.

Глава 6

Наука побеждать

Эль

— Мне надо поговорить с тобой. Будь в девять у памятника Пушкину.

— Кто это? Эль, это ты? Погоди…

— В девять у памятника, — повторила я, обрывая связь и выключая мобильник.

Спустя пару минут зазвонил домашний. Я не взяла трубку, ее подняла Мила. Прислонившись спиной к стене, я слушала ее растерянные: «Алло, кто это? Вас не слышно». И только когда она положила трубку, поняла, что все это время не дышала. Макс ничего не сказал Миле. Он уже сделал выбор в мою пользу, хотя, возможно, еще не признался себе в этом. Сегодня. Именно сегодня все и решится.

В комнату заглянула Эмилия и, скользнув по мне взглядом (я уже за столом, над раскрытой тетрадью — чем не апофеоз примерной ученицы), вновь пропала в гостиной.

Уже сегодня я увижусь с Максом, и у меня будет один-единственный шанс.

Если, конечно, увижусь. Если он придет.

«Стоп! — велела я себе. — Хватит и одной истерички на семью, нечего переживать заранее, пока еще ничего не случилось. Придет — и точка. Я знаю. Никуда не денется».

Ровно в восемь я выходила из дома. Стоило дойти до остановки, чтобы понять: новые туфли изготовлены если не в Испании, то уж точно по испанской лицензии — на манер знаменитого испанского башмачка, любимого орудия инквизиции. Они казались колодками, надетыми на мои бедные ноги. Разумеется, это не могло помешать мне по-прежнему двигаться к намеченной цели. При входе в автобус я покачнулась, и незнакомый парень подал мне руку.

А еще говорят, что дело не в тряпках. Если бы я была в старых джинсах и разношенных кроссовках, он даже не посмотрел бы в мою сторону (интересный парадокс: в этом случае его помощь и не понадобилась бы)…

За окном темнело, и я, взглянув на свое отражение в зеркале стекла, удовлетворенно улыбнулась. Ведь можешь же, Эль, можешь, если захочешь. Красота — во многом дело настроения. Пока я не хотела быть красивой — оставалась обычной, фактически незаметной среди других девчонкой, эдаким рубахой-парнем. Но стоило появиться Максу — и я преобразилась, словно по мановению волшебной палочки.

Пожалуй, кое за что стоит сказать Милке спасибо.

У памятника я была на полчаса раньше, с трудом отыскала укромное убежище и сняла пыточные туфли, чтобы немного дать ногам передохнуть. Бедные мои ножки, они не привыкли к подобным испытаниям. Ну ничего, не это главное. Главное — моя цель, и нет ничего, чем я не пожертвовала бы ради нее. Я человек действия и предпочитаю идти вперед.

Шуганув пару подвыпивших молодых людей (говорю же, что неимоверно хороша сегодня!), я продолжала наблюдать за площадкой перед памятником.

Ровно в 20.50 из метро появился Макс. Растерянно огляделся, остановился, косясь на собравшуюся у памятника публику (ой, ведь совсем забыла, что это — место встречи людей нетрадиционной ориентации), и закурил.

«Пусть подождет! — думала я, входя в новую для себя роль покорительницы сердец. — Чем больше ждет, тем сильнее обрадуется встрече».

Я думала, что ожидание усиливает чувства, но Макс, похоже, считал иначе, потому что, постояв совсем немного, он резким движением затушил сигарету и решительно повернул к метро.

Дьявольщина! Пришлось сунуть ноги в ненавистные туфли и броситься к нему.

Я догнала его уже у входа в подземный переход.

— Макс!

Он обернулся, и я, не давая ему времени прийти в себя или высказать наверняка подготовленную фразу, впилась в его губы поцелуем.

Мне удалось его ошеломить. Думаю, еще ни одна девушка не встречала его так. Его губы пахли дымом и ментолом и были твердыми и горячими. Обжигающе горячими. Наверное, целую минуту я полагала, что все кончено, а игра проиграна, но затем он ответил на поцелуй! Он целовал меня с ничуть не меньшим пылом и удовольствием, чем я его!

Сердце бешено стучало где-то в районе желудка (интересно, с чего это оно туда провалилось?), мимо нас проходили люди, а мы стояли прямо на пути у них и, забыв обо всем, самозабвенно целовались.

Это было по-другому. Не так, как с Ковалевым. Интереснее, острее и не так противно (или я уже начинаю привыкать? Я вообще-то учусь быстро).

— Ты совершенно необычная девушка, — сказал Макс, когда мы, наконец, оторвались друг от друга.

— А ты думал? — я усмехнулась. У меня вовсе не было в этом уверенности, но рискнуть, честное слово, стоило. — Любая после меня покажется пресной, правда, Макс?

Он посмотрел на меня. Я было по привычке напряглась, что не такая стройная, как Мила, но тут же одернула себя: зачем на нее равняться? Ее-то он отверг. И ради кого? Ради меня! МЕНЯ! Сердце выделывало в груди немыслимые кульбиты, должно быть, возомнив себя звездой цирковой арены. Макс, не мигая, смотрел на меня, а я чувствовала себя дурой, потому что не знала, что дальше делать. Опыта обращения с парнями у меня не было, а он как раз пригодился бы сейчас. Мысли заметались в поисках выхода: сказать Максу, что люблю его, или молчать, ожидая, пока он сделает первый ход? Надо было повстречаться с кем-нибудь, чтобы сейчас чувствовать себя уверенней.

Как ни забавно, мое замешательство, похоже, сыграло на пользу.

Макс осторожно взял мои руки и сжал в своих горячих ладонях.

— Да, я действительно недооценил тебя.

Потом мы шли рядом по ночной Москве — мимо равнодушных фонарей, проносящихся по шоссе машин, и говорили, говорили. Я болтала какую-то чушь, мы смеялись над чем-то и снова целовались. Я чувствовала, будто в груди горит лихорадочный огонек. Даже тесные туфли больше не беспокоили, и только по возвращении домой обнаружилось, что я стерла ноги до крови.

— Эля, нельзя гулять так долго, я уже начала беспокоиться, — упрекнула меня мама, вышедшая из гостиной в теплом махровом халате и с неизменной книжкой в руках.

— Все в порядке, мамочка! Просто сегодня мне все удается! — сказала я, чмокнув ее в щеку.

Мама вздохнула, опять пожаловалась на то, что я уже совсем взрослая, а потом попросила быть с Милой помягче, она, мол, очень расстраивается и переживает в последнее время.

Мамины слова сразу испортили мне настроение. Ну конечно, ее любимица взгрустнула — горе-то какое! На мои переживания почему-то особого внимания не обращали. Я же не Мила. Это она — болезненная, хрупкая и нежная, а я — здоровая корова, уж как-нибудь да выдержу.

— Твоей Миле уже почти двадцать. Сама о себе позаботиться может! — заявила я и скрылась в ванной.

Встав под горячую струю воды, я закрыла глаза. События дня возникали передо мной кадрами кинопленки. Макс — это мое! Я уже многое сделала ради него и еще на многое способна, его не отнять всяким истеричным изнеженным девицам, даже если одна из них называется моей сестрой. На Максе теперь все равно что моя печать, и я буду драться за него до конца — ногтями и зубами. Мила проиграла. Уже проиграла!

Вымывшись, я заглянула в комнату.

Мила уже спала, так и не сняв наушники плеера, и в ушах у нее играло что-то мурлыкающе-французское. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и выглядела такой беззащитной, что я едва не пожалела ее. Но нет — этому чувству не место в моем сердце. И сестре, несмотря на все старания, не удастся меня разжалобить. Потому что я знаю ее равнодушие и тупость. Потому что только тот, кто сражается, имеет право на любовь. Потому что я ее ненавижу.

Мила

Я и вправду сама не своя. Какое удовольствие мне доставляло выбирать утром одежду, теперь же, открыв шкаф, вытаскиваю оттуда первое, что попадется под руку. А вчера поймала себя на том, что сижу в ванной, забыв налить туда воды.

Хуже того — не могу видеть никого из подруг и домашних. С Элей у нас всегда были странные отношения. Может, виноват возраст, а может, разница темпераментов. Теперь вдруг поймала себя на том, что она постоянно выводит меня из себя. Мне ужасно стыдно перед ней, перед мамой и отцом, однако это чувство бывает сильнее меня. Сначала яркой вспышкой поднимается раздражение и злость, а вслед за этим приходят стыд и сожаление. Мне жаль, что у нас с ней все так сложилось. Но не буду врать себе — больше всего мне жаль, что не сложилось с Максом.

Теперь я уверена, что у него кто-то появился. Я буквально чувствую это физически, как будто у меня заболела рука или нога. Он избегает встречаться со мной взглядом, но хуже всего, что он чувствует себя передо мной виноватым. Я не знаю, как это объяснить, но его манера отводить глаза, спотыкаться и иногда смотреть на меня тогда, когда, ему кажется, я этого не вижу, выдает метания и вину.

Как-то в далеком детстве я разбила любимый мамин бокал, привезенный откуда-то то ли из Австрии, то ли из Чехии, с красивым изящным гербом. Мама доставала его из серванта только по большим праздникам. Разумеется, он притягивал меня словно магнитом, и однажды я взяла стул, влезла и достала склянку. И тут, разумеется, сработал известный закон подлости: то ли я оступилась, то ли стул покачнулся, теперь это уже нельзя сказать точно, но злополучный бокал упал на пол и разбился на тысячи осколков, сверкающих под светом лампы. Когда я, призванная к ответу, разговаривала с мамой, то отводила глаза в сторону. В точности так же, как сейчас Макс.

Зачем? Зачем он это делает? Он же ничего мне не должен! Он ничего мне не обещал! Тот вечер… будем считать, он мне приснился. Пусть Макс встретил другую. Но откуда же чувство вины? Почему? Оно придает моим терзаниям новую тональность, и мне кажется: если бы Макс вел себя сейчас со мной по-другому, я бы быстрее смирилась.

Или нет? Или все это пустые домыслы? Каждому страдающему кажется, будто именно его участь — наипечальнейшая в мире. Каждый считает: именно с ним происходит то, что не случалось ни с кем. Пустое. Все уже было и повторится еще тысячу раз с тысячью людей. Non permanent sub sole. Non sub sole novum

[6]

.

Я беспрестанно повторяю себе это, но, увы, не помогает. Наверное, я не умею быть убедительной.

Так или иначе, но однажды я очнулась от своей странной оторопи, посмотрела на себя — похудевшую и подурневшую, с запавшими глазами (боже мой! И это в девятнадцать лет), и решила, что дальше так нельзя. Нужно срочно занять себя хоть чем-нибудь.

К счастью, на помощь пришла учеба, которую я подзабросила в последнее время. Я стала учиться с остервенением. Ничего не помогает так от несчастной любви, как ледяной душ и несколько задачек из высшей математики. Огромный респект тому, кто их придумал. Наверное, только они спасли меня в самые тяжелые дни.

Я садилась над тетрадью и решала, решала, решала — пока веки не становились свинцовыми и не начинали опускаться на глаза. Становилось ли легче? Пожалуй. Проще — точно.

Мои подруги, кажется, поняли меня. Они еще звали меня в кафе или на шопинг, но не слишком активно. Только Наташка звонила вечерами, все пытаясь вытащить меня куда-нибудь.

Эля в эти дни, напротив, почти не бывала дома. Она очень изменилась. Эгоистичная, как все увлеченные собственными переживаниями, я не сразу заметила это, но в конце концов разница бросилась в глаза.

Во-первых, она стала одеваться совершенно по-другому. Куда подевались грубые унисексовые штаны и безразмерные футболки?! Теперь она предпочитала довольно смелые, но женственные по сути модели. Во-вторых, изменилась она сама. Стала увереннее и даже красивее. Думаю, она стала встречаться с каким-то мальчиком. Наверное, я сама виновата, но между нами нет откровенности, поэтому она ничего не говорит о нем, только глаза горят еще ярче. На самом деле у нее очень красивые глаза. Цвета дикого золота. Я сама придумала название этому цвету, не ищите его в палитре, но мне кажется, оно очень подходит Эле. Желтоватый, яркий, немного сумасшедший блеск. На него невозможно не обратить внимание. Пусть у Эли все будет хорошо. Она заслужила. Хотя бы она — из всей нашей семьи. Ведь нельзя назвать счастливой нашу маму, нашедшую прибежище в дамских романах, или отца, который, кажется, думает только о бизнесе и у которого просто-напросто не бывает на нас времени… Пусть сестра будет счастлива со своим неизвестным мне мальчиком — гуляя по Москве, смотря ему в глаза, замирая от случайного соприкосновения рукавами…

Все! Хватит об этом! Хватит! Хватит! Хватит!

Стукнув кулаком по столу, я снова уставилась в раскрытую книгу. Нечего думать о всякой чуши. В стройных рядах цифр есть покой. В них можно найти прибежище — а что еще мне сейчас нужно?!

Глава 7

Разноцветные фонарики

Эль

Фигня! Фигня! Я с досадой швырнула мобилу в сумку. Макс оказался совсем не таким клевым, как мне представлялось. Сколько еще он будет ходить со мной в кафе-мороженое, гулять по парку и делать вид, что это — всего лишь дружба? Мне нужно большее. Мне нужно знать, что меня любят

! Я чувствовала раздражение, словно меня нагло обманули. Инфантильный — любимое мамино слово — это о нем. Теперь неудивительно, почему у такого красавчика не было девушки. Неудивительно, почему его тянет ко мне.

Я гордилась, думая, что поймала его, как паук глупую муху, а теперь вдруг вышло, что это еще вопрос, кто кого поймал. Эта мысль оказалась неожиданной и привела меня в раздражение.

— Зимина! Зимина, я к тебе обращаюсь!

Я неохотно подняла глаза. Кровососка нависала над моей партой всей массой своего двойного подбородка. Глаза, совсем крохотные, терялись в необозримой дали, заслоненные нездорово-лиловыми холмами щек. Вот уж воистину «широка страна моя родная».

— Да, Наталья Кузьминична? — Я улыбнулась ей в тридцать два зуба, демонстрируя готовность к вооруженному диалогу.

— Ты где находишься, Зимина? — спросила она громоподобно.

Я с делано растерянным видом огляделась и рискнула высказать свое предположение:

— Может быть, в классе? На уроке алгебры? У вас другое мнение?

Сомученики поддержали меня приглушенным ржанием. Ну табун лошадей — никак не иначе!

— Зимина, мало того, что ты не учишься, так еще ведешь себя отвратительно! Ничего смешного! — обернулась она к классу. — Первый, кто засмеется, — отправится к доске!

Эти трусы, разумеется, замолчали. Я — другое дело. Меня какой-то двойкой не напугать.

— А может, это вы никак не можете меня ничему научить? — выдвинула я следующую мысль.

Класс затих. Видно, что на это стадо больше подействовала моя храбрость, чем угроза Пиявицы.

— Как тебе не стыдно, Зимина, а ведь…

Меня начала бить крупная злая дрожь. Ну вот, теперь она вспомнит мою идеальную сестрицу, как же тут избежать сравнения! Вот уж стоит пожалеть бедненькую Кровососку за то, что ей досталась вовсе не паинька Мила, а я — такая, какая я есть: упрямая, имеющая обо всем собственное мнение.

— А ведь у тебя очень хорошие способности и цепкий ум, — неожиданно закончила она.

И я замерла, глупо раскрыв рот, словно выброшенная на берег рыба. Она меня уела!

Кровососка, наверное, поняла это, потому что оставила обескровленную добычу и, не говоря ни слова, переключилась на остальных.

Мне было обидно и вместе с тем приятно до того, что я даже забыла о полученной от Макса эсэмэске и вспомнила, что не ответила, только когда он перезвонил мне.

— Привет, что-то случилось? — выпалил он в трубку.

Голос у него все-таки приятный и такой взрослый. Если подумать, мне все-таки лестно, что Макс — мой парень. Надо бы показать его в школе… Заодно пусть и Ковалев оценит, какого уровня ребята вокруг меня вертятся. А то вон опять пялится. После той репетиции поцелуя его пару дней не было в школе, а теперь опять появился и смотрит на меня, как голодный на гамбургер! Вот скажите, кому приятно чувствовать себя гамбургером?!

Я чуть не расхохоталась, глядя в глупое лицо Ковалева, и нарочно проговорила погромче и поласковее:

— Не волнуйся, мой зайчик, просто математичка отвлекла. Она у нас такой монстр! — и с удовольствием понаблюдала, как Ковалев поспешил исчезнуть из поля зрения. Парни — они вообще простые, как дважды два, и даже проще.

— Математичка? У тебя с алгеброй проблемы? Хочешь, я с тобой позанимаюсь?

Ой, какой же добренький! Думает, мне больше делать нечего, как алгеброй заниматься?!

— Не учи жить, лучше реши домашку, — предложила я.

— Эль, тебе бы надо самой заниматься. Представь, что меня рядом не будет. Нет, конечно, я буду рядом, — поспешно исправился он, — но ты должна уметь делать все сама.

Я отчетливо зевнула в трубку.

— Эх, что же с тобой делать… — вздохнул он.

— Для начала не тащи меня в дурацкое кафе-мороженое, — предложила я. — Неужели ты нормальных клубов не знаешь? Или… погоди! — Мысль, озарившая меня, оказалась неожиданной, но приятной, словно случайно найденная осенью последняя, самая сочная и сладкая ягода малины. — Я согласна на кафе. Но пусть это будет «Ойкумена»!

В трубке замолчали.

— Макс? — окликнула я.

— Эль, — он замолчал, собираясь с мыслями. — Но почему? Зачем именно «Ойкумена»?

Конечно, испугался! Испугался идти со мной в то самое кафе — туда, куда ходит Милкина компания!

— Боишься?! — Я горько усмехнулась.

Инфантильный — это еще мягко сказано.

— Зачем тебе это надо? — спросил Макс так тихо, что я едва расслышала.

— Сколько веревочке ни виться, — процитировала я нашу мудрую матушку, — на конец будет. Ты что, боишься, что Мила узнает, что ты со мной? А ведь она обязательно узнает. Не лучше ли, чтобы это произошло раньше? — спросила я.

Какие-то малявки пялились на меня, подслушивая разговор. Ну и пусть. Между прочим, превосходный урок. Быстрее пройдут школу жизни.

— Хорошо. Ты права.

Он решился!

— Тогда в три в «Ойкумене»! — Я улыбнулась и показала малявкам язык.

Макс ждал меня у входа и курил. Спокойный, уверенный, взрослый. Возможно, чувство, посетившее меня днем, было наваждением, и Макс действительно моя судьба. Может статься, мы предназначены друг другу, проживем вместе всю жизнь и умрем в один день в объятиях друг друга. А может, и нет.

— Эль!

Он поцеловал меня в щеку, обдавая древесно-пряным ароматом своей туалетной воды, и я вдруг почувствовала, что он смущается. Не увидела, а именно почувствовала каким-то звериным чутьем, которое иногда просыпалось во мне.

В животе словно щекотали легким перышком, мне было весело и приятно. Я резко повернула голову, чтобы вместо щеки под губами Макса оказались мои губы.

Он растерялся. Я по-прежнему на раз удивляла его.

Взяв Макса за руку, я потянула его в стеклянные двери. Вся эта ситуация действительно нравилась мне. Она добавляла перчинку — ту самую пикантность, которой так не хватало нашим отношениям.

Окинув беглым взглядом зал, я убедилась, что ни Милы, ни ее подруг здесь нет. Придут? Вот интрига! Вот игра! Сердце стучало в предвкушении.

Макс повел меня к диванчику в дальнем конце зала. Наивный! Еще верит в возможность отступления! Ну ничего, можно принять его игру, позволить ему поверить, будто я у него на крючке, а уж потом, когда придет черед, устроим собственное шоу, и такое, что никому мало не покажется.

Принесли меню в больших кожаных папках.

Макс был напряжен, словно натянутая тетива лука, и мне вдруг захотелось его позлить.

Надувая щечки и посасывая кончик пальца, я принялась изучать меню на глазах у официантки, то и дело пугая ее идиотическими восклицаниями:

— Ой, а у вас есть молочный коктейльчик! Обожаю коктейли! А можно мороженое с шоколадным мишкой! Такой кавай! У нас в школе все девчонки по такому тащатся!

Официантка, уже не скрывая любопытства, таращилась на нас. Наверняка она видела Макса с Милой и прочей компанией и теперь недоумевала, как он мог поменять мою красотку-сестрицу на такую непрезентабельную личность, как я, а еще несовершеннолетнюю, а еще тупую, как пробка!

— Зая, купи мне чупа-чупс! — сладко пела я, складывая дудочкой губки, уже чувствуя, что переигрываю, но не в силах остановиться.

В конце концов Максу это надоело.

Он за руку выдернул меня из-за стола и, выведя в коридор, припер к стенке.

— Слушай, Эль, не знаю, что на тебя нашло, но если собираешься продолжать свой спектакль, скажи сразу. Меня достало, и я проваливаю!

Таким он нравился мне гораздо больше. Вот теперь я почувствовала, что он действительно старше меня.

— Макс, — я потянула его за рукав мягкого темно-серого джемпера, — ну прости. Я действительно не знаю, что на меня нашло. Поехала крыша, сбрендила, с кем не бывает, а?! — Я просительно заглянула ему в глаза.

Его взгляд, такой колючий, сразу потеплел.

— Глупая! Глупая и маленькая, — сказал он, прижимая мою голову к своему плечу.

Я вдохнула его запах и почувствовала тепло — мягкое и обволакивающее. Что это на меня нашло? Я таяла, как оставленное на солнце мороженое.

И тут, подняв глаза, вдруг увидела Наташку. Она стояла с глазами большими и круглыми, как пятирублевые монеты, и пялилась на нас с Максом.

Мила

— Он встречается с твоей сестрой!

Голос доносился из другой вселенной, едва различимый сквозь гул метеоритных потоков, проносящихся мимо меня, совсем неподалеку от моего уха.

— Что ты молчишь? Понимаешь, он встречается с твоей сестрой

! Я сама их сегодня видела. Представляешь, притащились в «Ойкумену»! Да они над тобой смеются!

В полоску на обоях вписано ровно шестнадцать розочек. У каждой розочки пять листиков, задорно торчащих в разные стороны. Шестнадцать на пять — будет восемьдесят. Восемьдесят листиков в одной полоске. Если учесть, что полосок на одной стене ровно восемь…

— Ты вообще слышишь меня?!

Возмущенный вопль с трубке по-прежнему звучал из далекого далека. В груди стало тяжело и сухо, как бывает перед началом очередного приступа. Я поискала ингалятор — лучше, чтобы в трудную минуту он оказался под рукой. Хватит истерить, Мила, нужно просто взять себя в руки. Восемьдесят на восемь будет шестьсот сорок. Это число триста двадцать, возведенное в квадрат. Стало немного легче. Кажется, я уже могу вдохнуть.

— Мила?! С тобой все в порядке?

Я провела рукой по лбу. Лоб был ледяным.

— Спасибо, Наташ, конечно, в порядке, — губы еще с трудом повиновались мне, но голос звучал ровно, почти как обычно. Обошлись и без ингалятора.

— Нет, ну подумай, какой гад!.. — Наташа сочувствовала и вместе с тем ждала — напряженно и жадно ждала моей реакции, всплеска эмоций, слез. Почему людей так притягивает несчастье других? Почему оно питает их и вливает новые силы? Каждому кажется, что на фоне чужих несчастий его собственная жизнь не так уж плоха.

— Оставь Макса в покое, — проговорила я, чеканя каждое слово.

— Что? — подруга искренне не поняла.

— Займись своими делами. Макс уже взрослый мальчик и может встречаться, с кем захочет. Понятно?

Цепочка тонкого серебряного браслета, который я терзала вот уже пять минут, наконец не выдержала и порвалась. Браслет, жалобно звякнув, упал на пол, к моим ногам, словно разрезанная финишная ленточка у ног победителя.

— Мил, ты что?

— Ничего. Займись-ка лучше учебой, там для твоего пытливого ума целое непаханое поле, — отрезала я.

— Психичка! — вспылила Наташка и бросила трубку.

Гудки в моем ухе прозвучали финалом.

Макс и Эля. Воображения не хватало, чтобы представить их вместе. «Пустая сплетня. Ложь», — подбирало трусливые объяснения сознание, но я уже знала, что это правда. Эля и Макс. Наверное, я ослепла, поэтому сама не догадалась.

Теперь, вспоминая виноватое лицо Макса и горящие глаза Эли, я чувствовала, что мозаика сложилась. Сама не знаю почему, но от определенности вдруг стало легче. Худшее свершилось. Чего теперь бояться? Наверное, нечего.

Я включила компьютер и села заниматься.

Через полчаса, когда в комнату заглянула мама, я была совершенно спокойна, а из колонок тихо звучал старый Blackmor’s night. Мне почти удалось убедить ее, что все в порядке, но тут меня настиг-таки приступ астмы.

— Ну вот, опять обострение, — сказала мама, глядя, как я судорожно вдыхаю из своего баллончика. — Межсезонье — опасное время.

В моей жизни и вправду наступило межсезонье.

Глава 8

Межсезонье

Эль

Едва вернувшись домой, я подняла, что Мила все знает. Ну конечно, Наташка не стала молчать. Представляю, с каким восторгом она позвонила подруге, чтобы поведать ошеломительную новость. И хотя это примерно то, чего я и добивалась, меня охватила злость, словно бы я одна имела право на страдания Милы, а остальным лучше держаться от нее подальше.

Мила ничего не сказала, только отвернулась от меня.

— У нее опять обострение, — сообщила мама, на миг отрываясь от очередной книжки.

Папа не сказал ничего, как обычно не вникая в семейные проблемы. Он пришел, наверное, минут за пять до меня, и даже я чувствовала, что от него попахивает коньяком и женскими духами. Угадай-ка, к чему это.

Вот такая у нас семья. А меня еще спрашивают, отчего я выросла бездушным уродом. Да я, будет вам известно, на их фоне — белокрылый ангел.

Что главное для нашей семьи? Соблюдение приличия. Чтобы снаружи все было чисто-гладко, а что внутри — всем наплевать. Пипец просто! Помню, лет в десять я впервые сообразила, что мама и папа не любят друг друга. Это было словно гром среди ясного неба. А как же, формально они всегда соблюдали видимость: он дарил ей дорогие подарки и никогда не забывал поздравить с Новым годом, днем рождения и Восьмым марта. А что дома почти не бывает — так он мужчина, добытчик, должен зарабатывать. Я позже поняла, что у добытчика периодически случаются интрижки, на которые мама предпочитает закрывать глаза. Ей тоже выгодно: сидит дома, читает свои любимые книжки, ходит в фитнес-зал, в бассейн, к косметологу и маникюрше, покупает шмотки, может быть, не первого разряда, но и не усредненную дешевку — в деньгах папа ее не ограничивает, — в общем, и волки сыты, и овцы целы.

Сестрица — вся такая благообразная, прекрасная и возвышенная — тоже вся в них.

И только я — серая ворона с растрепанными перьями, урод и позорище нашей дружной пофигистской семейки, глядя на которую семейка Адамсов задохнулась бы от зависти.

Я включила комп, но ничего интересного там не наблюдалось. «Вконтакте» висело только одно письмо от Ковалева. Уже заранее зевая, я открыла его. Так и есть.

«Нам необходимо поговорить», — писал мне одноклассник.

Вот чудик! Может, ему и необходимо, но мне так вовсе нет. Нужно быть законченным дебилом, чтобы считать, что тот поцелуй что-либо значит. Я решила проявить свои лучшие качества и прямо объяснить то, что и так предельно ясно (что делать, если у парней мозги неправильно работают и они не понимают самых очевидных вещей).

«Не вижу необходимости. Если ты не заметил, сообщаю: меня интересуют парни постарше», — написала я и с улыбкой нажала «Ответить».

«А ты злая», — написал Ковалев тут же.

Я ужасно разозлилась и застучала по клавиатуре, набирая ответ:

«Вот и проваливай к добреньким! Нечего возле меня околачиваться. Повторяю по-русски: ты меня не интересуешь. И почему это парней всегда тянет к тем, кому они не нужны?»

«И твоего парня тоже?» — спросил Ковалев.

Я офигела. Подумаешь, какой умный!

«Не волнуйся, с моим парнем у меня все ОК, так что найди себе какую-нибудь девицу и разряжай на ней свои гормоны!» — ответила я и поспешно отключилась, чтобы оставить за собой последнее слово.

Ковалеву удалось задеть меня, однако фиг с ним. Гораздо сильнее меня занимала Мила. Она должна уже знать обо всем, и слова мамы о приступе астмы тоже подтверждают это. Так где же скандал, слезы — все, к чему я готовилась, подходя к дому?

Мила показалась мне выточенной из камня статуей. В свете лампы ее лицо было абсолютно белым, а на щеку падала густая тень от опущенных ресниц. Сестра, по-прежнему не бросив на меня ни единого взгляда, сидела над книгой, совершенно спокойная и невозмутимая. Ей что, абсолютно параллельно, что я увела у нее парня? Нельзя быть такой бесчувственной! На ее месте я устроила бы грандиозный скандал и сделала все, чтобы вернуть себе то, что мне принадлежало, хотя бы из принципа. Но Мила словно слеплена из другого теста.

СЕМЬ ФАКТОВ, ПОЗВОЛЯЮЩИХ ПОНЯТЬ, ЧТО ПЕРЕД ВАМИ НЕ МИЛА, А ЭЛЬ

1. Я никогда не промолчу, если на меня наезжают.

2. Я не буду тихо вздыхать и мучиться неопределенностью, надеясь, что объект моего внимания вдруг догадается о моих чувствах, а просто подойду и скажу ему об этом сама.

3. Я вообще предпочту действовать, а не сидеть на берегу реки, ожидая, когда мимо проплывет труп моего врага.

4. Я никому не позволю отбить у меня парня, даже если тот и даром мне не нужен.

5. Я не буду компенсировать отсутствие личной жизни фанатизмом в учебе. Говорят, это вредно для психики.

6. Я не буду трястись над каждой тряпкой и оплакивать ее, будто лучшего друга; я не буду смотреться каждые пять минут в зеркало, чтобы поправить и без того безупречную прическу; я не буду сидеть, вытянув ноги из боязни, что на брюках некрасиво оттопырятся колени.

7. Я бы давно убила такую младшую сестру, как я. Ладно, не убила бы, но заставила бы ее уважать себя и знать свое место.

* * *

Слух о том, что у меня появился парень, вовсю бродил по школе.

С утра, после первого урока, ко мне подошла первая красавица нашего класса Ксюша Пеночкина. Сказать по правде, ничего особенного она собой не представляет, та же Мила гораздо симпатичней, однако гонору — что вы, настоящая королева. Мы с ней не воевали только потому, что делить нам нечего: у нее свои интересы, у меня свои (мелкие стычки не в счет — с кем не бывает). А тут вдруг получилось, что я как бы влезла в ее епархию. И вот она подошла на перемене, разглядывая меня с любопытством естествоиспытателя.

— Привет, Эль, говорят, у тебя мальчик появился? — спросила она, сразу же переходя к делу.

— Ну, не знаю, можно ли назвать мальчиком двадцатилетнего парня… — протянула я, в точности подражая ее тону и манере вести разговор.

— Парни вообще развиваются медленнее девчонок, так что молодой человек должен обязательно быть на несколько лет старше, — с умным видом кивнула она, — моему восемнадцать.

И посмотрела на меня так, словно мы с ней принадлежали к закрытому элитному клубу, куда принимают только тех девушек, которые встречаются со взрослыми

.

— Вот его фотка. — Она потыкала узким, украшенным стразиком ноготком в клавиши мобильного и показала мне снимок. Белобрысый парень был снят так, что детально разглядеть невозможно, однако и так видно — ничего особенного.

На это у меня нашелся достойный ответ. Я тоже достала мобильник и открыла фото Макса. Он и вживую-то хорош, а на этой фотке получился вообще замечательно. Лицо снято крупным планом. Макс улыбался в объектив, а ветер трепал отросшие волосы.

Одноклассница взяла у меня мобильник и долго изучала снимок, а я с любопытством наблюдала, как меняется выражение ее лица: любопытство, недоверие, зависть…

Так-то! Знай наших!

— Симпатичный, — сказала Ксюша, с неохотой возвращая мне мобильник. — А я все думала, что ты с нашим Ковалевым замутишь. Или не замутишь ни с кем. Уж прости, но ты немного странная. Эти ужасные огромные джинсы и похожие на мешки футболки. Сейчас молодец, стала нормальной девчонкой… Хочешь дружить со мной? Можем сходить куда-нибудь пара на пару, — добавила она после некоторого раздумья.

Кажется, она действительно считала, будто делает мне великое одолжение.

Теперь, когда у меня появился взрослый и к тому же симпатичный парень, я вдруг оказалась достойна ее общества. Прикольная идея отбирать подруг по наличию парней и модных тряпок.

— Боюсь, не смогу соответствовать… — ответила я.

— Да брось! Сашка — нормальный, компанейский, мы бы могли здорово погонять шары где-нибудь в боулинге… Говорю же, что теперь ты выглядишь вполне прилично, так что…

— Ты неправильно поняла, — перебила я ее, — я боюсь, что не смогу соответствовать твоему интеллектуальному развитию. На такой низкий уровень я не опущусь.

Она так и осталась стоять с раскрытым ртом, а я спокойно отправилась на химию, которая стояла у нас следующей по расписанию.

Ковалев так и не осмелился подойти ко мне, только издали прожигал меня взглядом. Хорошо, что его взгляд не обладает способностью воспламенять, как в одном романе Стивена Кинга.

На алгебре я, кажется, удивила весь класс. Вчера, с досады на сестрицу, как-то незаметно сделала домашнее задание, а сегодня, когда Пиявица отправила меня прорешать его к доске с явной надеждой уличить в списывании, повторила вчерашний трюк без всякого труда. Наверное, из вредности.

Пиявица смотрела на меня так, что я уже думала: подавится. Но нет, обошлось — наоборот, просияла, словно начищенная медная ручка, и заявляет:

— Вот, Эльвира, я же говорила: можешь, когда захочешь!

И торжественно влепила мне «пять». Я аж профигела. Наверное, это ее методы воспитания, и она думает, что теперь я размякну и примусь за учебу с энтузиазмом неофита. Обойдется. Но все равно почему-то было приятно.

Вернувшись домой, я поела холодный борщ и, врубив в наушниках «Rammstein», включила комп. Ужасно хотелось похвастать пятеркой. Но перед кем? Мама, на четверть минуты оторвавшись от своей книжки или сериала, сказала бы: «Молодец, Элечка», папе школьные и семейные дела до фонаря, а Эмилия вообще в расчет не принимается. Это в третьем классе я в последний раз еще бежала к ней, гордо демонстрируя дневник, хвастаясь тетрадкой или рисунком. Времена те прошли. Что же получается, что мне и радостью-то поделиться не с кем?

Отключив плеер, я набрала номер Макса.

— Привет! А я по алгебре «пять» получила. Сама все решила, без твоей помощи.

— Я на лекции, — прошипел он по-змеиному в трубку и отключился.

Вот ведь гад! Какая-то дурацкая лекция для него важнее, чем я!

Я снова врубила «Rammstein» на всю громкость — так, что голова стала похожа на медный колокол, в который изо всех сил стучат колотушкой.

Как же мне все надоели!

Мила

Мне действительно стало спокойней и легче. Я как будто заново родилась. Удивлялась всему. Вот иду по бульвару от дома к метро, а надо мной — голубое небо, такое прозрачное и легкое, а деревья уже подернулись желтой осенней дымкой. Об осенних листьях написано столько всего — утонченно-прекрасного, возвышенно-удивительного, отчаянно-поэтичного, а сегодня я вдруг увидела их на асфальте. И сердце замерло в груди: осень.

Я шла и думала о себе. Я хотела бы быть косым росчерком пера, легкой мелодией, сыгранной солнечным майским утром, я хотела бы быть сладковато-горьким дымом от сгоревших дотла листьев, беззаботно улетающим в небо. Я хотела бы быть уверенной, как географическая карта; серьезной, как орфографический словарь; беззаботной, как сбегающий с горы ручеек; легкой, как несущаяся по ветру пушинка. Не думать о будущем, вмещая в себя целую вечность. Я хотела бы идти при свете солнца и звезд по засыпанным листвой аллеям, по цветущим лугам, по облакам — босиком, смешно перепрыгивая с одного облачка на другое. Я хотела бы быть такой, какой я не стану никогда. Идеальная я — легкая и беззаботная, у которой все получается, увы, имеет со мной реальной мало общего.

У крыльца института уже стояли девчонки из нашей группы. Все, словно по команде, уставились на меня. В каждых глазах — и серых, и карих, и зеленоватых, оттенка моря в ненастную погоду — читалось одно чувство: любопытство. Наташка — она тоже тут — наверняка уже в подробностях рассказала обо всем, что увидела вчера. Все собравшиеся здесь наверняка были в курсе гораздо лучше меня. Я не знала и не хотела знать. Было достаточно простого факта, безжалостного и убедительного, как все. Это есть — и точка. Забудем. Говорить больше не о чем.

Тем временем все эти устремленные на меня взгляды жадно искали боль в моих глазах.

— Привет, — сказала я как можно небрежней.

— Привет, Мил, ты как? — послышались отдельные голоса. Наташка молчала. Даже не поздоровалась. Обижается.

— Спасибо, — я пожала плечами, — нормально. На бульваре опавшие листья. И вправду — середина сентября, деревья уже облетают…

Они непонимающе напряглись: при чем тут листья? О чем это я? Где же долгожданное шоу? И вдруг девчонки оживились, глядя мне за спину.

Сегодня, когда с моих глаз словно спала темная повязка, я понимала все удивительно отчетливо. Даже не оборачиваясь, я знала, кто там, но все-таки не удержалась и повернула голову.

Макс шел уверенной и вместе с тем какой-то удивительно грациозной походкой. Ветровка расстегнута, в ушах — плеер, в руке тлеет недокуренная сигарета.

Мне не хотелось смущать его, но он споткнулся о мой взгляд, выронил сигарету, глаза виновато и испуганно забегали.

«А ведь тебе нелегко! — поняла я. — Совсем нелегко!» Вина и беспокойство скользили в каждом движении Макса. Мне стало жаль его — как жалеешь увиденного на улице бездомного щеночка. В лощеном, уверенном Максе вдруг всплыло нечто одиноко-щенячье, беззащитное, беспомощное.

— Привет, не переживай, все хорошо, — успокоила я его и пошла в аудиторию.

Целых три пары потребовалось Максу, чтобы переварить услышанное. Он подошел ко мне на перемене перед последней парой.

— Мила, ты извини, я боюсь, ты думаешь обо мне плохо… Я должен объяснить…

На его лоб упала прядка волос, пересекая бровь резкой прямой чертой и превращая ее в знак «плюс».

Плюс на минус — все равно дает минус. От законов математики не убежать.

— Нет, — остановила я, — не надо, пожалуйста, Макс. Не унижайся.

Его лицо напряглось, яснее обозначились скулы.

— Ты мне ничего не должен, не переживай. — Я улыбнулась.

И ушла, оставив его в коридоре — одинокого, непонимающего.

Мне было больно и вместе с тем легко.

Любовь похожа на рак. Она зарождается в организме исподволь, совершенно незаметно, затем протягивает свои щупальца во все стороны, по пути меняя каждую клетку, через которую проходит, внося в программу жизни ошибку, рано или поздно оказывающуюся роковой. На определенной стадии лечение уже бесполезно. Но я-то чувствую, что еще не погибла. У меня есть силы, чтобы бороться.

После учебы я, помирившись с Наташкой (ну да, я знаю, что из нее не слишком-то надежный друг, но порой нуждаюсь в компании), мы с девчонками пошли по магазинам. Когда мы уже выходили за ворота, нас догнал Володя, друг Макса, и отозвал меня в сторону.

— Мил… — Он опустил голову, пялясь куда-то себе под ноги. — Я не понимаю, что происходит с тобой, с Максом… Знаешь, я думаю, он встречается с Наташкиной сестрой.

— С кем? — переспросила я, оглядываясь на поджидавших меня девчонок.

— Ну с Леной, с Наташкиной сестрой.

Я истерично расхохоталась, а Володя смотрел на меня как на умственно отсталую.

— Володь, не гони, ей всего десять лет. Ты считаешь, что Макс стал педофилом? — наконец смогла выдавить из себя я. Ну да, после моей сестры Максу только и оставалось, что встречаться с Наташкиной!

— Десять?! Не может быть! Я думал, ей лет семнадцать-восемнадцать!

Это уже интереснее. Володя видел ее.

— Так ты ее знаешь! — догадалась я, уставившись ему в лицо.

Володя замотал головой и отчаянно покраснел. Некоторых парней можно читать, как открытую книгу, — они ну совершенно не умеют притворяться.

Через три минуты допроса картина оказалась совершенно ясна — так, как будто мне записали ее в виде уравнения: все на своих местах и сходится с ответом.

Эля в роли серого кардинала, сплетающего прочную сеть интриг, вызвала мое искреннее восхищение. Я всегда знала, что она упорная. Еще в детстве, разбивая коленку, она не плакала, а поднималась, закусив губу. Тогда она ходила за мной по пятам, повторяя мои слова, и усердно подражала мне во всем. Она казалась мне кривым зеркалом, где мое собственное отражение приобретает гипертрофированные уродливые черты. Мне было тяжело и больно смотреть на нее. Я знала, что не права, отталкивая ее от себя, но не могла смотреть ей в глаза — карие, уже тогда внимательные и требовательные.

Теперь мы с ней соперницы.

Эмилия и Эльвира — вот уж точно две сестрички-птички.

— Так ты знаешь ее! — повторил Володя мои же слова.

— Конечно. Это моя сестра. Передать ей что-нибудь?

Он нахмурился, сосредоточенно размышляя. Володя хороший, только уж очень простой, назамысловатый. На фоне утонченного красавца Макса он кажется медведем в посудной лавке — неуклюжим и твердолобым.

— Нет, не надо, — наконец решил он. — Я, наверное, пойду? До завтра?

— Счастливо, — кивнула я и направилась к поджидавшим меня девчонкам.

— Ну, Мила?

— Что он хотел от тебя?

— Это как-то связано с Максом? — накинулись они с вопросами, точно стая голодных чаек на рыболовецкий корабль.

— Просто поболтали. О личном. — Я улыбнулась, чувствуя, как половина собравшихся девчонок напряженно думает, соотнося меня и Володю: если бы из нас вдруг сложилась пара — вот достойная тема для сплетен!

— Мне кажется, мы собирались в магазин, — напомнила я, — кажется, в Motivi [7] завезли новую коллекцию.

Это был аргумент, и мои институтские приятельницы — никто ведь не назовет их подругами — на время позабыли обо всем перед лицом ее величества моды.

Глава 9

Простые вещи

Эль

Я не сомневалась, что Макс позвонит мне, чтобы попросить прощения. Однако уже семь вечера, а на мобильнике, лежащем передо мной на столе, ни одного вызова. Безжизненно-серый экран ужасно раздражает меня. Я сначала отодвигаю мобильник подальше, затем закрываю его книгой… Все равно не помогает.

Макс не звонит. Милы тоже еще нет. А поэтому в голову лезут всякие бредовые мысли. Мила и Макс. Ха-ха-ха! Это было бы очень смешно.

К половине восьмого, посидев «Вконтакте», сделав домашку и даже написав заданное сочинение, я все-таки набрала номер Макса.

— Эль, привет.

В голосе ни на цент энтузиазма.

— Почему ты не перезвонил мне?

— Был занят. А что случилось? Что-то срочное?

Сегодня его голос и не узнать — его словно подержали в холодильнике и заморозили, как продукты для длительного хранения.

— Ничего! — рявкнула я, едва удерживаясь от того, чтобы швырнуть мобильник в стену.

— Эль, ну извини, виноват. Скажи, что случилось? — он говорил со мной тоном взрослого, уставшего от проказ маленького ребенка и все же вынужденного подлаживаться.

Разговаривать невозможно, а тем более — делиться прошлой, уже давно отгоревшей радостью.

Я нажала на «отбой», отключила мобильник, а затем, немного подумав, нажала клавишу на трубке домашнего телефона. Пусть теперь хоть обзвонится, слушая поочередно то короткие гудки, то «Абонент временно недоступен».

Вернулась Мила. Я слышала, как они разговаривают с матерью в соседней комнате. Я подслушивала, стоя у двери так, чтобы меня никто не заметил, но они вовсе не интересовались мной, так что меры предосторожности можно было бы и не предпринимать. Мила рассказывала, что была с девчонками в торговом центре, и демонстрировала новоприобретенные курточку и юбку.

Прислонившись затылком к холодной притолоке, я чувствовала, что оживаю. С девчонками — это хорошо. Девчонки — это не Макс. Вряд ли он ходил бы с ней по магазинам. Но тогда из-за чего изменилось его отношение ко мне? Он нашел другую девчонку? Наташка из Милкиной группы? Кто-то еще? Кто бы это ни была, ей не поздоровится. Только дайте до нее добраться!

Поговорив с мамой, Мила вернулась в комнату (я уже успела занять свое место за столом) и, не сказав мне ни слова, села за компьютер.

В последние дни мы с ней старательно изображаем чужих и даже незнакомых людей, волей случая оказавшихся в одной комнате.

Вечер тянулся неправдоподобно длинно. Я включила мобильник уже ближе к полуночи и получила всего одну эсэмэску.

«Извини, но все-таки нам лучше не встречаться», — отстукал Макс после нашего с ним разговора.

Что за fuck! Мы это уже проходили! «Повторение — мать мучения» — так говорят в школе. Что, не совсем так? А, по-моему, лучше и не придумаешь.

Еще вчера Макс почти раздражал меня, я считала его глупым, относясь пренебрежительно-покровительственно. Сегодня все переменилось. Я чувствовала, что не могу его потерять. Просто не могу — и все. Особенно если он переметнется к Миле. От одной этой мысли кровь начинала стучать в висках, а лоб покрывался холодной испариной. Я чувствовала себя больной и злой, как никогда.

В ознаменование вечера я вступила в контры с отцом, явившимся домой ближе к полуночи и, судя по довольным масленым глазам, вовсе не с работы. На волне общего раздражения высказала ему то, что о нем думаю. Причем даже деликатно, подбирая выражения поприличней. На шум из комнаты выскочила мама. Самое прикольное, что она встала на сторону отца и попросила меня не лезть в дела взрослых — в те дела, которые якобы меня не касаются.

— Ты не имеешь права осуждать отца. Ты еще ничего не понимаешь, — сказала она.

Я аж расхохоталась.

— Как же не понимаю! Не вчера родилась! Тебе просто выгодно молчать! У вас, как на экономике, товарно-денежные отношения!

Тут все былое благодушие окончательно покинуло бедного папочку. Он взял меня за плечи, весьма ощутимо встряхнул и пообещал, что, несмотря на мой возраст и глубокие экономические знания, применит неустаревающий метод воспитания — порку ремнем.

Отец, обычно очень сдержанный, слов на ветер не бросал, и мне уже доводилось пробовать на себе его неустаревающие методы. После них трудно чувствовать себя героем и победителем, так что пришлось временно отступить и умолкнуть.

Но хуже всего то, что в разгар ссоры из комнаты появилась-таки Мила и, по-прежнему глядя лишь на родителей, вступилась за меня. Наверняка ей нравится чувствовать себя милосердной и всепрощающей, однако это еще больше меня разозлило.

Да и что есть поступок Милы: что, если не равнодушное великодушие победителя?..

Макс еще пожалеет!

Мила

С утра ужасно болела голова, а вчерашнее спокойствие исчезло, словно его и не было. Наверное, все дело в отвратительной сцене, которая разыгралась вчера у нас. Эля казалась маленьким волчонком, загнанным в угол клетки. Она огрызалась, но так обреченно-отчаянно, что видно: она и не надеется выиграть, просто дерется из последних сил, потому что не может не драться. Если уж говорить откровенно, эта черта меня в ней восхищает, как упорство и удивительное жизнелюбие, присущие сестре. Она твердо стоит на земле, тогда как я, оступаясь, вышагиваю на носочках. Отца я тоже не одобряю, но в отличие от Эли понимаю. Он живет для себя. Я просто не жду от него ничего — уже давно, с пятого класса. Эля тогда была еще совсем маленькой, и он обещал повести нас в зоопарк, но не повел. Послал вместо себя подчиненного и откупился от нас деньгами: «Девочки, не стесняйтесь в своих желаниях: аттракционы, пони, мороженое-попкорн — сколько влезет!» Ему легче заплатить, чем что-то сделать. Я хорошо запомнила тот день и, кажется, уже тогда поняла все об отце. Эля — еще нет. Моя младшая сестра все-таки идеалистка, как бы это смешно ни звучало.

Кстати, непонятно, что случилось с Элей. Она все ходила торжествующая, а вчера ее словно подменили. Неужели поссорилась с Максом?

Сердце глухо екнуло в груди. Глупое. Не нужно думать об этом. С Максом покончено в любом случае. Не могу же я встречаться с ним после того, как он гулял с моей родной сестрой?.. Или могу… Как же ужасно!

Джинсы, розовый топик, куртка — я оделась автоматически и только в метро заметила, что машинально взяла подходящие к топику кроссовки с розовыми же шнурками. Вот что значит привычка. В каком бы состоянии духа ни находился, рефлексы срабатывают прежде сознания. Что бы ни случилось, я, видно, просто не смогу смешать коричневое с синим, а спортивное с классикой.

Уже у дверей института меня окликнул Макс:

— Мил, можно тебя на минутку?

— Да, — отозвалась я, чувствуя, что ноги слабеют и отказываются мне служить.

Он отвел меня за угол здания — туда, где нас не увидят спешащие на лекции однокурсники.

— Мил, я думал о том, что ты вчера сказала. Ты сильная, и я был не прав.

Мысли заметались в голове стайкой вспугнутых птиц. В чем не прав? В том, что избегал меня? В том, что встречался с Элей?

— Ты мне нравишься, и, если разобраться, больше, чем… — он замялся.

— Кто? — жестко спросила я. Не надо было ему вспоминать об Эле. Не надо…

— Ну ты сама знаешь…

Я почувствовала, будто меня ударили под дых. Может, Макс так развлекается? А что, многим парням нравится встречаться сразу с двумя девушками, особо пикантно, когда эти девушки — родные сестры.

— Не знаю, — проговорила я чужим голосом. — Извини, Макс, лекция. Опаздываю.

Я уходила от него на негнущихся ногах, еще надеясь, что он окликнет, догонит меня, объяснит, что я — вздорная дурочка и напридумывала себе бог знает что!

Но он не окликнул.

На лекциях я то и дело ловила на себе задумчивый взгляд Макса. Что же все-таки случилось?

Нет, я не освободилась от своего похожего на раковую болезнь чувства, сердце по-прежнему то замирало, то начинало взволнованно биться, все валилось из рук, словно я собиралась побить все рекорды неуклюжести, однако я уже не была прежней. День, когда я узнала о Максе и Эле, словно подвел черту под уравнением.

Сейчас, на семинаре по основам менеджмента, я сидела, опустив глаза. Молодой преподаватель, вихрастый очкарик, сам похожий на студента, уже задал мне несколько вопросов, на которые я не смогла ответить — только вздрагивала и переспрашивала. Макс действует на меня, словно кислота. Чувство к нему разъедает сердце, мешая жить, но я точно знаю: мы никогда не будем вместе.

Семинар закончился так быстро, хотя, пока он шел, мне показалось, что минула целая вечность. Я стала собирать вещи в сумку, и, конечно, уронила мобильник, а затем ручку. Нагнувшись, хотела подобрать вещи с пола. Но меня опередили.

Миг — и загорелая мужская рука с неровно подстриженными ногтями уже протягивала мне мобильник с болтающейся на нем подвеской-сердечком. Я впервые взглянула на свой телефон словно бы со стороны и вдруг устыдилась: он какой-то совсем детский, такой, наверное, прилично иметь пятнадцатилетней девчонке, моей сестре, а вовсе не мне.

Молодой преподаватель тоже вдруг покраснел, совершенно необъяснимо.

— Вот, возьмите, — сказал он, быстро пихая мне в руку аппарат. — Вы, наверное, сегодня плохо себя чувствуете, не надо было сидеть на семинаре. Сказали бы, я бы вас отпустил.

— Что вы, Эдуард… Валентинович, — пробормотала я, споткнувшись на сложном имени, — все хорошо, спасибо.

— Ну хорошо, что хорошо. А то я на машине, мог бы подвезти, если вам плохо.

Это он из гуманизма? Или просто клеится ко мне?! Этого еще не хватало!

— Нет, спасибо, я сама! — поспешно произнесла я и, подхватив сумку, пулей вылетела в коридор.

В коридоре у стены стоял Макс. Наверняка он видел и слышал все, что произошло в аудитории.

С пылающими щеками — как будто у меня и в самом деле поднялась температура, — я пробежала мимо.

Каблучки стучали по лестнице, точно попадая в ритм сердца: тук-тук-тук-тук-тук. Сбежав до нижней площадки, я остановилась, чтобы отдышаться.

В коридор выглянула Наташа.

— От кого убегаешь? — с любопытством поинтересовалась она.

— Нет, не убегаю…

Сверху донесся звук шагов. Это спускался Эдуард Валентинович, и я невольно попятилась, ища, где бы укрыться, но, опомнившись, осталась на месте, сделав вид, будто что-то ищу в сумке.

Преподаватель прошел мимо нас под любопытно-ехидным Наташкиным взглядом.

— А! От Эдуарда убегала! — торжественно заявила она, когда его спина, наконец, исчезла из зоны видимости. — И не отрицай. Странно, что он к тебе только сейчас пристал.

— В смысле?! — не поняла я, роняя вытащенный из сумки плеер.

— Только не говори, будто ничего не замечала! — засмеялась Наташка.

— Что именно?

Я подняла плеер, к счастью, уцелевший после падения, и принялась задумчиво крутить его в руках. Наташкины намеки стали для меня откровением.

— Как это что?! — рассердилась она. — То, что он на тебя западает, конечно! С чего бы, ты думала, он на тебя каждую лекцию пялится? А сегодня так вообще исстрадался, все не знал, как привлечь твое драгоценное внимание. И не смотри на меня такими круглыми глазами. Я, конечно, понимаю, что у тебя другие на уме, но замечать все надо, ведь не в космосе живешь.

Я медленно и тяжело переваривала информацию. Наверное, я живу в космосе. Да, я обратила внимание на то, что Эдуард Валентинович, рассказывая о чем-то, часто обращается ко мне, но всегда считала, что это оттого, что я сижу в первом ряду, не пропускаю занятия и вообще произвожу впечатление девочки, заинтересованной в получении знаний. А тут такое

! Вот еще новости!

— И что, — осторожно продолжила допрос я, — об этом… ну об Эдуарде вся группа знает?

— Конечно! — Наташка надула из жвачки большой пузырь и лопнула его прямо перед моим носом. — Давно! И только ты, как Снежная королева, — холодная и ничего не замечаешь. Кстати, если сравнивать Эдуарда с тем же Максом, он, пожалуй, даже выиграет — если не во внешности, то по моральным качествам. Во-первых, он не такой безынициативный пижон, думающий только о собственной внешности, как твой Макс. А во-вторых, хотя бы не связывается с несовершеннолетними.

Я почувствовала, что к щекам прилила кровь и они разгораются закатно-алым.

— Не лезь, пожалуйста, не в свое дело, — попросила я, изо всех сил сдерживая раздражение. Макс и тем более его отношения с Элей — вовсе не та тема, которую я готова обсуждать хоть с кем-то, а тем более с Наташей.

Подруга сузила глаза, собираясь перейти к открытой конфронтации, но тут на лестнице показался Макс.

— Хорошо, что вы еще здесь, — сказал он, глядя только на меня, — я вот подумал, что давно мы после занятий в кафе не сидели. Может, сходим сегодня?

Такое ощущение, будто пол раскачивали у меня под ногами. Что нужно Максу? Какую он затеял игру? Зачем? Может, издевается надо мной? Но нет, не похоже. Глаза серьезные, смотрит напряженно и прямо.

Чтобы не упасть, я положила руку на перила. Неужели я все-таки нравлюсь Максу? Неужели он все-таки хочет со мной встречаться?!

Жаркая волна, залившая меня с ног до макушки, вдруг сменилась ледяным душем. Эль. Моя несносная сестрица Эль. Ее сейчас не было рядом, но она все равно стояла между нами. Ничего уже не будет по-прежнему. В то время, когда она впервые возникла между мной и Максом, я еще витала в розовых грезах, считая, что Макс со дня на день предложит мне встречаться. Те дни, увы, не вернуть.

— Нет. Извини, мне некогда, — пробормотала я под любопытным Наташкиным взглядом и быстро, чтобы не успеть передумать, зашагала прочь.

«Все хорошо. Он тебе не нужен. Он совсем тебе не нужен», — повторяла я, словно занимаясь аутотренингом.

Сидя в грохочущем вагоне метро, я думала о том, почему это Макс снова заинтересовался мной. На вопрос, можно ли ему доверять, существовал единственно правильный ответ: «Нет». И речи не может быть о том, чтобы я бегала на свидания к тому же парню, с которым встречалась моя родная сестра. Такие извращения не для меня.

«А вы с Максом хорошо смотритесь вместе. Ну, подумаешь, ошибся. Эля — девушка яркая, вот и привлекла его на время… Не выдумывай, неужели ты оттолкнешь собственное счастье?» — вкрадчиво нашептывал мне голос. Я усилила громкость плеера, надеясь, что музыка заглушит его, но тщетно — тихие искушающие слова оказались громче самой громкой музыки.

Измотанная тяжелой борьбой с самой собой, я прислонилась затылком к черному стеклу двери и обреченно закрыла глаза.

Глава 10

Ключ от Страны чудес

Эль

Идея отомстить Максу была почти безупречна. Единственным ее недостатком являлось то, что пока Макс равнодушен ко мне, он словно одет в непробиваемую броню. А значит, придется вытащить его из этого панциря, заставить раскрыться, привязать к себе.

«Ты сделаешь это, Эль! Сдохнешь, но сделаешь!» — пообещала я себе.

Хотелось действовать немедленно, но я удержалась: нельзя испортить все с самого начала. Навряд ли у меня будет третий шанс. О, я терпелива, как столетний дуб, а моей кротости позавидовали бы ангелы!

Я молча наблюдала, как вернулась домой Мила — совершенно потерянная. Она отказалась от ужина, не села заниматься (что уже многое говорило о душевном состоянии моей многоумной сестрицы), а легла на диван, слушая плеер.

Больше всего мне хотелось сорвать с нее наушники и растоптать их, ударить ее по лицу, привести в чувство. Но я только смотрела.

Вечером у Милы начался новый приступ астмы, на этот раз весьма тяжелый, так что мама твердо заявила, что завтра же поведет ее к врачу.

Это мне на руку, так как способствовало успеху моего плана, уже возникшего в голове.

В субботу, прямо с утра, я приступила к его исполнению. Дома, кроме меня, никого не было: отец бывал редко даже в выходные, а мама с Милой уехали, как я знала по опыту, не менее чем на полдня.

Я набрала номер Макса:

— Нам надо увидеться.

— Эль, ну зачем ты опять? — вздохнула трубка, и я почувствовала, что деревянная игрушка, которую я машинально взяла с полки и сжимала теперь левой рукой, раскололась и грозит занозить мне руку щепками.

— Я должна тебя увидеть. Выбирай: или придешь сегодня ко мне, пока дома никого нет, и Милы, кстати, тоже, или я приду в понедельник к твоему институту, и мы будем разговаривать в присутствии всей группы.

— Диктуй адрес.

Макс разговаривает со мной сухо. Мальчик обижен. Пока что это не важно. Важно заманить его к себе.

Я встретила его с влажными глазами. Слезы были настоящими, хотя выжимать их из себя пришлось с большим трудом. Он недоверчиво посмотрел на меня. Я отвернулась, словно стараясь скрыть от него заплаканные глаза.

— Прости, что я тебя так вызвала. Мне надо было сказать тебе кое-что. Не по телефону, обязательно лично. Я на самом деле люблю тебя! Не думай, будто это несерьезно! — Теперь я смотрела в его глаза, моля про себя: «Ну давай, давай же! Не каждому парню говорят такое!»

Макс колебался. Мой порыв не оставил его равнодушным, однако он все еще не решался.

— Макс, это для меня очень серьезно, но я не буду принуждать тебя. Ты для меня слишком важен.

Глаза искали ответа в чужих серьезных голубых глазах. Я увидела, что Макс размораживается. Его взгляд потеплел, напряженно сжатые губы расслабились.

— Ты удивительно храбрая девушка, — произнес он, наконец, улыбнувшись. — Когда я не вижу тебя, то думаю, что не стоит с тобой встречаться, но как только ты оказываешься рядом, все летит кувырком.

— Макс, — я прижалась к его плечу, чувствуя, как колотится в груди сердце, — пообещай, что больше никогда не бросишь меня. Слышишь? Никогда! Я умру, если ты меня бросишь!

Я целовала его подбородок, с наслаждением вдыхая древесно-пряный аромат туалетной воды. Каждый поцелуй — жесткий, требовательный — словно печать. Я поставила на лице Макса с полсотни печатей, на каждой из которых значилось: «Мой! Мой! Мой!»

Ключик от его сердца был у меня в руках. Теперь никто, и уж тем более Мила, не посягнет на моего парня!

Мила

Предчувствие чего-то непоправимого не оставляло меня всю дорогу домой. Сердце тревожно ныло, а грудь болела.

— Милочка, что же ты у меня такая слабенькая, — вздыхала мама, с жалостью глядя на меня. — И в кого ведь?! И я, и папа, и Эля здоровые!

Ответить на это, как можно догадаться, было нечего, поэтому я улыбалась и отшучивалась:

— Ну должна же быть в семье хотя бы одна паршивая овца!

— Ой, Эмилия, зря ты так! Мне кажется, ты прости, но буду говорить откровенно, как подруга с подругой…

Мама кокетливо улыбнулась, ей и вправду до сих пор казалось, что ей не больше двадцати, наверное, в каком-то смысле это не так плохо… только тяжело. Ее никто не воспринимал серьезно, даже учителя в моей школе, а подруги, которых я приводила домой, болтали с ней как с равной.

— Ну говори. — Я кивнула — иногда, особенно в такие минуты, мне кажется, что я старше и это я ответственна за нее.

— Думаю, что ты слишком много времени уделяешь учебе, и это не идет на пользу твоему здоровью. Нет, ты молодец, — быстро опомнилась она, — ухаживаешь за собой, держишь себя в форме, но в последнее время ты даже не гуляешь! Как вернешься из института — сидишь занимаешься. Ну разве так можно? А если уж совсем честно, я считаю, тебе нужно с кем-нибудь встречаться! Вот есть же у вас этот симпатичный мальчик… Макс, кажется? Почему бы тебе не пригласить его к нам на чай?

Сердце глухо стукнуло в груди. И она о Максе. Я снова вспомнила (а забывала ли вообще?), как он смотрел на меня вчера. Вот и мама говорит, что нам надо бы встречаться… Я знаю, мы составляем хорошую пару. Но Эля…

Замкнутый круг, честное слово!

— Разве я могу пригласить к нам Макса, он сразу увлечется тобой, — попыталась я спасти дело шуткой. Но шутка не получилась, и хотя мама польщенно засмеялась и делано замахала руками — куда уж мне! — я почувствовала себя весьма скверно. Шутки у меня не получались, наверное, никогда. Здесь у нас специалист Эля.

Я закашлялась, и мама подозрительно посмотрела на меня. Пришлось покачать головой, показывая, что все в порядке, и нащупать в кармане плаща баллончик.

Как ни странно, чем ближе мы подходили к дому, тем тревожнее становилось на душе. Без всяких на то причин. Я рассеянно и невпопад отвечала маме и, старательно пялясь в землю, обходила многочисленные после ночного дождя лужи.

«Придем домой — сразу же сделаю себе чаю с мятой», — решила я, подходя к подъезду.

Вот, наконец, наш этаж. Ключ дрогнул в руках и с противным звоном упал на выложенный плиткой пол. Бог знает что такое! Наверное, я действительно больна, и врач прав, советуя уехать к морю на отдых. Чем раньше — тем лучше.

Когда я открыла дверь, взгляд первым делом уткнулся в аккуратно поставленные мужские ботинки — чистые, без следов осенней грязи, хищными зверями скалящиеся на меня из угла коридора. Я замерла, глядя на них, словно завороженная.

— А вот и мои вернулись! — послышался из комнаты жизнерадостный Элин голос. — Макс, пойдем, познакомишься с моей мамой.

Сестра тут же появилась на пороге комнаты, таща за собой растерянного и смущенного Макса.

— Это мой друг Макс, это моя мама Мария Николаевна, а Эмилию ты знаешь, — частила она.

Мама прислонилась спиной к двери, должно быть, чувствуя себя персонажем одного из своих романов.

— Здравствуй, Макс, — произнесла она совершенно ошалело.

А мне захотелось расхохотаться. Поднять голову к потолку и хохотать, хохотать, пока из глаз не брызнут предательские злые слезы.

* * *

Вот и осуществилась мамина мечта. Макс сидит у нас на кухне, пьет чай с печеньем, оттуда доносятся оживленные голоса. Я сижу за компьютером и гоняю по экрану цветные шарики. Это прекрасное занятие, чтобы не думать. Шарики появляются и появляются, заслоняя собой весь экран, так что от их многоцветия начинает рябить в глазах. Я щелкаю по кнопке «новая игра», и экран очищается. Можно начинать заново.

Моя жизнь похожа на клубок спутанных ниток, и попытки навести в ней хоть какой-нибудь порядок заканчиваются грандиозным провалом. Наверное, я просто неудачница.

В комнату заглянула мама и, придвинув стул, села возле меня, некоторое время наблюдая за моей странной нелогичной игрой.

— Да, — произнесла она с печальным вздохом, украдкой следя за выражением моего лица, — я слышала, что у Эли появился мальчик, но никогда бы не подумала, что это Максим… Тот самый Максим.

Я молчала. Что тут скажешь?!

— Но ведь ты, конечно, не переживаешь? — не могла успокоиться мама. — Тебе ведь Макс не то чтобы очень нравился?

Я механически кивнула: пускай ей будет легче. Нечего сваливать собственные проблемы на других.

— Так и знала! — обрадовалась мама. Она поверила мне с такой готовностью, что стало обидно. — На самом деле Макс и Эля подходят друг другу. Он — серьезный, положительный, интеллигентный, будет на нее хорошо влиять. И первые результаты уже заметны. Видишь, что Эля стала лучше одеваться? Повзрослела и сделалась женственнее?

Проклятые шарики опять заполнили экран, пришлось нажимать рестарт.

— А тебе нужен кто-то другой. Ну, не знаю, может, более беззаботный и отвязный. Чтобы пара была действительно гармоничной, люди должны дополнять друг друга, обладая разными качествами, — продолжала мама, игнорируя мое молчание.

— Как вы с папой? — не выдержала я.

Она осеклась, с минуту посидела молча и, не сказав больше ни слова, поднялась и вышла из комнаты.

Я не чувствовала ничего. Даже жалости.

От шариков нестерпимо болели глаза. Вскоре они все слились в одно большое, развернутое на весь экран, пестрое одеяло, а я все щелкала и щелкала мышкой — не различая цветов, куда придется.

Вечером я сделала для рук ванночку с питательной укрепляющей солью и села у зеркала, занимаясь маникюром. Осторожно сдвинуть специальной лопаточкой распаренную кожу у ногтя, срезать лишнее, затем взять ножнички и подровнять форму ногтя — аккуратно, чтобы не испортить.

Забота о руках требует большой сосредоточенности и не терпит нервозности. Занимаясь ногтями, уделяешь им все внимание и не думаешь ни о чем… постороннем и лишнем. Это как раз то, что нужно сейчас.

В комнате тихо. Только подняв взгляд, я замечаю, что за моей спиной стоит Эля. Сейчас наши отражения совсем рядом. Она кажется даже старше меня — и выше, и плотнее. У нее упрямое лицо, твердо очерченные губы и волевая линия подбородка. Мое лицо расплывчатей, мягче. Я пошла в маму — тот же узкий подбородок, нерешительная, словно изломанная линия тонко выщипанных бровей, мягкие, словно немного припухшие губы. Глядя на нас с Элей и не скажешь, что мы сестры.

— Как ты можешь так спокойно делать свой маникюр! — не выдержала она.

Я опустила глаза и заметила на пальце крохотную заусеницу.

— Ногти нужно обрабатывать спокойно, иначе делать это не имеет никакого смысла, а еще легко пораниться и занести инфекцию, — объяснила я, осторожно удаляя кусачками мешающий кусочек кожи.

— Хватит притворяться! Нечего строить из себя Снежную королеву! — закричала сестра, отшвырнув мой маникюрный набор.

Ножнички, пинцетики, щипчики упали на ковер. Мне почему-то стало жаль их до слез.

— Не делай вид, будто тебе все равно! — кричала Эль, схватив меня за плечо и развернув к себе. — Знаешь, где у меня сидит твое притворство и равнодушие?! Вот здесь! — она провела рукой по шее. — Ненавижу тебя! Понимаешь, ненавижу! Сейчас, когда ты изображаешь из себя несчастную жертву, — вдвойне!

— Не мешай мне, пожалуйста, я еще не закончила, — четко произнесла я, наклоняясь за ножницами.

Но Эль отпихнула их от меня.

— Ты не любишь Макса! Ты никогда его не любила!

Я устало поднялась со стула. Какая же сестра… еще маленькая!

— Это ты ничего не знаешь о любви, — ответила я, глядя в ее потемневшие, цвета горького шоколада, глаза. — Ты не знаешь, что любовь — это не выброс в кровь адреналина и не желание почувствовать себя взрослой.

В глазах сестры взметнулось торжество: она добилась, чего хотела, втянула меня в пустой, бесполезный разговор. Впрочем, похоже, она всегда будет добиваться всего, что хочет. Пока не наткнется на непреодолимое препятствие. В одном романе Иэна Бэнса [8] я читала загадку о том, что будет, если неостановимая сила наткнется на непреодолимое препятствие. Надо бы составить уравнение этой задачки.

— Ах так! — рассмеялась Эль. — Ну конечно, любовь — это сопли до колен и слезы в три ручья, непереносимые страдания и жалкий скулеж в подушку. А может, ты и отношения наших родителей тоже назовешь любовью?

— Вырастешь — поймешь, — сухо ответила я, опускаясь обратно на стул.

— Это говорит моя многоумная добрая сестрица! Хочешь, поделим Макса? Ровно пополам? Или так: он будет встречаться со мной по четным дням месяца, а с тобой — по нечетным. Подходит?

— Не кривляйся.

Теперь я уставилась в пол, не чувствуя в себе сил посмотреть на сестру. «А ведь ей тоже больно, — кольнуло меня нечаянное открытие. — Ей тяжело, и она не знает, что делать».

— Проживу как-нибудь без твоих замечаний! — ответила Эль. — Вот у нас семейка: урод на уроде!

Она стукнула кулаком по столу. Зеркало тревожно зазвенело, а сестра болезненно поморщилась и затрясла ушибленной рукой.

На шум в комнату заглянула мама.

— Не ссорьтесь, пожалуйста, — жалобно попросила она. — Макс, конечно, симпатичный парень, но не стоит из-за него ссориться. Вы слишком молоды…

Эль резко развернулась к ней, словно боксер на ринге, вдруг обнаруживший за спиной нового противника.

— А дело, будет тебе известно, милая мамочка, вовсе не в Максе! — заявила она. — То есть не только в нем. Тут, как сказала бы наша паинька Эмилия, налицо коренные противоречия. И ты не пугайся, что мы уроды. Кого вы еще думали воспитать в такой семье, как у вас?! Как же я вас всех ненавижу!

— Ты… — Мама побелела. — Вы обе ничего о нас не знаете и не имеете права судить нас. Молоко еще на губах не обсохло! Поняли?!

Мне захотелось закричать, отшвырнуть стул, разбить зеркало — сделать хотя бы что-нибудь, лишь бы прервать тягостную сцену.

Сейчас все мы казались похожи на персонажей странной пьесы, застывших в немой сцене: мама — бледная, с трепещущими от гнева крыльями носа, — в дверях; Эль — вполоборота к ней, презрительно прищурившаяся, с растрепанными волосами; я — с застывшим, похожим на маску лицом, перед зеркалом, над рассыпанным маникюрным набором, инструменты из которого напоминают изощренные орудия пытки.

Мы все мучаем друг друга. Мы мучаем друг друга все то время, что живем вместе. Боже мой! Настоящий ад! Я и не подозревала, что он так близко!

Молчание затягивалось, даже Эль ничего не говорила. А с лица мамы постепенно сходил гнев, сквозь него проступала горькая обида. Она становилась похожа на беззащитного, несправедливо обиженного ребенка.

А ведь ей действительно тяжело, и она, как может, выстраивает вокруг себя рубежи защиты — это и фитнес, и книги, и сериалы. Им с папой давно бы нужно развестись, но теперь, наверное, уже поздно, да и мне сложно представить маму работающей — где она найдет работу сейчас, после того как просидела дома последние двадцать лет?..

Мне стало стыдно. Я тоже обидела ее сегодня, а еще думала, что лучше и добрее, чем Эль.

— Прости, пожалуйста, мамочка, — попросила я и, встав со стула, подошла к ней. — Это день сегодня такой неудачный. Не расстраивайся, мы вовсе не думаем так, просто с языка иногда срывается…

За спиной приглушенно хмыкнула сестра, но, к счастью, промолчала.

Я протянула руку и погладила маму по волосам, а она вдруг расплакалась и прильнула к моему плечу, словно ища защиты. Вот теперь я точно чувствовала себя лет на двадцать старше собственной матери.

Я надеялась, что Эль подойдет к нам. Если бы это произошло, я бы, наверное, простила ей все, даже Макса. Но она осталась стоять одна. У нее еще не прошел переходный возраст, и она еще не научилась терпеть и прощать.

Глава 11

Ветер перемен

Эль

На кровати лежал чемодан, а Мила аккуратно укладывала туда свои вещи. Платье, сарафан, топик и даже купальник. Хотя конец сентября не самое удачное время для купаний, на Балтике благодаря мягкому климату стоит довольно теплая погода. Туда еще ездят отдыхать.

Я делала вид, будто занята уроками, а сама украдкой следила за сестрой. Она уезжает, сдает свои позиции, значит, я победила. Или нет?.. Отчего-то мне тяжело.

Тренькнул мобильник, сообщая о приходе эсэмэски, и я нехотя взяла его. Так и знала, от Макса. «Целую тысячу раз, хочу видеть». Я победила, только отчего-то мне вдруг стало смертельно скучно, и даже Макс — блестящий лощеный Макс, при виде которого мои одноклассницы обмирали от восхищения и зависти, — все больше раздражал меня. Я зевнула и, не став отвечать на эсэмэску, отложила телефон в сторону. Отвечу как-нибудь потом, когда будет настроение.

Безусловно, наши встречи с Максом сыграли свою положительную роль. Даже в школе ко мне относятся по-другому. Теперь я по-настоящему популярная личность. Девчонки наперебой стараются зазвать меня в свою компанию, парни смотрят с интересом. Я получила уже три предложения встречаться (до Макса не было ни единого). Наверное, у парней просто развит стадный инстинкт или они любят охотиться скопом. Как бы там ни было, стоит появиться одному, как сразу набегает целая толпа. Но, честно говоря, ни один из сверстников меня не интересует. Отношения с Максом позволили мне убедиться в собственной силе. Я вообще думаю, что девушки, неудачливые в любви, просто дуры. По большому счету неважно даже то, как ты выглядишь. Важно — какой ты себя показываешь.

Взгляд невольно обращается к Миле. Она еще похудела, ей это не идет. На лице резко выступили скулы, руки стали совсем тонкими, почти прозрачными. Вот они бледными тенями порхают над чемоданом, укладывая туда пакет с нижним бельем.

Сестра не смотрит в мою сторону, а мне очень хочется окликнуть ее, ударить по бледным щекам, привести в чувство. Иногда мне вдруг начинает казаться, что ничего не изменилось и я по-прежнему десятилетняя девочка, с обожанием и восторгом смотрящая на свою старшую и умную сестру, подражающая ей во всем.

Чтобы отогнать наваждение, приходится крепко, до крови, закусить губу.

Это она должна завидовать мне. Это у меня есть все, чего она лишилась, это не я, а она бежит в Калининград вместе с нашей доброй тетей Викой. Официальная причина — обострение астмы и необходимость в целебном морском воздухе. Но я-то отлично знаю, что это не так. Мила взяла в институте академический отпуск по состоянию здоровья и собирается прожить у моря, на Куршской косе, не меньше месяца.

Я выиграла, она проиграла. Это так, но на душе отчего-то муторно.

* * *

Мы с Максом шли по улице. Он уверенно держал меня за руку, словно демонстрируя миру: вот моя девушка. Я не смотрела на него, стараясь избежать его взгляда: у него теперь глаза Ковалева — влюбленные и преданные. Не этого ли я хотела?..

— Зайдем в кафе? — спросил Макс, и я кивнула: так проще и легче — сидеть друг напротив друга и пить кофе.

Мы зашли, и Макс помог мне снять куртку, на минуту обняв за плечи и прижав к себе. Как я буду общаться с ним в дальнейшем, если уже сейчас его объятия мне тягостны?..

Папка меню — словно щит, за которым можно укрыться.

— Эль, давай я познакомлю тебя с моими родителями, — предложил Макс, когда официантка ушла относить на кухню наш заказ.

Я ожидала чего-то подобного, но, наверное, не так скоро.

— И что, ты приводишь к ним каждую свою девушку?

— Нет, только тебя.

Только меня, вот, блин, великая честь!

Вот он — роскошный Макс, красавец, мечта девчонок. И моя мечта, нельзя забывать об этом. Я добивалась его, не жалея сил. И добилась — он мой. Отчего же исчезла былая эйфория? «Макс важен для меня. Он для меня — все», — говорю я себе. Но отчего-то эту фразу приходится повторять все чаще и чаще.

— Да, конечно, с удовольствием познакомлюсь с ними, — говорю я, сдувая с кофе пенку.

Я хотела этого. Я рвалась к победе, не замечая препятствий. И теперь мечта сбылась. Вот он — Макс, сидит напротив меня и смотрит с восхищением. Ему наплевать, что мне только пятнадцать. Я нашла свое счастье, дверца открыта, но что за ней?..

Я люблю сладкое, но сегодня шоколадный кекс не лезет в горло, вызывая сухой бисквитный кашель, и я крошу десерт по тарелке. Неужели я становлюсь такой же, как Мила? Что угодно, только не это!

— С тобой все в порядке? — Макс обеспокоенно заглядывает мне в глаза.

В этом он весь. Другой бы стукнул покрепче по спине, чтобы помочь проглотить колючие крошки, этот будет ждать от меня ответа.

Кофе отдает горечью. Горечью разрушенной мечты. Целый год ожидания и надежд — и надо же, коту под хвост. Мне горько и обидно.

— Эль?..

— Да, Эль. Уже не первый год Эль! — Я отодвинула чашку так, что недопитый кофе выплеснулся на столик. — Помнишь, ты говорил, что мы не подходим друг другу?.. Так вот, ты был совершенно прав, — жестко заканчиваю я.

Наша несовместимость написана на хмуром сентябрьском небе, в спиральных разводах капучино, налитого в мою чашку, она везде — куда только не посмотри!

— Эль, ты шутишь?! Я же люблю тебя!

— Твои проблемы!

Я выскочила на улицу, даже не потрудившись надеть на себя куртку. В глазах стояли слезы. Злые упрямые слезы.

— Эль, вернись! Ты нужна мне!

В этом весь Макс.

Я бежала, маневрируя среди прохожих — в центре по вечерам всегда околачивается уйма народа, — не обращая внимания на возмущенные вопли тех, кого я задевала плечом. Темно-серый мир перед глазами был моим миром. Вернее, другого у меня не было, значит, приходится выживать в этом. Со Страной чудес ничего не вышло.

Я вернулась домой. На часах — половина девятого. Мама, как всегда, занята чтением. Папы нет. Все идет своим чередом, ни на миллиметр не сходя с привычных рельсов.

— Эля, ты вернулась? Все нормально? — спросила мама, не отрывая взгляда от книжной страницы. — Как с Максимом встретились?

— Отлично. Очень хорошо встретилась, — ответила я, проходя к себе.

Комната будто опустела без Милы.

Странно, но мне уже не хватает ее присутствия. Словно вдруг в комнате образовалась зловещая черная дыра.

Я открыла сумку и достала тетрадь по алгебре. Что там задали на завтра? У меня появилась странная привычка делать домашние задания. Наверное, от скуки. Задание, как назло, оказалось очень легким. Мне хотелось чего-нибудь потруднее — того, что потребовало бы от меня сосредоточенности и полностью загрузило мои мозги, отключив их от всяких внешних факторов. Увы, не получилось. Уравнения решались словно сами собой. Интересно было бы составить неравенство собственной жизни.

Я наклонилась над тетрадью так, что жесткие густые пряди волос полностью закрыли лицо, словно отгородилась от всего мира.

Если даже кому-то в школе кажется, что я стала другой, на самом-то деле я осталась прежней, и проклятое ощущение ненужности и одиночества свербит во лбу, зажигает на скулах лихорадочный больной румянец. Это красивым позволена роскошь быть самими собой, мне приходится все время доказывать свое право на место под солнцем, в сотый раз доказывать и доказывать уже набившую оскомину теорему: я ничем не хуже, я даже лучше других. И я докажу — столько раз, сколько потребуется. У меня под ногами разверзлась пропасть. Ну, ничего, выстою и построю себе новую мечту. Я сильная.

Мила

Мы с тетей Викой выехали в Калининград утром. Папин шофер (у самого папы — какая неожиданность — не нашлось времени) отвез нас в аэропорт, и уже через несколько часов были на месте.

Здесь было теплее, чем в Москве, как-то прозрачнее и мягче.

В аэропорту тетя договорилась о такси, и мы сели в вишневую машину.

Глядя в окно на красно-золотые деревья, росшие шатром по обочинам дороги, я почувствовала, что, наконец, не думаю ни о чем. Мысли больше не кружили надо мной зловещими воронами. Ужасный разговор с сестрой, улыбка Макса — все осталось в прошлом, где-то в другой, уже почти позабытой жизни.

Все будет хорошо. Балтийский целебный воздух наполнит мои легкие, а ветра унесут прочь все печали.

— Вот и Куршская коса, скоро будем, — сообщил шофер.

Теперь нам не мешали попутные машины, обогнать которые по узкой (полоса в одну сторону, полоса в другую) дороге было затруднительно, и шофер прибавил газу.

Мы мчались по шоссе, и я пожалела, что с моей стороны закрыто окно, так захотелось прямо сейчас вдохнуть этого наверняка сладкого, как нектар, воздуха, почувствовать ласковое прикосновение ветра к щеке.

Мимо пролетали прекрасные сосны, и солнце золотило их стволы необычайного тепло-красноватого цвета. «Как быстро. Так и кажется, что сейчас взлетим», — подумала я.

Мы входили в поворот, когда я поняла: что-то не так. Водитель не сбросил скорость, и машину слегка занесло, примерно как в гонках «Формулы-1», но я, конечно, не беспокоилась, считая, что он справится с ситуацией. И напрасно.

Машина вильнула, колеса задели обочину, и нас повело, закружило юлой через встречную полосу и швырнуло на обочину.

Кажется, я только успела тихо сказать: «Мама». Тетя молчала. Почему-то я заметила ее вмиг помертвевшее, белее простыни, лицо и зажатые в руке деньги, которые она приготовила для оплаты. Все произошло в долю мгновения, потому что дальше я увидела приближающиеся деревья и успела совершенно спокойно, вполне буднично подумать: «Вот и все».

Нас сильно тряхнуло. Машина натужно заскрипела и… остановилась.

Мы живы.

С лица тети Вики не сходило совершенно ошалелое выражение. Меж тем водитель нажал газ и стал выводить машину с обочины. Колеса завязли в грунте, поэтому удалось это не с первой попытки, но вот он выбрался, и машина поехала дальше.

— Как, испугались? — спросил мужчина.

И тут тетю наконец-то прорвало.

— Останови! Немедленно останови, убийца! — закричала она, трясясь мелкой дрожью.

В ее голосе звучала нарастающая истерика. Машина резко остановилась. Мы вылезли. Шофер молча вытащил наши чемоданы и поставил их на дорогу.

— Вам еще далеко, — предупредил он.

На дверце с его стороны осталась вмятина. «Наверное, от ветки», — мимоходом подумала я.

— Никуда мы с тобой не поедем! Убирайся! — заявила тетя. Всегда безупречно вежливая и спокойная, говорящая «вы» даже грузчикам, она вдруг перешла на «ты».

Я осторожно вытащила из ее все еще белых пальцев деньги и отдала водителю. Он взял их и, не говоря больше ни слова, сел в машину.

Мы остались с чемоданами на дороге, и тут я заметила, что сломала на указательном пальце ноготь. Всего-навсего ноготь, а в остальном — никаких повреждений. Надо бы запомнить сегодняшнюю дату. Наверное, это наш персональный день везения.

«Все в порядке. Я люблю вас», — отправила я эсэмэску домой и тут же получила ответ: «Ну молодец, мы все тебя тоже любим, Милочка». От дежурного маминого ответа стало, пожалуй, легче: хорошо, что она ничего не поняла. Хорошо, что у них все в порядке.

Мы с тетей просидели на чемоданах, наверное, часа полтора, прежде чем нас забрал проезжавший мимо автобус. Несколько раз до этого перед нами, предлагая подвезти, останавливались машины, но тетя была категорична: она лучше прямиком пойдет на плаху, чем сядет в один из этих самодвижущихся гробов.

Я уже думала, что у нас будут проблемы, однако к автобусу она почему-то отнеслась лояльнее, и мы, наконец, добрались до отеля.

Отель оказался небольшим, но очень аккуратненьким и уютным, в немецком стиле. Добротный, простой и вместе с тем милый. Палисадник, усаженный цветами (сейчас там цвели то ли пионы, то ли георгины — в общем, что-то многолепестковое, яркое), черепичная крыша, белые стены, перечеркнутые крест-накрест темными балками…

Внутри — так же чисто и просто.

— Добрый день, — приветствовала нас девушка с ресепшен. — Хорошо добрались?

Тетя хмыкнула и молча протянула наши документы. Вскоре мы уже поднялись в номер.

Затем тетя осталась разбирать вещи, а я, накинув на плечи палантин — день выдался ветреный, — вышла на улицу.

Куршская коса похожа на стрелу: узкая полоска суши, а по обе стороны — вода. Пройти всю ее поперек можно меньше чем за полчаса. С одной стороны — залив, с другой — море. Когда я еще перед отъездом из Москвы рассматривала карту, то не могла поверить, что подобное может быть. А теперь собственными глазами убедилась: бывает!

Сначала я отправилась на ту сторону, где залив. Вечерело. Над спокойной гладкой водой летали чайки. Совсем низко, почти касаясь кончиками крыльев зеркальной поверхности. Никого не было, и только вдалеке виднелась одинокая рыбачья лодка. Получилось очень графично, как у японцев, — четкие линии, яркие, без полутонов цвета. Вдоль берега торжественно, словно сказочные стражи, застыли высокие деревья. Я смотрела на это и чувствовала, что сердце замирает в груди — красота казалась ослепляющей, нереальной. Словно я заснула и вдруг попала в прекрасный мир, какого не бывает на самом деле.

Я осторожно коснулась пальцами воды, похожей на старинное темное зеркало. Теплая. «Как хорошо, что я приехала», — мелькнуло в голове. Все проблемы, которые волновали меня в Москве, вдруг показались сиюминутными и несущественными на фоне вечной красоты. Как там у Гумилева?

Среди бесчисленных светил

Я вольно выбрал мир наш строгий.

И в этом мире полюбил

Одни веселые дороги.

Когда тревога и тоска

Зачем-то в сердце закрадется,

Я посмотрю на облака,

И сердце сразу засмеется…[9]

Ключ от счастья у нас в руках. Нужно просто уметь увидеть его — только и всего!

Я засмеялась, чувствуя себя живой. Мой путь на земле еще не закончен. Напротив, он только-только начинается. Передо мной — весь мир и все дороги.

Не знаю, сколько времени я провела у залива, уходила я оттуда уже в сумерках. Вместо того чтобы сразу вернуться в гостиницу, прошла полосу суши поперек и оказалась у моря.

У моря холоднее, так что я порадовалась, что взяла палантин. Ветер дул прямо в лицо, трепал волосы, нежно и властно обнимал за плечи.

Море было уже совсем темным, почти черным, и только сверкали над ним нашитые на темный бархат неба бусинки-звезды. «Завтра будет хороший день», — подумалось мне.

Я села на песок, слушая шум волн. Просто так. Ни о чем не думая, ничего не вспоминая. Дышать было легко.

Вдруг в темноте послышался шорох шагов. Кто-то вышел из-за дюны и направился вдоль берега. «Надо же, находятся еще желающие побродить в темноте», — подумала я, лениво наблюдая за едва различимым силуэтом, движущимся в мою сторону.

Человек почти прошел мимо, но вдруг, заметив меня, остановился.

— Сколько гуляю здесь, впервые встречаю еще кого-то. Вы, наверное, сегодня приехали? — послышался молодой мужской голос.

С полминуты я колебалась: ответить ли? Или лучше просто встать и уйти?

Парень, видимо, понял мои сомнения.

— Простите, что помешал, откланиваюсь, — сказал он, уже поворачиваясь.

— Нет, все в порядке, я действительно только сегодня приехала, — поспешно ответила я.

— Можно посидеть рядом с вами? — спросил он.

— Садитесь.

В темноте вспыхнул огонек сигареты. Парень опустился на песок.

Я не могла разглядеть его, видела только темный профиль, зато голос показался приятным. Я совсем не боялась незнакомца. У меня нет привычки знакомиться на улице или болтать с неизвестными, но сейчас, в этом таинственном месте, наделенном особой, но сильной магией, все получалось просто и естественно.

Мы не задавали друг другу вопросов, не спрашивали даже имена. Просто разговаривали. Обо всем на свете — о небе и о море. И мне стало так легко и спокойно, как не бывало даже в присутствии подруг.

Возможно, завтра, при свете дня, мы с моим нечаянным собеседником разминемся, даже не узнав друг друга. А может быть, и нет… Рано еще думать об этом.

А пока мы сидели на берегу моря, и ветер бросал в лицо чуть солоноватые брызги, похожие на непролитые слезы.

Все только начинается. Все будет хорошо.

Примечания

1

Trench coat — «траншейное пальто» (англ.) — модель двубортного плаща с погонами, отложным воротником, манжетами, кокеткой, поясом и разрезом сзади.

2

Denim (франц.) — плотная, прочная хлопчатобумажная материя, название классической джинсовой ткани, а также направление модной индустрии, связанное с джинсовой одеждой.

3

Сеть магазинов, предлагающих широкий ассортимент одежды и аксессуаров по невысокой цене.

4

Инопланетная раса из фильма Дж. Кэмерона «Аватар».

5

Английская сеть магазинов женской одежды дизайнерского качества.

6

Ничто не вечно под солнцем. Ничто под солнцем не ново. (Лат.)

7

Итальянская фирма, производящая одежду и аксессуары в стиле casual.

8

Иэн Бэнс — современный английский писатель. Имеется в виду роман «Шаги по стеклу».

9

Из стихотворения Н. Гумилева «Среди бесчисленных светил…»

Content

Екатерина Неволина
Ключик к мечте

Глава 1 Краткий экскурс в мир моды

Глава 2 МАКСимальное сближение

Глава 3 Искусство случайностей

Глава 4 Азбука разочарований

Глава 5 Наука рокировки

Глава 6 Наука побеждать

Глава 7 Разноцветные фонарики

Глава 8 Межсезонье

Глава 9 Простые вещи

Глава 10 Ключ от Страны чудес

Глава 11 Ветер перемен

Примечания