Ричард С. Пратер

Рукопись Чейма

Глава 1

Говорят, годы берут свое. На внешности миссис Глэдис Джелликоу они тоже оставили свой след. Ей было лет пятьдесят, и она выглядела высохшей, как мумия. Глаза у нее были цвета кофе, в котором плавают крупинки, волосы — того же любопытного оттенка. А уж лицо… Увидев его, даже кукушка на часах поперхнулась бы и умолкла. Фигура же очертаниями напоминала старый разношенный корсет.

Меня она, мягко говоря, не взволновала. Я предпочитал иметь дело с жизнерадостными пылкими красавицами со сверкающими очами и огненными волосами, которые ласково щебечут, капризно надувают губки и соблазнительно покачивают бедрами. Ну и все такое прочее.

Так что же я делал тут, на Голливудских холмах? Я, Шелл Скотт, темпераментный здоровый мужчина? Беседуя с миссис Джелликоу, которая вызывала у меня легкое отвращение?

Я был здесь по делу.

Нет, я не мрачный гробовщик и не бодрячок косметолог. Я — частный сыщик.

Моя контора «Шелдон Скотт. Расследования» помещалась на первом этаже Гамильтон-Билдинг на Бродвее, в деловой части Лос-Анджелеса. Я расследовал дела о грабежах, кражах, убийствах, вооруженных нападениях, оскорблениях действием. Чем только я не занимался. Мне довелось иметь дело чуть ли не с половиной статей уголовного кодекса Калифорнии, включая статьи 578 (выдача фиктивных таможенных документов) и 653 (татуировка малолетних). В девяти из десяти случаев, уже по самому началу того или иного дела (так сказать, с первых нот — благозвучных или фальшивых, гармоничных или диссонирующих), я мог предсказать, как пойдет оно дальше, как будет развиваться и чем закончится.

В этот раз я не собирался связываться с бандитами, ворами и убийцами — привычными для меня персонажами, — опасаясь оказаться раздавленным между двумя мусороуборочными машинами.

Мое благоразумное намерение объяснялось тремя причинами. Во-первых, прошлую ночь, до четырех утра, я провел с роскошной блондинкой и спал меньше трех часов. Во-вторых, во время предыдущего расследования мне пришлось иметь дело с отвратительными личностями: головорезами и бандитами, большинство из которых входило в группировку Джимми Вайолета. Группировке этой, правда, пришел конец, но не обошлось и без неприятных последствий: я сам угодил в каталажку. В-третьих, между двумя оставшимися в Лос-Анджелесе бандами назревала нешуточная разборка.

Главарем одной из этих группировок был жестокий и хладнокровный подонок Эдди Лэш, а другой — более приятный внешне, но не менее жестокий и хладнокровный киллер по фамилии Маккиффер. И уже вчера, в воскресенье, рядом с его головой просвистели посланные чьей-то рукой три пули. По «беспроволочному телеграфу» преступного мира, который по оперативности может соперничать с американской телеграфной компанией «Вестерн юнион», поступило сообщение, что в Маккиффера стрелял один из телохранителей Эдди Лэша.

Чувствуя нутром, что дело этим не закончится и подобные игры продолжатся, я решил ограничиться расследованием дел по статьям 578 и 653 уголовного кодекса.

Миссис Глэдис Джелликоу позвонила в «Спартан-Апартмент-отель», где я жил, в восемь утра, застав меня уже у самых дверей, и попросила подъехать к ней домой на Оук-Драйв. Голос ее смутно напоминал звук тупой пилы, что сулило, по всей вероятности, не слишком веселенькое дельце.

Тревожные предчувствия овладели мной снова, когда, припарковав свой голубоватый «кадиллак» с откидным верхом на Оук-Драйв, я вышел из машины и направился к белому двухэтажному дому. Направляясь к входной двери, я заметил, как в окне дрогнула зеленая штора. Кто-то наблюдал за мной изнутри. Это явно была сама миссис Джелликоу, потому что она распахнула дверь прежде, чем я успел позвонить. Она смотрела на меня с выражением, которое, наверное, было у мамаши Дракулы, впервые заглянувшей в колыбель своего сыночка.

Должен сказать, что во мне больше шести футов роста и вешу я двести пять фунтов. Люди, даже не знающие о моем прошлом, совершенно верно угадывают, что я бывший моряк. Некоторые даже предполагают — и совершенно ошибочно, — что мне в лицо угодил неразорвавшийся снаряд.

Правда, мне дважды ломали нос, зато он выглядит оригинально и не похож на другие носы. Кроме того, правую бровь у меня делит пополам шрам, от левого уха сверху оторван небольшой кусочек. Есть у меня на лице и несколько едва заметных рубцов и морщин, но при слабом освещении они практически не заметны.

Но сейчас я стоял так, что на меня падали лучи утреннего солнца, отчего мои коротко остриженные волосы и брови казались более белыми на загорелом лице, чем это выглядело бы при менее ярком свете, например при луне.

Хотя я одевался в полусонном состоянии, костюм, пожалуй, был выбран удачно: синий блейзер с настоящими серебряными пуговицами, светло-красная рубашка и в тон ей красные носки, небесно-голубого цвета брюки под стать моему «кадиллаку», и довершали туалет белые итальянские ботинки. Последним штрихом был галстук, довольно яркий, с вышитыми красными морскими коньками.

Разумеется, если бы мне пришлось выслеживать какого-нибудь глазастого мошенника, подобный ансамбль был бы не к месту. Но для теплого летнего утра, после бурной ночи, мое одеяние казалось вполне подходящим.

Однако на миссис Джелликоу наряд, похоже, не произвел никакого впечатления. Не знаю уж почему, но она смотрела на меня в явном замешательстве. Пользуясь случаем, я тоже постарался получше разглядеть ее.

— Вы… — произнесла она наконец.

— Я Шелл Скотт. А вы миссис Джелликоу?

— Да.

Я молча ждал.

— Вы… тот самый детектив?

— Да, тот самый. Это мне вы звонили около получаса назад, помните?

— А дела у вас… идут успешно?

«Что за глупый вопрос», — подумал я. Подыскивая подходящий ответ, я провел рукой по лицу, потрогал нос, погладил ухо.

— Есть достижения, случаются и неудачи, но в целом у меня хорошая репутация. — Помолчав немного, я спросил: — У вас, наверное, ко мне дело?

— Ой, простите. Пожалуйста, входите, мистер Скотт.

Пока мы шли через дом, она пыталась объяснить, по какому поводу мне звонила. Я понял, что речь идет о ее муже, вернее о бывшем муже. Она вывела меня в «сад», как она называла клочок земли около сорока квадратных футов, заросших сорной травой и обрамленных несколькими чахлыми пионами. Здесь миссис Джелликоу объявила, что муж ее, кажется, пропал, и она очень обеспокоена. Потом обвела взглядом пионы и пару жалких розовых кустов и пробормотала:

— Не знаю, в чем дело, но цветы у меня как-то не растут.

Я понимал, в чем дело. Цветы — это маленькие жалкие существа, и они ее боялись. Вообще, я сведущ во многих вопросах, но предпочитаю не говорить об этом. Мы сели на низенькие плетеные стульчики, отчего мой подбородок почти уткнулся в колени.

— Когда пропал ваш муж? — переспросил я.

— Уже больше месяца я не имею никаких вестей от Джелли. Может, он умер? Прежде не случалось, чтобы он не написал мне хотя бы раз в месяц. Уж раз-то в месяц он просто обязан мне писать.

— Джелли? — удивленно повторил я.

— Ну да, мой бывший муж.

Миссис Джелликоу умолкла.

— Но это… полагаю, не полное его имя? — поинтересовался я.

Она тупо на меня взглянула:

— Нет, конечно. Его полное имя — Уилфред Джефферсон Джелликоу. Просто я всегда звала его Джелли. Это как бы ласкательное прозвище.

«Ему, наверное, это нравилось», — подумал я.

— Вы сказали, он обязан был вам писать?

— Да. Каждый месяц. Когда присылал чек. Мы уже больше года разведены, и по решению суда он должен первого числа присылать мне чек на три тысячи долларов.

— Алименты?

— Ну… я не люблю это слово, но да, алименты.

Миссис Джелликоу взмахнула рукой, и на пальце у нее сверкнул бриллиант не менее чем в пять каратов.

— Понимаете, мистер Скотт, сегодня уже четвертое сентября, а я не получила очередного письма. И в прошлом месяце не получила. Первого августа я позвонила Джелли. Он сказал, что у него финансовые затруднения, но к первому сентября он обязательно вышлет сразу оба чека. Но я их так и не получила.

День разгорался все ярче.

— Как я понимаю, вы хотите, чтобы я нашел мистера Джелликоу и вытряс из него эти шесть тысяч…

— Не совсем так, — холодно перебила миссис Джелликоу. Глаза ее сверкнули так же, как камень на перстне. — Я очень беспокоюсь. Он живет в Голливуде в отеле «Кавендиш». С первого числа я звоню туда каждый день, но никак его не застану. Он не съехал оттуда, но с пятницы его там не видели.

— А ключ у портье?

— Да.

— Вы звонили в полицию, больницы, морг?

Я внимательно наблюдал за ней, говоря о больницах и морге, но за сердце она не схватилась и не побледнела, а лишь сказала:

— Нет. Я подумала, что в случае необходимости это можете сделать вы.

— А-а. У вас есть какие-либо основания подозревать, что кто-то ведет против него грязную игру? Может, знаете кого-то, кто желает ему зла и мог бы причинить ему вред?

Миссис Джелликоу улыбнулась:

— Вред Джелли? Ну, нет. Вряд ли у кого-то могло бы возникнуть такое желание.

— Как знать.

— Джелли не из тех, кто наживает врагов. Он очень покладистый. Спокойный, сдержанный. — Она снова улыбнулась, но не очень-то весело. — Хотя, может, он изменился за прошедший год. После развода я виделась с ним только дважды.

— А где он работает, миссис Джелликоу? Вы звонили туда?

— Много лет Джелли был ассистентом у мистера Гидеона Чейма. Может, и сейчас еще работает с ним. Я не знаю, чем он занимался этот год. Мистер Чейм очень болен, и я, конечно, не могла с ним связаться.

Я кивнул. Миссис Джелликоу не случайно употребила слово «конечно». Весь Голливуд, а то и полмира знали, кто такой Гидеон Чейм, и были в курсе, что недавно он едва не отдал Богу душу.

Ветеран киноиндустрии, Чейм стал крупной фигурой в шоу-бизнесе еще задолго до того, как телевидение обернулось для продюсеров настоящим проклятьем. Чейм снял дюжину прибыльных фильмов, получил два Оскара, потом сделал несколько фильмов для телевидения и два телесериала, показ которых, правда, уже закончился.

Сейчас ему было за шестьдесят, и он был не так активен, как раньше. Два года назад в результате интриг ему пришлось оставить пост главного продюсера киностудии «Премьер» в Калвере. С тех пор он работал самостоятельно, выпустил несколько средних фильмов из жизни шпионов в годы «холодной» войны, а сейчас снимал вестерн, который его когда-то прославил. Кроме этого, о нем мало что было слышно, хотя в свои лучшие времена Чейм был одним из самых могущественных и опасных людей в Голливуде.

— Я пыталась дозвониться мистеру Чейму в больницу, — продолжала миссис Джелликоу. — Дня два-три назад. Но он еще не оправился от сердечного приступа, и мне не разрешили с ним поговорить.

Я задумался, опустив голову. Миссис Джелликоу, похоже, требовался не сыщик, а сборщик долгов. Этого я ей, однако, не решился сказать из опасения, что она обернется летучей мышью и цапнет меня за шею. И все же задача мне показалась несложной и вполне конкретной.

— Ну что ж, я мог бы попытаться обнаружить местонахождение мистера Джелликоу, если хотите. Его отсутствие в отеле еще ни о чем не говорит. Особенно если его босс болен.

— Есть еще одно обстоятельство, — сказала миссис Джелликоу.

Я поднял голову. Поясница заныла. Для мужчины моих габаритов стул был слишком низким.

— Какое?

— Рано утром в пятницу был какой-то странный звонок. Звонили то ли из ночного клуба, то ли из ресторана под названием «Клетка пантеры». Вы слышали о таком заведении?

— Даже пару раз там бывал.

— Надо же! Так вот, звонил бармен. Сказал, что нашел бумажник, принадлежащий мистеру Уилфреду Джефферсону Джелликоу, который тот, видимо, обронил прошлой ночью. Найти мистера Джелликоу бармен не смог, а номер моего телефона обнаружил на водительском удостоверении Джелли и позвонил мне.

— Так, так. Значит, вам известно, что в четверг вечером с мистером Джелликоу было все в порядке.

— Нет-нет. Бумажник Джелли, наверное, кто-то у него похитил. И это меня тоже беспокоит. Джелли не пошел бы в такое место.

— Почему?

— Ну… там официантки, разносчицы сигарет и прочие разгуливают почти нагишом.

— Да, это веселое местечко.

— Из тех, где посетителей обслуживают официантки с голой грудью. — Она опять тупо посмотрела на меня и продолжила: — Знаю я, какого сорта это заведение. Наводила справки. «Клетка пантеры» — клуб, где собирается всякий сброд, грязные типы, которые приходят напиться и потешить свои животные инстинкты.

Я кивнул. Что правда, то правда.

— Джелли никогда бы не пошел в такое место.

— У него нет… животных инстинктов?

— Ему бы и в голову не пришло такое… Невозможно представить, чтобы он до того напился, что потерял бумажник чуть ли не с тысячью долларов.

Я присвистнул:

— Хорошо, что бармен оказался честным малым.

— И еще вот что, — продолжала миссис Джелликоу. — Бармен вспомнил мужчину, который обронил бумажник. Он был пьян, швырял деньги направо и налево, и с ним была известная актриса. Мой муж никогда не напивался и деньги тратил осмотрительно. Так что это не мог быть Джелли.

— Он был с актрисой?

— Да, с телезвездой Сильвией Ардент. Смешно даже представить, чтобы Джелли пригласил ее.

Она продолжала еще что-то говорить, но я перестал вникать в смысл ее слов. Перед моим взором возник образ Сильвии Ардент. Для меня, да и для любого мужчины, ее красивое лицо и прекрасная фигура были предметом вожделения.

Обворожительно сложенная Сильвия, или мисс Ардент, пылкая мисс Ардент, как часто ее называли, была звездой телесериала «Девичья спальня», который по рейтингу Нильсена уступал только популярной телеигре «Будь свободен» и учебному сериалу «Дикий Запад. Каким он был».

Я не раз смотрел «Девичью спальню», и вид Сильвии в красном кукольном платьице, дубасящей подушкой свою однокашницу, не мог оставить меня равнодушным. У Сильвии была кремовая кожа, зеленые, как изумруды, глаза, копна рыжеватых волос, чувственный…

— Мистер Скотт?

— Да?

— Вы меня слушаете?

— Конечно. Продолжайте. Очень интересно.

— Теперь вы понимаете, почему я так тревожусь о Джелли.

— Разумеется, понимаю.

— Дело ведь не только в деньгах. Хотя шесть тысяч долларов для женщины в моем положении тоже не пустяк. Но поверьте, будь Джелли в состоянии мне их заплатить, он бы это сделал.

— Верю.

— Как вы думаете, вы сможете его найти?

— Конечно. Если это только возможно, я его найду. Итак, вы нанимаете меня?

— Сколько вы берете?

— Сотню за день работы. Свои расходы оплачиваю сам, если только не происходит чего-то непредвиденного. Должен предупредить вас, обычно неожиданности…

— Сто долларов в день?

— Да, мэм.

— Довольно дорого.

Я улыбнулся. Как объяснить, что я честно зарабатываю каждый цент? Ведь если кто-то огреет тебя по башке рукояткой тяжеленного автоматического пистолета 45-го калибра, это обойдется подороже сотни долларов. Правда, слава богу, это дело, кажется, не обещает подобных сюрпризов. Я улыбнулся еще и потому, что именно такую сумму миссис Джелликоу взимала в день со своего бывшего супруга.

— Ну ладно, — наконец согласилась она. — Надеюсь только, что поиски не затянутся.

— Я тоже.

— Что еще вам нужно?

— Чуть больше информации о мистере Джелликоу. И, если можно, фотографию вашего мужа, желательно из последних.

Она нашла фотокарточку двухгодичной давности размером девять на двенадцать, сделанную в фотоателье. Я задал ей необходимые вопросы, но ее ответы мало что прояснили. Конечно, достаточно и фотографии. Вряд ли найдется много людей, похожих на Уилфреда Джефферсона Джелликоу.

На снимке он стоял в непринужденной позе, облокотившись на полку бутафорского камина, зажав двумя вытянутыми пальцами сигарету и раздвинув в улыбке губы.

Высокий, худой, весь в черном — ни дать ни взять гробовщик на похоронах собственного отца, оставившего его без наследства. Лицо унылое, осунувшееся. Все морщины — от уголков глаз, от носа и краев рта — сбегали книзу. У него был вид отчаявшегося, не раз пережившего крах человека.

Я спрятал фотографию в карман пиджака, и мы несколько минут молча смотрели друг на друга. Наконец мне это надоело. Подавшись вперед и подобрав ноги, я, потирая поясницу, медленно встал и выпрямился.

— Какие милые стульчики у вас в саду, — заметил я.

— Я рада, что они вам понравились, мистер Скотт.

Глава 2

Прежде чем тронуться, я позвонил из машины в отель «Кавендиш».

Мой мобильный телефон лежал в специальном углублении под приборной панелью. Все звонки домой или в офис можно было переводить сюда, но я не хотел, чтобы все кому не лень отвлекали меня от важных философских рассуждений. Кроме того, меня сопровождали хорошенькие девушки. И я организовал дело так, чтобы со мной по мобильному телефону могли связаться только те, кому известен номер: полицейские, некоторые осведомители и несколько самых близких знакомых, как правило, женского пола.

Не дозвонившись мистеру Джелликоу в номер, я узнал у портье, что ключ так и висит на месте, и поехал обратно в город. По пути сделал еще ряд звонков: связался с несколькими информаторами, навел справки в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Но никаких данных о мистере Джелликоу. Ни в тюрьму, ни в морг Джелликоу не попадал. Из газет я знал, что Гидеон Чейм находится в клинике «Уэстон-Мейси» в Пасадине. Я позвонил туда, рассудив, что, если кто-то и знает о местонахождении Уилфреда Джелликоу, так это его давний хозяин. Однако поговорить с Гидеоном Чеймом мне не удалось.

— Нет. Он еще не оправился. Нет, решительно нельзя, — безапелляционным тоном ответил мне женский голос. — Да, опасность миновала, но беспокоить его запрещено. Категорически запрещено.

Перед тем как припарковать машину у отеля «Кавендиш», я провел еще один, более приятный разговор с весьма любезной особой по имени Хейзл — очаровательной пылкой милашкой, сидевшей на коммутаторе Гамильтон-Билдинг в конце холла, позади моей конторы. Ее задачей было обслуживать входящие и исходящие звонки, но для меня она, по сути дела, была личной помощницей, моей «правой рукой», заместителем и к тому же красавицей, настоящей красавицей. Когда я положил на место трубку, она уже знала о деле, за которое я взялся, знала, что меня интересует, и готова была подключиться к работе.

Детектив отеля Хортер, мужчина с массивными бедрами, отпер номер Джелликоу, на двери которого почему-то висела табличка «Просьба не беспокоить», и пропустил меня вперед.

Я задержался в гостиной, оглядываясь по сторонам. Хортер тем временем прошел к двери в спальню и открыл ее.

— У-у! — произнес он, шагнув внутрь. — Вы только гляньте!

Я подошел и встал рядом с ним. Спальня выглядела так, будто по ней пронесся ураган. Покрывало и простыни были сдернуты с кровати, подушки валялись на полу, матрас был сдвинут. Три верхних ящика комода выдвинуты. Рубашки, майки, носки раскиданы на оранжевом ковре.

— Да, кто-то перевернул здесь все вверх дном, — заметил я.

— К тому же в спешке.

Я подошел к комоду и выдвинул нижний ящик. В нем лежали шорты и три ярких галстука: золотистый, красный и белый. В кожаном футляре в углу слева оказались запонки.

Верхний ящик был почти пуст. Там валялась пара плавок и три чистые, но скомканные футболки. Мое внимание привлек какой-то зеленый предмет. Он был похож на маленький камушек, величиной меньше горошины. С одной стороны он был гладкий и блестящий, с другой — шероховатый, как будто он был отколот от более крупного куска.

Ванная комната была в порядке. Туда, похоже, не заходили. В шкафу, кроме двух спортивных пиджаков и брюк, висели еще семь костюмов, отлично сшитых и отглаженных, все неброских расцветок. Одежда была классического кроя и куплена в магазине готового платья. Однако три галстука говорили о том, что желание покрасоваться было не чуждо исчезнувшему Уилфреду.

— Последний раз Джелликоу видели здесь утром в пятницу? — спросил я Хортера.

— Вроде бы, насколько мне известно.

— Что он собой представлял? — Я чуть улыбнулся и поправился: — Вернее, представляет? — Разумеется, никаких оснований считать его мертвым у меня не было. По крайней мере пока.

— Довольно приятный мужчина. Спокойный, сдержанный. Лет сорока пяти. Может, старше. Около шести футов росту, худощавый. — Он задумчиво сощурился. — Трудно сказать что-либо еще. Он не из тех, кто привлекает внимание.

— Если он не был здесь с пятницы, то обстановка, по-видимому, с тех пор не менялась. Почему же горничная сюда не заходила и не подняла шум?

— На двери с пятницы висит табличка «Просьба не беспокоить». Многие клиенты не хотят, чтобы по уик-эндам у них в номерах убирались. А сегодня еще слишком рано, и горничная не успела добраться до этих комнат.

Я кивнул:

— Давно живет здесь Джелликоу?

— Около года. Знаете, я, пожалуй, пойду доложу управляющему об этой катавасии.

— А я еще побуду здесь, ладно?

— Конечно, — разрешил Хортер и ушел.

Минут пять я осматривал в номере все, что можно, потом сел на кровать, закурил и стал рассматривать три найденные фотографии.

Две фотографии, глянцевые, размером восемнадцать на двадцать четыре, были стандартными рекламными открытками, выпускаемыми киностудией. На обеих была запечатлена Сильвия Ардент — жизнерадостная, брызжущая весельем, с сияющими глазами. Фотокарточки выглядели потрепанными, но не от времени. Видно, их не раз хватали горячими руками, прятали, снова доставали, внимательно разглядывали.

На одной Сильвия была снята крупным планом, по плечи. Она улыбалась так, будто за рамкой ее непристойно щекотали гусиным перышком. Огромные, широко раскрытые зеленые глаза с откровенным сладострастием смотрели куда-то влево от объектива. На втором снимке Сильвия — в полный рост; она возлежала на белой медвежьей шкуре в нежно-сером пеньюаре, который скрывал ее пышные, заслуженно расхваливаемые формы, как туманная дымка скрывает Голливудские холмы. С тем же сладострастием во взоре она смотрела на что-то, находящееся справа.

Сильвия была изображена и на третьем фото. Ее сфотографировали в ночном клубе, где смазливые длинноногие девчонки готовы сниматься за пару баксов плюс чаевые. Соблазнительная мисс Ардент сидела за столом в черном вечернем платье с таким глубоким вырезом спереди, что казалось, будто платье разорвано. Она мечтательно смотрела через стол на расплывшегося в улыбке Уилфреда Джефферсона Джелликоу. В пепельнице между ними тлели недокуренные сигареты. В центре стола стояла большая двустворчатая раковина с витым дном, наполненная спиртным и украшенная ломтиками ананаса и подвядшими цветами. Из нее торчали две длинные соломинки. Одну Сильвия придерживала рукой, другая смотрела прямо в рот Джелликоу. А моя-то клиентка была уверена, что ее Джелли никоим образом не мог оказаться в компании звезды Сильвии Ардент и ни за что на свете не переступил бы порог такого заведения, как «Клетка пантеры».

Я перевернул снимок и на обороте снова прочел название: «Клетка пантеры». У миссис Джелликоу, видно, была склонность заблуждаться.

Вытащив из кармана фотокарточку, которую мне дала Глэдис Джелликоу, я стал внимательно ее изучать. Хотя сходство между двумя людьми уловить было нелегко, это все же был он, Уилфред Джефферсон Джелликоу. Но из двух мужчин один наверняка не был Джелли.

* * *

«Клетка пантеры» находилась на Голливудском бульваре. В такую рань — около десяти утра — это заведение выглядело не столь заманчиво, как после захода солнца. Музыка звучала лишь по радио. Рок-группа исполняла незнакомую мне песню, без конца повторяя один и тот же припев: «Держись, крошка, не сдавайся!»

Справа от входа находился бар. Напротив него на небольшом возвышении апатичная танцовщица в одних трусиках, расшитых блестками, крутила бедрами и совершала банальные телодвижения, не испытывая никакой радости от своей скучной работы. Задняя стена представляла собой одно большое зеркало, давая любителям возможность наблюдать исполнительниц со всех ракурсов.

Я сел на табурет у края стойки и подождал, пока ко мне не подошел бармен в золотом пиджаке. Я представился и сказал, что выполняю поручение миссис Джелликоу.

— Кто-то позвонил ей в пятницу утром и сообщил, что найден оброненный здесь накануне бумажник. Это были не вы?

— Нет. Звонил Джордж. Он работает днем. А я — по ночам, со вторника до конца недели. Но бумажник нашел я и оставил его Джорджу с запиской, когда уходил.

Я выложил на стойку прихваченную мною фотографию Сильвии и Джелликоу, пьющих из раковины. Пока бармен ее разглядывал, я положил рядом снимок, который мне дала клиентка:

— Вот мужчина, которому принадлежит бумажник. Он был здесь в четверг ночью?

— Да. Он и эта… надо же! Сильвия Ардент! — Бармен взглянул на снимок, сделанный в клубе, потом на фотокарточку девять на двенадцать. — Это один и тот же человек?

— Один и тот же.

— Наверное, он был болен, когда снимался.

— Но в четверг он больным не выглядел?

— Нет, что вы! Он выглядел как Бог. В золотом пиджаке, почти как у меня. Я сначала подумал, что он официант, пока он не стал швырять деньги направо и налево, как если бы они были фальшивые. О, он выглядел вполне здоровым. На нем были медного цвета брюки и рубашка, белый галстук и темные очки. Он выглядел вполне здоровым. Но на следующий день, ручаюсь, ему нездоровилось. Еще бы! Выпить восемь, а то и десять хайболов, а потом еще и «Кубок страсти»!

— «Кубок страсти»?

Бармен ткнул пальцем в огромную раковину на снимке:

— Вот такой. Это наш фирменный напиток. Стоит восемь долларов. Рассчитан на шесть человек. А они выпили вдвоем. Я за ними наблюдал. Смотрел я больше на нее, но пил в основном он. А когда у него сломалась соломинка, он схватил раковину и вылакал все до дна, будто это была кружка пива.

Я покачал головой:

— Мне думается, такие способности у мистера Джелликоу развились совсем недавно. Вы сказали, он швырял деньги направо и налево. В буквальном смысле? Разбрасывал деньги?

— Нет, раздавал. Десять баксов дал мне. Ни за что, просто так. Сказал: «Вот тебе, дружище, небольшой подарок». Ну что ж, за десять долларов можно и дружищем стать.

— Он был тогда сильно пьян?

— Это уже нельзя назвать опьянением, он был в каком-то другом, особом состоянии. Но он был счастлив. — Бармен помолчал, улыбаясь. — Разве можно быть несчастным с такой красоткой, как эта Ардент?

Да, вопрос хороший. Сильвия, конечно, главный свидетель в деле. И мой долг — допросить ее, И как можно скорее.

Джелликоу и Сильвия появились в «Клетке пантеры» около восьми вечера, выпили, обильно пообедали, еще выпили, прикончили «Кубок страсти» и ушли. Джелликоу пошатывался, Сильвия как будто была более трезвой, по крайней мере, относительно своего кавалера.

Джелликоу отвалил сотню долларов метрдотелю, полсотни — старшему официанту, двадцать пять — обслуживавшему их официанту и по десятке практически всем вокруг. Надо полагать, вечерок в этом заведении ему обошелся не меньше чем в две с половиной сотни баксов. И тем не менее — интересная деталь! — в бумажнике, который потерял Джелликоу, оставалось, как утверждает бармен, еще около тысячи долларов. Среди них — шесть новеньких сотенных банкнотов.

— Бумажник еще у вас? — спросил я.

— Нет. Клиент забрал его у Джорджа в субботу утром. — Бармен усмехнулся. — В записке, что я оставил Джорджу, я сообщил те же приметы, что и вам: мужик выглядел как Бог. А Джордж говорит, что он больше походил на мертвеца. Ну еще бы! — расхохотался бармен. — Вылакать столько виски и закончить «Кубком страсти»! Даже ангелы с деревьев бы попадали…

Последние слова я слушал вполуха, хотя он громко смеялся и хлопал ладонью по стойке. Мне пришла в голову неожиданная мысль — шальная, даже глупая: а может, Джелликоу мертв? Я вдруг подумал, что, если Джелликоу остался с Сильвией Ардент, она могла бы и убить такого тщедушного мужичонку. Не умышленно, конечно, а…

Я прервал свои размышления вопросом:

— Так, значит, Джелликоу приходил за своим бумажником? В каком часу это было?

— Рано. Примерно как сейчас. Чуть позже десяти. — Бармен помолчал и добавил: — Он плохо себя чувствовал, но поступил по справедливости. Дал Джорджу пятьдесят баксов. А тот поделился со мной.

Я улыбнулся, оставил бармену свою визитку и попросил связаться со мной, если Джелликоу объявится снова. Потом поблагодарил его и ушел, оставив на стойке банкнот. Не пятьдесят, конечно, и даже не десять долларов. Но ведь я, в конце концов, не называл его «дружище».

* * *

От Глэдис я узнал, что у Джелликоу был счет в банке «Континенталь», который находился рядом с его отелем. Служащий банка, мистер Констанс, суховатый чопорный тип, глянул на меня с подозрением, когда я поинтересовался суммой вклада Уилфреда Джефферсона Джелликоу.

Уговорить его было нелегко, но я все же узнал, что за две недели до последней среды, то есть до тридцатого августа, на сберегательном счете Джелликоу было чуть больше четырех долларов, а на чековом — ровно триста двадцать баксов. Но в среду мистер Джелликоу, получив по выписанному на его имя чеку пять тысяч долларов, положил четыре тысячи на чековый счет, а себе оставил десять новеньких стодолларовых купюр.

— Значит, сейчас у него на чековом счете четыре тысячи триста двадцать долларов?

— Видите ли, в пятницу, два дня спустя, он пришел и снял с чекового счета всю сумму. Вид у него был… нездоровый.

— В какое время он приходил?

— Насколько я помню, в половине одиннадцатого или в одиннадцать… но то, что в первой половине дня, — это точно.

— Интересно, а вы, случайно, не знаете, от кого был чек? Кто выдал мистеру Джелликоу чек на пять тысяч долларов?

Мистер Констанс поджал губы:

— Простите, я и так сообщил вам больше, чем следует. А вопрос о происхождении предъявленного чека — интересы не мистера Джелликоу, а другого лица или фирмы.

— Мне бы это очень помогло…

— Нет. — Мистер Констанс решительно покачал головой, и я понял, что больше он мне ничего не скажет.

Но я и так узнал немало.

Прежде чем отъехать от банка, я позвонил по мобильному телефону в контору. Хейзл подняла трубку.

— Привет, дорогая. Удалось тебе обнаружить в больницах каких-нибудь Джелликоу?

— Ни единого. Похоже, и вы его не нашли.

— Дай время. Всего два часа прошло. Но я выяснил, что в четверг вечером он был жив и счастлив. И по крайней мере, почти жив в пятницу утром.

— А я могу сказать больше. Он был жив и счастлив и в пятницу вечером.

— Что еще можешь добавить?

— Вы говорили, он работает — или работал — с Гидеоном Чеймом. Мистер Чейм сейчас снимает еще один фильм, опять с Уорреном Барром в главной роли. У меня есть подруга, которая тоже занята в этой картине. Я ей позвонила, и она сказала, что съемки шли всю пятницу и что этот Уилфред Джелликоу приходил на съемочную площадку вечером и разговаривал с мистером Барром.

— Это мне здорово поможет, Хейзл. Если в ближайшее время я не найду Джелликоу, придется побеседовать с теми, кто его видел недавно. Послушай, я буду у Сильвии Ард…

— Подруга сообщила мне еще одну интересную новость. Вы ведь знаете, что за человек мистер Барр, правда?

Уоррен Барр. Высокий, широкоплечий, с крепкими мускулами и жестким взглядом. Говорят, на женщин он наводит страх, а с мужчинами ведет себя по-мужски. Скор на руку. За последние три года не раз устраивал потасовки в барах. Ловко владеет пистолетом, метко стреляет из охотничьего ружья по медведям, лосям, гепардам и даже по зайцам, если нет ничего более подходящего. Он один из тех охотников, которые убивают животных из чисто спортивного интереса.

— Да, знаю, что он за человек, поэтому и собираюсь к Сильвии…

— Джелликоу несколько минут беседовал с ним с глазу на глаз. А когда он уехал, мистер Барр, как говорит моя подруга, выглядел очень расстроенным.

— Расстроенным?

— Она не могла точно сказать, был ли он рассержен, испуган или что-то еще, но утверждает, что он забывал слова роли и вообще был сам не свой. Даже с лошади чуть не свалился.

— Забавно. А как зовут твою подругу?

— Лусилла Мендес.

— Где ее найти?

— Сегодня она снова будет на площадке. С мистером Барром и остальными артистами.

Хейзл объяснила мне, где происходят съемки.

— Похоже, стоит этим заняться. Но сперва я все же повидаюсь с Силь… — Я запнулся. Сочетание имен прозвучало вдруг тревожным звонком.

Сильвия Ардент была особым сортом яблока, спелым и сочным в любое время года. И вполне естественно, что за ней неизменно увивались толпы поклонников мужского пола, особенно здесь, в Голливуде. Время от времени в прессе появлялись сообщения об амурных делах Сильвии с каким-либо молодым, а то и пожилым актером. Обычно это происходило тогда, когда рекламные агенты решали, что пора запускать слух о пылком романе.

А тревожный звонок напомнил мне, что около года тому назад в течение нескольких месяцев газеты ставили вместе имена Сильвии Ардент и Уоррена Барра. Выпивки в клубах на Стрип, обеды в заведениях ресторанного ряда, намеки на предстоящую поездку в Лас-Вегас, Рино или в Нью-Мексико, куда голливудские актеры частенько летают, чтобы заключить скоротечный брак. Беда только в том, что из голливудских сплетен невозможно бывает понять, служат ли шуры-муры рекламой новой картины или телесериала, становятся ли прикрытием для незаконно приобретаемой недвижимости или в самом деле означают месяц-два безоглядной любви.

— Ну ладно, так и быть. Еду на свидание с этим хамом Уорреном Барром, хваленым охотником на хищных зверей и безобидных кроликов. А тебе, раз ты такая умница, Хейзл, постараюсь раздобыть его автограф.

— Очень мило.

— Постарайся тем временем узнать, занята ли сегодня на работе Сильвия Ардент. Ладно? И раздобудь, если сможешь, ее домашний адрес и телефон.

— Сильвия Ардент? Гм. Это нужно для дела?

— А для чего же еще?

— Мало ли для чего? Но в любом случае за вами обед в шикарном ресторане.

— Ладно уж, угощу тебя гамбургером, — пообещал я. — С луком.

Верх в машине был опущен, теплый утренний ветерок обдувал лицо. Я ехал на съемочную площадку, находившуюся на холмах недалеко от Голливуда, в нескольких милях отсюда. Там снималась картина Гидеона Чейма «Паническое бегство» с Уорреном Барром в главной роли — грубоватая душещипательная история о любви и ненависти, ярости, похоти и насилии. Ну и, наверное, о лошадях.

Барр проработал с Чеймом лет десять, когда тот возглавлял студию «Премьер». Три года подряд он был актером номер один на роль ковбоев, да и сейчас не вышел из тройки лучших.

Нынешняя роль Барра у Чейма — первая с тех пор, как бывший киномагнат ушел в тень. Многие удивлялись, почему он согласился играть в этом дешевом вестерне, когда на студии «Премьер» или на другой не менее крупной киностудии мог запросить — и получить — куда более солидный гонорар. Может быть, ему обещали жирный кусок от прибыли, а может, он был верен Чейму больше, чем я предполагал.

Конечно, я мог ошибаться в отношении Барра. Ведь я не был с ним знаком. Не исключаю, что он — милейший человек, сладкий, как клубничный торт. Но он оказался не таким.

Глава 3

Уоррен Барр сидел на стуле с матерчатой спинкой, курил и читал газету.

Неподалеку рабочие сцены двигали камеры, устанавливали юпитеры, перешагивая через провода, сплошь устилавшие пол. Мужчина в бермудах и полосатой майке стоял возле крана с огромной кинокамерой, извергая потоки затейливой брани.

Декорации изображали давно знакомую пыльную улицу захолустного городка на Западе. По обеим ее сторонам тянулись деревянные строения: салуны, лавки, кузница, кабинет местного врача — «старого доброго дока», меблированные комнаты, заведение, совмещающее в себе трактир, игорный дом и бордель, где пропыленные парни пили все — от сивухи до шипучки, проигрывали пройдохам с черными усиками свои ранчо и золотые прииски, а девицы усердно занимались своим ремеслом. В фильме это выражалось в энергичных отплясываниях с клиентами.

— Здравствуйте, мистер Барр.

Он поднял голову, но, видно не признав во мне важную персону, перевел взгляд на суету съемочной площадки.

— Меня зовут Шелл Скотт. Если не возражаете, я хотел бы с вами поговорить.

— Возражаю. Проваливайте. — Барр снова уткнулся в газету, предоставив мне разглядывать его шевелюру.

А посмотреть было на что. Такую прическу лысые разглядели бы за полмили в туманный день. Густые, роскошные, сияющие здоровьем и слегка вьющиеся волосы — великолепие, которое не осталось бы незамеченным даже среди моря голов. Увы… это был всего лишь парик.

Я не видел еще его зубов, но не сомневался, что все они закованы в фарфоровые коронки. Я знал также, что подошвы его ковбойских сапог имеют толщину два дюйма, чтобы создать иллюзию шестифутового роста.

— Я просто хотел задать вам пару вопросов, мистер Барр.

— О чем? — отозвался он наконец.

— Об Уилфреде Джелликоу.

Эти простые слова вызвали странную реакцию Уоррена Барра. Руки его дернулись так, что даже газета надорвалась. Помолчав немного, он спросил:

— Об Уилли? А что с ним?

— Я знаю, в пятницу он здесь с вами беседовал.

Барр все еще смотрел в газету. Потом провел рукой по своему заросшему щетиной, как требовалось по роли, подбородку и сказал:

— Ну, беседовал. И что?

— Он ваш друг, мистер Барр?

— Не сказал бы. — Он немного помолчал. — А какое, черт возьми, вам до этого дело?

— Я частный сыщик. Бывшая жена Джелликоу уже несколько дней не может ему дозвониться. Вот она и наняла меня, чтобы я разузнал, не случилось ли с ним чего. Узнав, что вы виделись с ним в пятницу, я надеялся, что вы сможете сказать, где он сейчас.

Барр снова поднял голову и взглянул на меня. Потом встал. Возможно, я ошибся, но мне показалось, что он вдруг немного расслабился. И все-таки даже сильный загар не мог скрыть его бледность, а кожа выглядела блеклой и увядшей.

Он был широкоплеч, с мускулистыми руками, голубыми глазами на квадратной физиономии и эффектной ямкой на подбородке. Он снова провел рукой по щетине.

— Насколько мне известно, он у себя в отеле, — сказал он. — Последний раз я его видел в пятницу.

— С ним было все в порядке? Он не делился с вами какими-либо планами? Может, собирался уехать из города, отправиться в путешествие?

Барр покачал головой:

— Этого я не знаю. Он вправе здесь появляться, ведь он работает на Чейма. Гидеон снимает сейчас киноэпопею об Америке. Я исполняю главную роль в этом фильме. Мы немного превысили смету, а кроме того, отстаем от графика. Вот и стараемся закончить картину побыстрее. Уилли суетится, как старая дева. Приходил поторопить нас, выражал недовольство.

Я оставил Барру свою визитку и попросил позвонить, если он увидит Джелликоу.

— Все? — не очень любезно спросил он. — Через минуту мне предстоит пересчитать ребра тем опасным преступникам.

— Всем трем сразу? — улыбнулся я.

Но Барр ответил без улыбки:

— Я всегда разделываюсь с тремя, а то и с четырьмя. Не могу разочаровывать своих поклонников. Я ведь звезда.

— Еще один вопрос, мистер Барр. Как выглядел Джелликоу в пятницу днем? Я знаю, он немного перебрал накануне. Ездил с мисс Ардент в «Клетку пантеры».

— С кем, с кем?

— С мисс Ардент. Сильвией Ардент.

Он стоял ко мне лицом, держа руки на поясе и чуть наклонив вперед голову с поднятой бровью. Несколько долгих секунд он не шевелился, застыв как изваяние.

— Сильвия Ардент? С Уилли? С этим ничтожеством Уилли? — произнес он наконец, едва шевеля губами.

— Да, в четверг вечером они были в клубе «Клетка пантеры», и Джелликоу, видно, здорово кутнул…

— Вы шутите.

Фотография, сделанная в клубе, все еще была у меня в кармане. Я вытащил ее и показал Барру:

— Вот. Это Сильвия Ардент. А этот тип, в состоянии крайней эйфории, я думаю, Уилфред Джефферсон Джелликоу.

Барр наконец сдвинулся с места. Протянув руку, выхватил у меня фото и впился в него взглядом. Теперь обе брови у него полезли вверх.

— Вот сука! — вымолвил он. — Сука! — О моем присутствии он, видимо, забыл, хотя стоял почти рядом. Его широкое мускулистое лицо выражало крайнее недоумение. — Но как, как это может быть? Зачем она…

Он умолк. В нем опять произошла странная перемена. Безмерное удивление сменилось выражением, какое бывает у человека, глаза которого слепит яркий свет. Он стоял стиснув зубы, из раздувающихся ноздрей вырывалось шумное дыхание, на щеках заходили желваки.

Подо всем этим что-то скрывалось, но я пока не понимал, что именно. Поэтому попытался прощупать почву и вызвать Барра на откровенность.

— Вы, кажется, удивлены?

Но у меня ничего не вышло. Он вернул мне снимок, разжал челюсти, подвигал ими и сказал:

— Сожалею, Скотт, но помочь вам не могу. А теперь проваливайте. Мне некогда.

— И все же интересно…

— Убирайтесь! — Он пытался скрыть раздражение. — Я должен разобраться с тремя-четырьмя типами. — Он помолчал, а потом многозначительно, как мне показалось, добавил: — А то и с пятью.

Я улыбнулся:

— Пятью? Надеюсь, вы шутите. Учтите, я не считаю вас священным ковбоем, Барр. До сих пор я был с вами любезен, не так ли? Может, мне и не следовало бы это говорить, но терпение мне иногда изменяет. Я не лезу на рожон, но, если мне бросают вызов, я отвечаю.

— Согласен, вы были любезны, — сказал Барр. — А теперь уматывайте. Ходят тут всякие, портят только настроение. Вам этого не понять. Я и в перерывах не должен выходить из образа.

— А чтобы войти в образ, вам требуется накостылять трем-четырем типам? Или пяти?

У него снова угрожающе заходили желваки.

— Вам лучше не появляться здесь, Скотт. Не раздражайте меня. А то увидите, что я говорю серьезно.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказал я. — Увижу вас в картине.

Он смерил меня взглядом и отошел.

Ассистент режиссера потребовал тишины, а затем раздались команды: «Включить камеры… Быстрее… Начали!»

Тем временем я отыскал Лусиллу Мендес. У нее было около часа свободного времени до начала сцены, где ее должны были изнасиловать двое бандитов. Съемки этого эпизода, наверное, займут все утро и часть дня. А пока она сидела за длинным столом под парусиновым тентом и пила кофе.

Лусилла оказалась миловидной мексиканкой с нежным ртом, горящими как угли глазами и черными волосами. Я представился и сказал, что меня направила к ней Хейзл.

— А, Хейзл! Она много о вас рассказывала, мистер Скотт.

— Много? Тогда зовите меня просто Шелл, идет? — Она сверкнула белыми зубами и кивнула. — Я хочу узнать, что произошло между Джелликоу и Уорреном Барром. Хейзл говорила, что после разговора с ним Барр вроде был расстроен.

— Еще как! Они поговорили в сторонке, и мистер Джелликоу ушел. А мистер Барр, когда вернулся на площадку, все хмурился, подавал реплики невпопад, забывал текст. Казалось, его одолевают какие-то неприятные мысли. Так продолжалось с полчаса. Все заметили, что он был не в себе.

— А вы не знаете, о чем они говорили?

Лусилла покачала головой:

— Они далеко стояли.

— Барр ничего не говорил?

— Нет.

— Они не скандалили?

— Нет, просто разговаривали. Мистер Барр, вы знаете, человек несдержанный. Один раз он сжал кулаки и готов был броситься на мистера Джелликоу. Но все обошлось. — Лусилла замолчала, а потом добавила: — Правда, как-то он ему все-таки влепил.

— Барр влепил Джелликоу?

— Ой, да еще как! Тот полчаса не мог очухаться. Пластом лежал.

— Это было в пятницу?

Лусилла удивленно раскрыла глаза:

— Нет, давно. Года три, может, тому назад.

— И вы видели, как это произошло?

— И я, и еще добрая сотня людей. Это случилось, когда на студии «Премьер» снимали фильм «Любовницы Джесса Джеймса». Мистер Чейм тогда был еще там боссом. Мистер Барр исполнял роль главного героя — Джесса Джеймса. И вот в присутствии всех участвовавших в съемках мистер Джелликоу стал отчитывать Барра.

— Что, наорал на него?

— Ну да. Мистер Барр… ведь он иногда выпивает. Несколько раз приходил на съемки навеселе. Мистер Джелликоу сказал, что больше этого не потерпит, потому что картина обходится слишком дорого. Говорил он резко. А мистер Барр все больше и больше злился и вдруг как ударит его! И ушел с площадки.

— А Джелликоу что?

— Он просто лежал пластом.

— А когда пришел в себя?

— Встал, подержался руками за лицо, потом оглядел всех и ушел.

Забавная девчонка была эта крошка Лусилла Мендес! Но меня ждала работа. И работы этой было невпроворот. Надо было вкалывать. И прежде всего, ехать к Сильвии Ардент.

Я встал:

— Спасибо, Лусилла. Вы мне здорово помогли.

Она улыбнулась. А я пошел тянуть свою лямку.

* * *

Как мне доложила Хейзл, Сильвия Ардент была сегодня свободна и предположительно находилась дома.

Жила она в одном из шестикомнатных вигвамов, сдаваемых за полторы тысячи долларов в месяц, на территории всемирно известного «Индейского ранчо», в сотне ярдов от улочки с поэтическим названием Лесная тропа. Место это находилось к северу от границы, разделявшей Беверли-Хиллз и Бель-Эйр. Каждый вигвам имел свое название: «Ирокез», «Могаук», «Апач», «Сиу» и другие столь же выразительные. В основном здании отеля помещения именовались еще более экзотично: «Столовая буйвола», бар «Последнее прибежище Кастера».[1]

Вскоре после полудня я уже стоял перед вигвамом «Кри» и нажимал на черный железный наконечник стрелы, который выполнял роль кнопки звонка, о чем я не сразу догадался.

В ожидании дальнейших волнующих событий я мысленно перебрал в памяти все, что мне было известно о мисс Ардент. Она, кажется, начинала свою карьеру как модель. Я хорошо помнил то время, когда она впервые предстала перед восторженными взорами публики преимущественно мужского пола.

Она снялась для шестистраничной гармошки-вклейки одного престижного журнала для мужчин, который молниеносно приобрел еще большую популярность. Позировала она в тени яблонь. На ней были лишь облегающие светло-голубые, закатанные до колен джинсы, открывавшие стройные ноги. Она стояла на цыпочках и тянулась за сочным красным яблоком. Солнечные блики играли на ее юном цветущем лице и полунагой фигуре. И только на одну ослепительно белую обнаженную грудь падал яркий сноп солнечного света.

Сравнение с Евой напрашивалось само собой. Его постоянно приводили с экранов телевизора и со страниц журналов, и конечно же оно жило в воспаленном воображении мужчин, в душах которых этот снимок пробудил старину Адама. Вскоре она была приглашена в Голливуд, где снялась в нескольких фильмах. В последнем, принесшем киностудии огромные прибыли и благосклонно встреченном даже критикой, Сильвия сыграла главную роль. Затем последовал телесериал «Девичья спальня» и слава телезвезды.

Дверь неожиданно отворилась, хотя изнутри приземистого здания до меня не донеслось ни жужжания зуммера, ни треньканья колокольчика, и я увидел Сильвию. Тут же все зажужжало и зазвенело у меня в голове. А может, мне это только показалось. Передо мной стояла знаменитая звезда телеэкрана, женщина, которую природа щедро одарила красотой, сама Сильвия Ардент во плоти.

Впрочем, не совсем во плоти.

На ней был светло-желтый вязаный свитер и — в более ярких тонах желтого — юбка, шифоновый шарф вокруг шеи и домашние туфли на высоком каблуке. Пушистый свитер был перехвачен узким пояском. Талия, казавшаяся на снимках неестественно тонкой, и на самом деле оказалась именно такой.

Она стояла в проеме двери и улыбалась.

— Привет! — произнесла она.

— Привет! — ответил я, пожалуй, с чрезмерной пылкостью.

Но ведь не каждый день выпадает счастье лицезреть такую красотку, как Сильвия Ардент. Она выглядела даже привлекательнее, чем на цветном телеэкране: светло-кремовая кожа, глаза словно из расплавленного изумруда, золотисто-рыжие волосы, яркие губы. На гладком лбу появилась едва заметная складочка.

— Я… мы с вами знакомы?

— Нет… пока. — Я улыбнулся. — Но вас я, конечно, знаю. Вы — мисс Ардент.

«Кто же может ее не знать», — подумал я.

Она облизнула губы, напоминавшие цветом плащ матадора, и снова улыбнулась:

— Вы ко мне по делу?

— Конечно по делу.

Я вспомнил две фотографии, которые нашел в номере Джелликоу. На одной Сильвия с откровенным сладострастием во взоре смотрела влево, на другой — с тем же сладострастием смотрела вправо. Сейчас ее взор был устремлен прямо на меня, но сладострастия в нем не было.

— По какому делу вы хотели меня видеть?

Я чувствовал, как моя вначале дружеская улыбка превращается в дружескую ухмылку старого знакомого, хотя срок для такой метаморфозы был явно мал. Но трудно было не вспомнить ту давнюю шестистраничную вклейку, которая как бы положила начало моему с ней знакомству. В моей памяти вновь возник образ новоявленной Евы с яблоком. А потом мелькнула мысль, что Уилфреда Джелликоу, может быть, уже нет в живых. Не здесь ли он нашел свою сладкую погибель?

Резкие нотки, прозвучавшие в голосе Сильвии, вернули меня к действительности. Я вдруг забыл, о чем она меня спросила. Ах да, она хотела знать, по какому делу я хотел ее видеть? Конечно, именно так.

Я стер с лица улыбку и строгим деловым тоном сказал:

— Уилфред Джелликоу. Мне известно, что…

Я умолк на половине фразы, потому что Сильвия сделала глубокий вдох и задержала его, отчего ее пышная грудь стала… вы не поверите какой!

Но я все же сделал попытку продолжить.

— В четверг вечером… — выдавил я из себя, — вы и Уилфред были в «Клетке пантеры». И после этого… — Я забормотал что-то невразумительное.

Сильвия наконец выдохнула.

— Так вы здесь из-за Уилфреда? — спросила она.

— Да. Уилфред Джелликоу. — Я постарался коротко изложить суть дела. — Видите ли, я знаю, что в четверг вечером вы были с ним в «Клетке пантеры», и хотел бы узнать, что произошло в клубе после того, как вы ушли оттуда.

Она снова заставила меня умолкнуть. Но не глубоким вдохом. Лицо Сильвии застыло. Улыбка потухла. Глаза уже не походили на расплавленный изумруд, превратившись в зеленоватый лед. Она смерила меня взглядом этих ледяных глаз и спросила:

— Это он вас сюда прислал?

— Никто меня сюда не присылал. Я просто расследую, чем он занимался последнее время, где бывал. Пытаюсь пройти, так сказать, по его следам.

— По его следам? Ха! Мило сказано!

Я удивленно смотрел на нее, ничего не понимая.

— Может быть, я не ясно выразился, — сказал я, тщательно выбирая слова. — Мне известно, что вы и Уилфред Джелликоу в четверг вечером были вместе. И я просто хочу узнать, о чем вы говорили, что делали в «Клетке пантеры» и что случилось с Джелликоу потом…

— Ладно, ладно! — воскликнула она. — Незачем вдаваться в подробности!

Мое удивление продолжало расти.

— Мисс Ардент, вы не возражаете, если мы пройдем в дом? Мне хотелось бы продолжить наш разговор, но, поскольку он у нас продвигается медленно, неудобно вести его в дверях.

Она как-то странно улыбнулась:

— Где уж тут возражать?

Она отступила в сторону, и я прошел внутрь. Сильвия закрыла за мной дверь и почему-то заперла ее на ключ. Затем проследовала по толстому белому ковру к большой кушетке под голубовато-серым покрывалом, на котором были разбросаны разноцветные подушки, и села.

Идя следом, я заметил и другие яркие пятна: абстрактная живопись на стенах, стилизованный под старину грубоватый бар из дерева, четыре стула справа от него. Я сел на другой конец кушетки и выжидающе взглянул на Сильвию, недоумевая, почему наш разговор зашел в тупик.

— Пожалуй, мне следует объяснить цель моего визита, — сказал я.

— Я бы не хотела говорить об этом.

— Но я бы хотел. Ради этого я и пришел. Черт…

— Пожалуйста, не обзывайте меня.

— Я вас не обзываю, просто я чертыхнулся, потому что несколько озадачен. Только и всего.

— Все вы, мужчины, одинаковы! — Сильвия наклонилась в мою сторону, уставилась мне в лицо своими огромными зелеными глазами и сказала: — Вы и вправду все знаете?

— Что все? — удивился я. Красавица все больше меня озадачивала. — О чем вы? — Я легонько постучал себя по лбу. — Что вы имеете в виду?

Она вздохнула:

— Ну ладно.

— Что «ну ладно»? — в недоумении спросил я.

Она будто отвечала на вопросы, которых я не задавал. На мгновение у меня даже мелькнула мысль, уж не является ли она умственно отсталой при всем своем физическом совершенстве. А может, она слышит мистические голоса…

— Я же сказала, что не возражаю, разве не так? — Сильвия пристально на меня взглянула. — Может, я ошибаюсь, но… вы ведь не денег пришли просить?

— Денег? От вас? Ну конечно же мне не нужны ваши деньги.

— Я так и думала. Уилфред тоже не хотел денег… изверг проклятый! И вы об этом знаете, так ведь? Вы чудовище!

Одно было ясно. Разговор с первого момента пошел не по тому руслу, и сейчас опять впереди был тупик.

Я задумался, что же сказать, чтобы внести ясность, но Сильвия успела опередить меня:

— Как вас зовут?

— Шелл Скотт.

— Все же до того хотелось бы знать ваше имя.

— До того?

Пока я раздумывал, что она имеет в виду, Сильвия грациозно поднялась с кушетки и сняла с шеи желтую косынку. Потом расстегнула поясок и бросила все это на ковер. Не спуская с меня взгляда, скрестила на тонкой талии руки, ухватилась за нижний край желтого свитера и одним ловким дразнящим движением стянула его с себя и тоже швырнула на ковер.

Я по-прежнему не имел ни малейшего представления, какой бес вселился в Сильвию Ардент и что означают ее слова и поступки, но признаюсь откровенно: меня это уже переставало интересовать.

Даже в полном одеянии Сильвия Ардент возбуждала не меньше, чем эротичные статуи в индийских храмах Конорака, Белура и Кажурао. Но сейчас, стоя в нескольких шагах от меня в совершенно не отвечающем своему назначению что-то прикрывать желтом кружевном лифчике, она будто телепортировала в мою кровь тонны тестостерона. Теперь она расстегивала «молнию» на юбке.

— Силь… Сильвия! — воскликнул я в полном замешательстве.

— Ни к чему так громко выражать свое ликование, — сказала она и со злостью добавила: — Не думала, что после наших поцелуев Уилфред будет трепаться на каждом шагу. Но вы, без сомнения, поступите так же.

— Как я поступлю?

— Сначала будете целоваться, а потом растреплете об этом.

— Но я не собираюсь делать ничего, о чем можно было бы трепаться.

— Ха! Все так говорят. И Уилфред говорил. И все-таки все вам рассказал. Разве нет?

Я встал.

— Мисс Ардент, — строго сказал я. — Мне кажется, между нами возникло какое-то недоразумение, которое мешает нам понять друг друга.

Но тут ее юбка поползла вниз. Медленно открыла таз, длинные белые бедра, стройные икры, тонкие лодыжки.

Сильвия переступила через снятую желтую материю и отшвырнула ее ногой в сторону.

— О-о-о! — произнес я, вскакивая. — Ну, дело ваше, раз вы не внемлете голосу рассудка. — Я снова сел. — М-м… но вы не можете сказать, что я не пытался вас остановить. — Я говорил совсем не то, что хотел, но в данных обстоятельствах было трудно изъясняться более вразумительно.

Трудно, потому что Сильвия стояла передо мной, опираясь на левую ногу и положив одну руку на сверхженственное округлое бедро, а ее груди были едва прикрыты узкой полоской кружевного лифчика. Еще одна крохотная полоска желтых кружев опоясывала пышные бедра.

По-прежнему держа одну руку на бедре, Сильвия завела другую за спину. Я догадался, что она собралась сделать, и не ошибся. Она расстегнула застежку лифчика, и он почти упал, обнажив одну высокую тяжелую грудь и зацепившись за другое белое полушарие.

Сильвия стояла неподвижно, не спуская с меня глаз.

— Лучше бы я оставалась девушкой по вызову, — запальчиво сказала она. — Это было по крайней мере честнее, чем так.

Она тряхнула плечами, лифчик упал и лег желтым пятнышком у ее ног.

Ее прелестное лицо, на которое я отважился взглянуть, горело гневом. Так мне, во всяком случае, показалось, потому что она продолжала говорить все громче и злее:

— Сначала Гидеон, потом Уилфред, а теперь вы. Интересно, кто будет следующим?

— Вы совсем спятили! — воскликнул я. — При чем здесь Гидеон и…

— Могла бы и шлюхой остаться! Какая разница? — кричала Сильвия. — Меня все равно вынуждают этим заниматься. Гидеон! Уилфред! Вы! Всю жизнь будет висеть надо мной этот дамоклов меч!

— Постойте! Вас вынуждают? Гидеон? Понятия не имею, о чем вы говорите.

Но Сильвия ничего не слышала и не слушала. Поддев пальцами трусики, она собралась было снять и их. Потом остановилась и шагнула ко мне ближе. Теперь она была совсем рядом. Я ощущал тепло ее обнаженного тела, чувствовал нежный запах лосьона, духов, ароматических масел.

— Значит, вас зовут Шелл Скотт, да? Вы не похожи на тех типов, Шелл Скотт. Совсем не похожи. Обстоятельства другие. Я могла бы пойти на это по доброй воле, а не по принуждению.

Руки ее вновь заскользили вниз по бедрам, стягивая большими пальцами треугольник желтой ткани.

«Ну нет! Сейчас или никогда», — подумал я. Молниеносно выбросив вперед руку, я схватил Сильвию за запястье.

— Постойте!

— Что? — Она явно была озадачена.

— Подождите немного! Не снимайте трусов.

— Что?

— Не снимайте трусов.

— Нет уж, сниму!

— Нет, не снимете!

— Сниму!

Она опять пыталась вырваться, но я изо всех сил держал ее запястье, потом свободной рукой схватился за второе. Между нами завязалась борьба. Сильвия оказалась очень сильной. У меня была невыгодная позиция — я сидел, подавшись вперед, а она стояла и с маниакальным упорством тянула вниз трусы.

Несколько мгновений исход нашей борьбы оставался под вопросом. Но я, разумеется, не хотел проигрывать женщине.

И тут, будто бабочка на огонек, в голову мне впорхнула крамольная мысль: «Вот я здесь, с красивейшей женщиной, соблазнительной, божественно сложенной. И она стремится снять трусики. А что же делаю я?»

Глава 4

«Что же делаю я?» — сверлила меня мысль.

Однако в следующий момент я решительно сказал:

— Послушай, детка, давай все же объяснимся. Оставь в покое свои трусики.

— Ты что, чокнутый? — взвизгнула Сильвия. — С приветом, да?

— Сильвия, меня очень заинтересовало то, что вы сказали. Мне надо подумать.

— Подумать? Вам надо подумать?

Было ясно, что никакие разумные доводы сейчас на нее не подействуют. Надо было сначала ее успокоить. Может, тогда удастся поговорить по-человечески. Я резко отклонился назад, увлекая ее за собой. Сильвия потеряла равновесие и упала на меня, продолжая вырываться. Правая грудь ее шлепнула меня по левому глазу, а как только я отпустил ее руки, чтобы обхватить ее за талию, она угодила мне локтем в другой глаз. Это было уже больно. Но мне все-таки удалось завести ее руки за спину. Мне казалось, что я ее одолел.

Но Сильвия была не из тех женщин, которых легко усмирить. Она не признавала поражений. Она продолжала бороться, любым способом стараясь избавиться от последних остатков одежды. Даже в пылу борьбы я не мог не восторгаться ее настойчивостью.

Она уперлась ногой в кушетку и потянула меня за собой. Ей это не удалось, но зато она так толкнула кушетку, что та выскользнула из-под меня, и мы оба полетели на пол. Практически на этом поединок закончился. Придавив ее своим телом, я завладел ее руками, крепко стиснул их и стал ждать.

Прошло десять секунд, пятнадцать. Наконец она расслабилась.

— Ладно уж, — сказала она. — Вы победили. Что будем делать?

— Ничего.

— Ничего?

— Разве что поговорим.

— Вы хотите поговорить? — с расстановкой спросила она. Потом взглянула на потолок, сдвинув выгнутые брови. — О чем же?

— Об Уилфреде Джелликоу, — ответил я.

Итак, мы вернулись к тому, с чего начали. Почти вернулись.

— Будем только говорить?

— Совершенно верно.

— И вы не хотите…

— Нет.

— Правда не хотите?

— Правда.

Она вздохнула и слегка поерзала подо мной. Еще раз вздохнула и снова поерзала. И вдруг улыбнулась. Хитрой, вызывающе самодовольной улыбкой женщины, извечной улыбкой победного поражения, триумфальной капитуляции.

— Черта с два не хотите!

— Не хочу.

— Что же тогда мы делаем на полу?

— Я, например, отдыхаю.

— А почему вы хотите поговорить об Уилфреде?

— Я сыщик и…

— Сыщик? Полицейский? Боже!

— Нет… Я частный детектив. Обычный гражданин. Ни арестовывать вас, ни чего-либо подобного я делать не собираюсь.

— Чего-либо?

— Я же вам говорил.

— Помню. Я вам не поверила.

— Я так и понял.

— Значит, вы сыщик. Тогда зачем вы здесь? Разве вы пришли не для того, чтобы изнасиловать меня?

— Изнасиловать? Вас? Вы в своем уме? Да я в жизни не изнасиловал ни одной женщины! Что я, сексуальный маньяк, что ли? Да я… — Я запнулся и с обидой сказал: — За кого вы меня принимаете?

— Вот я и стараюсь понять, что вы за фрукт. Хотите сказать, будто не знаете, что Уилфред меня изнасиловал? Ну… вроде как изнасиловал. Разве он не рассказывал вам?

— Нет, не рассказывал. — Я умолк, пытаясь понять, что она имеет в виду. — А что это означает — «вроде как изнасиловал»?

Сильвия не ответила. Облизала свои яркие губы и попросила:

— Сдвиньтесь, пожалуйста, немного. Вы ужасно тяжелый.

— О, простите, Сильвия. — Я повернулся, чтобы освободить ее. — Так хорошо?

— Да, намного лучше. Уже могу говорить. А то вы мне даже дышать не давали.

— Ну вот и ладно, давайте поговорим. Прежде всего избавимся от всех неясностей. Имейте в виду, моя единственная цель — найти Уилфреда Джелликоу. В отеле, где он проживает, его нет. Известно только, что в пятницу вечером он был жив и, кажется, здоров. Дай бог, чтобы с ним ничего не случилось. Но все же меня гложет червь сомнения, что его уже нет в живых. Больше того, боюсь, как бы его не убили. Единственная ниточка, которая может привести меня к нему, — это то, что вечером в четверг он был с вами.

— Вечером в четверг и утром в пятницу.

— Его видели вечером в пятницу, так что вы вне подозрений. По крайней мере, убить его вы не могли.

Сильвия улыбнулась:

— Наверное, к тому времени он уже пришел в себя.

— А?.. Ну да. А после этого вы его видели? Может, говорили с ним?

— Нет. А зачем? Та ночь была результатом сделки. Правда, доверять вымогателям нельзя. Вы согласны?

— Сильвия, вы уже несколько раз упоминали о вымогательстве. Сказали, что были девушкой по вызову. Называли Уилфреда и Гидеона. Вы имели в виду Гидеона Чейма?

— Да, этого старого хрыча. С каким удовольствием я скормила бы его акулам! — Она помолчала немного. — Шелл?

— Да?

— У меня затекла нога.

— Простите. — Я подвинулся еще немного. — А что… Уилфред вас шантажировал? Почему? Он что-то знал про вас?

Сильвия опустила шелковистые веки, повернула в сторону голову:

— Ну, одно время я ходила по вызовам. Я думала, вы знаете. Это было довольно давно. И до четверга я считала, что никто в Голливуде не знает о моем… распутном прошлом. Кроме Гидеона. Я ведь снималась у него. Еще когда он в «Премьере» был боссом. В трех фильмах… Два были дрянные, а третий — хороший, имел большой успех.

— Ага. А Джелликоу?

— Он тоже знал. Гидеон наверняка ему и рассказал. — Сильвия поджала губы. — Я занималась этим с полгода, не больше, и очень давно. Я не горжусь этим, но и не очень стыжусь. Я была молодая, сидела без гроша, но была привлекательной… и глупой, конечно.

— Вы мне совсем голову заморочили.

Она медленно повернула голову, приподняла веки и взглянула на меня:

— Значит, слабая у вас головка.

Какое прелестное было у нее лицо! Светлая кожа, изумрудные, влажно поблескивающие глаза. Чуть приоткрытый рот с полными мягкими губами. Потрясающая грудь. Слегка округлый живот, пышные бедра, которые прикрывала лишь узкая полоска желтых кружев…

— Может, поднимемся и сядем на кушетку?

— Как хотите.

Я неуклюже поднялся и уселся на кушетку. Сильвия же неторопливо встала, потянулась, потирая рукой спину, потом села рядом.

— А почему бы вам заодно и не одеться? — сказал я.

— Это было бы довольно глупо. Теперь, когда я уже не представляю для вас никакой тайны. Сделанного не воротишь.

«Интересно, что она имеет в виду», — подумал я.

— Ну ладно. Только уж трусики не снимайте, идет?

— Вы прямо зациклились на этих трусах.

Но она все-таки отодвинулась подальше, и мне стало чуть легче. Немного погодя она сказала:

— Если о моем прошлом узнают, то, даже если кому-то это будет безразлично, найдется много других, которые раздуют скандал, и я не смогу больше здесь оставаться. А это значит — прощай, моя карьера. Жаль, мне так нравилось сниматься в «Девичьей спальне»! У меня там такая симпатичная роль. И наряды красивые.

Сильвия встала с кушетки и заходила взад-вперед по комнате, как часто делают люди в задумчивости. Но на ней были только эти желтые бикини и туфли на высоких каблуках. И будь на ее месте даже гений, вряд ли процесс мышления мог бы доставить мне большее удовольствие.

Первые фразы, которые она произнесла, я прослушал, но потом до меня дошло, что она говорит:

— Уилфред прекрасно знал о моем прошлом. Знал, в каком году это было, в каком городе, знал даже мой тогдашний адрес. Не все, конечно, подробности, но вполне достаточно.

— И угрожал, что обнародует ваше прошлое?

— Да. Обещал, если я не выполню его желаний, рассказать обо всем, да еще с такими подробностями, которые желающие смогут проверить. Расскажет продюсерам, охочим до сплетен журналистам, актерам. В общем, всем, кого это может заинтересовать и кто сможет причинить мне наибольший вред.

Она остановилась посреди комнаты, подняла правую руку и легонько погладила левую грудь.

— Перестаньте, — сказал я.

Сильвия, казалось, не слышала.

— Уилфред знал, что я не могу этого допустить. Я предложила заплатить ему любую сумму за молчание. — Опустив руку, она снова заходила по комнате. — Но он не хотел денег. А только… меня.

— Когда он впервые заговорил об этом?

— В прошлый четверг. Днем.

— Незадолго до того, как вы отправились в клуб?

— Да. Он поставил условие: сначала клуб, шикарный ужин. Шикарный! Мразь такая! Напился до невменяемости! Да и меня напоил. — Сильвия помолчала. — Потом мы приехали сюда.

— И вы с тех пор больше его не видели? И ничего о нем не знаете?

Она покачала головой, повернулась, прошла в конец комнаты, потом вернулась. Лицо ее было задумчиво.

— Сильвия, — строго сказал я. — Остановитесь, пожалуйста, в том углу. Или уж сядьте на кушетку. Только перестаньте вышагивать.

Она засмеялась, но подошла к кушетке и села подальше от меня. Потом взяла подушку огненно-красного цвета, взбила ее и, положив под голову, откинулась назад.

— Так лучше? — спросила она, хотя прекрасно знала, что не лучше.

Я отвернулся. Меня вдруг осенило. Я сердито взглянул на Сильвию и спросил:

— Так вы, наверное, решили… решили, что я добиваюсь от вас того же, что Джелликоу? Но это же смешно!

— А мне не смешно. Я еще ото всего этого не отошла. Стоит мне вспомнить об этом подонке Уилфреде, как все остальные мысли вылетают из головы.

— Сильвия, ну как же вы могли подумать, что я…

— А почему нет? Я вас в первый раз увидела: стоит этакая громадина и смотрит на меня так, будто готова сорвать с меня одежду, даже не заходя в дом.

— Какая чепуха!

— Я здороваюсь, а вы отвечаете какими-то грязными намеками: мол, мы пока незнакомы, но вы меня знаете…

— Да разве есть мужчина, который не знает, кто такая Сильвия Ардент?..

— Самое главное, — продолжала она, — вы не сказали, чего вам надо, а просто глазели на меня, как… не знаю даже, как кто. Скалились во весь рот, сверкали глазами…

— Сильвия, перестаньте! Это же смешно…

— А потом, когда я снова спросила, какое у вас ко мне дело, вы перестали ухмыляться, свирепо уставились на меня и рявкнули: «Уилфред Джелликоу!»

— Да будет вам…

— Вы мне показались очень подозрительным. И что, по-вашему, я должна была думать, коли вы так смотрели на меня и так себя вели? После того как Уилфред пригрозил все рассказать про меня? К тому же вы заявили, что вам многое известно обо мне и Уилфреде и что вы хотели бы так сказать, пройти по его следам, но только вам не хочется этого делать в дверях…

— Прекратите! Довольно! Я не желаю больше слушать…

— Теперь вы понимаете, почему я решила…

— Хватит!

— И точно так же, как Уилфред, вы отказались от денег. Естественно, я и подумала…

— Сильвия Ардент, ради бога, если вы не замолчите, я не знаю, что с вами сделаю!

— Раз вы не подлый вымогатель, о чем я теперь знаю, то особенно возражать не буду.

— Я совсем не это имел в виду, — ледяным тоном сказал я и вдруг увидел, как уголки ее сочных губ насмешливо приподнялись, а глаза озорно сверкнули. Я в сердцах потряс кулаками и уставился в потолок, обвел взглядом стены, мебель, потом снова взглянул в конец кушетки, на Сильвию.

Она лежала, скрестив ноги. Изгиб белого бедра почти скрывал от глаз тонкую желтую полоску бикини. Она по-прежнему опиралась спиной на подушки, прислонившись к подлокотнику кушетки. Одна рука была закинута за голову, другая вытянута вдоль тела. Полуприкрыв зеленые глаза, она смотрела на меня почти сонно.

— Прекратите свои проделки! — сказал я.

Шелковистые веки чуть приподнялись.

— Но я ничего не делаю.

— Ладно, хватит! Вы тут много говорили о Гидеоне, об Уилфреде, обо мне, о том, что у вас возникла эта дурацкая мысль по поводу моих намерений, и намекнули, что все началось с Гидеона. Вы не могли бы объяснить, что имели в виду?

Она вдруг села, выпрямила ноги и сложила руки на груди. Потом покачала головой и сказала:

— Если я вам это расскажу, у меня вообще своих секретов не останется.

— Так что насчет Гидеона?

— Это произошло, когда я снималась в его фильмах. О двух первых картинах я вам уже говорила. Фильмы были дрянные, но не умирать же мне с голоду. Играла я ужасно, у меня был долгосрочный контракт, но платили мне гроши. Гидеон все время приглашал меня к себе в офис. Мы просто болтали. Он был очень добр ко мне, но я понимала, что он старается завоевать мое доверие.

— Как, как?

— Однажды он дал мне посмотреть сценарий, — продолжала она. — Отличный сценарий. И роль прекрасная. Слишком хорошая для меня. Ведь актриса я неважная.

— А по-моему…

— Дайте закончить. — Сильвия придвинулась ко мне и положила руку мне на плечо. — Гидеон предложил мне заключить новый контракт. Сто тысяч долларов за эту роль. В десять раз больше, чем за прежние. Роль была выигрышной, и благодаря ей я могла бы стать звездой. Но тут-то и был подвох.

— Я, кажется, догадываюсь, что последовало дальше.

— Нетрудно догадаться. Та же история, что с Уилфредом, только еще не с ним. — Сильвия помолчала. — Но это не все. Если бы я не согласилась на роль, Гидеон предупредил, что сможет здорово мне навредить. В то время он был в Голливуде могущественной фигурой. — Сильвия сделала еще одну паузу. — Короче говоря, я снялась в этой проклятой картине.

Я молча ожидал продолжения. Но видно, добавить ей было нечего. Сильвия пристально посмотрела на меня и сказала:

— Ну?

— Что — ну?

— Разве мораль читать не будете? Какая я скверная и что возмездием за грехи станет моя смерть?

— Детка, если грехи оплачивать смертью, то я уже много лет пытаюсь покончить с собой.

— Я поняла, что вам можно доверять. Разве стала бы я вам все это рассказывать, если бы не поверила вам?

— Наверное, нет. Но скажите честно, откуда вы знаете, что я не растрезвоню эти пикантные подробности по всему городу?

— Нет, не растрезвоните. Я вам верю. Вы запросто могли меня изнасиловать, но ведь не сделали этого.

— Сильвия, сколько раз повторять, я не насилую.

— Не орите на меня, папочка. — Она пожала плечами. — Ну что ж, у вас была возможность. Держу пари, завтра утром вы об этом пожалеете.

— А я и сейчас уже жалею. Послушайте, мы досконально обсудили всю глубину вашего падения, но я все еще не понимаю, как Чейм докопался до вашего прошлого.

— Ну, вы уже знаете, мне очень хотелось получить хорошую роль, но для этого надо было согласиться на его условия. И мы… договорились. — Она вздохнула. — Я сдержала свое слово. Только ведь до этого он обходился со мной как отец, и я чувствовала себя так, будто совершаю инсект.[2]

— Что?! Здорово донимал вас?

— Это было такое испытание, которое я стараюсь никогда не вспоминать, если только мне удастся его забыть. Да еще если в он не был таким синильным.

— Каким, каким? Ну и что?

— А то, папочка, что вам, может, это и все равно, а мне было очень неприятно.

— Каким он был, вы сказали?

— Синильным. Ну, значит совсем старым, одной ногой стоял в могиле.

— Вы хотели сказать сенильным?

— А что это такое?

— Да ладно, не важно. Так на чем мы остановились?

— Вот поэтому я чувствовала, будто… ну, вы, я думаю, знаете, что означает «совершать инсект»?

— Может, ловить насекомых и сажать их в банку? А если уничтожать их, то с помощью инсектицидов…

— Вот еще, придумали!

— Ага.

— Ну так вот. Неделю за неделей после этого он мне все подмигивал, да пощипывал за разные места и вел себя так, будто осчастливил бедную девушку. И однажды, когда он так щипал меня и ходил петухом, мне все это надоело и я ему все выложила. Сказала, что нечего так задаваться и воображать, будто он первый мужчина в моей жизни. Рассказала, что одно время с полгода была продажной девчонкой и что он у меня не первый клиент, а может, миллионный. Я, конечно, приврала, чтобы позлить его.

— Надеюсь, здорово приврали, а?

— Я ему наговорила грубостей, и он так разъярился, я думала, его удар хватит. Вот тогда он, видно, и начал обо мне разузнавать. Нанял детективов. У него их было полно, пока он заправлял студией. Они и разнюхали, что я была шлюхой. Я бы никогда не призналась ему в этом, если бы он меня так не разозлил.

Пока я переваривал то, что мне рассказала Сильвия, она вскочила и заявила:

— Как хотите, но мне надо походить.

Она прошлась до двери, обратно, потом подошла к деревянному бару в углу комнаты, уселась на стул, свесив руки между ног.

— Но я все-таки не понимаю, зачем Чейм рассказал о вашем прошлом Джелликоу.

Сильвия потрясла головой:

— Не знаю. Уилфред не говорил, как он узнал. Но он узнал, и этого было достаточно.

— Если Чейм нанимал детективов, Джелликоу мог прочитать их донесения. А может, и сам Чейм ему рассказал. А как вы думаете, про вас с Чеймом Джелликоу тоже знал? О вашей… сделке?

— Мне кажется, да. С уверенностью сказать не могу, но он ведь был в курсе всех дел, видел контракты, знал, что где происходит. И держался со мной как-то странно. Да, наверняка он уже все знал про меня.

— Как давно это было? Я имею в виду вашу сделку с Чеймом.

— Четыре с половиной года тому назад. А когда меня пригласили на телевидение и картина имела большой успех, мне удалось разорвать контракт с Чеймом. Да он меня и не удерживал.

— Может, все эти четыре с половиной года Джелликоу страдал по вас. Я нашел у него в номере две ваших фотографии.

— Неужели? Я не знала. — Сильвия соскользнула со стула. — Ну вот, папочка, так все и было. Теперь вы знаете историю моей жизни.

— Почему вы упорно зовете меня «папочкой»?

— Ну не отцом же вас называть, это было бы глупо. А почему… сама не знаю. Просто когда мужчина мне нравится, я называю его папочкой.

— Да?

— А вы не такой свирепый, когда улыбаетесь. И вообще, по-моему, вы неплохой парень. Если хотите, буду называть вас Шелл. А «папочка» — это ласковое обращение. Вот как бы вы ласково называли меня?

— Ну… может, мамма?[3]

— А что это значит?

— Посмотрите в словаре.

— У вас есть еще вопросы?

— Вроде нет.

— Значит, вы уходите?

— Да. Надо во что бы то ни стало переговорить с Гидеоном Чеймом.

— Не говорите ему о том, что я рассказала вам.

— Не скажу.

— И вам можно верить?

— Можно.

— Я вот думаю, наверное, не все, что вы говорите, — правда.

— На что вы намекаете?

— Теперь-то я знаю, что вы не вымогатель.

— И что из этого следует?

Сильвия ответила не сразу. Сделала большой скользящий шаг в мою сторону и остановилась совсем близко. Руки ее были опущены вдоль туловища, ладони прижаты к гладким упругим ляжкам. И вдруг ее руки медленно поползли вверх, миновали округлые бедра, поднялись еще чуть выше.

— Вы говорите, я могу вам доверять? — с улыбкой спросила она. — Вы — не шантажист. И даже не проповедник. И, как уверяете, не насильник или кто-то там еще…

— Я не говорил, что я — «кто-то там еще».

Сильвия, все еще улыбаясь, взялась за края узких желтых трусиков и медленно, очень медленно стала опускать руки. Тоном отвергнутой, покинутой, одинокой и презираемой женщины — как-никак она все же была актрисой — сказала:

— Я надеюсь, все это правда, и вы все-таки не станете меня насиловать.

— Ну… не совсем так, — улыбнулся я.

Глава 5

Гидеон Чейм перенес два сердечных приступа. Первый — года два назад, а второй — недавно. Последний был результатом обширного поражения коронарных артерий и едва не прикончил Гидеона Чейма. Неделю назад он тем не менее перенес операцию на открытом сердце и пока был жив и здоров.

Уехав от Сильвии Ардент, я навел справки о Чейме, проглядев вырезки из последних газет. Лежал он в небольшой частной клинике «Уэстон-Мейси» на бульваре Колорадо в Пасадине. Клиника была небольшой и весьма привилегированной. Даже при пустячном заболевании для поступления туда надо было иметь уйму денег.

Чейм был на волоске от гибели. Его положили в воскресенье 27 августа и на следующий же день прооперировали. Во вторник, 29 числа, он был почти при смерти, если судить по тем сообщениям, которые я читал и которые фактически представляли собой некрологи. В среду его состояние было таким же. Но в четверг, в последний день августа, наступило улучшение, и он, можно сказать, восстал из гроба. Из списка тяжелобольных его вычеркнули, он стал быстро набираться сил и к вечеру в пятницу уже сидел в постели. Вот как иногда бывает.

Я поднял трубку и позвонил к себе в контору.

— «Шелдон Скотт. Расследования», — послышался голос Хейзл, телефонистки из Гамильтон-Билдинг. Она отвечала также на звонки полудюжины других компаний: «Бартон и Блейм. Адвокатская контора», «Корпорация Трейсерс», фирма «Новинки со всего света» и других.

— Я хочу поговорить с грозой злоумышленников, основательным, трудолюбивым, убежденным трезвенником…

— Вы, наверное, имеете в виду Шелла Скотта?

— Как вы догадались?

— Просто я его знаю. Но боюсь, сэр, вы не сможете поговорить с мистером Скоттом. Он лежит пьяный в своем кабинете, положив голову в плевательницу… Шелл, — перестала дурачиться Хейзл, — ни в одной больнице Джелликоу нет, и ничего нового я больше не узнала. За последний час вам трижды звонил один и тот же человек. Очень хотел с вами поговорить.

— Он назвал свое имя?

— Да. Это мистер Гидеон Чейм. Он оставил номер своего телефона.

— Черт возьми!

— В чем дело?

— Ни в чем. Просто я еду сейчас к нему в клинику. Хочу попытаться поговорить с ним. Он сказал, что ему нужно?

— Нет. Сказал только, что хочет встретиться с вами лично по чрезвычайно срочному делу и что он находится в больнице.

— Я знаю. Спасибо, Хейзл. Кроме гамбургера я угощу тебя еще молочным коктейлем с клубникой.

— Нет, вы угостите меня шампанским и чудовищно дорогим обедом в «Сканди».

В третьем часу, когда я ехал по Фривею и был уже на полпути к Пасадине, мне показалось, что за моим «кадиллаком» увязался «хвост». Я заметил темно-синий «линкольн», который держался через одну-две машины позади меня. А когда ехавший за мной и, видно, спешивший «ягуар» вдруг обогнал меня и «линкольн» оказался непосредственно за мной, родитель, как мне показалось, умышленно притормозил и позволил обогнать себя другой машине.

Я ехал со скоростью шестьдесят миль в час, но постепенно сбавил ее до пятидесяти, а потом и до сорока пяти. За мной шел красный «меркьюри», а «линкольн» — за ним. И вдруг «меркьюри» с ревом обогнал меня и круто свернул в мой ряд. Водитель, видно, подобным образом хотел продемонстрировать свое негодование таким копушей, как я, да еще на дороге, где нет ограничения скорости. Но «линкольн» не сделал ничего подобного. Наоборот, казалось, водитель вот-вот остановится. А когда я снова прибавил скорость, между мной и темно-синим седаном сразу оказались две машины.

Достигнув конца Фривея, я проехал по Парковой аллее, свернул направо, проскочил несколько кварталов и въехал на просторную стоянку перед крупным торговым центром. Остановив машину, я выключил мотор и оглянутся. «Линкольн» тоже свернул на площадку и остановился метрах в пятидесяти от меня. Были видны фигуры сидящих впереди, но разглядеть их мне не удалось. Из машины никто не вышел.

В бардачке у меня лежал небольшой компактный бинокль… Я вынул его и пошел в супермаркет. Укрывшись за коробками со стиральным порошком, я выглянул из окна торгового центра. «Линкольн» стоял на месте. Я поднес к глазам бинокль и стал наводить фокус. Несколько покупателей, кативших мимо нагруженные тележки, озадаченно таращили на меня глаза.

Когда изображение стало четким, я разглядел на переднем сиденье двух мужчин. Казалось, они были от меня всего в двух шагах. И слава богу, что это только казалось. Потому что одного из них звали Маккиффер — о нем я уже упоминал выше, — а другого — Уоллес Стэнли, по кличке Вонючий, и от обоих можно было ждать беды.

Вонючий сидел рядом с водителем. Это был высокий тощий мужчина с лысой вытянутой головой и такой жесткой щетиной на подбородке, что ею можно было поцарапать даже алмаз. Он мог побриться в восемь утра, а к вечеру его борода уже отбрасывала тень. Свою уникальную кличку он получил не только из-за того, что мылся лишь в день рождения Джорджа Вашингтона и не мог вывести насекомых под мышками, но и потому, что несколько лет тому назад другой бандит покромсал его складным ножом.

Один удар пришелся по руке, а другой изуродовал ему нос, да так, что его конец вместе с ноздрями оказался свернутым набок. В сочетании с круглым маленьким ртом образовалась гримаса, как будто он воротит нос от какого-то смрадного запаха. Уоллес рассчитался со своим обидчиком, всадив ему в спину шесть пуль из пистолета 45-го калибра. С тех пор за ним и укрепилась кличка.

Его приятель и босс — тот, что сидел за рулем, — был не менее примечательной личностью. За подкуп и соучастие в преступлении Маккиффер отсидел два года в тюрьме Сан-Квентин, но избежал срока за ряд нападений с причинением телесных повреждений, а также за два убийства, о которых мне было известно. Он был высокого роста — футов шести с лишком, — с узкими бедрами и широкими плечами, прямыми черными волосами и сонным взглядом карих глаз. Людей с похожей внешностью можно было встретить на улицах сплошь и рядом. Он носил очки в роговой оправе. У него был скошенный подбородок, а сам он, как поговаривали, был слабоват по части храбрости. В общем, ему бы быть бухгалтером или продавцом в книжном магазине.

Оба головореза слыли весьма неприятными личностями, опасными и беспощадными в минуты дурного настроения, в каком они пребывали почти постоянно. У меня ни с ними, ни с другими громилами Киффера неприятностей, по крайней мере серьезных, не было. Так почему же тогда эти бандюги увязались за мной?

Смешно было вспоминать, что всего несколько часов назад я смотрел на миссис Глэдис Джелликоу с некоторым опасением и лениво размышлял о Маккиффере, над черноволосой головой которого вчера просвистели пули. По слухам, стрелял один из бандитов Эдди Лэша, самого, пожалуй, главного в городе преступного авторитета.

Уж не знаю, был ли он главарем или только лицом, приближенным к криминальному миру, но во всяком случае процветающим «бизнесменом» он был. Лэш жил в красивейшем пентхаусе на крыше одного из двух высотных зданий на Уилширском бульваре, известных под названием «Грайан-Апартамент». Там у него был роскошный, чудовищно дорогой, великолепно обставленный номер люкс.

Об архитектурных достоинствах этого особняка мне известно потому, что мне довелось побывать на шикарном приеме в столь же роскошных апартаментах по соседству с апартаментами Лэша.

Вид Маккиффера заставил меня вспомнить о Лэше не только из-за вчерашней попытки прострелить тому голову, а еще из-за того, что было бы менее удивительно, если бы на «хвосте» у меня повис Эдди Лэш или один из его «служащих». И это при том, что прошло уже почти два года с тех пор, как мне пришлось скрестить копья с Лэшем. Он, правда, обладал хорошей памятью и не забывал про тех, кого желал бы превратить в трупы. И я не сомневался, он с радостью проделал бы это со мной. Но это уже другая история.

Я опустил бинокль, вытащил записную книжку и вписал туда номер машины: FZ-440. Принадлежала она несомненно Маккифферу. Он каждый год покупал новый «линкольн» и всегда одного и того же цвета — темно-синий. После этого я вернулся к своему «кадиллаку» и выехал со стоянки. У первого же светофора я свернул налево, в то время как синий «линкольн» тащился еще далеко сзади. Так мне удалось от него оторваться.

Я проскочил два светофора в последний момент перед тем, как зажегся красный свет, попетлял по переулкам и, убедившись, что избавился от непрошеных попутчиков, направился в клинику «Уэстон-Мейси».

* * *

В коридоре клиники мне встретилась медсестра в зеленой форме. Она улыбнулась и прошла мимо. Ее туфли на низком каблуке поскрипывали по натертому до блеска полу. Я остановился перед палатой номер 16 и постучал. Низкий рокочущий голос, не похожий на голос больного человека, рявкнул:

— Входите!

Я вошел в палату и закрыл за собой дверь. Палата была просторная, белоснежные шторы были подняты. Широкое окно выходило на зеленую лужайку с цветочными клумбами. В комнате в трех вазах тоже стояли цветы. Новая мебель, телевизор.

Гидеон Чейм в голубой пижаме с короткими рукавами сидел очень прямо на широкой больничной кровати, опираясь спиной о подушки. До пояса он был укрыт одеялом.

— Мистер Скотт? — спросил он.

Перед тем как ехать к нему, я звонил в клинику, так что он ждал меня.

— Совершенно верно. Вы хотели меня видеть?

— Да. Мне известно, что вы разыскиваете Уилфреда Джелликоу. Я крайне заинтересован, чтобы его нашли. И в его благополучии тоже. Расскажите, что вам удалось узнать.

Вот так, прямо с ходу он и приступил к делу. Мне был знаком такой тип людей.

Даже на больничной койке, едва избежав смерти, он производил впечатление прочности, солидности, силы. Несмотря на жилистые руки и слегка обвисшие щеки, он был в отличной форме для человека шестидесяти трех лет, неделю назад перенесшего сложную операцию на сердце. Крупный, широкоплечий, с большой головой. Лицо с широким мясистым носом и толстыми губами. Почти черные глаза были окружены морщинами. Над переносицей залегли глубокие складки. Волос почти не осталось. Его всегда зычный голос не ослаб, видно, и сейчас.

— Ну? — громко и нетерпеливо рявкнул он повелительным тоном.

— Откуда вам известно, что я разыскиваю мистера Джелликоу? — спросил я.

Чейм окинул меня грозным взглядом. Его черные с проседью брови, густые и лохматые, крыльями опускались к переносице и там соединялись. Они выглядели как одна длинная, дважды изогнутая бровь и напоминали небольшую летящую птицу.

Он яростно сверкнул глазами и гаркнул:

— Вас это не касается. Ваше дело — принять к сведению, что мне это известно, и я хочу знать, что вы обнаружили. Не беспокойтесь, я вам хорошо заплачу. Очень хорошо.

— Нет, не заплатите.

— Что?

— Вы мне ничего не будете платить, мистер Чейм. У меня уже есть клиент.

— Да вы, я смотрю, нахал!

— Я уже сказал, у меня есть клиент, и докладывать все, что нужно, я буду ему.

— Проклятье! — зарычал он. — Я требую, чтобы вы сказали, если знаете, где Уилфред Джелликоу.

— Как я понимаю, вы не знаете, где он?

— Перестаньте отвечать дурацкими вопросами на мои вопросы. Черт бы вас побрал… — Он продолжал в таком духе еще некоторое время, отпуская на мой счет в высшей степени нелестные замечания.

Я подождал, пока он успокоится, и мягко сказал:

— Мистер Чейм, обычно я не могу ударить слабого пожилого человека, который к тому же лежит на смертном одре, но у вас есть шанс дожить до глубокого старческого маразма, если вы будете так добры и прекратите поливать меня бранью.

Он разинул рот, приготовившись изрыгнуть очередную порцию ругательств, но потом передумал и, лязгнув зубами, закрыл рот. Выпятил сжатые губы и надвинул на глаза свою единую длинную бровь.

— В сущности, — продолжал я, воспользовавшись его молчанием, — я приехал с единственной целью — задать вам несколько вопросов. Повторяю свой первый вопрос. Откуда вам известно, что мой клиент поручил мне отыскать Джелликоу?

В мозгу Гидеона Чейма, видно, происходила борьба. Наконец, еще громко, но уже спокойнее он сказал:

— Так вы работаете на клиента? Я даже не знал этого, хотя у меня в городе есть люди, которые охотно снабжают меня информацией, если им кажется, что она может меня заинтересовать. Они знают, что мистер Джелликоу много лет является моим ближайшим и высокоценимым партнером. Так вот, пять разных лиц сообщили мне, что Шелл Скотт связывался со своими источниками, наводил справки, в полиции, больницах, включая эту, разыскивая мистера Джелликоу. И к вашему сведению, передавая мне информацию, они так не нахальничали…

— Ну ладно. Я действительно разыскиваю Джелликоу. Где он — пока не знаю. Похоже, и вы тоже не знаете. — Я помолчал. — Так вы только из-за этого просили меня срочно приехать?

Он крепко зажмурился, поднял руки, сжал их в кулаки и с силой ударил по одеялу. Открыл один глаз, потом другой и спросил:

— Вас раздражает, что мне хотелось бы знать, где находится мой давний друг и партнер? Или что мне очень бы хотелось, чтобы вы проявили щедрость и сообщили мне, если его обнаружите? Или хотя бы намекнули? Вас что, удивляет, что я предпочитаю такой способ? Или вы рассчитывали, что я вылезу из постели и пойду искать его сам, шатаясь по улицам? Одной рукой держась за больное сердце, а другой — за исколотую задницу?

— Успокойтесь, — сказал я, — а то швы разойдутся. Мой долг перед клиентом — узнать, если смогу, где находится Джелликоу. Вы хотите того же. Так вот. — Я сделал паузу. — Если вы ответите на несколько вопросов, это может облегчить его поиски.

Он глубоко вздохнул и выдохнул:

— Ну?

— Когда вы видели его в последний раз?

— За несколько часов перед тем, как лечь в клинику.

— Значит, в воскресенье, двадцать седьмого августа.

Чейм выпятил губы, но ничего не сказал.

— Вы общались с ним с тех пор?

— Говорил по телефону в пятницу утром.

— Вы можете сказать — о чем?

Он заколебался:

— Нет, не могу. Вас это не касается.

— Ну ладно, мистер Чейм. Вы просили, чтобы я бросил все дела и приехал к вам. Я приехал, повидал вас, а теперь прощайте…

— Э-э… минутку, — произнес он. — Есть еще одна проблема.

Я сделал безразличное лицо:

— Да?

Чейм снова заколебался, но потом, видно решившись, сказал:

— Я крайне заинтересован в благополучии мистера Джелликоу. Проблема, о которой я говорю, не такая серьезная, но для меня очень важная. Два последних года я писал историю своей жизни. Свою автобиографию, которую назвал «Я». Думаю, вы согласитесь, что история жизни Гидеона Чейма представляет собой документ большой ценности.

Он взглянул на меня, ожидая моей реакции. Но я промолчал.

Он был прав. Чейм был частью истории киноиндустрии. Более того, он, конечно, немало знал о звездах и суперзвездах Голливуда, об истинных талантах и о тех, кто имел дутую славу, даже о мошенничествах и скандалах, о которых знали очень немногие. Ведь в течение трех десятилетий он обладал реальной властью в этом мире. Его автобиография, вне всякого сомнения, будет важным историческим документом, а возможно, даже и занятным чтением. И уж, конечно, она автоматически станет бестселлером.

— Когда я ложился в клинику, — продолжал Чейм, не дождавшись моего ответа, — я осознавал, что предстоящая операция может оказаться для меня роковой. Поэтому я отдал законченную рукопись мистеру Джелликоу, поручив ему в случае моей смерти передать ее издателю, с которым у меня уже была договоренность об издании книги после моей смерти. — Чейм приложил руку к сердцу. — По крайней мере, книга станет моим посмертным памятником.

Он снова выжидательно умолк. И снова, надо полагать, разочаровался во мне.

Убрав руку с груди, он продолжал:

— В том случае, если я переживу операцию, мистер Джелликоу должен был вернуть мне рукопись. На четвертый день после операции я уже достаточно оправился и мог поговорить с ним по телефону. Я попросил принести рукопись на следующий день.

— Это тот самый звонок в пятницу утром, о котором вы говорили? Вы сказали также, что с двадцать седьмого числа вы Джелликоу не видели. Значит, ваш верный друг и компаньон на следующий день, то есть позавчера, в субботу, не пришел.

— Нет, не пришел. Рукопись существует только в одном экземпляре. Мистер Джелликоу понимает ее ценность, и, я уверен, он бы непременно возвратил ее, будь у него возможность. Поэтому я очень беспокоюсь. И о нем, и о рукописи.

— Вы несколько раз упоминали о ценности рукописи. Вы не допускаете мысли, что Джелликоу понял, какой ценный документ попал ему в руки, и решил его не возвращать?

Однако мое предположение нисколько не взволновало Чейма. Он даже слегка улыбнулся, как мог бы улыбнуться голодный волк перед тем, как вцепиться в добычу.

— Нет, мистер Скотт. Вы не знаете Джелликоу, а я знаю. Он не способен на такой поступок. Он бы умер со страху. Дело в том, как ни жестоко это может показаться, но он прекрасно знает, что его ждет, если он вызовет мое недовольство. Он… Я дал ему понять, что обладаю достаточной властью и не остановлюсь ни перед чем, чтобы наказать того, кто посмеет причинить мне вред.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, вы человек суровый, и Джелликоу это знает. Допустим также, что не только вы, а чуть ли не весь город понимал, что вы вполне могли отдать концы здесь, в клинике, и едва не отдали. И если бы вы умерли, Джелликоу нечего было бы бояться наказания.

— Не забывайте, мистер Скотт, он знает, что я не умер. Я ведь сам говорил с ним в пятницу и велел вернуть рукопись.

— Да, это так. В пятницу утром он убедился, что вы живы и здоровы. Но ни во вторник, ни в среду и, наверное, даже в четверг он этого не знал.

В глазах Чейма промелькнула настороженность.

— В котором часу вы ему звонили, мистер Чейм?

— Ну… было… — рассеянно сказал он, видно о чем-то размышляя, — еще очень рано. Часов семь утра.

— Ага. — Я знал, что Джелликоу до рассвета пробыл у Сильвии Ардент. — Какой у него был голос? Бодрый, настороженный? Или сонный?

— Немного вялый. Мой звонок его разбудил.

— А может, он спросонья не понял ваших распоряжений, снова заснул и…

Чейм покачал своей большой головой:

— Нет, все понял. Я объяснил ему предельно ясно, можете мне поверить.

— Очень интересно, мистер Чейм. Но зачем вы все это мне говорите?

— Хочу поручить вам найти и вернуть мне рукопись. Раз уж вы разыскиваете мистера Джелликоу.

— Вы, наверное, не поняли. У меня есть клиент, и я выполняю его поручение. Я не могу заниматься двумя делами сразу.

Чейм фыркнул:

— Ну хорошо. Вас наняли разыскать мистера Джелликоу. Ну и делайте это для своего клиента. А для меня попытайтесь найти и вернуть рукопись. Это ведь не помешает вашей основной задаче? И если вы сумеете вернуть мне рукопись, я готов заплатить вам любую разумную сумму.

— Какую, например?

— Назовите сами, мистер Скотт.

— Как насчет десяти тысяч долларов?

Я ожидал, что он взорвется. Но ничего не произошло. Чейм сидел спокойно и смотрел на меня.

— Идет, — сказал он.

Я облокотился о спинку кровати у него в ногах:

— Простите, мистер Чейм. Я пошутил. Просто интересно было узнать, насколько сильно вы заинтересованы в том, чтобы вернуть рукопись.

Я знал, каким безжалостным, непреклонным и даже опасным мог быть при желании этот человек. Знал, что в прошлом он был заносчив и многих заставлял страдать. Но никогда прежде я не видел, чтобы глаза его горели таким гневом. Будто тлеющий в их черноте огонь разгорелся вдруг во всю мочь. Красным пламенем они, конечно, не пылали, но искры в них пробегали. Рот его тоже преобразился. Стал тверже, жестче.

— Вы хотите сказать, что ничем мне не поможете?

Я пожал плечами:

— Не совсем так. Буду иметь в виду вашу рукопись, раз уж я о ней знаю. Но пока не найду Джелликоу или не узнаю, что с ним случилось, ничто не должно мешать моей работе.

Чейм слегка кивнул, но ничего не сказал.

— В каком она виде, чтоб я знал, что искать? Просто стопка бумаги? Отпечатана на машинке или написана от руки?

— Разумный вопрос. Она написана моей собственной рукой. Но не ищите рукопись как таковую. Я положил ее в стальной кейс и запер его. — Чейм показал руками, какого он размера: с фут длиной, восьми — десяти дюймов шириной и около шести глубиной… — Затем залил растопленным воском замок и запечатал вот этим кольцом. — Он поднял правую руку и показал большой перстень с печаткой.

Я улыбнулся:

— Видно, вы здорово доверяете старому другу Джелликоу, а? Да и всем остальным. Так когда-то короли делали, пользуясь воском и королевским крестом… — Я вдруг осекся. — А воск был зеленый?

— Да. После того я завернул кейс в толстую оберточную бумагу и тоже скрепил ее зел… — Чейм вдруг умолк. На лице у него отразилось недоумение. — Откуда вы знаете, что воск был зеленый?

— Воск может подсказать, лазил ли кто-нибудь в кейс или нет. Но остановить того, кто задумал его открыть, не может.

— Будь кейс не запечатан и не заперт, Уилфред мог бы из любопытства заглянуть в него, но он никогда бы не посмел…

— Посмел бы. И залез в кейс. С Уилфредом и впрямь произошла метаморфоза.

— Что? О чем вы говорите? Что такое? — всполошился Чейм.

— С утра пятницы, то есть после вашего звонка, Джелликоу больше не появлялся в отеле «Кавендиш». В номере у него все перевернуто вверх дном. Видно, там что-то искали. Когда я осматривал номер, в ящике комода я обнаружил обломок, как я думал, какого-то камня. Может, полудрагоценного. Однако теперь я уверен, это был кусочек воска. Так что ваш старый друг, видно, соскоблил воск и открыл кейс.

Гидеон Чейм судорожно то открывал, то закрывал рот. Лицо его стало зеленовато-желтым, и он упал на подушки. Язык, похожий на кусок вареной печенки, вывалился. Из губ вырывалось прерывистое дыхание.

Было совершенно ясно, старик отдавал концы.

Глава 6

Я подскочил к нему, но Чейм уже втянул обратно язык и, все еще хватая ртом воздух, что-то доставал из верхнего кармана пижамы.

— Воды, — прохрипел он, вынув маленький пузырек. Снял с него крышку и бросил в рот небольшую таблетку.

Я схватил кувшин, торопливо налил полный стакан и подал ему. Он глотнул, вода потекла по подбородку и пролилась на пижаму. Я стал искать звонок, увидел шнур, болтавшийся над краем кровати, и схватился за него.

— Не надо, — остановил меня Чейм. — Нет надобности. — Голос его уже не хрипел. — Сейчас станет легче. Не звоните. Одну минуту. — Он выпил еще воды и вернул мне стакан. — Спасибо. Все в порядке. Это был просто… шок. Не могу поверить… Непостижимо… Чтобы Уилфред посмел меня ослушаться! Невероятно!

— Подумайте, — сказал я. — Вы отдали Джелликоу рукопись, когда легли в клинику. На следующий день вас прооперировали. Во вторник и в среду все газеты сообщали, что вы умираете. В теленовостях вас показали как умирающего. В четверг утром все уже с вами прощались. И только к концу дня стало ясно, что кризис миновал и вы пошли на поправку.

— И какие же выводы вы из этого делаете, мистер Скотт?

— Подумайте сами. Большинство людей верит в то, во что им хочется верить. Вот и Джелликоу, возможно, многие годы мечтал, чтобы вы поскорее убрались на тот свет. На прошлой неделе он решил, что вы умираете, и, лелея эту надежду, в конце концов поверил в нее. Для него вы были уже не умирающим, а мертвым. И он вскрыл кейс, наплевав на воск. Что о нем теперь беспокоиться? Никто не узнает. Гидеон Чейм умер, его нет, капут, теперь он покойник.

— Хватит бубнить одно и то же!

— Джелликоу ожил, расцвел. Вы даже не представляете, до какой степени! И вот он открывает кейс, листает страницы и соображает, что можно здорово подзаработать, продав оригинальную, написанную собственной рукой Гидеона Чейма рукопись.

— Невероятно!

— И он так и сделал. Продал рукопись.

— Вы с ума сошли!

— Более того, я даже знаю, за сколько он ее продал. За пять тысяч долларов. Дешево, конечно. Но получил он именно пять тысяч.

Я замолчал. Гидеону опять стало плохо. Я бросился к кувшину и налил еще стакан. Но на этот раз Гидеону вода не потребовалась. Он похватал ртом воздух, издавая малоэстетичные звуки, и через минуту снова уже мог говорить. Он еще не оправился от шока, но уже не умирал. Он оказался крепким орешком. Не так просто было его прикончить.

— За пять тысяч? Откуда вы можете знать о моих пяти тысячах?

— Ваших?

— Ну конечно, дурья ваша башка! Я вложил в кейс не только рукопись, но и чек на эту сумму.

— Зачем?

— Когда я отдавал Джелликоу рукопись, я сказал ему, что в кейсе лежит чек на его имя, по которому он получит от издателя деньги, когда выполнит мое поручение. Деньги предназначались ему в награду за труды, если бы, конечно, мистеру Джелликоу пришлось потрудиться.

— Выходит, он знал, что внутри лежит чек на его имя?

— Знал. Но я не сказал, на какую сумму.

— И это были пять тысяч долларов. Он и получил пять тысяч.

— Но может, он получил их наличными, за определенные услуги. Или в подарок. Мало ли как.

— Он получил их по чеку в своем банке.

— А-а, по чеку, — угрюмо протянул Гидеон. — По моему?

— Не знаю. В банке мне отказались сообщить эту информацию. Но в данной ситуации я полагаю…

— Ну так только вы полагаете.

Я подошел к телефону возле кровати Чейма и позвонил в банк «Континенталь». Трубку поднял тот же мистер Констанс. Я назвал себя, сказал, что нахожусь в палате мистера Гидеона Чейма, и попросил его оказать любезность и перезвонить в клинику мистеру Чейму. И если чек, предъявленный Уилфредом Джелликоу, был выдан мистером Чеймом, сообщить об этом ему лично.

Я положил трубку и стал ждать. Через некоторое время раздался звонок. Чейм взял трубку.

— Да? — хмуро сказал он. И вдруг рявкнул: — Да-да, черт возьми, конечно, это я, Гидеон Чейм! Скажите… — Он слушал внимательно. — Что? — спустя некоторое время воскликнул он. — Что-что?

Эти возгласы сказали мне все, что я хотел знать. Чейм, громко зарычав, отшвырнул трубку — в буквальном смысле слова отшвырнул. Я ее поднял.

— Что это за чудовищный шум? — раздался из трубки голос мистера Констанса.

— Повторите, пожалуйста, то, что вы сообщили мистеру Чейму.

Он повторил. Действительно, чек на пять тысяч долларов был подписан Чеймом. Я поблагодарил мистера Констанса и положил трубку.

— Боже мой, это правда! — У Чейма снова начинался приступ. Но меня это уже не волновало. Я стал привыкать к ним. — Сукин сын! — орал Чейм. — Он вскрыл кейс! Украл рукопись! Я погиб! Как он посмел! Что с ним такое случилось?

— А случилось то, что я вам и говорил. Он счел вас мертвым. И больше вас не боялся. Понимаете, что им двигало? Логически мы теперь можем доказать, что Джелликоу вскрыл кейс и взял рукопись и чек, потому что считал вас уже покойником или почти покойником, что ненамного лучше.

— Да перестаньте вы…

— И тут, когда он был на вершине счастья, раздается звонок. И кто же ему звонит? Гидеон Чейм собственной персоной. Для него это было все равно что звонок с того света. «Алло», — говорит он весело, как птичка, и что же слышит в ответ? «Джелликоу? Это Гидеон. Давай ноги в руки и чеши сюда — с рукописью и чеком…»

— Мистер Скотт!

— Даже если он и очень хотел снова упрятать кейс в запечатанную обертку, чтобы вы не узнали, что он его вскрыл, это было невозможно — деньги по чеку он уже получил. Скрыть это он никак не мог. Наверное, его пот прошиб, а?

— Наверное…

— Так что Джелликоу пришлось пуститься в бега, чтобы скрыться от возмездия Гидеона Чейма. Особенно если он успел продать рукопись…

Я постоял молча, стараясь сосредоточиться. И вдруг меня осенило. Я улыбнулся Гидеону Чейму — не слишком приветливо — и сказал:

— Историю с пятью тысячами баксов мы выяснили. Джелликоу получил их не за рукопись. — Я выдержал паузу. — Не исключено, что он мог и продать ее. И не за пять тысяч, а значительно дороже. Так ведь?

Лицо Чейма было хмурым. Он молчал.

— Так ведь? — повторил я. — Вы же хотите вернуть эту проклятую рукопись, а? Если Джелликоу еще не загнал ее, он вполне может это сделать. Как, по-вашему, может?

— И найдет немало желающих ее купить, — ответил наконец Чейм.

Я продолжал улыбаться:

— Назовите кого-нибудь из их числа.

— Ну… — Он задумался. И вдруг его как прорвало: — Автобиография — правдивая история моей жизни. Кроме того, я попытался разоблачить ложь и клевету, которой подвергался в течение жизни и особенно за последнее десятилетие. Для этого мне пришлось много рассказать о некоторых личностях, что, к сожалению, может поставить их в неловкое положение.

— Вы называли имена, даты, место действия и тому подобные факты?

— Кое-где называл, но кое-где приходилось маскировать настоящие имена и события, принимая во внимание закон о диффамации.

«Еще бы», — подумал я. И постараться обойти его при первой возможности. Такой человек, как Чейм, мог позволить себе действовать на грани дозволенного. Особенно если знал, что рукопись будет опубликована после его смерти.

В Голливуде постоянно циркулирует множество слухов: сплетни о такой-то мисс «А» или таком-то мистере «X», о какой-либо феноменальной оргии, о чьем-то неблаговидном поступке, а то и серьезном преступлении. До широкой публики эти сплетни не доходят, но в узком кругу — на вечеринках, в барах и спальнях — о них перешептываются, злорадствуют или посмеиваются. Обычно они так и остаются в разряде пикантных сплетен, но кто-то где-то всегда знает скрывающуюся за ними правду, которая порой оказывается еще более пикантной и скандальной, чем сами слухи.

Гидеон Чейм несомненно принадлежал к числу тех, кто всегда был в курсе истинного положения дел. И в своей автобиографии он, очевидно, предал эту правду гласности в интересах, так сказать, справедливости. И даже если имена, время действия и места событий были вымышленными, истории эти достаточно узнаваемы и «узкий» круг лиц легко мог догадаться, кто является истинными действующими лицами. Чейм наверняка об этом позаботился.

— Продолжайте, — попросил я, — и поподробнее, пожалуйста.

Я подвинул стул к кровати и сел. Но когда он снова заговорил общими фразами, я перебил его:

— Нет, так дело не пойдет, мистер Чейм. Эта рукопись — мина, и вы это знаете. И она уже, может, под кого-то подложена, и Джелликоу вот-вот подожжет запал.

— Я не могу смириться.

— Одну минутку. Факт похищения рукописи мы установили, теперь займемся похитителем — Уилфредом Джелликоу. Он прочитал ваш манускрипт и, конечно, заинтригован и потрясен содержащимися там откровениями. И тут ему приходит в голову блестящая — хотя для него и страшноватая — идея. Он снова, уже с большим вниманием и все возрастающим волнением, погружается в вашу автобиографию. Но на этот раз для того, чтобы выбрать из тех людей, которые там названы — или почти названы, — тех, кто на основе компрометирующей информации мог бы оказаться наиболее уязвимыми с точки зрения шантажа.

— Шантаж? Исключено! Абсурд какой-то! Там нет ничего похожего на шантаж, черт бы вас побрал!

— Перестаньте втирать мне очки. Я случайно узнал, что Джелликоу уже использовал некую информацию для шантажа. Почти наверняка он почерпнул этот компромат из какой-то части вашей автобиографии, где вы сами, держу пари, благоухаете, как поле фиалок.

Чейм не обиделся на мою прямоту. Что-то более важное отвлекло его внимание. Его черные глаза забегали.

— Вам известно, что он пытался кого-то шантажировать?

— Да. И успешно.

— Кого?

— А это конфиденциальная информация. Другими словами, я вам не сообщу.

— Но… Это точно был Джелликоу? Вы уверены?

— Уилфред Джефферсон Джелликоу. Никакого сомнения.

Чейм задумался:

— Вы говорили, его номер был обыскан и там все перевернуто вверх дном. Может…

— Послушайте. Джелликоу пустился в эту авантюру, когда решил, что вы — мне неприятно об этом вам снова напоминать — умерли или, по крайней мере, при смерти. Но вы стали быстро поправляться, и он оказался в пиковой ситуации. Однако дело было сделано, он сжег за собой мосты. Что ему оставалось? Только удариться в бега. Не исключено, что он сам перевернул все в своем номере, чтобы создать впечатление, будто его ограбили, похитили, убили — все, что угодно. А сам куда-то смылся. Но вот куда — это мне и предстоит выяснить. И вы тот человек — возможно, единственный человек, — который может мне в этом помочь.

Черные глаза Чейма снова забегали.

— Мистер Скотт, я не могу согласиться, что в моей автобиографии есть что-то…

— Постойте, дайте мне закончить, а потом уже будете рассказывать, какой вы хороший. Поверьте, Уилфред уже взял за глотку одного человека, и весьма успешно. Поэтому вполне вероятно, что он примется шантажировать и других. Если уже не начал. Совершенно очевидно, метаморфоза с Уилфредом Джелликоу произошла именно тогда, когда он обнаружил ваше «Я», то бишь автобиографию Гидеона Чейма. И не будь между этими событиями связи, я счел бы это невероятным совпадением. Вам это ни о чем не говорит, мистер Чейм?

Чейм молчал. Глаза его были прищурены, кожа вокруг глаз совсем сморщилась, он теребил нос и кривил губы. Было заметно, что он очень взволнован.

— Так что, — продолжал я, — вполне логично предположить, что Джелликоу будет избирать своими жертвами не тех, кого можно лишь поставить в неловкое положение, а тех, кого он сможет разорить или нанести весомый ущерб и кто заплатит ему за молчание — и заплатит щедро.

Чейм ничего не говорил, но слушал внимательно.

— Если это так, — продолжал я, — то надо добраться до этих людей раньше Джелликоу или вскоре после него. Тогда, возможно, и удастся его обнаружить, а заодно — и вашу рукопись. И вы, конечно, знаете, кто эти люди, кого Джелликоу в первую очередь начнет шантажировать. Черт возьми, какую же опасную книгу вы написали! Надеюсь, мистер Чейм, у вас хватит благоразумия сказать мне, кто эти люди.

И Чейм открыл мне их имена.

Когда он умолк, я гасил уже четвертую сигарету и смотрел на него почти с восхищением.

— Да, дошлый вы человек, ничего не скажешь! — воскликнул я. — Свели счеты со всеми, кто когда-то взглянул на вас косо. Я понимаю, как вам было неприятно рассказывать об этих людях, но, наверное, это не все, есть и другие, а?

— Другие?

Я молча ждал.

— Ну… мистер Скотт, не могу же я за несколько минут вспомнить каждый миг своей жизни. Как бы…

Я прервал его:

— Я имею в виду других, с которыми вы были тесно связаны. Вы забыли упомянуть, например… — И я перечислил полдюжины имен, включая Сильвию Ардент и Уоррена Барра.

Помогло, конечно, то, что Чейм от меня знал, что Джелликоу уже шантажировал одного человека, но не знал, кого именно. Но это мог быть кто-то, кого он не упомянул в своем рассказе. Поэтому он и выдал еще немного компромата на двоих из шести названных мною лиц, которые фигурировали в его напичканной именами автобиографии. Это были Сильвия Ардент и Уоррен Барр.

О Сильвии он рассказал, что она была проституткой по вызову. Признался, что воспользовался услугами частного сыскного агентства, и что ему это влетело в копеечку. Но зато он узнал названия отелей, адреса домов, где проходили свидания, и даже пикантные высказывания некоторых особо довольных клиентов. Но о своих отношениях с Сильвией не обмолвился ни словом.

Раз уж он утаил что-то о Сильвии, мог сделать то же самое, рассказывая о результатах своего расследования деятельности Барра. Правда, некоторые специфические детали он все же упомянул, и этого было достаточно, чтобы прижать Барра, если потребуется.

Я не был уверен, воспользуюсь этим или нет, но Уилфред Джелликоу воспользовался — я уже не сомневался.

Слушая, как Чейм нехотя пересказывает эпизоды из рукописи, я, как бы между прочим, спросил:

— Вы, случайно, не знаете парня по имени Маккиффер? Или Вонючего Стэнли?

Чейм покачал головой. Потом бросил на меня пронзительный взгляд:

— Вонючего? Вы хотите сказать, что знаете человека с таким именем?

— Я спрашиваю, знаете ли вы его настоящее имя — Уоллес Стэнли?

Гидеон снова покачал головой:

— Нет, не знаю. А кто они?

Я описал обоих, но Чейму это ни о чем не говорило.

— Они — бандиты, — пояснил я, — каждый из которых за сотню долларов прирежет даже беспомощную старушку.

— Да что вы, серьезно?

— Куда уж серьезней! Ладно, черт с ними! А как по-вашему, мистер Чейм, почему за мной сегодня увязались два бандита? Ехали за мной по пятам.

Выдержка, которую Чейм проявлял последние минут пятнадцать, начала ему изменять. Видно, пятнадцать минут были для него пределом.

— Ну и наглый же вы сукин сын! — воскликнул он в сердцах. — Я знать не знаю никаких бандитов. И если они следили за вами, то при чем здесь я?

Я улыбнулся:

— Может, никаких бандитов вы и не знаете, но давайте говорить начистоту. Вы далеко не так чисты, как свежевыпавший снег. По крайней мере, Гидеон Чейм, автор «Я».

Он снова сжал кулаки и стукнул по одеялу. Вылупленные глаза были похожи на водяные пузыри. Наконец он сказал, как мне показалось, искренне:

— Мистер Скотт, меня не интересует, что вы думаете обо мне, моем характере и моих поступках. Я раскрыл в своей автобиографии немало тайн, которые многим причинят ужасные страдания. Тем, кто заставил мучиться меня. Я сделал это сознательно. Но сейчас меня ужасает, что я мог так поступить.

Он помолчал, а потом тихо добавил:

— Я смотрел в глаза смерти, мистер Скотт. Впервые в жизни. Переживания такого рода меняют людей. Изменили они и меня.

Мне показалось, что он сказал все, что хотел. Подходящий момент, чтобы уйти. Но Чейм продолжал:

— Вы должны найти и вернуть мне рукопись. Должны. Чтобы я мог ее уничтожить.

— О! Ну что ж, если повезет и я найду ваш манускрипт, я могу избавить вас от лишних хлопот и сжечь ее сам.

— Ради бога, нет! Ту часть… что касается меня, надо сохранить. А все остальное я уничтожу.

Я смотрел на него. В голове кружились разные мысли.

— Ладно, мистер Чейм, посмотрю, что можно сделать.

Он подвигал губами и черными с проседью лохматыми бровями. Он был явно взволнован, когда я уходил. Закрыв за собой дверь, я хотел сделать шаг влево и буквально чуть не налетел на Эдди Лэша.

«Легок на помине», — мелькнула мысль.

Эдди Лэш. Собственной персоной. У него был такой же мертвенно-бледный, отвратительный и угрожающий вид, как и тогда, когда я видел его последний раз. Вернее, в тот раз, когда он стрелял в меня.

Глава 7

Да, он стрелял в меня.

Два года тому назад я охотился за одним наркоманом из его шайки — его звали Кейси, и он ограбил особняк моего клиента, восьмидесятилетнего миллионера.

Мне удалось узнать от своего осведомителя, что в одном доме в западной части Лос-Анджелеса у Кейси поздно вечером назначена встреча с продавцом героина. Я поджидал его, благоразумно укрывшись в полутемном переулке напротив старого дома, за которым вел наблюдение.

К несчастью, Кейси не только прибыл в компании Эдди Лэша, но и приближался к дому со стороны полутемного переулка, откуда я так благоразумно наблюдал за домом.

Я оказался в рискованном положении не только потому, что они находились у меня за спиной, но и потому, что во время нашей прошлой встречи я сильно, но не смертельно, ранил парочку узколобых из шайки Эдди Лэша, который с тех пор жаждал меня пристрелить.

Я услышал позади их голоса и обернулся. Я сразу узнал их, хотя в переулке было темновато, и выхватил из-под пиджака свой кольт 38-го калибра. Но они заметили меня первыми, и, пока я разворачивался, Лэш успел выстрелить.

Пуля прошла через мягкие ткани плеча и не задела кость. Но Лэш стрелял из пистолета «магнум», а если его десятиграммовая пуля, летящая со скоростью 1400 футов в секунду, даже слегка вас заденет, она неминуемо сшибет вас с ног.

Меня она и сшибла.

Я упал на правый бок. Пуля пробила мне левое плечо, но правой рукой я сумел удержать пистолет. Я перекатился на спину и разрядил кольт, целясь в смутно видимые фигуры, которые находились от меня не более чем в десяти футах.

Я не сразу понял, что Лэш выстрелил еще два раза, а Кейси — один. Видно, долго вытаскивал оружие. Все три пули пролетели мимо меня. Я попал Кейси в голову, в сердце и задел правую берцовую кость. Не слишком метко, каюсь. Но мне еще повезло: все-таки я попал в него и не отстрелил себе ноги. Да, очень повезло.

Потому что в Кейси мне удалось всадить три пули из трех. А вот в Лэша я один раз промахнулся, зато две следующие пули угодили Эдди в живот и на три месяца испортили ему пищеварение. Кейси отправили в морг, Лэша — в больницу. Я тоже попал в больницу, но только утром.

Потом было следствие. Никого не отправили в тюрьму и даже не предъявили обвинение. Лэш упорно держался версии, что просто прогуливался с приятелем, когда я открыл по ним стрельбу. Почему по переулку? А почему бы и нет?

По крайней мере, в тюрьму я не угодил. А Лэш три месяца провалялся в больнице. До меня дошли слухи, что он поклялся разделаться со мной при первой же встрече. Но с тех пор я этого негодяя не видел.

До настоящего момента.

Конечно, это был шок — неожиданно столкнуться с ним лицом к лицу. Вернее, двойной шок. Потому что, когда я вышел из палаты Гидеона Чейма, Лэш уже протягивал правую руку к ручке двери.

Эдди Лэш? Пришел проведать Гидеона Чейма? Который не знаком ни с какими бандитами?

— Привет, Эдди, — сказал я.

Он не ответил. Мы стояли друг против друга на расстоянии всего какого-то шага. Лэш был футов шести с лишком, чуть ниже меня, но весом я превосходил его фунтов на пятьдесят, а то и больше.

— Ну что же ты стоишь тут? — весело спросил я. — Доложить мистеру Чейму, что к нему пожаловал Эдвард Лэш? — Я взглянул в его жуткие бледно-голубые глаза: — Ты пришел по делу? Хочешь застрелить его?

Лэш так и не произнес ни единого слова. Он никогда не был разговорчив и сейчас только смотрел на меня в упор. Вид у него был пренеприятный. А когда Эдди Лэш вот так, не моргая, пялится с выражением величайшей злобы на физиономии, даже у меня начинают бегать по спине мурашки.

Этот тип был не просто дрянью, а самой отъявленной дрянью среди себе подобных. Мерзавец из мерзавцев, закоренелый наркоман, извращенец. Он был похож на покойника, которого неудачно забальзамировали, на страдающий смертельной болезнью призрак. Высокий, тощий как скелет, с торчащими костями, холодный снаружи и изнутри. Выглядел он больным. В бледном лице ни кровинки, и даже глаза, налившиеся кровью, казались белыми.

— Эдди, похоже, ты окоченел. Может, тебе напиться крови, лечь в свой гроб и отдохнуть до следующего новолуния?

Лэш по-прежнему молчал. Только смотрел на меня.

Пялился он не дольше десяти секунд. Но какими долгими они мне показались! Глаза у него были будто заморожены, такие они были холодные. Казалось, их не растопило бы и летнее полуденное солнце. Глубоко запавшие, тусклые, бледного голубого цвета, на бескровном лице они походили на крошечные отрытые могилы.

— Ну, рад был повидаться. Приятно было снова поболтать с тобой, Эдди. Но мне пора.

Я стал обходить его и только тут заметил, что он, как обычно, пришел с Виком. Виктор Пайн стоял поодаль, прислонившись к стене, и следил за нами. Вернее, за мной. Это была одна из его обязанностей — не спускать глаз с того, кто общается с Лэшем.

Собрат и приятель Эдди, второй человек в банде, он уже добрый десяток лет исполнял обязанности охранника и убийцы. Преступник, гангстер-телохранитель с накачанными мускулами, такой же жестокий и опасный головорез, как и сам Эдди Лэш. Разве только Эдди был башковитее.

Я слегка вздрогнул, увидев Вика Пайна, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Во-первых, я мило поговорил с Эдди, а во-вторых, вспомнил, что Виктор Пайн и Уоррен Барр — приятели. Близкие приятели. Друзья-собутыльники. Барр… и Вик Пайн.

Но времени поразмышлять над этим у меня не оказалось.

Эдди Лэш схватил меня за руку своими костлявыми, но на удивление сильными пальцами и повернул к себе лицом. Не совсем лицом к лицу, потому что не так просто меня повернуть, если мне этого не хочется.

Но все же он довольно сильно рванул меня за руку и наконец хоть что-то изрек:

— Ты что здесь рыщешь, легавый?

Я стоял не шелохнувшись:

— Эдди, запомни раз и навсегда. Держи свои лапы подальше от меня. А сейчас немедленно убери свои клещи и никогда больше ко мне не прикасайся.

Его глаза не отогрелись ни на йоту, не ослабил он и свою хватку. Пожалуй, даже крепче вцепился в мою руку. Каждый из нас в той или иной степени чего-то не переносит.

Я, например, терпеть не могу, когда меня трогают, даже по-дружески. Например, если в подвыпившей компании кто-то в порыве чувств бросается мне на шею и начнет пускать в ухо слюни. Но когда такой тип, как Эдди Лэш, вызывающий у меня физическое отвращение, злобно хватает меня за руку, нервы мои тем более не выдерживают.

Я ухватил его за мизинец и стал отгибать его назад, пока Эдди не отпустил мою руку. Честно признаться, я, видно, переусердствовал, потому что его бледное лицо исказилось от боли.

— Ах ты, падла безмозглая! — прошипел он, стиснув зубы и прищурив глаза. — Псих проклятый!

— Кончай, Эдди. С меня на сегодня хватит. Больше я не намерен терпеть твою брань. Так что заткнись и давай разойдемся.

Однако он не обратил ни малейшего внимания на мои слова. Лицо его утратило привычную бледность и приобрело синюшный оттенок, как будто внутри билась гангренозная кровь.

— Ты кому это говоришь, форсун безмозглый? Мне никто не смеет приказывать!

Я повернулся к нему лицом.

Позади меня тут же возник Вик, но с этим я ничего поделать не мог. Я понимал, что из соображений безопасности нельзя оставлять у себя за спиной Вика, но я был так поглощен Эдди Лэшем, что соображения безопасности отошли на второй план. Хотя я ни на минуту не забывал, что Вик Пайн стоит позади.

Эдди Лэш, однако, оказался еще неосмотрительнее меня. Он не мог не понимать, что я уже наслушался от него столько, сколько не простил бы хорошенькой девчонке, и что коридор больницы — удобное место, чтобы утихомирить его. Но он, то ли по беспечности, то ли утратив бдительность, продолжал выкрикивать ругательства. Голос его срывался на визг, в уголках рта показалась пена.

— Чтоб ты знал, недоносок…

— Не слишком любезно, — вкрадчиво сказал я и со всего размаха ударил его.

Пока он изрыгал ругательства, у меня было достаточно времени, чтобы занять удобную позицию. И когда я нанес правым кулаком удар, я вложил в него всю тяжесть своих двухсот пяти фунтов. Я целился ему в рот. Мой кулак вначале уперся в зубы, потом ощутил лишь десны. Челюсть Эдди отвисла, оцарапав мне кожу на пальцах. Мне показалось, что моя рука попала в пасть голодного тигра. Но Эдди Лэш, видно, уже ничего не чувствовал. Но ничего — почувствует, когда придет в себя.

Голова его дернулась и отвалилась назад, будто оторвалась от шеи. Вслед за головой пошатнулось и туловище, и Эдди рухнул на пол, проехавшись по натертому до блеска паркету.

От такого удара меня по инерции бросило вперед. Я согнулся, едва не потеряв равновесие. Но, выпрямляясь, я уже доставал правой рукой свой кольт, одновременно разворачиваясь лицом к Вику Пайну.

Я мог бы и не слишком торопиться. Жирное лицо Вика с разинутым ртом и вытаращенными глазами выражало полную растерянность. Однако его правая рука уже тянулась к левому плечу.

Ему оставалось совсем немного, и тогда я был бы на волосок от гибели. Откровенно говоря, я не верил, что Вик решился бы пристрелить меня прямо здесь, в коридоре клиники, в общественном месте. Нет, не решился бы, если бы прежде подумал. Тревожило только, в состоянии ли он вообще думать.

Это было недостатком Вика. Одним из недостатков. Он часто действовал — порой очень жестоко — не раздумывая. Не будь Лэш и сам психом, вряд ли он взял бы к себе в услужение почти законченного психопата, каким был Вик Пайн. Не скажу, что Вик выглядел таким уж идиотом. Напротив, нарушения психики у него наблюдались не постоянно. Просто у него бывали такие периоды, или циклы, когда благоразумие полностью его покидало. Остальное время он был относительно нормальным.

Похоже, сейчас он находился в относительно нормальном состоянии.

По крайней мере, его правая рука замерла поверх темного костюма. Он ничего не сказал.

Но я не смолчал:

— Ну что ж ты, Вик, остановился? Давай, двигай руку дальше. Я готов. В любом случае тебе куда-то надо ее девать.

Он опустил руку и осклабился. Сомнения Вику были неведомы. Он был жестоким парнем, по-настоящему жестоким. Еще в большей степени, чем Лэш. Но не внушал такого отвращения, как Лэш. Никто не внушал такого отвращения, как Лэш.

Справедливости ради надо отметить, что Вик был даже привлекательным мужчиной. Не красавец, но крепкого телосложения, с внешностью настоящего мужчины. Он и одевался хорошо. Может, даже слишком хорошо. Бандиты средней руки, располагающие деньгами, порой любят щегольнуть, не то что крупные преступники, главари мафии и им подобные. Они люди опытные. Понимают, что к чему. Как правило, одеваются они скромно, живут в дорогих, но не бросающихся в глаза квартирах в престижных районах города, дают деньги на благотворительность, общественные нужды, а иногда и отдельным лицам, таким, как полицейские, члены муниципального и законодательного советов, а порой и мэру или губернатору. Живут скромно, не шикуют, внимания не привлекают.

Но Виктор Пайн был другой породы. Он любил шик и блеск. Носил костюмы по триста долларов, шил рубашки на заказ с монограммой на левой стороне, вышитой крупными буквами, дорогую обувь ручной работы и, как я слышал, сшитые на заказ жокейские трусы. Драгоценности он тоже носил: часы за тысячу двести долларов и на мизинце левой руки бриллиантовое кольцо за двенадцать тысяч. Я заметил блеск бриллиантов на часах и перстне, когда он по моему приказу доставал пистолет левой рукой.

— Для своей коллекции стараешься, Скотт? — усмехнувшись, спросил он.

— Нет. Брось его на пол, и подальше.

Он наклонился и подтолкнул свой пистолет. Он покатился по полу коридора. В этот момент из-за угла бокового коридора показалась медсестра и быстрым шагом направилась в нашу сторону.

Она заметила странный предмет, который катился по полу, и устремила на него взгляд. Вначале она смотрела на него с любопытством, но, когда он прокатился мимо, она разглядела, что это такое, и, вскрикнув «А-а!», проводила пистолет взглядом, пока он не остановился в нескольких метрах от нее.

Несколько секунд она стояла неподвижно, потом быстро оглянулась, увидела Вика, меня, распростертого на полу Лэша и снова закричала.

Звук лишь на пару децибел был слабее того, от которого лопаются барабанные перепонки.

Я хотел кое о чем потолковать с Эдди и Виком. Но Эдди в данный момент не мог ответить на мои вопросы, да и вряд ли смог бы сделать это позже. На разговор с Виком у меня осталось не более десяти секунд, пока нас не окружили медсестры, врачи, персонал клиники и перепуганные пациенты, решившие, видно, что кого-то оперируют без наркоза.

Я подошел к Вику, убедился, что у него больше нет оружия, и спрятал свой кольт.

— Что Эдди делал возле палаты Чейма? — спросил я. — Они с Чеймом приятели?

Вик улыбнулся:

— Говори громче, не слышу.

Я пожал плечами.

— Ладно, не важно, — заметил я и как бы между прочим спросил: — Правда, что Лэш помирился с Маккиффером и его дружками?

— Ты что, чокнутый? Ведь Мака чуть не уложили…

Он осекся. Казалось, слова вырвались у него непроизвольно. А может, он неплохой актер, о чем я не подозревал? Я спросил его об этом потому, что у меня мелькнула мысль, на первый взгляд, может, и странная: не мог ли Лэш направить по моему следу Маккиффера и Вонючего? А если нет, то почему вдруг на моем пути встретилось сразу столько самых отъявленных головорезов?

Я услышал шум, голоса, чьи-то торопливые шаги. По системе оповещения больницы женский голос коротко объявил: «Доктора Вилленсторпа просят срочно зайти в операционную». Я решил, что пора уходить, пока по трансляции не стали вызывать Шелла Скотта или полицию.

Я повернулся к Вику:

— Успокой медсестру и всех остальных, что Лэш не умер. Просто ему требуется помощь стоматолога. И никаких расспросов ни обо мне, ни о вас.

— Да ну? Ведь это ты порвал ему пасть. Так что прощай, Скотт.

— Я это слышал уже не раз.

— Но не от меня.

— От более крутых, чем ты, Виктор.

Он ухмыльнулся, когда я проходил мимо:

— Ладно, копов звать не будем. А костоправам скажу, что Эдди сам себе пасть повредил. Только поверят ли мне? Как он мог так рот изувечить?

— Своим же ртом, — сказал я, уверенный, что говорю истинную правду.

Глава 8

На стоянке у клиники недалеко от моей машины стоял черный лимузин. Я сразу понял, что в нем приехал Эдди Лэш. А когда увидел парня, сидящего за рулем, окончательно убедился, что это машина Эдди.

Парня звали Фрэнсис Макги, и он еще имел кличку Рыкун. Я никогда не слышал, чтобы его называли Фрэнсисом. Видно, сегодня мне было суждено повстречаться с большинством самых мерзких представителей преступного мира. Так что я пошел поприветствовать Рыкуна. Переднее стекло у машины было опущено.

Внешность Рыкуна была не из приятных. Но никто не смог бы отрицать, что он был личностью весьма примечательной. Даже сидя за рулем лимузина, он производил отталкивающее впечатление. Но чтобы в полной мере убедиться в этом, надо было видеть его, когда он стоит, причем в профиль.

Ростом он был чуть выше пяти футов, а по весу потянул бы фунтов на двести восемьдесят, если не на все триста. Значительная доля этого веса приходилась на его чудовищно большой живот. Он был таким раздутым и так выпирал, что невольно напрашивался вывод: видно, его обладатель ест, как гиппопотам. И вывод совершенно верный. В свое брюхо, как в бездонную бочку, Макги по четыре-пять раз в день забрасывал такое количество разной еды, что даже обжоре показалось бы непомерным: хлеб, мясо, овощи, твердую и жидкую пищу, соления, разнообразные приправы и особенно шипучие напитки.

Многие криминальные личности награждают друг друга кличками, человеку несведущему совершенно непонятными. Но Фрэнсис Макги, как вы, наверное, уже догадались, носил свою кличку вполне оправданно. Он страдал отрыжкой почти постоянно. Икал, рыгал, иногда с присвистом и рычанием.

Он сосал противокислотные пастилки, глотал какие-то липкие снадобья, принимал слабительное и, может, даже молился. Но ничто не помогало. Газы продолжали скапливаться, как на дне колодца, а потом неизбежно выходили наружу. Впрочем, это слишком мягко сказано, чтобы описать, с каким бульканьем, ревом и громыханием они извергались из Рыкуна.

Я взглянул на физиономию Макги: багровая рожа, толстые губы, нос картошкой, выпученные глаза. Он напоминал шар, обтянутый кожей и наполненный газом, который рвется наружу, распирая его круглое брюхо и заставляя чуть не выскакивать из орбит глаза.

— Привет, Рыкун, — сказал я.

— Мое вам.

— Приехал навестить больного друга?

Он не ответил. Я уже слышал, как внутри у него рокочут газы. Может, так у него было всегда, но то, что своеобразная болезнь Макги разыгрывалась особенно сильно, когда он был возбужден, расстроен или чересчур взволнован, было истинной правдой. Видно, в данный момент его одолевали неприятные мысли. Рыкун меня не любил, нет. Я был не в его вкусе. Я даже не был простым жуликом.

— Я пошутил, — успокоил я его. — Когда Чейм звонил Эдди?

— А он разве звонил? Я не знаю.

— Ну Лэш-то сейчас у него или скоро будет у него. Я там… потолковал с Эдди. Что у него за дела с Чеймом?

— Откуда мне знать? Он что, мне докладывает?

Воркотня и урчание в животе Макги становились все настырнее. Я и в самом деле плохо действовал на Рыкуна. Наконец его плоть больше не могла сдерживать свое гнилостное содержимое. Оно поднялось и вырвалось наружу с отвратительным звуком, похожим одновременно на предсмертный хрип старика и плач описавшегося младенца. Эффект был поразительным.

Рыкун уже даже не прикрывался рукой. Я определил, что он ел что-то, содержащее чеснок, лук и скорее всего свежий конский навоз.

— Ну, будь здоров, — попрощался я.

Он не соизволил ответить. Забросил в пасть какую-то таблетку и стал ее жевать. Хотя и знал, как знал я и все остальные, что она ему не поможет.

* * *

В половине пятого уже во второй раз я приехал на площадку, где Уоррен Барр снимался в вестерне. Он был первым в моем списке из трех лиц. После разговора с Гидеоном я, естественно, кроме этих троих, узнал что-то и о других персонажах, связанных с Голливудом. И теперь был как ходячая энциклопедия по скандалам, сексу, прегрешениям и необъяснимым приступам раздражения. Чейм рассказал мне дюжину историй о заправилах и мелкой сошке голливудского кино— и телебизнеса. С подлинными именами, конкретными фактами, иногда доказуемыми, иногда — нет. И вдобавок две-три истории о людях, не имеющих отношения к театру, кино или телевидению.

Только половину из названных лиц можно было отнести к потенциальным жертвам шантажа, к людям, которым было что терять и чем платить за молчание. Из них я выбрал троих как наиболее перспективных с точки зрения урожая, на который рассчитывал шантажист. Именно на них, мне казалось, Джелликоу скорее всего сконцентрировал бы свое внимание. Не Джелли, конечно, а другой, новый мистер Джелликоу, более решительный и дерзкий.

Из трех выбранных мною лиц Барр был самой очевидной жертвой. В течение многих лет он считался одной из самых ярких звезд ковбойских фильмов и мог скопить кругленькую сумму даже из того, что оставалось после уплаты налогов. Я помнил также об истории, рассказанной Лусиллой Мендес: о публичном избиении и унижении Джелликоу, пострадавшего от кулаков Уоррена Барра. Кроме того, красавец Уоррен частенько встречался с Сильвией Ардент, что тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Двое других были Дж. Лоуренс Мартин и Зина Табур.

Дж. Лоуренс Мартин, адвокат, один из учредителей ультрареспектабельной фирмы «Мартин, Рид и Вайсс» в Беверли-Хиллз, до переезда сюда был председателем комитета в законодательном собрании другого штата. Группа сомнительных лиц пожелала построить близ столицы того штата на участке в сто акров, где запрещалось играть даже в бинго, стадион для проведения собачьих бегов. Несколько законодателей, включая Джорджа Л. Мартина, как он тогда называл себя, сумели преодолеть сопротивление оппозиции, зональные ограничения и установленные законом запреты простым приемом: они провели через законодательное собрание несколько новых либеральных законов и поправок к старым — либеральным для сомнительных лиц — и устранили путем подмены законов все препятствия.

На следующих выборах эта группа законодателей с Джорджем Мартином в их числе потерпела поражение и лишилась своих мест. Однако большинство из них стали обладателями акций нового законного предприятия, которое со временем превратилось в великолепное спортивное сооружение, где проводились бега не только собак, но и лошадей. Это счастливое событие увеличило сумму поступлений в казну штата и способствовало приобретению новых породистых лошадей.

Капитал Джорджа Мартина и в бытность его законодателем оценивался в два с половиной миллиона долларов, а теперь, даже по скромным подсчетам, составлял свыше десяти миллионов. Нельзя сказать, что подобные сделки были уникальными и грозили Мартину крупными неприятностями. Но все же он не хотел бы, чтобы об этом деле стало широко известно. Особенно теперь, когда он стал руководителем фирмы «Мартин, Рид и Вайсс», был объявлен человеком года за пожертвования на социальные нужды и намеревался, по слухам, снова баллотироваться в законодательное собрание. Только на этот раз он примеривался к Конгрессу, который находился в Вашингтоне, округ Колумбия.

Так обстояли дела с Джорджем Мартином, если факты, приведенные Чеймом, были достоверны.

Кроме того, один из сотрудников фирмы «Мартин, Рид и Вайсс» представлял интересы миссис Глэдис Джелликоу на бракоразводном процессе и помог ей выиграть. Вряд ли этот факт мог породить в душе Уилфреда маниакальную злобу. Конечно, он не вскрыл себе вены из-за того, что за утренним кофе не может больше с любовью лицезреть физиономию Глэдис, но вряд ли он с удовольствием отстегивал каждый месяц три тысячи «зеленых».

Третьей в моем списке значилась Зина Табур.

Вы, конечно, слышали о всех этих конкурсах: «Девушка, с которой мне хотелось бы испечь пирог», «Девушка, с которой мне хотелось бы покататься на лыжах в Альпах», «Девушка, которую я хотел бы видеть на экране» и прочих. Так вот, Зина Табур была избрана большинством мужчин-зрителей как «Девушка, с которой мне хотелось бы поболтать».

Продюсеры достаточно деликатно сформулировали девиз конкурса, однако любой юнец, достигший половой зрелости, мог легко догадаться о его истинном смысле. Зина Табур выиграла конкурс легко, опередив свою ближайшую соперницу — необыкновенно красивую и сексапильную девушку — более чем на миллион голосов.

Она была невысокого роста. Но сложена так, что никому и в голову не пришло бы пенять ей за недостаточную стать. Ее имя — Зина Табур — как нельзя лучше подходило к внешности: смуглой коже, миндалевидным зеленовато-серым глазам, обольстительным губам, густым черным волосам, волнистым покрывалом занавешивавшим всю спину.

Она была не то турчанкой, но то египтянкой, а может, итальянкой или испанкой — в общем, имела экзотическую национальность. Никто точно не знал, откуда она родом — из Стамбула, Танжера, Израиля или Сингапура. Так, во всяком случае, говорили. Но судя по внешности и голосу, в ней было намешано всего понемногу плюс что-то от знойных арабских ночей.

Она убила своего мужа. Застрелила его.

Опять-таки это были только слухи. Никто на самом деле ничего не знал наверняка. Но несколько человек все-таки знали: Чейм, Джелликоу и, конечно, я.

Таков был мой список: Барр, Мартин и Зина. Правда, мне ничего не было известно о каких-либо отношениях между Уилфредом и Зиной. Но более миллиона голосов, полученных ею, что-то значили. И я мог поклясться в свете того, что узнал от Сильвии, что один из этих голосов принадлежал Джелликоу.

Я приехал на студию, когда заканчивалась съемка последней на сегодня сцены с участием Уоррена Барра. Я остановился поодаль, чтобы не мешать перестрелке, и наблюдал за действием, происходившим на площадке. Барр, видно, уже разделался с тремя-четырьмя опасными преступниками и сейчас разыгрывал то, что в «Паническом бегстве» выдавалось за любовную сцену.

Перед камерой лицом друг к другу стояли Барр и не очень стройная девица в обтягивающих джинсах и просторной белой рубашке. Мне не было слышно, что она говорит, но все реплики принадлежали именно ей.

Барр, этакая мощная фигура, просто стоял и смотрел на нее. Неподвижно и молча.

Трах! Девица залепила ему пощечину. Барр шевельнулся. Сложил на груди руки и снова уставился на девицу. Все так же молча и неподвижно.

Она повернулась и торопливо пошла прочь. Но потом замедлила шаг. Легко было заметить, что она просто не в силах отойти далеко от своего парня. Она остановилась. Повернулась. «О, Барт!» — надтреснутым голосом воскликнула она — Барр именовался в фильме Бартом Стилом — и, раскинув руки, бросилась к нему.

Барр — или Барт — продолжал стоять. Молча и неподвижно.

Девица обхватила его будто дерево, на которое хотела взобраться. Обвила руками его шею и повисла на нем, ухитрившись прижаться губами к его суровому лику.

Барт наконец пошевелился: обхватил ее, держа на весу. Ноги ее болтались в воздухе. Барт и девица облобызались.

Выглядело все это ужасно.

— Стоп! — завопил режиссер.

Барт некоторое время продолжал стоять, все так же молча и неподвижно.

— Стоп, чтоб вас всех! — орал режиссер и, когда съемка прекратилась, сказал: — Отлично! То, что надо! Снято! Радость моя, этого мы и добивались. Просто великолепно! — Я не мог понять, к кому он обращается: к девушке или парню. Но в Голливуде так бывает сплошь и рядом.

Уоррен Барр сказал что-то девице, потом с важным видом покинул съемочную площадку и направился в мою сторону. Но как только заметил меня, вся спесь с него слетела. Он остановился как вкопанный. Потом быстро двинулся ко мне. Я смотрел на его развевающиеся волосы, на ямку на подбородке, на свирепое лицо. Казалось, он вот-вот зарычит. Господи! Окажись я на съемочной площадке, мне бы несдобровать!

Но я тоже был раздражен. Сколько мне пришлось всего вытерпеть! Сначала за мной увязались бандиты, потом наорал Чейм, осыпал бранью Лэш, пытаясь заморозить меня своими глазами, обрыгал Рыкун! А сейчас этот проклятущий герой приближался с таким видом, будто готовился к штурму Балаклавы.

Барр остановился напротив меня:

— Что еще вам надо, ищейка?

— Меня зовут Скотт. Шелл Скотт. Я бы хотел немного поговорить, мистер Барр. Если не возражаете.

— Возражаю! Вы что, забыли? Так что валите отсюда.

Я грустно покачал головой:

— Боюсь, не смогу. А вернее, не захочу. И на всякий случай, приятель, если вы не расслышали: меня зовут Скотт.

Как я уже говорил, у Барра было квадратное мускулистое лицо. Сейчас оно казалось мне еще более квадратным и мускулистым. Он напряг скулы, стиснул губы, нахмурил брови. Ямка на подбородке углубилась. Выглядело все это весьма эффектно. К тому же я заметил его сжатые кулаки.

— Смотрите, как бы я не сорвал с вас парик, — предупредил я. — Не доводите меня, мистер Барр. Личико я постараюсь вам не подпортить, но за другие места не отвечаю. Сверну шею, порву селезенку, отломаю каблуки.

Правая рука Барра, сжатая в огромный кулак, — с шрамами на пальцах — была опущена, и пока он ее не поднимал.

— А я смотрю, вы нахал!

— С нахалами и сам нахал. Кто первый начал хамить?

Он пожал плечами:

— Я начал, я и закончу.

Барр отступил назад, перенес всю тяжесть тела на левую ногу и, вне всяких сомнений, приготовился нанести мне удар.

— Я знаю, о чем в пятницу с вами говорил Джелликоу, — сказал я. И, пока Барр не замахнулся, добавил: — Но если вы меня ударите, я доставлю вас не в полицию, а в ближайшую больницу.

И опять произошло то же, что и утром. Агрессивное выражение исчезло с его лица. Даже сквозь загар было видно, как он побледнел. Черты лица, как и при первом нашем разговоре, болезненно исказились, кожа потускнела, поблекла. Только теперь это было более заметно. Наверное, оттого, что он был чисто выбрит. Перед любовной сценой, надо думать, полагается бриться.

— На что это вы намекали, упоминая про полицию?

— Избиение — это уголовное преступление, не так ли? — Я назвал ему дату, город, штат и приговор. — Вы выступали под именем Тигра Йейтса и были отличным боксером. Но и помимо ринга вы были парень не промах. Первые двое или трое дилетантов, которых вы уложили, не стали подавать на вас в суд. Профессионал, избивающий обычного гражданина, по сути дела, совершает преступление — нападение с применением смертельных приемов. Но вы, я думаю, об этом знаете.

Барр сложил на груди мощные руки:

— Ну, продолжайте.

— Однако в следующий раз вы отделали парня, оказавшегося мужем девчонки, которую вы угощали выпивкой. И он не пожелал вам этого простить. Короче, вы влипли в неприятную историю, и больше года вам пришлось провести в тюрьме. А потом бывший заключенный подался в Голливуд и стал знаменитым и богатым. — Я помолчал. — Но только и здесь вы ухитрились кое-кому напакостить. Правда ведь?

Барр молчал. Потом снова сказал:

— Продолжайте.

— Об этом вам и напомнил в пятницу Джелликоу.

Барр молча и как-то странно посмотрел на меня:

— Короче говоря, я не крал у старушек кошельки и не отнимал у детей сласти?

— Не начинайте все сначала, Барр. Мне удалось узнать, что Джелликоу встал на кривую дорожку шантажа. Он завладел рукописью, напичканной скандальными разоблачениями, которые при желании можно использовать в целях вымогательства. Первый шаг он уже сделал, и полагаю, он будет не единственным. Вы — уже вторая, а может, и третья жертва.

Наступило долгое молчание.

— Уилли — шантажист? Ха! — произнес наконец Барр. — И вы думаете, он пытался взять меня за глотку тем, что вы только что рассказали?

— Вы же не станете отрицать, что информация верна?

Барр покачал головой:

— Нет. Все это близко к истине. Я действительно отсидел срок. — Он задумался. — Вот только не пойму, чего добиваетесь вы, Скотт. Хотите остаток жизни провести на Бермудах?

— Не валяйте дурака, Барр. Мне ничего от вас не нужно, кроме информации о Джелликоу.

— Но я уже утром говорил, что не могу вам помочь.

— Вы и утром затевали свару. Ну, так это правда, что Джелликоу пытался припугнуть вас вашим прошлым бывшего боксера и уголовника?

Барр окинул меня пристальным взглядом:

— Ну, пытался. Но если это называется шантажом, то ему лучше поискать себе другое занятие.

— Ой ли?

— Я вам уже утром говорил, зря этот парень суетится, как старая дева.

И снова произошло что-то непонятное: Барр не только не испугался, а как бы даже расслабился.

— Уилли действует мне на нервы. Отчитывал, как капитан рядового. Будто он — глава студии. Вот я и разозлился. Чуть не влепил ему.

— А он что?

— А он руки вверх и как заверещит: «Я тебя в тюрьму упрячу. Я все знаю про тебя». В этом духе.

— И все?

— Да нет. Рассказал то же, что и вы. Но если это был шантаж, он ничего не добился. Разве что я ему челюсть не свернул.

— Вы только по этой причине не свернули ему челюсть?

— Что вы хотите сказать? — озадаченно спросил Барр.

— Вы однажды уже чуть не пришибли его. Это правда?

Он пожал плечами:

— Да, было дело. Достал он меня. А как вы узнали?

— Об этом многие знают. Неужто не боитесь снова оказаться в тюрьме?

— Ну, боюсь. Только я иногда не владею собой. А потом, я думал, никто не знает, что я отбывал срок. Кроме… — Он умолк.

— Кроме? — тихо повторил я.

Барр покусал губы:

— Не важно.

— Но для меня это важно, Барр.

Он снова покусал губы:

— Это… Гидеон.

Все сходилось. Я знал, что Чейм приметил Барра, когда того приглашали еще только на второстепенные роли в мелких эпизодах. Гидеон разглядел и оценил его магнетизм, сексапильность — в этом Гидеону нельзя было отказать — и помог Барру сделать себе имя. Разумеется, Чейм, как он мне признался сегодня, навел справки о своем новом протеже, прибегнув к услугам того же самого сыскного агентства, которому, я думаю, он ежегодно выплачивал огромные гонорары. Так он узнал о спортивной карьере Барра и обо всем остальном. Однако Чейм сумел сохранить эту историю в тайне, пока в дело не вмешался Джелликоу.

— Вы не боитесь, что Джелликоу обратится с этой историей в суд?

Барр ухмыльнулся:

— Уилли-то? Ну если только я его изобью. Но я уж постараюсь этого не делать. — Он вдруг нахмурился. — Эй, послушайте, а вы не растреплете по всему городу эту историю? Это было бы…

— Нет. Можете не волноваться, если ведете со мной честную игру. Все, что мне нужно, это найти Джелликоу. — Я вздохнул. — Ну ладно. Спасибо если не за гостеприимство, то хотя бы за сведения. Узнаете об Уилли, дайте мне знать.

Барр уже полностью оправился и выглядел совершенно нормально. И даже вполне дружелюбно сказал:

— Послушайте, Скотт, если я кому и задаю взбучку, то не ради собственного удовольствия. Понимаете? Но что делать, если некоторым нахалам не дают покоя лавры меткого стрелка Джесса Джеймса? Может, они выпендриваются перед своей девчонкой, хотят выглядеть героями, вернувшимися с войны. Так что же, я должен перед ними пресмыкаться?

Я понял, что он имеет в виду. Довод, конечно, веский. Но ведь и у других звезд такие же проблемы. Однако один лишь Барр разрешал их таким крутым способом. Может, он хотел доказать, что в нем действительно шесть футов росту. Или ему просто нравилось драться. А может, все эти четверть часа он морочил мне голову.

Но этого я ему, разумеется, не сказал.

— Думаю, нет, — ответил я. — Но вы все же не производите впечатления самого приятного человека на белом свете.

Он улыбнулся:

— Ну… может, не на всем белом свете.

Глава 9

Контора «Мартин, Рид и Вайсс» занимала последний этаж высотного Абель-Билдинг, что само по себе говорило о больших деньгах. Однако и внутри офиса обстановка и ковры отличались роскошью и дороговизной.

Когда я вошел в кабинет Дж. Лоуренса Мартина, он поднял глаза от каких-то бумаг, окинул меня пронзительным взглядом и положил бумаги перед собой на стол:

— Мистер Скотт?

Это был крупный мужчина. Действительно крупный. На дюйм или два выше меня. Одни плечи весили, наверное, больше, чем некоторые люди целиком. И ширина их была не липой, за счет подплечников пиджака, ибо пиджак висел в углу кабинета на деревянной вешалке. Он сидел за натертым до блеска некрашеным столом, в белой рубашке с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, обнажавшими загорелые, крепкие и волосатые руки. Ему было лет пятьдесят, и выглядел он так же внушительно, как и его стол.

— Да, сэр, — ответил я. — Благодарю, что приняли меня без предварительной договоренности.

Я остановился перед столом, пожал протянутую руку и уселся в огромное удобное кресло, обитое тканью букле.

— Какое у вас ко мне дело, мистер Скотт?

Он взглянул на часы. Не демонстративно, но так, чтобы дать понять, что он — человек занятой и время ему дорого.

Но и мне время было дорого.

— Шантаж.

Он сделал удивленные глаза:

— Вас шантажируют?

— Нет. Но, возможно, шантажировали вас.

Ему это, кажется, показалось забавным.

— Меня — нет, — с довольным видом сказал он. — Никогда не шантажировали… пока. А почему вы решили, что это может произойти?

Я вздохнул. Сегодня мне не везло. По крайней мере, с мужчинами.

— Я пытаюсь найти человека по имени Уилфред Джелликоу. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Нет. — Мартин слегка нахмурился. — Может быть, когда-то и слышал, но не более.

— Вы могли слышать его, когда ваша фирма защищала на бракоразводном процессе права миссис Глэдис Джелликоу. Около года тому назад.

Он кивнул:

— Возможно. Но все равно этим, должно быть, занимался кто-то из рядовых сотрудников фирмы.

Это действительно было так. Об этом я уже знал. Мартин снова взглянул на часы. На этот раз более открыто.

И тут я с ходу выложил ему все, что знал: о его депутатстве, о стадионе для проведения собачьих бегов, который превратился в ипподром, о его доходах от акций и всем остальном. Закончив, я поделился с ним своими выводами: Джелликоу, обладая такой информацией, мог бы оказать на него давление и попытаться сорвать куш, зная об известности и богатстве Мартина, а также о его намерении баллотироваться в Конгресс.

Все время, пока я говорил, Мартин сидел молча. И только когда я закончил, спросил:

— Это все?

Я кивнул, а он спокойно продолжил:

— Во-первых, я не знаю вашего мистера Джелликоу. Никогда, насколько помню, не встречался с ним и, — тут он слегка улыбнулся, — надеюсь, никогда не встречусь. Во-вторых, отсюда следует, что он со мной не говорил и не пытался меня шантажировать. Как не пытался и кто-либо другой, потому что я просто вышвырнул бы такого типа в окно. А оно на шестнадцатом этаже, и под ним твердый тротуар.

Он показал большим пальцем на окно за его спиной.

— В-третьих, я действительно слышал об этой истории с беговой дорожкой для собак — или лошадей — точно не знаю. — Он улыбнулся. Хорошо еще, что он не стал прикидываться, что эта история ему не знакома. — Однако человека, который был связан с этим делом, звали Джордж Мартин, или Джордж Л. Мартин, и я, Дж. Лоуренс Мартин, не имею к нему никакого отношения. В-четвертых, этот Джордж Мартин, кто бы он ни был, не совершил преступления, из-за которого у него могли бы возникнуть осложнения с законом. И следовательно, абсолютно нет оснований — я совершенно в этом уверен, — чтобы кто-то попытался его шантажировать. Итак, все это никоим образом меня не касается. Есть еще вопросы?

— Нет.

— Теперь последнее: если мне еще раз придется посмотреть на часы, я вас вышвырну в окно. А оно…

— Да, знаю. На шестнадцатом этаже, и под ним твердый тротуар.

Он улыбнулся. Я улыбнулся в ответ и ушел.

* * *

До заката солнца оставалось еще больше часа, когда я позвонил в дверь дома Зины Табур, но небо уже пылало, как подожженная нефть. Нас ждал один из тех великолепных закатов, которыми мы так часто любуемся у нас в Калифорнии.

Я знал, что у мисс Табур был перерыв между двумя картинами, и надеялся застать ее дома. А дом ее представлял собой небольшое, по меркам Бель-Эйра, здание необычной конфигурации, расположенное на живописной территории в два акра в красивейшем месте, приюте богатых, всего в двух-трех милях от Беверли-Хиллз.

Невысокое квадратное строение плавно переходило в боковые пристройки. Вокруг росли дубы, палисандровые деревья, ивы, сенегальские финиковые пальмы, филодендроны с огромными листьями, бегонии и множество других неизвестных мне кустарников и цветов. По газону вились узкие дорожки. Зрелище было красивейшее.

Зина Табур оказалась дома. Наконец-то мне улыбнулась удача. Когда она открыла дверь, я так и застыл, откровенно — и даже грубовато — уставившись на нее. Она тоже была красива. Больше, чем красива. Я впервые видел ее не на экране, а воочию и так близко. Я просто замер, как отключенный робот.

Поверьте, я любовался многими женщинами, разных типов, с разными формами и разными размерами, но сейчас вспомнил, как бармен говорил о Джелликоу, что его опьянение перешло в новое качество. То же самое можно было сказать и о Зине Табур. Обыкновенная красота превратилась в неотразимое очарование, притягательную чувственность — сплав огня, прохлады и не поддающейся описанию женственности.

Она взглянула на меня, потом на пламенеющие небеса и снова на меня, внимательно разглядывая мои белые, ежиком, волосы, круто изогнутые брови, большие, но не слишком, ноги, обутые в белые щегольские ботинки, и мой живописный костюм. И опять перевела взгляд на лицо.

— Боже правый! — воскликнула она со странным, но приятным акцентом. — Кто вы, черт возьми? У вас такой вид, будто вы вылезли из этого… блюдза.

Я почувствовал укол боли. Совсем не такие слова мне хотелось услышать при нашей первой встрече. Было не только неприятно, но и непонятно. Что она имела в виду? Быстро взяв себя в руки, я улыбнулся и сказал:

— Я — Шелл Скотт. А вы, надо полагать, — Зина Табур? Да собственно я и не сомневаюсь…

— Да, я Зина, — ответила она. — Вы не ошиблизь адрезом.

Почти все «с», а иногда «ш» и «ц» она произносила как «з» и при этом складывала губки в напряженную гримаску, что вовсе ее не портило.

Голос ее звучал обворожительно, а сама она, как я уже говорил, была просто божественна. Ее головка не доставала мне даже до плеча. Но какой мужчина не мечтал бы прижать такую головку к своей груди! Зеленовато-серые миндалевидные глаза казались еще больше и блестели сильнее, чем на экране. А форма ее губ могла подвигнуть людей, осуждающих секс, на демонстрацию протеста.

Густые черные волосы, которые она обычно закалывала наверх, искусно укладывая их завитками и гроздьями на макушке, сейчас были распущены, потоком спускаясь с плеча и прикрывая грудь. На Зине были кожаные сандалии, украшенные сверкающими камушками, белые трикотажные брюки и мужская белая рубашка, расстегнутая у шеи. Несмотря на мужской фасон одежды, на мужчину она была похожа не более, чем я на пасторальную пастушку.

— Здравствуйте, мисс Табур, — сказал я. — Мне бы хотелось…

— Зпорим, вы нозите кразные зорты.

— Зорты? А что такое зорты?

— А вы не знаете?

До меня наконец дошло.

— Ха-ха. Нет, я… А вас это интересует?

— Пока нет. Кто вы, говорите? Зелл Зкотт?

— Приблизительно так. Я…

Я задумался. Если я Зелл Зкотт, то блюдзе — это, наверное, блюдце.

— Мисс Табур, — строго сказал я, — неужели вы и правда приняли меня за инопланетянина, который вылез из блюдца? Вы имели в виду НЛО — летающую тарелку?

— Ее замую. Только я не ожидала увидеть такую громадину. Я думала, там обитают маленькие зеленые человечки. А вы зовзем не похожи на маленького зеленого человечка.

Я промолчал. Подобные замечания, решил я, недостойны ответа.

— Я бы хотел поговорить с вами, мисс Табур, по важному делу, — холодно сказал я.

— Важному для ваз или для меня?

— Ну… пожалуй, для нас обоих. Это касается… Вы разрешите мне войти?

Она пожала плечами и, казалось, всеми своими выразительными чертами лица.

— Ну что ж, ризкну.

— Со мной вы в полной безопасности, мисс Табур. Какие бы нелепые мысли ни посетили вашу… прелестную головку.

— О, перезтаньте! Заходите.

Настроение у меня испортилось. Вся моя система умозаключений относительно Уилфреда Джелликоу рушилась. Мне ничего не дала беседа с Уорреном Барром. А с Дж. Лоуренсом Мартином я вообще потерпел полное фиаско. Моя последняя надежда была на Зину Табур, но разговор с ней как-то не клеился.

Однако настроение мое несколько поднялось, когда я стал разглядывать обстановку в доме Зины Табур: ковры, кресла, диваны, подушки, картины. У меня складывалось впечатление, что я вошел в комнату, где вся мебель справляла какую-то оргию.

Но мне это понравилось.

Убранство отличалось изысканностью, присущей Востоку. Бронзовые висячие лампы с замысловатыми прорезями, на одной стене — огромное абстрактное полотно, на другой — яркий ковер. Низкий потолок, толстый палас с высоким ворсом необычного голубого оттенка, как будто с налетом инея, фигуры древних божеств на нем — одни с фантастическими головами, другие — с полудюжиной рук. Одна статуя футов четырех высотой, стоявшая в углу комнаты, изображала танцующего индусского божка. Он стоял на одной ноге, а в каждой из шести рук держал длинный толстый… «О боже», — подумал я.

Мы сели на длиннющий низкий диван, такой мягкий, что я просто утонул в нем. Перед диваном стоял резной столик из темного дерева, позади него что-то вроде двух ярко-красных пуфов на бронзовых роликах.

К такому месту привыкнуть сразу трудно. А привыкать, наверное, приятно. Однако солнце садилось, а я был далеко от дома.

Я изложил Зине все, что узнал от Чейма. Быстро, по-деловому, без лишних церемоний.

Когда я умолк, она сказала:

— Да, убила. И что?

— Вы хотите сказать… вас это нисколько не потрясло?

— Что потрязло?

— Ну… предположим, я начну вас сейчас шантажировать. Как вам это понравится?

— Ха! — усмехнулась она. — Ну, начинайте. Попробуйте. Только как?

— Что?

— Как?

— Что — как?

— Ну, не знаю. Вы же говорили о шантаже.

— Да. Так вот, я вас шантажирую.

— Ни черта вы меня не шантажируете.

— Послушайте, я… я… Ну я же не специалист в этом деле. Но знаю о нем порядочно. И поверьте, это выглядит совсем по-другому. Это уж я знаю.

— А как?

Проклятье! Опять то же самое.

— Так как вы зобираетезь меня шантажировать?

— А, вы об этом. Ну… убейте — не знаю. Если вы не хотите, чтобы вас шантажировали, думаю, заставить вас нельзя. Но послушайте. Вы иностранка, да? Может, мне удастся объяснить. Я знаю о вас нечто, что вы хотите сохранить в тайне. Я вам угрожаю, что расскажу всем о вашей позорной тайне, если вы не заплатите мне солидную сумму. Так я смог бы заработать себе на жизнь.

— И вы не противны замому зебе?

— Но я же не в самом деле этим занимаюсь. Я — сыщик. Я… А, провались оно все!

— А какой зекрет вы про меня знаете?

— Вы убили своего мужа. Убили! Он умер, умер!

— Да, убила. И что?

Я встал:

— Прощайте, мисс Табур.

— Подождите. Вы думаете, что это зекрет, что я его убила? Что я это зкрываю?

— Конечно. Иначе зачем бы я к вам пришел?

— Ха! Ну так давайте, трубите на везь звет, пишите в газету, вызтупайте по телевидению.

— Но…

— Разрешите зпрозить, что еще вы знаете об этом деле?

— Ничего больше. Только то, что вы убили мужа.

— А как я это зделала?

— Ну… застрелили. Это все, что мне известно. В общем, убили. Представляю, что бы тут началось: полиция, скандал, преступление. Наверное, нашлись бы и люди, которые захотели бы вас выгородить. Значит, взятки, влиятельные друзья, жаждущие вашей любви…

— Наверное, мне лучше раззказать, как было на замом деле.

— Я не хочу лезть в ваши дела, мисс Табур. Достаточно самого факта убийства.

— Об этом я и собираюсь вам раззказать. Вот как взе произошло. Мой муж был негодяем. Я вышла за него зовзем молодой. — Она бросила на меня взгляд искоса. — Это не значит, что зейчаз я уже зтарая.

— Конечно.

— Он часто напивалзя. Бил меня. Незколько раз угрожал пизтолетом, но однажды так взбезился, что вызтрелил. Однако он промахнулзя. У меня тоже был небольшой пизтолет. Он лежал в комоде. Я побежала и вытащила его. Муж знова вызтрелил и знова не попал. И тогда вызтрелила я и убила его. Пуля попала ему между ушей.

— Между глаз, вы хотите сказать?

— Нет, между ушей.

— Ну как бы там ни было, вы его убили.

— Да, убила.

— Ну и молодчина.

— И я так думаю.

— И это все?

— Разве этого мало? Мне кажетзя, очень даже много.

— Да, конечно. Такой информацией вас никто не сможет шантажировать.

— Вы так думаете? А как бы позтупили вы?

Я мрачно уставился на стену:

— Выходит, вас никто не пытался шантажировать?

— Только вы. Езли и взе такие, пузть приходят.

Я снова в задумчивости уставился на стену. Потом попробовал применить другую тактику.

— Может, я заморочил вам голову, мисс Табур, рассказав о шантажисте, который вымогает у своей жертвы крупные суммы денег. А что, если он, располагая компрометирующей информацией о вас, вдруг скажет: «Деньги мне не нужны. Мне нужны вы. Меня возбуждает… ваше соблазнительное тело. Я хочу вашей… вашей…»

— Да, понимаю.

— И как бы вы… ну, если шантажист потребует, чтобы вы заплатили ему не деньгами, а своим… своим…

— Да, понимаю.

— Ну, и как?

— Так вы меня шантажируете?

— Что вы! Я просто объясняю… — Я замолчал, приложив горячую ладонь ко лбу. — Ладно, оставим этот разговор… Последний вопрос. Вы знаете человека по имени Уилфред Джелликоу?

— Знаю, кто он. Но з ним не знакома.

— Никогда не встречались? Не говорили? Хотя бы по телефону?

— Нет.

— Ну ладно. — Я помолчал. — Знаете, я расследовал множество дел. Некоторые были… весьма необычными. Но это… Стоит мне взяться за него вплотную, как… черт знает что получается. Вот и сейчас… Казалось, все уже ясно…

— Вы, наверное, умный.

— Ну, как-то все удавалось… раньше.

— Мне кажется, и сейчас удазтзя.

— Что удастся?

— Шантаж. В первую очередь.

— А во вторую?

— Давайте начнем з шантажа. — Она окинула меня взглядом. — Может, правда, не зтоит. Лучше поговорить о чем-то другом.

— О чем вы?

— Вам еще куда-то надо? В ближайший чаз?

— Наверное, надо бы. Только не знаю куда. Мои хорошо продуманные планы как-то… И в голове что-то стучит…

— Тогда побудьте еще немного зо мной. Познакомимся получше.

— Ну…

— Мне кажетзя, вы мне нравитезь. Я, правда, еще не уверена. Но вы хоть… не такой, как взе. Надо разобратьзя.

— А как вы это делаете?

— Езть зпозоб.

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?

— Звоните. — Она сделала паузу. — Мне замой надо через чаз выйти. Взтречаюзь з подругой.

— Отлично. Через час?

— Ну, может, через полтора.

— Прекрасно. А я позвоню в офис, узнаю, нет ли новостей. Потом, если не придумаю, что делать дальше, могу и побыть здесь, не испытывая угрызений совести.

— А как вы можете знать это заранее?

«Гм», — произнес я про себя.

— Так где у вас телефон?

— Под шлемом. — Она показала рукой.

Но это был не только шлем. Под ним была голова. С лицом человека, обнаружившего, что ему только что отрубили эту голову.

Я осторожно протянул руку.

— Это из Китая, — пояснила Зина. — Не очень везелое зрелище, а?

— А что, телефон платный? Надо опускать монету ему в рот? Или как?

— Да нет. Обычный телефон. Поднимите голову.

Я снял шлем и голову. Под ними оказался телефон. «Здорово придумано», — подумал я. Если, конечно, надо спрятать телефон. Никому и в голову не придет искать его тут.

Мелодичный голос Хейзл, которая, видно, осталась поработать сверхурочно, вернул меня в реальный мир. Новостей нет, звонков тоже, все под контролем, сообщила она.

Я положил трубку и водрузил на место голову и шлем. «Вообще-то, — подумал я, — неплохо дать поработать подсознанию. Иногда полезно отключиться от проблемы. И тогда все становится на свои места: рождается идея, появляется ключ к разгадке, находится недостающее звено. Как раз то, что нужно. Выбросить проблему из головы. Пусть ею займется подсознание».

И лучшего средства, чем Зина, чтобы отвлечься от проблем, было не придумать.

Может, во многом я и ошибался, но в этом деле оказался прав.

Восхитительный акцент Зины звучал в моих ушах горячим дыханием Сахары. Вначале я с трудом доходил до смысла некоторых слов, но позже я привык, и все стало понятным.

Когда она сказала: «Позелуй меня, Зелл, позелуй», — я уже точно знал, что она имеет в виду.

И я, как вы, наверное, уже догадались, «позеловал» ее.

* * *

Зазвонил телефон, и я подпрыгнул чуть не до потолка. Казалось, кто-то бил в гонг внутри пустой бочки.

— Что это?

— Телефон в голове, — ответила Зина.

— У тебя и в голове есть телефон?

Зина пошла к шлему, по дороге объясняя:

— Я зплю очень крепко, очень. И чтобы прознутьзя, мне нужен громкий звонок. А если я не хочу, чтобы меня без-покоили, я затыкаю уши и знимаю голову. И тогда я — как мертвая. Здорово гремит, да?

Она подняла трубку. Разговор был недолгим. Обычная женская трепотня. Звонила какая-то подруга. Похоже, та, с которой Зина собиралась встретиться попозже. И это «позже» уже наступило.

Но для меня, увы, это оказалось слишком поздно. Потому что, перед тем как положить трубку, Зина сказала:

— Хорошо, через полчаза, Зильвия. Ага, обязательно. Пока, Зильвия!

Зильвия? На языке Зины это означает, наверное, Сильвия.

Сильвия! Нет, не может быть! Я весь похолодел. Нет, этого просто не может быть!

Зина повернулась и направилась ко мне. Торопливо одеваясь, я сказал:

— Дорогая… ответь мне на небольшой вопрос.

Когда Зина подошла, я уже надел оба носка и один ботинок.

— Кто… кто тебе звонил? — невинным голосом спросил я.

— Зильвия.

— Это я слышал. А кто эта Зильвия?

— Зильвия Ардент. Звезда… — Второй ботинок выпал у меня из рук. — Из телезериала «Девичья зпальня». Мы з ней давно дружим. Она моя лучшая… — Зина умолкла. — Что з тобой?

— А что?

— Ты какой-то чудной звук издал, дернулзя и ботинком об пол зтукнул.

— Ничего я не дергался. С чего бы мне дергаться? И ботинком не зтукал… то есть не стукал об пол. Он просто выпал у меня из рук. — Я поднял ботинок и стал его надевать. В голове лихорадочно метались мысли. — Сильвия Ардент! Надо же! Вы, значит, знакомы? — как можно непринужденнее спросил я.

— Она моя замая лучшая приятельница.

— Да ну? Здорово. Она — милая девчонка. — Я замолк, спохватившись. «Спокойнее, Скотт, спокойнее, — напомнил я себе. — Самое главное не терять самообладания». — А она что, звонила, чтобы только поздороваться? Это не та девушка, с которой ты договорилась встретиться?

— Мы взтречаемзя почти каждый понедельник. Иногда ходим в кино или еще куда-нибудь или прозто болтаем, новозтями делимзя.

— Новостями? Что ты имеешь в виду?

— А ты что? Какой-то ты зтранный.

— Нисколько я не странный. Значит, ходите в кино? Новостями делитесь? А мужчин… обсуждаете?

«Осторожнее, — сказал я себе. — Думай, что говоришь, иначе выдашь себя. Уже чуть не выдал».

Зина в это время, к счастью, нагнулась и в крайнем удивлении рассматривала мои ноги.

— Ты надел ботинок без нозка.

— Хочешь сказать, что я рехнулся? — раздраженно сказал я. — Отлично помню, что надевал оба носка.

— Значит, ты надел их на одну ногу.

— Не говори глуп… Ну надо же! Такое раз в сто лет может случиться. Но когда-нибудь… мы с тобой над этим посмеемся. — Я пришел в полное замешательство и умолк.

— Мы з Зильвией по очереди ходим друг к другу, — продолжала Зина.

— По очереди?

— Да. Зегодня моя очередь идти к ней. Но я немного опоздала. — Она засмеялась.

Очень смешно.

Зина протянула руку и подергала меня за мочку уха. Нежно, ласково сказала («Может быть, в последний раз», — уныло подумал я):

— Опоздала, потому что ты обманул меня, Зелл.

— Обманул? Что ты такое говоришь?

Она проказливо рассмеялась:

— Ты зказал, я з тобой в безопазнозти.

— Детка, лучше уж ты узнай это от меня. Никто не может быть в безопасности рядом со мной.

— Какие ужазные вещи ты говоришь, — со смехом воскликнула она.

— Да, ужасные.

Надев носки и ботинки, проверив, что все, как положено, я встал, взглянул Зине в глаза и искренне сказал:

— Я хотел, чтобы ты услышала это от меня самого.

Уже в дверях я обернулся:

— Прощай!

— Не прощай, дорогой, а до взтречи.

— Это было бы здорово, — ответил я, кивнул, повернулся и вышел.

До захода солнца оставались считанные минуты. Небо полыхало изумительными красками, но я чувствовал себя так, будто шагнул в темную холодную ночь.

* * *

Мне не сразу удалось овладеть собой после того, как я распрощался с Зиной Табур. Но постепенно я успокоился, остановил машину у обочины дороги и просидел около четверти часа, куря и размышляя.

Я открыл для себя важную истину: неожиданное появление серьезной проблемы немедленно умаляет значимость другой, казавшейся ранее огромной, и делает ее легкоразрешимой. Я знал, что Зина Табур и Сильвия Ардент уже, наверное, встретились и, возможно, не пошли в кино, а сейчас сидят и весело болтают, обсуждая новости. И это обстоятельство заставило меня взглянуть на проблему Джелликоу — Чейма — Лэша — Маккиффера как на задачу, с которой я в состоянии справиться.

Я загасил окурок, снял трубку телефона и позвонил Маккифферу.

В квартире никто не ответил. Я позвонил еще в четыре места и обнаружил его в итальянском ресторанчике, где Маккиффер со своими корешами часто проводил вечера, поглощая в огромных количествах пиво и разнообразные виды макарон. Заведение находилось всего в четырех кварталах от полицейского участка, что, видно, придавало пирушкам бандитов привкус приключения.

Маккиффер взял трубку.

— Маккиффер, выслушай меня, а потом решишь, стоит ли продолжать разговор. Идет?

— Кто это?

— Шелл Скотт.

Молчание. Потом снова голос Маккиффера:

— Где ты?

— Ну даешь! Я скажу, а ты пошлешь Вонючего продырявить мне башку?

— Не придуривайся, Скотт. Мы на тебя зла не держим.

— Тогда зачем сегодня вы с Вонючим увязались за мной?

— Надо было… кое-что разведать.

— Ага. А что именно, ты, конечно, не скажешь?

— Нет.

— А зачем Эдди Лэш приходил сегодня к Гидеону Чейму?

— Эдди приходил к Чейму? Разрази меня гром! Тогда какого черта… — Он осекся.

— Думаю, тебе так же интересно, как и мне, узнать о цели этого визита.

— Может быть.

— Я бы хотел встретиться с тобой. Что скажешь?

— А мне какой прок от того?

— Скорее всего, никакого. Зато мне надо кое-что узнать у тебя. Может, и ты узнаешь от меня что-то полезное для себя. Ведь могут быть новости, которые интересны нам обоим. А пока не поговорим, не узнаем.

— Ну… ладно. Не буду скрывать от тебя, Скотт, неприятности у меня большие.

— Может, я смогу помочь?

— Вряд ли.

— Но ведь хуже не будет, если поговорим, а?

— Наверно, нет. Ну ладно. Только я сам назначу место. В какой-нибудь темный закоулок не пойду.

«Не удивительно», — подумал я.

— Ты сейчас ведь у Антонио. Может, там и встретимся? Место людное.

— Идет, приезжай. Только не раньше, чем через час. Сейчас у меня тут друзья.

— В девять подойдет?

— В самый раз. Встретимся в задней комнате, где стоят столы для покера. Я все устрою. Место-то знакомо тебе?

— Я знаю, где оно находится.

— Там нас никто не подслушает. И не увидит. Ни к чему мне светиться с тобой. Авторитет свой ронять.

— Правильно мыслишь, — согласился я. — До встречи в девять.

Когда я вошел в палату номер 16 клиники «Уэстон-Мейси», Гидеон Чейм сидел в постели. Вид у него был более изнуренный, чем днем. Складки над переносицей, где срастались брови, углубились, а кожа вокруг черных глаз совсем сморщилась.

Но голос был по-прежнему зычным.

— Какого черта вы звоните и требуете от меня каких-то прямых ответов? Вы намекаете на…

— Успокойтесь. — Я придвинул стул вплотную к кровати, сел и наклонился к Гидеону Чейму: — Зачем к вам приходил Эдди Лэш?

— Я не допущу, чтобы меня допрашивали. Вы или кто-либо другой. Никакого выкручивания рук!

— Ну что ж. — Я встал. — Продолжайте хитрить, разыгрывать из себя всемогущего и тому подобное. От меня не ждите ни помощи, ни сотрудничества, ничего. И я по-прежнему озабочен больше поисками Джелликоу, чем вашей рукописи. А если и найду ее, залью цементом и брошу в океан. Просто из злорадства.

— Постойте. Я… — Он умолк, устремив на меня свирепый взгляд. Какой страх и какое сердцебиение вызывал, наверное, у сотен, а то и тысяч его подчиненных этот грозный взгляд! — Ваша наглость выводит меня из себя.

Я снова сел:

— Да вы и сами не больно вежливы. Так зачем к вам приходил Лэш?

— Ну… не знаю.

— Черт возьми, Чейм…

— Правда не знаю. Я едва с ним знаком. Ему известно, что Джелликоу работает со мной. Он почему-то спрашивал, не знаю ли я, где он.

— Почему-то? И вы не знаете почему?

— Откуда мне знать? Говорю же вам, я едва с ним знаком.

— Ну да. А при нашей первой встрече вы уверяли меня, что никаких бандитов не знаете.

— Не знал и не знаю. Ну… однажды, несколько лет тому назад, я встречался с мистером Лэшем. Он хотел вложить деньги в кинобизнес. Вернее, в фильм, который я тогда снимал. У меня были финансовые затруднения. Я не мог получить достаточной суммы у своих банкиров. Это было после неудачи с «Загадкой Гидеона», если вы помните эту картину.

Я помнил. Это был полный провал.

Гидеон задумался. Лицо его помрачнело.

— Я тогда не знал еще, что он… преступник. Мне, к счастью, повезло. Еще до того, как он обратился ко мне, мне удалось найти нужные средства. — Гидеон покачал крупной, почти лысой головой. — А то я принял бы его предложение и деньги. И конечно, потом бы пожалел.

— Это была ваша единственная встреча с Эдвардом Лэшем?

— Да-да. Клянусь.

Я понимал, что этот пройдоха лжет, что-то скрывая от меня. Не знал только, сколько из всего рассказанного им вранья: десять процентов или девяносто.

— Значит, вы не имеете понятия, почему Лэш пытается разыскать Джелликоу?

— Нет. — Гидеон склонил голову набок. — По правде говоря, я с трудом понимал мистера Лэша. Рот у него…

— Да, я знаю. Моя работа.

— Ваша? Он ничего не говорил…

— Еще бы! Я столкнулся с ним возле вашей палаты. Вот откуда я знаю, что он приходил к вам.

— И вы ему разворотили рот? — задумчиво спросил Чейм.

— В вашей книге есть что-нибудь о Лэше?

— Нет. Хотя… есть чуть-чуть, абзац, не больше.

— О чем?

— Только о том, о чем я вам сейчас рассказывал. О моих финансовых затруднениях, предложении мистера Лэша и так далее. Да… О том, что он преступник, я узнал много позже.

— О каких-нибудь других мошенниках, бандитах, головорезах, уголовниках писали? О членах банды Лэша?

Гидеон покачал головой.

— О Маккиффере? Вонючем Стэнли? Рыкуне Макги?

— Нет-нет-нет, — покачал головой Чейм.

— Ну ладно. Поверим. Пока. Мне известно, что многие годы на вас работала уйма людей, выполнявших те же функции, что и я. Сыщики, детективное агентство. Утром мы вскользь затронули эту тему, но вы не объяснили, почему так широко пользовались их услугами.

— Мне нужно было знать о людях, которые работали со мной, мистер Скотт. Человек моего положения не может допустить…

— Ладно. Причину выясним позже. А сейчас меня интересует вот что. Действительно ли в этом запечатанном кейсе, который вы доверили Джелликоу, лежала законченная автобиография? Или, может, это просто сведения, добытые вашими многочисленными детективами о доброй половине лиц, работающих в Голливуде? Короче, вы действительно написали книгу «Я», автобиографию Гидеона Чейма, и договорились о ее публикации?

В глубине его глаз опять полыхнул огонь. Но он только засопел и зло бросил:

— Черт вас побери! Конечно, написал.

— Кто будет издавать книгу?

Гидеон ответил не сразу. Выражение его лица стало еще свирепее.

— Издательство «Сатир-пресс», принадлежащее мистеру Регнеру Фейдрену, — ответил он наконец. — Если вообще эта проклятая книга когда-нибудь увидит свет. Вы удовлетворены?

— Не совсем. Позвоните Фейдрену.

— Вы что, серьезно?

— Совершенно серьезно.

— В это время?

— Сейчас только начало девятого.

— Но в Нью-Йорке полдвенадцатого. Я не могу…

— Ну и что же, что полдвенадцатого? Все равно звоните. Или есть какая-то причина, почему вы не хотите, чтобы я поговорил с мистером Фейдреном?

Чейм испепелил меня взглядом и шумно вздохнул.

— Нет никакой причины, — отрезал он и потянулся к телефону.

— Когда он ответит, скажите, что я хочу с ним поговорить. Пожалуйста.

Пока Чейм дозванивался до Нью-Йорка, я припоминал, что мне известно о «Сатир-пресс». Это было вполне легальное издательство, не из гигантов, но довольно крупное. Львиная доля акций принадлежала Регнеру Фейдрену. Издательство выпускало от тридцати до сорока наименований в год, много эротики, абсолютно непонятные романы авангардистского толка, время от времени появлялись пиратским образом выпущенные биографии известных людей, которые потом судились с издательством. В девяти из десяти случаях биографии такого рода содержали много скандальных фактов, компрометирующих сведений, то есть сообщали больше не об Ахиллесе, а о его пяте. Такое издательство вполне могло согласиться опубликовать автобиографию Чейма. Если бы получило ее. И если она вообще существует.

— Рег? Это Гидеон, — услышал я голос Чейма. — Да, пока в больнице, но чувствую себя отлично. Через несколько дней выпишусь. Да, я тоже рад поговорить с тобой, Рег.

Я сделал жест рукой, напоминая Чейму о себе. Он перекинулся с собеседником еще несколькими фразами и протянул мне трубку.

Разговор с Регнером Фейдреном занял у меня не более двух минут.

Да, сказал он, «Сатир» планирует опубликовать автобиографию мистера Чейма, как только ее получит. Затем мистер Фейдрен извинился, что не совсем удачно выразился: книга будет выпущена в свет только после смерти Чейма. Но он выразил надежду, что я его понимаю. Я заверил его, что, конечно, понимаю. Да, название «Я» предложило издательство. Коротко, и внимание привлекает. За это он тоже извинился. Рукопись он видел. В прошлом году гостил на побережье у Гида. Тогда и прочел первую половину книги. Может, чуть больше. Вторая половина тоже была закончена, но Гид не совсем был ею доволен. Нет, рукопись написана от руки, не на машинке. Гид — старый чудак, но они все его обожают. Вопросы были исчерпаны, я поблагодарил мистера Фейдрена и положил трубку.

— Прекрасно, — язвительно заметил Чейм. — Проще было бы назвать меня лгуном, и дело с концом.

— У меня возникло сомнение, действительно ли существует автобиография. Мне важно было удостовериться.

— Можно узнать — почему?

— Долго рассказывать, а у меня назначена встреча. Увидимся.

— Подождите, пожалуйста.

«Пожалуйста»? И это говорит Гидеон Чейм? Я задержался.

— Надеюсь, что все сомнения относительно существования автобиографии теперь у вас рассеялись. Мне нужна моя рукопись. Я готов заплатить любую сумму. Готов на все, лишь бы вернуть ее.

— Мы уже обсуждали эту проблему. Как только — и если — я найду Джелликоу, мы вернемся к этому разговору.

— Если вам удастся найти автобиографию… там есть документы, материалы, которые легли в основу некоторых историй… Я надеюсь, вы воздержитесь от чтения рукописи и изучения фактических материалов. — Чейм помолчал. — Я намерен внести в рукопись существенные, очень существенные поправки. Но пока она не опубликована, она принадлежит мне. Это моя личная собственность. Я не сомневаюсь, вы — человек чести, вам можно доверять. Вы ведь не станете пользоваться чужой собственностью. — Это прозвучало как вопрос. — Могу я быть уверен, что вы воздержитесь от чтения рукописи?

Это уже был прямой вопрос.

— Повторяю, мы поговорим об этом, когда — и если — я найду Джелликоу. Что-нибудь еще?

Чейм молчал. Вид у него был раздраженный и злой. Настороженный, расстроенный и несчастный.

Но, насколько мне известно, так он выглядел всегда.

Глава 10

Без десяти девять я оставил машину в полутора кварталах от ресторана Антонио, свернул в переулок позади ресторана и, миновав два зловонных мусорных бака, вошел в кухню. Низенький толстый повар, обливавшийся потом, окинул меня равнодушным взглядом и снова принялся что-то размешивать в огромном металлическом чане. Пахло чесноком, сыром, тестом, специями, потом и еще чем-то непонятным.

Из кухни я попал в коридор. В конце его двустворчатая дверь, ведущая в зал и бар, была закрыта. Я подошел к двери слева, повернул ручку и быстро шагнул вовнутрь. Я был готов и стрелять и бежать. И даже держал руку под левым бортом пиджака. Но первое, что мне бросилось в глаза, был Маккиффер, сидевший, сутулясь, на стуле перед обитым сукном столом для игры в покер.

Он сонно посмотрел на меня сквозь очки в роговой оправе.

— Рано пришел, Скотт, — лениво процедил он. Заметив, что я обвел взглядом комнату и проверил, закрывая дверь, не прячется ли кто за ней, и только после этого опустил правую руку, Маккиффер добавил без улыбки: — А ты, смотрю, доверчивый.

Он вообще редко улыбался и мало двигался. Хотя, в случае необходимости, бывал весьма проворным. Я слышал, что он каждый день упражняется с гирями, поддерживая себя в хорошей физической форме. Слабоват он был только по части храбрости.

На этой почве, как мне говорили, он и разошелся с Эдди Лэшем года два назад. Между ними постоянно происходили стычки, порой очень жестокие, и Маккиффер всегда терпел поражение.

— Да, доверчивый, — сказал я. — В компании ангелов.

— Ха-ха, — невесело ухмыльнулся Маккиффер. — С Вонючим знаком?

— Да.

Вонючий Стэнли сидел напротив Маккиффера. Вид у него, как обычно, был такой, будто нос его набит крохотными скунсами. Удлиненная лысая голова блестела под висевшим над столом абажуром. И резко контрастировала с темной щетиной, пробивавшейся сквозь жесткую кожу щек и подбородка.

Я подошел к противоположному концу стола и подвинул стул так, чтобы сидеть лицом к двери и спиной к стене.

— Толку не будет, Скотт.

— Как сказать. Для начала расскажи, что тебе известно о тех трех пулях, которые едва не задели твою драгоценную персону. Кто их мог послать?

— А что тебя так интересует, кто их послал?

— Надеюсь решить одну задачку.

— Это пока может подождать. У меня план получше. Ведь позвонил-то мне ты. Так что это твоя игра. Вот и начнем с того, о чем ты говорил по телефону: о визите Лэша к Чейму.

— Ладно, — пожал я плечами. — Когда вы с Вонючим увязались за мной, я ехал к Гидеону Чейму в клинику «Уэстон-Мейси». Он, оказывается, три раза звонил мне в контору. Хотел со мной встретиться. После того как я от вас отделался, я двинулся прямо к нему. Мы с Чеймом побеседовали, а когда я уже уходил, то налетел на Лэша, который собирался войти в палату. Мы круто поговорили в коридоре. Кончилось тем, что я разворотил ему рот. И ушел, не дожидаясь, пока он оклемается.

Обычно сонные глаза Маккиффера заблестели, веки приподнялись.

— Эдди? Разворотил рот?

— Своим лучшим ударом.

— Здорово! — осклабился Маккиффер, обнажив ровные белые зубы с золотыми коронками. — Приятная новость!

— А откуда ты знаешь, — впервые открыл рот Вонючий, — виделся Эдди с Чеймом или нет? Сам говоришь, что дух из него вышиб.

Я удивился такому рассудительному вопросу:

— Знаю, потому что позже еще раз навестил Чейма. Лэша я не видел, что, может, и к лучшему.

— Да уж, не сомневайся! — заметил Вонючий.

Сегодня он отпускал на удивление умные реплики.

— Я знаю только то, что сказал мне Чейм, — продолжал я. — Зачем, по его мнению, приходил к нему Лэш.

— Так зачем же? — спросил Маккиффер. — Продолжай.

— На первый взгляд ничего особенного, — небрежно сказал я, но очень внимательно наблюдая за Маккиффером, пытаясь уловить малейшее движение губ, бровей или пальцев. Но безрезультатно. — По словам Чейма, Эдди Лэш пытается разыскать одного парня. Зовут его Уилфред Джелликоу.

— Сукин сын! — заорал вдруг Маккиффер и стукнул кулаком по зеленому столу. — Так я и знал. Выродок проклятый! Вот почему этот подонок хотел меня пришить! — Он поднял другой кулак и снова грохнул по столу. Потом приказал Вонючему выйти и подождать снаружи.

Вонючий встал и ушел.

Маккиффер устремил на меня взгляд. Его довольно приятное лицо было искажено ненавистью.

— Один раз он уже попытался, — рявкнул он. — И дальше будет пытаться, пока не убьет меня… если только мне повезет и я не прикончу эту мразь первым. — Он горестно нахмурился. — Да только вряд ли, — мрачно добавил он.

— Значит, тебя пытался прикончить Эдди Лэш? — тихо спросил я.

— А кто ж еще? Может, не сам он, а кто-то из его прихлебателей.

— Кто именно, не знаешь?

— Наверняка не знаю, но говорят, Ладди.

Ладди. Кларенс Ладлоу. Он ненавидел свое имя Кларенс. Впрочем, он ненавидел почти все на этом свете. Это был тупой ленивый громила невероятной физической силы, но с явным дефицитом серого вещества. За три года, что он служил у Лэша, тот часто использовал его для незначительных дел — проломить кому-то череп или переломать руки и ноги.

Пару раз мне доводилось сталкиваться с Ладди. Однажды на допросе в полицейском участке Лос-Анджелеса. Несмотря на разъедающую его душу ненависть, внешне — когда нужно — он мог казаться веселым, приятным и даже счастливым и преуспевающим парнем. Возможно, после физической силы это было вторым его даром.

По крайней мере дважды этот дар вводил в заблуждение суд присяжных, которые сочли, что такой парень просто не способен совершить те преступления, в которых его обвиняли. И оправдывал его. В первом случае речь шла об убийстве со взломом, только взломана была с помощью тяжелого молотка человеческая голова. А во втором — об убийстве второй степени. Первоначально оно квалифицировалось как убийство первой степени, но позже было низведено до второй. И веселый, приятный, преуспевающий парень Ладди избежал наказания. Он просто не способен на такое, заявили присяжные.

Примечательно, что Ладди и Рыкун, с кем я беседовал днем, были неразлучными дружками. Они снюхались еще с тех пор, как полтора года назад Макги присоединился к компании Лэша, и теперь были неразлучны. Что их сблизило, известно только небу. Может, Ладди не различал запахов, как некоторые не различают цветов. А может, таким, как Ладди и Рыкун, трудно найти себе друга и они довольствуются тем, что есть.

Мои мысли снова вернулись к Маккифферу.

— Так что там насчет Джелликоу? — спросил я. — Зачем он понадобился Лэшу? И, главное — почему тебя это так волнует?

Маккиффер прижал руки ко лбу, потом провел по густым, аккуратно причесанным волосам. Лицо у него было хмурое, сосредоточенное.

— Не так просто это объяснить, — ответил он.

— Объясни сложно.

— Не знаю, сумею ли. Все так запутано.

Тогда я избрал другую тактику:

— Ты вот поносил Лэша. А почему он вздумал тебя убить?

— Это-то просто. Ну… не совсем, но проще. Я кое-что знаю, и он боится, что я проболтаюсь. Знали еще несколько ребят. Один пару лет назад покончил с собой, один или два сбежали. Как я понимаю, остался только я, и Эдди боится, что я его выдам. А что? Я бы мог.

Начало было обнадеживающим. Я молчал, чтобы не прерывать Маккиффера.

Он взглянул на меня сквозь очки полуприкрытыми глазами и продолжал:

— Чудно получается. Я думал, может, Эдди вчера хотел меня пришлепнуть, потому что решил, что я уже раскололся. Но сейчас это выглядит по-другому. Ведь не только я знал… ну, о том деле… А убить этот гад хочет меня.

— А кто еще?

Маккиффер покачал головой:

— Имена называть не буду. Пока. И про дело не спрашивай. Тоже не скажу. Одно ясно: Эдди не отступится, раз решил меня убить. — Он умолк, нахмурившись. — Уж если Эдди задумал с кем-то разделаться, то это не жилец на свете. Это тебе говорю я.

— Ну да. Ты же знаешь его. Пять лет с ним протрубил.

Маккиффер не обратил внимания на мое замечание. Молчал, задумавшись. Потом поднял на меня глаза:

— Как сам Эдди всегда говорил, опасаться нужно Первого Номера. Послушай, Скотт, я тебе кое-что расскажу, но так, чтобы ты не смог этим воспользоваться, пока я не дорасскажу остальное. Понимаешь?

— Да вроде бы. Но точно не знаю, пока не услышу твою историю.

— Я ее чуток изменю. Имена, даты не буду называть. А полностью все расскажу, если поможешь мне в одном деле.

— Каком?

— Погоди немного. Сначала расскажу. Но так, чтоб только догадки можно было строить. Может, что и привру, чтоб запутать тебя.

— Ладно. Как хочешь, так и рассказывай.

— По рукам. Только сперва хочу узнать у тебя кое-что.

— Что, например?

— Зачем ты Чейму понадобился?

— Джелликоу был правой рукой Чейма. До Чейма дошел слух, что я его разыскиваю. Вот он и хотел узнать, не нашел ли я его.

— Ну и как, нашел? Знаешь, где Джелликоу?

Я покачал головой:

— Пока нет. Знаю только много мест, где его нет.

— Ты сказал, до Чейма дошел слух, что ты ищешь Джелликоу? Значит, Чейм не нанимал тебя?

— Нет. Меня наняла сегодня утром бывшая жена Джелликоу. Ее волнует двухмесячное отсутствие от него алиментов. — Я сделал паузу. — А ты, случайно, не знаешь, где Джелликоу?

— Нет. Может, он в Африке, почем я знаю?

— Но вот что интересно. Я тебе сообщил, что за Джелликоу охотится Эдди Лэш, что Чейм хочет узнать, не нашел ли я его, что миссис Джелликоу поручила мне отыскать своего бывшего мужа, а ты при этом не выказал ни малейшего удивления. «Может, он в Африке», — вот все, что ты сказал. Видно, ты уже знаешь, что Джелликоу пропал.

— Ну, знаю. И знаю, что ты его ищешь. Слухи быстро разносятся, не мне тебе говорить. А места, где его нет, знают многие.

— Так вы с Вонючим только поэтому следили за мной? Надеялись, я приведу вас к нему? Или есть еще причины?

— Давай пока не будем об этом, ладно? Так ты хочешь услышать мой рассказ или нет?

— Хочу, — пожал я плечами.

— Ну, скажем так: один парень убил другого, а еще один это видел. Тогда первый, тот, что отправил гражданина на тот свет, попросил еще одного помочь избавиться от трупа. У того были дружки, и они все вместе убрали труп, так что о нем так никто не узнал, а потом кокнули и того, кто это видел. Пока понятно?

Я не был уверен, что все понял. Подумав, я предложил свою версию.

— А что, если изложить все это вот так: «А» убивает «Б», а «В» оказывается свидетелем. «А» прибегает к помощи «Г». «Г» и его дружки отделываются от тела «Б» и убивают «В».

Маккиффер нахмурился:

— Не совсем так получается. Да ладно, не важно. Я все это придумал. Если хочешь, можно и буквами их называть. Так тот парень с дружками, кто грязную работенку на себя взял… он кто? «В»?

— «Г».

— «Г» так «Г». Ну вот, этот «Г» берет за глотку другого.

— Назовем его «Д».

— Боже праведный! Весь алфавит пошел в дело. А букв-то хватит?

— Что, так много людей замешано в твоей истории?

— Нет. Еще немного. — Он помолчал, потом кивнул. — Я вроде понял, как ты это делаешь. Ну, слушай дальше. Так вот, у этого «Г», значит, были дружки. Пусть они будут «Е», «Ж», «3», «И». Так этот последний — это я.

— «И» — это ты?

— Да, «И» — это я.

— Понятно.

— И мне вроде понятно. Господи! Дай-ка подумать. — Маккиффер почесал голову. Нахмурился, грязно выругался и продолжал: — Одна из этих букв, только не И, которая означает меня, если я, к чертям собачьим, уже не запутался, знает, что другая буква… — Маккиффер снова ругнулся. — Да провались оно все! Один из дружков знает, что его приятель прижал одного парня, и заключает с этим парнем сделку: за хорошие бабки продает ему доказательства того дела, о котором я тебе рассказал. Ну вот, он получает бабки, парень получает доказательства и давит на того, кто его взял за глотку, и тот перестает его шантажировать. Вот и все. Понял?

Я кивнул. Конечно, трудновато было следить за сюжетом этой истории, но я, кажется, разобрался в ней.

— Вот если бы ты привел хоть немного конкретных фактов, ты бы здорово нам помог, — сказал я.

— Ну нет. Сперва хочу договориться с тобой об одном деле. — Он поднял два пальца. — Я знаю, ты с копами водишь дружбу, особливо с Сэмсоном. Из-за него-то я и согласился с тобой потолковать. Ты мог бы уговорить своего приятеля, чтобы он помягче со мной обошелся за то, что я ему расскажу.

Маккиффер имел в виду Фила Сэмсона, моего лучшего друга в лос-анджелесской полиции, капитана отдела по расследованию убийств. Сэм — профессиональный сыщик, честнейший человек, нечасто шел на сделки. Но если окружной прокурор решит, что, присудив Маккифферу срок поменьше, можно будет надолго упрятать за решетку полдюжины бандитов, то все могло бы и выгореть.

— Я поговорю с Сэмом, — сказал я. — Но обещать ничего не могу, да и он навряд ли сможет. Но я узнаю, как на это дело посмотрит он и прокурор, и дам тебе знать.

— Только побыстрее, ладно? Ведь вчера, признаюсь тебе, я был на волосок от смерти. И скоро это может повториться. Я знаю, эти гады подбираются ко мне, хотят прикончить. Не поторопишься — я могу и не успеть рассказать побольше.

— Отсюда сразу поеду в полицию. И обещаю тебе, сделаю все возможное, чтобы прийти к какому-то соглашению. — Я с серьезным видом покачал головой. — Но это может оказаться не так просто. Ведь речь идет о двух убийствах, верно? И оба произошли почти одновременно? Или в тот же день? Это может иметь значение.

— Первого парня тюкнули вечером, а второго — на следующее утро. А какая разница-то?

Я, естественно, не признался Маккифферу, что это имело значение для меня.

— Дело в том, — сказал я, — что совершено два убийства и ты замешан в обоих, хотя и как соучастник. Будь это простое ограбление, было бы проще скостить срок. Но хладнокровные преднамеренные убийства…

Маккиффер как-то не очень встревожился:

— Ну, если ты постараешься, то я смогу и проскочить. Не все так, как ты говоришь, Скотт. Эти убийства… С первым парнем все произошло случайно — его и не думали убивать. Так что это убийство непреднамеренное. И потом, я же в нем не был замешан… никто из нас… из букв… не замешан. Заранее намечалось только второе убийство, но и к нему я не имею отношения. Истинную правду тебе говорю. Я только помогал от первого жмурика избавиться, яму копал.

— Послушать тебя — прямо младенец невинный. Но если ты знал заранее, что утром парня прихлопнут, значит, ты стал сообщником еще до совершения убийства.

Глаза Маккиффера забегали.

— Ничего я заранее не знал. Для меня это было полной неожиданностью.

— Ну что ж, если прокурор согласится — учти, я не обещаю, что он согласится, — признать тебя виновным в совершении менее тяжкого преступления, то есть в том, что ты, зная о совершенных убийствах, просто смолчал…

Я чувствовал, что веду не совсем честную игру, и мне даже стало немного совестно, когда Маккиффер чуть ли не с благодарностью ухватился за мои слова и воскликнул:

— Да-да, именно так. Вся моя вина в том, что я держал рот на замке. Что тут незаконного? Я не хотел быть доносчиком.

— Должен предупредить тебя. Все может оказаться хуже, чем ты думаешь. Намного хуже.

— Черт возьми, Скотт, давай действуй. Или ты мне обеспечишь сделку, или останешься со своими пустыми буквами. А если поможешь, расскажу все: имена, даты. А твой капитан Сэм заполучит и Эдди Лэша, и еще кое-кого. Но только при условии, что я отделаюсь легко, получу малый срок.

Я улыбнулся:

— И тогда Эдди Лэш тебя не достанет, а?

— Не скрою, — пожал плечами Маккиффер, — и об этом я подумывал. Но ведь надо же искать Первого Номера.

— Надо. Но Сэму-то я должен рассказать историю, где концы с концами сходятся. Пусть она будет неполной, но понятной.

— А что в ней непонятного?

— Ну, например, та часть твоего рассказа о парне, который продал жертве шантажа информацию об убийствах.

— Ну и что?

— Ну посуди сам. Как только жертва шантажа попытался бы с помощью полученной информации прижать шантажиста, тот сразу бы понял, что его предали. И предал кто-то из своих. Тот, кто продавал информацию, наверняка знал, — если только он не круглый идиот, — что об этом станет известно. А раз знал, что его не только разоблачат, но и убьют за предательство, не стал бы этого делать. Вот это-то и нелогично.

— А ну, повтори еще раз и помедленней.

Я повторил, стараясь говорить попроще, и лицо Маккиффера прояснилось.

— Вот теперь дошло. Ты хочешь сказать, что у того парня хватило мозгов понять, что его вычислят и пришьют? Так оно и случилось. Он все понимал, не сомневайся. Понимал и поэтому слинял.

— Что?

— Понимаешь, парень знал, что ему придется сматывать удочки. Он втрескался в одну стриптизершу. Поэтому ему и были нужны деньги. И как только он их получил, схватил свою девчонку, и они дали деру. Куда — никто не знает. И с тех пор о них ни слуху ни духу.

Я улыбнулся и кивнул:

— Ну вот, теперь понятно. Это уже кое-что. По крайней мере, можно назвать полиции имя Эдди Лэша, правильно? Ведь одна из букв — это он? А найдется достаточно улик, чтобы его арестовать и отдать под суд?

— Найдется.

— Но ты должен быть уверен, Маккиффер. Если нет доказательств, все это дело выеденного яйца не стоит. Нужны факты, неопровержимые доказательства.

— Доказательства есть.

— Какие?

Он покачал головой:

— Этого я тебе не скажу.

— И где они, эти твои якобы доказательства?

— Этого я тоже не скажу.

— А если доказательства потребует суд? Ты готов их представить? Ведь суд непременно их потребует. И тут уж будет не до шуток.

— Вообще-то сам я не могу их представить. Но то, что я расскажу, поможет полиции их добыть. Господи! Да я столько могу рассказать, что больше ничего и не потребуется.

— Тебе, возможно, придется давать показания в суде против своих подельн… против других ребят.

— На это я готов. А теперь давай поторапливайся! Чую, времени мне почти не остается… Чую…

— Прямо сейчас еду в полицию. Через десять минут буду уже говорить с Сэмом. — Я встал и пошел к выходу. В дверях оглянулся и сказал: — Мне было бы легче убедить Сэма, который, уверен, будет не в восторге от этой бестолковой истории, если бы я смог назвать ему хоть какие-то факты, подробности. Ты ничего не хочешь добавить?

— Нет, Скотт. Нет. Мне кажется, я и так сказал тебе слишком много.

По правде говоря, он был прав.

Глава 11

Отдел по расследованию убийств находился на третьем этаже здания полицейского управления Лос-Анджелеса. В комнате номер 314, где он располагался, сидели двое детективов, просматривая какие-то бумаги.

Дверь в кабинет Сэмсона была открыта. Увидев меня, он коротко кивнул.

Я виделся с ним всего два дня тому назад. Но, вернись я даже после годового отсутствия с другой планеты, Сэм встретил бы меня, наверное, с такой же точно «бурной» радостью. Мы были давними друзьями, и я хорошо знал, что под суровой и грозной внешностью Фила Сэмсона, державшего в страхе весь отдел, билось мягкое, как пюре из шпината, сердце. А причины для трепета перед ним были: он был здоровенным мужчиной, крепким, широкоплечим, с массивной, тяжелой, как кусок чугуна, челюстью. Даже если он спрашивал, который час, он рычал, как лев на заставке фильмов «Метро-Голдвин-Майер».

— Привет, Сэм, — сказал я и, развернув стул, сел на него верхом. — Ты бы уж поставил своей несчастной жене раскладушку в коридоре. Может, хоть так она, бедняжка, будет тебя иногда видеть.

Сэм откинулся на спинку вертящегося кресла с выражением крайней скуки на розовом, чисто выбритом — причем всегда чисто выбритом — лице.

— Она не может спать на сквозняке. Да и потом, пришлось бы ее передвигать каждый раз, как ты приходишь и мелешь здесь языком.

— А-а, понятно. У капитана, кажется, сегодня веселое настроение. Видно, хорошо поработал.

— Ты сказал, когда звонил, что у тебя вроде бы важное дело.

Я кивнул. Потом коротко перечислил, чем занимался весь день, — от разговора с Глэдис Джелликоу до настоящей минуты, то есть до 21.20, — а затем изложил свой разговор с Маккиффером.

— Дело в том, что он хочет заключить сделку. Мне кажется, хоть он и темнило, такая сделка может принести нам пользу.

— Он подлюга. Не хотелось бы давать такому гаду шанс выйти сухим из воды. А что он предлагает взамен?

— Готов в обмен на минимальный срок заложить своих бывших дружков. Назовет имена, даты и другие подробности, дополнив ту информацию, что сообщил мне.

— Так давай, выкладывай.

— Но доказательств в этой истории ты не найдешь, Сэм. Вместо имен мы употребляли буквы. Только так и можно было хоть что-то в ней понять.

Сэм устало вздохнул:

— Ладно, валяй.

— Я перескажу эту историю в том виде, как ее изложил Маккиффер. Потерпи, потом я кое-что добавлю: наш приятель сказал больше, чем хотел. Так вот: «А» убивает «Б». «В» оказывается свидетелем убийства. «А» уговаривает «Г» помочь ему. «Г» и четверо его дружков-бандитов — назовем их «Е», «Ж», «3», «И» — закапывают ночью труп, а на следующее утро убивают «В». Тем временем этот самый «Г» шантажирует другого парня — «Д». Один из его дружков знает об этом и за деньги рассказывает «Д» историю двойного убийства, называя имена и факты. Располагая такой информацией, «Д» оказывает давление на «Г» и вынуждает того отказаться от дальнейшего шантажа. Получив деньги, этот парень, «Е» или «Ж», смывается из города вместе со своей зазнобой, стриптизершей из варьете.

Сэм задумчиво посмотрел на меня и сказал то же, что и Маккиффер:

— Повтори еще раз.

Только в отличие от Маккиффера Сэм соображал лучше. Просто он предупредил:

— На этот раз запишем на пленку. — Он нажал кнопку магнитофона, и я пересказал историю заново, отдавая себе отчет, что каждое слово записывается.

Когда я умолк, Сэмсон потер согнутым пальцем свой мощный подбородок и спросил:

— Ты упомянул четырех бандитов — «Е», «Ж», «3», «И», но сказал, что сбежал «Е» или «Ж». А почему не «3» или «И»?

— «И» — это сам Маккиффер. Он сказал, что года два тому назад один из этих четырех был убит. Наверное, это Кейси, которого той ночью в переулке я убил, да еще всадил пару пуль в Лэша. Но это к слову. Таким образом, я просто вычеркнул «3» и остались «Е» и «Ж».

— Хорошо. Что еще рассказал тебе Маккиффер сознательно или случайно?

— Что «Г» — это Лэш.

— Так прямо и сказал?

— Не совсем. Но обещал, что, если получит мягкое наказание, ты сможешь надолго упрятать в тюрьму Эдди Лэша и других. «Е», «Ж», «3», «И» — все преступники и работают на одного хозяина — «Г». А Маккиффер, как известно, одно время тоже работал на Эдди. Значит, «Г» и есть хозяин, а именно Эдди Лэш.

— Таким образом, налицо два убийства с промежутком в несколько часов. Верно?

— Да. Первое было совершено вечером и, по словам Маккиффера, было непреднамеренным. Наверное, ударили куском трубы или дубинкой, а может, забили до смерти. По крайней мере, такое у меня сложилось впечатление. А второе убийство было запланировано. Парня утром пристрелили, или тюкнули, на языке Маккиффера.

Сэмсон ненадолго вышел. Потом вернулся, сел, открыл ящик стола, перемотал пленку и стал слушать, зажав в зубы черную вонючую сигару. После моих последних слов: «…тюкнули, на языке Маккиффера» — Сэм сунул руку в ящик, и я понял, что он снова включил запись.

— Ладно, — сказал он, не вынимая сигары изо рта. — А какие доказательства хотел привести Маккиффер?

— Понятия не имею. Говорит, что веские. Но ведь это только слова. Сейчас у него их нет, но он заверяет, что их можно добыть. Он убежден, что эти доказательства наверняка помогут засадить Эдди Лэша и, возможно, других в тюрьму.

— А с какой стати он вдруг поведал тебе эту историю? Пусть даже и зашифрованную таким идиотским способом?

— Это я ее зашифровал, капитан Сэмсон, — сказал я, уязвленный до глубины души, — чтобы в ней хоть как-то можно было разобраться.

— Ну а все-таки?

— Главным образом потому, что хочет избежать пули, как он сказал. На самом деле причины две: упрятать надолго за решетку Лэша и его дружков и самому остаться в живых, пусть даже получив мягкий приговор.

— Приговор он получит, это уж точно. Даже если это честное признание, чего от такого мерзавца, как Маккиффер, ожидать трудно. — Сэмсон переместил сигару в другой угол рта. — Значит, он считает, что Лэш пытается его убить?

— Сомнений на этот счет у него нет. А стрелял в него, как он узнал, Ладди. Кларенс Ладлоу.

— Может быть, — согласился Сэм. — Что еще ты узнал?

— Маккиффер явно напуган. Если Эдди Лэш считает, что он слишком много знает — особенно компрометирующих его, Лэша, сведений — и способен проговориться, Эдди не колеблясь убьет его. А раз уж Эдди задумал кого-то убить, то жертва вряд ли умрет от воспаления легких. Так что, похоже, Маккиффер был откровенен. А если ему будет обещано легкое наказание, он выложит все, что знает.

— Посмотрим. Поговорю с шефом и прокурором, если шеф не захочет сам встретиться с ним.

— На большее вряд ли можно рассчитывать. Да, вот еще что. Я сказал Маккифферу, что Лэш приходил сегодня к Чейму в клинику. Узнав об этом, он весь аж затрясся — так ему хотелось узнать о причинах. А когда я сообщил, что, по словам Чейма, Лэш разыскивает Уилфреда Джелликоу — того типа, которого я разыскиваю, — он очень встревожился. И как ни странно, даже укрепился во мнении, что именно Лэш пытается его убить, но думает, что причина иная, чем он думал раньше.

— А тебе не удалось напасть на след этого Джелликоу?

— Пока нет.

— А почему ты, занятый розыском пропавшего человека, тратишь столько времени на общение с такими типами, как Маккиффер и Лэш?

— Общение? Можно подумать, я устраиваю с ними пикники. Сэм, дружище, я фактически выполняю твою работу. И можно было бы рассчитывать, что ты…

— Почему? — терпеливо повторил он.

— Да потому, что так уж получилось. А кроме того, мне кажется, Джелликоу во всем этом замешан по уши. Он завладел жизнеописанием Чейма, или, так сказать, разоблачениями того, что скрывается за фасадом Голливуда. Материала для шантажа там предостаточно. Я считаю, что Джелликоу просто на время затаился. А теперь подумай, какая потянулась цепочка. В пятницу рано утром из своего номера исчезает Джелликоу. В воскресенье вечером Ладди — или кто-то другой — делает попытку прикончить Маккиффера. Сегодня меня нанимает бывшая жена Джелликоу, потом меня преследуют Маккиффер и Вонючий, дважды я приезжаю к Чейму, сталкиваюсь с Лэшем и вынужден разворотить ему пасть, и в довершение разговор, который я тебе только что передал. Все началось с безобидного желания бывшей жены Джелликоу разыскать мужа, а потом оказывается, что и Чейм просит меня найти Джелликоу, и Лэш его ищет, и Маккифферу не терпится узнать, где он. Ты же понимаешь, что вся кутерьма затеяна не из-за человека, который всего лишь уклоняется от выплаты алиментов?

— Похоже, что нет, — как-то странно ответил Сэм. Он и смотрел на меня странно. — Ты, кажется, сказал, что вынужден был разворотить Лэшу пасть? Правильно я тебя понял?

Я поморщился:

— Слушай, Сэм, не заводись. Я знаю, ты не одобряешь, когда я посылаю в нокаут этих мальчиков. Но это скверные мальчики, и они умеют вывести меня из себя… — Я немного помолчал, а потом решительно заговорил вновь: — Сэм, мы недооцениваем некие важные обстоятельства, так сказать, путеводную нить. Подожди, я тебя сейчас порадую. Увидишь, какие перед нами открываются возможности.

Я встал, передвинул пепельницу на угол стола, снова оседлал стул и закурил. Выпустив дым, я сказал:

— Нам нужно тщательно проанализировать некоторые сведения, полученные от Маккиффера. Они нам скажут больше, чем хотел сказать он. Мы знаем, что последние два года он уже не работал на Лэша. Следовательно, эти убийства произошли более двух лет назад. Далее, первая жертва, убитая вечером — дата пока неизвестна, — была похоронена преступниками-могильщиками. Значит, для жены, детей, родственников этот человек так и остался просто пропавшим. Именно так о нем и известно полиции. Преднамеренное же убийство было несомненно зафиксировано. Возможно, они сначала одурманили жертву наркотиками, а утром пристрелили. Значит, тебе нужно лишь порыться в документах и найти два незакрытых дела: о пропавшем и ненайденном человеке и об убитом, убийца которого так и не был обнаружен. Если даты совпадут… В чем дело?

Сэмсон улыбался почти грустно, покачивая головой. Но ничего не сказал, и поэтому я увлеченно продолжал:

— Таким образом, можно будет не только закрыть эти дела, но, что самое главное, узнать даты преступлений. А даты — при условии, если немного поработают детективы, — помогут установить, кто из молодчиков Лэша сбежал с…

Я умолк, потому что в кабинет вошел детектив в чине сержанта и положил на стол Сэма три стопки коричневых конвертов, папок и бумаг.

— Капитан, это только то, что обнаружено в подшивке, которую вы просили просмотреть в первую очередь, — сказал он. — Будет еще кое-что из подшивок «Р» и «И». — Он повернулся, собираясь уйти.

— Подожди, — остановил его Сэм. Он перелистал содержимое верхнего конверта в левой стопке. Потом вернул его сержанту. — Этот пробыл у Лэша всего месяц, а потом уехал во Флориду. Но сейчас он снова в городе. Будь это тот самый, он бы не вернулся.

Сержант взял конверт и ушел.

Сэмсон продолжал просматривать документы в коричневых конвертах и папках.

— Гм, — произнес он, полностью меня игнорируя.

Мне это надоело, и я решил напомнить о себе:

— Вот, оказывается, зачем ты выходил.

— Гм, — снова хмыкнул он, уставившись в отпечатанный на машинке листок.

Прошло минут пять. Сэм отобрал из каждой стопки по документу, а все остальные отодвинул в сторону.

Я сидел молча, как манекен, пока Сэм названивал в другие отделы. Отдавая распоряжение связаться с неким Зингером, он добавил:

— Если его нет дома, позвоните в офис. Возможно, он еще там. И сразу доложите мне.

Я знал, что некий Оскар Зингер был владельцем театра-варьете «Дионисия». Загасив одну сигарету и закурив другую, я ласково сказал:

— Стараешься опередить меня, разыскать красотку из варьете, а, начальник?

Сэм похлопал по трем бумажкам, лежащим перед ним:

— Думаю, это здесь. Кажется, мы нашли.

— Мы? Но я всего-навсего назвал тебе несколько букв алфавита, Сэм.

— Не обижайся, — дружелюбно сказал он. Вид у него был чуть ли не счастливый. — Шелл, — продолжал он, — полицейское управление Лос-Анджелеса ценит усилия, которые ты прилагаешь, чтобы помочь нам. Но бывает обидно, когда ты считаешь, что без твоих исключительных талантов мы ни на что не годны.

— Вижу, ты никак не можешь пережить, что я уничтожил всю банду Джимми Вайолета в том деле о секс-клубе. А может, злишься, что я не только убил и покалечил бандитов, но и сжег гараж с четырьмя машинами, ну и так далее. Сам знаешь. Но черт возьми, ты же упрятал меня за это за решетку! Тебе этого мало? Я должен… Ладно, Сэм, молчу.

Сэмсон запустил руку в средний ящик стола, где держал длинные, в больших коробках деревянные спички, какими пользуются на кухне. Где он их доставал, я так и не смог узнать. Он вынул одну спичку и зажег.

— Больше не издам ни звука, Сэм.

Дело не в том, что комната наполнялась удушливым смрадом, когда Сэм раскуривал свои ужасные сигары. Запах был, конечно, отвратительным, но я подозревал, что дым содержал что-то такое, что вызывало у меня аллергию. Может, какую-то кислоту, которая разъедала мне нос, или отравляющий газ, который щипал горло и проникал прямо в печень, вызывая цирроз. Это было оружие, которое Сэм использовал в крайних случаях. Если он зажигал сигару, я старался побыстрее смыться. Особенно если он выпускал огромные клубы зеленоватого дыма прямо в мою сторону. Но сейчас я должен был терпеть.

— Ты готов послушать, как работает полиция, Шелдон?

— Я весь обратился в слух, господин капитан. Молчу и жду. Готов пасть ниц перед блеском вашего ума. Слышите? Готов пасть ниц.

Я думал, он зажжет еще одну спичку, но он лишь сказал:

— Речь не о блеске нашего ума, Шелл. Хотя, бывает, и полицейского осеняют оригинальные идеи. Но, как правило, идет обычная рутинная работа. Вот ты рассказал историю, как изложил ее Маккиффер, но преподнес ее, пожалуй, в еще более непонятной форме. Но я решил, что, несмотря на этот дурацкий алфавит, факты в основном правдивы. А на основе фактов — пойми, я не хвастаюсь — можно иногда прийти и к правильному заключению.

Я молча кивнул, соглашаясь.

— Ты предложил порыться в документах и найти два незакрытых дела: о пропаже человека, которого так и не нашли, и об убийстве, оставшемся нераскрытым. Но это потребовало бы времени. На взгляд полиции, логичнее и проще начать с другого конца: а именно с членов постоянно меняющейся банды Эдди Лэша, которые внезапно исчезли и о которых с тех пор ничего не слышно.

Я медленно кивал, а Сэм продолжал:

— Их не так уж много. У нас заведено дело на каждого, кто был связан с Лэшем. Тех, кто до сих пор с ним, мы не принимаем в расчет. Сбрасываем со счетов также тех, кто умер или находится в тюрьме.

— Понятно, — кисло согласился я. — Все правильно.

— Таким образом, за последние семь лет, не считая тех двух лет, что Маккиффер работал на Лэша, набралось шесть таких человек. — Сэм похлопал по стопке толстых конвертов, которая лежала ближе ко мне. Их осталось только четыре, потому что один он вернул сержанту, а один держал перед собой. — Интересно, — продолжал он, — что в деле одного из них — Хенни Огреста — есть пометка, что Хенни неоднократно видели с женщиной, сценическое имя которой — Скарлетт О'Хара.

— Ты смеешься?

— Если хочешь знать ее настоящее имя, оно звучит так: Мерибель Уэбстер. В отделе расследований хранятся данные и на нее, поскольку эта танцовщица, пользовавшаяся успехом в «Дионисии», нашем местном варьете, встречалась со многими подозрительными личностями. Впрочем, кажется, и с благонамеренными гражданами тоже. В том числе, возможно, и с тобой. — После короткой паузы он спросил: — Ты помнишь Хенни Огреста?

— Да. У него еще была кличка Каннибал. Хотя не такой уж он был на вид страшный. А в тот день, когда Каннибал покинул Лос-Анджелес, мисс Скарлетт О'Хара… Неужели правда?

— Правда.

— Не появилась на сцене «Дионисии», где она с такой радостью сбрасывала с себя предметы туалета.

Сэм кивнул:

— Похоже, так. Мы сейчас проверяем. Но только чтобы удостовериться. — Он показал на среднюю стопку. — Здесь то, о чем ты говорил: убийства, жертвы, погибшие от пуль. Все обнаружены мертвыми в первой половине дня, а убиты за три дня до возбуждения дела по факту пропажи человека, которое не было завершено. — Сэм показал на стопку справа. — А это — дела о пропавших.

— Очень хорошо, Сэм. Значит, это Хенни?

— Мы потеряли его след четыре года назад, в августе. Точная дата неизвестна. С тех пор о нем нет сведений. Как и о мисс Уэбстер. Но вот этот протокол может пролить свет. — Сэм взял в руки лежащую перед ним бумажку. — Молодой парень, Роджер Дэвид, полупрофессиональный бейсболист. Пропал тоже четыре года тому назад и тоже в августе. С тех пор никаких сведений о нем нет.

— А когда поступило заявление о его пропаже? И кто его сделал?

— Жена Дэвида. Она позвонила в управление двенадцатого августа, а на следующий день пришла и оформила заявление. Это было во вторник, тринадцатого числа. Как она сказала, муж ее вышел куда-то в воскресенье и домой не вернулся. Если это он, то, значит, он убит.

— Да, убит и похоронен в воскресенье ночью. Ну-ка, позволь мне домыслить остальное. Воскресенье… это одиннадцатое августа. Следовательно, труп жертвы преднамеренного убийства был обнаружен в понедельник, утром двенадцатого августа.

— Все верно. У тебя еще мозги не атрофировались. Только учти, этой жертвой оказалась женщина. Энн Эриксон, или миссис Куртис Эриксон, тридцати одного года, работала ассистенткой дантиста, убита четырьмя выстрелами по дороге на работу. Звонок дежурному поступил в семь ноль две утра в понедельник, двенадцатого августа. То есть в тот же день, когда позвонила миссис Дэвид насчет своего мужа.

Зазвонил телефон. Сэм схватил трубку, что-то чиркнул в блокноте и сказал:

— Хорошо, передай ему, что полицейское управление приносит свои извинения за причиненное беспокойство, и поблагодари, как только сможешь. — Он послушал еще и добавил: — Отличная работа, Джонни, между прочим. — После этих слов Сэм положил трубку.

Я поднял бровь:

— Вести о Скарлетт? То есть о мисс Уэбстер?

— Да. В четверг она, как обычно, выступила в «Дионисии» со своим номером, а на следующий день не появилась. То есть в пятницу, шестнадцатого августа.

— Неделю спустя. Чуть меньше, чем неделю. Да, вместо «Ж» вставь Огреста. Дня два Хенни потребовалось на размышления. Еще два, чтобы продать свою информацию мистеру «Д». Все сходится.

Сэм снова перекрутил пленку. Слушая, то Сэм, то я вместо букв подставляли имена. Теперь вся история выглядела намного осмысленнее. Когда запись кончилась, я сказал:

— Одним из тех бандитов должен быть Вик Пайн. Все семь лет, которые ты проверял, он служит у Лэша. Ладди провел с Эдди около трех лет, Рыкун — еще меньше. К тому же Вик повсюду сопровождает Лэша. Наверняка он участвовал и в той операции.

— Согласен, — сказал Сэм. Он пожевал сигару. — Может, стоит арестовать Маккиффера?

— И какое обвинение ты ему предъявишь?

— Да, верно. Улик маловато.

— Более того, если его схватит полиция, Маккиффер может полностью изменить свои намерения. А если он придет добровольно, то можно будет и смягчить ему наказание. Во всяком случае, не десять лет и не пожизненное заключение.

— До утра мне не удастся поговорить ни с прокурором, ни с начальником управления, — сказал Сэм. — Но утром я с ними обязательно встречусь.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Прошлую ночь я почти не спал. — Я встал и так сильно потянулся, что в спине у меня что-то хрустнуло. — Что ж, дружище, — весело сказал я, — практически я раскрыл для тебя два убийства, разоблачил злодейские преступления и преступных злодеев, их совершивших, нашел тебе свидетеля, который выложит все, что знает, в интересах справедливости и собственного выживания, и даже доказал, что Каннибал сбежал со Скарлетт О'Хара. Не правда ли, звучит впечатляюще? Ну а теперь я отправляюсь домой и отключаюсь.

— Ну, если честно, ты, конечно, помог. Немного, — ухмыльнулся Сэм.

— Спасибо и на том, — воскликнул я.

Вышел, спустился на лифте вниз и забрался в свой «кадиллак».

Я устало повел своего железного коня в Голливуд, домой, в свой «Спартан-Апартмент-отель», в предвкушении крепкого, долгого, освежающего сна. Но моей мечте, разумеется, не суждено было сбыться.

Глава 12

Мне снилась соблазнительная индианка, которая исполняла танец со стриптизом. Исключительно для меня. Когда одежд на ней не осталось, она медленно приблизилась ко мне. Внешностью она напоминала одновременно Сильвию, Зину и индианку-нудистку, с которой я познакомился в «Солнечном лагере». Она остановилась почти рядом, глядя на меня с нескрываемым вожделением во взоре, и сказала: «Ты очень мужественный». — «А ты очень женственна», — ответил я. «Пойдем в вигвам», — сказала она. «С ума сошла», — ответил я. «Сейчас в танце я топну ногой, и зазвенят колокольчики», — сказала она и топнула ногой. И колокольчики зазвонили.

Но оказалось, что звонит телефон в гостиной.

Часы со светящимся циферблатом возле кровати показывали 22.50. Я проспал всего двадцать минут.

Я зажег свет, проковылял в гостиную и поднял трубку.

— Слушаю, — раздраженно, полусонным голосом, ответил я.

Голос в трубке был под стать моему:

— Скотт? Мне грозит опасность. Настоящая опасность. Я должен увидеться с тобой.

Мне показалось, что это Маккиффер, но я не был уверен. Голос дрожал, прерывался.

— Да, — ответил я. — Но я не знаю, с кем говорю.

— Это Мак. Маккиффер, черт возьми! Послушай. За мной увязались двое этих подонков. Вроде бы я отвязался от них, но не уверен. Звоню из автомата, дверь держу открытой, чтобы не зажегся свет…

— Не тараторь так. Что ты от меня хочешь?

— Приезжай сюда… ну, не прямо сюда, а куда-нибудь поблизости. Я… согласен немного уступить… в сделке, про которую мы говорили. Мне придется бросить свою тачку. Если они засекут меня в ней, мне крышка. Говорю тебе, эти гады собираются убить меня.

— Мак, успокойся. И не тараторь. Ты хочешь встретиться со мной? Так приезжай ко мне.

— Да ты не понял. Когда я подъезжал к дому, я заметил на другой стороне улицы машину с двумя парнями. Разобрать, кто они, я не мог, но был почти уверен, что это молодчики Эдди… Я развернулся, чтобы осветить их фарами. Так и оказалось. В машине сидели Ладди и Рыкун, чтоб им провалиться! Я рванул вперед, но заметил, что они повернули за мной. — Он перевел дух и продолжал: — Я уже думал, что оторвался от них, а они снова оказались сзади. Дважды я уходил от них, и дважды они меня настигали. Я вот думаю… может, они присобачили кое-что к моей машине.

— Да, понимаю, о чем ты думаешь.

— И вдруг эти гады на расстоянии запустят эту штуковину. А времени лезть под машину и осматривать ее у меня нет. Да и не знаю я, что надо искать. Я сейчас на Сайпресс-роуд. Остановился у бензозаправки. Она закрыта, но тут есть платный телефон. Оттуда и звоню.

Мне по-прежнему было не ясно, чего он от меня хочет, и я снова спросил его.

— Послушай, Скотт. Ради всего святого, приезжай и забери меня. Не сюда. Я пройду пешком с полмили дальше по дороге. Там и встретимся. Возле машины мне нельзя оставаться… — Он выругался. — Мне нужно сматываться отсюда!

— Ладно, приеду. А что потом? Будем в машине кататься? Или поедем в полицейский участок? Там в камере будешь в безопасности, поспишь.

— Может, и правда, лучше в участок. Я хочу только остаться в живых. Да и тебе, и полиции толку от меня будет мало, если меня убьют. Верно?

— Да, ты прав. Где мне тебя подобрать?

Тяжело дыша, он коротко описал, где будет меня ждать. Место было уединенное, ночью там совсем темно. Дорога с обеих сторон была обсажена деревьями. Ездили по ней мало, с тех пор как проложили скоростную магистраль.

— Мак, послушай, — сказал я, — чтобы не сомневаться, что это ты, скажи, о чем мы с тобой сегодня говорили. — Он упомянул пару незначительных фактов. — Чтобы окончательно убедиться, скажи мне вот что, Мак. Кто тот парень, кто продал информацию мистеру «Д», а потом сбежал с танцовщицей?

Наступило молчание.

— Мы с Сэмом уже знаем. Вычислить оказалось нетрудно. Но если ты назовешь его, я буду более уверен.

Маккиффер продолжал молчать.

— Это Каннибал, — выдавил он наконец из себя.

— И он сбежал со Скарлетт О'Хара?

— Да. — Маккиффер вдруг всполошился. — А ты меня не надуешь?

— Нет. Выясним еще только одно обстоятельство, и я выезжаю.

— Проклятье! Я и так достаточно…

— Сейчас не время торговаться. И капитана Сэмсона больше всего беспокоит эта проблема. Я говорю о доказательствах. Ты можешь подтвердить рассказанную тобой историю? Без этого все твои откровения — пустой звук. Так есть или нет доказательства?

— Этого я не могу выдать, Скотт.

— Поторопись. Как бы не было поздно.

Опять молчание. Потом непечатное ругательство. Дважды. И наконец торопливое признание:

— Каннибал все своей рукой написал. Имена тех, кто участвовал, свои действия — все. И про меня тоже. Так что в этой проклятой бумажке есть и мое имя. Поэтому мне и нужна эта сделка. Он там и Эдди назвал… всех. А сбежал еще и потому, что себя назвал. Понял?

— Ага. Но и этого может оказаться мало. Что это? Листок бумаги. А тот, кто написал — или якобы написал, — скрывается неизвестно где. Может, эта бумажка поддельная.

— Не морочь себе голову. Парень, которому он все рассказал, был не дурак. Он заставил Каннибала все написать, поставить отпечатки своих пальцев и сам поставил свои, да еще и расписался сверху. Там все как надо. Указано даже, где мы закопали убитого… Черт, у вас же есть отпечатки пальцев Хенни и его подпись. Все можно проверить.

— Это уже лучше. А кто мистер «Д»? Кому Каннибал продал свою информацию?

— Ну нет, черт возьми! Нет! Еще немного, и я останусь с носом, не на что будет сделку оформлять. Нет.

— Ну ладно, Мак. Я выезжаю.

— О господи, — тихо произнес он.

— Десять минут одеться, двадцать пять, может, двадцать минут езды, если поторопиться. Значит… в двадцать три тридцать, самое позднее, буду на месте.

Я ожидал, что он что-нибудь скажет, вроде «постарайся в двадцать три двадцать» или еще что-то. Но он молчал.

— Мак?

Молчание.

И вдруг телефон замолчал. Не со щелчком, как бывает, когда вешают трубку. Похоже было, будто кто-то мягко нажал кнопку и отключил связь.

Я оторопело посмотрел на свою трубку, потом положил ее. И тут я заторопился. Через три минуты я был готов: оделся, хоть и не очень аккуратно, закрепил кобуру с кольтом, скатился с лестницы, сел в «кадиллак» и рванул в сторону Сайпресс-роуд, к Маккифферу, как я надеялся.

* * *

Это была двухрядная дорога, темная, покрытая неровным асфальтом. Ездили по ней мало, и у меня были сомнения, стоит ли ехать по ней мне.

По пути я позвонил Сэмсону и сообщил о звонке. Он задал мне тот же вопрос, который тревожил и меня: уверен ли я, что говорил с Маккиффером. Я пообещал связаться с ним, когда выясню.

— Скажи лучше «если», — ободрил он меня на прощанье.

Я предпочел положить трубку. Но брошенное слово застряло в голове, такое маленькое жалкое «если».

В свете фар из темноты выныривали силуэты деревьев по обе стороны дороги, бежали мне навстречу и, что-то шепча, быстро исчезали позади. Я проехал бензозаправку, откуда Маккиффер, как он сказал, звонил мне. Ночь была темная, месяц только нарождался. Свет на станции не горел, но я разглядел неясный прямоугольник телефонной будки и припаркованную за ней машину. Это и был, наверное, «линкольн» Маккиффера.

Пока все совпадало. Пока.

Маккиффер описал мне место, где будет меня ждать: несколько поломанных молодых деревьев, а за ними покореженный толстый ствол эвкалипта. Два месяца назад в него врезалась спортивная машина, в которой неслись навстречу своей неожиданной смерти молодые и, наверное, счастливые парень и девушка.

Но сейчас этот несчастный случай меня не волновал, я был озабочен, как бы не проехать условленное место. Но все же мысль о том, что здесь стряслось за считанные смертельные секунды, в голове у меня засела.

Я заметил справа группку торчащих пеньков. Молодые деревца были срезаны чуть ли не вровень с землей. За ними виднелся изуродованный ствол эвкалипта. На коре его до сих пор были заметны глубокие белые порезы. Я проехал дальше. Маккиффера я не увидел. Правда, он сказал, что будет стоять не на виду, а позади покореженного дерева. Проехав с милю, я выключил фары, развернулся и поехал обратно. В ста — ста пятидесяти ярдах от места встречи я остановил машину на обочине.

Я не стал открывать дверцу машины, чтобы в салоне не зажегся свет. Достал из бардачка фонарь, вылез в окно, пересек дорогу и, стараясь не производить шума, направился к тому месту, где нашли свою смерть двое молодых влюбленных.

Мысль о смерти меня не покидала. И не только из-за той катастрофы. Смерть таилась в словах Маккиффера, возможно, он специально разыграл страх, чтобы выманить меня сюда, она таилась в воспоминаниях о Ладди и Рыкуне, то есть о Кларенсе Ладлоу и Фрэнсисе Макги. Когда думаешь об этой парочке, невольно думаешь о смерти.

Ярдах в двадцати от искалеченного дерева я свернул с дороги и, аккуратно ступая, пошел вглубь. Где-то неподалеку застрекотал кузнечик, вдали равномерно квакала лягушка. В правой руке я держал наготове кольт, в левой — фонарь.

Через каждые несколько шагов я останавливался. Когда до дерева оставалось футов шесть, под ногой у меня хрустнула сухая ветка. Ее треск среди окружающей тишины прозвучал, как хлопок петарды.

Кузнечик мгновенно замолчал. Но слева от меня послышался другой звук. Совсем рядом. Это был звук, совершенно не соответствующий обстановке, и при других обстоятельствах он мог бы показаться комическим и вызвать лишь улыбку.

Это была отрыжка.

Но не обычная отрыжка. Нечто большее, гораздо большее. Это было рокотание, бурчание воспаленных внутренностей, распираемых гнилостными газами. Они поднимались все выше, урчали все громче и громче и наконец, как приглушенный раскат грома, вырвались наружу… Разве можно назвать такое отрыжкой?

Вернее было бы определить ее как симфонию противоборствующих ветров или героический гимн несварению, даже как заупокойную мессу по газам. Это был настоящий концерт из шипения, визжания, бульканья и рокотания, который сам по себе являлся лишь увертюрой к взрыву такой силы, громкости и продолжительности, что он мог бы стать уникальным во всей истории существования изжоги.

Кто, кроме Рыкуна Макги, мог произвести такую музыку? И почему он оказался здесь, отравляя ночной воздух леса? Для Макги наступил напряженный момент. Он наверняка стоял здесь уже давно, поджидая меня под молодым месяцем, волнуясь, психуя, дергаясь. Все это время газы распирали его, готовясь вырваться наружу.

Я уже говорил, что, когда Рыкун нервничал, он в полной мере оправдывал свою кличку. А я всегда действовал на него возбуждающе. Он возбуждался, даже если я приветствовал его взмахом руки с противоположной стороны улицы. Поэтому понятно, с каким трепетом он ожидал неизбежной встречи со мной и удобного момента прикончить меня. И вот, когда этот счастливый момент настал, с ним… произошло то, что произошло. При данных обстоятельствах это было так же неизбежно, как восход солнца.

Не думайте, что я долго слушал это бульканье. Нет, не более секунды. Едва послышались первые звуки, как я двинулся в его сторону.

Низко пригнувшись и держа включенный фонарь в отставленной влево руке, я направил пистолет в ту сторону, откуда все еще продолжалось бурчание.

Но Рыкун был наготове. И он выстрелил первый.

За мгновение до этого луч фонаря упал на Рыкуна, и я увидел его широко раскрытые глаза, разинутый рот, раздутый выпирающий живот, поблескивающий в руке пистолет. И тут я почувствовал удар по левой кисти. Свет погас, фонарь вылетел у меня из руки и стукнулся о дерево.

Рыкун стрелял на свет и попал то ли в фонарь, то ли в руку, его держащую. Мне некогда было определять, куда попала пуля. Я знал, где стоит Рыкун, и выстрелил в его направлении четыре раза подряд, едва успевая нажимать на спусковой крючок.

Я понял, что все четыре пули попали в цель. Звук был такой, как будто отбивали толстый кусок мяса для бифштекса. Рыкун охнул, застонал и упал. Я выстрелил еще раз в то место, куда, как я предполагал, он свалился.

Подождав немного, я подошел. Рыкун был еще жив. Я слышал его хриплое дыхание. Нащупав в кармане зажигалку, я достал ее и чиркнул. Пистолет с последним патроном в дуле я держал наготове.

Но она не понадобилась.

Рыкун лежал на спине, одна нога была подвернута, другая откинута в сторону и согнута в колене. Одна пуля попала ему в щеку, остальные потонули где-то в туловище. Автоматический пистолет 45-го калибра валялся недалеко от согнутой ноги, незажженный фонарь — возле левой руки.

Я приблизил зажигалку к его лицу. Рыкун скончался почти сразу. Я уловил последний вздох, замерший на его губах. Мускулы его расслабились, голова откинулась набок. Глаза по-прежнему были широко открыты. Я поднял его пистолет и фонарь и пошел обратно к своей машине.

Вначале я шел медленно, потом побежал, потому что услышал рокот мотора приближающейся машины. Слева от меня вспыхнули фары. Машина шла со скоростью не менее пятидесяти миль. В тот момент, как я достиг кромки асфальта, она пронеслась мимо, набирая скорость. Я включил фонарь Рыкуна, но мне удалось лишь смутно различить на переднем сиденье не то одну, не то две фигуры: одну — за рулем, а другую справа от водителя. Человек то ли нагнулся, то ли пытался скрыться из поля моего зрения. Секунд пятнадцать или двадцать спустя я уже был около «кадиллака». Вскочив в машину, я выхватил ключи и запустил мотор. Крутанув было руль, чтобы развернуться, я передумал.

Пока я разогнался бы, та машина опередила бы меня уже на милю. А меньше чем через милю был перекресток. И я не знал, свернет ли водитель на Корал-Драйв или поедет прямо. Я погнал машину к бензозаправке и поднял трубку мобильного телефона. Левая рука немного онемела, но ни раны, ни крови не было видно. Пуля Рыкуна в нее не попала.

Я позвонил в полицейское управление и попросил дежурного принять мою информацию. Сказал, что звонит Шелл Скотт, и коротко описал ситуацию:

— По Сайпресс-роуд в сторону Корал-Драйв сейчас направляется темный седан. За рулем, наверное, сидит Кларенс Ладлоу, известный как Ладди. Возможно, в машине находится также Маккиффер, живой или мертвый. Не кладите трубку, я сейчас продолжу.

Я свернул к бензозаправке и остановился. Та машина, что стояла около телефонной будки, исчезла. Я объехал вокруг станции и позади нее увидел другую машину — позапрошлогоднюю модель «крайслера».

Бросив трубку на сиденье и прихватив фонарь Рыкуна, я выскочил из «кадиллака», побежал к «крайслеру» и заглянул в открытое левое окно.

Протянув руку, я взял регистрационную карточку. Машина была зарегистрирована на имя Фрэнсиса М. Макги. Потом осветил фонариком салон машины — он был пуст.

Бегом вернулся к «кадиллаку» и схватил трубку:

— Это снова я, Шелл Скотт. Седан — это новый «линкольн» темно-синего цвета, зарегистрирован на имя Мак-киффера. — Повторив имя по буквам, я предупредил, что к машине, возможно, прикреплено радиоуправляемое взрывное устройство. Затем извлек из кармана блокнот, открыл его и прочел: — Регистрационный номер «линкольна» FZ-440. У меня все.

Отключив телефон, посидел немного и позвонил в отдел по расследованию убийств. Пришлось подождать, пока трубку взял Сэмсон.

— Сэм, это Шелл Скотт. — Я сказал, что звонил дежурному, и добавил: — Если Маккиффер был участником этой акции, то сейчас он едет с Ладди. Если нет, то Ладди ведет машину Маккиффера, а тот либо избит до полусмерти, либо мертв. Думаю, что мертв.

— Ты так и не встретился с Маккиффером?

— Нет. Меня ждал не он, а Рыкун. Он, между прочим, убит. Но самое главное сейчас — засечь «линкольн», пока Ладди его не бросил. Иначе подтвердить мои слова, что он вообще выезжал за пределы Лос-Анджелеса, будет нечем.

— Откуда ты знаешь, что это машина Маккиффера?

— Маккиффер сказал мне по телефону, что его колымага стоит возле телефонной будки, откуда он звонил. Машина и правда недавно была здесь, а сейчас ее нет. Но стоит другая, зарегистрированная на имя Макги. Рыкун и Ладди, очевидно, ехали в ней за Маккиффером. Так что сейчас Ладлоу мог уехать только на «линкольне».

— Мы вышлем машину «Скорой помощи» за Макги. Где он находится? Давай рассказывай все по порядку.

Пока я говорил, мимо проехала полицейская машина с красной мигалкой и включенной сиреной. У меня не заняло много времени пересказать все, что произошло.

Сэм был согласен со мной, что Ладди и Рыкун настигли Маккиффера в телефонной будке. Последнее восклицание «О господи!» могло вырваться у него при виде Ладди и Рыкуна, которые, улыбаясь, стояли возле будки и смотрели на него поверх нацеленных на него стволов. А я-то принял его за вздох облегчения.

Но до конца я не был в этом уверен, пока Сэмсон, прервавший ненадолго разговор, снова не ответил мне.

— Пока мы говорили, — сказал он, — поступило сообщение из полицейской машины, находящейся на Сайпресс-роуд. «Линкольн» они не обнаружили, но подобрали Маккиффера.

— Подобрали?

— То, что осталось от него. Труп валялся на обочине дороги. Вероятно, его выбросили из машины, которая шла со скоростью семьдесят — восемьдесят миль в час. Он весь изуродован, но опознать его все же удалось. При нем нашли водительское удостоверение, кредитные карточки и другие вещи. Ты приедешь написать рапорт?

— Да, скоро. Пока, Сэм.

Я закурил и сделал несколько затяжек. Потом поехал по Сайпресс-роуд на запад, пока не увидел полицейскую машину с красной мигалкой. Рядом стояла и вторая машина.

Не знаю почему, но мне хотелось взглянуть на тело Маккиффера. Я взглянул и тут же пожалел об этом. Трудно было поверить, что из человека может вытечь столько крови, сколько ее разлилось на асфальте. И все тело было покрыто толстой коркой запекшейся крови. Половина лица была снесена.

Да, это был Маккиффер. Вернее, то, что от него осталось.

Глава 13

Я возвращался в Лос-Анджелес по Фривею. Внезапно зазвонил телефон. Я взглянул на часы. Было начало первого. Кто мог звонить мне в такое время?

Оказалось, звонил Гидеон Чейм.

— Какого черта вам нужно? — рявкнул я.

Настроение у меня было скверное. Я только что убил Рыкуна. Насмотрелся на окровавленный труп Маккиффера. Удручало, что он уже не сможет закончить свой рассказ. Естественно, мне было не до любезностей.

— Вы должны приехать ко мне! — закричал Гидеон.

— Перестаньте орать, черт вас возьми! С чего это я должен приезжать?

— По телефону сказать не могу. Но приехать вы должны.

— Должен! Как бы не так! Я еду в полицию писать рапорт, и у меня полно других дел. Мне некогда с вами встречаться.

— Пожалуйста, мистер Скотт. Дело очень важное. Мне нужно поговорить с вами. Кое-что произошло.

— И что же?

— Ну… это касается мистера Джелликоу. Так вы приедете?

Я произнес любимое ругательство Маккиффера. Но розыск Джелликоу как-никак был моей главной задачей в этом осложнившемся деле.

— Вы знаете, где он? — спросил я Чейма.

— Нет… но речь идет о нем.

В тот момент я находился в нескольких кварталах от поворота на Пасадину.

— Буду минут через пятнадцать — двадцать. Но смотрите, если дело не столь важное, как вы утверждаете…

— Важное. Пожалуйста, поторопитесь.

На первый взгляд в палате номер 16 все было так, как и в предыдущие мои визиты. Но я быстро заметил разницу. Чейм, видимо, здорово ворочался в постели, потому что одеяло было скомкано, а в углу палаты валялся вдребезги разбитый стакан. Чейм сидел, выпрямившись, стиснув челюсти. Нахмуренные крылатые брови почти закрывали глаза. Он нервно тер руки.

— Приятно видеть, что вы разрядились, — заметил я. — Так что же такого ужасного произошло?

— Меня шантажируют.

Должен признаться, новость меня заинтересовала.

— Вы не шутите? Кто вас шантажирует?

— Уилфред Джелликоу. Кто ж еще, черт возьми!

— Могут и другие найтись. Почему вы решили, что это Джелликоу?

— Он мне звонил. Потребовал сто тысяч долларов. Сто тысяч!

— И когда вы должны подготовить эти сто тысяч? И как будете их передавать?

— Он дал мне два дня, чтобы подготовить деньги. А как их передать, разговора пока не было. Через два дня Джелликоу позвонит. Подлец! Мерзкий, неблагодарный…

— Успокойтесь. Вы все твердите: Джелликоу да Джелликоу. А звонивший сказал, что он Джелликоу?

— Нет, конечно. Голос был приглушенный, но… кто, кроме него, это мог быть? Он — единственный, у кого есть доступ… — Чейм осекся.

Я улыбнулся:

— Кажется, я понимаю. Доступ к чему?

— Он знал… знает… некоторые факты, которые я… которые нельзя разглашать. И чтобы сохранить их в тайне, мне придется ему платить. — Гидеон выругался. — И, наверное, регулярно. Если только вы не избавите меня от этого сукиного сына.

Я продолжал улыбаться:

— А как он обнаружил эти ужасные факты про вас, мистер Чейм?

— Да из рукописи, конечно, будь она неладна! Поэтому я и уверен, что звонил Уилфред.

— Вы говорите о рукописи «Я»? Об автобиографии Гидеона Чейма?

— Конечно. О чем же еще?

— И фактическом материале, о котором вы упоминали?

— Ну да, черт возьми! Но главное — сама рукопись. Эти сведения он взял из нее.

— Забавно.

— Вы что, не понимаете, кретин? Рукопись должна быть опубликована посмертно. Никто не должен пока ее читать, и уж, конечно, не публика. — Он судорожно глотнул воздух, положив руку на сердце.

— А это может случиться в любой момент, — любезно заметил я, — если вы немного не остынете. Так что… успокойтесь, мистер Чейм, и продолжайте.

— Мне пришлось включить в рукопись факты, эпизоды, касающиеся меня, чтобы читатели поверили, что и все остальное — правда. Но я, разумеется, не хочу, чтобы о них стало известно сейчас.

— Все остальное! То есть нелестные откровения о других людях. О мужчинах, с которыми вы хотели свести счеты. О женщинах, которых вы домогались. О тех, кого вы хотели погубить.

Он ничего не сказал. Но в черных глазах опять полыхнули уже знакомые красноватые отблески. Складки вокруг глаз сбежались, образовав мелкую сетку морщин.

— Воистину вы — сама добродетель. Говорите, близость смерти меняет человека, а? Заставляет осознать свои ошибки? Пробуждает желание исправить все зло, все плохое, что сделано за жизнь. — Я помолчал. — Ладно. Теперь вы — жертва вымогательства. Проблемы с деньгами будут?

— Нет. Дома в сейфе найдется нужная сумма.

— Итак, все, чем мы располагаем, — это голос по телефону. Возможно, это был Уилфред, возможно, нет. Ведь его уже может не быть в живых.

Чейм при этих словах так сильно вздрогнул, что я продолжал чуть ли не веселым тоном:

— Но это всего лишь предположение. Может, он здоров, как никогда. Загвоздка в том, что мы не знаем, кто звонил. Так ведь?

— Да… верно. Голос был тихий и приглушенный.

— Звонивший привел какие-то доказательства, что владеет столь важными для вас материалами, что вы готовы скорее выполнить его требования, чем допустить, чтобы они получили огласку?

— Да, несколько фактов он упомянул.

— В какое время он звонил?

Чейм поднял руку и взглянул на часы:

— Сейчас двенадцать двадцать пять. Я позвонил вам сразу после его звонка. Значит, с полчаса назад.

— Ну, скажем, в двенадцать. Почему в такое странное время? Как вы думаете?

— Не знаю.

— А если это не Джелликоу, кто еще мог вам звонить?

Чейм покачал головой:

— Не представляю. Никто.

— Раньше вас когда-нибудь шантажировали?

— Раньше… Господи! Нет, конечно!

— Каких-нибудь особенностей не заметили? Может, слышалась музыка, голоса? Звонок был местный или междугородный? Не было ли шума, гудков, жужжания, может быть, плохая слышимость?

— Нет, ничего такого. Звонок, как мне кажется, был не междугородный. Обычный звонок, ничем не примечательный.

— Голос мужской?

— Да. В этом я совершенно уверен.

— Ну ладно. Вы меня снова вызвали. На этот раз из-за того, что с вас требуют сотню тысяч долларов. Чего именно вы ожидаете от меня?

— Избавьте меня от этого вымогателя. И конечно, найдите рукопись и фактические материалы.

— Мистер Чейм, со времени моего утреннего визита ничего не изменилось. Вам удивительно трудно это втолковать. Поручение моего клиента — разыскать Джелликоу — по-прежнему моя первоочередная задача.

Чейм запротестовал, лицо его покраснело.

— Тем не менее, — продолжал я, — постараюсь сделать все возможное, чтобы найти вашу злополучную автобиографию. А когда обнаружу Джелликоу, незамедлительно вам сообщу. Если вы не передумали, я буду рассматривать вас как своего клиента и сделаю все, что смогу.

— Этого мне достаточно, — сказал Чейм. Но радости в его голосе не чувствовалось.

— Может быть, обе задачи по сути окажутся одной. Найду Джелликоу — значит, решу и вашу проблему. А может быть, и нет. Но предположим, я удачно выполню ваше поручение. Что я буду от этого иметь?

Честно говоря, меня это не очень интересовало, но хотелось знать, что скажет Чейм.

То, что он сказал, оказалось более важным, чем мне представлялось.

— Все. Все, что у меня есть. Что бы вы ни захотели. Если это, конечно, не превышает моих возможностей. Все-таки я не миллиардер.

— Хорошо. Свои обязательства я выполню. Но берегитесь, если вы что-то от меня утаили!

* * *

Сэмсон выглядел усталым. Румяное лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. Но держался он не менее бодро и энергично, чем обычно. Когда я вошел, он что-то грозно рычал в телефон, а положив трубку, громко крикнул в соседнюю комнату:

— Принесите еще кофе. Да смотрите, чтоб был горячий на этот раз!

Я уселся верхом на свой стул.

— Маккиффер в морге, — сообщил мне Сэм. — Вскрытие пока не делали, но голова у него пробита. Может, от падения, а может, и от побоев. Самое же главное — сейчас доставят Ладди.

— Неужели поймали?

Сэм кивнул.

— В машине?

— Не совсем. Келли с напарником заметили Ладди, когда ехали по Корал-Драйв. Он как раз выходил из машины. Ребята его задержали, когда он уже шел пешком. Но ты же знаешь, что значит в наше время задержать гражданина, если рядом не оказывается семерых свидетелей, готовых поклясться, что он совершил массовое убийство.

Я кивнул.

— Машина действительно принадлежит Маккифферу, — сухо продолжал Сэм. — Синий «линкольн» с номером FZ-440. Хочешь знать, что сказал Ладди полицейским?

— Горю нетерпением.

— Что он вышел на прогулку. Прибавил, видишь ли, несколько фунтов весу — у него и правда их предостаточно — и теперь вот совершал моцион.

— Не могу представить, чтобы он мог выговорить такое слово.

— Он и не смог. Назвал его «масон». Так вот, значит, он прогуливался и увидел машину, похожую на машину его старого друга Маккиффера. Он заглянул внутрь просто из любопытства. Так и оказалось. Это была машина Маккиффера. Он забеспокоился. Почему вдруг машина Мака оказалась в таком странном месте да еще без Мака?

— Хороший вопрос. Пока он прибудет сюда, у него, держу пари, наберется еще немало таких же.

— Это произойдет с минуты на минуту. Нам тоже надо заготовить несколько хороших вопросов. А почему ты был так уверен, что в машине сидит Ладди или Ладди и Маккиффер — то ли избитый, то ли уже мертвый?

— Нетрудно было догадаться, Сэм. Когда Маккиффер звонил мне, он сказал, что его преследуют Ладди и Рыкун. Он даже думал, что они приделали к его машине какое-нибудь взрывное устройство.

— Мы проверили. «Линкольн» пригнали сюда. Эксперты исследовали отпечатки пальцев, следы крови. Под кузовом обнаружили небольшой передатчик. Но приемника не нашли. И в машине Макги его тоже не было.

— Ладди, конечно, его выбросил. Как выбросил и Маккиффера. Во всяком случае, когда Рыкун обнаружил себя в лесу…

Телефон Сэма зазвонил. Он ответил. Потом положил трубку, потер пальцами глаза.

— Закончим позже, — сказал он. — Кларенс Ладлоу нас ждет. Сейчас он в комнате для допросов с Роулинзом и Ллойдом. Адвокат его скоро приедет, если уже не приехал. — Прикрыв рот рукой, Сэм широко зевнул и поднял на меня карие глаза. — Ты вычислил машину и Ладлоу. И в отношении Маккиффера оказался прав. Есть какие-нибудь хитрые вопросы к Кларенсу?

— Найдется парочка.

— Отлично. Раз уж ты был свидетелем всего, что произошло, может, я и позволю тебе задать их Ладлоу. Во всяком случае, можешь поприсутствовать на этом спектакле.

Роулинз был одним из лучших следователей в отделе и блестяще проводил допросы. Однако при нашем появлении он бросил на Сэма такой взгляд, что мне стало ясно: ничего, кроме жалоб, он от Ладди не услышал.

Я прислонился к стене. Ладди сидел перед длинным столом, непринужденно развалившись на стуле. Роулинз стоял напротив него, а Ллойд сидел слева. Тут же к допросу подключился Сэмсон:

— Мистер Ладлоу, вы ознакомлены со своими правами, в том числе с правом посоветоваться со своим адвокатом и…

— Да-да, капитан. Мне уже два раза об этом напоминали. Так что я в курсе. Могу не отвечать на вопросы и все такое. Но честный гражданин должен помогать следствию. Так что я к вашим услугам.

Ничего нового для себя я не услышал. Поэтому просто стоял и наблюдал за Ладди. Как я уже говорил, это был тупой и ленивый громила. До гения ему было так же далеко, как обыкновенному булыжнику. Но он был не лишен природной хитрости, особого рода интуиции преступника, которая не давала ему запутаться в лабиринте лжи и противоречивых утверждений.

К тому же при необходимости он пускал в ход присущее ему своеобразное топорное обаяние. Но в душе его клокотала злоба, а в жилах текло столько яду, что, укуси он здоровенного буйвола, тот рухнул бы как подкошенный. Из его зловещего нутра исходило нечто, что внешне проявлялось как грубоватый шарм, придурковатый юмор и вкупе с нарочитой непринужденностью и бьющей через край веселостью делало его почти приятным.

Ладди в эту минуту смеялся, хлопая по столу рукой. Сэмсон еще раз сделал попытку доказать, что Маккиффера из его собственной машины выбросил он. И хотелось бы знать, был ли Маккиффер жив или мертв, когда упал на дорогу. Сэм, конечно, сформулировал это мягче, но и этого было достаточно, чтобы Ладди завелся.

— Черт возьми! — загоготал он. — Жалко, что ты коп, а то мы бы с тобой сдружились. Ты, капитан, конечно, так не считаешь, а я, видит бог, считаю. Ну и знатное у тебя чувство юмора! Поискать еще такое! Дела-то, видно, серьезные, а то я бы сказал, что такой веселой ночи у меня сроду не было.

Не хочется повторяться, но чтобы в полной мере оценить поведение и высказывания Ладди, стоит еще раз напомнить, что все современные профессиональные и даже многие непрофессиональные бандиты уверены, что в девяти случаях из десяти им удастся избежать наказания, заморочив головы судьям. Это и дает им возможность вольно обходиться с законом.

Отсмеявшись, Ладди воскликнул:

— Господи, я так ржал, даже в поясницу вступило. Вы позволите мне встать и размяться?

Никто не возражал.

Ладди выпрямился. Он был высоченного роста, чуть ли не шести с половиной футов. Большую часть его веса составляли кости и мышцы, но и жира на нем было достаточно. Особенно в области живота и зада.

Он потянулся, крякнул, нагнулся вперед, назад, как бы разгружая позвоночник. Подвигал из стороны в сторону своим огромным задом и вдруг совершенно неожиданно хрипло запел: «Скажи, не правда ли, красотка… трам-там-там…»

Зрелище, учитывая всю его нелепость, было смехотворным. Вид этого огромного толстозадого животного, раскачивающего задницей, будто чудовищным маятником, заставил нас всех покатиться со смеху.

Даже Сэмсон позволил себе слегка улыбнуться. Он ткнул пальцем в мою сторону и спросил:

— Не желаешь ли потолковать со своим дружком, Шелл? Ты с ним… на короткой ноге, не то что мы.

Я пожал плечами. Сэму нечего терять. Да и остальным тоже. Он отошел в сторону, я встал на его место и взглянул на Кларенса Ладлоу. У него было открытое, почти комическое лицо. Большие квадратные зубы делали его похожим на лошадь, особенно когда он улыбался.

— Привет, братец! — сказал я, и он в ответ молча расплылся в улыбке, показывая лошадиные зубы. Вид у него был совершенно безобидный. — Поклянись, — продолжал я, — что будешь говорить правду, чистую правду и только правду!

Он начал было повторять за мной, но потом остановился и склонил набок голову.

— Да ладно! Обещаю. — Лицо его приняло выражение притворной торжественности. — Но я знаю свои права. И требую, чтобы ко мне относились как к обманщику.

Я рассмеялся:

— Не сомневаюсь, ничего другого и ждать не стоит. Послушай, Ладди, почему бы тебе во всем не признаться? Что тебе терять? Даже если дело дойдет до суда, разве мало судей, которые не способны обвинить преступника?

Ладди заржал и, стукнув кулаком по столу, затряс огромной башкой:

— Такие слова мне по душе! Ей-богу, Скотт. Ты мне всегда нравился, приятель. Ты просто об этом не знал.

— Ну да. Хочешь сказать, ты с Рыкуном не бросил жребий, кому меня шлепнуть? Ему пришлось взять это на себя, ведь ты не мог поднять руку на парня, который тебе так нравится.

В ответ лишь молчаливая улыбка.

— Ладди, я был там, учти. И знаю, что произошло. Ты сидел в машине с Маком, а Рыкун поджидал меня. А потом ты с Маккиффером уехал в его «линкольне».

— Выходит, ты знаешь больше меня. Мне ничего такого не известно.

— Тогда разреши просветить тебя. Ты и Рыкун настигли Мака, когда он звонил мне. Скрутили его и били, пока он не выложил вам все, вплоть до места, где у него была назначена встреча со мной. Это ясно из того, что в условленном месте меня ждал не Маккиффер, а Рыкун.

Я умолк, но Ладди только воскликнул:

— Ну, даешь!

— Кто-то должен был остаться с Маком, который, вероятно, был еще жив, пока вы не убедились бы, что он сказал правду. И этот кто-то был ты, Ладди.

— Очень интересно. Но ты меня с кем-то спутал.

— Как бы не так! Я могу тебе даже сказать, почему ты удирал на «линкольне». Когда Маккиффер раскололся, он наверняка сказал, что сообщил мне о том, как вы с Рыкуном преследовали его. Так что, обнаружив Рыкуна, я понял, что ты притаился где-то поблизости. И ты знал, что мне это известно.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь! Где бы ты ни был, — ждал ли на автозаправочной станции, увидев, как я проехал, или выехал на Сайпресс-роуд, собираясь, как было оговорено, подхватить Рыкуна, которого уже не должна мучить отрыжка, после того как он успешно отправил на тот свет Шелла Скотта, — ты наверняка слышал один очень громкий выстрел из 45-го калибра, потом четыре выстрела подряд из калибра поменьше, а через несколько секунд еще один.

Я сделал паузу. Ладди молчал. Но я заметил, как он нервно скреб ногтем большого пальца указательный.

— Ты, Ладди, конечно же можешь по звуку отличить автоматический пистолет 45-го калибра от револьвера 38-го калибра. А это означает, что ты понял: последние пять выстрелов были сделаны из моего кольта. Или, говоря иначе, Рыкун мертв, а Шелл Скотт жив. Поскольку твой «дорогой приятель» остался жив и знал, что ты находишься где-то поблизости, то благоразумно решил смыться.

Ладди сохранял на лице маску равнодушия, но от веселости, которую он демонстрировал минуту назад, не осталось и следа.

— Ладди, — с улыбкой сказал я, — сразу после того, как я выпустил те пять пуль в Рыкуна, я выбежал на дорогу как раз в тот момент, когда ты пронесся мимо в машине Маккиффера с ним на переднем сиденье. Я видел, как он согнулся, наверное, был без сознания. А ты, братец, сидел за рулем.

— Но ведь было темно… — Нет, он не проговорился. Инстинктивная хитрость опять спасла его. Он осекся всего на какую-то долю секунды и тут же продолжал: — Ни за каким рулем я не сидел. А если бы и сидел, ты не смог бы меня разглядеть, где бы ни стоял.

Это был единственный раз, когда он проговорился, вернее, едва не проговорился. Разговор наш продолжался еще несколько минут, но все было без толку.

— Признайся, Скотт, ты все это выдумал. Скажешь, нет?

— Наверное, это просто совпадение, Ладди, что вчера, в воскресенье, как сообщили мне надежные люди, ты чуть не убил Маккиффера тремя выстрелами из обреза для охоты на слонов.

— Сообщили? Кто? Кто эти надежные люди? Уж не Вонючий ли Стэнли? Ты с ним говорил?

— С Вонючим?

— Да. Так ни одному его слову верить нельзя. Он скорее дышать перестанет, чем врать. Он же вздохнуть не может, если не соврет. Вот поэтому ему так тяжело дышать. Ведь он что ни скажет, все как раз наоборот.

Я покачал головой:

— Нет, это был не Вонючий. Ладди, не проще ли признаться, что ты огрел Мака по голове, а потом выкинул из машины, когда несся по Сайпресс-роуд со скоростью девяносто девять миль в час?

— Кто? Я? Ты что, Скотт, спятил? Я говорил уже, я прогуливался, масон совершал.

Я отступился. Продолжать разговор было бесполезно.

Вскоре появился адвокат Ладлоу. Это был один из адвокатов, чьи услуги оплачивал Лэш. Мы с Сэмсоном ушли, предоставив Роулинзу и Ллойду вести дальнейшую беседу.

В кабинете Сэмсона мы сели и некоторое время молча смотрели друг на друга.

— У нас нет доказательств даже того, что он спер машину, — сказал наконец Сэм.

— Интересно, — заметил я, — настолько ли он глуп, как я считал?

— Конечно, глуп. Но ты еще глупее.

— Допустим. А вы разве добились от него большего?

— Меньшего.

Мы с Сэмом потрепались еще немного о Лэше, о его банде, о Вике Пайне. Заговорив о Джелликоу, я упомянул, что он шантажировал Сильвию Ардент, но остальные жертвы шантажа остались неизвестны.

— Хотя кто-то крепко взял за глотку Гидеона Чейма, — добавил я. — Как бы у него не разошлись швы! Это либо Джелликоу — хотя трудно его винить, представив, что за жизнь у него была рядом с таким тираном, — либо моего клиента ждут плохие вести, поскольку… В чем дело?

Сэмсон вдруг снял трубку и стал звонить в отдел по угону автомашин:

— Энди? Будь любезен, пришли протокол о краже «роллс-ройса». Тот, где упоминается Виктор Пайн. Да, прямо сейчас. Спасибо.

— Неужто Вик занялся угонами? — спросил я, когда Сэм положил трубку. — Ты, кажется, сказал, что угнали «роллс»?

Сэм кивнул:

— «Серебряную тень», стоимостью в двадцать тысяч баксов. Кто мог позариться на «Серебряную тень»? Но Пайн к этому непричастен. Я просто вспомнил о нем, когда ты упомянул эту грудастую красотку с ТВ. Как ее зовут?

— Сильвия Ардент?

— Да.

Принесли протокол. Сэмсон поводил пальцем по странице.

— Ага, вот. — Он молча пробежал глазами несколько строк и откинулся на спинку стула. — Несколько часов тому назад в Беверли-Хиллз угнали «роллс-ройс», принадлежащий довольно известному лицу. Местная полиция приступила к поискам. В 23.22 патрульная машина задержала на Тангелвуд-Лейн мужчину. Ты ведь знаешь, как там сурово с этим делом.

— Да, меня самого дважды останавливали.

Сэм сунул в рот незажженную сигару и продолжал:

— Пайн к угону не имеет отношения, но капитан Слэттери знает, что нас интересуют дружки Лэша, а Пайн — один из них. Вот он и позвонил нам.

— На Тангелвуд-Лейн? — в некотором замешательстве спросил я. Сэм кивнул. — И что Вик там делал?

— Когда полиция задержала его, он ничего не делал. Просто садился в машину. Новенький белый «кадиллак», кажется. Во всяком случае, не «роллс-ройс».

— Тангелвуд-Лейн ведь проходит мимо «Индейского ранчо»?

— Да, верно. «Кадиллак» Вика стоял в двух кварталах от него. Пайн предъявил удостоверение личности, показал права, а на вопрос, почему он оказался в этом районе, сказал, что навещал в «Индейском ранчо» одну девушку. А машину оставил поодаль, потому что знавал еще двух красоток, живущих в «Индейском ранчо», и не хотел, чтобы они увидели его машину. Вполне разумное объяснение, мне кажется.

— А девушка, которую он навещал, уж не…

— Ты угадал. Он был у Сильвии Ардент.

Я задумался, уставившись в стену за спиной Сэма.

— С девяти вечера до четверти двенадцатого, когда его заметили полицейские, он пробыл у нее. Полиция не нашла ничего подозрительного в его объяснении, причин для задержания не было, и его отпустили. Чуть позже они зашли к этой Ардент, и она подтвердила, что Пайн действительно был у нее. — Сэмсон вынул изо рта сигару. — Вот и все. Я подумал, что этот инцидент может тебя заинтересовать.

— Да, — произнес я, продолжая пялиться в стену.

Я попросил у Сэма разрешения воспользоваться его телефоном и набрал номер Зины Табур. После десяти гудков я положил трубку и встал. Меня охватило дурное предчувствие, смутное ощущение тревоги.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказал я. — В случае чего дам тебе знать. Если только ты не уедешь домой поспать.

Он снова сунул в рот сигару:

— Час или два еще поработаю. А может, и всю ночь.

Сэмсон зажег сигару. Но я все равно уже уходил.

Глава 14

В два часа утра я уже разговаривал с любезным портье в здании администрации «Индейского ранчо». Это был худощавый мужчина лет шестидесяти с красивой седой шевелюрой.

— Скажите, у вас регистрировался некий Уилфред Джелликоу? — спросил я.

— Нет, сэр. Но если хотите, я проверю по картотеке.

— Не стоит. Я почти уверен, своего настоящего имени он не назвал. — Я выложил на стойку две фотографии Уилфреда, на которых трудно было найти общие черты. — Вот человек, которого я разыскиваю. Он мог остановиться здесь в прошлую пятницу или на уик-энд. Возможно, вчера, в понедельник, но скорее всего вечером в пятницу.

Несколько секунд портье внимательно разглядывал фотографии. Потом взял одну, на которой Джелликоу был снят в клубе с Сильвией Ардент.

— Я не совсем уверен, сэр, но я встречал джентльмена, который похож на того, что снят на этой фотографии. Он был одет… довольно броско, в ярком галстуке, темных очках. Простите за смелость, но выглядел он… чудаковато.

— Можете не извиняться.

— Не знаю, право, тот ли это человек. Дайте подумать. В пятницу вечером… Извините, одну минуту.

Он полез в картотеку и вынул одну карточку.

— Да, так я и думал. В пятницу вечером. Но этого джентльмена зовут… по крайней мере, так здесь записано… Гордон У. Мэннеринг. Видите?

Портье повернул ко мне карточку, чтобы я мог убедиться. Почерк Джелликоу мне был незнаком, но кто бы ни был этот Мэннеринг, ему предоставили коттедж «Ирокез».

— Окажите мне любезность, — попросил я портье, — пройдите со мной к коттеджу Мэннеринга и захватите с собой ключи. Это чрезвычайно важно, иначе я бы вас не побеспокоил.

Он стоял в нерешительности.

— Да, странно, — заметил он.

— Что странно?

— Не обращайте внимания. Я просто вслух подумал. Да, сэр, я иду.

Портье достал из-под стойки связку ключей, и я вслед за ним по толстому золотистому ковру направился к вертящейся стеклянной двери. Мы вышли на дорожку, обсаженную по сторонам пышной растительностью. Жара спала, прохладный воздух приятно освежал лицо.

Мы повернули налево, прошли ярдов пятьдесят по вьющейся тропинке, миновали два других коттеджа, или «вигвама», и подошли к «Ирокезу». Ночной прохладный воздух был напоен смешанным ароматом гардений, цветущих апельсинов, гвоздики и жасмина.

В коттедже было темно. Портье нажал на головку стрелы. Из дома донесся звон колокольчика. Мы подождали.

— Извините, — сказал я, отодвинув его в сторону, шагнул к двери и изо всей силы забарабанил по ней.

Такой грохот мог бы разбудить не только находящегося в коттедже, но и тех, кто крепко спал в соседних домах. Однако в «Ирокезе» по-прежнему было тихо.

— Наверное, мистера Мэннеринга нет дома, — заметил портье.

— Видимо, так оно и есть. Но надо удостовериться. Поэтому я и просил вас захватить ключи.

Портье стоял в нерешительности.

— Давайте войдем и посмотрим, — спокойно сказал я. Может быть, на него подействовал мой уверенный тон, или он наконец решился, но он вставил ключ, открыл дверь, и мы вошли.

Портье щелкнул выключателем, и мы зажмурились от внезапно вспыхнувшего яркого света. Гостиная походила на гостиную в домике Сильвии Ардент. Только мебель была расставлена по-иному и цветовая гамма была другой. Комната выглядела чистой и опрятной, только в воздухе чувствовался едва уловимый кисловатый запах.

Я опередил портье и первым вошел в спальню. Отыскал выключатель и зажег свет.

Он был там.

Я даже не удивился, не испытал ни малейшего шока, ничто во мне не дрогнуло. Странно, но в тот момент я ничего не чувствовал. Может быть, только грусть и вполне естественную брезгливость.

Я впервые видел Уилфреда Джелликоу и просто стоял и смотрел на него мертвого, обезображенного.

— Ваш мистер Мэннеринг, — тихо сказал я, — и есть тот самый Джелликоу, которого я разыскиваю.

Портье, только что вошедший в спальню, громко охнул и запричитал:

— О господи, господи! О господи, господи!

Он умолк. Молчал и я.

Джелликоу сидел в светло-сером кресле. Я подошел ближе. Руки у него были заведены за спину и связаны. На уровне груди он был крепко привязан к креслу электрическим проводом, что не давало ему упасть. Тело обмякло, голова свесилась к правому плечу, но лицо было видно.

Он был жестоко избит. На ковре у его ног, обутых в новые ботинки из крокодиловой кожи, валялась скомканная грязная тряпка. Ею, очевидно, затыкали ему рот, во время побоев Джелликоу вырвало. Подбородок, рубашка, брюки и ботинки были испачканы липкой массой. Над левым глазом виднелась рана, от которой тянулся кровавый след до самого подбородка. Губы распухли, одна была разбита.

Джелликоу был одет в белую просторную шелковую тенниску и светлые зеленовато-желтые брюки. На рубашке виднелись пятна крови. Били его, скорее всего, в солнечное сплетение и в область сердца. Я приложил пальцы к его шее. Пульс не прощупывался. Сомнений в том, что Уилфред Джелликоу мертв, не осталось.

Но скончался он не так давно. Рвота и кровь еще не высохли. Едва я дотронулся до липкой крови Уилфреда, как во мне вспыхнули притупившиеся было эмоции.

Портье продолжал молча стоять, уставившись на труп. Я быстро обошел дом в поисках какой-нибудь коробки, пакета или кейса. Искал я тщательно, но недолго, потому что и не надеялся что-нибудь найти. И не нашел.

Я попросил портье не запирать дверь. Мы вернулись в здание администрации.

— Надо вызвать полицию, — сказал портье.

— Конечно. Но сперва, я надеюсь, вы ответите на несколько моих вопросов. — Я показал ему удостоверение частного сыщика, выданное властями штата Калифорния. Потом спросил: — Когда мистер Джелликоу, назвавшийся Гордоном Мэннерингом, снимал коттедж, был ли у него какой-нибудь пакет или коробка? — Я показал руками ее приблизительные размеры. — Возможно, это был чемодан. Не исключено, что он предпочел оставить свой багаж в сейфе отеля…

Портье взволнованно перебил меня:

— Об этом я и подумал, когда вы заговорили со мной. Я еще сказал, что все это странно. Я тогда не знал, что вы имеете разрешение на расследование.

— А что именно странно?

— Мистер Мэннеринг… тот джентльмен, который назвал себя мистером Мэннерингом, действительно оставил в сейфе пакет.

— Он еще там?

— Нет. Это-то и странно. Вы начали расспрашивать о мистере… о нем вскоре после того, как другой джентльмен принес от мистера Мэннеринга записку. Во всяком случае, она была подписана мистером Мэннерингом.

— И что было в записке?

— Распоряжение выдать сданный на хранение пакет подателю этой записки. И подпись мистера Мэннеринга. Я сверил ее с карточкой. А джентльмен предъявил еще и квитанцию с номером, которую мы всегда выдаем гостям, сдающим на хранение ценности. Я, правда, в тот момент был очень занят, но я не предполагал…

— Не вините себя. Откуда вам было знать, что происходит? Значит, вы выдали тому человеку пакет?

— Да, сэр.

Я попросил портье описать пакет.

— Он был тяжелый, — сказал он, — завернут в белую бумагу, наподобие той, в какую мясники заворачивают мясо. Двенадцати — четырнадцати дюймов длиной, десяти шириной и около шести толщиной.

Несомненно, речь шла о металлическом кейсе Чейма со всем его содержимым.

— Вы не справились у мистера Мэннеринга, перед тем как отдать тому человеку пакет?

— Нет, я… Понимаете, он регистрировался вечером, и сдавал на хранение пакет в мое дежурство, и сказал, что заберет пакет сам или кого-нибудь пришлет за ним с запиской.

На мгновение это меня озадачило, но только на мгновение.

Мне стало ясно, что Джелликоу понял: затеянное им дело ему не по плечу. Все оказалось сложнее, чем он думал. Он понимал также, что «Индейское ранчо» может оказаться ненадежным убежищем и ему придется удрать отсюда. Он считал себя очень умным, приготовившимся ко всяким неожиданностям, но дело в том, что Уилфред с самого начала повел себя непрофессионально.

Очевидно, он никогда не попадал в лапы профессиональных мошенников, никогда не испытал настоящей, жестокой, мучительной боли. Может быть, Гордон У. Мэннеринг рассчитывал, что сможет выдержать избиение, — если до этого дойдет дело, — и не проболтаться. Как ужасно ему было почувствовать крушение его наивных надежд.

— А записка еще у вас? — спросил я портье.

— Кажется… нет. Не помню. Все произошло в тот момент, когда я был очень занят.

— Расскажите о том человеке. Вы его видели раньше?

— Нет. Но… я его плохо помню. — Портье прикрыл глаза и прижал пальцы к вискам. Казалось, он испытывает физическую боль. — В это самое время уезжала большая группа гостей. Было… около одиннадцати. Всего три часа назад. Они собирались продолжить вечеринку, сдавали ключи, просили положить записки в отделения других гостей, смеялись… Ну, вы же знаете, как ведут себя подвыпившие люди. И в это самое время тот джентльмен и подал мне записку и квитанцию. И забрал пакет.

— Вы сможете его описать?

— На нем, кажется, был темный костюм, может быть, черный. Шляпа. И… простите, больше я ничего не помню.

— Ростом с меня? Выше меня? Полнее или худее?

— Нет, наверное, не выше вас. И вроде бы… похудее. Но все это я помню смутно.

Я подробно описал ему Виктора Пайна:

— Может, это он?

— По правде говоря, не могу сказать. Может, и он. Я просто… Тут толпилось столько людей… У меня не отложилось в памяти… Очень сожалею.

— Ничего. Все в порядке. Вы очень мне помогли. А в полицию лучше позвоните сами. Можете им обо мне сказать. Тут есть платный телефон?

Телефон находился в коридоре. Я позвонил Сэмсону и поговорил с ним. Рассказал, где я, что здесь произошло и что портье уведомил полицию Беверли-Хиллз.

— Но я хочу тебе сказать еще вот о чем, Сэм. Во-первых, я, наверное, не дождусь полиции. А во-вторых, советую тебе — хотя ты и не нуждаешься в советах — еще раз проверить донесение о Пайне. — Я сделал паузу и спросил: — Между прочим, как дела с Ладди?

— Попробуй догадаться.

Догадаться было нетрудно. Тюрьмы Ладди в очередной раз избежал. Он был свободен как птица. По крайней мере, пока.

— Кларенс Ладлоу вышел отсюда десять минут назад, — сообщил Сэмсон. — И знаешь, что он сказал? «Черт возьми, капитан, не будь вы копом, мы бы стали друзьями». И рот до ушей. — Сэм вздохнул. — Проклятье! Придется снова звонить Слэттери в Беверли-Хиллз, узнать, что он думает об этой истории. Пусть пришлют протокол.

— Попроси его узнать у полицейских, которые говорили с Пайном, не заметили ли они у него или в его машине какого-либо пакета.

— Я как раз собирался это сделать.

— Прости, капитан. Значит, позвонишь Слэттери? Отлично. Может, нужно объявить Пайна в розыск и дать словесный портрет? Ведь этот негодяй может улизнуть.

— Не время, Шелл. Если объявлять его розыск, потребуется время на получение ордера на арест. А действовать в обход закона не хочется. Да и потом, не забывай, преступление произошло в Беверли-Хиллз.

— Не забываю, ведь я и нахожусь в Беверли-Хиллз.

— Послушай, мы будем держать это дело под контролем. А ты езжай домой, и пусть тебе приснятся красотки. Пайна, я думаю, этот допрос на улице насторожил не меньше, чем нас. И если Джелликоу — его работа, он постарается скрыться.

— Что значит — «если его работа»?

— Это и значит «если».

— Кто еще, черт возьми, мог…

— Любой из десятков тысяч. Шелл, ты хоть и не забыл, что находишься в Беверли-Хиллз, но забыл, кажется, что даже твоя блестящая интуиция не может служить неопровержимым доказательством, на основе которого можно запустить тяжелую машину правосудия.

— Но, Сэм…

— Что касается Пайна, нужно провести расследование. А вдруг и правда он был с этой телевизионной красавицей, как и сказал.

— Это я очень скоро узнаю.

— Шелл, черт бы тебя побрал, оставь это полиции.

— Приятных сновидений, — сказал я и повесил трубку.

Затем набрал номер Гидеона Чейма:

— Чейм, это Шелл Скотт. Если вы не передумали, с этого момента я готов работать на вас.

— Разумеется, я не передумал. А что… что случилось?

— Многое. То, о чем мы договаривались, остается в силе? Я избавляю вас от шантажиста, забираю у него рукопись и… фактические материалы — хотя идти ради этого на уголовное преступление не обещаю — и после этого могу назвать свою цену?

Короткое молчание.

— Да. В разумных пределах. Но что произошло? Вы нашли Джелликоу?

— Нашел. Вам больше не придется из-за него волноваться. Он мертв.

Чейм издал какой-то странный вопль:

— Мертв? О боже правый! Мертв? Вы…

— Да, мертв. Убит. И недавно.

— Убит? Ужасно! Господи, какой кошмар! Но… моя рукопись… Вы знаете…

— Она была у Джелликоу. Но сейчас не у него. Теперь она у того, кто его избил и убил.

Чейм стал что-то бормотать, нечленораздельно мычать, но я продолжал:

— Слушайте внимательно, Чейм. Джелликоу мертв потому, что все время, я полагаю, вы рассказывали мне про свою рукопись сказки. Если я прав, я умываю руки. Грубо говоря, скажи вы сразу всю правду, Джелликоу, наверное, остался бы жив.

— Что за абсурд! Вы просто осел!

— Вы готовы сообщить мне дополнительные сведения? Может, вы что-то упустили?

— Я рассказал все, черт бы вас побрал! Мне нечего добавить.

— Ладно. Я берусь выполнить ваше поручение. Если смогу. Но вам это обойдется недешево.

— Плевать, во сколько это мне обойдется. Но я не понимаю. Если меня шантажировал не Джелликоу…

Я повесил трубку. Пусть поволнуется. Если поволнуется вдоволь, в следующий раз, может, выложит правду.

Я-то, конечно, ее уже знал.

И вот я снова стоял у коттеджа «Кри» и жал на наконечник стрелы. Потом стал колотить дверь. Спустя несколько секунд в доме вспыхнул свет, послышались мягкие шаги по ковру, а потом и голос Сильвии:

— Кто там?

— Шелл Скотт. Откройте, я тороплюсь. Она приоткрыла дверь и выглянула.

Я решительно толкнул дверь. Сильвия отступила в сторону. Я вошел и захлопнул дверь.

Сильвия стояла, хлопая глазами. Наверное, она спала и я ее разбудил. Во всяком случае, кроме пижамы, на ней ничего не было. Вернее, кроме верхней части пижамы, тонкой, почти прозрачной, как слой клубничного желе. Но я не обращал на это внимания. По крайней мере, старался.

Взглянув в полуприкрытые зеленые глаза Сильвии, спросил:

— Вик Пайн был сегодня у вас?

— А что?.. Был. Откуда вам известно?

— Когда?

— Часов с девяти до начала двенадцатого. А сейчас сколько времени?

— Не важно. Только не лгите мне, Сильвия.

— Шелл, как вы можете! Я говорю правду… Он был здесь. — Казалось, она произносит слова с трудом. — А в чем дело?

— По моему разумению, его здесь не было. Во всяком случае, в то время, которое вы назвали.

Сильвия облизнула губы:

— Странно, но приходили какие-то полицейские и задали мне тот же вопрос. Был ли здесь Виктор. Естественно, я сказала, что был.

— Естественно. Ведь он велел вам так отвечать? Откуда вы знаете такого мерзавца и бандита, как Вик Пайн?

— Однажды я пошла с Уорреном в клуб потанцевать…

— С Уорреном Барром?

— Да. Там был и Виктор со своей девушкой. После этого он несколько раз звонил, и один раз я с ним встречалась. Только один раз.

— Хватило одного раза, чтобы отбить охоту увидеть его вновь?

— Хватило… — Сильвия замолчала.

— А сегодня встретились снова? Именно сегодня?

Сильвия, кажется, начинала злиться:

— В чем дело, Шелл? Вы ведете себя, как медведь после зимней спячки. В первую нашу встречу вы были совсем другим.

— Наденьте пальто, — сказал я. — Мы немного прогуляемся. Думаю, прогулка будет не из приятных, — покачал я головой. — Если ошибаюсь, заранее прошу прощения, Сильвия. Но времени терять нельзя.

Она нахмурилась, хотела что-то сказать, но потом пошла в спальню и вернулась в светлом норковом манто и красных туфлях. Если бы я не знал, что у нее под шубой, можно было бы подумать, что она приготовилась для какого-то фешенебельного выхода. Но ждало ее совсем иное.

Я взял ее за руку, вывел за дверь и повел к коттеджу «Ирокез».

— Если вы говорите правду, то, возможно, возненавидите меня, — предупредил я по дороге. — И не без оснований. Но если Пайн не был с вами, дорогая, я покажу, где он на самом деле был и чем занимался. И почему хотел, чтобы вы его прикрыли, создали бы ему алиби. Я хочу также пополнить ваши представления о Викторе.

— Вы можете не нестись так? Руку больно.

— Жаль руку, но я тороплюсь.

Полиция еще не приехала, но сирены машин уже были слышны.

Я вошел в «Ирокез» и потянул за собой Сильвию. В гостиной выпустил ее руку и первым прошел в спальню.

— Идите за мной, — коротко бросил я.

Когда она показалась в дверях, я уже стоял возле кресла с избитым и обезображенным телом Джелликоу.

У Сильвии открылся рот и округлились глаза. Она издала какой-то звук, будто хотела кричать, но ей не хватало воздуху. Она остановилась, потом сделала небольшой шаг и замерла.

Я схватил Джелликоу за волосы, поднял его голову и повернул ее к ней.

— Если Виктор был не у вас, дорогая, — холодно сказал я, — то, значит, он был здесь и вот чем он занимался. Думаю, времени ему понадобилось немало. — Я сделал паузу. — Ну так как, будете настаивать на своих словах?..

Сильвия, как тряпичная кукла, рухнула на пол.

Глава 15

Она падала словно марионетка, у которой перерезали державшие ее веревочки. Глаза закатились, лицо покрылось мертвенной бледностью, тело обмякло и перекатилось на спину.

Я не собирался доводить ее до обморока, но шок я ей подстроил умышленно. И как видно, мне это более чем удалось.

Я поднял ее, отнес к ней в дом и уложил на кровать. Она стала приходить в себя, что-то забормотала. Потом села, но взгляд был еще отрешенным.

Я не стал ждать, пока глаза ее обретут прежний блеск.

— Так был у вас вечером Вик Пайн или нет? — строго спросил я.

Она медленно покачала головой.

— Нет, — нетвердым голосом ответила она. — Не был. Я думала, ничего ужасного не будет, если я скажу…

Она закрыла глаза. Губы у нее пересохли. Немного погодя она продолжала уже более твердо:

— Виктор позвонил мне, наверное, в половине двенадцатого. Может, чуть позже. — Она бросила взгляд на часы возле кровати. Они показывали почти половину третьего утра. — В общем, три часа тому назад. Он сказал, что был здесь в одном из вигвамов у замужней женщины. Муж ее куда-то уехал. А когда Виктор уходил, его остановила полиция… Искали человека, угнавшего чью-то машину. Виктор извинился передо мной, что вынужден признаваться мне в своих грехах, и посмеялся над этим. Но муж той женщины уже что-то заподозрил, и Виктор не мог назвать полиции ее имя. И сказал, что был со мной. Я не замужем, один раз с ним встречалась. Вдвоем мы могли бы спасти репутацию той женщины.

— Ловкую историю он придумал.

— Да, ловкую. Я ему сразу поверила. — Сильвия вздохнула. — А то, что я с ним один раз встречалась, это правда, Шелл. Но я тогда не знала, что он…

— Что он преступник?

— Да. Мне только недавно стало известно. — Она умолкла и взглянула мне в глаза. — Шелл, вы правда думаете, что Уилфреда убил он?

— Правда. Между прочим, я со вчерашнего утра разыскивал Джелликоу и не мог его найти. Вы не знаете, как Пайн узнал, что он здесь?

Она покачала головой:

— Я ему об этом не говорила.

Ответ показался мне странным.

— Выходит, вы знали, что Уилфред снимает неподалеку коттедж?

— И знала и не знала. Я увидела его случайно. Мне показалось, что это он. Но до вчерашнего вечера я не была уверена.

Да, идея была неплохая. «Индейское ранчо» — уединенное тихое место — было вполне безопасным убежищем для Гордона Мэннеринга, то есть Уилфреда Джелликоу. К тому же расположено оно поблизости от Голливуда и Лос-Анджелеса. Тут же жила Сильвия Ардент, что, может быть, тоже имело для него значение.

Я достал сигарету и закурил.

— Расскажите мне об этой встрече, — попросил я Сильвию.

— Это было примерно за час до захода солнца. Я возвращалась из отеля после обеда и заметила — или мне только показалось — входящего в «Ирокез» Уилфреда. Я видела его всего один миг, и полной уверенности у меня не было. Мужчина тот вроде был похож на Уилфреда, но я подумала, что этого не может быть. С чего бы Уилфреду вдруг здесь поселиться?

— А Виктору вы не сказали, что видели Джелликоу?

— Нет. Зачем?

— Вы виделись с Виктором в последние несколько дней? Он вас не спрашивал про Джелликоу?

— Нет. Виктора я не видела много месяцев. И никогда даже не упоминала об этом проклятом Уилфреде… — Сильвия замолчала, вспомнив зрелище, которое ей пришлось недавно увидеть. — Я вообще ни с кем, кроме вас, о нем не говорила. — Она вдруг нахмурилась и крепко сжала губы. — То есть кроме вас и Уоррена.

— Вы имеете в виду Уоррена Барра? — медленно цедя слова, спросил я.

— Да.

— Когда вы с ним говорили?

— Вчера вечером. Часов в семь. Я даже не знала, что он придет. Кто-то позвонил в дверь, я открыла. Оказалось, это Уоррен.

— Что ему было нужно?

— Он спрашивал о… той моей встрече с Уилфредом. И очень злился. — Сильвия бросила на меня осуждающий взгляд. — Это вы ему сказали?

— Да, я. Но это было еще до нашего разговора. Хотелось бы увидеть его реакцию. — Я задумался. В голове крутились разные мысли. Беспокоила какая-то смутная тревога. Причину ее я не мог определить. Она была как-то связана с Виктором Пайном, Сильвией, с алиби Вика… Но мои ощущения никак не могли вылиться во что-либо конкретное. — А вы сказали Уоррену, что видели вчера здесь Джелликоу?

— Да. Он спросил, не знаю ли я, где Уилфред, я и сказала, что, кажется, видела его, но не уверена, что это был он. Я так боялась, как бы он не стал опять приставать ко мне, оказавшись рядом.

— Вы все рассказали Барру?

— Нет, только про Уилфреда. Сказала, что у него есть кое-какие сведения обо мне, а мне не хотелось бы, чтобы они стали известны. Еще посетовала, как бы он не стал ко мне приставать, угрожая раскрыть мои тайны, если я не соглашусь с ним… Ну, понятно, о чем я. — Сильвия сглотнула. — Мне казалось, нет ничего ужасного в том, что я ему выложила. Ведь я и представить не могла…

— Конечно. Вы же не знали, что происходит. Но Уоррен, думаю, был не в восторге от любовных посягательств Уилфреда.

— Да. У него вообще было плохое настроение.

— Еще бы. Он, кажется, жестокий человек, да? — Сильвия ничего не ответила. — Скажите, а когда звонил Пайн, Зина Табур была у вас? Вы как будто бы должны были встретиться?

— Нет, — ледяным тоном ответила Сильвия. — Она ушла около одиннадцати, за полчаса до звонка Виктора. — Она пристально взглянула на меня. — Но мне кажется, она пошла не домой, а, Скотт?

— Откуда мне знать? Понятия не имею, куда она пошла. И почему я… Послушайте. Вы же отлично знали, что я из сил выбиваюсь, разыскивая Джелликоу…

— Из сил выбиваетесь? — Слова холодные и колючие, как льдинки.

— И… Тьфу, забыл, о чем хотел спросить. Да, вот о чем: если вам показалось, что вы видели Джелликоу, почему же не сообщили мне?

— Во-первых, я не была уверена, что это Уилфред. Мне казалось, этого не может быть. Но все равно я пыталась вам сообщить. Как только Уоррен ушел, я два раза звонила, но застать вас нигде не могла.

Я дал номер своего мобильного телефона Гидеону Чейму, но не дал Сильвии.

— Надо было оставить вам номер моего телефона в машине, — пробормотал я. — Как-то не сообразил, когда был здесь.

— В офисе вас не было, домашний телефон не отвечал, — холодно продолжала Сильвия.

— Умница. По крайней мере, пыталась…

— А около восьми пришла Зина, — решительно продолжала Сильвия, — и нам нужно было о стольком поговорить, что… у меня совсем из головы вылетело. И я больше даже и не думала звонить.

— Но вы, надо отдать должное, все же пытались это сделать. Умница, умн…

— Перестаньте называть меня умницей.

— Слушаюсь, мэм. Ну ладно…

Я встал, поблагодарил ее, и мы перешли в гостиную.

Смутное беспокойство продолжало меня мучить. Я предупредил Сильвию, что скоро здесь появятся полицейские и будут задавать ей те же вопросы, что и я, и, может, еще какие-нибудь. Так что ложиться спать ей не имело смысла.

— Они не только будут вас расспрашивать, но скорее всего один или двое останутся здесь на ночь.

— Что за шуточки!

— Ну, не в спальне, конечно, а где-то рядом. Я сейчас все объясню.

— Да уж, пожалуйста.

— Вик Пайн просил вас прикрыть его на случай, если полиция будет проверять его слова. Но спрашивали его только о пропавшем «роллс-ройсе». Значит, алиби его было просто уверткой.

У Сильвии был озадаченный вид.

— Но теперь, когда я знаю, в чем дело, я просто расскажу полиции правду.

— Вы не поняли. Взгляните на это дело с точки зрения Пайна. Если Джелликоу убил он, то, конечно, захочет уйти от наказания. Но он не мог предвидеть, что полиция остановит его прямо возле «Индейского ранчо» и проверит его документы. Вполне естественно, ему нужна живая свидетельница, которая бы подтвердила его слова. И он таким образом выиграет время. Даже когда его расспрашивали, он считал, что у него в запасе несколько часов, по крайней мере, пока в апартаменты Джелликоу не придет горничная. Тогда уже речь пойдет не о пропавшей машине, а об убийстве. И тогда живой вы ему будете не нужны, чтобы не разоблачить его алиби. Иначе Виктору будет чрезвычайно трудно объяснить, что он делал на территории «Индейского ранчо».

Озадаченное выражение на очаровательном личике Сильвии сменилось растущей тревогой.

— Неужели… Вы хотите сказать, что он меня убьет?

— Вик не больно умен, а временами становится просто психом. Не хотите ли еще раз взглянуть на Уилфреда? Если это его работа, — а на совести у него еще с десяток таких же веселеньких делишек, о которых я мог бы вам рассказать, — можете быть уверены, он не задумываясь убьет девчонку, которая может уличить его во лжи. — Я думал, Сильвия снова упадет в обморок, но она устояла. — Не бойтесь. Этого не случится. Я позабочусь, чтобы вас охраняла полиция, а заодно и поискала бы Пайна.

Я подошел к ней и взял ее за плечи:

— Сильвия, Пайн никак не может знать, что труп Джелликоу уже обнаружен. Так что пока ему нечего опасаться. Но мы-то знаем о Джелликоу, и полиция тоже. Им еще больше станет известно, когда я им все расскажу. И полицейские позаботятся, чтобы на вас никто не напал… не побеспокоил… словом, позаботятся о вашей безопасности.

Она посмотрела мне в лицо. Глаза ее все еще были полуприкрыты, хотя она уже не выглядела сонной.

— Теперь понимаю, Скотт. И… спасибо.

— Не за что.

— За то, что беспокоитесь обо мне. Я даже не сержусь больше на вас.

— Сердитесь? На меня? Что за… ерунда!

Я все еще держал ее за мягкие, теплые, податливые и такие аппетитные плечи, а голову сверлила мысль: «Зря я это делаю, меня ждет работа».

Я убрал руки и сказал:

— Расскажите копам… полиции все, что рассказали мне. Правду.

— Все? — спросила она вкрадчиво, понизив голос и опустив взгляд.

— Ну… все, что относится к делу.

И, не оглянувшись, я вышел из дома. Ведь я человек железной воли. Да, правда. За дверью я немного постоял, раздумывая, не вернуться ли. Но потом твердо направился вперед, вдыхая благоуханный воздух «Индейского ранчо», дошел до «кадиллака», сел в него и сразу взялся за телефон.

Начинался последний акт драмы. Ждать оставалось недолго. Теперь я знал — или был уверен, что знал, — весь алфавит Маккиффера.

Если ехать из Лос-Анджелеса по Уилширскому бульвару, не доезжая полумили до бульвара Сан-Винсент, вы увидите справа роскошные здания отеля «Гайана». Они обращены фасадом на юг, к океану, а позади них раскинулись Голливудские холмы.

Сюда я и подъехал в четверть четвертого утра во вторник.

Этот жилой комплекс состоял из двух одинаковых двенадцатиэтажных зданий, между крышами которых были перекинуты балки. «Гайанские близнецы» — так окрестили этот гостиничный комплекс. Расстояние между зданиями составляло не более сорока футов, и оно было так густо засажено разнообразными растениями, что казалось намного больше.

Причина моего появления здесь заключалась в том, что в пентхаусе одного из «Гайанских близнецов» жил Эдди Лэш. Он занимал один из двух люксов, более роскошный и дорогой. Там же, в пентхаусе, в небольшом двухкомнатном номере обитал и обслуживающий своего хозяина Виктор Пайн.

Я намеревался нанести им неожиданный визит, проверить, дома ли Эдди и Вик, и при этом не дать себя убить. Поэтому задуманное мной посещение следовало тщательно спланировать. Что я и попытался сделать.

Необходимую информацию о моих открытиях в «Индейском ранчо» я уже передал в полицию. Но не капитану Сэмсону, который хоть и был моим хорошим другом, но мог тем не менее что-то заподозрить и воспрепятствовать осуществлению моего плана. Я позвонил его другу Слэттери в полицейское управление Беверли-Хиллз и рассказал ему все, упомянув об опасности, которой подвергалась Сильвия Ардент.

Слэттери тепло поблагодарил меня за содействие и обещал выделить Сильвии Ардент надежную охрану. Мне показалось, что он и сам бы с удовольствием принял в этом участие. Видно, он был страстным поклонником сериала «Девичья спальня».

Во всяком случае о безопасности Сильвии я мог больше не волноваться. И все же червячок беспокойства время от времени вылезал из глубины моего подсознания, но мне никак не удавалось вытянуть его целиком на свет Божий.

Я еще раз попробовал понять, что же меня мучит. Но потом отбросил бесплодные попытки. Пора было сконцентрироваться на способе проникновения в апартаменты Лэша.

Проблема состояла в том, что каждый, кто поднимался на двенадцатый этаж и выходил из лифта в холл, разделявший пентхаус на две половины, сразу попадал под объектив телекамеры. Чтобы избежать наблюдения, надо было стать невидимым, а это выходило за пределы моих возможностей. Итак, самый просто способ — подняться на лифте, позвонить в дверь Лэша и сказать: «Привет, Эдди» — пришлось отбросить, поскольку он мог закончиться для меня трагедией.

Какого черта, спрашивается, я не поехал домой и не улегся спать, предоставив компетентным лицам действовать законным путем? Вопрос, конечно, справедливый, но не в данной конкретной ситуации и не в данный конкретный момент.

Чтобы запустить машину правосудия, для ее механизма требуется все больше и больше разного рода специальной смазки, но даже при этом она зачастую заедает. А мне, частному лицу, ничего подобного не требовалось. Во всяком случае, у меня была возможность действовать, и я не собирался ее упускать. Правда, я напоминал себе человека, который, вознамерившись поплавать среди акул, берет с собой для безопасности запасные плавки.

Я попросил знакомую девушку по имени Пэт позвонить Лэшу и пьяным голосом попросить к телефону Рэя Стаута, а потом, посмеиваясь, сказать, что она, наверное, ошиблась номером. На звонок ответил какой-то мужчина. Значит, кто-то в номере был, хотя я и не знал, кто именно. Но этого мне было достаточно.

Как я уже говорил, мне не довелось бывать в гостях у Лэша, но несколько месяцев тому назад я оказался на вечеринке в пентхаусе соседнего дома. Можно предположить, что комнаты в обоих зданиях расположены зеркально, поэтому я представлял себе, где и что находится в апартаментах Эдди Лэша.

С балок, соединяющих крыши зданий, свешивались плети винограда и других вьющихся растений. Поэтому я рассудил, что, поднявшись на крышу одного здания, можно просто перейти по балке на крышу другого, где располагался пентхаус Эдди. Это-то я и собирался проделать.

Я запретил себе думать, что могу сорваться с высоты двенадцати этажей и с глухим стуком рухнуть на асфальт. Кроме кольта 38-го калибра с полной обоймой, у меня было с собой только одно приспособление — пятидесятифутовая тонкая, но прочная веревка с узлами через каждый фут.

Наконец я приступил к осуществлению своего плана. Я вошел в восточную половину комплекса, потом в лифт и нажал кнопку со скромной надписью золотыми буквами на мраморе: «Пентхаус». Девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый этаж. Дверь открылась, и я оказался в холле с направленным на меня объективом. Ну и что? Ведь не Эдди Лэш смотрел на меня.

Из двери справа появился худой лысый джентльмен с ястребиным носом. Вид у него был такой, словно прожитые им сорок пять лет длились все девяносто.

Я стоял перед ним с веревкой на руке и улыбался. Представившись телевизионным мастером, я рассказал ему кое-что о телевизионных антеннах, коснулся некоторых профессиональных проблем и под конец спросил, как пройти на крышу.

Старик не сводил с меня пристального взгляда:

— А разве на крыше есть телевизионная антенна?

— А вы никогда там не были?

— Представьте, нет.

— Ну кто-то там, наверное, бывал.

— Ход туда есть, — сказал старикан, — но по-моему, им никто не пользуется.

— А где он?

Он показал в другой конец холла:

— Там есть дверца с надписью: «Осторожно!» Она ведет, наверное, на небольшую площадку, с которой можно сорваться и пролететь…

— Перестаньте!

— …двенадцать…

— Перестаньте! А что там? Лифт? Лестница? Ступеньки?

— Не знаю. Никогда там не был. И даже дверь никогда не открывал. Раз написано: «Осторожно!»

— Благодарю вас, сэр. Благодарю. Дай вам бог здоровья! Простите, что нарушил ваш отдых.

— Я спал, а не отдыхал! — раздраженно ответил он.

Я пошел в конец холла. Дверь позади шумно захлопнулась, а я осторожно открыл дверь с предостерегающей надписью. За ней оказалась маленькая комнатка. Ничего опасного там не было. У одной из стен находилась стальная лестница. Надпись на двери, наверное, предупреждала, что подниматься по лестнице на крышу следует осторожно, потому что можно…

Я достиг конца лестницы, открыл квадратный люк размером примерно три на три фута и оказался на крыше. Даже ночью город был достаточно освещен, так что все было хорошо видно. Я быстро направился к задней стене здания. Последние несколько футов я шел медленно и под конец даже опустился на колени. Балка, ведущая к соседнему зданию, была около фута шириной. «Ну что ж, достаточно широкая, — сказал я себе. — Намного шире моей ноги».

Я хотел было для страховки привязаться к балке веревкой, но плети винограда не дали мне этого сделать. Я постоял у края минуту или две, собираясь с духом, потом решительно ступил на балку и без колебаний двинулся через пропасть.

Наконец я сделал последний шаг и упал на колени на крышу нужного мне здания. Там дело пошло проще. Я нашел металлическую трубу, привязал к ней один конец веревки и, подойдя к краю крыши, убедился, что веревки мне хватит, чтобы спуститься к окну ванной комнаты. Именно это окно и было моей конечной целью. Я глянул вниз и невольно воскликнул: «О-о-о!» Потом оторвал взгляд от земли, пытаясь найти заветное окно. Но не увидел. Тут я понял, что оно расположено на стене и увидеть его отсюда нельзя. Если только не перегнуться через край крыши. Но высовываться у меня не было ни малейшего желания.

Я вспомнил вечеринку, представил себе расположение комнат и сообразил, где должно быть окно ванной: на углу западной стороны здания.

Веревка моя была надежно привязана как раз в подходящем месте. Я крепко ухватился за нее, встал на край крыши и начал медленно спускаться спиной вперед. Это оказалось не очень трудно, хотя немного и опасно. Крепко держась обеими руками за узлы веревки, отклонив назад тело и упираясь ногами в стену, я медленно, но уверенно продвигался вниз.

Миновав ярда четыре, я увидел окно. Оно было не более чем в двух футах слева от меня. Я быстро передвинулся, и теперь окно ванной было прямо передо мной.

Любопытно, но факт, что люди как в городе, так и в деревне обычно не запирают окна ванных комнат. Надежно запирают все другие окна, на замок запирают двери, но окна ванных комнат оставляют незапертыми.

Теперь вы понимаете, почему я искал именно это окно. Это была не просто прихоть, а логически обоснованный выбор.

Почему же люди чаще всего оставляют незапертыми окна ванных? Не спрашивайте меня об этом любопытном феномене. Я просто знаю это. Я уверенно подтянулся к краю окна и толкнул его. Но оно не поддалось. Окно ванной Эдди Лэша оказалось запертым.

Глава 16

Кто бы подумал, что Эдди, живя на двенадцатом этаже «Гайан», станет запирать окно своей ванной комнаты? Зачем? Для чего?

Проклятье! А у меня, как назло, возникла страшная нужда в ванной комнате! Не обязательно, чтобы она была в квартире Эдди Лэша. Мне бы подошла любая, черт возьми! Я был бы рад даже дощатому сооружению во дворе, утопающему в снегу и поливаемому дождем. Лишь бы иметь возможность на минуту там уединиться.

Раздумывал я недолго. Выбора у меня не было, и я решил разбить окно.

Для этого мне пришлось воспользоваться рукояткой кольта, а значит, освободить правую руку. Но я крепко держался левой, и через несколько мгновений вслед за звоном разбитого стекла — к счастью, шум был не сильный, осколки, наверное, упали на ковер — я просунул в отверстие руку, нащупал запор, повернул его и открыл окно. Пролезть внутрь труда уже не составляло.

Глаза мои быстро привыкли к темноте, и я разглядел всю обстановку ванной: унитаз, душ, раковина, унитаз, туалетный стол, унитаз… Может показаться, что в ванной комнате была уйма унитазов, но на самом деле там был только один. Просто я, куда бы ни посмотрел, взглядом все время возвращался к нему.

Ужасно, когда жизнь несется в таком бешеном темпе, что нет возможности расслабиться хоть на миг. А уж когда нет времени даже…

— Эй, Ладди! Это ты там? Чем ты так гремишь? — услышал я голос Эдди Лэша.

Да, возможность облегчиться испарилась.

На секунду я даже забыл, зачем я здесь. Но, услышав голос Эдди Лэша, не только вспомнил о своих намерениях, но и приступил к их осуществлению.

Сжимая кольт правой рукой, левой я распахнул дверь ванной и не колеблясь, одним прыжком вылетел на середину комнаты. Второй раз такой трюк я бы не повторил.

Остановившись, я услышал, как слева громко хлопнула дверь. Меня ослепил яркий свет, но я все-таки разглядел напротив стол с тяжелой настольной лампой, за ним — широкую кровать и не далее чем в пятнадцати футах от себя — Эдди Лэша. Он стоял, вытаращив глаза, решив, видно, что окончательно спятил.

Да, передо мной был Эдди Лэш, хозяин этих воздушных хором. Значит, я не ошибся и действительно, как и планировал, попал в главную спальню апартаментов.

Но отвлекаться, подвергать себя опасности было нельзя. Как и мечтать о туалетных комнатах в такой напряженной ситуации. Я отчетливо осознавал две вещи: Лэш окликнул Ладди, а значит, тот где-то поблизости, и Эдди полез в карман пиджака, чтобы достать, как подсказывала простейшая логика, пистолет. Может, тот самый «магнум», из которого он уже стрелял в меня.

Я сжимал в правой руке кольт, но честно говоря, мне не хотелось стрелять в Лэша. То есть не хотелось его убивать, стрелять-то как раз хотелось. Ведь я планировал — и сейчас еще надеялся, — что просто смогу держать Эдди, а также Ладди и любого, кто бы здесь ни оказался, под прицелом и заставлю их вернуть украденную рукопись и документы, а то и сам найду ее, и все закончится тихо и мирно.

Но почему-то мои планы редко реализовывались. Итак, у меня было две возможности: получить пулю от Эдди или послать пулю ему. Я выбрал второй вариант и, подняв кольт, прицелился.

Лэш все копался в кармане и пялился на меня. Казалось, его ледяные глаза способны заморозить несколько квадратных ярдов раскаленной пустыни. Глаза выглядели так же, как при нашей встрече в коридоре клиники «Уэстон-Мейси». Глаза — да, но не рот…

На верхнюю губу наверняка пришлось накладывать швы, и теперь на ней, будто обесцвеченные усы, белела повязка. Рот Лэша был приоткрыт, и мне был виден промежуток в передних зубах.

Несмотря на направленный на него ствол моего кольта, он никак не мог вытащить свой пистолет. Видно, ему мешала душившая его ненависть.

Я услышал где-то слева топот ног. Ладди? Вик? Или кто-то еще? По тяжести шагов я понял, что это Кларенс Ладлоу.

События, разумеется, заняли более короткое время, чем мой пересказ их. Я пришел сюда потому, что был уверен, Виктор Пайн принесет рукопись и документы Лэшу, поскольку в них упомянуто его имя. Поэтому, что бы ни случилось и как бы ни пострадал Лэш от моей руки, документы послужат доказательством вины Лэша в многочисленных преступлениях, и меня, следовательно, не смогут осудить только за то, что я борюсь с преступностью, — ведь в наши дни это занятие весьма актуально.

Но на мгновенье я все же почувствовал холодок в груди и заколебался. Господи, а вдруг я ошибся и у Лэша нет документов? А я пристрелю этого гада? Тогда уж наверняка я попаду в переделку.

Естественно, размышления отняли у меня время, хотя напряженность момента обострила мои мыслительные способности до предела.

Лэш тем временем успел вытащить пистолет и выстрелить в меня.

Топот ног стал еще быстрее и громче.

Но думая о карах, которые могут свалиться на мою голову, я подумал и о карах, которые ждут весь этот алфавит — А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, 3, И, — и понял, что поступаю правильно.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове еще до того, как Лэш, несколько замешкавшись, сумел вытащить свой пистолет и выстрелить в меня. Но… он промахнулся. Я, правда, не сразу это понял.

Зато хорошо понимал, что какие бы блестящие мысли ни приходили мне в голову, но если я буду стоять как истукан, второй раз Лэш не промахнется.

Но и я не имел права промахнуться. Ни единого раза. И я не промахнулся. Всадил в него три пули: одну в голову, и две — на всякий случай — в грудь. Лэш скончался сразу, как только первая пуля проникла ему в мозг.

В такие моменты все внимание приходится концентрировать только на одном объекте. Так что, хотя я и слышал топот ног совсем уже рядом, я не отрывал взгляд от Эдди.

Едва грянул мой третий выстрел, как что-то огромное и тяжелое сильно меня толкнуло, будто на меня навалился мастодонт или обрушилось здание, и я буквально полетел через комнату.

Не знаю, как долго я летел. По пути я ударился о какой-то стол и остановился только, влетев со всего размаха головой в стену. И этот удар оглушил меня сильнее, чем удар, нанесенный Ладди, вбежавшим в комнату во время нашей с Эдди перестрелки.

Но я чувствовал, если быстро не изменю позу, в какой оказался после падения — на правом боку, с прижатой к полу и открытыми грудью и головой, — то буду представлять отличную мишень для Ладди, который не преминет со мной покончить.

Толкнув меня, он бросился вслед, готовясь нанести правой ногой удар мне в лицо. Фактически он уже занес ногу.

Я бросился ничком на пол, прижав лицо и ладони к ковру. Огромная ножища Ладди пронеслась в воздухе, лишь слегка коснувшись моих коротко остриженных волос, и врезалась в стену.

Я напряг мышцы ног, вскочил и выпрямился. Поймав его ногу, я дернул ее вверх, так что он зашатался и вынужден был повернуться ко мне спиной. Однако он устоял и не упал.

А когда он развернулся, я уже был в боевой готовности, насколько это было возможно в тот момент. Ведь я сильно ударился головой о стену и был еще как в тумане, утратив быстроту реакции. К тому же и пистолета со мной теперь не было.

Но и у Ладди его не было. Может быть, в таком надежном убежище, как пентхаус, он его не держал при себе, а услышав выстрелы, сразу бросился в эту комнату и сшиб меня с ног. Но судя по его виду, пистолет ему сейчас был и не нужен.

В этом громиле, более шести футов ростом и весом в двести восемьдесят фунтов, так любившем изображать клоуна, не осталось ничего клоунского. Лицо, казавшееся ранее комическим, внушало далеко не веселые чувства. Стиснув мощные челюсти, сжав губы и прищурив глаза, он шагнул ко мне, отвлекающе поигрывая левой рукой, и вдруг с силой выкинул правую, целясь мне в голову.

Если бы этот кулак размером со средней величины окорок обрушился на мою голову, пользы от нее мне уже не было бы никакой. Но я поднырнул под его руку и нанес Ладди сокрушительный удар в живот.

Он крякнул. Отступил на шаг. И снова выбросил правую руку. Удар просвистел мимо левой скулы и чуть не оторвал мне ухо.

«Жирок ему помешал», — подумал я. Когда его мощный свинг заставил его потерять равновесие и Ладди оказался ко мне вполоборота, я размахнулся и нанес ему удар в шею под нижней челюстью.

На этот раз не кулаком, а ребром ладони, отогнув в сторону большой палец. Ладди стоял слишком близко, и размаха мне не хватило, чтобы вложить в удар максимум силы. Но я попал ему как раз туда, куда целился, и Ладди зашатался. Согнувшись, он отступил на полшага назад, придерживаясь правой рукой за стену. Он не упал, но на пару секунд вышел из строя.

Я воспользовался моментом и схватил валявшуюся на полу керамическую лампу. Наверное, я сбил ее, когда летел через комнату. Она оказалась цела, и, подняв ее, я со всего размаху обрушил лампу на голову Ладди.

Наконец он рухнул на колени. Голова его бессильно повисла. Однако в следующий миг, напрягши мускулы шеи, он попытался ее поднять. Я подскочил и пнул ногой его в скулу. Удар пришелся в левую бровь. Ладди окончательно свалился на пол.

Мне показалось, что он еще шевелится. Я нашел свой кольт и засунул его в кобуру. Потом поднял «магнум» Эдди Лэша и ударил Ладди рукояткой по голове. После этого он больше не шевелился.

Я постоял, глядя на два распростертых тела: одно мертвое, другое, наверное, живое, хотя и неподвижное. На душе было тревожно.

Где же Вик? Где рукопись Чейма с так называемыми фактическими материалами? Если Вик не принес сюда кейс, меня ждут крупные неприятности. И еще эта неясная тревога, которая по-прежнему меня мучила. Иногда вспоминая о Сильвии и Вике, мне казалось, я вот-вот поймаю разгадку, но она каждый раз ускользала.

Быстро осмотрев спальню Эдди, я с пистолетом в руке прошел в апартаменты Вика. Его самого я там не обнаружил, но увидел на кровати открытый металлический кейс. По постели были разбросаны бумаги.

Я замер. Просто стоял и смотрел на них. Вот она, рукопись автобиографии Гидеона Чейма и документы, о которых я в общем имел представление. Некоторое время я просто смотрел на металлический ящик, своего рода ящик Пандоры, размышляя о том, сколько бедствий и смертей вырвались из него, как только он был открыт. Я с горечью думал, что Уилфред Джефферсон Джелликоу, залезая в него, не представлял, что его ждет.

Потом подошел к кровати и стал просматривать бумаги. Здесь было все, что я надеялся увидеть, и даже больше. Написанное от руки признание Хенни Огреста в том виде, как мне описывал его Маккиффер: с отпечатками пальцев и жирной подписью Хенни. Я его прочел. Ничего неожиданного, весь «алфавит» я уже и так вычислил. В других документах, в том числе в донесениях детективного агентства и частных сыщиков, кое-что новое для меня было.

Мелькали крупные имена, имена помельче, пикантные подробности, скандальные истории, свидетельства серьезных преступлений и преступных действий. В основном это были сведения компрометирующего характера. То же представляла и рукопись Чейма, судя по тем страницам, что я наспех пролистал.

Подробное изучение было еще впереди. Я засунул бумаги обратно в кейс. Но где же Вик? Почему его не оказалось здесь, вместе с Эдди и Ладди? Ведь он же приходил, это очевидно. Принес кейс, рукопись.

Я вернулся в спальню Лэша, поставил кейс на пол и связал руки и ноги Ладди шнуром от лампы, которой я его стукнул.

Покончив с этим, я бодро направился в ванную комнату. «Наконец-то!» — подумал я. Однако в голове у меня все крутились мысли о Викторе Пайне и о Сильвии, с помощью которой Вик пытался создать себе алиби. Но Сильвия теперь была в безопасности. Полиция будет охранять ее дом и…

Тут меня осенило. Наконец-то я понял причину моей тревоги.

Я беспокоился о Сильвии, потому что для Вика она представляла опасность. Этот бандюга, на три четверти психопат, мог убить ее из страха, что она лишит его алиби.

Но выдать его могла и другая женщина. Зина Табур.

Вот, оказывается, что меня мучило, что было причиной непонятного беспокойства, сверлившего мозг. В то время, когда Вик якобы был с Сильвией, у нее находилась Зина Табур.

Я отыскал телефон и позвонил Сильвии. Голос у нее был бодрый. Видно, она не спала.

— Это Шелл Скотт, Сильвия. Очень важный вопрос. Когда вам звонил Вик… Виктор Пайн, вы ему сказали, что почти весь вечер у вас была Зина?

— Не помню. Я как-то не придала этому значения…

— Черт возьми, вспоминайте! Он спрашивал, есть ли у вас кто-нибудь? Или вы сами сказали ему о Зине?

— Ну… Минутку… кажется, вспомнила. Да, спросил. Он хотел, чтобы я сказала, что он пробыл у меня с девяти вечера до начала двенадцатого. Ну я и сказала, что с восьми вечера у меня была подруга и ушла с полчаса назад.

У меня вырвался стон:

— Сильвия, вы назвали ее имя?

— Да-а. Он как-то между прочим спросил, кто эта подруга. Мне казалось, что в этом нет ничего особенного…

— Все, разговор окончен. Кладите трубку! — не очень любезно рявкнул я.

Сильвия поспешно положила трубку. Раздался щелчок. Я нажал на рычаг и, когда появился гудок, набрал номер Зины. Выслушав десять гудков, бросил трубку и выскочил из апартаментов Эдди Лэша, прихватив по пути кейс.

Пока я гнал на недозволенной скорости в Бель-Эйр, к дому Зины, я дважды звонил ей из машины, и дважды она не ответила.

Я весь похолодел. Остановив машину у края тротуара перед домом Зины, я почувствовал, что на лбу и верхней губе у меня выступил холодный пот. Дом был погружен во мрак.

Я побежал по узкой дорожке к двери. Она была заперта, и я ее просто вышиб, ударив ногой с такой силой, какой и не подозревал в себе. Дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Я влетел в дом и бросился к спальне. В голове были только две мысли. Или Вик еще не приходил, — а может, и не собирался приходить, — или я опоздал. И тогда нет смысла бежать.

Тем не менее я несся, не разбирая дороги. Налетал на стулья, опрокидывал что-то в темноте, ронял, поднимая грохот. И… врезался в стену. Пошатнувшись, я побежал дальше и наконец увидел открытую дверь, которая, как мне казалось, должна была вести в спальню. Зажав в правой руке кольт, левой я шарил по стене, нащупывая выключатель и сожалея, что не воспользовался роскошной мраморной ванной Лэша, прежде чем устраивать гонки, а потом носиться тут в темноте, налетая на мебель и сшибая все по пути. Я был готов ко всему и старался сдерживать эмоции и… все остальное. Мне удалось немного успокоиться и взять себя в руки. Тут внезапно вспыхнул свет, и я обнаружил, что судорожно шарю по совершенно голой стене.

Я завертелся на месте, размахивая пистолетом то в одну, то в другую сторону, но никакой опасности не обнаружил. Разве только сама Зина Табур представляла опасность. Что в некотором смысле и было. Она сидела в постели. На шее у нее болталась черная маска, которой она закрывала глаза. В ушах торчали затычки. Больше на ней практически ничего не было. Я упоминаю об этом исключительно ради точности описания, ибо в тот момент у меня не было ни времени, ни желания думать о подобных вещах. К счастью для Зины, уши у нее были заткнуты, и только поэтому она не оглохла от собственного пронзительного вопля. Он длился недолго. Три, может, четыре секунды. Но мне показалось, что такого продолжительного, чудовищного, оглушительного визга я не слышал никогда.

Даже когда она умолкла, я, все еще опасаясь, что у меня лопнули барабанные перепонки, засунул большие пальцы обеих рук в свои истерзанные уши и осторожно их потер. При этом дуло кольта в правой руке царапало мне голову. Это тоже было больно, потому что именно правой стороной я врезался в стену, когда Ладди не то толкнул, не то швырнул меня.

Прекратив визжать, Зина вытащила из ушей затычки. Губы у нее шевелились.

Я вынул пальцы из ушей:

— Что? Не слышу.

— Я говорю, что ты делаешь? Хочешь прозтрелить зебе башку?

Мне показалось, что она не в себе. Но потом до меня дошло, о чем она говорит.

— А, ты говоришь об этом? — сказал я, снова покрутив пальцами в ушах и царапая голову дулом кольта. — Нет, что ты! Я просто… глажу свои уши.

— Да? — Она вдруг заговорила таким тоном, каким говорят с маленькими детьми или психами. — Тебе нравится гладить звои уши? Тебе… дозтавляет это удовользтвие?

— Не говори глупостей. Ты ведь вопила так, будто тебя режут… Сама-то ты не слышала, а у меня заболели уши. Вот я и хотел убедиться, целы ли они.

Она, кажется, успокоилась:

— Злава богу. А я уж решила, ты пришел изпугать меня до змерти, а потом пузтить зебе пулю в лоб. И взе бы подумали, что двое влюбленных покончили з зобой.

— Пустить себе пулю в лоб… Хо-хо! Такая дурацкая мысль никогда не приходила мне в голову. Если хочешь знать правду, я приехал, чтобы убить Вика. Спасти тебе жизнь, Зина. Чтоб тебя не застрелили, не задушили.

— Ну что ж, зпазибо. Только как-то глупо получилозь.

— Может быть. Но ты ведь не знаешь, что произошло. Этот Виктор… Надеюсь, ты не видела вечером Вика Пайна? Я представил себе…

Поняв, что ответа не получу, я умолк.

— Что ты так корчишьзя, Зелл?

— Корчусь? И не думаю.

— Взе время корчишьзя, как пришел.

— Ну… как тебе сказать? По правде говоря, мне давно уже…

— Тебе нужно в туалет?

— О, дорогая! Как ты догадалась?

— Догадалазь, глядя, как ты корчишьзя. Зина вдруг расхохоталась и упала на подушку.

— Ну так иди. Ты же знаешь, где у меня что.

— Конечно, знаю.

Пять минут спустя я как бы заново родился.

Голова прояснилась, я успокоился и расслабился. Меня переполняло приятное чувство удовлетворения и абсолютной уверенности, что я разделался с этим делом, покончил с ним. Осталось выяснить только, где Вик, и уладить кое-какие мелочи. Но я не сомневался, что с этим справлюсь запросто.

Я объяснил Зине, чего и почему я боялся. И предупредил ее, что, хотя мне и не пришлось ее спасать — я представлял себе, как врываюсь в дом и стреляю в Виктора Пайна в последнюю секунду перед тем, как он собирался ее убить, — Вик может еще здесь появиться.

— Я звонил тебе четыре или пять раз, когда понял, что Пайн может с тобой расправиться, но ты не отвечала.

Зина подняла затычку для ушей и пояснила:

— Я зплю долго. Иногда, когда не хочу, чтобы меня безпокоили, знимаю китайзкую голову з телефона, затыкаю уши и закрываю глаза вот этим, — она показала на маску, — чтобы золнце не зветило мне в глаза, когда взтанет. Поэтому и не злышу телефон. Не хочу его злышать.

— Да, я понял. Но только сейчас. А когда не мог дозвониться, сильно перепугался.

Зина улыбнулась:

— Как мило, что ты безпокоился обо мне!

На Зине было так мало надето, особенно после того, как она сняла маску и вынула затычки. «Работа!» — напомнил я себе.

— Зина, можно воспользоваться?..

— Опять?

— Можно воспользоваться твоим телефоном?

— Конечно.

Я снова позвонил Сэмсону.

Теперь, когда я мог мыслить нормально, я быстро, по-деловому объяснил, где и почему я нахожусь, и, заканчивая, добавил:

— Меня беспокоит, где искать Виктора Пайна?

Это все, что я сказал Сэмсону, умолчав о том, что ждет полицию в пентхаусе у Эдди Лэша. Я хотел сначала поднять ему настроение. Но у меня ничего не получилось.

Он не произнес ни звука. Правда, я, может быть, слишком быстро говорил, и он не мог встрять в мой монолог. Но сейчас у него такая возможность была. Тем не менее он молчал.

— Сэм, — весело сказал я, — ты слушаешь?

— Да, Шелдон, — ответил он размеренным, глухим, несколько обреченным тоном.

Иногда он называл меня Шелдоном, когда хотел сыронизировать или устроить мне какую-нибудь пакость. Последний раз он величал меня так, когда упрятал за решетку.

— Ты знаешь, — бодро продолжал я, — я завершил дело. Все! Упаковано и перевязано розовой ленточкой!

— Прекрасно! Просто прекрасно, Шелдон. — Пауза. — Сколько ж граждан ты убил, покалечил, расчленил, чтобы закончить свое дело?

— Сэм, я не убивал… Ну, не так, как в прошлый раз. Сэм, дружище!

— Хорошо. Так как было в этот раз?

— Понимаешь, мне пришлось застрелить Эдди Лэша. Надо было защищаться. Я же всегда стреляю исключительно в целях самообороны. А потом разобрался с Ладди, и он отключился. Но я связал ему руки и ноги, так что удрать он не сможет. Если… придет в себя.

Молчание.

— Я был уверен, тебя это обрадует, — сказал я. — Так что в конечном итоге я убил только одного — Эдди. Ну, двух, если считать Рыкуна. Но они оба этого заслужили. Скажешь, нет?

— Значит, у тебя все упаковано и перевязано… Как ты сказал? Розовой ленточкой?

— Именно так! Остались кой-какие мелочи. Например… — Я задумался. — Сэм, ты как-то не удивился, когда я рассказал тебе об Эдди Лэше.

— А почему я должен удивиться?

— А почему нет? — сказал я, сникнув, но не показывая виду.

— А тебе не приходило в голову, что шум и грохот пальбы в местах, где к этому не привыкли, мог вынудить соседей позвонить в полицию и доложить об этом необычном явлении?

— По правде говоря, не приходило. Но только потому, что я был очень занят. Да еще мой проклятый мочевой пузырь…

— Поэтому, — прервал меня Сэм, — мы уже знали, что Эдди Лэш уб… скончался от трех пуль. И что Кларенс Ладлоу получил сотрясение мозга и, возможно, перелом черепа. И до сих пор находится без сознания.

— Угу. Понятно.

— Далее, — продолжал Сэм. — В результате тщательного обыска не обнаружено никакой рукописи, пакета или коробки, которую Виктор Пайн якобы украл из «Индейского ранчо»…

— Но она у меня, Сэм.

— У тебя? Ты забрал ее? — Голос Сэма оживился.

— Да. Я собирался тебе об этом рассказать. Я ее спас. Рукопись имеет прямое отношение к Лэшу и Ладди. Но ты, наверное, уже знаешь об этом. Стальной кейс, рукопись, документы находились в пентхаусе — в комнате Вика Пайна. Поэтому я туда и отправился. И очень рисковал жизнью, между прочим, Сэм, чтобы добыть эту рукопись. Но все-таки добыл.

— Она сейчас у тебя?

— Конечно. Лежит в моем «кадиллаке».

— Боже правый! — воскликнул Сэм. — Ты оставил ее на улице? В машине?

— Да кому она нужна?.. Сэм, минутку, сейчас вернусь.

Я положил трубку рядом с аппаратом, бросился к машине, бегом вернулся назад и снова схватил трубку.

— Сэм! Она у меня. Вот она, рядом… Ты своим глазам не поверишь. Рукопись, донесения сыщиков, признание Каннибала — все!

— Это уже лучше. Ты сказал, у тебя все упаковано, остались кой-какие мелочи. Что, например?

— Ну, во-первых, Вик. Я тебе уже говорил об этом. Поэтому я и примчался к Зине Табур — ведь Вик может еще появиться.

— Не появится.

— Но если появится, я готов его встретить. Он — ключ ко всей этой истории, Сэм. Единственное недостающее звено между убийством Джелликоу и Эдди Лэшем, который, очевидно, приказал Вику… — Я на мгновение задумался. — Наверное, дело было так. Лэш приказал Вику отобрать у Джелликоу рукопись. Вик отобрал, убив Джелликоу, и отнес ее прямо Лэшу. Как иначе она могла оказаться в пентхаусе? Теперь Эдди мертв, Ладди без сознания, и Вик — ключ ко всему. А это значит, все, что нам осталось, это поймать Вика…

Я опять задумался:

— Сэм?

— Я слушаю, Шелдон.

— Ты вроде недавно сказал про Вика, что он не появится?

— Сказал.

— Где не появится?

— У Зины Табур. И вообще нигде.

— Объясни, что ты имеешь в виду.

— Виктор Пайн нигде больше не появится. Иначе говоря, его нет. Он скончался.

— То есть умер, да?

— Пайн в морге.

— Он… действительно мертв?

— Нет, мы отправили его в морг немного отдохнуть. Ну-у! У Сэма, видно, все еще было плохое настроение.

— Значит, дело закрыто, Сэм? Я понимаю, почему он погиб. Почему должен был погибнуть. Как это произошло? Получил пулю в затылок?

— Нет. Несчастный случай. Врезался в дерево. Смерть наступила от травмы головы, хотя были и другие повреждения. — Сэм помолчал немного. — Есть одна загадка. Не хочешь поломать голову? Ты любишь такие вещи. Половина полицейских знает его в лицо, но при нем не найдено ничего, что подтвердило бы его личность. Ни бумажника, ничего. Даже мелочи в кармане не оказалось. Как ты можешь это объяснить?

— Ну тебя, Сэм. У меня хватает забот… А впрочем, дай подумать… — Я размышлял минуты полторы. — Сэм, может, мое предположение покажется тебе диковатым, но это единственно возможное объяснение. Полицейские, наверное, уже увезли Лэша и заодно обыскали Ладлоу?

— Да.

— И что у Ладлоу нашли?

— Минуту. — Я понял, что он ищет рапорт. — Обычные вещи. Бумажник, расческа, носовой платок, ключи от машины, другие ключи. Триста восемьдесят долларов девяносто четыре цента. Часы, кольцо, записная книжка. И в кармане пиджака — вот это странно — еще одни часы и кольцо. На вид дорогие.

Я улыбнулся:

— Да, дорогие. Кольцо стоит двенадцать тысяч долларов, а часы — тысячу двести.

— Что-что?

— Я приеду, Сэм, и подведу черту.

Глава 17

Я вернулся в спальню. Сейчас от меня требовалась большая жертва. Но что поделаешь? Надо было завершить дело, чтобы капитан Сэмсон снова не отправил меня прямой дорогой в Сан-Квентин.

А кроме того, как джентльмен, я должен был пожелать Зине доброй ночи, вернее, доброго утра. В общем, попрощаться. Хотелось также взглянуть, в чем она сейчас была.

Я остановился у изножья кровати.

— До свидания.

Она не ответила, продолжая лежать.

— До свидания, — еще раз сказал я, как мне казалось, драматическим тоном.

Она не ответила, продолжая лежать.

— Как-нибудь увидимся, — пробормотал я, повернулся и пошел к выходу.

Уже выходя из двери, я услышал, как она сказала мне вслед что-то похожее на «bientot».[4]

Я был уверен, что именно так. Я не большой знаток французского. Я и в английском не больно силен. Правда, я знаю, что испанское «jhasta la vista!», кажется, означает «приходи поскорей» или что-то в этом роде. Но сейчас Зина сказала явно другое. Я знал, что первая часть слова означает «хорошо» или «здорово». А что такое «tot»? Может, Зина хотела сказать, что я еще «тот» кретин?

Но я постарался выкинуть из головы и эти мысли, и все, что было связано с Зиной, с автобиографией Чейма «Я» и всем остальным в кейсе. Я в последний раз на этой неделе отправлялся в полицейское управление Лос-Анджелеса. В отдел по расследованию убийств. К Сэму.

* * *

Когда я говорил с Сэмом по телефону из дома Зины Табур, Кларенс Ладлоу пришел в себя.

По заключению медиков, он остался цел и невредим. Его дубовый череп, как оказалось, мне не удалось расколоть. Пока я увлеченно беседовал с Сэмсоном, Ладди доставили в полицию и сейчас допрашивали в той самой комнате, в которой мы с ним говорили раньше.

Там же находились двое адвокатов, врач и незримо присутствовал Верховный суд Соединенных Штатов в полном составе.

Я говорю это не в порядке критики, а просто констатирую, какие силы были брошены на защиту прав Ладлоу. Меня это не останавливало — уж я позабочусь о том, чтобы разоблачить его злодеяния.

— Сэм, — говорил я, — может, даже такой псих, как Вик, понимал, что ему не уйти от наказания, если он убьет таких известных звезд, как Зина Табур и Сильвия Ардент. Но скорее всего, он этого не понимал. И в то же время был уверен, что любая из них может разбить его алиби. Наверняка он рассказал Лэшу, как ему удалось добыть свое алиби, и посоветовал убрать девчонок. Теперь, когда Вика и Эдди нет в живых, мы, наверное, уже не узнаем, так ли все было. Но это не важно. Надо просто взглянуть на ситуацию с точки зрения Лэша.

Сэмсон крутил в руках сигару:

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Но все равно, продолжай.

— Лэш заполучил, что хотел, — рукопись Чейма, все документы и, самое главное, признание Каннибала, в котором в числе прочих названо и его имя. Да, Вик принес Лэшу все. Но Лэш знал, что Вика задержали возле «Индейского ранчо», и не сомневался, что его алиби рано или поздно рухнет и что полиция непременно доберется до него. Лэш понимал, что нельзя допустить, чтобы Вик убил Зину и Сильвию. У него оставался только один способ обезопасить себя: уничтожить связующее звено между Джелликоу и собой и таким образом избежать причастности к этому делу, даже если девчонки расколются. Очень простой и естественный способ.

Сэм сунул сигару в рот и провел рукой по стального цвета волосам:

— Убить Вика?

— Конечно. Тем более, что и без того у Эдди появились основания избавиться от Вика. Когда мы с тобой расшифровывали тот алфавит, мы предполагали, что четверо названных Маккиффером бандитов были Вик Пайн, Хенни Огрест, Кейси и сам Маккиффер, то есть «Е», «Ж», «3», и «И». А теперь, когда мы ознакомились с признанием Хенни, мы окончательно в этом убедились.

— И что же из этого следует?

— А то, что Маккиффер и Пайн, не считая самого Лэша, оставались единственными участниками и свидетелями того убийства четырехлетней давности. Хенни смылся. Кейси погиб. После убийства Маккиффера — а Эдди охотился за ним с воскресенья — из той четверки остался только один Вик, который мог в один прекрасный день расколоться. Так что Лэш в любом случае прикончил бы Вика. А история с алиби и девчонками только ускорила события.

— Возможно. Но достоверно мы знаем лишь одно: сам факт его смерти. Ты утверждаешь, что его убил Ладди, основываясь на том, что у того оказались лишние часы и кольцо?

— Не только на этом, хотя это главное. Мы знаем, полиция остановила Вика на Тангелвуд-Лейн в 23.22. Если оттуда он сразу поехал к Лэшу, то добрался к нему максимум за двадцать минут. Скажем, в 23.45. Ладди был занят — он преследовал с Рыкуном Маккиффера и готовил мое убийство. А потом еще давал здесь показания. Освободился он в два часа утра. Дадим ему полчаса на то, чтобы добраться до апартаментов Эдди.

— Я готов дать ему сколько угодно, если ты объяснишь, к чему ты клонишь.

— Вот к чему, Сэм. Около половины четвертого, то есть полтора часа спустя после того, как Ладди освободился, я проник через окно ванной Лэша к нему в спальню. И тут же услышал, как хлопнула дверь и послышался топот ног. Это и был Ладди. Он только что пришел, Сэм. Не из полиции, а откуда-то еще. Вика дома не оказалось. Почему? Да потому, что с ним только что произошел тот «несчастный случай». А Ладди вернулся с часами и кольцом Вика в кармане. — Я помолчал. — К счастью, Сэм, я не оставил Ладди времени вынуть их из кармана.

— Почему каждый раз, как ты совершаешь глупость, ты говоришь, «к счастью»?

— А разве это не к счастью, если у Ладди остались часы и кольцо, а у только что погибшего Вика их не оказалось? Ведь они принадлежали Вику Пайну, и забрать их Ладди мог, только подстроив по приказу своего босса этот роковой несчастный случай. А я просто оказался в нужное время в нужном месте. И считаю, что это к счастью. А ты?

У Сэма было свирепое лицо.

— Нет, черт возьми, ты оказался не в нужном месте! Прежде всего, незачем тебе было вообще туда соваться.

Святой боже! Разбил окно, вломился в квартиру, да еще балансировал на этой балке…

— Не балансировал, можешь не сомневаться…

— Нападение, убийство, избиение. И если честно, то даже кража. Ведь ты же фактически выкрал этот кейс с рукописью.

— Сэм, ради бога! Я же просто вернул украденную собственность. Я — сознательный гражданин, честно исполняющий…

— Хватит трепаться. Пойдем лучше послушаем, что скажет Ладлоу.

— То есть я тоже могу пойти?

— А почему бы тебе не пойти? Так я хотя бы смогу приглядеть за тобой, — пошутил он и нехотя добавил: — Можешь даже еще раз попытаться его расколоть. Как ни странно, с тобой он скорее что-нибудь выболтает.

Кажется, и на самом деле Ладди в этот раз — наверное, впервые в жизни — готов был сказать правду, то есть признаться. Или на мягком жаргоне уголовников — расколоться.

Временами такое случается. И чаще, чем об этом становится известно. Преступник просто созревает для признания. И не пытайтесь объяснить этот феномен обращением к религии, фрейдовскими комплексами или какими-то психическими отклонениями, хотя, может, отчасти это и так.

Я об этом знал.

Мы вошли в комнату для допросов. Ладди уже проинформировали о его правах, не говоря уже о многократных напоминаниях, что он может не раскрывать рта. Ладди хотел что-то сказать, но один из его адвокатов прервал его, заметив, что он не обязан говорить.

— Давай, Шелдон, приступай.

Все еще «Шелдон».

Я подошел и сел на край стола:

— Привет, приятель.

Тупая, лошадиная, несколько побитая рожа повернулась ко мне.

— Проклятье! А я-то думал, что смог приложить тебя!

— Нет, ты и приложил. Я, наверное, с минуту был в отключке. А показалось — час. — Я закурил. Протянул пачку Ладди, но он покачал головой.

— Чем ты меня огрел? — спросил он.

— Лампой. Ну а потом еще пнул разок.

Он смешно осклабился:

— Краем глаза я видел, как ты ее поднял, но не придал значения. Так, значит, это была лампа? Ха!

— Да, ею я тебя и шарахнул. Жаль, не расколол тебе башку, как тыкву.

— Мою не расколешь. Я и почище получал затрещины. — Он медленно покачал головой. — Сколько раз мне доставалось!

Он замолчал. Я тоже ничего не сказал.

Ладди поднял на меня глаза.

— Эдди умер, да? — Он погрустнел, как клоун, изображающий печаль. Но только на этот раз это не было игрой.

— Умер, — сказал я.

Ладди ругнулся. Но странно, что ругательство не выглядело грязным.

— Дай закурить, — передумав, попросил он.

Я протянул ему сигарету. И в этот момент почувствовал, что он сейчас заговорит. Его час пробил. Подождав, пока он закурит, я сказал:

— Эдди погиб. И Рыкун тоже. Впрочем, ты знаешь, что случилось с твоим дружком. И с Виком тоже. Ведь о Викторе тебе известно правда, Ладди?

— Да, о Вике известно.

Адвокаты что-то забубнили. Они понимали, что Ладди ни в коем случае нельзя признаваться, будто ему известно о смерти Виктора. Ведь ему никто об этом не говорил. Конечно, если только не сам Ладди его прикончил.

Но Ладди глянул на адвокатов, защитников его прав, и не очень вежливо сказал:

— Хватит! Вы своей трепотней все уши мне прожужжали. Теперь заткнитесь!

И они заткнулись. То есть умолкли.

— Да, о Вике мне известно, — повторил Ладди и добавил: — А как же.

— Давай представим себе, что, когда мы с тобой беседовали в прошлый раз, я был прав. Может, попробуешь рассказать все как есть?

— Ла-адно. Только это ж верный газ. — Он осклабился. — Забудь, про газ я ничего не говорил, идет?

— Идет. — Под газом он имел в виду цианид, который применялся в тюрьме Сан-Квентин для казней.

Я рассказал Ладди, что мы узнали, упомянул про часы и кольцо Вика, обнаруженные в кармане Ладди.

— Представим, что убил его ты?

— Ладно. Представим. Будто бы было так, как я расскажу. Ну… — Он немного подумал. — Несколько часов тому назад Вик заявляется к Эдди с кейсом, набитым этим хламом, из-за которого и вышла вся заваруха. Он отдал его Эдди. Я ничего не знал, пока тоже не пришел к Эдди. Потому как был все время на улице, а потом сидел в полиции, на этом самом месте. — Он снова ненадолго остановился. — А когда меня освободили, я сразу поехал к Эдди. Они с Виком листали те бумажки. Эдди сразу отвел меня в другую комнату. Я рассказал ему обо всем, что случилось. И Эдди, мне кажется, тогда уже решил, что делать. Почему? Не спрашивай. Он приказывает, я исполняю. Так было всегда.

Ладди глубоко затянулся, потом взглянул на меня, открыв в улыбке лошадиные зубы:

— А правда, от сигаретного дыма бывает рак легких?

— Конечно. Это ж все равно что смог. Так на чем ты остановился?

— Так вот. Я все рассказал Эдди, а он и говорит мне, чтобы я взял с собой Вика и проломил ему башку. Специальным инструментом, который у меня есть. Я велел Вику ехать за мной в своей машине. Он не знал, куда мы едем, и ничего не подозревал. Мы выехали на ту дорогу, где его нашли, и остановились. Я вылез, подошел к нему и ударил. — Ладди помолчал. — Ну как, дальше рассказывать?

— Да, продолжай, — сказал я.

— Потом выровнял его колеса, подъехал сзади и стал своей тачкой толкать его машину. Пришлось разогнаться до семидесяти, чтобы удар в дерево получился правдоподобным. Я проверил: все было нормально, и я поехал к Эдди. Вхожу в дверь и слышу — бах! И ты там. Ну а все остальное ты знаешь.

— А про часы и кольцо? Забыл?

— А, черт, да. Наверное, это самое главное? — Он взглянул на меня. — Верно?

Я кивнул:

— Верно.

— Понимаешь, я два года все смотрел на его побрякушки. И мне захотелось их взять. Ему-то они больше не нужны. Когда я оказался у его машины, меня вдруг осенило: можно сразу двух зайцев… ну… две вещи заодно сделать. Но я не только часы и кольцо взял. Я не такой дурак, как копы думают. Ведь вор и деньги бы прихватил. Вот я и забрал деньги, как сделал бы вор.

Расплывшись в улыбке, он обвел всех взглядом. Но никто в ответ не улыбнулся.

— Разве я не прав, черт возьми? Чтоб было похоже на ограбление, надо было брать все.

— Прав, — сказал кто-то. — Молодец, Ладди. Но парень-то погиб как бы в автокатастрофе. Кто бы стал его грабить? Какой-нибудь прохожий? Или мелкий воришка?

Ладди задумался. А потом бодрым тоном сказал:

— Ну не всегда же грабитель может все учесть.

— Ладди, — тихо сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Когда мы беседовали несколько часов назад, мы не все выяснили.

— Наверно.

— Вы с Рыкуном настигли Маккиффера в телефонной будке, верно? И расправились с ним?

Ладди молчал долго.

— Да. Я выкинул Мака из его машины. Дай еще курева. Свое все вышло. — Я подвинул ему пачку. Закурив, он продолжал: — Когда ты проезжал по Сайпресс-роуд мимо заправки, я сидел с Маком в его машине. На случай, если ты появишься.

— Чтоб пристрелить меня?

— Ну… да. Мака я кокнул раньше, и он отключился. Думаю, концы он еще не отдал. Да мы и не хотели, чтобы он окочурился. Вдруг ты не приехал бы? Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну а когда ты проехал, я понял, ты едешь на встречу с Маком, как он и говорил. Рыкун должен был сделать свое дело, а я шарахнул Мака и прошиб ему череп. Потом с погашенными фарами тихо выехал на дорогу и стал ждать выстрелов. Но вместо одного или двух хлопков поднялась такая пальба — прямо салют в день святого Валентина! Я почуял, что дело плохо, рванул вперед, и где-то по дороге Мак вывалился.

— Понятно. А когда освободился и приехал к Эдди, конечно, сказал ему, что спровадил Мака на тот свет?

— Ясное дело. Эдди больше всего этого хотел. И тут же он велел мне поехать с Виком. Я и поехал…

— Теперь все понятно. Спасибо, Ладди, за то, что внес ясность.

— Ну а как же? — Он последний раз улыбнулся мне своей лошадиной улыбкой. — Мне терять нечего. Все мои дружки кто помер, кто на нары загремел.

Ладди задавали еще какие-то вопросы. Но я ушел и вернулся в кабинет Сэма. Сидел, думал, курил, поджидая его.

Глава 18

Сэмсон тяжело опустился в кресло. Взглянул на меня:

— Ты еще здесь? Ждешь? Думаешь, я тебе камеру приготовил? Ведь я прав, Шелл?

— Конечно, прав. — Но все-таки он назвал меня «Шелл».

— За одну ночь, — сухо сказал Сэм, — ты убил Макги, Эдди Лэша, нанес увечье Кларенсу Ладлоу, не считая взлома и проникновения в чужое жилище, о чем я уже упоминал. И нарушил покой по крайней мере трех красавчиков из Клуба плейбоев.

— Сэмсон, не слишком ли ты далеко заходишь?

Он вздохнул:

— Ладно, все как-то утрясется. Хоть ты и натворил дел, но все же, Шелл, какого черта тебя понесло к Лэшу, если ты еще не мог знать…

— Но, Сэм, я знал. Я обдумал со всех сторон: все сходилось. Даже вчера вечером, когда мы обсуждали алфавит Мака, мы смогли вычислить почти всех персонажей, за исключением «А» и «Д». Ну а когда стало ясно, что «Д» — это Гидеон Чейм, а «А» — Уоррен Барр, то пустот не осталось.

— Постой, это теперь мы знаем, что Барр — мистер «А», — взволнованно заговорил Сэм. — Потому что теперь, так же как Джелликоу, мы прочли признание Хенни Огреста, где упоминается его имя.

— Сэм, успокойся.

— Мы даже знаем, чем Джелликоу угрожал Барру: если ковбой не отстегнет ему пятьдесят тысяч, он расскажет о том, что Барр до смерти избил Роджера Дэвида. Но ты-то не мог этого знать, пока не увидел признание Хенни. Ты что — ясновидец, чтобы ни с того ни с сего утверждать, что «А» — Барр, а «Д»…

— Не надо быть никаким ясновидцем. Обычный здравый смысл…

— Ну ладно. Расскажи, почему ты был так уверен, что «Д» — это Гидеон Чейм?

— Начнем с того, что Чейм был страшно испуган, когда пропала его автобиография. Стало очевидно, что книга содержит компрометирующие сведения и материалы, которые могли бы нанести огромный ущерб множеству лиц. К тому же мне удалось узнать, что Чейм не только способен на шантаж, но и прибегал к нему самым коварным образом. Возможно, он и послужил для Джелликоу живым примером.

— Пока не ясно…

— Дай закончить, Сэм. Из алфавитной истории Маккиффера мы знаем, что Эдди Лэш, закодированный буквой «Г», кого-то шантажировал, пока признание Хенни не положило этому конец. Вик Пайн похитил у Джелликоу это признание вместе с рукописью и всем остальным, был остановлен полицией возле на Тангелвуд-Лейн в 23.22. Минут сорок спустя какой-то мужчина позвонил Гидеону Чейму и начал его шантажировать. Звонил, конечно, не Джелликоу — он был уже мертв. Кто же тогда? Понятно, тот, кому Вик доставил эти сведения. А кому он их доставил?

— Ладно, ладно. Ясно, что Лэшу.

— И как только признание Хенни — своего рода страховка Чейма против шантажа Лэша — попала в руки Эдди, он продолжил то, что начал четыре года назад.

— Для тебя, может, это и достаточное доказательство. И для меня тоже. Но для суда этого мало.

— Но я же не в суд пошел, а в пентхаус Лэша. Послушай, Сэм, плевать нам на все остальное. Мы-то знаем, что Каннибал продал свое признание мистеру «Д». Знаем, что Вик забрал его у Джелликоу, а Джелликоу украл его у Чейма. Значит, «Д» — это Чейм. Этого достаточно?

Сэм вздохнул:

— Вполне.

— Но я пока не знаю, чем Лэш шантажировал Чейма.

— А я знаю, — вдруг заявил Сэм.

Я удивленно на него уставился:

— Ах ты, старый хитрюга! Все это время ты знал, что Лэш угрожал Чейму, и все же заставил меня тебя убеждать… Ладно, выкладывай.

— Мы знаем об этом преступлении уже девять лет. Не знали только, кто его совершил.

— Совсем незначительная деталь, а?

Сэм ухмыльнулся:

— После того как ты ушел, Ладди поставил точку во всей этой истории.

Сэм рассказал, что узнал от Ладди. А потом перешел к другому действующему лицу этого дела.

— Ты знаешь, мы допрашивали Уоррена Барра. Он рассказал о попытке Джелликоу шантажировать его. К вечеру в понедельник Барр должен был передать ему пятьдесят тысяч. Цена бросовая в сопоставлении с риском быть разоблаченным.

— Но ведь Джелликоу все-таки был дилетантом.

— Да большинство из них — дилетанты. Барр рассказал также об убийстве, которое совершил. Не такое уж оно было непредумышленное. Но прежде, чем я доскажу тебе эту историю, объясни, почему ты, еще не видев признания Хенни, решил, что Барр — мистер «А»?

— Не скажу, что у меня была абсолютная уверенность, но весьма обоснованное предположение. Как только Джелликоу завладел рукописью Чейма со всеми документами, он немедленно — почти немедленно — отправился к Барру. Беседа, состоявшаяся вечером в пятницу, так потрясла Барра, что он едва «не свалился с лошади», как мне было сказано. И этим же вечером Джелликоу под вымышленным именем переселился в «Индейское ранчо». В ту же ночь, или, может, в субботу, или в воскресенье его номер в отеле был обыскан и буквально перевернут вверх дном. Учти репутацию Барра как забияки, а также его профессиональные и любительские драки. Дружбу Барра с Виком Пайном. И то, что именно Барр узнал от Сильвии Ардент, что она как будто видела Джелликоу в «Индейском ранчо». Почти наверняка именно он сообщил об этом Вику. Вспомни еще, что Барр прилюдно свалил Джелликоу ударом по голове.

Я сам дважды беседовал с Барром и дважды наблюдал странную реакцию. Вначале — страх, почти шок, а потом явное облегчение. А причина, конечно, заключалась в том, что я еще не знал, что Джелли шантажировал его убийством. Хотя оба раза он сначала, наверное, думал, что мне об этом известно.

Сэмсон нахмурился:

— Если Барр так умело работает кулаками, если на счету у него смерть Дэвида и множество драк, вполне можно предположить, что именно он и убил Джелликоу. Поговорил с этой Ардент, у него взыграла ревность…

— Тот, кто убил Джелликоу, сразу после этого забрал из сейфа отеля кейс Чейма. И это мог быть только Вик. И не потому, что десять минут спустя его остановила полиция. Портье, да и все вокруг сразу бы узнали Уоррена Барра, кумира кинозрителей и лошадей.

Сэм кивнул:

— Да, верно.

— Между прочим, цепочка событий — Сильвия сообщает о Джелликоу Барру, а тот передает Вику — объясняет, почему Вик свое алиби связал с Сильвией. Не потому, что она жила на «Ранчо», и не потому, что однажды он с ней встречался. Он вспомнил о ней, потому что всего несколько часов назад Барр рассказывал Вику о Сильвии и о том, что она видела Джелликоу. Те же рассуждения — только в обратном порядке — доказывают, что Барр сказал Вику, где найти Джелликоу. А, к черту все это! Чем же все-таки Уилфред достал Уоррена? Что произошло четыре года назад?

— Не так много нового, — сказал Сэм. — Барр, находясь в соответствующем состоянии, поздним воскресным вечером сидел в баре. Кроме него там находилась только одна пара. Но супругами Роджер Дэвид и миссис Энн Эриксон не были. Помнишь, мы говорили о них прошлой ночью? Барр угостил их выпивкой. Он, правда, не сказал, приставал ли к той женщине. Как он объяснил, ее спутник затеял с ним драку. Барр, как сейчас помню, описывал это так: «Парень толкнул меня, а потом ударил по лицу. Представляете, прямо по губам! А ведь губы занимают такое важное место в моих ролях!»

Я улыбнулся. Сэм обладал даром подражания. А мне вспомнилась сцена, съемки которой я наблюдал. Барр с грудастой девицей буквально поедали губы друг друга.

— Барр забил парня до смерти. Говорит, конечно, что не хотел этого. Женщина убежала. А Барр прямиком отправился к Вику Пайну и Эдди Лэшу. Эдди и его дружки убрали труп, и дело с концом.

— А что же хозяин бара?

— Он опасности не представлял. Бывший уголовник, приятель Лэша. Это произошло на Девятой улице в «Четырех тузах».

Я знал этот бар. Настоящий бандитский притон, который у преступников — будущих и бывших заключенных — считался безопасным местом.

— Более того, — продолжал Сэм, — именно от хозяина бара Лэш узнал о женщине, которая была с погибшим. Она и раньше встречалась с ним в этом баре. Он был местом их свиданий. Мужу о драке она не сказала, иначе пришлось бы признаться, что она встречалась с Роджером Дэвидом. Ну а Лэш наутро позаботился, чтобы она никому не призналась в адюльтере. Протокол я тебе зачитывал.

— А хозяин все еще на месте?

— Тут рядом. Недавно доставили.

— Смотрю, ты времени зря не терял. Ну что же, Сэм, все концы сходятся. Барр убивает Дэвида и бежит за помощью к Вику и Лэшу. Четыре года спустя Джелликоу берет Барра за горло, и история Барр — Вик — Лэш повторяется. Запал подожжен, и следует серия убийств.

Я загасил сигарету.

— Бедняга Джелли, — сказал я, подумав об Уилфреде Джелликоу. — Надеялся на большие деньги, затевая игру. Будь он не робким парнем, а опытным преступником, мог бы и заработать на той информации, что оказалась у него в руках. Короче говоря, это история червя, который захотел изменить свою жизнь, и был раздавлен. Или, другими словами, история потенциального Хайда, в котором оказалось слишком много от Джекила.[5]

— Кстати, о хайдах. Половина преступного мира была перестреляна, пока ты выделывал курбеты с бандитами и миловался с Сильвией Ардент и Зиной Табур.

— Сэмсон, — строго сказал я, — надеюсь, ты понимаешь, что, если бы я не допросил Сильвию Ардент, мне никогда не удалось бы обнаружить важнейшие факты, которые помогли мне раскрыть это дело. А благодаря знакомству с Зиной Табур я сразу понял, что алиби Вика Пайна — липовое. Так что, если бы я не миловался с ними, как ты по-дурацки выразился, я, возможно, не пришел бы к успешному решению этой проблемы. А что было бы, если бы я ее не решил? Страшно подумать…

Зазвонил телефон, и страдальческое выражение исчезло с лица Сэма. Он коротко что-то сказал и положил трубку:

— Следователи просмотрели материалы Чейма. Часть из них изъяли; признание Огреста и другие. Некоторые страницы рукописи пересняли. Но она все-таки его собственность, и ты можешь забрать ее и передать хозяину.

— Отлично. С удовольствием доложу Чейму о ночных событиях. Отчасти я понимаю, почему этот хрыч скрывал от меня правду. Он сам причастен ко многим преступлениям. Но он должен был понимать, чем может обернуться его ложь для Джелликоу и других. И не в последнюю очередь для меня, поскольку я потерял много времени, принимая его липу за чистую монету. Лысый черт! Разумеется, он понимал, что не может сказать правду, иначе я упрятал бы его за решетку.

— И сейчас не поздно упрятать. — Сэм уже держал во рту сигару, а в руке спички. — Но в данный момент мистер Чейм нас не очень беспокоит. Можешь передать ему, в ближайшее время мы с ним побеседуем.

— Ладно. Передам. С удовольствием.

Сэмсон потер рукой глаза, держа в другой наготове спичку.

— Шелл, — устало сказал он, — многое из того, что ты сегодня говорил и на чем обосновывал свои нелепые действия, не блещет логикой. А что было бы, если бы твои выводы оказались ошибочными? Господи! Одна мысль об этом приводит меня в ужас! — Он покачал головой. — Бывает иногда, что ты действуешь разумно, но ты, конечно, не Шерлок Холмс.

— Слава богу, у нас появился ясновидец. Пусть он не блещет логикой, но зато общается с космосом.

— А вообще, Шелл, — сказал Сэм, чиркнув спичкой и зажигая сигару, — ты самый удачливый и свободный человек в мире.

— Удачливость не имеет к делу никакого отношения, — холодно ответил я и встал. — А «свободный» звучит так, будто я чего-то избежал, и вряд ли подходит для описания моих действий… Фу, какая гадость! — В дверях я обернулся и сказал: — Да, черт возьми, мне немного повезло. Но это не значит, что я дурак. — Облако едкого дыма доплыло до меня, но я устоял. — Все окончилось благополучно, правда ведь? Разве это не главное?

Сэм самодовольно попыхивал своей ядовитой сигарой.

* * *

Дома.

Снова дома, в моем трехкомнатном номере с ванной, в таком родном, удобном, привычном и любимом.

Прежде чем позвонить второму моему клиенту, Гидеону Чейму, я принял душ, побрился и даже вымыл шампунем голову. К тому времени, как я закончил свой туалет, уже рассвело. Над восточной частью горизонта показались клочья омерзительного грязно-серого цвета. А может, просто у меня было омерзительное настроение. Даже после душа.

Я принял его в надежде хоть частично смыть с себя грязь этого дела. Немного помогло. Но я все равно чувствовал себя мерзко. В основном, наверное, из-за Гидеона Чейма и его коварства. Даже, пожалуй, в большей степени из-за него, чем из-за Лэша, Маккиффера, Ладди и им подобных. Может быть, поэтому, зная, что меня ждут еще более неприятные минуты, я все откладывал звонок, занимаясь другими делами.

Налив себе двойную порцию виски с водой, я облачился в свой любимый халат. Некоторые чопорные особы женского пола, увлекающиеся разведением кактусов или любящие часами наблюдать в бинокль самых обычных птиц, считали мой халат «отвратительным» или «неприличным».

Правда, он несколько необычный и очень яркий. По полю, раскрашенному во все цвета радуги, золотыми нитками вышит симпатичный дракон, из раздувающихся ноздрей которого вырываются огненные языки пламени. А ноздри у него раздувались оттого, что он преследовал — азартно преследовал — убегающих от него в страхе многочисленных дев, полуодетых и совсем неодетых.

Может быть, некоторым мой халат и не нравится. Но мне было плевать на них, это ведь был мой халат. Мой экзотический халат, в котором я проводил дома вечера — один или в компании какой-либо очаровательной крошки, которую хотел поразить своим вкусом, проявленным в выборе предметов искусства. Правда, иногда это кончалось тем, что прелестница вскакивала и убегала, хлопнув дверью, и возвращалась к своим привычным кактусам.

Обычно этот шелковый китайский шедевр поднимал мне настроение, радовал душу своей веселой фривольностью. Но сейчас не помог даже халат.

Я растянулся на диване шоколадного цвета и бросил взгляд на свою Амелию. Это была большая, величиной с квадратный ярд картина, с изображенной на ней обнаженной женской фигурой, которая висела над искусственным камином. Амелия была восхитительна, с огоньком в глазах, чувственно прекрасна, хотя и с несколько полноватым задом. Я послал ей воздушный поцелуй и поставил себе на грудь телефон.

Набрав номер, я стал ждать, надеясь, что разбужу Чейма.

Несколько раньше я позвонил своей первой клиентке, миссис Глэдис Джелликоу, и тоже ее разбудил. Ну и что? А волновало ли кого-нибудь, что я не спал уже почти двое суток? Но новость я ей сообщил как можно тактичнее. Она расстроилась. Ей, конечно, было жаль своего Джелли. И как она теперь будет жить без ежемесячных трех тысяч долларов алиментов? Разговор этот меня, разумеется, повеселил.

Наконец в трубке послышался знакомый рявкающий голос.

— Алло, — сказал я. — Это современный маркиз де Сад? Гидеон Чейм?

— Чейм, конечно. Что это еще за маркиз…

— Говорит Шелл Скотт, мистер Чейм.

— О! А! Вам удалось?.. — Он не решился даже выговорить вопрос.

— Я нашел вашу рукопись, мистер Чейм. Да, сэр. В комплекте со всеми причиндалами. Но чтобы добыть ее, пришлось прикончить Эдди Лэша и еще одного типа. Но работу свою я сделал.

— Значит, она у вас? Не могу выразить, как я вам благодарен…

Благодарность его мне пока была не нужна. Пусть сначала кое-что узнает.

— Вы должны признать, — весело начал я, — что, если я берусь за дело, я добиваюсь цели любой ценой, несмотря ни на какие трудности. Однако трудностей на этот раз было многовато.

— Но вы нашли ее, и это главное. — Он помолчал. — Вы сказали, вам пришлось прикончить Эдди Лэша? Значит, он не сможет больше меня шантажировать…

От волнения он ненароком выдал себя. Но это уже не имело значения.

— Нет, он не сможет больше вас шантажировать. Но вы бы очень облегчили мне задачу, если бы сразу сказали, что шантажистом был Эдди Лэш. — Чейм молчал. — Может быть, вы не были уверены, что это Эдди, но наверняка догадывались. Скажете, нет? — Опять молчание. — Как бы там ни было, больше он не сможет вас шантажировать. Ни той девушкой, ни кем-либо еще.

— Той… девушкой?

— Позвольте мне, мистер Чейм, рассказать вам одну историю. Из нее мог бы получиться отличный фильм. Героем будет человек, который, как мне известно, частенько оказывается во власти сильных эмоций, даже когда находится на больничной койке. В молодости он, наверное, был совсем необузданным и к тому же отъявленным мерзавцем. Какова смесь, а? Девять лет назад он убил девушку, скорее всего неумышленно. Просто дал ей слишком большую дозу кантаридина — вещества, увеличивающего сексуальное влечение. Девушка умерла. Как ни странно, она была проституткой, сутенером которой был известный бандит. Тот узнал о смерти девушки и, не обращаясь в полицию, сам провел расследование и держал полученные доказательства над головой нашего Героя, как дамоклов меч. Так что Герою приходилось платить и платить этому бандиту за молчание.

Тем временем Герой с помощью детективов собирал горы информации о разных людях — кинозвездах, работниках телевидения, известных личностях и мелкой сошке. Но — ничего о шантажисте. Однажды другой преступник предложил продать ему информацию о шантажирующем его бандите и тем самым положить конец вымогательству. Наш Герой воспрял духом и в свою очередь стал давить на вымогателя, установив таким образом своеобразное равновесие на поприще шантажа. Так продолжалось до тех пор, пока робкий скромный парень, работающий на Героя, не возомнил о себе слишком много, решив, что тоже может играть главные роли. Он воспользовался информацией, купленной его хозяином, и взял за горло некоего ковбоя. Тут-то и разыгрались страсти, ибо Уилфред Джефферсон Джелликоу, использовав информацию об Уоррене Барре, попытался его шантажировать.

Хотите — верьте, хотите — нет, но обычно несдержанный Чейм ни разу меня не перебил. Даже когда я замолчал, он заговорил не сразу.

— Я могу… все объяснить, мистер Скотт, — сказал он наконец.

— Боюсь, вам придется это сделать. Но сначала я хотел бы рассказать вам еще кое о чем.

Чейм изменил тактику.

— Мистер Скотт, — строго, почти грозно произнес он, — вы обманули мое доверие. Все-таки сунули нос в мою собственность, прочитали содержимое кейса…

— Послушайте, и вы еще смеете говорить об обманутом доверии! Я же предупреждал, что совершать преступление ради вас не буду. И еще я вам сказал: «Берегитесь, если что-то от меня утаили». А поскольку Вик Пайн или Эдди Лэш уже открыли кейс, то и я полистал эти скандальные страницы и документы.

— Но… моя рукопись у вас? Вся целиком?

— Да, но…

— Я требую, чтобы вы привезли ее мне немедленно. Сейчас же!

— Перестаньте требовать. Опять разволнуетесь. Осталось совсем немного вам досказать. И это вас очень заинтересует. Подождите, я сейчас вернусь. Не кладите трубку.

Он что-то яростно выкрикнул.

Я положил трубку, пошел в кухню и налил себе еще виски с содовой. Мне казалось, я заслужил право на удовольствие.

Снова растянувшись на диване, с бокалом в одной руке и трубкой в другой, я продолжил разговор:

— Я не нарушил обещаний, данных вам. А если и нарушил, то вы сами виноваты. Я предупреждал, чтобы вы не врали. — Я отпил глоток виски. — А вы продолжали врать, признайтесь!

Чейм опять выкрикнул что-то злобное, но я продолжал:

— В вашей рукописи и сопровождающих ее документах слишком многое свидетельствует о неблагоразумных и даже преступных действиях. И с моей стороны было бы непростительно пренебречь долгом честного гражданина и не поставить в известность правоохранительные органы…

— Боже мой!

— В данном случае — лос-анджелесскую полицию. Эксперты внимательно изучили вашу автобиографию и пересняли некоторые страницы. Они также просмотрели «фактические материалы», как вы их, кажется, назвали. Не все они будут использованы, но некоторые пойдут в дело. Многое попадет в досье полицейского управления, например, данные о связи известного романтического героя, прославившегося своими ролями в кино и на телевидении, с несколькими крупными и мелкими мафиози.

Нельзя сказать, что Чейм на этот раз не прервал меня. Но было бы преувеличением утверждать, что он прерывал меня. Несколько раз я услышал в трубке: «Гх», «Акх», «Ккх».

— С вами все в порядке? — спросил я. Он не ответил. — Мистер Чейм?

— Будьте прокляты, Скотт. Я вас уничтожу. Гореть вам в аду! Немедленно привезите рукопись, слышите?

— Слышу ли я? Да вас, черт возьми, главный врач слышит.

— Немедленно приезжайте в «Уэстон-Мейси»!

— Но сперва я должен обсудить с вами еще одну вещь. Речь идет о размере моего гонорара. Насколько я помню, вы сказали, что я могу рассчитывать на все, чем вы располагаете.

— Я и сдержу свое слово, будьте вы прокляты! Но в пределах разумного. Не пытайтесь меня ободрать.

— Ни в коем случае! Но если бы я получил в качестве оплаты своих трудов ваше жизнеописание и сжег бы его в искусственном камине моей уютной квартирки, я был бы полностью удовлетворен.

Разумеется, я бы этого не сделал. По крайней мере, без разрешения Гидеона Чейма.

В трубке послышался страшный шум, настоящая какофония звуков.

Я собирался сказать мистеру Чейму, что пошутил и привезу его проклятую рукопись. Только сначала посплю часиков двенадцать. Но докричаться до него я не смог. Шум в трубке продолжался.

Вначале мне показалось, что Гидеон Чейм пытается что-то сказать. Потом снова раздались эти: «Гх», «Акх», «Ккх» — и наконец последовал такой поток междометий, что я не в силах его описать.

Я услышал грохот, тяжелый глухой удар и что-то вроде бульканья. Чейм, наверное, уронил телефон. Послышались шаги, скрип ботинок, сначала тихий, потом громкий и снова тихий. Наверное, рядом с трубкой кто-то ходил.

— Алло! — крикнул я. — Алло! Гидеон? Послушайте, старина…

Кто-то поднял трубку. Мне ответил женский голос. Наверное, это была медсестра.

— Алло! — сказала она.

— Алло! Что происходит? Куда делся мистер Чейм?

— Он… О! Он… О господи! — Голос был крайне взволнован. «Видно, новенькая», — подумал я. — Он упал и… умер.

— Что! Вы шутите!

Она спросила, кто звонит. Вопрос прозвучал нелепо. Ведь было очевидно, что обитатель этой палаты больше не ответит.

Я положил трубку. Сел. Задумался.

Заметил, что в комнате стало прохладно. В Южной Калифорнии на рассвете, перед восходом солнца, поднимается легкий ветерок и наступает приятная прохлада.

Это потому, что вы не читали и не прочтете «Я», автобиографию Гидеона Чейма.

Глава 19

С третьим бокалом виски в руке я высунулся из окна и вдохнул утренний смог, наполнив легкие бензином, керосином, радиоактивными осадками, стронцием-90, ДДТ, опьяняющим чадом дизельного топлива и другими ароматами просыпающегося города.

Говорят, глубокое дыхание полезно, но я как-то не почувствовал себя лучше. Отчего бы? Депрессия? Но это не похоже на меня. Может быть, подействовал восход солнца? На горизонте показался край светила. Но я видел также маслянисто-серые клубы, проблески зловеще-красного, мертвенные оттенки зеленовато-синего и желто-зеленые тона, напоминающие о желчи. И это картина кисти природы? Пожалуй, ей следует избрать другое хобби.

Вот, наверное, в чем дело: в этом угрюмом восходе. А может, в том, что столько людей недавно отдали концы. Всего за несколько последних часов. И за несколько последних минут. Не только здесь, в Лос-Анджелесе и Голливуде, но и повсюду. В разных уголках Земли. Люди умирают как мухи. Грустно было об этом думать.

Вообще размышлять о смерти — невеселое дело. Обычно я все-таки думаю о живых.

Возможно, нехарактерное для меня чувство депрессии, опустошенности объяснялось еще и тем, что я, как оказалось, выкладывался, расследуя это дело, задаром. Практически задаром.

От скончавшегося Чейма я не мог уже получить ничего. Но на Глэдис Джелликоу, хотя оно и не требовало всех двадцати четырех часов, у меня все же ушло два календарных дня, и я почти непрерывно был занят, за исключением тех двадцати минут, что мне удалось поспать. Так что я предъявил ей счет на двести долларов. Ей это показалось жестоким, о чем она мне и сообщила по телефону. Я разозлился и сказал, что, если ей кажется это дорого, она может пустить по ветру эти доллары, бумажку за бумажкой.

Итак, от Чейма никаких миллионов. От дорогой Глэдис, может, двести долларов, а может, — ни шиша.

Но кто говорит, что счастье в деньгах? Только не я. Конечно, деньги играют в жизни важную роль. Но черт с ними! Была и другая сторона в этом деле, более существенная: оно закончилось для меня счастливо.

В меня стреляли, но ни разу не попали. Я участвовал всего в одной рукопашной схватке, да и то вышел победителем.

Но самым замечательным событием, благодаря которому все мне казалось пустяком, было знакомство с Сильвией Ардент и Зиной Табур.

Не так часто мужчине выпадает такая удача в жизни — познакомиться и, скажем так, узнать даже одну такую женщину, как Зина Табур или Сильвия Ардент. Мне казалось, счастье мое безмерно.

Отнять это счастье у меня никто не мог — кроме меня самого. И исполнившись мазохистскими настроениями, я мысленно простился с этими красавицами навсегда. На миг я ощутил боль потери. Но только на миг.

Ведь у меня останутся воспоминания. Чудесные воспоминания. Моя память навсегда сохранит прекрасные мгновения, которые из двадцати четырех часов непрерывной деятельности, разговоров и прочего были самыми яркими минутами. Эти картины всегда будут стоять перед моим взором.

Я все еще стоял у окна, глядя на небеса, окрашенные в багряные, красные и желтые тона. Казалось, они были больны и вот-вот испустят последний хриплый вздох.

Позади зазвонил телефон.

Кто мог звонить в такой час? Еще одна Глэдис? Это было бы уже слишком. Я сразу понял, что меня ждет, стоило мне взглянуть на ее лицо и удавоподобную фигуру… Нет, вряд ли это какая-нибудь Глэдис. Таких, как она, найдется немного.

Я знал, кто мне не мог позвонить: Эдди Лэш, Рыкун Макги, Маккиффер, Виктор Пайн. Все они мертвы. А также Гидеон Чейм и Уилфред Джефферсон Джелликоу. Не могли позвонить Кларенс Ладлоу, Уоррен Барр, хозяин бара и некоторые другие, кто оказался за решеткой. Сколько людей угодило в тюрьму или в могилу! Похоже, все, кого бы я ни коснулся, превращались в хладные трупы. Но оказалось, не все.

Я схватил трубку.

— Да! — рявкнул я. — Что за…

— Зелл?

— Гм?

— Зелл, это ты?

— Привет… Зина? Да, это Шелл. Что… что ты хочешь?

— Тебя, Зелл. — Голос был немного странный не похожий на Зинин, но с ее звонким «з».

— Меня? — настороженно спросил я.

— Тебя.

— Зачем?

— Зкажу, когда приедешь зюда.

— Приеду? Да я только что уехал… навсегда… я полагаю. Зина?

— Да?

— У тебя какой-то чудной голос. Непохожий.

— Прозто потому, что это Зильвия.

Я окаменел:

— Зиль… Сильвия? Какая Сильвия?

— Сильвия Ардент.

Я услышал ее веселый смех:

— Зелл?

— Сильвия?

— Нет, это Зина. Хочешь поговорить з Зильвией?

— Послушай, у меня нет настроения для… для… Что это все значит?

— Ну… ты значала разбудил Зильвию, потом разбудил меня. И теперь мы обе зовзем уже прознулизь.

— Это я, кажется, уже понял. Но Сильвия была на «Индейском ранчо», когда я ее разбудил. Как же оказалось…

— Она мне звонила, но у меня были заткнуты уши, и я не злышала. А когда ты разбудил меня, я позвонила ей. Мы обо взем поговорили, и она приехала зюда.

— О чем это обо всем вы поговорили? — Она не ответила, и я тупо переспросил: — Приехала туда, да?

Я услышал приглушенный голос Зины, как будто она повернула голову в сторону: «Зильвия, он хочет знать, ты и правда здезь? Как его убедить?» И тут они обе стали кричать и болтать одновременно:

— Зелл, Шелл, мы обе здесь, Зина и я.

— Разве ты не убедилзя? Ты злышишь? Зильвия говорит вмезте зо мной?

— Да. И что же? — Я немного подумал. — Ага, понятно, — продолжал я. — Я разбудил Сильвию, потом тебя. И вы, хитрюги, встретились и решили мне отомстить. Тоже разбудить меня. Но я, ха-ха, даже еще не ложился.

Наверное, они слушали обе, приложив два прелестных ушка к трубке, потому что сначала заговорила одна, потом другая:

— Шелл, мы и правда решили тебе отомстить. По-своему. Ты ужасный тип, знаешь? Ты…

— …зекзуальный маньяк, Зелл. Вот ты кто…

— …бабник, развратник…

— …тебе должно быть зтыдно…

— Мы провели голосование, Шелл. И решили…

— Голосование? — ухитрился я вставить слово. — На какой предмет?

— Стоит ли Зине и мне тебя простить…

— Значала мы решили, что не зтоит, но потом выпили джина з тоником, позмотрели на возход золнца…

— Джина с тоником? — удалось переспросить мне. Поверьте, это нелегко, когда говоришь сразу с двумя обольстительницами. Особенно если они навеселе… слегка с приветом… такие очаровательные, стройные, пылкие…

Я отвлекся, а диалог в трубке продолжался:

— В первом голозовании ты проиграл. Два голоза были против.

— Потом мы проголосовали еще раз. Один — за, один — против. А последний раз — два голоса против.

— Только наоборот, не так, как первый раз. Ты выиграл выборы, Зелл.

— Выиграл? Наверное, вы хлебнули слишком крепкого тоника. Какие такие выборы я выиграл?

— Не хочу говорить по телефону. Не взе можно зказать по телефону.

— Мы тебе все объясним, когда ты приедешь, Шелл.

— Так ты приедешь? Зкажи, Зелл.

— Приехать туда? Где вы обе?

— Конечно.

— А почему бы и нет?

— А-а, понимаю. Вы посовещались и решили меня убить.

— Что ты, Зелл! Мы не зобираемзя этого делать.

— Шелл, ты боишься к нам приехать?

— Изпугалзя, да? Зелл Зкотт — труз? Зтреляет, деретзя з мужчинами, а з женщинами трузит…

— Неправда!

— Тогда приезжай. И поскорее.

— Даже если бы я согласился сделать такую глупость, мне еще надо одеться. Я собирался ложиться спать. На мне только мой… мой несколько необычный халат.

— Приезжай, в чем езть, одетый, неодетый. Какая разница?

— Но… но вдруг меня арестуют? У меня и так хватает проблем с копами. Они и в самом деле могут меня сцапать. Я этого просто не переживу.

— Папочка, даем тебе десять секунд на размышление. Иначе прощай навеки.

— Лучше зоглашайзя, дорогой. Она не шутит. И я тоже!

— Десять… девять… восемь…

— Вы что, смеетесь! — крикнул я. — Да вы ж меня на Луну запулите. Или убьете. Засаду устроите…

— Земь… шезть… пять…

Они даже считали по очереди.

— Послушайте, не могу же я выскочить, размахивая фалдами своего китайского халата. Появиться на улице в таком виде — это десять лет заработать. Да особенно на улицах Голливуда. О господи!..

— Четыре…

— Но…

— Три…

— Но…

— Два…

— Ну…

— Один!

— Не кладите трубку! Я выезжаю!

— Поторопись, Шелл.

— Да, дорогой, поторопизь.

Это были последние слова, которые я услышал. Я положил трубку, схватил ключи от машины и выскочил за дверь.

Может, они свихнулись. Может, свихнулся я. Может, они собрались зло и жестоко подшутить надо мной. Запрут, например, дверь и будут смотреть в окно и хохотать как безумные.

Или, может…

Я вскочил в машину, включил зажигание и вылетел из гаража на аллею, а потом на улицу. «Что бы ни случилось, — думал я, — это — жизнь, дружище, и если хочешь жить, время от времени приходится рисковать».

А если речь идет о такой прелестнице, как Зина Табур, которая в одну-единственную ночь способна доставить удовольствия всей «Тысячи и одной ночи», или о такой соблазнительной красотке, как Сильвия, которая, родись она эскимоской, растопила бы на Аляске все иглу? В общем, рисковать.

Свернув на дорогу, ведущую к Зине… и Сильвии, я взглянул на утреннее небо и был поражен его красотой. В рассветной сероватой дымке оно сияло всеми оттенками алого, розового, багряного и фиолетового.

Такие великолепные восходы — одна из достопримечательностей Южной Калифорнии.

Примечания

1

Кастер — американский генерал, убитый индейцами во время войны в 1876 году.

2

Сильвия имеет в виду инцест, или кровосмешение.

3

Mamma (лат.) — молочная железа.

4

До скорого! (фр.)

5

Намек на главного героя романа Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — человека двойственной природы.

Content

Ричард С. Пратер
Рукопись Чейма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания