Валерий Карышев

Записки бандитского адвоката

Пролог

Москва, октябрь 1996

Это был мой обычный рабочий день. Утром слушание очередного уголовного дела. Потом – обед, а после окончания судебного заседания я решил съездить в следственный изолятор – «Матросская тишина» – к своему новому клиенту, Кириллу.

Свидание с ним прошло быстро, а когда я уже собирался уходить, Кирилл тихо сказал:

– Не могли бы вы встретиться с моими компаньонами Олегом и Василием и передать им, что я здесь на киче, а бумаги по бизнесу я успел передать брату? Они все поймут. И еще – пусть будут осторожны, ими опера сильно интересуются. И сами будьте начеку, за вами могут следить.

– Да ладно, за мной столько было хвостов, наружку легко вычислю, – ответил я.

Выйдя из СИЗО, я сел в свою машину. Проехав несколько метров, резко развернулся и поехал в обратную сторону, внимательно посматривая в зеркало заднего вида.

Все было спокойно. В этот момент у меня зазвонил мобильник.

– Здравствуйте. Это Олег. Вы были у нашего друга?

– Да, – ответил я. – Только что.

– Может, сейчас встретимся на старом месте?

– Нет. Сейчас не могу. Нужно заехать в офис. Давайте через два часа на новом месте, под глобусом.

– Можно и там. Будем ждать, – сказал Олег и отключился.

Встреча должна была состояться в одном из кафе, находящемся в районе Нового Арбата. Подъехав к кафе, я сразу понял, что друзья моего клиента меня уже ждут. Перед входом на тротуаре стояло несколько иномарок, около них находилось несколько парней крепкого телосложения с рациями. Я вошел в зал. Он был пуст, и только за одним столиком сидели два парня. Это были Олег и Василий. На столике у них стояли две портативные рации. «Молодцы, берегут себя», – подумал я.

Мы сделали заказ, и я стал рассказывать о нашей встрече с клиентом.

Впоследствии я узнал, что Кирилл – коммерсант, который работал на деньгах Олега и Василия. А сами Олег и Василий – лидеры двух разных группировок, решившие совместно провести одну коммерческую операцию.

Когда обед был закончен, все вопросы решены и мы хотели было уходить, заработала одна из раций:

– Олег, здесь какая-то непонятка. То ли менты, то ли братва подтянулась. Чего нам делать?

– Так кто конкретно?

– Вроде не менты.

– Тогда стойте, где стоите. Пусть двое наших в зал к нам подойдут. Только пустыми. Понял?

– Понял. Уже идем.

Через несколько минут в пустой зал неожиданно вошли четверо или пятеро коротко стриженных здоровых ребят. Увидев моих клиентов, они радостно замахали руками: привет, братва! Все направились к нашему столику. Увидев мой встревоженный взгляд, Олег сказал:

– Это казанцы. Они с нами в дружбе.

Неожиданно вслед за казанцами быстро вошли несколько человек в гражданской одежде, с пистолетами в руках и приказали:

– Братва, стоять! Это РУОП!

Знакомых моих выстроили вдоль стены, заставив встать, подняв руки и широко расставив ноги.

Сотрудники РУОПа стали их обыскивать, а двое направились к нашему столику.

– Слушай, что делать? Я в розыске, – сказал мне Олег.

У меня возникло ощущение страха. Во-первых, место нашей встречи выбрал я. Кроме того, могло возникнуть подозрение, что я просто сдал своих клиентов.

Подойдя к нам, один из сотрудников РУОПа попросил предъявить документы. Олег достал права со своей фотографией, Василий – именной пропуск в модный ночной клуб.

Руоповец молча взял документы и стал рассматривать их, всем видом давая понять, что это не документы. Тогда я достал свое адвокатское удостоверение и уверенным голосом сказал:

– Эти люди со мной! Они мои клиенты.

– Все понятно, нет проблем, – сказал оперативный работник. – Можете быть свободны.

Мы быстро покинули зал. Мои клиенты явно были рады. Я поинтересовался:

– Это за вами?

– Да нет. Скорее всего, это казанских отслеживали. Мы завтра позвоним, узнаем, как у них дела, – сказал Олег.

– Вот видите, как получилось! – произнес я. – Я очень боялся, что вас задержат и что вы можете подумать на меня…

– Да что вы! Мы вам доверяем! Напротив, мы вас с удовольствием возили бы с собой на подобные встречи, раз ваше магическое удостоверение так действует на них!

– Нет, такие встречи мне больше не нужны! – отшутился я. – С меня и одной хватит!

Но зарекаться было рано.

В январе 1997 года Василия расстреляют в ста метрах от Петровки по приказу Олега. Сам Олег сможет избежать ареста и скрыться за границей, но позже его депортируют в Россию и поместят в следственный изолятор, где он будет убит сокамерниками. Мне же придется пережить слежки, обыск и несколько допросов. Но это все позже…

Глава первая

«Публику я защищал лихую»

– …Вы давно у нас «под колпаком», и ваши телефонные переговоры и встречи мы контролируем. Есть видеозаписи, которые свидетельствуют о ваших связях с организованной преступностью…

Вот так-то, ни более ни менее. И услышал я такой себе «приговор» от руоповца во время моего первого и, к сожалению, не последнего допроса в сером здании на Шаболовке.

– Надеюсь, вы не станете отрицать этого факта? – продолжил следователь.

– Да, я в самом деле связан с организованной преступностью. – И я выдержал паузу, вглядываясь в следователя и оперативников, присутствовавших в кабинете. – Да, связан настолько же, насколько и вы, такая уж у нас с вами профессия…

– Нечего нам голову морочить, каждый оперативник знает, что вы числитесь в «черных списках» всех наших спецслужб как «бандитский адвокат»…

После нескольких часов профилактической беседы с руоповцами я сделал для себя любопытное открытие: по мнению правоохранительных органов, я, оказывается, «бандитский адвокат», обслуживающий киллеров и рэкетиров.

Спустя некоторое время я уточнил у знакомого фээсбэшника, что у спецслужб, ведущих борьбу с организованной преступностью, действительно имеется «черный список» адвокатов, защищающих лидеров криминального мира. Список небольшой, всего 12—14 имен, а моей скромной персоне отводилось место аж в первых рядах.

Да что там сотрудники органов, люди гражданские тоже всякий раз спрашивают: как же вы можете защищать заведомых негодяев? И всякий раз если и не отвечаешь, то невольно думаешь: ну почему никто не спрашивает врача-проктолога, как он может каждый день заглядывать в десятки человеческих задниц? Да, публику я защищал лихую. Но почему так огульно – негодяев, да еще заведомых? А почему не просто людей, оступившихся и оказавшихся на скамье подсудимых и, по сути, ничем не отличающихся от других? Во всяком случае, для нас, для адвокатов. Обвиняемый оказывается одинок перед обществом, государством, законом – и особенно остро нуждается в поддержке и защите, независимо от того, как и чем он провинился. Адвокат не только по роду своей службы, но и как человек, пожалуй, становится для него единственной опорой, той самой соломинкой… Напрашивается еще одно сравнение. Священник ведь готов выслушать любую исповедь, любое раскаяние и независимо от степени прегрешения помочь человеку облегчить душу.

Конечно, опасна адвокатская наша профессия. И подспудно, и осознанно постоянно чувствуешь, что находишься на границе между государством и криминалитетом. И не слишком комфортно жить между этими баррикадами, придерживаясь и буквы закона, и выполняя своего рода гуманную миссию. При этом всегда помнишь, что надо соблюдать равновесие.

Так что же в таком случае подтолкнуло меня «расколоться» да написать свои современные мемуары?

Моих подзащитных правоохранительные органы, а с их подачи и вы, дорогие читатели, причисляете к ворам в законе, авторитетам, боевикам, рэкетирам, то есть к представителям так называемой организованной преступности. Статей, книг, фильмов о них более чем достаточно. Однако жизнь и деяния их, как мне кажется, высвечены несколько однобоко и отстраненно, недостает хотя бы чуточку иного взгляда, а голосов или хотя бы отголосков «оттуда», с другой стороны баррикад, почти не слышно. Каковы же реалии, нормы, понятия, законы, по которым живет преступный мир? Ведь с образом так называемых мафиози ассоциируются не только «Мерседесы», виллы, фотомодели, казино и рестораны, но и СИЗО, контрольный выстрел в затылок, короткая жизнь, которую они сами выбирают…

Нет, я не задаюсь целью ни оправдать, ни возвести в герои братву. Но хотим мы того или нет, она существует рядом с нами. И открещиваться от нее или даже только охаивать, пожалуй, бессмысленно. Узнать же чуть больше о тех, кто, переступив черту, оказался вне закона, по-моему, значит в какой-то мере самим разобраться и в реалиях нашей с вами действительности, а может, и в собственной жизни.

Как-то в Бутырке я подарил одному из моих клиентов книгу Николая Модестова «Москва бандитская». Вскоре ею заинтересовались и другие мои подзащитные, и я невольно стал участником своеобразной «читательской конференции» в стенах СИЗО – ее обсуждали те, о ком она была написана. Там же, в Бутырке, один из клиентов, известный вор в законе, во время нашей встречи «просвещал» меня своими размышлениями о преступности, ее роли в обществе и государстве. Признаться, я ловил себя на том, что в его откровениях для меня было немало открытий. Неожиданно к концу беседы законник сказал:

– А ты возьми и напиши про нашу жизнь без прикрас, о том, какая она непростая, опасная, как нам несладко приходится. Пусть «изнутри» о нас узнают…

Подобные диспуты и постоянное общение с представителями преступного мира спровоцировали меня на то, чтобы сесть за книгу и рассказать о современной криминальной жизни. Разумеется, так, как вижу ее я, глядя с собственной колокольни адвокатской практики.

Сразу оговорюсь и внесу некоторые юридические коррективы. Я оказывал правовую помощь группировкам и их представителям, но если в ходе расследования конкретного дела и решением суда они не признавались виновными, то я не вправе относить их к организованным преступным группировкам. Поэтому буду называть их московскими группировками.

И еще одно уточнение. Когда адвокат приступает к работе с людьми, принадлежащими к той или иной группировке, то никогда клиент не является к нему с заявлением о своем «статусе», дескать, я такой-то авторитет, занимаю такое-то положение в своей бандитской иерархии, у меня такой-то список преступлений и прочее. К адвокату обращаются, рассчитывая на его помощь по какому-то конкретному делу. Общего посвящения адвоката в так называемую криминальную политику с их слов не происходит. Разумеется, в процессе работы с клиентами я получаю о них дополнительную информацию из материалов уголовного дела, из всевозможных справок, предоставляемых правоохранительными органами, из источников в той среде, с которой клиенты контактируют. Сведения эти, как правило, появляются уже позже, причем большей частью известны с чужих слов, не проверены, одним словом, не могут служить основанием для использования их следственными и судебными органами.

Глава вторая

Криминальный бизнес, или организованная преступность, – еще одна власть?

В России действуют сегодня четыре власти: законодательная, судебная, исполнительная и информационная. Но многие поговаривают, что в начале и середине 90-х функционировала еще и пятая власть – криминальная. Она, по мнению специалистов, занимает отнюдь не последнее, пятое, место, а может, и промежуточное: между первой и второй. На самом деле организованная преступность существует во многих странах мира, и наше государство не исключение. Более того, наша страна переживала тяжелый период становления нового государства, в процессе которого дали о себе знать старые и вновь появившиеся «червоточины» общества.

В конце 1997 года тогдашний министр МВД РФ Анатолий Куликов направил президенту России закрытое письмо об организованной преступности. Оно носило пессимистический характер. В частности, по словам министра, МВД располагает данными о 16 тысячах преступных организаций, а также о 60 тысячах лиц, которые с ними тесно связаны. Однако представители правоохранительных органов часто говорят, что им все хорошо известно об организованных преступных сообществах. Они знают их количественный состав, ведут специальную поименную картотеку с фотографиями, обладают информацией о виде деятельности той или иной группировки, об их подшефных коммерческих структурах. Однако ликвидировать эти сообщества они не могут, ссылаясь на отсутствие необходимой законодательной базы. Таким образом, напрашивается вывод: в стране правоохранительные органы не борются с преступными сообществами, а занимаются лишь наблюдением за их деятельностью.

В повседневности понятие организованной преступности ассоциируется с действующей бандой молодых, коротко стриженных ребят, увешанных золотыми цепями, то есть с деятельностью рэкетиров. Но не так часто услышишь о том, что существует так называемая организованная преступность белых воротничков. Недавно, по данным Центрального разведывательного управления, стало известно, что в России более 10 крупнейших банков занимаются преступной деятельностью, а в теневой экономике производится от 30 до 40 процентов валового национального продукта.

Так сказать, на бумаге, в законодательном порядке борьба с организованной преступностью была сформулирована в знаменитом президентском Указе от 14 июня 1994 года. Указ по борьбе с организованной преступностью давал широкие возможности работникам милиции: в частности, право задерживать на 30 суток подозреваемых в совершении преступлений без предъявления им обвинения. Это, по крайней мере, противоречило принципу «презумпции невиновности», не говоря уже о том, что наши законодатели не удосужились разобраться в определениях и терминах. Или хотя бы в том, что такое организованная преступность. И пока года три действовал этот пресловутый указ, впоследствии, конечно, отмененный, люди пережили немало тяжелых, тревожных дней…

Преступный мир чутко реагирует на изменения в политике и тактике государственной борьбы с ним. Помнится, летом 1996 года криминальный мир буквально испытал шок, когда на всю страну был брошен знаменитый клич: «Бойтесь!» Вскоре после президентских выборов в июле 1996 года отставной генерал Александр Лебедь, широко известный своей молдавской эпопеей, был неожиданно назначен секретарем Совета Безопасности с широчайшими полномочиями. Помимо основной деятельности, которая сводилась к урегулированию чеченского конфликта, Лебедь неожиданно для всех стал заниматься борьбой с организованной преступностью.

В то время генерал Лебедь стал часто встречаться с другим генералом – Владимиром Рушайло, тогдашним начальником Московского РУОПа. Впоследствии Лебедь, давая очередные интервью, не раз говорил о том, что в течение короткого времени он может полностью ликвидировать преступность, для начала в Москве. И как гром среди ясного неба подписывается указ, в дополнение к уже существующему, – о борьбе с организованной преступностью в Москве и Московской области. На самом деле, как потом ходили слухи, лебедевский указ являлся лишь основной базой для специального комплекса жестких профилактических мер, условно названного «Московским экспериментом» и проводимого в Москве и Московской области во время борьбы с организованной преступностью. Естественно, об этом узнали представители братвы, и очень многие мои клиенты стали названивать мне, предлагая встретиться и обсудить указ Лебедя: неужели может заработать мясорубка репрессий, перемалывая всех подряд без разбора? Может быть, спрашивали они, лучше пока уехать из страны? (Кстати, многие уголовные авторитеты тогда поспешно выехали за бугор.) Практически всех охватил страх, замешательство и нерешительность. Мне ничего не оставалось, как по просьбе клиентов ознакомиться с текстом указа.

Благодаря знакомым в Государственной Думе РФ через несколько дней указ был у меня на столе. Ничего особенно нового в нем не было, но я знал о существовании специального, закрытого секретного приложения к указу, в котором, очевидно, и расшифровывалась его суть. В чем она заключалась, теперь уже трудно говорить, но случай, который произошел с моими клиентами, в какой-то мере, наверное, сможет проиллюстрировать этот документ:

В духе «Московского эксперимента»

Однажды задержали двух моих клиентов. Сразу же после задержания их вывезли в пригородный район Москвы. Спецназовцы достали из своих машин лопаты и заставили клиентов рыть ямы. Когда парни спросили, а, собственно, для чего это нужно копать, спецназовцы ответили: «Ясное дело, для могил, мы вас сейчас расстреливать будем». Затем потребовали подписать чистосердечное признание в их принадлежности к одному из бандитских формирований Москвы. В случае же отказа, пообещали спецназовцы, их расстреляют, закопают и спишут все на мафиозную разборку.

Парней подвели к ямам, спецназовцы передернули затворы, и раздались выстрелы. Но патроны были холостые. Однако можно представить состояние задержанных после такого эксперимента!

Конечно, никаких доказательств проведенной акции нет. Вероятно, работники милиции отрицали бы свою причастность к ней. Но возникает вопрос: зачем было моим клиентам придумывать эту историю?

Спустя некоторое время я тоже попал в число жертв «эксперимента».

Через два месяца один из московских бизнесменов пригласил меня на день рождения, который проходил в фешенебельном московском ресторане. В отдельном банкетном зале собралось человек 50—60. В основном – бизнесмены, но не исключено, что и представители их «крыш».

Праздник проходил весело, гости все прибывали. Вошел мужчина в обыкновенном сером костюме. Лицо его показалось мне очень знакомым. Я спросил у бизнесмена:

– Кто это?

– Ну как же! Вы должны его знать. Сотрудник одного из московских изоляторов.

Да, я не раз его видел, только в военной форме.

Замелькали и другие знакомые мне люди. Все входили шумно, с подарками, желали всяких благ юбиляру.

В разгар вечера двери ресторана резко распахнулись, и в зал вошли человек 10—12.

– Всем оставаться на местах! РУОП!

Естественно, за столами мгновенно воцарилась тишина. Сразу несколько сотрудников отвели мужчин и женщин к стене, стали проверять документы и проводить личный досмотр. Ни у кого ничего не нашли. Забрали только одного человека, который находился в розыске. Для всех остальных эта процедура завершилась благополучно.

Через несколько дней я узнал, что у другого моего знакомого бизнесмена, который открыл пиццерию и по такому случаю собрал шумную компанию бизнесменов, тоже побывал РУОП. Положили всех на пол, обыскали и покинули помещение. Слава богу, при этом никто не пострадал, никого не забрали, ничего не разрушили, ничего не украли. Хотя бывали, конечно, и другие финалы.

Эффект убийства Листьева, или конфискация креста

Надо сказать, что бурный подъем и крупномасштабные операции в борьбе с криминальным миром имели место еще до начала «Московского эксперимента». Волна арестов, шмонов, задержаний, обысков в казино, ночных клубах, проверок машин на трассах прошла весной 1995 года, когда в подъезде своего дома был убит известный тележурналист Владислав Листьев. В свое время это была довольно широкая кампания. Расследованием убийства занималась специальная бригада. Для профилактики мэр Москвы распорядился закрыть многие казино. А перед закрытием в Москву для наведения порядка были вызваны подразделения ОМОНа из разных городов. Чуть ли не триста человек признались в убийстве. По первоначальной версии основными подозреваемыми в убийстве Листьева были представители солнцевской группировки.

Впоследствии версия эта провалилась. Основанием для нее послужила оперативная информация о сходняке солнцевских авторитетов, на котором обсуждали вопросы, связанные с рекламным телевизионным бизнесом на ОРТ. Кроме того, стало известно, что один из телохранителей Сергея Михайлова (Михася), которого правоохранительные органы считали лидером солнцевской ОПГ, дал показания на своего шефа по поводу причастности его к некоторым преступлениям, в том числе и к убийству Листьева.

В конце августа 1995 года против солнцевских проводилась операция под условным названием «Закат», в которой участвовали ведущие подразделения РУОПа, МУРа, ГУОПа, ОМОНа.

Было задействовано 500 милиционеров. Задержано 23 солнцевских боевика. Но это была капля в море, потому что, как я впоследствии узнал, произошла утечка информации, и большинство членов солнцевской группировки были предупреждены о готовящейся операции и заблаговременно покинули квартиры и офисы. Тем не менее операция «Закат» для многих все же была внезапной.

Мои клиенты рассказывали мне немало подробностей о тех днях, когда после убийства Листьева в Москве выполнялись профилактические действия: омоновцы врывались в помещения, клали всех на пол, избивали, срывали золотые украшения, часы. Так, однажды ко мне в консультацию приехал Сергей Ч. По рекомендации моих клиентов он обратился ко мне за помощью.

Сергей Ч. с друзьями ехал на своем джипе. Неожиданно их подрезал милицейский внедорожник, и из него выскочили пятеро или шестеро человек в камуфляжной форме, в масках, с автоматами.

– Не говоря ни слова, они вытащили нас из машины, – вспоминал Сергей Ч., – заставили сначала упереться руками в капот, затем расставить широко ноги, а после этого просто положили в грязь и стали избивать. Устроили шмон в машине. У нас там ничего не было, хотя омоновцы вполне могли подложить нам оружие или наркотики. Но, видно, они преследовали совсем другую цель. Наспех избили нас, обыскали, естественно, у них не было на это никаких санкций, изъяли крупные суммы денег, у многих сняли часы. У меня тоже взяли золотые часы «Картье» стоимостью двадцать тысяч долларов. Но самое главное, с меня сняли золотой крест – подарок близкого друга.

И Сергей очень просил меня найти этот ОМОН или СОБР и вернуть хотя бы крест.

Через несколько дней мне удалось с помощью моих знакомых узнать, что в тот день на Ленинском проспекте дежурили рязанские омоновцы. Они находились на специальной базе московского СОБРа, что в Большом Каретном переулке.

Мы с Сергеем отправились туда. Надо сказать, что Сергей был человеком не робкого десятка, но, направляясь со мной на базу СОБРа, чувствовал себя не особо уверенно.

Мы остановились и стали наблюдать. Вскоре к нам подошли три здоровых бойца в камуфляжной форме и поинтересовались, что мы тут делаем и что нам надо.

– А в чем, собственно, проблемы? – спросили мы.

– Тут территория режимной организации. Предъявите свои документы.

Мое адвокатское удостоверение, по всей видимости, подействовало, и представители ОМОНа сменили тон.

Я спросил, как мне повидаться с их руководством. Они провели меня к своему начальнику, рослому майору в камуфляжной форме. Я представился и изложил суть дела. Милицейский майор сделал удивленные глаза.

– Во-первых, откуда вы знаете, что именно наши ребята сорвали с него крест? А во-вторых, может, ваш подзащитный придумал эту версию?

– Видите ли, – ответил я, – мой подзащитный хорошо рассмотрел нашивки рязанского ОМОНа у одного из бойцов. А придумывать, что у него отняли золотой крест, и совершенно безосновательно обвинять работников милиции ему нет никакого смысла.

– Хорошо, я постараюсь выяснить, – сказал майор. – Опознание проводить мы не имеем права, поскольку все работники СОБРа являются засекреченными сотрудниками. Наверное, оснований к возбуждению уголовного дела нет.

– Да, конечно, – ответил я, – пока мы не хотели бы возбуждать уголовного дела. Думаю, что вопрос можно решить мирным способом.

– Конечно. Если вещи действительно отобрали, то мы найдем все, вернем и накажем провинившегося сотрудника. Дайте описание креста.

Сергей взял лист бумаги и стал подробно записывать основные приметы золотого креста. Я оставил свой телефон, и мы благополучно покинули здание СОБРа.

Особой надежды на успех нашей миссии у нас не было. Мы думали, что, скорее всего, майор подготовит какую-либо бумагу, указывающую, что наши требования совершенно безосновательны.

Через три-четыре дня раздался телефонный звонок и представившийся мне майор милиции попросил приехать в СОБР.

Дорога к Большому Каретному переулку была нелегкой, Сергей волновался и то и дело спрашивал:

– А вдруг нас сейчас закроют? А вдруг спровоцируют? Вдруг что-то подложат или просто побьют?

Я всячески старался его успокоить:

– Не бойся, я же твой адвокат, у нас имеются соответствующие документы. Не думаю, что они на это пойдут.

– А мы могли бы на всякий случай как-то подстраховаться?

– Конечно.

Я набрал номер своей консультации и сообщил дежурному адвокату, что еду сейчас в штаб-квартиру СОБРа в Большом Каретном переулке на встречу с майором имярек. А также попросил принять соответствующие меры, если я в течение часа не перезвоню. Это немного успокоило Сергея Ч.

Мы въехали во двор СОБРа. Небольшой трехэтажный особнячок был окружен со всех сторон вырытыми канавами, видимо, прокладывались какие-то коммуникации. Я удивился: как же так – СОБР, который должен быстро реагировать, моментально выезжать, лишен, выходит, этой возможности. Но такова, видимо, наша неискоренимая русская бесхозяйственность.

Мы вошли в кабинет. Майор, улыбаясь, протянул нам небольшой пакет. Раскрыв его, мы увидели массивный золотой крест.

– Вот видите, мы свое слово сдержали. Что касается часов, то, к сожалению, ничего не получилось. Наш сотрудник категорически отрицает, что брал часы.

– Да ладно, нет базара! – сказал мой клиент. Он взял крест в руки, и широкая улыбка появилась на его лице. – Хорошо, что все обошлось, – сказал Сергей, когда мы покидали особняк. – Понимаешь, это для меня как талисман. – Он обратился ко мне на «ты».

В итоге – отставка

Прошло время, и многих потрясла еще одна неожиданная новость. Основные борцы с организованной преступностью генерал Лебедь и генерал Рушайло были отправлены в отставку. Лебедю были предъявлены претензии в создании незаконного формирования. В последнее время генерал Лебедь действительно настойчиво пропагандировал свои формы борьбы с организованной преступностью, много говорил о необходимости создания специального воинского подразделения, состоящего из бывших работников КГБ, МВД, не связанных с коррупцией. Подразделение условно должно было называться «Русский легион», в состав которого входило бы около пятидесяти тысяч человек. Не знаю, по каким причинам, но тут же последовала реакция тогдашнего министра внутренних дел Анатолия Куликова, который обвинил Александра Лебедя в попытке узурпировать власть, создать незаконное воинское формирование. Возможно, какие-то причины такого несогласия не стали достоянием гласности.

Однако спустя некоторое время после отставки Лебедя генерал Куликов также высказал идею создания специального подразделения по борьбе с организованной преступностью. Министра не поддержали, так как в недрах ФСБ и МВД существовали уже спецподразделения, в частности, Главное управление по борьбе с организованной преступностью. Еще одно формирование, видимо, показалось руководству страны нецелесообразным.

Трудно сказать, с чем была связана отставка генерала Рушайло, однако московская братва не отнеслась к ней с большой радостью. Нет, не то чтобы генерала не боялись, отнюдь: и боялись, и очень уважали, может быть, чувствуя какую-то справедливость в его действиях. Но очень многие представители криминальных структур сожалели об отставке Рушайло.

Растерянность и недоумение в криминальных структурах возникли также и в конце 1997 года и были вызваны секретным письмом Анатолия Куликова о создании Координационной комиссии по оперативно-разыскной деятельности. До шока дело не дошло, но очень многие стали интересоваться, какие меры и инициативы предлагает Министерство внутренних дел по борьбе с организованной преступностью. Последовали звонки, встречи с просьбами поподробнее узнать об этом письме.

Когда мне стало известно содержание письма, то оказалось, что в нем нет ничего опасного. Речь шла о создании специального механизма или, иными словами, разведывательных подразделений, призванных собирать информацию об организованной преступности. В рядах правоведов эта идея вызвала диспут, что, дескать, не Министерство внутренних дел, а прокуратура призванa осуществлять надзор за соблюдением законности, в том числе и за действиями органов внутренних дел.

Что ж, с организованной преступностью борются, и я бы сказал, всеми правдами и неправдами, хотя, между прочим, в законодательных актах понятие такое не фигурирует (но об этом я расскажу ниже). Так что наверняка резонно задаться вопросом: а как родилась, в частности, в Москве организованная преступность? Как скрещиваются пути-дороги зарождающегося российского бизнеса с криминалитетом в обществе, есть ли между ними какая-то связь? Вопросы, пожалуй, в какой-то мере риторические, но о скрытой в них сути мне довелось узнать из первых рук.

Встреча в банке

Я приехал в один из московских банков, руководство которого просило меня провести экспертизу будущего контракта. В сопровождении охранника я поднялся к вице-президенту.

В просторном кабинете, обставленном дорогой импортной мебелью, за большим массивным столом сидел рослый мужчина лет тридцати – тридцати пяти, в дорогом двубортном костюме от Версаче и в очках с золотой оправой. Он изучал какие-то бумаги. Поздоровавшись, я сел за стол и хотел было уже изложить результаты правовой экспертизы контракта, как вдруг банкир спросил:

– А вы меня не узнаете?

Я оторвал взгляд от документов и внимательно посмотрел на него:

– Нет, не узнаю. Но лицо знакомо.

– Ну как же! Пять лет назад я был вашим клиентом. Помните дело о вымогательстве одной люберецкой бригады? – И он назвал свою фамилию.

Конечно же, я прекрасно помнил Леню К., авторитета одной из люберецких бригад, обвинявшейся в вымогательстве у коммерсанта денег, которые тот якобы задолжал другому коммерсанту. Тогда я удачно доказал, что факт вымогательства отсутствовал, а была инсценирована только попытка разговора как факт вымогательства. Моих подзащитных освободили из-под стражи, и дело было закрыто.

Леня К. предложил мне пересесть за журнальный столик и за чашкой кофе сказал:

– А я вот теперь банкиром стал.

– Как же это ты вдруг выбрал такую неожиданную для себя профессию?

– Все закономерно.

– То есть как? – удивился я.

– А что, мне всю жизнь нужно было оставаться откровенным бандюгой? – сказал Леня. – Время примитивного рэкета и откровенного криминала прошло…

– Выходит, произошел переход в легальный бизнес? – спросил я. – И ты из братвы превратился в коммерсанта?

– В общем, да.

– А как это произошло?

– Очень просто. Все началось с того, что… я стал рэкетиром. Помните, в 1987 году был принят закон о кооперации…

Беседа с Леней К. у нас затянулась, он был словоохотлив и, казалось, вошел в азарт, посвящая меня в экономические азы раннего российского капитализма. В конце концов он рассмеялся и сказал:

– Ну и раскрутили вы меня! Исповедали!

Рэкетирское прошлое Лени К.

– Рижский рынок – это место, где собирались первые кооператоры, коммерсанты, которые предлагали нам шашлыки, самопальные джинсы, красивые экзотические наклейки разных фирм, карты Москвы с многочисленными магазинами и так далее. По выходным дням на этот рынок приезжало много зевак. Постепенно к рынку стали подъезжать и мы, ребята, которые жили в разных районах Москвы, прошли школу качков, спортсменов, уличной шпаны. Вот тогда впервые и возникли слова: «крыша», «наезд», «братва», «разводка», «стрелка», ну и прочие.

Первыми рэкетирами, которые осуществляли довольно грубый «наезд», были в общем-то простые ребята. Основными нашими учебниками были тогда видеофильмы, в основном про американскую или гонконгскую мафию, мы смотрели их в видеосалонах и набирались опыта.

– Но разве вы не знали, что зарубежная мафия в основном «наезжает» на тех предпринимателей, которые занимаются незаконным бизнесом, то есть торговлей наркотиками, проституцией, игорным бизнесом и так далее?

– Да мы, собственно, никакого различия в этом плане не делали, для нас главное был коммерсант, или лох, как мы его называли. Для этого мы и приезжали на Рижский рынок. А знаете, что родиной московского рэкета можно считать Рижский рынок? Здесь и стали появляться те бригады, группы людей, а потом и известные группировки. Но тогда в основном были небольшие бригады, в которые входило от пяти до десяти человек. Приезжали и «бомбили» кооператоров, лотошников, первые киоски…

Леня вдруг поднялся с кресла, подошел к столу и достал из ящика несколько фотографий. Одну из них протянул мне: он стоял в окружении троих крепких парней. Все были в спортивных костюмах, имели довольно грозный вид.

– Вот посмотрите, это из летописи первых «наездов», храню как талисман, – сказал Леня. Он задумался и снова заговорил: – Знаете, все-таки относительно спокойное и мирное было время. Тогда на Рижском рынке зарождались и наши первые тусовки. Делить было пока нечего, не наступило еще время передела… Не было никаких заказных убийств, взрывов, автоматов, пистолетов, и если происходили какие-то разборки, то они заканчивались либо кулачными боями, либо в ход шли дубинки, бейсбольные биты и нунчаки. Хотя, впрочем, недалеко от Рижского рынка, на Маломосковской улице, у известного кафе – название я уже забыл – возник спор в отношении одного коммерсанта между, кажется, ребятами с Мазутки, в основном живущими на соседней улице Павла Корчагина, и, по-моему, останкинской братвой. Они в это кафе бросили несколько бутылок с зажигательной смесью. Но никто не пострадал, только помещение частично выгорело, а люди отделались легким испугом…

Леня вдруг умолк, я обернулся к двери. В кабинет вошел капитан милиции. Мысли в голове пронеслись малоприятные.

– Все нормально, – капитан обратился к Лене, – разрешение вам выдали.

– Хорошо, – сказал Леня, – поговорим позже. Вот видите, – обратился он ко мне, – кто у нас работает? Бывший мой опер из Люберец. Я его к нам в банк взял начальником охраны. Он ездил к своим за разрешением на оружие и специально надел форму.

– А скажи, – я попытался продолжить прерванный разговор, – как расширялись границы, как ты говорил, родины рэкета? Ведь потом не только на Рижском рынке, а по всей Москве прошла волна рэкета. Писали уже о рэкетирском беспределе. Обыватели, которые рэкет и в глаза не видели, приходили в ужас, завидев парней крепкого телосложения в спортивных костюмах.

– Кстати, эти дурацкие самопальные «адидасовские» костюмы рэкетиры сменили потом, к началу 90-х, на короткие полупальто, ходили с короткой стрижкой «под ноль». Но это была не просто мода, а как бы психологический прием воздействия на будущих наших потенциальных клиентов. Так вот, да, кооперативное движение развивалось, постепенно вышло с площади Рижского рынка. Были заняты улицы, площади, переулки, появились лотки, разные коммерческие структуры. В моде еще были видеосалоны, платные туалеты. Вот тогда братва стала предлагать «крышу» коммерческим предприятиям. Много ходило разных мифов, и один из них я хочу развеять. Это миф о криминальной карте Москвы. Говорят, что все районы Москвы закреплены за теми группировками, которые в основном живут в этих районах. Например, Ленинский проспект считается почему-то закрепленным за солнцевской и ленинской группировками. На самом деле это далеко не так. Конечно, «право первой ночи» принадлежит тем, кто придет первым к коммерсанту. А у коммерсанта уже может быть своя «крыша». Тогда ему говорят: «Назови, с кем работаешь». Если возникает какое-либо подозрение, что нас обманывают, то мы через коммерсанта назначаем его «крыше» стрелку, на которой сразу определяется, является ли коммерсант свободным или он уже работает с кем-либо. Вот тогда и родился первый девиз братвы: «Нам чужого не нужно, а свое не отдадим». Так что утверждение, будто районы Москвы закреплены за какими-то определенными группировками, неверно. Один коммерсант может иметь «крышу» из четырех группировок, мне даже известен случай, когда один вещевой рынок держали семнадцать московских группировок, в разных долях конечно.

– Были у вас, наверное, какие-то подходы, приемы, чтобы установить отношения с коммерсантом, выйти на него? Как они на вас реагировали?

– У разных коммерсантов к нам отношение тоже было разное. Конечно, прибегали мы и к жестким формам «наезда». Подъезжаем, говорим: «Давай плати, лох». И он платил. А те, кто не соглашался, подвергались прессингу. Благо учебные пособия у нас были хорошие, те же художественные кинофильмы. Были популярны паяльник и наручники, которыми мы пристегивали клиента к батарее. Случалось, вывозили его в лес или закрывали в подвале. После небольшой обработки клиенты соглашались платить. Платили обычно двадцать – тридцать процентов от прибыли.

Прекрасно помню, как я с моим двоюродным братом приехал в гости к одному мытищинскому авторитету. Он повел нас в свою загородную баню. Сидели мы с пацанами, парились, вдруг один из подручных авторитета к нам в парилку, в эту дикую жару, заталкивает парня в дубленке и меховой шапке и при этом говорит: «А теперь посиди и подумай, где достать тридцать тысяч». Такие методы тоже были, что говорить…

– Круто вы с ними обходились. Наверное, не брезговали обманом, хитростью, шантажом, а?

– Ну, вначале мы держали коммерсанта в строгости, иногда придирались к каждому слову. И действовали по принципу: за все нужно отвечать. Сказал не так – отвечай. А отвечали обычно деньгами. Затем была идея «развести» коммерсанта, урвать побольше, заложить кабанчика, то есть все, что он накопил, наработал, мы отнимали, ну, не мы, а другие бригады, – поправился мой собеседник. – Иногда какая-либо бригада инсценировала «наезд». Например, мы договаривались с другой бригадой, чтобы та начала «наезжать» на коммерсанта. Тогда он нас вызывал, чтобы разобрались с другой бригадой. Ну, мы назначали стрелку, отправляли на нее двух-трех ребят. А через пару дней подвозили их, специально избитых, окровавленных, – таковы были правила нашей игры – к нему в офис и запускали. Входит наш парламентарий, весь окровавленный и избитый. Коммерсант в шоке. Тут подъезжаем мы: «Так, давай плати на восстановление здоровья, пострадали ребята по твоей милости». Платит. Затем новое условие: «Дай деньги на войну. Мы должны их наказать». Он дает нам десять тысяч, тридцать тысяч долларов – все зависит от того, насколько коммерсант богат. А потом мы с братвой из другой бригады на эти деньги либо в ресторане гуляли, либо куда-нибудь на курорт с телками уезжали отдыхать.

Выколачивание долгов

– Мне приходилось слышать, что со временем коммерсанты сами стали искать себе «крышу». Предпочитали «добровольно сдаться», наверное, не очень им хотелось иметь дело с непрошеными гостями…

– Бизнес, коммерция набирали силу. Многие коммерсанты стали понимать, что без нас, без наших охранных услуг им никуда не деться. Кроме того, у многих возникали проблемы с кредиторами и должниками. Вот тогда братва и взяла на себя, помимо охранного бизнеса, и функции выколачивания долгов, поиска тех, кто «кидал» наших коммерсантов.

Выколачивание долгов постепенно превратилось для нас в официальный бизнес, которым занимались практически все криминальные структуры. Да и не только они. Обычно представляют коммерсанта в окружении каких-то мордоворотов, с цепями на шее, они едут выбивать долги к другому коммерсанту. Но это тоже очередной миф…

– А как же это выглядело реально?

– В каждой уважающей себя крупной группировке имелась специальная бригада, она и занималась выколачиванием долгов, другими такими же «сервисными услугами». Бригада жила достаточно цивильно, у нее был официальный статус: более чем законопослушное охранное или сыскное предприятие с безупречной репутацией, со всеми необходимыми разрешениями и лицензиями…

Кстати, во всей Москве прекрасно знали, что каждой группировке принадлежит свой охранный офис. Подробной информацией располагали и правоохранительные органы. Правда, криминала в этом не было, потому что принадлежность охранной фирмы к преступной группировке уголовно не наказуема, так же, как нет в нашем Уголовном кодексе и наказания за наличие бандитской «крыши».

– Ну а все-таки коммерсант обращался к вам напрямую или через посредников, по чьей-либо рекомендации?

– Коммерсант обращался в охранные фирмы по рекомендации своих знакомых коммерсантов, а может быть, даже и через представителей их «крыши». Он излагал суть своей проблемы, обязательно представлял какие-то документы. Причем мы не были юристами и не нуждались в документах, нотариально заверенных. Просто для нас необходима была их реальная доказательная сила, а также та четкая сумма, которую ему задолжал другой коммерсант. Или же нам надо было представить документы, подтверждающие, что наш коммерсант понес какие-либо убытки в результате деятельности другого коммерсанта. Как только документы попадали к нам в руки, начинался процесс выбивания долгов. Ну а на самом деле это выглядело таким образом: просто работники охранной фирмы, которая, так сказать, получила заказ, назначали стрелку своим коллегам из другой группировки, которые обеспечивали «крышу» должника, и проблема решалась путем спокойных, мирных переговоров. И «крыша» должника внушала затем своему подопечному, что долги надо отдавать.

– Неужели всегда удавалось договориться по-хорошему? Не возникали какие-нибудь трудности?

– Конечно, бывали случаи, когда «крыша» должника оказывалась круче «крыши» кредитора. Тогда работники последней извинялись перед своим коммерсантом и рекомендовали ему обратиться в другую, более мощную охранную структуру. Случалось, что «крыши» между собой сговаривались, и тогда происходила так называемая «разводка», то есть из обоих выбивали несуществующие долги. Со временем к этим приемам стали прибегать реже. Хотя, говорят, и до сих пор иногда еще практикуется такое.

Леня резко поднялся, подошел к окну и, помолчав, вдруг спросил:

– А вы никогда не задавались вопросом, почему коммерсант к нам обращается, чтобы вернуть свои деньги? А не в суд, не в арбитраж, не к вам, наконец, к адвокатам?

Да, вопрос больной и по существу. Ответил я не сразу.

– У нас худо-бедно как-то уже складываются новые экономические отношения, а судебная система все та же и новой экономике не соответствует. Прежде всего суды практически полностью устарели. Если даже после долгого, растянувшегося на годы процесса человек выигрывает дело, то ему еще предстоит получить деньги по выигранному делу. А сейчас практически деградировала система судебных исполнителей. Проще говоря, решения арбитража или суда не исполняются по той причине, что у нас нет, как принято в европейских странах, системы долговых тюрем, системы описания имущества и тому подобного. Поэтому коммерсант и вынужден обращаться к «крыше» за помощью. Но у вас, наверное, более весомые аргументы, более неформальные методы общения с должником?

Телефонный звонок прервал наш разговор. Леня снял трубку. Речь шла о коммерческом проекте, о тех документах, которые я принес с собой. Когда он закончил говорить, я поинтересовался:

– Леня, а если не секрет, как же ты в конечном счете выбился в банкиры? После того, как уголовное дело против тебя было прекращено, ты сразу занялся бизнесом?

Взлет банковского дела

– Нет, тогда завязать с криминалом я не мог. Механизм был уже раскручен. Была бригада, она не могла бросить дело. Но у нас назревали перемены. Постепенно открытый криминал кончался, многие из нас стали побогаче. Общак стали крутить, вкладывать в различные коммерческие проекты. Мы стали переходить на легальный бизнес. Конечно, у кого было мало интеллекта, кого коммерция не привлекала, те так и остались бандитами. Но большинство занялось бизнесом.

– Ну а как это практически получилось?

– Мы же все время общались с коммерсантами, и поэтому схема их коммерческой деятельности была знакома. Коммерсанты постоянно с нами советовались, боялись, как бы на чем-нибудь не споткнуться. А чем мы хуже их? Поэтому мы либо сами начинали заниматься коммерцией, либо нанимали толковых молодых ребят, менеджеров, чтобы они крутили наши деньги. Так и по сей день происходит. Вот я из любера и стал главой банка.

– А какова твоя роль, функции, обязанности во всей финансовой деятельности?

– Я пришел с деньгами нашей братвы, мы их вложили в банк. Одновременно я выступаю в качестве и учредителя, и смотрящего, чтобы деньги никто не расходовал, не воровал. Вначале я работал вице-президентом банка по собственной безопасности. Но потом взял на это дело ребят помоложе и сейчас работаю на участке выдачи и получения кредитов.

– Иметь дело с кредитами, я думаю, не так-то просто, тут и промахнуться можно, тут и тебя, так сказать, «кинуть» могут…

– Вообще-то, конечно. Прежде чем дать кредит, мы «пробиваем» человека или организацию, подстраховываемся, встречаемся с его «крышей», требуем какие-либо гарантии. Бывает – «кидают», и не только нас. Вот приведу один только пример. Был в Москве несколько лет назад Антон Долгов, руководитель Московского городского банка. И в этот банк вложили деньги очень многие структуры, и коммерческие и преступные. В один прекрасный день Антон исчез с деньгами. Какой переполох поднялся в банке! Приехали и коммерсанты со своими «крышами», и РУОП с СОБРом. Все толкутся в коридорах, суетятся, а сделать ничего не могут. Антон как в воду канул. До сих пор, говорят, его ищут за границей братва и правоохранительные органы. Ничего, рано или поздно найдут. Или вот еще, пожалуйста, вам пример. – Мой собеседник взял со стола свежий номер газеты «Коммерсантъ» и сказал: – Дело Григория Лернера. Кстати, я с ним лично встречался, он ко мне приходил. Вот пишут, что он замешан в хищении свыше двухсот миллионов долларов у Промстройбанка, Мосстройбанка, Межрегионального банка, Мострансбанка и Нефтяного банка. Одни говорят, что это так, другие отрицают факт хищения.

– Я слышал, что кредитные отношения в самих банках тоже сильно криминализированы. Известны случаи, когда какой-либо банкир выдает левые кредиты, то есть не ставит в известность своих учредителей, а поскольку выдает кредиты, не оформив соответствующие документы, то неожиданно исчезает. Потом его просто-напросто убирают.

Леня с пониманием закивал и как бы резюмировал:

– Все денежные средства, которые находятся под опекой криминальных структур, тщательно охраняются, на них практически посягательств не бывает. Вспомните дело подольской «Властилины». Я лично помню, что когда в Подольск возили чемоданами деньги, то ни одного случая нападения не произошло. А почему? Да потому, что люди прекрасно понимали, что «Властилина» находится под охраной криминальных структур, и никому даже в голову не приходило попытаться отнять эти деньги.

– Правда ли, что в банках находится в обороте большая часть криминальных денег, то есть нажитых криминальным путем?

Мне показалось, что вопрос был неожиданным для моего собеседника. Он немного подумал и сказал:

– Я бы не совсем согласился с такой постановкой вопроса. Вы сами говорили, что в Уголовном кодексе не существует никакого наказания за предоставление «крыши». Те, кто выступает в роли «крыши», получают за услуги десять – двадцать процентов. Эти вот деньги всех «крыш» потом и оказываются в обороте. А говорить, что они криминальные, я бы не решился. Да и в начале 90-х коммерсанты же сами искали себе «крышу» и фактически платили ей за работу…

– Леня, по-моему, когда ты ушел в бизнес, в криминальном мире и вокруг него произошли изменения. Примерно с середины 90-х годов государство уяснило для себя что организованная преступность существует. И появились разные указы на предмет борьбы с ней и их исполнители – спецслужбы: РУОП, СОБР, ОМОН, ФАПСИ, налоговые полиция и инспекция и другие организации. Поэтому сейчас по ряду причин – трудно сказать, по каким именно, – но многие коммерсанты стали выбирать в качестве «крыш» эти вот спецслужбы. Те, кто занимается торговлей на рынках, в палатках, обычно обращаются в районные отделения милиции, другие – в РУОП, в службу по экономическим преступлениям. Есть даже «крыши» из ФАПСИ…

Я, кажется, ничем не удивил Леню, он меня спокойно дослушал и тоже поделился любопытной информацией:

– У меня тоже недавно был такой случай, когда мы разбирались с должником по кредиту. Приехали на стрелку, и можете себе представить, что с другой стороны была «крыша» из Министерства по чрезвычайным ситуациям. Мы просто обалдели… Так что я вот как скажу: у нас существует не организованная преступность, а криминальный бизнес… И в нем участвуют все: коммерсанты, бандиты, представители спецслужб, милиция, суды, прокуратура и вы, адвокаты. – И Леня с улыбкой посмотрел на меня. – Все мы в одном котле варимся. Просто у каждого из нас свои проблемы…

Трудно было не согласиться с моим собеседником. А вся суть, вся горькая правда в том, что главный участник криминального бизнеса – само наше с вами государство…

Как братва в Москву съезжалась

Где-то в начале 90-х годов в Москву стали приезжать бригады из других городов России. Встала серьезная проблема сфер влияния и их раздела и передела. Мне хотелось услышать, что на этот счет думает Леня.

– Как у вас складывались отношения с приезжими, иногородними группировками? Какие из них первыми появились в столице?

– Вообще, с ними были большие проблемы. Среди первых бригад из других городов, наверное, можно назвать липецких, красноярских, архангельских, курганских, новокузнецких и казанских. Первая встреча у нас была как раз с казанскими.

Они объявились в Москве еще в середине 90-х годов, когда мы пока не трясли коммерсантов. Тогда мы впервые услышали, что казанские приезжают в Москву и учат москвичей русской идее. Они отлавливали панков, различных стиляг и избивали их. Попозже люберецкие ребята тоже стали приезжать в Москву с такими же намерениями. Но когда от уличных забав братва перешла на экономику, казанские тоже изменили поведение. Мы работали на одного из коммерсантов и на стрелке встретились с казанскими ребятами.

Возглавлял их Артур Кжежевич. Он был из спортсменов, увлекался боксом. После того как стрелка мирно закончилась, Артур предложил мне встретиться в ресторане.

Фешенебельный ресторан находился на Новом Арбате. В то время там выступал балет, варьете. Приехал я с ребятами, Артур уже в зале сидит. Поляна накрыта, ждет нас. Мы подсели, начали разговор. А сводился он к тому, что, мол, брат, мы общие с тобой интересы имеем: что Казань, что Люберцы, одинаковая идея. Москвичей надо потеснить, они зажрались. Давай, мол, объединимся, и нам по силе равных не будет. Вот такая у него идея была. Но я ему объяснил, что надо мной есть вышестоящие и без них я этого не решаю. Артур уточнил, что над ним тоже есть старшие. Говорит, давай с тобой решим вопрос, а потом и на старших выйдем.

Встреча закончилась ничем, но я заметил, что казанские вели себя спокойно в ресторане, как хозяева. Да и пацаны из его бригады приставали к девушкам из варьете, давали указания халдеям. Все это мне не понравилось. Мы расстались.

Прошло некоторое время, и как-то на заправке я встретился с братвой Артура, спросил про него. Сказали, что он перебрался в Питер, имел там серьезные дела, но вскоре угодил в зону за вымогательство.

У Лени как-то резко изменилось настроение, он зашагал по кабинету. Видимо, с приезжими у него были серьезные проблемы.

– И все-таки, как ты сам думаешь, почему они стали приезжать в Москву?

– Мне кажется, они себя исчерпали в своих городах. Как бы там ни было, а провинциальные городки маленькие, у них нет тех возможностей, что в Москве. Это первое. Второе, у многих, с кем я встречался, возникли серьезные проблемы. Дело в том, что подрастала молодежь, а она постепенно вытесняла тех, у кого уже были какие-то прочные позиции. Вот и вынужденно уезжали в Москву в поисках счастья. Но в столице они никакой погоды не делали, в основном пытались найти своих земляков, которые занимались бизнесом, и предлагали им «крыши». Но постепенно зона их интересов стала расширяться, они начали выходить и на московских коммерсантов, пытались отнимать у московской братвы лакомые кусочки. В этом отношении отличилась группировка из Новокузнецка. Мы забили с ними стрелку, встретились на пустыре. Приезжаем. Смотрим: стоит, съежившись, какой-то хмырь, невысокого роста, плохо одет. Мы посмеялись над ним. А он говорит: «Ну что, псы поганые, перестреляю я вас всех!» И дал знак рукой. Тут же подъехала грязная «девятка», стекла тонированные опустились, и мы увидели, что оттуда торчат дула автоматов. Из-за кустов тоже вышли пацаны с автоматами. Мы сразу поняли, что имеем дело с беспредельщиками, отморозками, как мы их называли. Не лезть же под пули! Мы повернулись и ушли, матеря их.

Это была банда Лабоцкого, говорили, что ее всю повязали. Вот тогда, по-моему, когда в криминальный бизнес пришла братва из других городов, когда пришли звери [1]и чехи[2], наши стрелки превратились в серьезные разборки. Вот тогда мы решали вопросы с помощью силы.

– Я понимаю, у них появились претензии на передел сфер влияния, а решить этот вопрос мирно не было возможности. Поэтому вы стали вооружаться? Как вам это удалось?

– Да, и старались вооружаться за счет клиентов, коммерсантов. Приходим к клиенту и говорим: «У тебя возникли проблемы, на тебя „наехала“ такая-то группировка. Давай деньги на войну». Коммерсант выкладывает деньги. Покупали стволы обычно у военных, со складов, или же ездили специально в Тулу. Там все можно купить. И стали возить с собой уже автоматы, пистолеты, гранаты. Чуть позже появились и взрывные устройства.

– У вас вроде и мода на оружие была?

Леня улыбнулся:

– Точняк. Была мода на стволы, были и заморочки с ними. Вначале по бедности в моду вошли «ПМ» – пистолет Макарова – и «ТТ», все китайского производства. Но потом, со временем, когда мы немножко разбогатели, стали покупать импортный товар. Молодые были и хотели посостязаться, у кого волына[3] круче. Например, мне тогда привезли «смит-и-вессон», пять тысяч долларов стоил. У многих серьезных авторитетов чем ствол круче и дороже, тем, значит, престижней. Я не раз слышал от братвы, как руоповцы, омоновцы подкладывают серьезному авторитету какой-нибудь наган 1913 года выпуска, а он им и говорит: «Что вы мне такую помойку подложили? Могли бы и пошикарней что-нибудь найти. Я с такой ерундой не езжу».

– Да, – согласно кивнул я, – было такое, когда опера по бедности подкладывали в основном всякое старье. Кстати, потом экспертиза не признавала их ни как боеприпасы, ни как боевое оружие.

– С ментами, с операми всякое, конечно, бывает, – сказал Леня. – Руоповцы, собровцы активно действуют. Они когда появились, то моментально братву вычислили, засняли. Привезут, скажем, к себе на Шаболовку, сфотографируют, пальчики прокатают, побеседуют, запишут в трубу[4] и отпустят – до следующего раза, то есть гуляй, парень, пока не попадешься. Много они нам проблем устроили. Но мы с пониманием относились к ним. Такая у них работа. Поэтому мы вели себя на задержании обычно вполне спокойно. Хотя, конечно, бывали случаи, когда, как говорится, бычарились. И тогда руоповцы и собровцы действовали жестко. Знаете, у нас среди братвы такой анекдот про них ходит. Собрались как-то два авторитета и вор в законе посидеть, поговорить за бутылочкой. Один авторитет спрашивает другого: «Какая твоя мечта?» Тот говорит: «Какая мечта? Хочу, чтобы коттедж был в ближнем Подмосковье, вилла за границей, „шестисотый“ „Мерседес“ и много-много девчонок». Первый говорит: «А я хочу два коттеджа в Подмосковье, две виллы в Испании, два „Мерседеса“ и девчонок в два раза больше». А вор в законе говорит: «Хочу, чтобы коттедж был в Подмосковье, чтобы было много-много в нем СОБРа, ОМОНа, РУОПа, чтобы автомат к уху прижали и спросили: „Это Садовая, 13?“ А я бы им отвечал: „Это Садовая, 14“.» Вот и анекдот я вам про нас рассказал…

Глава третья

Атрибутика братвы

Как же их теперь называть?

Итак, криминал у истоков бизнеса или бизнес с криминальными корнями. В итоге – зарождение братвы, или, более официально, организованной преступности, с ее нравами, понятиями, влиянием в обществе и сферами влияния. Она в центре внимания президента, премьер-министра, министра внутренних дел, руководителей спецслужб и прочих граждан страны, и все с ней борются. Но парадокс в том, что в российском уголовном законодательстве такого понятия не существует.

Разумеется, специальные статьи УК РФ приближены к регулированию этого процесса. Статья 208 Уголовного кодекса говорит об организации незаконного вооруженного формирования или участии в нем; статья 210 – об организации преступного сообщества и участии в нем; наконец, статья 209 квалифицирует понятие «бандитизм», то есть создание устойчивой вооруженной группы (банды) в целях нападения на граждан или организации, а также руководство этой группой и участие в ней.

До середины 80-х годов государство отрицало существование организованной преступности и оповещало о ежегодном снижении уровня уголовной преступности. Население страны тем самым вводилось в заблуждение, а преступные формирования назывались бандами. Но в 80-х годах такое название практически устарело, да и сами представители группировок, повязанные друг с другом криминальными связями, никогда не называли себя бандитами. Общаясь с ними, я часто слышал, как они говорили о себе:

– Мы не бандиты.

– А кто же вы? – удивленно спрашивал я.

– Мы – структура. В конце концов – мафия. Но только не бандиты.

А своих противников они тем не менее всегда называли бандитами. Прямо как в известной в свое время игре в «шпионов и разведчиков». Иностранные государства – шпионы, а мы – разведчики. Так что понятие «банда» в нашей стране, как ни странно, не прижилось.

В 80—90-х годах правоохранительные органы придумали ряд других названий для людей, причисляемых к организованной преступности. Прежде всего, ОПГ – организованные преступные группировки, преступные сообщества, структуры. Сейчас уже трудно сказать, сколько их у нас в Москве действует. Дело в том, что, согласно уголовному законодательству, объединение двух или трех человек, скажем, во дворе с целью совершения какого-либо преступления тоже смело можно отнести к преступному сообществу. Хотя, конечно, до ведущих авторитетов и мощных группировок им еще очень далеко.

Спорно и утверждение термина «преступная». Его можно применять, во-первых, только в случае, когда уже вынесен приговор суда по конкретному делу. Во-вторых, существующие группировки, или структуры, как они подчас себя называют, давно уже отошли от таких традиционных видов промысла, как грабежи, разборки, захват заложников. Сферой их интересов являются экономические вопросы, легальные, а иногда и нелегальные виды бизнеса, и, кроме того, большое внимание они уделяют политике. Поэтому не совсем верно употреблять по отношению к ним понятие «преступный».

Группировки и сообщества в Москве тем не менее существуют и действуют. В своей обиходной речи их представители чаще всего называют друг друга братвой. Отсюда и распространенные слова «браток», «брат», «братишка».

К слову сказать, в нашей стране, где в последнее время такую популярность приобрела криминальная тематика, думается, многие заметили, как в нашем языке укореняются многие словечки братвы. А в речи официальных деятелей, начиная с Госдумы и кончая помощниками президента и министрами, нередко слышится уголовно-жаргонный акцент: «разборка», «наезд», «общак», «нужно делиться» и так далее.

В основном группировки носят название района, города, откуда родом их лидеры или откуда набирается их костяк. За очень редким исключением группировки носят имя своего лидера. Например, такие, как малышевская, кемаринская из Санкт-Петербурга, группировка Мансура, группировка Ларионовых, группировка Лабоцкого.

Структура

Авторы литературы об организованной преступности считают, что структура состоит из четырех-пяти банд, в банде – две-три группы, в группе – два-пять звеньев, в звене – две-пять бригад, в бригаде – пять или десять человек. Но на самом деле разделения как такового в группировках не существует. Реально имеют место бригады и звенья. В каждой бригаде от пяти до десяти-пятнадцати человек. Звено – это маленькая группа из пяти человек. У каждой бригады, или звена, своя определенная специализация. Поэтому в зависимости от назначения у сообщества есть своя группа разведки, контрразведки, боевиков, группа людей, отвечающих за технику, за машины, свои казначеи, которые собирают дань с подшефных коммерческих структур. В особую группу выделяются киллеры.

Киллеры и «чистильщики»

Группировки, живущие по принципу «нам чужого не нужно, а свое не отдадим», стараются избегать силового решения спорных вопросов. Но, когда возникает тупиковая ситуация, тогда они прибегают к услугам киллеров, которые выполняют приказ или заказ на ликвидацию того или иного объекта. Киллеры в группировке могут быть штатными и наряду с остальными членами бригады заниматься обычными для них делами. Но когда старшие велят кого-либо убрать, те вынуждены выполнить приказ, иначе разделят судьбу своей жертвы. А за старание киллерам полагается дополнительное поощрение: денежные премии, автомобиль, радиотелефон, поездка за границу.

Жертвами киллеров могут стать те члены группировки, которые попадают в «список приговоренных» из-за нарушения дисциплины или какого-либо проступка: заурядного предательства, «крысятничества» (воровства) из общака, посягательства на власть старших и тому подобное.

Киллеры чаще всего убирают конкурентов из других группировок. Но если между ними складываются враждебные отношения, то ликвидация поручается обычным боевикам, которые становятся на время киллерами. Когда же группировка, которую «заказывают», нейтральная или дружественная, но в силу сложившихся обстоятельств с ней надо «разобраться» (например, забрать ее коммерческую долю), то ликвидацию лучше и безопаснее поручить «киллерам по вызову».

Приглашенных киллеров называют «чистильщиками», и они обычно бывают из других городов, не имеют связей с криминальным миром. Таких киллеров как ненужных свидетелей сразу убирают. Когда в средствах массовой информации сообщают об убийстве крупного авторитета или коммерсанта, то зачастую вечером того же дня обнаруживают труп либо неизвестного, либо какого-нибудь боевика. По-моему, подобные совпадения не случайны.

«Чистильщиков» вызывают, когда надо наказать неугодных бригадиров, строптивых боевиков, рвущихся к власти или метящих в авторитеты. В некоторых группировках даже заранее отслеживается ее внутренний климат на предмет выявления потенциальных соперников. Расправляются и с провинившимся, который вызывает у старших группировки какие-то сомнения. Например, болтливость Романа Н. не нравилась авторитетам, потому это могло бы стать причиной «раскола» у ментов. Кроме того, боевик был уличен и в воровстве денег из общака. Однажды ничего не подозревающего Романа Н. двое членов группировки пригласили в лес пострелять. Когда они приехали к заранее выбранному месту, его подвели к вырытой яме. Затем неожиданно подошел «чистильщик» и выстрелил в висок Роману, а «коллеги» закопали его труп.

Приезд «чистильщика» может выполнять и профилактическую роль, например для устрашения или поднятия дисциплины в группировке. Подозрительность – характерная черта многих лидеров. Так, один из авторитетов бригады заподозрил бригадиров в заговоре против него и поспешно вызвал «чистильщика», которого уже раньше в группировке знали. Присутствие прикомандированного «чистильщика» внесло нервозность и напряженность в бригаду. Спустя некоторое время «заговор» был мирно устранен.

Киллеры, как вообще любой боевик, живут и «работают» не больше пяти лет. Если к этому времени они не успевают выйти из дела, то их ждет либо смерть, либо зона.

Никакой специальной школы подготовки киллеров не существует – это всего лишь легенды. Вероятнее всего, что они проходят своего рода «краткосрочные курсы» по повышению квалификации, прежде всего по огневой подготовке. На длительное обучение нет ни времени, ни смысла.

Боевики

Большую часть группировки составляют боевики. В основном это бывшие спортсмены, занимавшиеся в какой-либо секции; уличная шпана; чаще бывшие уголовники, отсидевшие небольшие сроки за кражу, мошенничество, угоны машин. Сегодня в группировки хлынула новая волна из бывших работников правоохранительных органов, различных спецслужб, военнослужащих. В последнее время серьезным влиянием пользуются группировки бывших афганцев, которые вылились, по существу, в движение.

Возраст боевиков не превышает тридцати лет, хотя есть и ветераны, которым под сорок, то есть кадровые, прошедшие школу профессиональных «ломщиков» и «кидал». Особенно много молодежи в измайловской, кунцевской, люберецкой группировках.

Для боевика из другого города считается удачей получить небольшой штатный оклад при группировке, жить на съемной квартире, обычно по два-три человека. Когда боевик более-менее набирает силу и у него появляются какие-либо заслуги, то ему иногда позволяется жить в квартире с подругой, которую он либо вызывает из своего города, либо находит уже в Москве. Многие живут с проститутками, часто снимают их в ночных клубах.

В группировках из бывших спортсменов, как правило, проповедуется здоровый образ жизни, то есть категорически запрещено употребление спиртного, наркотиков. Многие из боевиков закодированы, зашиты.

В специально отведенные дни так называемого спортивного режима боевики оттягиваются в спортзалах, занимаясь с железками. В последнее время стали популярны снаряды «Кеттлер». Очень распространена у боевиков игра в футбол. Также они часто выезжают в тир пострелять.

В группировке царит строжайшая дисциплина и беспрекословное подчинение старшим и авторитетам.

Рабочий день боевика в группировке ненормированный. Он может длиться и несколько часов, а подчас и целые сутки, скажем во время слежки за объектом.

Жизненные интересы боевиков не отличаются разнообразием. Они стремятся как можно больше заполучить материальных благ или подняться на ступеньку выше в криминальной иерархии – стать авторитетом. Часто, приезжая в отпуск к себе домой, они расписывают своим сверстникам красивую московскую жизнь, свои посещения ночных клубов и снятие проституток. Земляки в провинциальном захолустье, естественно, проникаются к ним завистью. Когда боевики погибают, то часто туда же в провинцию отправляется кадровик, который из числа их же друзей набирает новых рекрутов для группировки.

В Москве и в ближайшем Подмосковье есть свои кладбища для боевиков, от которых избавляются. Например, трасса Рижского шоссе, где пустынно и безлюдно, мало машин и поэтому не составляет особого труда замести следы и закопать труп в лесу или на обочине. В летний период большой популярностью пользуется Клязьминское водохранилище, где также много укромных мест и труп с привязанным к нему тяжелым предметом можно беспрепятственно опустить на дно.

Вместе с тем я не согласен с теми авторами, которые рядовых боевиков называют «одноразовыми», имея в виду, что жизнь у них коротка и их чаще всего бросают. Наоборот, когда боевик оказывается в беде – его арестовывают, задерживают или он попадает в больницу, – то лидеры группировки проявляют к нему повышенное внимание. Боевику сразу нанимают адвоката, посылают передачи, посылки в следственные изоляторы, навещают в больнице, обеспечивают хорошими врачами. Я был частым свидетелем того, как с какой-нибудь перестрелки привозили раненого бойца и старшие нанимали хороших врачей, помещали пострадавшего в комфортабельную палату, обеспечивали охраной. После гибели боевика обычно организовывают пышные похороны, помогают его семье или родителям. Все это необходимо для того, чтобы другие знали: лидеры группировок никогда не бросают своих.

Наконец, о практике перехода из одной группировки в другую. Он возможен только в одном случае: если группировка распадается, погибает или уходит на зону лидер группировки. Если в другую группировку переходит один боевик, то он может привести с собой и своих коллег.

Формы поощрения

В группировке наряду с наказанием практикуются и формы поощрения. Например, боевикам предоставляется поездка за границу, куда они берут с собой девиц.

Однажды зимой в Эмиратах со мной произошел интересный случай. В одну из гостиниц в местечке Шарджи съехалось много братвы из разных городов России. Они вместе отдыхали, проводили тусовки, снимались на память. Все были обвешаны многочисленными золотыми цепями и расписаны всевозможными татуировками, в которых я с профессиональной легкостью разбирался.

Обратив внимание на мое неисписанное тело, они проявили ко мне заметное пренебрежение. Как-то их компания сидела недалеко от меня, когда мне позвонил клиент. Я стал с ним разговаривать, забыв на минуту о своем окружении. В разговоре я произносил слова «следственное управление», «ФСБ», «Лефортово», «встречусь со следаком» и так далее. Вдруг смотрю, братва неожиданно смолкла, воззрившись на меня с изумлением и некоторым испугом, всем видом своим выражая почтение и уважение. А вечером, когда я шел ужинать, то двое или трое из них заискивающе со мной раскланялись.

Наиболее авторитетные лидеры группировок выбирают для отдыха страны Европы. Например, Грецию, Испанию, Голландию, Италию, острова Карибского бассейна. О красивой жизни за бугром они обычно любят вспоминать в следственных изоляторах.

В премиальную систему входит и награждение автомобилем, радиотелефоном, а также процент с прибыли. Это означает, что боевик вначале «ведет» коммерсанта, а потом, предоставляя «крышу», остается его куратором, то есть получает небольшой процент из общей суммы, которая уходит в общак группировки.

Еще несколько примеров своеобразных видов поощрения.

В день рождения одного боевика друзья преподнесли ему дорогую проститутку за тысячу долларов. Другой боевик получил подарок-шутку: немую проститутку. Ночью он попытался с ней заговорить, и когда понял причину ее молчания, то расхохотался – забава ему понравилась. И между интимными занятиями они писали друг другу письма на листках блокнота. Кстати, их знакомство затянулось на несколько месяцев, они стали жить вместе, пока он не погиб во время разборки на одной из стрелок. Через его друзей я узнал, что она «завязала» с прежней жизнью, отказалась от многих предложений знакомых боевиков сожительствовать с ними и уехала из Москвы в свой городок.

Место встреч

Обычно офисов как таковых у группировок нет, но некоторые обзаводятся ими.

Один из таких офисов, который мне довелось посетить, занимал бывшее помещение детского сада. Новые его хозяева сделали евроремонт, оборудовали охранной системой, обеспечили видеонаблюдением. Здесь они решали свои организационные и экономические вопросы, прорабатывали операции. Братва любит собираться в баре или кафе какой-либо пятизвездочной гостиницы или ресторана, но особое предпочтение отдает ночным клубам и казино. Сейчас их в Москве стало очень много, и некоторые остряки шутят: если РУОП и МУР получат приказ арестовать всю московскую братву, то с этим можно справиться за три дня во время ночных тусовок.

В местах отдыха и развлечений братва соблюдает свои неписаные законы: не стреляет, не убивает, даже до потасовок дело не доходит. Если в ночном клубе сталкиваются две враждующие группировки или крутые и непримиримые враги, то ни в самом помещении, ни вокруг него они не предпринимают никаких боевых действий. Во-первых, потому, что вся территория под контролем братвы, во-вторых, каждый из них дорожит своим престижем и «соблюдает понятия».

Однако у выхода из ночного клуба нередко может прогреметь выстрел киллера. Поэтому наиболее опытные авторитеты стараются не бывать часто в одних и тех же клубах.

Стрелки

Стрелки – это тоже место, а также время, когда встречаются представители разных группировок для решения каких-либо проблем. Обычно стрелки носят мирный характер, но в последнее время стали более жесткими. Никогда не опаздывать на стрелку – признак хорошего тона. Если какая-либо группировка задерживается или не приезжает на стрелку, то она проигрывает спор.

Но бывает, боевики, покидая стрелку, нарываются на засаду и их убирают. В последнее время подобные случаи участились.

Число участников стрелки бывает разное: от трех до пяти человек, если это заранее не оговаривается. Но на некоторые стрелки пригоняется почти вся структура для демонстрации своей мощи. Тогда на стрелке оказывается пятьдесят, а то и сто человек. Многолюдной она бывает и в случае заранее задуманного конфликта.

Могут стрелки проходить и просто на улице, в каком-либо людном месте. Если группировки близко знакомы или же имеют общего коммерсанта, то они встречаются и в ресторанах. Как адвокат я присутствовал на стрелке трех группировок в одной из московских гостиниц на Ленинском проспекте. Я выступал как эксперт по одной коммерческой сделке. Лидеры группировок пили кофе, ели бутерброды, обсуждали отчеты по расходам, коммерческие проекты по вложению денег.

Стрелки, бывает, заканчиваются и плачевно: приезжает либо РУОП, либо МУР, и всех ее участников везут либо на Шаболовку, либо на Петровку. После продолжительной беседы и определенной «профилактики» членов группировки, если они, конечно, не находятся в федеральном розыске, отпускают. Но такое задержание на стрелке чревато и провокацией со стороны правоохранительных органов. Например, если какая-либо группировка исчерпала лимит терпения блюстителей порядка, то, по словам самих же боевиков, не исключается возможность, что в кармане окажется наркотик, оружие или патроны, подложенные оперативниками. Один авторитет, например, рассказывал, что для таких случаев у него припасены специальные пиджак или пальто с зашитыми наглухо карманами. В такой «спецодежде» он и отправлялся на встречу.

Оружие

В арсенале группировки есть почти все виды оружия, которыми располагает российская армия, включая так называемые элитные подразделения спецназа. В группировках часто можно встретить автоматы, на их корпус нанесен особый состав, на котором не остается отпечатков пальцев. Популярны скорострельные израильские «узи» и их чеченский аналог «борс», мощные помповые ружья и карабины производства США; австрийский полицейский пистолет «глок».

Основными пунктами, откуда приходит оружие, являются воинские подразделения и склады. «ТТ» китайского производства доставляют, в частности, из Латинской Америки. В последнее время в большом количестве оружие поступает из Молдавии и Чечни. В каждой бригаде за оружие отвечают так называемые оруженосцы. Они следят за техническим состоянием стволов, боевых комплектов, выступают экспертами при закупке и пристреливании новых приобретений. Многие авторитеты все реже возят с собой оружие, доверяя его оруженосцам.

Многие московские структуры раньше для отработки точных выстрелов использовали пустыри или леса. Необходимость в таких местах уже отпала. Многие стрельбища превратились в коммерческие заведения, и братва приезжает туда и пристреливает оружие. Разумеется, за деньги.

В последнее время в штат многих группировок, кроме оруженосцев, вошли так называемые пиротехники. В этой роли выступают бывшие кадры из засекреченных подразделений КГБ, МВД, ГРУ. Они применяют взрывные устройства для устрашения своих будущих жертв или устранения конкурентов. Взрывы профилактического характера приобретают все большую популярность, потому что эффект воздействия стопроцентный и никогда не остается никаких улик и отпечатков пальцев, а значит, и низок процент раскрываемости таких преступлений.

В ходу также примитивные диверсионные методы. К карданному валу машины подвязывается граната или какой-либо детонатор и подводится к системе зажигания. Иногда взрыв производится и по пейджеру: к нему прикрепляется детонатор, посылается сообщение, и происходит взрыв.

Братва научилась очень хитроумно провозить оружие в машинах, а в момент задержания милицией умело сбрасывать стволы, так что потом их практически никто не находит.

Бывали случаи, когда автомобили несколько дней находились в отделениях милиции и тщательно, но тщетно проверялись. После возвращения машины оружие изымали те, кто его там и упрятал.

Ксива

В последнее время у братвы стало модно иметь, помимо хорошего «Мерседеса» и мобильного телефона, соответствующее удостоверение помощника депутата, ксиву. Особенно популярной и весьма престижной была эта «корочка» в 1992—1993 годах. Ксива, полученная вполне легальным и законным способом, для некоторых авторитетов открывала большие возможности. Однако, если в 1992—1993 годах, предъявив такую «корочку» работнику милиции или ГАИ, криминальный авторитет обретал гарантию какой-то независимости, а сотрудник правоохранительных органов бессильно отдавал ему честь, то за последние пару лет ситуация стала резко меняться. «Корочки» помощника депутата воспринимаются уже как визитки, как неотъемлемая атрибутика представителя криминальной среды. Они больше не оказывают магического воздействия на блюстителей порядка. Мне часто приходится видеть такую картину: как только машина какого-либо криминального авторитета останавливается работником ГАИ или дежурным ОМОНа и авторитет предъявляет ему «корочку», то тут же у них срабатывает обратная реакция: а, помощник депутата? А, внешность партийная? Да еще короткая стрижка? Ну, значит, ты точно бандит, и, значит, есть оружие. И начинается шмон.

Ажиотаж на «корочки» помощника депутата постепенно спадает, но одновременно появляется мода на удостоверения, правда уже поддельные, работников правоохранительных органов, офицеров Российской Армии. Но любопытно, что, по материалам многих уголовных дел, такие удостоверения приобретены вполне законным способом. Вот и получается, что, например, Сергей Зимин, известный в криминальном мире как лидер коптевской группировки по кличке Зёма, имел удостоверение работника Софринского отдельного батальона милиции.

Как показывает практика, эти «корочки» еще не гарантия, что такой человек не может быть задержан. Свидетельством принадлежности к органам должно быть, скажем, и знание милицейского сленга, и наличие некоторых других признаков, которые важнее документа.

Глава четвертая

Секретный клиент

Таинственная аура

Середина октября 1994 года ознаменовалась, пожалуй, самым громким делом в истории российского криминала. Тогда я еще не знал, что мой будущий клиент станет загадочной легендой криминального мира и не только распорядится жизнью определенной части уголовной элиты, но и расставит точки над «i» в карьере многих высокопоставленных милицейских чинов, да еще внесет изменения и в мою судьбу – судьбу адвоката.

В юридической консультации, где я работал, раздался звонок моего коллеги Павла П. Он предложил срочно встретиться и обговорить защиту одного громкого дела. Прошло уже столько времени, но я и сейчас задумываюсь, почему столь опытный и маститый адвокат, который не так хорошо меня знал, предложил дело именно мне? Может, потому, что мы с ним участвовали когда-то в одном из мафиозных процессов и сумели, используя ошибки следствия и прорехи процессуального характера, направить дело на доследование? А может, и почему-то еще. Но в любом случае, об основной причине я до сих пор так и не узнал.

Когда я приехал в консультацию на Таганке, где работал Павел, народу там практически уже не было. Только в холле сидела симпатичная женщина и, вероятно, ожидала своей очереди к юристу.

Я вошел в просторный кабинет адвоката. Мы поздоровались, и между нами завязался непринужденный разговор. Павел П. поинтересовался, сколько у меня сейчас дел в производстве, есть ли у меня клиенты в следственном изоляторе «Матросская тишина», какие вообще планы на жизнь. Я ответил, что в ближайшее время в отпуск не собираюсь, что клиентов у меня не более десяти человек и четверо-пятеро из них в «Матросской тишине».

Павел еще поинтересовался, как я отношусь к делам, связанным с убийствами. Надо сказать, что когда я впервые поступил в адвокатскую контору, то вначале старался не связываться с делами по убийствам и изнасилованиям, руководствуясь моральными принципами. Но, постепенно приобретая опыт, я понял, что не все, кто обвиняются по этим зловещим статьям, совершили именно изнасилование или убийство. Дела с изнасилованием я брать так и не стал, а вот делами по убийствам стал заниматься.

Я немало уяснил для себя. Иногда человеку предъявляется совершенно ложное обвинение, скажем, в случае, когда он просто попадается на месте преступления. Иногда обвиняемый сам берет вину на себя, чтобы выгородить кого-то другого. Так что защита обвиняемых в убийстве не так уж просто дается, как кажется вначале.

А не взялся бы я за дело, связанное с убийствами работников милиции, спросил меня Павел. Дело будет довольно громкое, но придется познакомиться с некоторыми его тонкостями и особенностями, в которые меня посвятит жена моего будущего клиента. Я дал предварительное согласие.

Павел вывел меня в коридор и познакомил с молодой симпатичной женщиной.

– Наташа, – представилась она.

Это была красивая брюнетка лет двадцати пяти-двадцати семи, смуглолицая, одетая в очень модную и дорогую норковую шубу. Взгляд у нее был печальный.

Мы поздоровались. Наступила пауза, мы смотрели друг на друга.

– Моего мужа, – сказала Наташа, – обвиняют в убийстве милиционера. Может быть, вы слышали о перестрелке на Петровско-Разумовском рынке в начале октября, примерно три недели назад?

Конечно же, я об этом слышал. Но только в средствах массовой информации пока не сообщалась фамилия преступника.

Наташа рассказала, что мужа после ранения доставили в институт Склифосовского для операции, а потом перевели в специальную больницу. Несколько дней назад его забрали оттуда в следственный изолятор «Матросская тишина».

– Если вы согласитесь взяться за дело моего мужа, то необходимо будет действовать с большой осторожностью.

– Что значит с осторожностью? – поинтересовался я.

– Потом узнаете, – ответила Наташа. – Кроме того, по условиям контракта, вы должны ходить к моему мужу каждый день в разное время. Все это, конечно, будет оплачено.

Наташа заинтриговала меня еще больше.

– Хорошо, – сказал я, – можно мне подумать до утра?

Она не возражала.

Из консультации я поехал не домой, а в городскую библиотеку. Взяв сразу несколько подшивок газет, я внимательно прочел все публикации о перестрелке 6 октября 1994 года на Петровско-Разумовском рынке. Теперь я знал фамилии и имена погибших милиционеров, что опасный преступник при задержании был тяжело ранен, что он совершил два побега из мест заключения.

Почему же я решил принять это дело к защите? Меня будто заставила какая-то таинственная сила. Шутка ли: убить сразу троих работников милиции – что и говорить, дело и впрямь очень громкое и интересное. И хотя оно сложное, опасное и рисковое, но мне тогда показалось, что я как-то сумею помочь моему клиенту.

На следующее утро мы вновь встретились с Наташей и поехали в мою консультацию, чтобы заключить соответствующий договор о правовой помощи и выписать ордер, который дает адвокатам право участвовать в следствии или на суде.

Наташа сказала мне, что в Московской городской прокуратуре по этому делу создана специальная бригада во главе с одним из начальников отдела.

– Я должна еще кое о чем вас предупредить, – сказала Наташа. – Вам, вероятно, об этом сообщат в прокуратуре. Помимо всего прочего, мой муж обвиняется и в убийстве лидеров уголовного мира. Поэтому я бы хотела, чтобы в условиях нашего контракта был записан специальный пункт о том, что вы никому из своих клиентов, особенно из братвы, не должны говорить, что защищаете моего мужа и где он сидит…

Ну что ж, дело, выходит, по всем статьям громкое, и клиента, оказывается, придется защищать не только в зале суда.

«Какого негодяя и подлеца вы защищаете!..»

Я ехал в городскую прокуратуру на Новокузнецкой. Специально решил не сообщать заранее следователю о своем визите. Мне-то хорошо знакомы приемчики следователей: работая с подозреваемым и стараясь выиграть какое-то время, они затягивают допуск адвоката к делу под самыми различными предлогами: то им некогда, то у них срочное совещание, то клиент заболел… Поэтому я и решил появиться в прокуратуре неожиданно.

Хотя я знал и фамилию, и номер кабинета следователя, но при пропускной системе в прокуратуре без его предварительного приглашения не смог бы проникнуть в здание. Поэтому я набрал номер знакомого мне следователя, с которым у нас были неплохие отношения. Не так давно я работал с ним по одному из уголовных дел, и оно в ближайшее время должно было быть направлено в суд. Так что он ничуть не удивился, что я напросился к нему на прием. Пробыв у него несколько минут, я вышел в коридор и поднялся на третий этаж.

Постучавшись в дверь следователя Уткина, я тут же вошел в кабинет. Кроме самого Уткина, за столом сидели еще двое: один из них смотрел телевизор, другой что-то писал.

Они не обратили на меня никакого внимания. Я решил представиться, а потом сказал:

– Я адвокат Александра Солоника.

Они моментально, будто сговорившись, обернулись и уставились на меня. В кабинете воцарилась тишина.

Наконец Уткин, смерив меня взглядом, спросил:

– А документы у вас есть?

– Конечно, есть, – ответил я и положил ему на стол адвокатское удостоверение и ордер, выписанный только что в юридической консультации.

Уткин долго и тщательно рассматривал мое удостоверение, а потом столь же внимательно изучил ордер. Он попросил меня выйти, чтобы проверить мои полномочия.

Я усмехнулся:

– Неужели вы думаете, что зная, насколько серьезна и компетентна ваша организация, я предъявлю вам фальшивый ордер или поддельное удостоверение?

– Я уверен, что вы этого не сделаете, но я должен все проверить.

Как я потом понял, целью была не проверка а, скорее всего, координация дальнейших действий в связи с моим неожиданным появлением.

Через несколько минут Уткин открыл дверь и пригласил меня войти. Те двое, как мне показалось, прикинулись, будто по-прежнему смотрят телевизор и пишут, а на самом деле с интересом поглядывали в мою сторону и прислушивались к нашему разговору.

– Можно узнать, кто вас нанял? Наташа? – спросил Уткин.

– Видите ли, моя задача – защищать клиента. В отличие от работников правоохранительных органов, я никогда не проверяю документы обращающихся ко мне родственников или знакомых моего подзащитного. Они вносят деньги в нашу консультацию и предлагают мне участвовать в защите близкого человека…

– Конечно, – согласился со мной Уткин. – Но что вы хотите от нас?

– Прежде всего я хочу взять у вас разрешение на встречу с моим клиентом, ознакомиться с первоначальными процессуальными документами, которые он подписал, и с предварительным обвинением.

Уткин посмотрел на человека, который сидел перед монитором. Я бросил взгляд на экран: на меня смотрел человек, лежащий на больничной койке под капельницей, весь в бинтах. Я догадался, что это и есть Солоник.

Еще раз взглянув на мое удостоверение, Уткин оказал:

– Валерий Михайлович, я хочу вас предупредить: вы приняли не совсем правильное решение. – Он тщательно подбирал слова и смотрел на человека перед монитором.

– А в чем неверно мое решение?

– Вы выбрали не того клиента.

– А как я могу определить, тот это клиент или не тот?

– Прежде всего, он обвиняется в убийстве, как вам, вероятно, хорошо известно, троих работников милиции.

– Это ваша версия, что он обвиняется в убийстве, – ответил я. – Но мы же знаем, что там был еще один человек. Ведь не исключено, что этих людей убил и не мой клиент, а кто-то другой.

– Да, возможно. Но учтите, что у вашего подзащитного есть еще и такие серьезные проблемы, которые могут негативно сказаться на вашей безопасности.

– Даже так? Вы, наверное, пытаетесь меня запугать?

– Нет, нет! – возразил Уткин. – Это не по нашей линии.

Он протянул мне две страницы процессуальных документов, а сам начал печатать разрешение на свидание с моим клиентом.

Итак, из обвинения и протокола задержания следовало, что Солоник, под именем Валерий Максимов, был задержан тремя работниками милиции (потом выяснилось, что это сотрудники специальной службы при ГУВД Москвы) – капитаном Игорем Нечаевым, лейтенантом Сергеем Ермаковым и Юрием Киселевым – для выяснения личности. Когда они появились в офисе рынка с целью проверки документов, то Солоник и его подельник Алексей Монин неожиданно вытащили пистолеты и начали стрелять, тяжело ранив троих вышеуказанных милиционеров и сотрудника охранного бюро «Бумеранг» Александра Заярского. Кроме того, они сумели ранить еще двоих сотрудников той же фирмы. Одному из преступников удалось скрыться в Ботаническом саду. Другого, Александра Солоника, настигла пуля, и его смогли задержать. У него был обнаружен девятимиллиметровый пистолет иностранного производства «глок». Вскоре пострадавшие вместе с Солоником были доставлены в институт Склифосовского. Здесь скончались Нечаев, раненный в голову, Ермаков, получивший пулю в живот, и сотрудник «Бумеранга».

Я молча отложил документы в сторону. Присутствующие внимательно следили за моей реакцией.

– Вот видите, товарищ адвокат, – прервал паузу Уткин, – какого негодяя и подлеца вы беретесь защищать! Как вы, вообще, можете его защищать?

Чуть помолчав, я сказал:

– Я понимаю тяжесть обвинения, предъявленного моему клиенту. Но дело в том, что моя функция оговорена в праве каждого на защиту, и меня направило государство. Да, я могу выйти из этого дела, но на мое место придет кто-нибудь другой. Ведь любому, кто подозревается в убийстве, по закону полагается защитник, и вы это знаете не хуже меня.

Уткин смутился, но тут же нашелся:

– А как же ваши моральные принципы? Вы же видите, что он убийца, но не отказываетесь от дела.

– Давайте разберемся, – ответил я, – может быть, он не столь опасен. Ведь он мог убить не всех троих. Это мог сделать и его напарник Алексей Монин или кто-то еще во время перестрелки.

Уткин протянул мне разрешение на визит в следственный изолятор, где находился Солоник. Я взял свое удостоверение, попрощался и вышел из кабинета. В коридоре меня догнал сидевший перед монитором человек и попросил задержаться.

– Я хочу вас предостеречь, – сказал он. – Для вас существует еще одна опасность.

– Какая опасность? – удивился я. – Вы хотите сказать, что работники милиции не простят убийства своих коллег?

– Я этого не отрицаю, – сказал мой собеседник, явно оперативник из МУРа. – И это может случиться. Но главная опасность в том, что ваш клиент сознался, под видеокамерой, на больничной койке, в том, что совершил заказные убийства очень серьезных людей из уголовного мира. Может, это убедит вас не вести дело? – И оперативник продолжил: – Вам о чем-нибудь говорят имена Валерия Длугача, Анатолия Семенова, Владислава Ваннера, Николая Причинина, Виктора Никифорова?

Имена, конечно же, о многом говорили. Валерий Длугач был вор в законе по кличке Глобус, главарь бауманской группировки, пользующийся колоссальным авторитетом в элите преступного мира. Анатолий Семенов, по кличке Рембо, соратник Длугача из той же группировки. Владислав Ваннер, по кличке Бобон, – продолжатель дела Глобуса. Виктор Никифоров – вор в законе по кличке Калина. Ходило очень много слухов о том, что Калина чуть ли не приемный сын самого Япончика – Вячеслава Иванькова. Николай Причинин – лидер ишимской группировки из Тюмени. Это были одни из серьезнейших людей уголовной элиты. Так что моему клиенту грозила большая опасность со стороны «кровников», да и для меня она была реальной.

– Кроме того, – добавил оперативник, – ваш клиент совершил два побега: один из зала суда, при провозглашении первого приговора, а другой – из колонии. Так что вы и сами понимаете, что ему грозит смертная казнь. Никто ему убийства трех милиционеров не простит. Поэтому вашему клиенту терять нечего, и он может решиться даже на то, что захватит кого-либо в заложники, и мне бы очень не хотелось, чтобы этим заложником оказались вы. Впрочем, все решать вам. Мы не собираемся на вас влиять. Но имейте в виду, что развалить это дело или направить его на доследование вам никто не позволит. Поэтому, пожалуйста, решайте сами: хотите работать с ним – работайте…

Первая встреча с Солоником

Из Московской прокуратуры я поехал в «Матросскую тишину» – СИЗО-1. Здесь во внутреннем специальном девятом корпусе и сидел Александр Солоник. Спецкорпус принадлежал некогда КГБ и по-прежнему отличался особой охраной и режимом и практически был тюрьмой в тюрьме. Всю дорогу до «Матросской тишины» я думал только о перспективе оказаться в заложниках. Перед моими глазами маячили телекадры, недавно показанные в криминальной хронике: уголовники в колонии берут в заложники медсестер, работников охраны, посетителей комнат свиданий. Мое воображение сгущало краски, и я видел, как ОМОН или СОБР, вызванные для освобождения заложников, расстреливали не только похитителей, но и жертв. На душе было муторно и от мучивших меня сомнений: а что, если у моего клиента действительно нет никаких шансов? Нетрудно догадаться, что его ждут три приговора: суд, скорее всего, гарантирует ему смертную казнь; работники милиции уберут его прямо в следственном изоляторе (я знал, были такие случаи); наконец, его может не миновать и месть воров в законе и уголовных авторитетов.

Ничего обнадеживающего не приходило в голову, пока я ехал к следственному изолятору. Что за человек мой клиент, я пока не знал, но почему-то представлял его рослым детиной, коротко стриженным, со зловещим лицом, разрисованным татуировками, – такой и глазом не моргнет, схватит меня, приставит заточку или нож к горлу и будет держать в заложниках. Это видение назойливо маячило передо мной, и я даже притормозил у какого-то киоска и купил газовый баллончик. Мне не впервой было сталкиваться с обвиняемыми в убийстве, и в какой-то мере я привык к ним. Но на этот раз меня обуревали противоречивые и тревожные чувства. С таким вот настроением я и приехал в «Матросскую тишину».

На втором этаже я предъявил удостоверение и заполнил карточку вызова на двух моих новых клиентов: Рафика А. и Александра Солоника. Сотрудница изолятора молча взяла карточки и сверила их с записанными в картотеке данными. Красным карандашом она перечеркнула листок вызова Солоника, – это означало, что подследственный особо опасен и склонен к побегу – и тут же приписала ручкой: «Обязательно наручники!»

Час от часу не легче! Сотрудница изолятора спросила:

– Кого первого вызывать?

Как бы раздумывая, я ответил:

– Ну, давайте Рафика, а потом уже второго.

Я поднялся на четвертый этаж в указанный мне кабинет и стал ждать Рафика А. Я вызвал его первым, может быть, потому, что хотел оттянуть встречу с Александром Солоником, как-то успокоиться, подготовиться и настроиться на встрече с ним, освоиться с обстановкой.

Наконец Рафик А. вошел. Он принадлежал к какой-то бандитской группировке и обвинялся в убийстве другого бандита. Парень был не робкого десятка, лет тридцати – тридцати пяти. Злое лицо его вызывало ужас, отталкивало, а одного глаза у него вообще не было. Я заметил на его лице синяки.

Рафик А. вошел с палочкой, одетый в дорогой спортивный костюм и, молча кивнув мне, сразу же сел за стол. Он достал платок и что-то из него вытащил. Это был искусственный глаз.

– Что случилось? – спросил я у него.

– Да вот, вчера заехал в камеру и с ребятами чуть-чуть помахался. Они выбили мне глаз, сучары! Ну ничего, я с ними еще разберусь!

От увиденного легче мне не стало…

Позже, когда удалось выпустить Рафика под залог, я случайно встретил его в Центре международной торговли. Передо мной был спокойный, респектабельный, с шиком одетый мужчина. Мне даже смешно стало: у страха действительно глаза велики, и тогда я просто здорово струсил.

Рафик вручил мне свое предварительное обвинение. Я стал внимательно читать. Гражданин Раф А. находился в вечернее время в одном из ресторанов на Тимирязевской улице после его закрытия. Поссорившись с гражданином С., оказавшимся при последующем опознании авторитетом одной из преступных группировок, он нанес тому три ножевых ранения, после чего гражданин С. через пять часов скончался в Боткинской больнице.

Не успел я дочитать обвинение, как Рафик неожиданно спросил меня:

– А вы давно Машку видели? Когда вы ее увидите?

– Может быть, сегодня увидимся.

– Было бы очень хорошо, это важно. – И, наклонившись ко мне, прошептал на ухо: – Обязательно скажите ей, пусть встретится с иваном[5] и узнает: Труба вор или не вор? Пусть пришлет мне постановочную маляву[6] с разъяснением. А то я не знаю, как себя вести.

В то время в «Матросской тишине» находился вор в законе Труба, однако обитатели «Матроски» как бы разделились во мнениях: одни признавали Трубу за вора, другие отрицали. Для Рафа было крайне важно это уточнить, потому что если он, по всем воровским криминальным «понятиям», принимает самозванца за вора, то совершает тем самым прокол.

– Обязательно свяжитесь с Машкой, – повторил Раф, – пусть узнает через ребят или на старшего выйдет, но только срочно.

Ну и дела, просто уму непостижимо: человек обвиняется в серьезном преступлении – в убийстве! – и думать бы ему о своем спасении, смягчении наказания, а он волнуется, вор Труба или не вор?

Немного успокоившись, я понял, что сейчас для Рафа важно, конечно, правильно себя преподнести, утвердиться среди сокамерников, а потом уже думать о своей реабилитации.

Дверь неожиданно открылась, и вошел конвоир с листком в руках. Я узнал свой почерк.

– Солоника на допрос вы вызывали? – обратился он ко мне.

Раф вопросительно посмотрел на меня. Я поправил конвоира:

– Не на допрос, а на беседу. Я адвокат.

– Ну да, на беседу, – поправился конвоир, взглянув еще раз на листок.

– Я.

– Так вот, вы должны сначала… Не положено двоих заключенных в одном кабинете держать, поэтому… Когда вы освободитесь?

– Да мы в принципе закончили, так что вводите. А этого можно забрать. – И я показал на Рафа.

Раф кивнул мне и еще раз повторил:

– Не забудьте, о чем я просил.

Дверь открылась, и в кабинет вошел мужчина в спортивном костюме и в наручниках. Я заметил, как у Рафа округлились глаза, когда он посмотрел на наручники: в «Матросской тишине» это очень редкое явление. Я расписался, и Рафа увели.

Конвоиры, которые ввели Солоника, усадили его на стул и ловким движением пристегнули его руку к металлической ножке стула. Я попытался протестовать:

– Снимите хотя бы наручники!

– Не положено! – И конвоиры вышли из кабинета.

Я стал разглядывать Александра Солоника: русоволосый, голубоглазый мужчина лет тридцати двух-тридцати трех, невысокий, крепкого телосложения. Он смотрел на меня и улыбался. Мы помолчали, и я немножко успокоился: хоть не громила, не зверское лицо, улыбается – уже хорошо! Я вынул из кармана взятый накануне у Наташи брелок – в качестве условного знака – и положил его на стол. Солоник тут же кивнул и сказал:

– Я ждал вас завтра. – И тут же, взяв свободной рукой брелок, улыбнулся и спросил: – Ну как она там? Небось гоняет на машине?

Странно, откуда он знал, что я должен прийти завтра.

– Валерий Михайлович, ваш адвокат, – тем не менее представился я.

Он продолжал улыбаться, осматривая кабинет, и вдруг спросил:

– Как там, на воле-то? Как погода?

Быстро оглянувшись, он вытащил из кармана спортивных брюк шпильку и ловким движением расстегнул наручник.

Я оторопел. Солоник встал, разминая ноги, и двинулся в мою сторону. Ну вот, сейчас под видом того, что он хочет подойти к окну, резко обернется, схватит меня за горло, и готово: я – заложник. Руки у меня будто онемели, я медленно просунул левую руку в карман пиджака, где лежал газовый баллончик. Но Солоник, приблизившись, выглянул в окно, которое выходило в тюремный двор, посмотрел на небо: погода стояла ясная, и, пройдясь по кабинету, вновь сел за стол.

Я молчал.

– Вы в курсе, – сказал Солоник, – что вам необходимо ходить ко мне каждый день?

– Да, – ответил я, – меня об этом предупреждали. Но, честно говоря, я не вижу в этом никакой необходимости.

– Необходимость есть, – сказал Александр. – Дело в том, что моей жизни угрожает опасность, и я вынужден был разработать систему собственной безопасности. Так вот, ваши ежедневные визиты ко мне тоже частично ее гарантируют. По крайней мере, будете знать, жив ли я, здоров ли, не случилось ли со мной чего.

Александр, безусловно, не преувеличивал. Я понимал, что частые посещения адвоката могут повлиять на тех, кто задумал что-либо против него.

– К тому же, – сказал Солоник, – тут рядом сидит Мавроди, и к нему адвокат ходит каждый день и находится с ним с утра до вечера.

Прервав Солоника, я сказал, что у меня такой возможности нет, так как я работаю и с другими клиентами. Александр предложил:

– Освободитесь от них. Вам будут больше платить.

– Дело не в деньгах, – сказал я, – не могу я бросить людей, потому что решается их судьба.

– Это верно, – согласился Александр. – Хорошо, тогда приходите пока каждый день на какой-то промежуток времени. И еще. Если вы увидите Наташу, передайте ей, пожалуйста, что я написал заявление о предоставлении мне в камеру телевизора. Пусть купит нормальный, японский телевизор с небольшим экраном и обязательно с пультом. Об остальном я все ей написал.

«Так, значит, он как-то поддерживает с ней связь!» – быстро подумал я и спросил:

– А с кем ты сидишь?

– Я в одиночной камере. Вообще-то она рассчитана на четверых, там четыре шконки, но сижу я один. Так лучше, не жалуюсь. – И добавил улыбаясь: – Поэтому и составил список, что мне нужно принести: кофеварку, телевизор, холодильник. Пусть Наташа все подготовит.

– Может быть, принести что-нибудь из еды? – спросил я.

– Нет, ничего не нужно. Я здесь нормально питаюсь.

– В каком смысле нормально? Тюремной пищей, что ли?

– Нет. К тюремной пище я вообще не притрагиваюсь. Мне доставляют продукты другим путем, с этим проблем нет, только холодильник нужен.

– Не волнуйся, я все передам, – сказал я.

– Тогда, пожалуй, все. До завтра.

– Хорошо, завтра опять встретимся.

– В какое примерно время вас ждать?

– Сюда очень трудно проходить, поскольку большая очередь из адвокатов и следователей. Мне надо будет наладить определенную систему моих визитов.

Я вызвал конвоиров, расписался в листке, и Александра увели.

Солоник говорил…

Через несколько минут я покинул следственный изолятор «Матросская тишина» и, выйдя за порог, с облегчением вздохнул. Итак, страх неизвестности миновал, но какой-то опасности я все еще был подвержен.

Я завел мотор и отъехал, но, когда повернул было в переулок, меня догнал темно-зеленый джип «Гранд-Чероки». Окно открылось, и я увидел за рулем Наташу, которая делала мне знаки остановиться.

Я затормозил. Наташа тоже заглушила мотор, вышла на улицу и обратилась ко мне:

– Ну как, вы его видели?

– Конечно, видел.

– Как он вам?

– Все нормально. – Я старался приободрить ее и вкратце рассказал о своих впечатлениях. – Еще он просил передать вам про телевизор…

– Я знаю, знаю. Он список прислал.

У меня опять возник вопрос: «Каким образом между ними осуществляется связь?»

– Когда вы собираетесь к нему снова? – спросила Наташа.

– Завтра.

– В какое время?

– Я еще не знаю. Это очень трудно рассчитать. В каждом изоляторе доступ для следователей и адвокатов открывается в девять утра. Но на самом деле все они приезжают к шести-семи часам и заранее записываются в очередь, потому что в каждом изоляторе ограниченное количество кабинетов, а посетителей гораздо больше. Поэтому кто раньше приехал, у того не будет проблем со свиданием. Мне нужно будет прикинуть, как встречаться с ним каждый день и причем пораньше, то есть в первой или во второй группе, чтобы не стоять в этой очереди полдня.

Вскоре я наладил систему посещений в следственный изолятор в первой группе. Как я это делал – мой секрет, и раскрывать его я не могу. Ежедневно в девять утра, кроме выходных, я уже был в кабинете и вызывал Солоника для очередной беседы.

Солоника приводили трое конвоиров, посменно менявшие друг друга. Было заметно, что они относятся к Александру сочувственно и с уважением, как к значительной фигуре. А значимость и авторитет того или иного подозреваемого в следственном изоляторе обычно складывались из многих понятий: какую он занимает камеру, то есть принадлежит ли она к так называемому элитному спецблоку; как оборудована, то есть имеется ли в ней телевизор, электробытовые приборы и прочее; по какой статье он сидит и одет ли в дорогой спортивный костюм с кроссовками; и самое главное – как часто к нему ходит адвокат, то есть насколько клиент богатый и солидный.

Солоник отвечал работникам СИЗО взаимностью. Как он мне потом рассказывал, был с ними приветлив, выполнял их требования, никогда не нарушал правил внутреннего распорядка. Поэтому почти за девять месяцев пребывания в СИЗО к нему не применялись никакие меры воздействия, чего нельзя сказать о других обитателях «Матросской тишины».

Мы как-то привыкли друг к другу, но пока во время наших разговоров не касались темы подготовки дела, поскольку еще не было результатов главной экспертизы, ни баллистической, ни криминалистической.

Солоник был настроен оптимистически. По крайней мере, в начале своего пребывания в изоляторе он успокоился, был доволен, что никто его не беспокоит и не приходится напрягаться. Мы часто обсуждали с ним какой-нибудь новый кинофильм, криминальные новости, о которых он узнавал из телепередач или газет, которые получал. Солоник рассказывал, что был знаком со многими из представителей криминального мира. Почтительно отзывался о Сергее Ломакине из Подольска, он же Лучок, был в хороших отношениях с покойным Сергеем Тимофеевым (Сильвестром) и с большим уважением относился к уголовному авторитету Строгинскому (Стрижу).

Я специально избегал разговоров о заказных убийствах вообще, а тем более о тех людях, в смерти которых его обвиняли. Однако иногда невольно как-то касались больной и щепетильной темы. У меня сложилось впечатление, что Солоник был посвящен в детали некоторых убийств. Однозначно трудно сказать, как он относился к заказным убийствам, то есть что им руководило: деньги, месть или что-то еще? Скорее всего, он был участником какой-то, возможно, акции, выйти из которой добровольно не мог. Но ненависти или злости к жертвам я в нем не почувствовал. Пожалуй, Солоник просто выполнял… работу. Да, необычную работу: он распоряжался жизнью и судьбой других людей. Как можно привыкнуть к ней и выполнять ее, для меня так и осталось загадкой.

Однажды мы обсуждали интересный боевик, показанный по телевидению. Тогда-то Солоник и сказал, что мог бы снять про себя боевик и покруче или книгу написать. Я с усмешкой спросил:

– А что тебе мешает? Давай, я договорюсь с режиссерами, с редакторами, опубликуем твою книгу.

Солоник всерьез увлекся собственной идеей. Через несколько дней я поинтересовался:

– Как идут дела на литературном поприще, пишется?

– Конечно, написать можно, но, к сожалению, не при моей жизни. Иначе мне после этого жить не придется. Если что-то и напишу, то издать можно будет только после моей смерти.

Разговор этот я сразу вспомнил после телефонного звонка из Греции накануне смерти Солоника и еще раз уже после известия о ней.

Солоник вел активную переписку со многими обитателями соседних камер, то есть переправлял малявы из одной камеры в другую. Он даже списался с авторитетным вором в законе Якутёнком, который сидел в камере над ним. Впоследствии он говорил мне, что переправлял через Якутёнка суммы в общак.

К чему Солоник был особенно не равнодушен, так это к оружию. Бывало, он просматривал какой-либо журнал, который я ему приносил, и подолгу разглядывал рекламируемые пистолеты, а потом высказывал свое мнение. У него, бесспорно, были блестящие познания в этой области.

Он заводил разговор и о том, в каком лагере ему придется отбывать срок. Солоника вначале не покидала уверенность, что он не получит «вышку». В те дни Россию должны были принять в Совет Европы, а одним из условий этой процедуры была отмена смертной казни. По мнению Солоника, его должны были бы отправить в «Белый Лебедь» – знаменитую тюрьму строгого режима для особо опасных преступников-рецидивистов.

Общался Солоник как обычно, находился в приподнятом настроении, держался ровно, с лица у него не сходила улыбка, и ничто не предвещало ни срывов, ни перелома в его поведении. Но наступил день, когда размеренная жизнь и душевное равновесие Александра были нарушены.

Живая мишень

Гром среди ясного неба раздался, когда 10 января 1995 года в газете «Известия» появилась статья Алексея Тарасова «Наемный убийца. Штрихи к портрету легендарного киллера». Спустя месяц «Куранты» опубликовали вторую статью – «Курганский Рембо» Николая Модестова. Это были «черные» статьи.

В тот день, 10 января, мне позвонила Наташа и попросила о встрече. Через несколько часов она с заплаканным, бледным лицом протягивала мне газету.

– Посмотрите, что они сделали! – сказала она.

Я взял «Известия» и прочел. В статье впервые приводилась фамилия Солоника, его называли киллером, устранившим Глобуса, Рембо, Бобона, Калину… – все перечислены поименно.

– Как быть?! – спросила Наташа. – Ему ни в коем случае нельзя показывать эту газету!

– Хорошо, не будем, – согласился я. – Никто об этом не узнает.

Под вечер она вновь позвонила.

– Я подумала, все-таки надо показать ему газету. Пусть знает о реальном положении вещей, пусть знает, какая складывается вокруг него обстановка.

Что ж, возможно, правоохранительные органы решили загребать жар чужими руками: публикация выносила смертный приговор Солонику, а исполнителем, ясное дело, должна была стать братва.

Нелегкую миссию мне предстояло выполнить: показать Александру статью. Тот день я запомнил надолго.

Утром, как ни в чем не бывало, я пришел в следственный изолятор, вызвал Солоника и стал его ждать, обдумывая, как лучше начать разговор.

Конвоиры ввели Солоника, опять пристегнули наручник к стулу. Через некоторое время Солоник, как всегда, свободно снял наручники и спросил, почему я такой невеселый, что случилось.

Я протянул ему газету. Он быстро прочел статью, и тут произошла вспышка. Он возбужденно стал ходить по кабинету из угла в угол и кричать:

– Как же так?! Почему они это написали? Они же ничего про меня не знают! Почему они ко мне не пришли? Почему называют меня подонком? Почему я для них преступник, когда суда еще не было? Ничего еще не доказано, а они уже объявили меня преступником!

Он был, конечно, прав. Нельзя публиковать такие статьи о человеке, чья судьба только решается. Не исключено, что подобный материал негативно повлияет в будущем на мнение судей и народных заседателей. Я постарался успокоить Солоника, дескать, как-то надо обыграть статью, использовать…

– Да что использовать! Эх, был бы я на свободе!.. – в сердцах сказал он, что-то недоговорив: наверняка он имел в виду, что автору статьи не поздоровилось бы, будь он на воле.

Никогда еще я не видел Солоника таким возбужденным и озлобленным.

После выхода статьи Модестова он по-прежнему негодовал и протестовал, но, к сожалению, сделать ничего не мог. Солоник прекрасно понимал, что после этой публикации, возможно, начнется какая-то тюремная интрига. Понимал и то, что всю политику в следственных изоляторах держат либо воры в законе, либо смотрящие – лица наиболее авторитетные в уголовной среде, назначенные теми же ворами в законе. Поэтому необходимо было как-то уяснить их отношение к опубликованной информации.

Александр сказал:

– С Якутёнком я сейчас спишусь. Сюда заехал еще один жулик, я постараюсь «пробить» его. – И внезапно обратился ко мне: – У вас же есть какие-то влиятельные лица, серьезные люди. – Он намекал на воров в законе.

– Да, есть пара: один сидит в Лефортове, другой – в Бутырке.

– Вы не могли бы выведать, что они про меня думают?

– Конечно, я как раз собирался навестить их.

Через несколько дней я посетил Бутырку, а чуть позже – Лефортово. Когда я очень осторожно стал расспрашивать одного из воров в законе, намекая насчет Солоника, то он высказался о нем достаточно равнодушно:

– Да, я слышал о таком, о Петровско-Разумовском рынке. Говорят, что он кого-то из наших убил… Но я в это не очень-то верю, потому что знаю ментовские приемы: чтобы внести определенный раскол или оказать давление на человека, его объявляют убийцей.

Я немного успокоился. Но о главной опасности сообщил не кто иной, как Раф.

Как-то до встречи с Солоником я вызвал Рафа. Его привели быстро. Он уже значительно окреп, сумел укрепить свой авторитет в тюремном обществе.

Мы уже активно готовились к его делу, экспертиза показала отсутствие пальчиков, и мы разрабатывали систему об изменении меры пресечения. Вдруг Раф спросил:

– А помните, когда вы ко мне пришли в первый раз, у вас был клиент такой – Солоник?

– Да, помню. А что такое?

– Вот тут много говорят о нем.

– И что же говорят?

– Интересуются, где он сидит, в какой камере?..

Я был ошарашен.

– А кто конкретно? – спросил я.

– Да есть тут люди…

– Понимаешь, я не вправе об этом говорить. Если люди серьезные, то они без труда могут узнать, где он сидит. А тебе я не советую влезать в это дело. Кто знает, как может дальше повернуться.

– Ну-ну, – пробормотал Раф, – посмотрим… Плохи дела, значит…

Я пока еще не знал, что с воли пришло письмо, подписанное четырнадцатью ворами в законе, приговорившими Солоника к смерти. Причем двенадцать из них были кавказцами. Только позже мне рассказал об этом один из оперативников СИЗО, а другие клиенты, в том числе и Раф, это подтвердили.

Жизнь в Москве шла своим чередом. На мушке был не только сидевший в СИЗО Солоник, но и люди на воле. По-прежнему не прекращались заказные убийства: то банкира убьют, то предпринимателя.

Когда в марте был убит Владислав Листьев, к Солонику пришли оперативники из МУРа и стали подробно расспрашивать его о возможных исполнителях этого убийства. Солоник отнекивался, мол, понятия не имею, кто бы это мог быть, вообще ничего не знаю. Один из оперативников с ехидством спросил:

– А может, это ты его?..

– Ну да, – сказал Солоник. – Я вышел из изолятора, завалил его и снова вернулся. Очень смешно!

О приходе муровцев Александр рассказал во время очередного моего визита.

– Да если кто-то и убил этого Листьева, – добавил Солоник, – то все равно его уже в живых нет.

– Как это?

– Да так. Тот, кто заказывал, тот и устранил исполнителей. Зачем нужны свидетели такого убийства?

Солоник так и не женился, а следователь отказался-таки от взятки

Вскоре произошел окончательный поворот в судьбе Солоника, и тот день тоже надолго мне запомнился. В апреле к нему пришел следователь, молодой парень лет тридцати, который впоследствии стал заместителем прокурора одного из районов Москвы. На допросе присутствовал также второй адвокат Солоника – Алексей Загородний.

Следователь очень сухо вел допрос Солоника. Вопросы касались оружия, обнаруженного на его квартире.

Солоник признал огромный арсенал своим и охотно о нем рассказывал, потому что не имело смысла открещиваться от оружия, которое было с его пальцами.

Ко дню 8 Марта Александр Солоник отправил Наталье трогательное письмо, на которое последовала несколько неадекватная реакция с ее стороны. Наталье пришла в голову безумная идея: вступить с Александром Солоником в официальный брак.

Солоник держался как подобает настоящему мужчине. Всячески старался отговорить ее, предостерегая от всевозможных негативных последствий. К уговорам и увещеваниям он подключил меня и второго адвоката. Мы, в свою очередь, принялись убеждать Наташу чуть ли не отречься от будущего супруга, рисуя этот брак в самых мрачных красках. Но женское упрямство было непоколебимо, Наташа настаивала на своем, и было ясно, что воздействовать на нее бесполезно.

Чтобы оформить брак, Солоник должен был развестись с женой. Мы уже готовились к суду и решили доказать, что приговор по его первой судимости, то есть по изнасилованию, был совершенно необоснован. А для этого необходимо было съездить в город Курган, запросить из суда материалы и вместе с тем расторгнуть и брак Солоника. Признаться, мы надеялись, что пока все это будет оформляться, Наталья, может, и передумает расписываться с Александром.

Поехать в Курган, а заодно и в Тюмень согласился Загородний. Он решил, что едет в города криминальные, а посему не помешало бы обеспечить себя небольшой охраной, в которую и вошли знакомые одного из клиентов.

Как только Алексей приехал в Тюмень, его прямо на вокзале встретил местный РУОП. Его сотрудники уложили на асфальт адвоката с сопровождающими его лицами, обыскали всех и отправили в ближайшее отделение милиции. Загородний, размахивая своим удостоверением, с пеной у рта доказывал, что он официальный адвокат и ничего общего с криминальными структурами не имеет. Но блюстители порядка заявили с усмешкой: ваше удостоверение поддельное, и сейчас мы с вами разберемся. Лишь предъявив командировочное удостоверение, напечатанное на бланке Московской коллегии адвокатов, он смог отгородить себя от своих спутников. После недолгой беседы, проверки личности и фотографирования охранников всех выпустили.

В Кургане и в Тюмени мой коллега собрал доказательства, подтверждающие невиновность Солоника по первой судимости. Ему удалось получить согласие жены Солоника на развод. Вскоре со всеми документами он вернулся в Москву.

Однако Наташу мы все-таки отговорили вступать с Солоником в брак.

После возвращения из Кургана и Тюмени Алексей Загородний через некоторое время решил выйти из дела и написал соответствующее заявление в Московскую городскую прокуратуру, но почему он так поступил, толком не смог объяснить.

Следователь сообщил, что в ближайшую неделю ожидает результатов экспертизы. Нам не терпелось все поскорее узнать.

Следователь слово свое сдержал и вскоре представил нам пять-шесть страниц машинописного текста на бланке, с печатями экспертного совета. Мы сразу вручили заключение криминалистической экспертизы Солонику, и он углубился в чтение. Дойдя до выводов, он пришел в негодование и стал снова кричать:

– Я не убивал троих милиционеров! Я не мог убить милиционеров! – Он тут же схватил листок бумаги и карандаш и стал что-то рисовать. – Вот тут стояли они: тут, тут и тут. Здесь стоял я. Раздались выстрелы – я побежал. Как я мог за такое короткое время убить троих? Это невозможно! Совершенно невозможно! – Он быстро обратился ко мне: – Но вы-то верите, что я не мог убить троих?

– Я тебе верю, – ответил я. – Я обязан тебе верить: я – твой адвокат.

Но Солоник не успокоился.

Баллистическая экспертиза, как говорилось в заключении, показала, что кончики пуль были специально сточены для повышения убойной силы. Солоник возмутился и пытался доказать, что экспертиза сделана неправильно, что выводы не соответствуют действительности.

– Будете доказывать все в суде, – ответил ему следователь, – у вас опытные адвокаты.

– Суд? Я представляю, что это будет за суд, если вы сделали фальшивую экспертизу. На что теперь мне надеяться?!

Мы вышли с коллегой в коридор передохнуть и покурить, оставив следователя наедине с Солоником. Через несколько минут следователь выскочил из кабинета как ошпаренный. Мы удивленно спросили:

– Что случилось? Он что, пытался на вас напасть?

– Да нет, он не напал на меня. Он просто предлагал мне деньги, причем крупные.

– Сколько? – поинтересовались мы.

– Миллион долларов.

– И что же вы?

– Конечно, отказался. Надо будет писать докладную записку.

– А стоит ли, раз вы отказались? – спросил я.

– Я обязан написать.

Как я понял, наши беседы, видимо, прослушивались и записывались.

После заключения экспертизы Солоник резко изменился. Исчезли прежняя жизнерадостность и хорошее настроение. Он замкнулся в себе, стал задумчивым, не всегда был расположен к разговору. Наверное, тогда у него и появилась мысль о побеге. А может, и после того, как пришло письмо со смертным приговором от воров в законе. Солоник прекрасно понимал, что шансов выжить у него никаких нет. Поэтому и настроился на побег – это был его единственный шанс.

Наступили майские праздники. Больше недели вся страна отдыхала. Следственные изоляторы были закрыты, и нам, адвокатам, тоже выпала редкая возможность отдохнуть. К Солонику я должен был прийти сразу после праздников, но неожиданный звонок спутал все мои планы. Звонила мать одного из моих клиентов, которого не так давно выпустили на свободу под подписку о невыезде. Она просила срочно приехать в 14-е отделение милиции, что в районе Сокольников, так как сына вновь задержали на месте преступления. Так как еще что-то можно было исправить, я сразу же выехал. Отделение милиции располагалось недалеко от «Матросской тишины». Как оказалось, мой клиент попал в милицию за угон автомобиля. Молодой следователь долго составлял протокол допроса, и вся процедура заняла около трех часов.

Выйдя в коридор покурить, следователь обратился ко мне:

– Я вижу, вы опытный адвокат. Не могли бы вы меня проконсультировать по одному вопросу?

– Конечно, могу, – ответил я, – пожалуйста!

– В праздники была попытка побега из «Матросской тишины».

У меня тревожно забилось сердце.

– Но мы их поймали. Рецидивист подбил двоих перепилить решетку в медпункте. Я хотел…

– А при чем тут вы? – перебил я его.

– Наше отделение обслуживает «Матросскую тишину», она на нашей территории. Так вот, я хотел спросить, ведь в принципе те двое совершенно не виноваты. Руководил ими человек, осужденный за грабеж на длительный срок. Он их заставил. Как мне сделать так, чтобы вывести их из дела?

А что, если этим рецидивистом был Солоник? Я настороженно спросил у следователя:

– А что это за человек? Случайно, не из девятого корпуса?

– Да нет, он сидел в общем корпусе.

Я с облегчением вздохнул.

Когда я приехал к Солонику, он был в нормальном состоянии, по-прежнему шутил, улыбался. Я спросил, как прошли праздники. Он сказал, что смотрел телевизор, ходил на прогулки. Я поделился новостью о попытке побега.

– Да, мы слышали об этом. У нас же свой «телеграф» и «телефон», – сказал Солоник. – Но из девятого корпуса никто не убежит. Это же тюрьма в тюрьме.

– Да, конечно, – сказал я, кивая.

Действительно, СИЗО-1 имел очень серьезную охрану, и побег был практически немыслим.

– Всем это хорошо известно, – сказал Солоник.

ЧП в «Матросской тишине»

В двадцатых числах мая у одного из моих знакомых адвокатов намечалась стажировка за границей, и он пытался некоторые дела распределить между коллегами. Позвонил он и мне и попросил взять одно дело.

Его клиент, Леня С., находился в Лефортове и проходил по делу о контрабанде наркотиков вместе с вором в законе Марком Мильготиным – одно это, помимо всего прочего, свидетельствовало о том, что Леня С. был видной фигурой и пользовался серьезным авторитетом в криминальных кругах.

Лене было лет тридцать пять, он отличался интеллигентной внешностью и широким кругозором. Вскоре после нашего знакомства Леня С. стал просить перевести его из Лефортова в «Матросскую тишину». Меня всегда поражало желание моих узников из следственного изолятора Лефортово перейти в «Матросскую тишину» или в Бутырку.

Лефортовский изолятор в недалеком прошлом, как и тюрьма КГБ, был намного выше по качеству содержания подследственных, чем другие московские изоляторы, находящиеся на балансе МВД. Питание было гораздо лучше, камеры рассчитаны на два – четыре человека. Тем не менее Леня С. – не первый и не последний, кто стремился покинуть Лефортово. Скорее всего, это можно было объяснить жестким режимом, не дающим возможности общаться между камерами, а может, были и другие причины.

Следствие в отношении Лени С. закончилось, и в ожидании суда следственные органы (дело вел Следственный комитет МВД России) не возражали против перевода Лени С. из Лефортова в «Матросскую тишину». Процедура оформления длилась около двух недель, и, по заверениям следственных органов, перевод должен был состояться в начале июня.

Я решил позволить себе небольшой отпуск и вместе с семьей выехал на неделю за границу. Время пролетело очень быстро, через неделю я вернулся в Москву. Было очень трудно входить в рабочую колею.

5 июня 1995 года я приехал в «Матросскую тишину». Поставив машину недалеко от следственного изолятора, я вышел и стал искать среди собравшихся людей Ирину, жену Лени С. Наконец мы заметили друг друга.

Отчасти я был рад переводу Лени в «Матросскую тишину», потому что таким образом основные мои клиенты оказались в двух тюрьмах – «Матросская тишина» и Бутырка и не надо было ехать в Лефортово.

Я внимательно слушал Ирину и запоминал, что мне нужно передать ее мужу, потом взял несколько пачек сигарет, зажигалку – традиционный подарок своим клиентам. Предъявив удостоверение, я вошел в здание, где меня тоже ждал «подарок» – сенсация, подготовленная Солоником.

На втором этаже я неторопливо заполнил два листка вызова. Первый – на Солоника, подчеркнув слова «9-й корпус, камера 938», а второй – на Леню С. Дежурная по картотеке удивленно взглянула на меня и на листки вызова, и тут же ко мне подошли двое, назвали по имени-отчеству и попросили пройти с ними для беседы.

Мы остановились у двери кабинета, на табличке которого значилась фамилия его хозяина – заместителя начальника следственного изолятора по режиму. Я сразу понял: что-то случилось.

В кабинете сидело четыре человека. Я поздоровался. Вид у заместителя начальника, майора, был очень невеселый. Рядом с ним сидел какой-то капитан, а чуть подальше – еще двое в штатском.

Молчание нарушили те двое, что доставили меня:

– Вот его адвокат, – и назвали меня по фамилии.

Мне предложили сесть за стол.

– Когда в последний раз вы видели Солоника?

С этого вопроса они начали беседу. Вопрос показался мне очень странным и неуместным: зачем меня об этом спрашивать, если все визиты любого адвоката записываются в журнал; если у них установлены видеокамеры, прослушивающие приборы…

– В последний раз я видел его, по-моему, в пятницу, – ответил я, – а потом не был у него неделю, потому что уезжал отдыхать.

– А вы не заметили ничего подозрительного? Например, странное поведение Солоника или что-то, скажем, не характерное для него в последнее время?

– А что значит в последнее время?

– Ну, что он говорил вам накануне?

– Накануне чего?

Мои собеседники молчали. Первое, что пришло мне в голову: Солоника убили. Значит, письмо воров в законе возымело действие. А может быть, он сам кого-то убил в разборке? А что, если самоубийство…

– А что случилось? – повторил я еще раз с нескрываемым волнением.

Вероятно, собеседники проверяли мою реакцию, чтобы понять, насколько я посвящен в то, что произошло. Майор молча посмотрел на людей в штатском, те кивнули ему, и он ответил:

– Ваш клиент вчера ночью, вернее, сегодня утром бежал.

– Как бежал?! – вырвалось у меня. – Не может быть! Разве отсюда можно убежать?

Майор неохотно ответил, пожав плечами:

– Выходит, возможно.

В разговор вступил человек, сидевший в стороне от стола:

– А что бы вы могли все-таки сказать о поведении вашего клиента накануне побега? О чем он говорил, что его интересовало? Что вы можете вспомнить?

– Понимаете, – медленно сказал я, – во-первых, это все же адвокатская тайна…

– Мы понимаем. Но ведь произошло ЧП – сбежал человек. Все спецслужбы Москвы работают сейчас в усиленном режиме. Его ищут, и я думаю, что мы его рано или поздно найдем. И в ваших же интересах нам помочь. Мы будем выяснять, кто причастен к побегу, поэтому от вас мы хотим услышать только искренние ответы. Кстати, мы не спрашиваем о сути вашего дела. Нас интересует только факт его побега, и поэтому мы хотим знать о его поведении.

– Я ничего не могу сказать. Поведение всегда было ровным. Вы ведь обладаете нужной информацией. – Я намекал на аудио– и видеозаписи наших бесед.

– Информацию мы изучаем, – сказал второй человек в штатском, – но нам необходимо услышать ваше мнение.

– Но он со мной этим не делился, да и какой смысл было ему говорить со мной о побеге?

В конце концов меня прекратили расспрашивать и выпустили. Настроение упало, идти работать с Леней С. совершенно не хотелось. Я направился к выходу, но не успел дойти до последней двери по коридору, как меня окликнули. Обернувшись, я увидел одного из моих собеседников в штатском.

– Нам необходимо с вами еще раз побеседовать, но не здесь.

«Понятно, – подумал я. – Наверняка еще и задержат, хотя бы для выяснения личности».

– Я должен с вами куда-то проехать?

– Да, вы правильно поняли, – спокойно сказал собеседник. – Там мы поговорим в спокойной обстановке.

Мы сели в черную «Волгу» с тонированными стеклами. Мой собеседник устроился на переднем сиденье, а рядом со мной оказался незнакомый оперативник.

Я становлюсь героем дня

Пока мы ехали, я думал только об одном: могут ли они вообще меня задержать? Пожалуй, могли бы. Я лихорадочно соображал, нет ли у меня какого-либо компромата в портфеле, в карманах… Но кроме записки, которую передала мне Ирина для Лени С., дескать, жива, здорова, люблю, надеюсь, – у меня ничего больше не было. Пачки сигарет и зажигалки никто не мог у меня изъять.

Машина подъехала к Большому Кисельному переулку, где располагалось Управление ФСБ по Москве и Московской области. Мы вышли из машины. Сопровождающий меня сотрудник в штатском предъявил свою красную книжечку прапорщику, осуществляющему контрольно-пропускной режим, и сказал:

– Он со мной.

Мы поднялись на третий этаж и очутились в приемной какого-то большого начальника. Мой сопровождающий предложил мне сесть и подождать.

Просидел я в приемной минут двадцать, и мне ничего не оставалось, как внимательно разглядывать «предбанник». Это была просторная комната с большими окнами, примерно в два с половиной метра высотой. У одного из них сидел помощник, или секретарь-референт, в военной форме с погонами капитана. На столе стояло несколько телефонов, на одном был герб страны. Стало быть, хозяин кабинета занимает высокий пост в иерархии ФСБ.

Наконец раздался телефонный звонок, помощник взял трубку и сказал:

– Проходите, вас ждут.

Кабинет оказался еще просторнее, чем приемная. Казалось, обстановка кабинета сохранилась еще с тридцатых – сороковых годов, со времен Берии, Абакумова: те же длинные ковровые дорожки, столы с зеленым сукном. Хозяин кабинета был в штатском, а с фотографии, висевшей рядом, смотрел он же, только в генеральской форме.

Мой сопровождающий и собеседник из СИЗО уже сидел перед генералом с какими-то бумагами. Несколько листков лежали перед ним на столе.

– Садитесь. – И он показал мне рукой на стул, даже не представив нас друг другу.

– С вами уже говорили в следственном изоляторе. У нас с вами будет немного другой разговор.

– Пожалуйста, слушаю вас.

– Вы понимаете, куда вы попали?

– Конечно.

– Вы понимаете, насколько серьезна наша организация и какие серьезные вопросы мы решаем?

– Без сомнения.

– Нам необходимо поговорить с вами по поводу побега вашего клиента.

– Но чем я могу вам помочь? Я же все сказал в следственном изоляторе. Ничего больше я не знаю.

– Ну, положим, мы верим вам, – сказал генерал. – Но нас интересует другое. Какие у вас были контакты с работниками следственного изолятора «Матросская тишина» и знали ли вы кого-нибудь из них близко?

Я спросил:

– Что вы понимаете под словом «контакты»? Если называть контактами короткие встречи с конвоиром, который приводил мне клиента, то да, такие контакты у меня были. Никакого другого общения у меня ни с кем не было.

– А вы знали вот этого человека? Генерал протянул мне фотографию молодого парня в военной форме, с открытым лицом.

– Нет, этого человека я никогда не видел.

– А знаете ли вы человека по фамилии Меньшиков?

Я помолчал, перебирая в памяти своих знакомых.

– Нет, такой фамилии я никогда не слышал.

– А ваш клиент никогда не говорил вам, что у него появились какие-то связи с работниками следственного изолятора?

– Нет, таких разговоров не было.

– А он не говорил, от кого получал питание из ресторанов?

– Нет, этого я не знаю.

– Что же все-таки вы можете сказать нам по поводу его подозрительного поведения?

– Никакого подозрительного поведения я не заметил. Да и в чем оно должно было выражаться? Если он готовил какую-то акцию и не счел нужным посвятить меня в это, то с какой стати держаться со мной подозрительно? Не могу понять.

– А какие планы он строил?

– Очень простые. Мы готовились к суду, изучали судебную практику по похожим делам, он даже просил журналы мод принести.

– Журналы мод? – удивился генерал.

– Да, он подбирал себе костюм, от Версаче.

– А почему именно от Версаче?

– Хотел импозантно выглядеть на суде. Подбирал галстуки, оправу для очков.

– Насколько нам известно, – вступил в разговор человек в штатском, – у него не было проблем со зрением.

– Я не знаю, может быть, он хотел выглядеть на суде посолиднее. Он просил заказать ему золотую оправу с простыми стеклами. Он считал, что внешний вид может оказать существенное влияние на отношение к нему судей.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, для чего вы принесли ему учебник английского языка?

Вопрос генерала, признаться, удивил меня.

– Но ведь в тюрьмах существует неписаная традиция среди заключенных: изучать иностранные языки. Многие мои клиенты заказывают учебники и начинают изучать разные языки. Думаю, они просто хотят убить время и обратить его в свою пользу. Это во-первых. Во-вторых, все, что заказывал Солоник, в том числе и учебники, я передавал через администрацию следственного изолятора. Можете проверить.

– Мы это знаем, – сказал генерал.

Я отвечал еще на какие-то вопросы. Иногда раздавались телефонные звонки. Из разговоров я понял, что уже задержаны несколько работников следственного изолятора и доставлены в Большой Кисельный переулок для допросов.

Наконец генерал протянул мне листок бумаги с номером телефона и сказал:

– Вы можете быть свободны, но я надеюсь, вы понимаете, что случилось чрезвычайное происшествие в масштабе страны. Мы этого дела так не оставим, и беглеца найдем. Поэтому очень прошу вас, если будут какие-либо звонки от него, срочно сообщите.

Я нехотя взял листок бумаги и сказал:

– По-моему, таких звонков не будет.

– Почему вы так думаете?

– Для чего я ему нужен? Чтобы забронировать камеру? Вряд ли.

– Все, вы свободны. Если что, мы вас вызовем.

В приемной я увидел двух посетителей в форме внутренних войск. Следом за мной должны были допросить сотрудников «Матросской тишины». Их растерянно-встревоженный вид можно было понять: беседа предстояла нелегкая и могла закончиться арестом.

Я поймал такси и вернулся к зданию тюрьмы за своей машиной. По дороге домой я включил радио: через каждые пятнадцать минут все московские радиостанции передавали сенсационное сообщение о побеге из «Матросской тишины».

Солоник не давал мне покоя: почему он убежал? А что, если его убили и пытаются инсценировать побег? Нет, все же, наверное, убежал. А что же будет со мной? Какие будут предприниматься действия? Само собой разумеется, что за мной будут следить. А могут ли провести обыск в доме? Но, собственно, чего я волнуюсь? Ничего такого у меня нет… Так-то оно так, но ведь подбросить могут… Им же стрелочник нужен.

Я резко развернул машину: решил, что не поеду домой, лучше на дачу.

Родные встретили меня с расстроенными и обеспокоенными лицами. Они обо всем уже знали.

– Тебя уже допрашивали? – спросила жена.

Известие о побеге Солоника они услышали где-то около полудня по радио, а потом включили телевизор. На экране постоянно показывали фотографию Солоника и Сергея Меньшикова, прапорщика следственного изолятора.

Целый день на даче я перебирал в уме варианты, как работать дальше. В отпуск идти не имело смысла, меня бы достали и из отпуска, если бы захотели. И я решил продолжить работу.

В юридической консультации все мои коллеги сочувственно и с пониманием отнеслись к проблеме побега моего клиента, давали советы. Многие говорили, что надо исчезнуть, уехать куда-нибудь, другие – наоборот, советовали продолжать работу как ни в чем не бывало. Я последовал советам последних.

Интерес к моей персоне появился, естественно, и у журналистов. Они меня разыскивали, хотели взять интервью. Но никаких заявлений, комментариев и интервью давать я не собирался.

Сначала я решил укрыться на даче. Но через три дня беспокойных и тщетных раздумий и мучительной неопределенности я все-таки снова вышел на работу.

В Москве меня ожидало очередное громкое дело. Взяли известного авторитета, и необходимо было с ним заниматься. Но, приступив к работе с новым клиентом, я почувствовал, что силы мои исчерпаны, – усталость одолевала.

Появились еще и новые неприятности. Мне надо было увидеться с клиентом, которого я консультировал по вопросам бизнеса. Встреча была назначена в Партии экономической свободы, недалеко от метро «Новослободская». Возглавлял эту партию в тот период известный предприниматель, в будущем депутат Государственной Думы Константин Боровой. Я приехал к офису точно в назначенное время.

Когда я выходил из машины, то буквально почувствовал, что за мной следят. Я обернулся, но ничего подозрительного не заметил: выстроившиеся в ряд машины, рядом с некоторыми из них стоят владельцы, пешеходы на тротуаре. Но мои подозрения оправдались.

После недолгой беседы с одним из руководителей партии в кабинет вошел высокий мужчина. Он наклонился и что-то прошептал ему. Тот вопросительно посмотрел на меня и кивнул.

– Вы знаете, что вас «ведут»? – спросил лидер партии.

– Откуда у вас такая информация? – удивился я.

– Наши сотрудники службы безопасности в прошлом работали в седьмом управлении КГБ.

Седьмое управление КГБ – это бывшая «наружка». Охрана офиса заметила машину со знакомыми номерами своих бывших коллег, нынешних фээсбэшников. Естественно, охранники сразу заинтересовались, позвонили на Лубянку и спросили, в чем проблема. Оттуда ответили, что они «ведут» адвоката.

– Так что имейте это в виду, – повторил лидер на прощание. – Бежевая «шестерка».

Выйдя из офиса, я действительно обнаружил недалеко от подъезда припаркованную бежевую «шестерку» с двумя мужчинами в салоне.

Я отъехал, и вскоре «шестерка» пристроилась мне на «хвост». В какой-то мере я был к этому готов, но все же был немного растерян, потому что не совсем представлял себе, как это за мной постоянно и неотступно будет ездить машина с наружным наблюдением.

Бремя популярности не безопасно

На следующий день я обнаружил нелады с моей машиной: стала греться на нейтральных оборотах. В небольшом автосервисе работал один мой хороший знакомый, и я заехал к нему.

Прогулявшись с полчасика по парку, я вернулся в гараж. Мой знакомый подвел меня к машине и сказал:

– Смотри!

Под капотом я увидел странный маленький предмет.

– Знаешь, что это такое? – спросил знакомый.

– Нет.

– Это радиомаячок.

– Как это?

– Специальный маячок, я еще в армии слышал, что ставится он для того, чтобы можно было определять, по какому маршруту движется объект. Ты как бы запеленгован, кто-то поставил тебе маяк. Может быть, клиенты?

– Наверно, – ответил я.

– Но это еще не все. Мы осмотрели салон и нашли вот это. – И он показал очередной предмет, напоминающий небольшой патрон.

– А это что такое?

– Это радиомикрофон. Кто-то за тобой активно наблюдает.

Ну что ж, маячок и микрофон дело рук спецслужбы, которой приспичило прослушивать мои разговоры.

– Слушай, а как мне дальше со всем этим быть?

– Ну, это уже не по моей части. Я специалист по машинам, а не по радио.

К вечеру я отыскал специалиста и по радио. Мой старый школьный товарищ был дока в радиоделе, и сейчас он работал на радиофирме, занимающейся шпионскими штучками.

Я без труда нашел его телефон и договорился о встрече. Объяснив ему ситуацию, я спросил:

– Как мне со всем этим обращаться?

– Тебе надо приобрести рацию, настроенную на милицейскую волну, сканирующее устройство, а нечто типа глушняка я сделаю тебе сам.

Через несколько дней после заказа аппаратура была готова. Теперь я мог с помощью рации, которую купил на Тушинском радиорынке, без труда слышать все разговоры, которые велись в машине, следовавшей за мной по пятам. Специальный приборчик, вмонтированный под пепельницей в машине, включался и создавал сильные помехи на линии, когда я говорил по телефону. Кроме того, знакомый показал мне прибор, устанавливающий, нет ли в моей квартире радиомикрофонов. С такой шпионской техникой я вскоре понял, что меня, пожалуй, «ведут» все спецслужбы Москвы.

Неприятности стали нарастать как снежный ком. Как-то я пришел в «Матросскую тишину» проведать своих клиентов. Вызвал одного, другого. Они и поведали мне, что к ним приходили чужие следователи и очень интересовались моей персоной: с какого момента я являюсь их адвокатом, кто меня нанимал, нет ли у меня знакомых среди сотрудников «Матросской тишины» и прочее. Все уже были в курсе, что мой основной клиент совершил побег, и сообщали мне о слухах, которые ползли по «Матроске». А слухов было много.

Одни говорили, что Солоника на самом деле убили и инсценировали побег. Другие уверяли, что его выкрали. Третьим побег казался наиболее вероятным.

Но более «острые ощущения», оказывается, ждали меня впереди. Однажды позвонила моя коллега, адвокат Ольга О., и сообщила, что меня срочно просил прийти в больницу Алексей Загородний.

– А что случилось? Ты не знаешь?

– Он жестоко избит.

– Как избит?

– Приходи – он сам все расскажет.

Я сразу же выехал в больницу. Алексей лежал на койке весь перебинтованный, несчастный и удрученный.

– Как это произошло? – спросил я.

Алексей стал рассказывать:

– Я должен был ехать в отпуск в Германию, заняться международным автотуризмом, посмотреть вместе с женой в Амстердаме парусную регату. 29 июля я ездил на своем «Опеле» за покупками и около 12 часов ночи вернулся домой. Когда я вошел в подъезд, из лифта вышли четверо парней лет двадцати – двадцати пяти, все на одно лицо, и начали молча бить меня каучуковыми дубинками со свинцовым наполнителем. Такими пользуется спецназ. Я закрыл голову руками и пытался объяснить им, что они перепутали меня с кем-то, что я не коммерсант, а адвокат, предлагал им деньги – две тысячи долларов. Но они в разговор не вступали. Закончив бить меня, они даже не взяли мою сумку, а в ней были деньги, кредитные карточки международного банка, газовое оружие, ключи от машины, от квартиры, золотое кольцо с бриллиантом. Кое-как я сумел добраться до соседа, и мы вызвали милицию и «Скорую помощь».

– Как ты думаешь, кто это мог сделать?

– Версий много. Может быть, это связано с Солоником? Но ведь я вышел из этого дела за месяц до его побега, ты же знаешь это не хуже меня. К тому же на бандитов они не были похожи.

Мы долго обсуждали его состояние, возможные версии нападения. От врачей я узнал, что Алексей сильно пострадал: повреждение костей черепа, оскольчатые переломы рук. Позже, после успешной операции он лечился еще целый год и все это время не работал.

Я покинул больницу, в голове роились вопросы. Прежде всего, было непонятно, насколько избиение Алексея связано с делом Солоника? Получалась неувязка: то нас всячески контролируют и «ведут» спецслужбы, то вдруг человека, находящегося «под колпаком» спецслужб, жестоко избивают. Это очень странно.

Я стал более предусмотрительным и осторожным, перестал пользоваться домашним телефоном, старался звонить из автомата. Сменил номер пейджера и сотового телефона.

А слежка продолжалась. Многих людей, наблюдавших за мной, я уже знал в лицо. Рация моя постоянно работала, и то и дело было слышно: «Объект сдал», «Объект принял», так что я всегда знал, какие машины были у меня на «хвосте».

Как я готовил сенсацию

Лето заканчивалось. Ажиотаж в связи с побегом Солоника немного спал.

Где-то в начале сентября заместитель министра МВД генерал Колесников дал интервью, где снова упомянул о Солонике и в угрожающей форме намекнул, что мы, мол, знаем тех, кто ему помогал, и в скором времени привлечем их к ответственности. Я не сомневался, что эти намеки могли относиться и ко мне.

Так оно и вышло. В конце сентября я приехал в консультацию. Ко мне подошла секретарша:

– Вам повестка!

Разворачиваю, читаю: вызвать такого-то на допрос в Региональное управление по борьбе с организованной преступностью на Шаболовку, 6. Номер кабинета, дата, время приема.

Вот и началось! Все в духе нашей правоохранительной системы: вызывают в понедельник, но сообщают об этом за два дня до назначенного срока, то есть за субботу и воскресенье тебе дают возможность хорошенько понервничать: зачем и почему тебя вызывают. А кроме того, в выходные дни ты ничего и ни у кого не сможешь узнать. Вот и сиди – ломай голову.

Хорошо знакомые психологические приемы. Но теперь они применялись не к моим клиентам, а ко мне самому. Ясное дело, что в РУОП вызывают не для того, чтобы объявить благодарность или выдать премию. Готовиться надо к худшему. Не исключены арест или задержание.

К чему лукавить, есть у меня определенные связи в правоохранительных органах – не без этого! Мои знакомые делились со мной своей информацией. Одному из них я и позвонил, разъяснил ситуацию.

– Что-нибудь можешь узнать? – спросил я.

– Постараюсь, – пообещал он.

К вечеру раздался телефонный звонок. Мы договорились встретиться в одном из укромных местечек Москвы. Соблюдая все правила предосторожности и конспирации, мы уединились в одном из кафе и постарались, чтобы никто не мог за нами наблюдать.

Он сказал:

– В отношении тебя ведется разработка: возьмут на беседу и могут задержать. Планируется, что допрашивать тебя будет сам начальник РУОПа Владимир Рушайло.

Веселенькая новость, ничего не скажешь!

Как же быть? Что делать? Как себя обезопасить?

Я поехал в Президиум Московской городской коллегии адвокатов, написал заявление, что никакие наркотические средства и оружие на допрос в РУОП я с собой брать не собираюсь, зашил карманы своего пиджака, но потом решил надеть свитер. Зашил карманы брюк. Пригласил знакомых адвокатов, заранее оплатив услуги, и попросил в случае моего задержания приехать помочь мне и вступить в дело. Для обеспечения полной безопасности предстояло позаботиться и о гласности, то есть созвать прессу.

Я позвонил в несколько газет, на телевидение. Представился, рассказал о себе – интерес вызвал громадный. Вокруг моей личности стал разгораться ажиотаж. Я заявил, что не исключаю возможности своего задержания прямо у здания РУОПа, поэтому назначил свидание с журналистами прямо на Шаболовке, 6, в день, когда я должен был приехать на допрос.

В назначенное время я приехал со своим помощником, с коллегами-адвокатами. Журналисты меня уже ждали. Я дал интервью и только после этого отправился на допрос. Журналисты остались меня ждать, предвкушая сенсацию: а вдруг меня еще арестуют или задержат?

Я поднялся на третий этаж и вошел в обозначенный в повестке кабинет. Здесь уже сидело человек шесть-семь. В смежной комнате тоже были люди. Но все прикинулись, что очень заняты и меня даже не замечают. На самом деле оперативники с большим интересом вглядывались в мое лицо, изучали мою реакцию, потом следили за ответами на вопросы.

Худощавый русоволосый мужчина средних лет в очках назвался следователем, взял мою повестку и спросил, есть ли у меня с собой какой-либо документ. Я выложил на стол свои документы. Он присел и предложил мне расписаться в протоколе, где было указано, что я допрашиваюсь в качестве свидетеля. Я сразу уточнил:

– Свидетеля в отношении кого? Своего клиента Солоника?

– Да, об этом тоже будет речь.

– Но по закону я не могу быть свидетелем и давать какие бы то ни было показания, связанные с моими клиентами. – И я тут же положил на стол заранее написанное заявление.

Следователь быстро ушел в соседнюю комнату, с кем-то, видимо, проконсультировался и, вернувшись через несколько минут, сказал:

– Беседа будет касаться не самого Солоника, а его побега.

– Но о побеге я знаю только из средств массовой информации.

– Хорошо, я проведу с вами допрос, а потом с вами побеседует один из руководителей РУОПа.

Так, значит, встречи с Рушайло не миновать, и информация моего знакомого оперативника была верной.

Теперь оставалось только гадать: будет ли мне предъявлено какое-либо обвинение и задержат ли меня в качестве подозреваемого?

Как бы то ни было, я старался держать себя в руках.

Посыпались вопросы: когда я видел Солоника, знал ли кого-нибудь из его окружения, знакомых, друзей; когда видел в последний раз Наташу и прочее, и прочее. Отвечал я односложно: ничего не видел, ничего не знаю, ничего конкретного сказать не могу.

Время от времени кто-то звонил следователю: вероятно, наша беседа прослушивалась и по телефону он получал какие-то инструкции.

Мои ответы явно раздражали следователя. Он то бросал ручку, то начинал со мной спорить, то прямо намекал, что советует мне поберечь свое здоровье, чтобы не потерять его так, как это случилось с моим коллегой Алексеем Загородним.

Наконец он признался, что я уже давно «под колпаком». Я сделал удивленные глаза:

– Не может быть! А зачем?

– Ну как же! Нам интересна ваша судьба.

Беседа продолжалась более двух часов. Я выдохся, устал, и мне все было уже безразлично. Наконец-то протокол беседы был подписан, и я встал.

– Куда мне идти теперь? – спросил я у следователя.

– Я провожу вас домой.

– Но вы же сказали, что со мной будет беседовать кто-то из руководства?

– Вы знаете, он уехал на совещание.

Значит, что-то произошло. Возможно, руководство не посчитало нужным со мной разговаривать, потому что меня внизу ждали журналисты и я мог сразу же дать им информацию. А может, была и другая причина.

– Меня провожать не нужно, я сам могу дойти, – сказал я.

– Нет, режимное учреждение не Ботанический сад, чтобы по нему спокойно прогуливаться, я вас провожу до дверей.

Следователь шел немного прихрамывая. Я молчал. У двери он неожиданно, как бы оправдываясь, сказал:

– Вот видите – ранение… помоложе был, под пули лез…

Хотелось спросить: «А сейчас что, поумнее стали?» – но я сдержался.

Не зная, как мне с ним прощаться, я все же осторожно протянул ему руку:

– До свидания.

– До свидания, может быть, еще встретимся, – сказал он.

Подобный финал беседы нисколько меня не обрадовал.

Журналисты ждали меня. На ответы я не скупился. А на следующий день стал знаменитым адвокатом.

Я берусь за расследование

Допрос в РУОПе был последней каплей. Загадочный побег Солоника не сулил ничего хорошего и в дальнейшем. Опасность по-прежнему тенью следовала за мной. Надо было быть готовым ко всему. А что, если прежде всего самому разобраться в побеге Александра Солоника? Идея собственного расследования показалась мне очень даже заманчивой.

Я приехал в «Матросскую тишину» и после всех формальностей стал вызывать к себе одного за другим клиентов. Надо было получить от них хоть какую-нибудь информацию.

Но сведения у них были отрывочные: кто-то что-то знает, слышал – и никаких конкретных фактов.

Полдня в следственном кабинете страшно меня утомили. Я вышел в коридор и заметил знакомое лицо. Это был сотрудник следственного изолятора. Я машинально двинулся за ним. Свернув в другое крыло, он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Я пытался припомнить, кто же он. Ну конечно же, я его видел в Большом Кисельном переулке. Он сидел в приемной в ожидании допроса. Значит, мы с ним вместе были в роли подозреваемых! Прекрасно! Можно попробовать что-нибудь узнать от него.

Я постучался.

– Войдите!

Я молча вошел. Сотрудник изолятора поднял на меня удивленный взгляд.

– Здравствуйте. Вы меня не помните?

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Кажется, припоминаю… Да, вы адвокат Солоника.

– Совершенно верно. А я видел вас в Большом Кисельном переулке.

– Да, точно… – протянул он. – Садитесь.

Я присел.

– Как у вас дела? – поинтересовался я.

– Сейчас уже более-менее, хотя все получили достаточно большие взыскания.

– А что?

– Как что? Было служебное расследование, всех коснулось. Например, дежурного по следственному изолятору и старшего по корпусу отправили на пенсию. Заместителю дежурного объявили строгий выговор. Начальник СИЗО и его заместитель предупреждены о несоответствии занимаемой должности. После побега наш девятый режимный корпус переименовали в СИЗО-4 и создали как бы спецтюрьму. Хотя я не понимаю, зачем было переименовывать?

– А как вообще все случилось? – спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня и призадумался: а стоит ли, собственно, посвящать меня в курс дела? С другой стороны, побег Солоника как-то уже освещался в СМИ.

– Ну как… Где-то в одиннадцать часов вечера из камеры на третьем этаже, напротив той, где сидел Солоник, раздался стук. Одному из заключенных стало плохо с сердцем. Старший по корпусу вызвал врача. Пришли два фельдшера, вызвали заместителя дежурного по следственному изолятору. Камеру, в которой находилось шесть человек, открывали в присутствии Меньшикова. Для этого он спустился с четвертого этажа на третий. Фельдшеры осмотрели больного, сделали ему укол и ушли. Но через двадцать минут дежурный прапорщик по третьему этажу вызвал их снова. Больной стал терять сознание. Процессия вернулась, на сей раз в сопровождении двух зэков с носилками. Перед тем как открыть камеру, прапорщик опять вызвал Меньшикова, но тот не явился. Прапорщик потом объяснял, что это его не смутило: может, в туалет пошел человек, может, со слухом плохо… Камеру открыли, больного унесли, а старший по корпусу пошел искать своего единственного помощника. Обошел четвертый этаж – никого нет. Пятый – то же самое. Поднялся несколькими ступеньками выше и – обомлел. Входная дверь в прогулочный двор – настежь, навесной замок болтается. Прапорщик сделал еще несколько шагов и едва не грохнулся в обморок. С крыши вниз спускался альпинистский шнур.

Подняли тревогу. Охранники стали проверять камеры. Все оказались на месте. Снова пошли по камерам. Заглянули и к Солонику: на шконке лежал человек и спал. Но один из проверяющих сдернул одеяло и вместо Солоника увидел свернутый матрас.

В СИЗО понаехала уйма начальства – опера, следователи… Установили, что шнур был длиной около двадцати метров и спускался как раз на крышу одной из бытовок на улице.

Стали делать обыски. В камере Солоника нашли коробку от патронов к пистолету «браунинг» калибра 7,65. А в комнате, где Меньшиков хранил свои личные вещи, обнаружили несколько карабинов. Стало ясно, что Меньшиков сделал слепки с ключей, принес пистолет, веревку и таким образом помог Солонику бежать.

Объявили розыск. А дальше – следствие. Несколько раз допрашивали, угрожали. А виновным все же был признан Сергей Меньшиков. Стали распутывать эту версию. Выяснили, что он был принят на работу в СИЗО в ноябре, то есть спустя две недели после того, как в «Матросскую тишину» поместили Солоника. Меньшиков пришел сюда из коммерческой структуры, хотя имел там неплохой заработок. Короче, сделали вывод, что его специально наняли, чтобы освободить Солоника.

Но помимо того, что Сергей Меньшиков организовал побег, каким-то странным образом в тот день должны были дежурить трое дежурных по корпусу, но ни один из них на работу не вышел. Впрочем, это уже не наше дело, – закончил рассказ оперативник. – А как у вас дела?

– У нас так же, как и у вас. Допросы, слежки, все по-старому.

Мы попрощались. Я вышел на улицу. Теперь я представлял картину побега Солоника.

Голос Солоника и труп в Варибоби

Прошло почти полтора года. После допроса в РУОПе жизнь моя стала входить в прежнюю колею. Меня больше не беспокоили из-за побега Солоника. Однако нельзя сказать, что интерес к Солонику совсем пропал. На страницах средств массовой информации порой появлялись статьи, по НТВ показали фильм «Курганский терминатор», в криминальной хронике, освещая какие-нибудь убийства, часто сравнивали их с почерком Александра Солоника. Страна о нем не забывала.

Где-то в конце января 1997 года раздался звонок. В трубке я услышал голос, похожий на голос Александра Солоника. Сообщение было кратким:

– Меня «ведут»… со мной может случиться неприятность… прошу вас, если я погибну, опубликуйте мои аудиокассеты как книгу… Вам позвонят, скажут, где и как их найти.

И все – в трубке раздались гудки.

Странный был звонок, я как-то не отнесся к нему всерьез. Однако 3 февраля позвонил знакомый журналист и рассказал о сенсации: только что по радио передали, что в окрестностях Афин нашли тело Александра Солоника.

Я был потрясен. Включил радио. Передавали, что в восемнадцати километрах от Афин, в районе Варибоби, нашли труп Солоника. Причем никаких документов при нем не было. Сначала труп считался неопознанным, и только потом установили, что это Солоник. А убийство было совершено второго февраля.

Что же получается? Как же так? В далекой Греции находят труп неизвестного и менее чем за полдня выясняют, что это труп беглого россиянина Александра Солоника, о котором греки и знать не знали? Вывод напрашивается один: о трупе сообщил человек, который имеет отношение к убийству Солоника.

Спустя несколько дней в Москву из Кургана прибыли родители Александра. Они связались с моей юридической консультацией и, встретившись со мной, слезно просили, чтобы я помог им выехать в Грецию. Но у стариков не было заграничных паспортов, и мы решили, что сначала в Грецию поеду я, а затем, если понадобится, поедут и они.

Я оформил официальную командировку через Президиум Московской городской коллегии адвокатов, заказал через туристическое агентство билет и начал собираться в дорогу. Вдруг мне позвонила Наташа. В последний раз я беседовал с ней, наверное, недели за две до его побега. Она очень просила меня узнать, Солоник это или нет.

– Но как я узнаю? – сказал я. – Он же, наверное, сделал себе пластическую операцию?

– Он изменил только нижнюю часть лица. По-моему, у него короткая стрижка.

– А что, вы давно его не видели?

– Да, мы давно расстались. Вы должны помнить, что у него есть два шрама. Один – от ранения, полученного на Петровско-Разумовском рынке, другой – после удаления почки, и еще есть шрам от аппендицита. А в лицо, я думаю, вы его все же узнаете.

Не выполнить такую просьбу я не мог. Но буквально за день до вылета в Грецию раздался еще один неожиданный звонок. Кто-то из моих клиентов просил о срочной встрече в баре «Какаду» на Ленинском проспекте. Когда я приехал, ко мне подошли три незнакомца, судя по внешности, люди из криминальных кругов. Начали они издалека, мол, нам известно, что вы были адвокатом Солоника, что он теперь погиб, и наконец выдали главное:

– Есть серьезные люди, которые интересуются, он это или не он…

Теперь всех интересовало, действительно ли погиб Солоник: и друзей, и недругов.

Солоник ли был в морге?

Итак, я летел в Афины. Часа через три наш самолет приземлился в афинском аэропорту, и передо мной предстала необычная картина. Все пассажиры без проблем проходили по зеленому коридору, российские же граждане вскоре образовали громадную очередь. Каждый полицейский старательно всматривался в наших туристов, желая разглядеть в них, видимо, или мафиози, или шпиона, но только не законопослушного гражданина. Особый интерес проявлялся к женщинам в возрасте до тридцати лет. Процедура прохождения через границу была не из приятных, но наконец она завершилась, и спустя полтора часа я въехал в город.

Меня встречал представитель туристической фирмы, и через некоторое время я был в пятизвездочной гостинице «Парк-Отель» в центре Афин. Однако гостиничный номер не очень соответствовал пяти звездам.

Я составил план работы. Первым делом мне предстояло явиться в российское консульство. Но приехать туда я собирался неожиданно, без предупреждения. Консульство располагалось на горе и напоминало большую виллу, утопавшую в зелени и огороженную со всех сторон высоким забором.

Я подошел к воротам и нажал кнопку звонка. Меня спросили о цели визита. Я сказал, что мне надо повидать консула. Он будет через час-полтора, услышал я в ответ.

– Хорошо, я подожду. – И я опустился на скамейку.

Как выглядит консул, я примерно знал. Через некоторое время подъехала машина, из нее вышел высокий седовласый мужчина, лет пятидесяти, и вошел в здание консульства.

Я снова нажал кнопку звонка, и мне разрешили войти.

Я представился консулу, показал все свои документы, командировочное предписание и сказал, что приехал по делу Александра Солоника. Консул сразу меня остановил:

– А он проходит у нас как Владимир Кесов.

– Как?

– Он ведь по документам грек, – сказал консул.

– Но мне необходима ваша помощь. Нужно установить, он это или не он, или связаться с представителем официальных греческих властей и провести опознание тела.

– Хорошо, я постараюсь что-нибудь разузнать и сообщу вам.

На следующий день я вновь приехал в консульство за ответом. Консул сказал, что он связался с Москвой, проконсультировался и получил указание: поскольку Солоник в Греции проходит как Владимир Кесов, гражданин Греции, то, следовательно, российское консульство к нему никакого отношения не имеет и не вправе оказывать адвокату, как представителю негосударственных органов, подчеркнул консул, никакого содействия.

– Ну что ж, спасибо, – сказал я.

– За что?

– Хотя бы за то, что дали мне такую информацию.

– Понимаете, я знаю, что он Солоник. Все это знают. Но по документам он Владимир Кесов, и мы не вправе принимать в этом деле участие.

От консула я также узнал некоторые подробности. Накануне гибели Солоника по Афинам прошла волна убийств среди понтийских греков – это репатрианты из России. В Афины приезжала опергруппа из РУОПа и нашла Солоника уже мертвым; сначала думали, что труп заминирован, и стали тащить его проволокой, поэтому очень сильно повредили лицо…

Поддержкой и помощью российского консульства заручиться не удалось. Нужно было попытаться обратиться в греческие органы. Но пока я решил предпринять что-нибудь самостоятельно и продолжить свое, начатое когда-то расследование.

По моей просьбе переводчик туристической фирмы познакомил меня с понтийским греком. Я хотел попросить его показать мне предместье, где снимал виллу Александр Солоник. Однако прежде всего я предложил своему спутнику съездить со мной в морг.

Неофициальными, скажем так, путями мы проникли в специальный полицейский морг на окраине города. Это было примерно 22 февраля, а погиб он 2-го, то есть прошло уже двадцать дней после его смерти.

Работники морга, конечно, не хотели показывать нам тело Владимира Кесова. Но понтийский грек, хорошо владевший греческим языком, сумел их уломать.

Вскоре нам выкатили носилки с телом. Однако, сколько я ни всматривался в лицо трупа, никакого сходства с Солоником я так и не смог обнаружить.

Я попросил через переводчика перевернуть тело, чтобы я смог найти шрамы. Но в эту минуту прибежал другой сотрудник и стал что-то говорить. Оказалось, что снова приехали из полиции, и надо было срочно покинуть морг, что мы и сделали, воспользовавшись другим выходом.

Телохранитель и переводчик Солоника

Я созвонился с Наташей, и она сообщила мне, что к ней поступила информация: да, это действительно он.

Через несколько дней я зашел в полицейский участок, чтобы получить доступ в морг и как-то принять участие в официальном опознании. Однако чиновник греческого министерства общественной безопасности – так называется греческая полиция – долго не мог понять, чего от него хотят. Каждый раз, как я говорил «Александр Солоник», он поправлял меня: «Владимир Кесов». Я показал документы, подтверждающие, что я приглашен представлять интересы родителей погибшего Александра Солоника.

– Извините, – сказал греческий чиновник, – он у нас проходит под именем Владимира Кесова, как гражданин Греции. Поэтому вы, как российский адвокат, к этому никакого отношения не имеете. Если бы вы предъявили нам документы, подтверждающие, что вы представляете интересы родителей Владимира Кесова, то мы бы это проверили, после чего, конечно, дали бы вам разрешение.

Я долго препирался с ним, говоря о правах человека, о Совете Европы, но все это было бесполезно. Хотя обхождение его было очень вежливым.

Когда я уже собрался уходить, он, как бы ободряя меня, сказал:

– Мы все знаем, что это Александр Солоник, а не Владимир Кесов. Но закон есть закон, и мы ничем не можем вам помочь.

Несолоно хлебавши я вернулся в гостиницу.

Вечером мне позвонил некий Костя Грек – тоже из понтийских греков – и, назвав себя телохранителем и переводчиком того человека, из-за которого я приехал в Афины, предложил встретиться. Возможно, это была провокация, но любопытство взяло верх.

Мы договорились встретиться в центре Афин, на площади, в одном из русских кафе, где обычно собираются понтийские греки. Условились, что я должен буду появиться с журналом в руке, ну точь-в-точь как в шпионском фильме. Я сел за столик и стал ждать. Вскоре ко мне подсел темноволосый мужчина лет тридцати пяти в светлой рубашке.

– Костя Грек, – представился он.

Александр Солоник нанял Костю сразу через месяц после того, как появился в Греции. Костя Грек должен был выполнять обязанности не только телохранителя, но и переводчика. Кроме того, он часто ездил по магазинам покупать Солонику одежду и еду.

Жил Солоник в курортном местечке Лагонис.

Я попросил Костю показать мне это место.

– Без проблем, – ответил Костя. – Пожалуйста.

На следующий день на машине, взятой мной напрокат, мы поехали в Лагонис. Дорога шла вдоль моря, но мы свернули с трассы налево и стали подниматься в гору. Вилла была на горе. Я понял, почему Солоник выбрал именно это место. С одной стороны, укромное прибежище, с другой – прекрасно просматриваются подъезды со всех сторон, и, кроме того, Афины совсем рядом – в двадцати километрах.

Мы подъехали к трехэтажной белоснежной вилле с бассейном. Обнесенная живой изгородью густых кустарников, она занимала территорию в 30—40 соток. Вокруг бассейна было открытое пространство. Вилла охранялась и была оборудована несколькими видеокамерами, специальным монитором и камерой, работающей на автоматическом режиме и фиксировавшей любой объект, приблизившийся к ограде на расстояние меньше полуметра. Вилла была снабжена еще и дорогостоящей охранной сигнализацией. Даже в асфальт около калитки были вмонтированы специальные датчики, срабатывающие и подающие сигнал на пульт, если кто-то оказывался на расстоянии метра от нее.

Из Лагониса Солоник нередко выезжал в Италию, на Кипр, на Мальту, несколько раз побывал даже в России. С Наташей они расстались давно, и женщины у Солоника менялись довольно часто. В основном это были русскоязычные женщины, которые обслуживали дискотеки или ночные клубы в Афинах. Изредка он обзаводился украинками, румынками, албанками. Если вначале Солоник соблюдал конспирацию, то со временем уже не скрывал, что он Солоник, что бежал из России.

В декабре 1996 года Солоник познакомился с красивой женщиной и, как я понял, фотомоделью Светланой Котовой. Они часто ездили купаться на знаменитое Теплое озеро, в котором температура воды постоянно, даже зимой, была около двадцати двух градусов.

В конце декабря контракт Кости Грека с Солоником-Кесовым закончился, и Солоник не стал продлевать его. Они изредка перезванивались по телефону и вели короткие разговоры. Но по каким-то причинам Солоник снова возобновил контракт, ссылаясь на то, что в ближайшее время он должен уехать в другую страну, покинуть Грецию.

Костя Грек поинтересовался, когда я уезжаю. А за два дня до моего отъезда он вдруг навестил меня.

– Я забыл сказать, что Солоник звонил вам накануне гибели. Он просил передать, что в банке для вас хранится небольшой пакет.

– Я помню этот звонок. Значит, звонил действительно Солоник?

– Да. Он мне перезвонил после разговора с вами. Я хочу сообщить вам название банка и номер ячейки.

Костя заглянул в свой блокнот и объяснил, как пройти в банк и достать из ячейки пакет. Он вручил мне и ключ от ячейки.

Через несколько минут я уже подъезжал к банку. Я назвал фамилию Владимира Кесова и номер ячейки. Мне выдали второй ключ, и я в присутствии смотрителя банка открыл ячейку и достал небольшой пакет, обернутый скотчем. Расписавшись во всех документах, я поинтересовался, надо ли расплатиться за хранение.

– Нет, – ответили мне. – Ячейка оплачена на несколько месяцев вперед.

– А могу ли я вернуть пакет обратно на хранение? – спросил я.

– Пожалуйста, нет проблем, у вас же есть ключ вашего доверителя.

Я приехал в гостиницу, вырубил телефон, уселся в кресло, включил магнитофон и стал слушать исповедь Солоника. Она была записана на шести кассетах. Слушал я до позднего вечера.

Солоник рассказывал про свою прошлую жизнь, про пребывание в России, про заказные убийства, как он их выполнял, как долго выслеживал своих жертв. Упоминал он и о своем пребывании в Греции, о нелегальном приезде в Россию, которую посетил трижды. В последний раз он приезжал с прокурорским удостоверением, в специально сшитом мундире, чтобы не привлекать внимание правоохранительных органов. Тогда же в одном из ночных клубов он и познакомился со Светланой Котовой.

Я был обескуражен и растерян от такого потока информации и не знал, как мне поступить. Везти кассеты в Россию у меня не было никакого желания. Незадолго до моего приезда в Грецию у меня, как у адвоката одной московской группировки, произвели обыск на квартире. Так что я сложил кассеты в пакет, запечатал и вернул в банк.

Несмотря на волю покойного, тогда у меня не было ни желания, ни возможности опубликовать аудиозаписи Солоника. Чуть позже вместе с московским журналистом Леонидом Шаровым мы выпустили книгу «Солоник – палач и жертва». Но мы выдали художественно-документальную версию и использовали не весь достоверный материал, на что были объективные причины. В частности, тогда находились под следствием несколько человек, лично знавших Солоника.

Солоник – герой фильма

Я вернулся в Москву. Встретился с Наташей. Родителям Солоника подробно рассказал о своей командировке, и они решили отправиться в Грецию. В Кургане им выдали загранпаспорта, и они вылетели в Афины.

После моего визита в Грецию интерес к Солонику в газетах и журналах продолжал нарастать. Своей популярностью он обошел даже знаменитого Япончика.

Где-то в середине лета 1997 года ко мне обратился ведущий тележурналист Олег Baкуловский и предложил мне участвовать в съемке фильма о Солонике с условным названием «Красавица и чудовище», который готовился на канале «ТВ-Центр».

Сначала съемки должны были проводиться в Москве, в тех местах, где бывал Солоник. Вакуловский в качестве консультанта пригласил не только меня, как адвоката Солоника, но и тех, кто занимался его поиском. Из сыщиков был известный Валерий Стрелецкий, бывший начальник отдела Службы безопасности президента Российской Федерации, подчиненный Александра Коржакова.

Работа над фильмом выявила немало ранее не известных нам подробностей. Так, со слов Валерия Стрелецкого, информацию о пребывании Солоника в Греции Служба безопасности президента через каналы внешней разведки получила уже спустя две недели после его побега из «Матросской тишины». Его видели в одной из дорогих гостиниц Афин вместе с представителями нескольких группировок Москвы. И еще: Солоник жил по паспорту СССР, одному из тех, которые МИД передал в Грузию для двухсот выезжающих в Грецию репатриантов. Солоник обратился к греческим властям с просьбой предоставить ему греческое гражданство. Служба безопасности через внешнюю разведку направила греческим органам дактилокарту, фотографии Солоника, фрагменты из его уголовного дела для его идентификации в случае, если Солоник появится в греческих органах. И греки согласились оказать содействие. Однако, как это ни парадоксально, власти Греции, располагая всеми данными о том, что Солоник является преступником, не предприняли никаких шагов для его задержания.

Мы приехали в Афины и в ходе съемок фильма вышли на начальника греческой полиции того района Аттики, где был обнаружен труп Солоника, генерала Яниса Попадакиса. Он не отрицал, что из России была получена информация о Солонике, но не было сведений, подтверждающих, что он беглый преступник, поэтому его и не могли задержать. Валерий Стрелецкий всячески опровергал эту информацию, придерживаясь версии, что греческие службы, вероятно, предприняли попытку завербовать Александра Солоника, и, скорее всего, им это удалось, то есть он дал согласие. Иначе, по мнению Стрелецкого, никак не объяснить, почему греки все же оставили Солоника на свободе.

Съемочная группа съездила и на место гибели Солоника, в пригород Варибоби, что в восемнадцати километрах от Афин. Труп был обнаружен в овраге, недалеко от шоссе, ведущего в аэропорт.

Как был обнаружен труп Солоника, рассказал бригадный генерал Янис Попадакис. Когда приехали сотрудники Московского РУОПа, они официально не представились греческим властям, чем вызвали подозрение, поэтому за ними тотчас установили наблюдение. Оно было снято лишь после того, как руоповцы вошли в российское консульство. Спустя некоторое время они через Интерпол связались с греческой полицией, заявили о своей миссии и попросили помощи, потому что без официального разрешения не могли действовать на их территории. Старший группы РУОПа из телефонного разговора с Москвой узнал от начальства об информации, полученной от источника в Греции: на одной из бензоколонок для них был оставлен пакет. Действительно, его нашли в указанном месте и в помещении Интерпола в присутствии афинских полицейских вскрыли, соблюдая все меры предосторожности. Это оказался начерченный от руки план местности с припиской на русском языке: «Вы хотели Солоника? Так получайте!» В район Варибоби прибыла интернациональная бригада сыщиков. Оперативники, видевшие Солоника в тюрьме, осмотрели труп. «Он!» – уверенно сказал руоповец. Одет был Солоник в серо-зеленую рубашку и черные брюки. На шее были следы удавки.

Опознав Солоника, оперативники в спешном порядке возвратились в Москву.

На кладбище, где тоже проходили съемки, мы узнали, что его хоронила женщина в черном. Но это была не мать, потому что она, побывав в морге на опознании сына, спешно покинула Афины, отказавшись присутствовать на его захоронении. Но тем не менее на могиле была надпись, сделанная по-гречески и по-русски: «Александр Солоник».

Пока съемочная группа работала над фильмом, мне поручили встретиться, в частности, с Костей Греком и попросить дать нам интервью. Наш приезд в Афины совпал с финалом мирового первенства по легкой атлетике, и все крупные гостиницы были под бдительным наблюдением греческой полиции и спецслужб, обеспечивающих безопасность участников соревнований. Встреча с Костей в стенах гостиницы исключалась. Я побывал во многих небольших кафешках, заглянул на площадь у русской церкви, где обычно собираются приезжие из России.

Телефоны людей, через которых я мог бы выйти на Костю, молчали, что показалось мне несколько подозрительным. Телевизионщики теребили меня. Только после того, как по греческому телевидению прошло сообщение о приезде нашей съемочной группы, бывшего адвоката Солоника, в моем гостиничном номере раздался телефонный звонок от Кости. Он предложил встретиться.

Костя Грек категорически отказался сниматься в фильме: мы, мол, уедем, а ему еще жить здесь. Все-таки я уговорил его при условии, что лицо показано не будет. Наконец фильм был снят, мы стали готовиться к отъезду. Неожиданно снова позвонил Костя.

Новая встреча была поистине сенсационной. По словам Кости, за месяц до своей гибели Солоник обзавелся… двойником.

– Понимаете, он как бы предчувствовал свою смерть, – сказал Костя и протянул мне фотографию двойника.

Сходство действительно было.

– Для чего ему нужен был двойник? – спросил я.

– Не знаю, он меня в это не посвящал, – ответил Костя и продолжил: – Незадолго до вашего приезда я побывал на его могиле. Когда я приближался к ней, то увидел какого-то человека, он торопливо уходил. По-моему, он был похож…

– На кого?

– Не знаю… То ли на Солоника, то ли на него. – И Костя показал на фото. – Трудно было разглядеть…

– Так что же, – осторожно спросил я, – выходит, он жив?

– А кто теперь знает? Ведь помните, пришло же в русскоязычную газету «Омония» письмо якобы от самого Александра Солоника, где он сообщал, что жив и инсценировал свою смерть в силу обстоятельств… Я вот что думаю. Ведь Солоник постоянно был при оружии, вилла его тщательно охранялась, вы и сами это видели. Так что из чужих он никого бы к себе не подпустил, в крайнем случае произошла бы перестрелка, и были бы жертвы с обеих сторон. А тут кто-то взял да удушил. Посторонние это не могли сделать, а своим не имело смысла. Кто погиб – он или двойник? Жизнь покажет…

По Греции, а потом и у нас пошли упорные слухи, что погиб не Солоник, а его двойник, при этом ссылались на то, что после пластической операции его лицо якобы было неузнаваемо. По другой версии, в Интерполе в компьютерной базе данных исчезли сведения о Солонике и пропали отпечатки его пальцев из досье Московской прокуратуры.

Фильм «Красавица и чудовище» вышел на телевизионные экраны в ноябре 1997 года и имел большой успех. Размноженный на видеокассетах, он хорошо распродавался. Но и в фильме вопрос о том, жив или мертв Александр Солоник, остался открытым.

…Спустя год после смерти Солоника интерес к его личности по-прежнему был высок, возникали новые факты, рождались новые версии его жизни и гибели.

Убийство А. Солоника будет раскрыто только спустя десять лет.

В конце 1996 года тогдашний лидер ореховской ОПТ Сергей Буторин по кличке Ося начал опасаться, что активно разыскиваемый и много знающий Солоник, который скрывался в Греции, в случае поимки может начать рассказывать о «заказах». Тогда Ося принял решение устранить Сашу Македонского и направил к нему бригаду «чистильщиков» – Александра Шарапова, Александра Пустовалова и Андрея Гусева. Они поселились на шикарной вилле, которая находилась неподалеку от дома, где Солоник жил вместе со Светланой Котовой (победительницей конкурса «Мисс мира-96»). Чтобы не вызвать опасений, к Солонику пошел имевший с ним хорошие отношения Саша-Солдат. Пустовалов пригласил Солоника на следующий день «отдохнуть в городе». Ничего не подозревавший киллер согласился и ночью заехал вместе с Котовой на виллу к «ореховским».

Они пригласили его выпить. Во время непринужденной беседы Гусев неожиданно одним ударом сбил Солоника с ног. Затем Гусев и Шарапов схватили Солоника за руки и ноги, а Саша-Солдат набросил ему на шею веревку и долго душил. После этого Пустовалов убил подругу киллера, сломав ей подъязычные кости, а затем расчленил труп. Тело Солоника вывезли в лесистую местность и там закопали. Останки Котовой бросили в заранее выкопанную яму в другом месте.

Тело нашли благодаря схеме, которую сами «ореховские» подкинули рубоповцам, находившимся в те дни в Греции.

Через три месяца следователи нашли чемодан, в котором были спрятаны останки подруги Македонского – Светланы Котовой.

Позже пошли слухи, что Саша Македонский на самом деле жив. В 1999 году начались аресты ореховских, но их лидеру Сергею Буторину (Осе) удалось скрыться в Испании. В 2001 году он был арестован испанской полицией за хранение оружия и незаконное пересечение границы. Испанский суд приговорил его к 8 годам лишения свободы.

В 2006 году Мосгорсуд приговорил А. Пустовалова к 22 годам лишения свободы, другие участники убийства Солоника также получили длительные сроки.

Что касается фильмов о знаменитом киллере, то их было снято два – художественный фильм и телевизионный сериал.

Глава пятая

Курганские

Подброшенное оружие

Сразу после побега Александра Солоника из «Матросской тишины» ко мне в консультацию приехали новые клиенты.

Двое молодых парней, представившись, попросили меня принять участие в защите двух своих товарищей. Но прежде чем изложить суть дела, посетители попросили меня выйти с ними на улицу и переговорить с родственниками обвиняемых.

Меня немного удивило, почему родственники не могут войти в юридическую консультацию, на что ребята сказали:

– Мы вам все объясним.

Ничего не оставалось, как выйти.

Мы подошли к шикарному черному пятисотому «Мерседесу» с тонированными стеклами. Один из парней услужливо открыл дверь и предложил сесть на заднее сиденье.

Впереди сидели двое рослых, крепко сбитых мужчин. Один из них обернулся ко мне и приветливо улыбнулся:

– Валерий Михайлович, меня зовут Виктор.

Другой назвался Олегом Нелюбиным.

– Мы о вас слышали, какое-то время наблюдали за вашей работой, – загадочно сказал Виктор. – Мы бы очень хотели, чтобы вы стали помогать нам по отдельным проблемам, которые у нас возникают.

Я сказал, что мне, конечно, приятно слышать такой отзыв о моей работе, но она может быть связана только с каким-либо конкретным уголовным делом, которое уже возбуждено. И я прочел им небольшую лекцию.

– Да-да, мы в курсе, – сказал Виктор. – Дело в том, что двоих наших ребят совершенно незаслуженно задержали в одном отделении милиции за перевозку оружия, которое нашли в их «БМВ». Но эти ребята никакого отношения к оружию не имеют, поэтому я бы попросил вас принять их защиту и постараться освободить.

– Хорошо, – сказал я, доставая блокнот и ручку. – Диктуйте фамилии и имена ваших ребят и номер отделения, где они сейчас находятся.

С одним из так называемых родственников я поднялся в консультацию, оформил ордер, позвонил следователю. Того на месте не было. Чтобы не терять времени, я решил выехать в отделение милиции, которое находилось недалеко от Белорусского вокзала.

Когда я там оказался, то сразу попросил дежурного проверить в журнале, есть ли среди задержанных мои клиенты. Он просмотрел журнал и сказал, что их только что увезли в ИВС – изолятор временного содержания. Он имеется не в каждом отделении милиции и практически на одной территории может обслуживать четыре-пять отделений.

Через несколько минут я уже был у метро «Новослободская», в отделении милиции с ИВС.

Пройдя по коридору и завернув за угол, я натолкнулся на группу людей, которые о чем-то шумно говорили. Среди них выделялся коренастый упитанный брюнет небольшого роста, круглолицый. Улыбаясь, он держал в руках несколько свертков и пакетов и пытался пройти в помещение, куда его не пускали сотрудники милиции. Он вел себя как-то забавно: что-то им объяснял, рассказывал и смеялся, но милиционеры его не пропускали.

Я взглядом отыскал среди милиционеров знакомого старшину, – мне и раньше приходилось здесь бывать. Я поздоровался и попросил его отойти в сторону.

Назвав фамилии своих клиентов, я спросил:

– Они здесь?

– Да, здесь они.

– А как мне найти следователя?

– Идите в шестнадцатый кабинет. Он там.

В кабинете за столом сидели двое в штатском с кобурами на поясе. Это были оперативные работники. Я представился и спросил, где можно видеть следователя, и назвал его фамилию. Оперативники удивленно посмотрели на меня и спросили:

– А кто вы?

– Я адвокат.

– По какому делу? – спросил один из сидевших за столом.

Я назвал своих клиентов.

– А, курганские бандиты! – сказал оперативник. – Ну что вам сказать… Мы их задержали по факту перевозки оружия, и они будут привлечены к уголовной ответственности по 218-й статье (старая редакция Уголовного кодекса). Поэтому плохи ваши дела. Ничего у вас не получится с освобождением ваших клиентов.

– Хорошо. В таком случае могу я почитать протокол их задержания?

– Без проблем, – ответил оперативник и протянул мне листок.

Вскоре я узнал, что мои подопечные ехали на «БМВ» и были задержаны одной из патрульных групп для проверки документов. В машине был произведен обыск и под задним сиденьем в салоне нашли пакет с двумя пистолетами – «ТТ» и «макаров». После этого Алексей и Дмитрий – так звали клиентов – были задержаны и доставлены в отделение милиции.

Интенсивный допрос продолжался несколько часов, но мои подопечные так и не признались и только утверждали, что ехали в машине и подвезли двоих незнакомых попутчиков, которые оставили пакет с оружием.

В кабинет вошел молодой человек лет тридцати. Это и был следователь, ведущий дело. Он приехал с Петровки, куда отвозил оружие на дактилоскопическую и баллистическую экспертизы, то есть для проверки отпечатков пальцев на стволах и криминального происхождения оружия: производились ли из него выстрелы или нет и значится ли оно в каких-либо уголовных делах. На экспертизу были представлены и лоскутки от одежды подозреваемых.

Я получил согласие на встречу с моими подзащитными и уже через несколько минут увиделся с ними. Это были ребята двадцати пяти – тридцати лет, изрядно избитые: у одного была порвана рубашка, у другого – оторвана нижняя часть брюк. Я спросил, почему одежда у них в таком состоянии. Оказалось, что в первом отделении милиции, куда их доставили, оперативники первым делом хорошенько их избили, а потом взяли и оторвали по куску ткани с одежды каждого. Один из оперативников демонстративно брызнул на них маслом из масленки и сказал: «Вот теперь экспертиза докажет, что у вас на одежде масляные пятна от перевозимого вами оружия, так что вас закроют[7] надолго».

Потом приехали то ли муровцы, то ли руоповцы, стали расспрашивать ребят о причастности к организованной преступной группировке.

– Не оставляли ли вы пальцев на оружии? – спросил я у ребят.

– Мы вообще никогда этого оружия и не видели, – сказали ребята, – так и написали, что перевозили людей в машине и они оставили у нас пакет. Так что стопроцентно нет отпечатков пальцев.

Они также рассказали, что была предпринята попытка вложить оружие в их руки, но они не поддались.

Итак, у меня было достаточно шансов доказать их непричастность к преступлению и добиться освобождения из-под ареста. Но я объяснил моим подзащитным, что необходимо дождаться результатов экспертизы.

Через два дня я связался со следователем и в буквальном смысле слова заставил его заехать на Петровку за результатами экспертизы. Они оказались утешительными для нас: на стволах не обнаружено отпечатков пальцев моих клиентов, стволы не имели криминального прошлого, не проходили по другим уголовным делам. Что касается их одежды, то действительно, на ней были пятна масел оружейного свойства. Но я тут же попросил провести еще одну экспертизу – для установления соответствия масляных пятен на одежде маслу на оружии, найденном в их машине. Экспертиза была проведена и показала, что это совершенно разные масла.

Я смог убедить следователя, что мои подопечные не причастны к преступлению: во-первых, ездили они на машине по доверенности, во-вторых сумка принадлежала подсевшим к ним попутчикам.

Следователь вызвал владельца машины. Им оказался коммерсант, который подтвердил, что действительно она принадлежит ему и что он дал ее ребятам во временное пользование.

Я настаивал на немедленном освобождении клиентов из-под стражи, пригрозив следователю, что в соответствии с законом обжалую его действия перед прокурором. Посовещавшись с руководством, следователь освободил моих подзащитных.

Но как только мы вышли из отделения милиции и я посадил их в свою машину, за нами пристроился «хвост». Видимо, оперативники рассчитывали на то, что я передам своих клиентов в руки так называемых сообщников и их возьмут тепленькими.

Ехать пришлось с приключениями. Мы петляли, виляли, сворачивали в какие-то переулки, пытаясь оторваться от «хвоста». Вскоре нам это удалось. Попрощавшись, я высадил ребят у какой-то автобусной остановки и поехал к себе домой.

Через два дня ко мне в консультацию вновь приехал радостный и довольный Виктор. На сей раз все поднялись в помещение моей консультации, тепло благодарили меня за оказанную помощь и попросили разрешения вновь обращаться ко мне за помощью, если у них что-то случится. Я дал свое согласие.

На следующий день в десять утра я был уже в отделении милиции. Следователем оказалась молодая девушка лет двадцати пяти – двадцати восьми. Она проверила мои документы, ордер, выписанный юридической консультацией. Я поинтересовался у нее, в чем обвиняются мои клиенты.

– Они обвиняются в угоне автомобиля.

– А можно мне посмотреть протокол их задержания?

Она протянула мне протокол. Из него стало ясно, что, со слов гражданина С., мои клиенты вертелись на стоянке около одной из машин, которая через несколько дней была угнана оттуда.

– Ну, это не обвинение, – сказал я, – а подозрение, не имеющее никакого юридического основания.

Она согласилась:

– Пока еще рано о чем-то говорить. Но следственные действия продолжаются. Сейчас мы проведем опознание с человеком, который видел их на стоянке. Если он опознает подозреваемых, то мы их задержим на основании санкции прокурора.

– Хорошо. Но могу я присутствовать на опознании?

– Конечно. Это ваше право.

Вскоре приехал работник стоянки, пожилой человек лет пятидесяти – шестидесяти. Не исключено, что в отделении милиции он получил инструктаж у оперативников, мол, покажи на того-то и того-то. Надо их опередить, и я напомнил следователю, что при опознании должны быть так называемые статисты, то есть совершенно посторонние лица. В их присутствии свидетель и должен показать на потенциальных преступников. Она согласилась со мной.

Вскоре такие люди нашлись. Это были то ли какие-то задержанные, то ли граждане, обратившиеся в паспортный стол. Мне пришлось также напомнить следователю, что лица должны быть между собой схожи и одного и того же пола, поэтому женщины, которые присутствовали среди статистов, исключаются из опознания. Следователь не возражала, но, как мне показалось, ее стала раздражать моя активность.

Когда мы, наконец, подобрали более или менее подходящих статистов и посадили их на лавочку, ввели моих клиентов.

Я прекрасно понимал, что сейчас опознающий, по подсказке оперативников, укажет на моих подзащитных. У меня был единственный шанс воспрепятствовать лжеопознанию до появления свидетеля. Неожиданно я потребовал, чтобы мои клиенты поменялись пиджаками и куртками со статистами.

Ни следователь, ни оперативники не ожидали такого поворота. Они удивленно переглянулись, но я настаивал и свое требование обосновывал тем, что, скорее всего, сотрудники уже предупредили свидетеля, какая одежда у моих подзащитных. Работникам правоохранительных органов ничего не оставалось, как подчиниться.

Мои клиенты быстро поменялись пиджаками и куртками со статистами и сели в разные ряды. Я сразу вышел за дверь, чтобы собственными глазами видеть, как войдет свидетель, и чтобы оперативники не успели его предупредить о непредвиденной рокировке.

Дверь открылась, и вошел пожилой мужчина. Он расписался в протоколе, ознакомившись со своими правами. Следователь спросила, может ли он узнать людей, которые крутились около угнанной впоследствии машины. Человек внимательно оглядел присутствующих, вероятно ориентируясь на одежду, и указал на тех, кто только что обменялся пиджаками и куртками с моими клиентами. Хитрость оперативников была разгадана, а моя – удалась.

Следователь и оперативники нервничали. Один из оперативников попытался сориентировать деда, мол, хорошо ли он разглядел, но тот стоял на своем: «Да вот же их одежда! Я их одежду хорошо запомнил!»

– Прошу занести эти слова в протокол опознания, – сказал я.

– Встаньте и назовите свои имена, – сказала следователь.

Растерянные статисты встали, назвались и тут же добавили:

– Да мы вообще не были на той стоянке, мы сегодня в паспортном столе паспорта меняли!

Я подошел к следователю и сказал:

– В связи с тем, что мои клиенты не опознаны как подозреваемые в совершенном преступлении, прошу их немедленно освободить.

– Сейчас пойду доложу руководству, там решат, – ответила следователь.

Через полчаса она вернулась и сказала, что начальник принял решение об освобождении, но произойдет это только часа через два-три, поскольку необходимо соблюсти формальности. Я сказал, что буду ждать, пока их не выпустят. Однако следователь заметила, что мое присутствие в отделении милиции крайне нежелательно, но, судя по ее раздраженному тону, я был не угоден именно ей.

Я решил все-таки удалиться и сказал своим клиентам, что через два часа жду их звонка.

– Если вы на свободу не выйдете, то я поеду в прокуратуру, – громко произнес я, как бы пригрозив следователю.

Когда я отъезжал от отделения милиции, то заметил, что за мной резко рванула красная «девятка». Понятное дело: оперативники проявили бдительность и снова прицепили мне «хвост», полагая, что я могу поехать на встречу с подозрительными лицами.

Ну что же, проверим, – и я резко свернул в переулок. Красная «девятка» последовала за мной. Я въехал во двор. Она притормозила. Выехав со двора, я снова повернул в переулок и, оказавшись на проспекте, стал набирать скорость. «Девятка» не отставала. Тогда я решился на дерзкий шаг. Дождавшись зеленого сигнала на перекрестке, я рванул с места, а затем резко затормозил. «Девятка» тоже остановилась. Я выскочил из машины и подбежал к преследователям.

– В чем дело? – спросил я. В «девятке» сидели два молодых пацана лет двадцати – двадцати четырех. Один из них тут же вышел и, отойдя в сторону, стал кому-то звонить. У другого было растерянное лицо – такого они не ожидали. – Вы из милиции? – спросил я. – Предъявите ваши документы!

Молодой парень, как бы извиняясь, сказал:

– Да нет, мы не из милиции, как раз наоборот.

– А что вы делаете?

– Мы? Ничего. Мы за вами ехали.

– Зачем?

– Мы хотели найти нашего друга.

– Какого друга? – удивился я.

– Витю Курганского. И Олега Нелюбина.

– Никакого Вити Курганского и Олега я не знаю.

– Как же не знаете?

Подошел второй парень, который говорил по телефону.

– Сережа, – обратился он к водителю, – нам нужно ехать. Давай извинимся перед господином адвокатом.

Я понял, что это не милиционеры и не оперативные работники, а, скорее всего, конкуренты из враждующей группировки.

В тот же вечер я встретился с Виктором. Теперь я уже знал, что он и есть Витя Курганский.

Виктор приехал на дорогом «Гранд-Чероки». Он был опять в приподнятом настроении, вежливо благодарил меня за проведенную работу и сказал, что ребят действительно выпустили через два часа.

Во время нашей беседы рядом с нами затормозил еще один джип. Тонированные стекла опустились, и русоволосый мужчина обратился к Виктору:

– Витюха, ты?!

– О, привет, Игорек! Сколько лет, сколько зим! – обрадовался Виктор.

Знакомый Виктора вышел из машины. Он был высокий, симпатичный, лет тридцати – тридцати пяти. Они обнялись, похлопали друг друга по плечам: наверное, действительно давно не виделись. Потом Виктор мне сказал, что это был Малахов.

«Неужели тот самый Малахов, – подумал я, – который подозревался в убийстве певца Талькова и в интриге с эстрадной певицей Азизой? Наверное, он».

Они о чем-то говорили. Я расстался с ними и уехал.

Прошло время. Курганские больше меня не беспокоили. Я уже начал о них забывать, когда в ноябре снова позвонил Виктор и попросил проконсультировать по какому-то коммерческому контракту.

И другие злоключения курганских

Однажды в прессе и на телевидении, прошло сообщение, что на улице Алабяна, около магазина «Джип», что недалеко от метро «Сокол», убиты трое курганских: Пересадило, Суринов и Кузнецов, которые приехали в магазин на «БМВ-540». Пересадило и Суринов вошли в магазин, а Кузнецов остался ждать их в машине. Через несколько минут к «БМВ» подошли три кавказца, один из них вытащил револьвер и через боковое стекло трижды выстрелил в Кузнецова. Убедившись, что пули достигли цели, убийцы вошли в магазин, где расстреляли в упор Пересадило и Суринова. Покупатели и продавцы не пострадали. Преступники благополучно вышли, сели в припаркованный рядом «Мерседес-500» и скрылись в неизвестном направлении. Розыск убийц ничего не дал.

Следователи выдвигали несколько версий. Одни предполагали, что это месть воров в законе, которые вынесли приговор за убийство своих друзей Солоником, с которым Пересадило был тесно связан. Другие отрабатывали версию, что курганские поссорились накануне в одном из казино с кавказцами и те решили разобраться с ними. Как бы то ни было, а неприятности стали преследовать курганских одна за другой.

После отъезда Виктора я потерял связь с курганскими. Правда, однажды мне позвонил человек, назвался другом Виктора и сказал, что у того есть ко мне просьба. По всей видимости, звонок был из-за границы. Пропал Евгений Присыпкин. Я немного его знал, видел несколько раз. Тридцатилетний здоровяк, Присыпкин был не робкого десятка. Обстоятельствами его исчезновения Виктор и просил меня заняться.

Накануне своего исчезновения Присыпкин поставил свой «Мерседес» на одну из стоянок в Строгине и позвонил кому-то с мобильного телефона. Дальше след его терялся.

Я решил посетить два отделения милиции, которые обслуживали Строгино. В одном из них я нашел знакомого следователя и попросил его о помощи. Но следователь сказал, что сначала надо подать официальное заявление. Вскоре уголовное дело было возбуждено. Стали отрабатывать версии, кому мог звонить Евгений в последнее время. По распечатке телефонных разговоров, звонил он своей любовнице, к которой собирался зайти, но почему-то так и не явился. По версии милиции, возможно, в этом был замешан муж любовницы, который недавно вернулся из зоны, и тут могли быть личные счеты.

Вскоре труп Евгения был обнаружен на трассе Новорижского шоссе, и, как показало следствие, с ним расправилась враждующая группировка.

Время шло. В сентябре 1996 года в теленовостях я услышал, что на улице Твардовского в доме № 31 произошел мощный взрыв, превративший шахту лифта в груду развалин. Взрывной волной на первых этажах выбило окна и двери. Жильцы вызвали милицию, пожарных. На место происшествия приехали сотрудники милиции и спецслужб. На лестничной площадке первого этажа они нашли раненую женщину. У нее была закрытая черепно-мозговая травма и повреждены глаза. В лифте обнаружили останки мужчины. Взрывом его разорвало на куски. Погибшим был Александр Привалов, по документам – житель Архангельской области, который со своей подругой снимал в этом доме квартиру.

Расследованием этого дела, помимо прокуратуры, активно занялся антитеррористический центр ФСБ. Так началась разработка правоохранительных органов против курганской группировки. Но тогда я еще не мог знать, что буду искусственно притянут как свидетель по этому делу и что дальнейшие события в декабре того же года коснутся и меня.

Спустя несколько недель курганские снова меня потревожили. Опять попался Павел Зелянин, которого я освобождал из Центра международной торговли, и Эдик П. Они ехали ночью на своей машине по Мичуринскому проспекту. Неожиданно навстречу выскочил красный джип и перекрыл им дорогу. Павел и Эдик вышли из машины. Павел был с газовым пистолетом. Но в джипе оказались работники спецслужб. Завязалась потасовка. Ребят быстро скрутили и доставили в близлежащее отделение милиции в Крылатское. А на следующий день какие-то рабочие принесли в милицию найденный ими пистолет «смит-и-вессон», и сразу же подозрение пало на задержанных. Против них было возбуждено уголовное дело на предмет хранения оружия.

Я стал собирать материалы по этому делу. Никаких отпечатков пальцев на пистолете не могло быть. У Павла был только газовый пистолет, а тот, который рабочие нашли на следующий день, ему не принадлежал. Но следствие утверждало обратное, потому что на оружии были обнаружены отпечатки его пальцев. Я потом узнал, что Павла Зелянина избили в отделении милиции и просто вложили ему в руку пистолет, когда он лежал на полу со связанными руками. Такой прием достаточно популярен у многих работников милиции.

Вскоре Павла перевели из ИВС в Бутырскую тюрьму, а Эдика П. отпустили в связи с отсутствием обвинительных улик. Я чувствовал, что следствие готовит против Павла серьезные обвинения. Можно было догадываться, что к нему приходили сыщики и из других отделений, и с Петровки – всех их наверняка интересовала его причастность к курганской группировке. Над Зеляниным сгущались тучи. Я подготовил несколько жалоб о неправильном ведении следствия и направил их в Московскую прокуратуру.

Мне повезло. На одну из моих жалоб прокуратура города Москвы затребовала уголовное дело у следственного отдела ОВД «Крылатское» для проверки. К тому времени двухмесячный срок содержания под стражей Павла истек, и следователь не мог продлить его по той причине, что дело находилось в Московской городской прокуратуре. Поэтому я вправе был обжаловать действия следователя о несанкционированном нахождении под стражей Павла Зелянина, что я, собственно, и сделал.

Быстро написав жалобу в Тверской народный суд Москвы, я стал ждать. Через два дня было назначено судебное разбирательство. Городской суд затребовал дело у следователя, тот съездил в прокуратуру и забрал его.

Начался суд.

Я стал доказывать, что Павел Зелянин не имеет отношения к найденному оружию. Отпечатки пальцев обнаружены потому, что пистолет был насильно вложен ему в руки работниками милиции. Накануне дал показания главный свидетель – сотрудник милиции, участвовавший в стычке на дороге. Он подтвердил, что Павел держал в руках газовый пистолет. Также я сказал, что в настоящее время обвиняемый незаконно содержится под стражей, так как двухмесячный срок пребывания под стражей истек и не продлен прокурором.

Мои доводы вполне убедили судью, и он вынес решение об освобождении Павла Зелянина под залог. Срочно надо было собрать необходимую сумму. Так как на суде присутствовали жена и друзья Павла, то они быстро собрали деньги.

Но, как выяснилось потом, именно в этот момент из другого отделения милиции направилась специальная группа, чтобы забрать Павла сразу после выхода из зала суда. Я ждал, пока родственники Павла оформят надлежащие документы, и, стоя у окна, заметил, как к зданию суда подъехала милицейская машина. Закралось недоброе предчувствие – а не за Павлом ли это? Я знал, насколько враждебно относились к нему работники милиции. Лучше было не рисковать и увести его через черный ход.

Когда милиционеры сняли с Павла Зелянина наручники и дали ему бумагу об освобождении под залог, я быстро отыскал служебный выход из здания суда и, переодев Павла в одежду его приятеля, быстро вывел и посадил в такси, наказав срочно ехать на любую квартиру, только не к себе домой.

За мной пришли

Радостный, удовлетворенный своей победой и чертовски уставший, я вернулся домой. Был декабрьский вечер, около десяти часов. Неожиданно в моей квартире раздался звонок в дверь. Как ни в чем не бывало я посмотрел в глазок: за дверью стояли три человека. Один из них был в милицейской форме, двое – в штатском с какими-то листками бумаги в руках. Я понял: за мной пришли.

– Кто там? – спросил я.

– Нам нужны вы. Мы пришли для выполнения следственных действий.

– А официальные документы у вас есть? – поинтересовался я.

– Да. – Через глазок один из пришедших показал мне удостоверение сотрудника милиции. Но мне необходимо было потянуть время.

– Скажите, а из какого вы отделения милиции?

Они назвали мне номер.

– Я пойду узнаю, действительно ли вы оттуда, – сказал я. На самом же деле, предчувствуя опасность, я первым делом позвонил своему коллеге, адвокату Валерию Шумкову, живущему рядом со мной, и попросил немедленно приехать. Сделав еще несколько звонков, я стал думать, какие бумаги по моим клиентам мне необходимо спрятать.

В дверь продолжали звонить. Я снова поинтересовался:

– А у вас есть соответствующее разрешение прокуратуры на выполнение следственных действий?

– Да, есть.

– И чье это разрешение?

– Прокурора Хорошевского района.

Я сразу сник. Дело в том, что в Хорошевской прокуратуре у меня было четыре или пять уголовных дел, которые я развалил, и там на меня имели зуб. Последнее дело было особенно скандальным. Сын помощника одного из вице-премьеров нашего правительства обвинялся в рэкете. На самом деле парень хотел получить обратно свои законные деньги. Но следственными работниками двигали непонятные причины, и они стали его «упаковывать» по полной программе Уголовного кодекса, приписывая ему и владение оружием, и наркотики, которые ему подбросили, и так далее.

Скорее всего, подумал я, они пришли в отместку за то, что я направил жалобы на них в Генеральную прокуратуру.

Вскоре подоспел мой коллега. Через дверь я попросил его проверить документы и, главное, разрешение на обыск. Валерий проверил все и сказал, что документы в порядке. Только тогда я впустил их.

Вошли двое в штатском и один в милицейской форме, по всей видимости, наш участковый. Они сразу прошли на кухню, разложили на столе бумаги. Я попросил предъявить документы, зная хорошо, что у многих работников милиции удостоверения просрочены, так как не хватает «корочек». У одного из них, сотрудника Московского уголовного розыска, и оказалось именно такое удостоверение. Я сразу возмутился:

– Как же вы ко мне пришли? Может быть, вы уже не работаете в уголовном розыске?

– Да нет, понимаете, у нас трудно с «корками»… – начал оправдываться оперативник и тут же достал из бокового кармана какой-то листочек бумаги с печатью, где было написано, что удостоверение действительно.

– Это не документ, – говорю я ему, – здесь нет вашей фотографии.

Но я понимал, что нет смысла конфликтовать с людьми, которые будут производить обыск в моей квартире.

– Ну что ж, разрешите приступить, – сказали оперативники.

– Можно все же глянуть на санкцию прокурора? – попросил я.

Они развернули листок. В верхнем углу стояла резолюция: «Прокурор Хорошевского района» и его подпись. Внизу было написано: «Произвести обыск у адвоката такого-то, официального адвоката курганской преступной группировки».

Да, подумал я, попал я в переплет! Интересно, каким это образом я стал официальным адвокатом курганской преступной группировки?

– А вы знаете, что мои клиенты относятся и к другим преступным группировкам? И если вы по каждой операции, направленной против какой-либо преступной группировки, будете приходить к адвокатам, тогда у меня обыски будут проходить каждый день, – сказал я оперативникам.

Они ничего не ответили, только предупредили, что приступают к операции.

– А что вы собираетесь искать? Может, я добровольно выдам то, что вам нужно?

– Мы? – оторопело сказали они. – Мы собираемся искать оружие, предметы, относящиеся к преступной деятельности.

– Хорошо.

– Вы желаете выдать что-нибудь?

– Таких предметов у меня нет.

Но я прекрасно понимал, что если их у меня нет, то это еще не значит, что они не будут у меня найдены. Поэтому я попросил соседей, приглашенных в качестве понятых, внимательно следить, чтобы работники милиции ничего не подложили.

Подкинуть мне что-нибудь, вероятно, и входило в их планы, но, увидев тщательный контроль за своими действиями, они в открытую не решились на подобные действия.

Обыск проходил достаточно вяло. У меня были два газовых пистолета и несколько кобур к ним. Но оперативники не проявили особого интереса к оружию.

– Посмотрите, может быть, пистолет-то не газовый! – сказал я.

– Да нет, мы видим, что газовый, – отложив его в сторону, равнодушно сказал один из оперативников.

Больше всего их интересовали мои записные книжки, портативный компьютер с моим адвокатским досье, а главное, мобильный телефон. Книжки я им выдать отказался, поскольку это мои личные вещи, телефон они у меня отобрали, а доступ к компьютеру я успел заблокировать.

Один из оперативников, улучив момент, удалился в коридор и, открыв ящик стенного шкафа, что-то пытался туда положить. Он нервничал и поэтому замешкался, что-то вынимая из кармана.

То ли сработал инстинкт самосохранения, то ли не покидающее меня предчувствие опасности, то ли постоянное ожидание провокации – не знаю, во всяком случае, я, проследовав за оперативником, резко вскрикнул:

– Минуточку, стойте! Понятые, смотрите, мне хотят что-то подложить!

Все замерли от неожиданности. Оперативник недовольно и нервно ответил, тоже повысив голос:

– Ничего я не кладу! И вообще, мы ничего у вас не нашли. Идите лучше подписывать протокол.

Мне удалось предотвратить провокацию. Сотрудники милиции, закончив обыск, предложили мне поехать с ними к следователю.

– Но уже полночь, – сказал я, – а в ночное время меня не имеют права допрашивать.

Они ушли ни с чем, но сказали, чтобы я завтра явился в прокуратуру.

На следующий день в газете «Коммерсантъ» появилась статья о том, что московская милиция провела пятьдесят обысков у лиц, причастных к действиям курганской преступной группировки. Среди жертв обыска были владельцы ночного клуба «Арлекино» Анатолий Гусев, Александр Черкасов и адвокат курганской группировки – была названа моя фамилия. У владельцев «Арлекино» были найдены охотничьи ружья, правда с разрешениями, и еще что-то. В начавшейся операции против курганских трясли всех, кто прямым или косвенным образом был с ними связан.

Для меня оставалось загадкой: откуда они набрали эти пятьдесят адресов?

Через два дня я поехал в прокуратуру. Прежде чем следователь приступил к допросу, я поинтересовался, на основании какого уголовного дела меня привлекают в качестве свидетеля. Следователь достал постановление и прочел, что я привлекаюсь свидетелем по факту взрыва на улице Твардовского, 31.

– И что же я могу показать как свидетель?

Следователь вытащил несколько фотографий, показал их мне и спросил, известны ли мне эти люди. Я ответил:

– Да. Двое из них были моими клиентами. – Я имел в виду Федора Сафрыгина и Павла Зелянина, и добавил: – Они тогда находились в Бутырской тюрьме.

– Что вы можете сказать о них? – продолжал следователь.

– Вообще-то я ничего не обязан говорить о своих клиентах, но могу сказать только, что это хорошие люди.

– Понятно. А что вам еще известно о взрыве?

– Да ничего. Я все прочел в газетах. Погибшего при взрыве Привалова я никогда не видел.

– Это мы знаем, – как бы подтверждая мои слова, сказал следователь. – С вами хотели поговорить еще оперативные работники из уголовного розыска, но они что-то опаздывают.

– Это уже их проблемы. У вас есть еще вопросы ко мне?

– Нет.

Я расписался в протоколе допроса и вышел.

Вскоре мне вернули мобильный телефон. Однако я его тут же поменял, будучи уверен, что в него могли заложить «жучок». Как позже выяснилось, я не ошибся.

Итак, обыск в квартире и допрос явно свидетельствовали, что моей персоной всерьез заинтересовались правоохранительные органы. И прежде всего в связи с моей работой с членами курганской группировки.

Лимит курганских кончился

В том, что я находился в центре пристального внимания правоохранительных органов, не оставалось никаких сомнений, особенно после посещения одного из следственных изоляторов. Когда я заполнил несколько листочков для вызова своих клиентов, один из сотрудников следственного изолятора отвел меня в сторону и шепнул на ухо, что приходили оперативники из уголовного розыска. Они очень внимательно изучали все мои карточки вызовов: к кому хожу, когда, сколько времени провожу с клиентами на беседах и так далее. Особенно интересовались моей клиентурой из числа курганской группировки. Оперативники подробно расспрашивали и о том, как мои клиенты могут общаться между собой, в каких камерах они сидят, и так далее. Еще одно доказательство, что правоохранительными органами прежде всего разрабатывалась курганская группировка.

За моей машиной вновь стали вести наблюдение. «Семерка» и «восьмерка» неотступно следовали за мной. Даже когда они поняли, что я их засек, то все равно не думали ретироваться.

Вновь стали прослушиваться мои телефонные разговоры. Мои знакомые из правоохранительных органов, спецы по техническим средствам связи, не раз мне об этом говорили.

Никак я не мог понять цель столь пристального внимания к моей персоне. Вероятно, оперативники рассчитывали, что рано или поздно либо я выйду на курганских, либо они выйдут на меня, и это будет очень им на руку. Но все карты вдруг спутал… «Московский комсомолец».

В популярной газете вышла большая статья с моей фотографией. Авторы информировали, что известный адвокат Солоника работает сейчас с курганскими. Он провел несколько удачных дел, добился определенных успехов, и был у него и обыск, и допрос и так далее. Иными словами, статья фактически легализовала меня как официального адвоката курганской группировки. Какую цель преследовали авторы статьи и с чьей подачи она была написана, откуда была взята информация – все это для меня осталось загадкой. Конечно, в статье ничего плохого обо мне не было. Наоборот, мои успехи в какой-то мере даже преувеличили. Но было небезопасно заявление о том, что я адвокат курганской группировки: у нее в криминальной Москве было много врагов.

Лидеры курганской группировки, прочитав статью, вероятно, поняли, что я засвечен, и полностью прекратили со мной контакты. На их судьбу повлияло еще одно событие. 23 января 1997 года около 17.30, буквально в ста пятидесяти метрах от Петровки, 38 автоматной очередью был расстрелян находившийся в своем «БМВ-750» Василий Наумов (Наум), генеральный директор ТОО «Миранда», один из крупнейших авторитетов коптевской группировки. Каким-то образом и сыщики, и коптевские узнали, что это дело рук курганских. После этого их судьба была решена окончательно. Мощный взрыв на улице Твардовского и убийство Наумова переполнили чашу терпения правоохранительных органов. Курганская группировка вышла, если можно так сказать, из лимита своей деятельности. Ее обвиняли в убийстве сорока воров в законе, авторитетов и боевиков.

В срочном порядке по указанию Виктора Черномырдина в МВД, точнее, в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью, под личным контролем министра внутренних дел Анатолия Куликова и прокурора Москвы Герасимова был создан штаб по ликвидации курганской группировки. В него вошел большой отряд сыщиков, оперативников. В задержании принимали участие ОМОН, МУР, ФСБ, спецотряд «Альфа». С января 1997 года развернулась широкомасштабная операция против курганской группировки. В ее ликвидации участвовали не только спецслужбы, но и братва других группировок. Причем не только их враги, но и недавние союзники: ореховские, солнцевские, коптевские, которые по итогам собственных расследований имели твердые доказательства расправы курганских со своими авторитетами. Так, коптевская бригада установила слежку за машиной Олега Нелюбина и, прослушав с помощью сканирующего устройства телефонный разговор, выявила его причастность к убийству Наума.

За полтора-два месяца было арестовано около двадцати активных боевиков курганской группировки. У всех были найдены либо оружие, либо наркотики.

Впоследствии я через своих знакомых стал интересоваться, как же все-таки удалось отследить одну из самых неуловимых группировок в Москве. Оказалось, что очень банально и без особых усилий. Осенью 1996 года, еще до убийства Наума, в Москву прибыла любовница одного из боевиков. Вскоре милиция ее задержала, при обыске у нее обнаружили записную книжку с номерами всех мобильных телефонов курганской бригады. Спецслужбы стали прослушивать все телефонные разговоры курганской бригады, а с помощью специальных установок-локаторов выявили места их нахождения.

Брали практически каждые два-три дня, причем брали после проведения наблюдения. Одних боевиков взяли, следя за их машиной. Они ехали, ничего не подозревая, когда за ними пристроилась машина ГАИ и последовал приказ остановиться. Подрулив к обочине, ребята вышли из машины и стали объясняться с гаишниками, как вдруг рядом притормозила другая машина, из которой выскочили оперативники и бойцы СОБРа. Боевиков моментально схватили, положили на землю. В машине у них нашли оружие.

Еще двух бойцов задержали в кафе, в районе «Сокола», когда те зашли поужинать. Ворвавшиеся в кафе бойцы СОБРа скрутили их.

Все боевики курганской группировки были арестованы, а лидеры поспешили выехать за границу. Их объявили в федеральный розыск, а впоследствии и в розыск по линии Интерпола.

Вскоре в Голландии арестовали Олега Нелюбина. Через некоторое время был задержан и депортирован в Россию и Витя Курганский. Всех их поместили в следственные изоляторы. Некоторых отправили в спецблок, где ранее сидел Солоник.

В сентябре, спустя месяца четыре после депортации Олега Нелюбина в Россию, я случайно встретил его в «Матросской тишине», когда выходил в коридор, чтобы позвонить от дежурного СИЗО. Его вели к адвокату. Олега защищали два адвоката-женщины, причем одна из них была известна своей работой с крупным измайловским авторитетом. Олег сразу меня узнал и приветливо кивнул, как бы намекая зайти в кабинет поговорить. Воспользовавшись знакомством с его адвокатом, я заглянул к ним.

После ареста Олег выглядел затравленным и поникшим, но старался держаться бодро. Он был задержан вместе с его товарищем Тернопольским в амстердамской гостинице, которую они не успели покинуть. Их обвиняли в причастности к убийству рижского уголовного авторитета Виктора Баулиса (Энимала), но не сумели этого доказать. Тогда голландцы сообщили о них в Россию, и около месяца обе стороны обсуждали процедуру его выдачи. Поскольку у Тернопольского был паспорт греческого гражданина, то его выдворили в Грецию. Нелюбина же в аэропорту Шереметьево встречал спецотряд, который под усиленной охраной доставил его на Петровку. Ему предъявили обвинение в руководстве бандитским формированием и заказе нескольких убийств.

Во время нашей короткой беседы я понял, что Олег надеялся скоро выйти, рассчитывая на покровительство сверху. Я понимал, что он имел в виду: тогда по Москве ходили слухи, что курганскую группировку курируют и опекают два бывших генерала КГБ, связанные с легендарной «Белой стрелой», секретной организацией, уничтожающей уголовных авторитетов. Олег предложил участвовать в его защите, но я сразу отказался, сославшись на большую занятость, но пообещав ему свое участие ближе к судебному процессу.

Защищать курганских было тогда слишком опасно. Еще летом застрелили адвоката, защищавшего Дмитрия Малышевского, который подозревался в убийстве крупного авторитета.

Олега Нелюбина неожиданно из спецблока СИЗО-4 перевели в общую камеру «Матросской тишины». Недалеко от его камеры сидел Павел Зелянин. Спустя несколько месяцев после нашей встречи я узнал, что утром 16 января 1998 года Олега Нелюбина нашли в камере мертвым. Судмедэкспертиза установила, что смерть наступила от нескольких черепно-мозговых травм. Говорят, что его забили ногами сокамерники. Причины ссоры неизвестны, но смерть его сразу взял на себя В. Лесцов, ожидающий приговора за несколько убийств. Но одному человеку не так-то легко было бы расправиться с Олегом, мастером спорта по борьбе. А незадолго до гибели на него пытались совершить покушение в бане следственного изолятора.

На следующий день, в воскресенье, в своей камере скончался Павел Зелянин. И, хотя в последнее время он жаловался на сердце, все же это было странное совпадение, и оно невольно наводило на мысль и о мести «кровников», и о ликвидации ненужного свидетеля…

Оставшихся в живых курганских бойцов осудили по различным статьям.

В 2001 году в Мосгорсуде начался процесс по делу девяти участников курганской группировки, которую сотрудники МУРа называли машиной для убийств. Курганцам инкриминировались восемь убийств (хотя первоначально следствие располагало информацией о 40!!!), несколько покушений, а также разбои и вымогательства. Процесс по делу курганских боевиков продолжался в Мосгорсуде около года. На первых заседаниях были приняты строжайшие меры безопасности. Достаточно сказать, что у каждого окна в зале судебных заседаний дежурило по автоматчику гуиновского спецназа, а публику на процесс пускали лишь после тщательной проверки. Тогда сотрудники оперативных служб, ссылаясь на информацию из источников в криминальной среде, утверждали, что участники других группировок за убийства своих авторитетов уже вынесли приговор курганским и решение суда на него никак не повлияет. Однако ничего чрезвычайного так и не произошло, и спецназ из зала суда убрали.

Суд признал курганских виновными и приговорил их к довольно значительным срокам заключения.

Любопытно, что после окончания процесса судья, которая выносила приговор, спешно уволилась с работы, а также без видимых причин уволилась и секретарь судебного заседания. По неподтвержденным данным, обе поменяли местожительство.

Одна из самых жестоких группировок, действовавших в Москве в 1993—1997 годах, уходила в небытие.

След снайперов вычислен

Еще кое-что о курганских я узнал, когда в июле 1997 года прочитал об убийстве предпринимателя Анатолия Гусева.

Впервые мы познакомились с ним, когда оказались в здании прокуратуры, сразу после обысков в наших квартирах.

После допроса я попрощался со следователем и собрался уходить, когда вспомнил, что должен получить свой мобильный телефон. Следователь предложил подождать в коридоре, потому что мобильный телефон должны привезти оперативники.

В коридоре на стуле у кабинета следователя сидел среднего роста молодой человек лет тридцати пяти. Я молча присел на соседний стул.

Он, видимо, дожидался своей очереди на «беседу». Поняв, что я только что с допроса, он поинтересовался, о чем меня спрашивали и был ли у меня обыск. Мы разговорились. Он представился Анатолием Гусевым, владельцем «Арлекино» и Торгового центра «Садко-Аркада». Мы оба заочно знали друг о друге.

– Как же так, – удивился Гусев, – мы не имеем никакого отношения к этому взрыву, никогда не были на той улице, не знали того человека, а нас искусственно притянули к делу как свидетелей!

Я объяснил ему, что это лишь повод, чтобы нас допросить. Гусев не унимался:

– Выходит, любого человека могут привлечь по любому уголовному делу, совершенно без основания вызвать на допрос, провести у него обыск?

– Выходит, да. Существует такое понятие, как разработка, которое регламентируется законом об оперативно-разыскной деятельности, при которой в принципе можно действительно у любого человека и обыск устроить, и на допрос вызвать, как свидетеля разумеется.

– И изъять какие-то предметы? – продолжал допытываться Гусев.

– Да, могут изъять. Вот у меня, в частности, изъяли мобильный телефон, как бы в залог, что я явлюсь на допрос.

– А у меня – оружие.

– Зарегистрированное? – сразу поинтересовался я.

– Зарегистрированное. А что, они могут как-то ликвидировать мою регистрацию?

– Нет, этого не может быть, потому что регистрация ведется в специальных книгах, и если даже вы потеряли удостоверение, выданное вам милицией, то все равно зафиксированная в книгах регистрация остается действительной. Так что опасаться нечего.

– А вдруг они скажут, что из моего ружья кого-то убили?

– Да нет, это вряд ли.

Однако я чувствовал, что не очень его убедил: Гусев заметно нервничал, то и дело поглядывал на часы – видимо, кого-то ждал.

– Что-то адвокат мой не едет, – сказал он.

– А кто ваш адвокат?

– Александр Гофштейн.

– А, я его хорошо знаю. Очень хороший адвокат.

Я часто видел Александра Гофштейна в следственных изоляторах. Обычно здесь проходят «тусовки» адвокатов, и сразу можно определить, кто из них много работает: у кого много клиентуры, тот чаще и бывает в следственных изоляторах.

Приехали оперативники, вернули мне телефон, и я попрощался с Гусевым. Примерно через полгода я услышал о его трагической гибели.

Гусев был убит вечером 21 июля 1997 года у кафе «Арлекино». Хотя я и не очень хорошо его знал и виделся-то полгода назад, но все же на душе стало неуютно и уныло от печального известия.

Через некоторое время мне позвонили с телевидения и предложили сняться в передаче «Человек и закон».

Ведущий передачи, журналист Олег Вакуловский, много рассказывал об уличном беспределе в нашей столице, о заказных убийствах, сообщил подробности убийства Гусева. В тот вечер он вышел из «Мерседеса» с двумя вооруженными охранниками, бывшими сотрудниками КГБ, и из автомата было выпущено двадцать пуль. Четыре из них попали в цель: были убиты Гусев, его телохранитель Быков и тяжело ранен водитель, также бывший офицер КГБ.

Мне задавали вопросы о знакомстве Гусева с Солоником, пытались как-то связать это убийство с ним. А уже дня через два-три после передачи мне позвонил в юридическую консультацию сыщик, ведущий дело по убийству Анатолия Гусева, – во всяком случае, он так представился, – и попросил встретиться и поговорить.

– Это что, официальный вызов? – поинтересовался я.

– Нет-нет, что вы! Все зависит только от вас. Если вы не дадите согласие, то мы настаивать не будем. Мы просто очень просим вам приехать, потому что нам необходимо получить от вас кое-какие сведения, касающиеся гибели Гусева.

– Но я не был с ним близко знаком…

– Мы это знаем. Но у нас есть вопросы, на которые можете ответить только вы.

– Хорошо, я приеду.

Мы договорились встретиться в Пресненской прокуратуре. Я специально выбрал это место, потому что убийство Гусева произошло на Красной Пресне, а значит, вести дело должна была Пресненская прокуратура. Кто мне звонит, я не знал, никаких документов по телефону мне, естественно, представить не могли. Поэтому я как-то хотел подстраховаться.

В шесть часов вечера я приехал в прокуратуру и, поднявшись на второй этаж, оказался у кабинета, где мы должны были встретиться. Минут через пять ко мне подошел мужчина лет сорока, с проседью. Он назвался Виктором, показал документы. Это был оперативник криминальной милиции Пресненского района. Он предложил выйти на улицу.

Мы вошли в близлежащее кафе, сели за столик.

– Какова ваша роль в деле? – спросил я. – Ведь следствие ведет следователь прокуратуры, а не оперативник из криминальной милиции, то есть из уголовного розыска.

– Все это так, – сказал он. – Но вы же профессионал и прекрасно знаете, что мы выполняем определенные поручения и тоже участвуем в следствии, просто у нас разные задачи.

Это я прекрасно знал.

– И что же вы хотите от меня? – спросил я.

– Прежде всего я хочу спросить вас о следующем. Вы ездили в Грецию на похороны Солоника?

– Да, но не на похороны, а в связи с его гибелью.

– Да. И вы его прекрасно знали?

– Конечно.

– Пусть вас не удивит вопрос, который я вам задам. – Он помолчал, всматриваясь мне в лицо. – У вас есть твердая уверенность, что погиб и похоронен именно Солоник?

Я тоже выдержал небольшую паузу, раздумывая над его вопросом, и сказал:

– Да, конечно, у меня есть твердая уверенность. Я видел его тело, и оперативные работники опознали его…

– Все это я знаю.

– Тогда почему спрашиваете?

Он опять умолк, раздумывая, говорить ли мне все, как есть, и, видимо проникшись ко мне доверием, сказал:

– А вы знаете, что почерк убийства Гусева похож на почерк Александра Солоника?

– Откуда же я знаю? Мне неизвестны подробности его убийства, – ответил я.

– Подробности убийства следующие. Гусев приехал вечером на «пятисотом» «Мерседесе» с двумя охранниками, один из них был за рулем, другой – рядом с ним. У охранников были пистолеты «макаров», с разрешением, как у бывших работников ФСБ. Когда потом он выходил из кафе бок о бок с телохранителем и до автомобиля оставалось несколько метров, из подъезда противоположного дома раздались выстрелы. Огонь велся из автомата Калашникова с глушителем. Телохранитель не смог защитить Гусева от профессионального снайпера. Расстреляв в течение нескольких секунд Гусева, киллер убил и его охранника, а потом начал вести огонь по машине. Кабина «Мерседеса» была изрешечена. Водитель пытался выехать из-под огня, но пули повредили двигатель, а его самого тяжело ранило. Время было не позднее, шесть-семь часов вечера, и очевидцами расстрела оказались десятки прохожих и посетителей кафе «Синема», сидевшие за столиками на улице. Некоторые из них в ужасе попадали на асфальт, остальные, перевернув столики, бросились внутрь кафе, под защиту бетонных стен. Приехала милиция, раненого водителя отправили в больницу, оперативники обыскали весь дом, откуда велась стрельба. В подъезде обнаружили автомат «АК-47» и два десятка стреляных гильз. Как мы потом узнали от свидетелей, возле дома номер 10 в большом Пречистенском переулке убийцу поджидал автомобиль. Убийца выбросил из машины перчатки и пистолет-пулемет «люгер». А когда мы обследовали близлежащую местность, то на улице Заморенова нашли набитую тряпками картонную коробку из-под куриных окорочков, видимо, в ней убийца и принес на место засады оружие. Кроме того, наша экспертиза показала, что все оружие было заранее пристреляно. Но у киллера возникли проблемы с «люгером»: видимо, заклинило патрон, и он воспользовался «АК». Стрелял неплохо: из двадцати выпущенных пуль мимо прошли только шесть. Поэтому мы и сделали сенсационный вывод, правда, на первый взгляд, он кажется неправдоподобным: а что, если это дело рук Александра Солоника?

– Я не могу это утверждать, – сказал я, выслушав оперативника, – да и вы прекрасно знаете, что Солоник убит! Что касается их знакомства, то меня уже об этом спрашивали журналисты…

– Солоник говорил, что он знал Гусева?

– С Гусевым я никогда не говорил о Солонике. А Солоник, я знаю, бывал в «Арлекино».

– Мы потом провели обыск на квартире Гусева на Остоженке, – продолжил оперативник, – и нашли очень много контрактов, а также неподписанный протокол, по которому было видно, что у Гусева большие коммерческие планы.

– Может быть, это и явилось причиной его убийства? – предположил я.

– Но мы нашли еще и фотографии с очень известными людьми: с Лужковым, с Рушайло, с Коржаковым… Изъяли двустволку с дарственной надписью бывшего министра обороны России Павла Грачева.

– Да. Я слышал эту историю. – Мы замолчали.

– У вас есть какая-нибудь версия? – спросил я.

– Версий несколько. Сейчас мы отрабатываем их, – сказал оперативник.

Я знал, что криминальные разборки вокруг ночного клуба «Арлекино» начались еще в 1993 году. Он тогда открылся в Москве одним из первых, пользовался большой популярностью и, естественно, привлекал многие структуры. Говорили, что в то время из-за «Арлекино» враждовали ореховская и бауманская группировки, чтобы взять под свою «крышу». Договориться они так и не смогли. Но поскольку в то время ореховские враждовали с чеченской группировкой, то, как писали в прессе, ореховские, а конкретно Сильвестр, привлекли на свою сторону курганскую группировку. А она уже с помощью моего подзащитного Солоника смогла убрать лидеров бауманской группировки Валерия Длугача (Глобус) и Владислава Ваннера (Бобон).

– Ведь после того, как «крышей» «Арлекино» стала курганская группировка, – сказал я, – жизнь в ночном клубе более-менее стабилизировалась, и серьезных разборок не было.

– Это не так, – сказал оперативник. – Вы должны знать, что в феврале 1996 года на Верхней Радищевской улице, в районе Таганки, был застрелен учредитель детского клуба «Арлекино» Виктор Борисов. Он был компаньоном Анатолия Гусева и его главным партнером.

– Я слышал об этом, – сказал я.

– А вы знаете, что у нас на Красной Пресне происходит достаточно много убийств именно снайперами?

Я удивленно посмотрел на него. Оперативник продолжил:

– Например, 17 октября 1993 года из карабина «СКС» возле издательства «Московская правда» был застрелен президент «Прогмабанка» Илья Митков. 5 апреля следующего года в районе Краснопресненского бара снайпер застрелил Отари Квантришвили. Кстати говоря, – оперативник внимательно посмотрел на меня, – говорят, что это сделал ваш подопечный.

Я промолчал.

– А вот 19 августа того же года в палате 19-й горбольницы снайпер из винчестера убил авторитета Исаака Саркисяна. 20 апреля 1997 года на улице Красная Пресня выстрелом в голову из мелкокалиберной винтовки был убит владелец стриптиз-клуба «Доллс» Илья Глотцер. Как видите, Красная Пресня стала излюбленным районом для киллеров-снайперов, – заключил оперативник.

– И что же, все преступления раскрыты? – поинтересовался я.

– Не все. По некоторым до сих пор работаем.

– Значит, убийство Анатолия Гусева может остаться нераскрытым? – осторожно спросил я.

– Это зависит от различных факторов. В том числе и от людей, которые могут помочь нам. Сейчас мы активно работаем по баллистической экспертизе. Ведь оставленные автоматы и самодельные глушители к ним – это знакомый для нас почерк одной из группировок. Если экспертиза покажет, что в этих убийствах все совпадает, мы сможем назвать их автора.

Глава шестая

Законники

Блюстители традиций

В последнее время в средствах массовой информации, в специальной литературе муссируется тезис, что многие воры в законе начинают отступать от своих старых воровских традиций и авторитет их в криминальной среде резко снизился. Главное управление по организованной преступности (ГУОП) МВД РФ, проанализировав деятельность российских воров в законе, пришло к довольно любопытным выводам. Так, если верить этому ведомству, за период с 1991 по 1996 год число воров в законе возросло в шесть раз, но уровень их авторитета в криминальной среде значительно упал. Правоохранительные ведомства даже утверждают, что в настоящее время в России действует более трех тысяч воров в законе. Тогда как еще три года назад их было не более 400. В последние годы ежегодно коронуется 40—50 человек, в то время как прежде звание воров получало не более 6—7 человек в год.

Трудно сказать, насколько эти цифры соответствуют действительности, но нельзя не согласиться с одной тенденцией, которую выявило правоохранительное ведомство: наблюдается резкое снижение среднего возраста воров в законе. Действительно, большую часть пополнения сейчас составляют молодые, которые в прежние времена на вершину уголовной иерархии попасть практически не могли. Например, коронация молодого авторитета Калины состоялась, вопреки традиционным правилам, по протекции Япончика.

Аналитики ГУОПа отмечают, что титул вора в законе с каждым годом становится все легче купить. Приводят пример юного Армана Костандяна, коронованного благодаря тому, что его отец (тоже вор в законе) внес в общак 300 тысяч долларов. Подобных случаев становится все больше, и, главным образом, покупают титулы выходцы из Грузии. Таких воров в законе называют «апельсинами».

Вслед за ранней коронацией наступает иногда и смерть. Прекрасно помню, как в начале 1997 года в Бутырке умер вор в законе Григорий Серебряный. Он был коронован в 25 лет. Ходили слухи, что он откровенно пренебрегал воровскими традициями: был примерным семьянином, имел жену и двух дочерей, не гнушался лично «ходить на дело». Кое-кто даже поговаривал, что Серебряный купил воровское звание, хотя, надо сказать, на самом деле у Григория Серебряного был неплохой уголовный опыт. Он уже отсидел три года в зоне за тяжкие телесные повреждения, а чуть позже схлопотал небольшой срок за хранение оружия. Говорили также, что Серебряный руководил небольшой преступной группировкой в районе города Долгопрудного, которая контролировала несколько коммерческих структур.

Задержали Серебряного в начале 1995 года вместе с людьми из его группировки, обвиняя в вымогательстве денег у одного из коммерсантов. В марте 1995 года его сначала задержали на 30 суток и поместили в ИВС на Петровке, а после направили в Бутырку, в камеру для криминальных авторитетов, то есть на «спец». Находясь под следствием более двух лет, Григорий Серебряный неожиданно умирает в камере. По заключению тюремных медиков, он скончался от сердечной недостаточности. По оперативным данным работников следственного изолятора, Серебряный часто баловался наркотиками, и не случайно, как они утверждают, смерть наступила от передозировки наркотиков. Хотя адвокат Серебряного Алла Шиян утверждала, что ее подзащитный никогда не жаловался на здоровье. Согласно воровским правилам, вор в законе не должен участвовать в совершении какого-либо конкретного преступления и носить с собой оружие. По статистике правоохранительных органов, за минувшее десятилетие никто из воров в законе не был обвинен в убийствах и других тяжких преступлениях. Хотя, конечно, бывают случаи, когда некоторые из них попадаются, например, на грабежах или вымогательстве.

Неписаное правило воровского мира запрещает общаться с представителями правоохранительных органов, а порой и давать показания во время следствия. Но отступления от этого правила существуют. Я не раз видел, как многие криминальные авторитеты, воры в законе охотно разговаривают с сотрудниками следственного изолятора. Да и что предосудительного в этих разговорах? Говорят, что сотрудники СИЗО во время своего дежурства заглядывают к заключенному в камере-одиночке попить чай, покурить, поговорить «за жизнь». На самом деле такое общение за рамки обычного бытового разговора или «за жизнь» не выходит. Ведь никто не собирается вербовать вора в законе и собирать компромат на него или на других осужденных.

Важной обязанностью вора в законе является хранение общака. Общак – святое понятие в любой криминальной структуре. Деньги общака используются для финансирования членов группировок, оказавшихся в тяжелом положении: под следствием, в тюрьме, на поселениях, в больнице или для похорон. В последнее время все чаще многие законники подозревались и уличались в растрате воровской кассы. Одно время в криминальной среде Москвы ходили слухи, что последнее покушение на Шакро-Молодого было связано с подозрением в хищении денег из его общака. Законники, помимо коронации, проводят и раскороновывание, или развенчивание, воровского звания. Один законник говорил, что в 1997 году этой унизительной процедуре было подвергнуто три человека. Один из них был грузин, а двое – русские.

Отклонения от правил

Моя первая встреча с ворами в законе произошла примерно пять лет назад, когда я начинал свою адвокатскую карьеру. Один мой коллега пригласил меня участвовать в уголовном деле в качестве второго адвоката у вора в законе.

Никогда прежде я не видел вора в законе и, собираясь в Бутырку, сравнивал его с героем фильма «Холодное лето пятьдесят третьего» – этакий маститый вор, с папироской в зубах, в наколках, с холодным резким взглядом… Уже со временем, значительно расширив свою клиентуру и став защитником многих воров в законе – для кого первым, для кого вторым, третьим, четвертым адвокатом, – я резко изменил свое отношение и к ним, и к легендам, связанным с самим званием вора в законе.

Прежде всего, они никогда не употребляют сам термин – «вор в законе». Это милицейское определение. Обычно они употребляют обращение «вор», «жулик» или, в лучшем случае, «законник». Но понятия «вор в законе» я никогда не слышал, общаясь с ними.

Нередко утверждают, что существует постоянная вражда между славянскими ворами и «пиковыми», то есть кавказцами; между синими преступными группировками – приверженцами воровской идеологии – и молодыми бригадами, состоящими в основном из спортсменов. Однако, беседуя с ворами в законе, я узнал, что эта легенда совершенно беспочвенна.

Конечно, не скажешь, что между этими группировками царит братская любовь. Но и открытой вражды между ними нет. Сегодня война никому не выгодна, потому что она прежде всего связана с солидными растратами, потерями колоссального количества времени. Наконец, это и человеческие потери. Так что все прекрасно понимают, что война никому не нужна. Бывают случаи убийства вора в законе или какого-нибудь лидера группировки. Оно может быть связано либо с конкурентной борьбой, либо чаще всего вызвано подозрением в присвоении денег общака.

Итак, меня ждала встреча с моим первым законником. Следствие обвиняло его в целом букете уголовных преступлений: рэкете, похищении человека, руководстве преступной группировкой, употреблении наркотиков и оказании сопротивления сотрудникам милиции при задержании. Это был грузин Давид К., по кличке Дато, лет тридцати двух, высокий, одетый в дорогой, хорошо сидящий на нем спортивный костюм. Лицо было тщательно выбрито, темные волосы причесаны, никаких татуировок на руках. Бросались в глаза кроссовки фирмы «Адидас Торшн» и чистейшие белоснежные носки. Я не придал значения его опрятному виду, но потом уже, общаясь с другими законниками, понял, что аккуратной внешностью и дорогой одеждой они подчеркивают свое превосходство перед другими арестантами.

Мы познакомились, и я начал беседу со своим клиентом. По указанию моего старшего коллеги мне предстояло подготовить своего подопечного к очередному допросу. Я достал блокнот и хотел было начать корректировку тех ответов на вопросы, которые могли возникнуть при допросе, но мой собеседник при виде блокнота неожиданно и резко перебил меня:

– Никаких показаний на предварительном следствии я давать не буду, только на суде.

– Но почему? – удивился я.

– Масть обязывает, – сказал он коротко и внимательно посмотрел на меня.

Я понял по выражению его лица, что никакого желания разговаривать со мной у него не было.

– Хорошо, так и договоримся, – сказал я и закрыл блокнот.

На следующий день состоялся допрос у следователя, который тут же и закончился, не начавшись, так как наш клиент отказался давать какие-либо показания. Мы с коллегой уже хотели выходить, как вдруг Давид наклонился ко мне и попросил обязательно прийти к нему на следующей неделе. Я пообещал.

Получилось так, что по дороге в СИЗО я случайно купил в киоске «Москву бандитскую» Н. Модестова. Дожидаясь Дато, я стал читать книгу.

Когда Дато ввели, я отложил книгу. Он попросил меня, чтобы я срочно передал его жене подготовить ему медицинскую передачу. Неожиданно он бросил взгляд на книгу. Я увидел в его глазах интерес и предложил посмотреть ее. Дато стал с любопытством рассматривать фотографии.

– О, – говорил он, – этого я знаю… этого знаю…

Мне ничего не оставалось, как дать ему книгу.

– А можно тебе пронести ее в камеру?

– Мне? Мне можно. – И Дато улыбнулся. Через неделю мы обсуждали книгу, и он был очень словоохотлив. Попросил принести еще несколько экземпляров для сокамерников.

Рассуждения Дато во многом совпадали с тем, что было изложено в этой и других книгах на криминальную тематику. Однако он высказывал и много нового, отличающегося от существующих точек зрения. Например, понятия «вор» и «жулик» законники могут употреблять в разных значениях. Нельзя сказать, что все законники или авторитеты говорят только на фене. Наоборот, по моим наблюдениям, на воле они редко употребляют воровские выражения. Да и вообще неверно считать, что законники говорят на стопроцентном блатном языке.

Что меня удивило, так это хорошее знание законниками своей истории, то есть возникновение воров, их традиции, нравы. Однако на мой вопрос, когда же они появились, никто из знакомых мне законников не смог назвать конкретной даты. Возможно, что этого никто и не знает. Примерно, наверное, это произошло в конце 30-х годов, и предшественниками их были так называемые паханы, которые, в свою очередь, произошли от жиганов.

Однажды от другого уже законника я услышал некоторое подобие лекции о воровском законе. Не помню, с чего все началось, но законник заговорил о преступности:

– Преступность всегда была и будет. Мы, законники, никакого вреда обществу не приносим, наоборот, являемся регуляторами. У нас больше запретов, чем возможностей. Вот, например, раньше законник не должен был работать, служить в армии, иметь прописку, семью, окружать себя роскошью, иметь оружие, прибегать к насилию, к убийству, кроме как в случае необходимости. Конечно, сейчас многие эти запреты сняты, ситуация изменилась.

– А что необходимо для того, чтобы стать законником? – спросил я.

Собеседник задумался и сказал:

– Смотря в каком случае. Раньше главным считалась приверженность к воровской идее и солидный уголовный опыт, то есть несколько судимостей или «ходок». Сейчас уголовный опыт значения не имеет. Главное, законник должен выделяться из общей массы зэков своими организаторскими и психологическими способностями и еще не иметь косяков.

– Косяков? – переспросил я.

– Да, компрометирующих данных о себе.

– А как происходит посвящение в законники?

– В законники производят во время воровской сходки путем так называемой коронации. Она похожа чем-то на прием в партию: должно быть не менее двух рекомендаций от воров. На самом деле никто не может сказать, в какой обстановке должна проходить коронация.

Причем мои клиенты, которых я спрашивал об этом, как-то уклонялись от ответа: у каждого была своя коронация.

Обычно коронуемый получал определенную кличку и право носить воровскую татуировку. Однако звание вора в законе всегда требовало подтверждения на зоне. В противном случае он не заслуживал уважения среди зэков и его опускали в разряд мужиков – самую распространенную касту заключенных.

Петруха

Весной 1996 года было возбуждено уголовное дело против Петра Козлова, по кличке Петруха. Он ехал на своем «Мерседесе-600», и в районе Киевского вокзала его неожиданно заблокировали несколько милицейских машин, в одной из которых находились руоповцы. Петруха попытался уйти, но по машине был открыт шквальный огонь, и она, потеряв управление, врезалась в столб. Водитель не пострадал, поскольку автомобиль был бронирован. Милиционеры тут же обыскали машину и нашли пистолет «ТТ», что и послужило основанием для задержания Петрухи и препровождения его в Бутырку.

Петр Козлов был невысокого роста, худощавый, с короткой стрижкой и открытым простым лицом.

Во время нашей первой встречи в СИЗО я наклонился к нему и прошептал, от кого я направлен в качестве адвоката. Такая процедура была обязательной, поскольку если клиент не знал адвоката, то у него всегда возникали сомнения, не является ли он «засланным казачком», то есть адвокатом со стороны правоохранительных органов. Поэтому паролем в таких случаях служат имена тех, кто приглашает адвоката и, естественно, хорошо знаком подозреваемому.

Мы разговорились. Несмотря на то, что Петруха долгое время провел в местах лишения свободы, он успел подружиться с такими известными ворами в законе, как Огонек, Степа Муромский, основатель мазутинской бригады Петрик, Дзнеладзе, Лексик и многими другими. Сам лично короновал Гурама Баланова, которого сделал своим ставленником в городе Орске, откуда сам был родом. Однако Петруха, несмотря на уголовный опыт и знакомство со многими авторитетами, принадлежал к ворам так называемой новой формации. Он не употреблял наркотиков, мало пил и постепенно отошел от криминала. Я узнал также, что Петруха достаточно серьезно занимается бизнесом. Он и его команда взяли под опеку поставку в Звенигород товаров народного потребления, продуктов питания, стройматериалов. Он фактически был владельцем нескольких фирм, специализирующихся на торговле нефтепродуктами. В нефтяном бизнесе ему активно помогал Гурам Баланов.

Петруха со своими людьми в основном базировался в подмосковном городе Звенигороде, где кроме его бригады действовали еще две группировки. Но они мирно уживались. Говорили, что у Петрухи были враги, но в последнее время он отошел от криминальных дел, спокойно и тихо жил в Звенигороде и занимался коммерцией.

С моим коллегой из Московской областной коллегии адвокатов мы стали активно разрабатывать позицию защиты Петрухи на суде. Собирали всевозможные справки, документы, свидетельствующие о невозможности его пребывания в следственном изоляторе, то есть об изменении меры пресечения. Но первая попытка освободить его из-под стражи не удалась.

На меня вышел человек, который назвался другом Петрухи, попросил встретиться. Он был из другой группировки. Меня удивила его информированность: откуда он знает, что я адвокат Петра Козлова?

Во время встречи незнакомец сказал, что нормально относится к Петрухе и никаких претензий к нему не имеет.

– Но вы, а может быть, и другие люди пытаетесь досрочно освободить Петруху из-под стражи. Так вот, у Петрухи есть серьезный конкурент и противник, – и назвал его имя. – Он имеет претензии к нему. И если сейчас он выйдет из Бутырки, то не исключено, что на него совершат покушение. Пожалуйста, – попросил он меня, – скажите ему об этом, а там пусть сам решает.

Почему незнакомец выдал мне эту информацию?

Возможно, это была провокация. Однако после некоторых колебаний я все же решил передать этот разговор Петрухе. Выслушав о предупреждении моего таинственного собеседника, Петр помолчал, а потом попросил меня прийти через несколько дней.

Когда мы снова увиделись, он сразу сказал:

– Да, пожалуй, не будем торопиться. Отложим пока вопрос об освобождении. А там мои ребята «пробьют» ситуацию.

Вскоре Петра Козлова перевели из Бутырки в «Матросскую тишину» и поместили на больничку. А спустя еще некоторое время Киевский районный суд освободил его из-под стражи. Когда он вышел на свободу, я не сомневался, что мы никогда больше не увидимся и вряд ли он обо мне вспомнит. Не секрет, что к адвокатам, как и к врачам, люди обращаются только в минуты несчастья. Но как же я был удивлен, когда Петр Козлов позвонил мне в консультацию.

На следующий день мы встретились с ним в одном из уютных кафе. Петр подъехал на шикарном «шестисотом» «Мерседесе». В кафе он вошел вместе с двумя охранниками, а еще какие-то люди остались сидеть в машине. Петр был в элегантном черном костюме и светлой рубашке с темным галстуком. Аккуратно выбритый, с симпатичной прической, он выглядел бодро и держался непринужденно. Как же сильно все-таки меняются люди, выйдя на свободу. Вместе с Петрухой приехал и его крестник – Гурам Баланов.

Петрухе надо было проконсультироваться по вопросам нефтебизнеса. Они с Балановым разработали и хотели осуществить новую программу. Но возникли некоторые вопросы.

Мы разговаривали долго. Баланов, коронованный Петрухой, относился к нему с почтением, считая его как бы своим «опекуном». Я и подумать не мог, что через несколько месяцев они оба погибнут.

В сентябре 1997 года, отдыхая в подмосковном пансионате в районе Звенигорода, я совершенно случайно узнал, что в воскресенье попал в аварию и разбился насмерть Петр Козлов. Я долго думал, идти на похороны или нет. Обычно не принято, чтобы адвокаты ходили на похороны своего клиента. Но так как похороны должны были состояться буквально в нескольких километрах от пансионата, я все же решил пойти.

Я набрал телефон Петра, мне ответил мужской голос, наверное, это был кто-то из его помощников. Я представился и спросил, когда можно приехать проститься с Петром.

– Приезжайте завтра в Успенский собор, часов в двенадцать. А похороны будут на городском кладбище Звенигорода.

В Успенском соборе меня поразило обилие людей, которым было тесно в небольшой подмосковной церкви. Проводить вора в законе в последний путь приехало больше сотни человек. Двор храма и близлежащая узкая улочка были забиты многочисленными автомобилями самых разнообразных марок.

Возле церкви было много братвы, особенно из бригады Петрухи, а также из одинцовской и кунцевской группировок. Похороны Петра Козлова хотя и были пышными, но намного уступали похоронам, скажем, Отари, Наума, проходившим в Москве. Похороны также входили в традиционный ритуал воровского мира, вора в законе надлежало хоронить с большими почестями. Был ли в этом идеологический или христианский смысл – неизвестно, однако любые похороны уголовного авторитета всегда носили помпезный характер. Традиционным было и участие в траурной процессии представителей правоохранительных органов. Хотя и были они переодеты в гражданское, но распознать их не составляло особого труда. Непонятно только, какую роль они выполняли: то ли следили за общественным порядком, то ли собирали информацию для криминальных досье.

Когда я подошел к Успенскому собору, туда просто невозможно было войти. Вскоре я заметил приближающуюся к церквушке небольшую группу людей. Среди них я узнал Гурама Баланова и как-то непроизвольно махнул рукой. Он меня заметил. Мы поздоровались.

Перед входом в церковь я спросил его:

– Гурам, скажи, как же погиб Петруха?

Я хотел было рассказать ему о незнакомце, который предостерегал Петра от возможного покушения, но передумал. Гурам опустил голову и сказал:

– Очень просто погиб, трагически. В воскресенье, в нескольких километрах от Звенигорода, на мосту через Москву-реку. Мчался на бешеной скорости и решил обогнать ехавшую впереди машину. Выскочил на встречную полосу, а там – «КамАЗ». Произошло столкновение. Удар был настолько сильный, что «Мерседес» Петрухи несколько раз перевернулся и отлетел в сторону. Он и его подруга скончались на месте, а два охранника, сидевшие сзади, получили тяжелые травмы. Сейчас они в больнице.

Мы вошли в церковь.

Когда отпевание закончилось, Гурам спросил меня, поеду ли я после похорон на поминки в один из ресторанов. Я посчитал, что присутствовать на поминках мне ни к чему, и сказал, что я свой долг выполнил, да и сейчас отдыхаю, меня семья ждет. На прощанье мы пожали друг другу руки, Гурам дал мне новый номер своего мобильного телефона.

– Звони, если что.

– Хорошо, – ответил я.

Типичная смерть

Через полтора месяца погиб и Гурам. Я прочел в газете «Коммерсантъ», что в конце октября, в выходные дни, в городе Орске Оренбургской области хоронили влиятельного вора в законе Гурама Баланова.

Гибель Гурама, типичная для любого авторитета или вора в законе, была связана с борьбой за контроль над местными нефтеперерабатывающими предприятиями «Орскнефтьторгсинтез». Баланов был застрелен 20 октября 1997 года, когда коротал вечер в компании своих подруг в баре «Пингвин». В разгар веселья в бар неожиданно вошли двое мрачных мужчин с пистолетами и молча расстреляли Гурама. Четыре пули попали ему в голову и спину. Выбегая из бара, преступники смертельно ранили и его владельца, Олега Рахматулина, который, как говорят, проявил «излишнее любопытство».

Хоронили Гурама в субботу. Сотрудники правоохранительных органов, ожидавшие большого наплыва авторитетов, приняли меры безопасности. Каждый въезжающий в город мужчина подвергался тщательной проверке, всех подозрительных отправляли обратно. Тем не менее более 400 представителей различных группировок, съехавшихся со всей России, сумели преодолеть заслоны.

Микрорайон, где последнее время жил Гурам, также был оцеплен работниками милиции. Утром, в день похорон, одетые в черные кожаные плащи молодые люди поставили во дворе дома шатер и внесли туда гроб с покойным. К шатру выстроилась огромная очередь из желающих проститься с ним. Многие очевидцы говорили, что она напоминала им очередь к Мавзолею Ленина.

Около двух часов дня траурная процессия двинулась через центральный городской проспект к кладбищу. Движение в центре было парализовано. Сотрудники ГАИ попрятались по подъездам, но никаких инцидентов не произошло. Братва сама следила за порядком. На кладбище все также прошло без эксцессов. После траурных речей гроб из красного дерева был опущен в могилу, ее забросали венками и охапками цветов. Поминки проходили в ресторане «Юбилейный», где собрались только «свои», потому что маленькое помещение всех вместить не могло.

Все, кто близко знал Гурама, считали, что причиной смерти был его бизнес.

В воровской среде у Гурама не было врагов, зато их немало было среди предпринимателей, которые в недавнем прошлом работали в спецслужбах. Причем некоторые из них уже успели «отметиться» на разборках вокруг нефтебизнеса и в Москве, и в самом Орске.

Все с уважением относились к Гураму – от милиционеров до бизнесменов. Они говорили, что при Гураме в городе всегда был порядок. Он умел бескровно разбирать конфликтные ситуации.

Цируль

Как-то мне предложили защищать знаменитого вора в законе Павла Захарова (Цируля).

В 1995—1996 годах Павел Захаров сидел в следственном изоляторе Лефортово. В это же время там находились несколько моих клиентов. Работая с ними, я невольно узнавал кое-какие подробности из жизни Цируля. А однажды один из них совершенно неожиданно предложил:

– А вы не хотели бы быть адвокатом Паши Цируля?

– Адвокатом Паши Цируля? – переспросил я.

Павел Захаров по своей значимости в криминальном мире стоял рядом с Вячеславом Иваньковым (Япончиком). Вечером, вернувшись домой, я взялся за криминальное досье, тщательно собираемое мной на разных авторитетов. Ознакомившись с информацией о Цируле по имеющимся у меня вырезкам, я напросился на встречу с двумя авторитетами, которые были моими клиентами и прекрасно знали Цируля. Сейчас это выглядит наивно, но тогда для меня было очень заманчиво и лестно, что мне предложили стать адвокатом такой личности, как Цируль. Я буквально летел на эту встречу, думая, как за меня будут радоваться и, наверное, станут еще больше уважать как адвоката.

Но каково же было мое разочарование, когда один из них сказал:

– Адвокатом Цируля? Да он же давно не у дел, он уже никто.

Другой сказал не менее категорично и пренебрежительно:

– Да он же наркотой балуется.

Но все же я уже располагал достаточным материалом о криминальной карьере Паши Цируля.

Родился Павел Захаров 9 марта 1939 года в Москве. Жил в бараке. Воровать начал рано, чуть ли не с восьмилетнего возраста. Бросил школу, не доучившись до конца пятого класса. На работу устраиваться не хотел, занимался тем, что очищал чужие карманы, и, отчислив часть денег в общак, остальные пропивал. В 1956 году его первый раз судили за хищение, дали год исправительных работ. Но уже в 1958 году его посадили на 10 лет. Срок, по версии Цируля, он получил за чужое убийство. Якобы уголовники попросили «взять труп» на себя, чтобы «отмазать» кого-то. Так вполне могло быть, поскольку по старым воровским правилам будущему законнику обязательно надо было пройти через подобное «испытание». А Цируль жил «по понятиям».

В лагере он и получил прозвище Цируль, то ли за то, что брил какого-то вора и случайно порезал его, то ли потому, что еще на воле ему делала прически подруга, работавшая парикмахером. Уже в девятнадцатилетнем возрасте Цируля в Нижнетагильском лагере короновали в воры в законе. В 1960 году, освободившись по амнистии, он устроился парикмахером, а на следующий год опять сел.

После этого он еще четыре раза оказывался в лагерях за хулиганство, кражу, сопротивление работникам милиции.

В тюрьмах и лагерях Цируль, как и положено вору, попадал в карцеры, штрафные изоляторы. Его авторитет рос.

В конце 70-х, после очередного срока, Цируль стал специализироваться на мошенничестве. Его бригада занималась «ломкой» чеков в магазинах «Березка» и банках Внешпосылторга. Но в 1980 году он с двумя грузинскими уголовниками попался на квартирной краже. У самого Цируля нашли наркотики и пистолет. Его судили последний раз в жизни и дали пять лет.

Всего же Захаров провел в заключении двадцать один год.

Состояния особого он не нажил. Да и «по понятиям» он не мог этого сделать. Все изменила перестройка. В конце 80-х годов Цируль начал помогать «подниматься» преступным группировкам: солнцевской, долгопрудненской, пушкинской, ивантеевской. Особое предпочтение он отдавал коптевской бригаде, лидером которой в то время был Ястреб, его друг.

Многие считают, что тогда он имел сильное влияние в Казани. Казанские вскоре обосновались в Волжске, где в 1993 году прописался и сам Цируль. Ходили легенды, что в последнее время Цирулю доверили держать общак славянских группировок, сумма которого достигала аж 150 миллионов долларов. Однако работники правоохранительных органов считают, что этого не могло быть по той причине, что Цируль давно уже не у дел, да и с иглы не слезает. Но тем не менее особняк под Москвой, в поселке Жостово, где он жил, только без «начинки» стоил более двух миллионов долларов. Внутри же отделка была из гранита и мрамора.

Как представитель элиты преступного мира, Павел Захаров давно был под наблюдением у правоохранительных органов. Последние полгода он находился в оперативно-разыскной разработке, которую вела специальная группа МВД и ФСБ и на март 1995 года готовила его арест по обвинению в торговле наркотиками и хищениях в особо крупных размерах. Но, вопреки всем ожиданиям, а точнее, из-за полной нестыковки в действиях правоохранительных органов, арест состоялся гораздо раньше. Сотрудники Московского РУОПа вторглись в особняк Цируля в Жостове, тем самым спутав все карты МВД и ФСБ. Задержание проходило с большой помпой.

15 октября 1994 года в девять вечера в подмосковном поселке Жостово началась боевая операция по захвату вора в законе Паши Захарова. После продолжительного наблюдения за его особняком бойцы СОБРа пошли на штурм.

Трехэтажный особняк напоминал цитадель: глухой бетонный забор, пуленепробиваемые стекла, огромные металлические ворота с электроприводом, которые потом пришлось взрывать. К коттеджу подъехало 12 автомобилей. Полсотни бойцов СОБРа ворвались на территорию. Первоначально обыскав все помещение, они ничего компрометирующего не нашли. Однако позже, доставив Пашу в здание РУОПа, каким-то странным образом под плащом у него обнаружили пистолет «ТТ». Его стали обвинять сразу по двум статьям: незаконное хранение оружия и, чуть позже, незаконное хранение наркотиков, которые нашли у него в камере, где он отбывал наказание.

Первоначально Цируль находился в Бутырке, с другим известным вором в законе, Робинзоном Арабули, по кличке Робинзон. Вскоре Цируля спешно перевезли в спецкорпус «Матросской тишины», где он продолжал употреблять наркотики. В доставке наркотиков стали подозревать нескольких его адвокатов. Некоторых из них задержали и возбудили против них уголовные дела. По телевизору даже показывали, как адвокат передает наркотики, а в это время врывается оперативная группа, его задерживают, а Паша Цируль говорит что-то невнятное перед камерой.

После этого его переводят в следственный изолятор Лефортово, и дело начинает вести 4-й отдел Следственного комитета МВД России.

Приехав в Лефортово, я предъявил все необходимые документы следователю, который входил в следственную бригаду. На столе у него я увидел дело моего будущего подзащитного. Следователь совершенно безразлично взял мои документы и начал было оформлять разрешение на встречу с Цирулем. Как бы про себя он обронил:

– Ничего, будете девятнадцатым адвокатом…

– Как девятнадцатым?! – переспросил я в растерянности.

– Так. У него было восемнадцать адвокатов. Многих он разогнал сам, причем странным способом: обвинял их в том, что они переодетые менты. Кто-то остался у него работать. Вы будете девятнадцатым.

– Подождите, – сказал я. – Давайте пока не будем ничего оформлять. Я с этим вопросом разберусь.

Я вышел из следственного изолятора с неприятным чувством. Мне было совершенно непонятно столь странное поведение клиента. Иметь девятнадцать адвокатов – это ненормально. Быть статистом мне совершенно не хотелось.

Прогулявшись, я вернулся в Лефортово. Быстро заполнил карточку вызова на своего клиента, который рекомендовал мне взять защиту Цируля.

– Послушай, – обратился я к нему, когда мы увиделись, – странная какая-то ситуация получается. У него ведь уже восемнадцать адвокатов было!

– Да, – подтвердил мой клиент. – Это так. Странно он ведет себя в последнее время. Не хочу вводить вас в заблуждение, но с ним что-то происходит.

Странностей хватало с лихвой. Вероятно, чтобы создать видимость своей приверженности к старым воровским традициям, Павел Захаров оформил на других людей свои автомобили, коттедж, вклады, а свою фактическую жену, от которой имел сына, зарегистрировал со своим братом. Но уж совсем вне всякой логики было прошение Цируля прокурору Москвы о том, чтобы не считать его вором в законе, поскольку в 1958 году он якобы был коронован неправильно, в нарушение воровских традиций. Кроме того, мой клиент сказал, что в Лефортове с Пашей происходят всякие непонятки. Например, в последнее время он стал бросаться и «наезжать» на вертухаев, а соседу из противоположной камеры, Алексею Ильюшенко, бывшему и. о. Генерального прокурора, Паша постоянно передает какие-то замысловатые приветы, после чего, по словам вертухаев, долго смеется.

– В общем, сами решайте, – закончил клиент. – Мое дело предложить.

Я продолжал сомневаться и решил обсудить ситуацию еще кое с кем, кто близко знал Павла Захарова.

– Да, – сказали мне, – может, вам действительно не стоит быть его адвокатом. Тем более девятнадцатым. Нам известно, что с ним работают достаточно серьезные люди из вашей коллегии, так что пока отдыхайте.

22 января 1997 года я узнал, что Павел Захаров (Цируль) умер в своей камере. Официальная причина смерти – острая сердечная недостаточность.

Глава седьмая

Авторитеты

Смена понятий

В конце 80-х – начале 90-х годов в преступном мире Москвы произошла перегруппировка. С перестройкой общества и началом успешного развития коммерции главенствующая роль в криминальном мире стала отводиться так называемым авторитетам – «некоронованным» главарям группировок. Раньше «авторитетами» называли воров, наиболее приближенных к законникам. В новом же понимании слово «авторитет» означало лидера группировки, который сам создал себе репутацию в преступном мире и не выбран, скажем, законниками.

С увеличением группировок, естественно, возросло и число их лидеров. А это привело к появлению авторитетов. Однако во многих группировках по-прежнему воры в законе выступают в роли консультантов и третейских судей во время разборок.

Большинство авторитетов категорически отрицают воровские понятия и традиции уголовного мира. На это есть свои причины. Авторитеты причисляют себя к предпринимателям, а для деловых контактов с политиками, с отечественными и иностранными коллегами воровское звание может являться препятствием. Да и компромат им ни к чему. Поэтому многие авторитеты отказывались от принятия воровских званий: Сергей Тимофеев (Сильвестр), Отари Квантришвили (Отари). Хотя, насколько мне известно, им не раз предлагали «короноваться».

Правда, незначительная часть авторитетов все же стремится стать ворами в законе. Но в силу некоторых обстоятельств, например из-за отсутствия поручительства или соответствующего воровского стажа (как правило, имеется в виду отсидка на зоне), это им пока не удается.

Авторитеты обладают преимуществом и превосходством перед теми же ворами в законе. Многие из них выходцы из благополучных солидных профессиональных и социальных кругов. Так, например, по данным правоохранительных органов, лидером коптевской группировки является Сергей Зимин (Зёма), который в недалеком прошлом был офицером Российской Армии.

Большнство авторитетов, с которыми мне приходилось общаться, в недалеком прошлом были штатными официальными комсомольскими работниками, занимали должности руководителей экономических коммерческих фирм. Но, пожалуй, значительную часть авторитетов составляют бывшие спортсмены.

Авторитеты прежде всего отличаются значительным интеллектуальным потенциалом, связями в коммерческой и политической сфере, в правоохранительных органах, а также силой воздействия и умением сплотить вокруг себя группировку.

Солнцевские авторитеты постоянно подчеркивают, что они не преступники, не бандиты, и в каком-то смысле не грешат против истины. Они обращались ко мне за юридической консультацией при разработке своих коммерческих проектов. У них негативное отношение к криминалу. Правда, когда возникает какая-либо проблема в предпринимательской деятельности, то солнцевские не исключают возможности применения преступных методов для их решения. Но преступниками в прямом смысле слова они уже перестали быть и в основном выступают в амплуа бизнесменов.

Воры в законе, особенно молодое поколение, налаживают и поддерживают связи именно с представителями криминального мира, то есть с теми же ворами в законе, и обычно живут по принципу «кого знаешь, с кем сидел». Авторитеты же придерживаются другого принципа: жить, по возможности не нарушая закон, иметь связи в среде политиков, государственных деятелей и представителей правоохранительных органов, крупных банкиров и бизнесменов.

Одно из увлечений авторитетов – это спонсорство и связи со звездами эстрады. Примером может послужить скандал певицы Азизы и Игоря Малахова, которого правоохранительные органы также относят к авторитетам. Я не раз слышал от многих авторитетов об их знакомствах с эстрадными звездами. Часто я и сам видел их в обществе известных артистов, особенно на отдыхе или на концертах и фестивалях.

Основная задача нынешних авторитетов – это, безусловно, борьба за выживание, за власть, за сохранение своих позиций в группировке.

Отари Квантришвили

В начале 90-х годов журналисты, скорее всего, с подачи правоохранительных органов, представляли Отари Квантришвили как одиозную личность, этакого дона Карлеоне, «крестного отца» криминального мира столицы. Сам Квантришвили и не думал опровергать подобные оценки, чем только подливал масла в огонь. Он не отрицал своего знакомства с крупными фигурами криминальной элиты, которых знал чуть ли не со времен своей юности.

Частые его появления на экране телевизора, на светских тусовках и крупнейших спортивных мероприятиях делали его имя еще более популярным.

Однако у Квантришвили были солидные знакомства и среди политиков, генералов правоохранительных органов и звезд эстрады. Наверное, близкие знакомства с генералитетом МВД толкнули Квантришвили вступить в открытый конфликт с одной из самых могущественных фигур ГУВД генералом Владимиром Рушайло, тогдашним начальником Московского РУОПа.

Квантришвили пришел к Рушайло просить за какого-то знакомого, против которого было возбуждено уголовное дело. Разговор пошел не так, как планировал Квантришвили. Рушайло не только отказал в просьбе, но даже напомнил Квантришвили о его тесных связях с криминальным миром, вероятно, ссылаясь на данные своих оперативных разработок. Вот тогда Отари Квантришвили неудачно намекнул, что, дескать, генералу не помешало бы подумать о безопасности своих детей. Эта информация немедленно просочилась во все СМИ, и разразился скандал.

В те дни я еще не занимался защитой по уголовным делам, а специализировался по правовому обслуживанию бизнесменов. Один из них, Герман К., обратился ко мне с просьбой сопровождать его на встречу с Отари Квантришвили. Основная цель визита заключалась в том, чтобы получить протекцию на организацию вещевого рынка на одном из объектов спорткомплекса «Олимпийский». Крытые вещевые рынки тогда было очень выгодно открывать, а предприниматель знал, что Квантришвили близко знаком с генеральным директором спорткомплекса Дробинским.

Однако меня весьма удивило, что, не будучи близко знакомым с Квантришвили, предприниматель надеется на встречу с ним. Но Герман мне разъяснил, что все «схвачено», его «крыша» контактирует с Отари и уже договорилась о встрече, которая к тому же состоится в его загородном доме в поселке Успенское. А это, по его словам, говорило о доверительных отношениях людей Германа с Отари.

Однако все произошло по-другому. В назначенный день и час мы были у Центрального телеграфа на улице Горького и ждали людей Германа, которые должны были сопровождать нас. Герман держал тонкую папочку, где были все необходимые бумаги.

– Почему ты не взял с собой портфель? – удивленно спросил я. – Ты же его специально покупал для этой встречи.

– Мне порекомендовали не брать с собой ни «дипломатов», ни портфелей, – ответил Герман.

Ровно в назначенное время к нам подошли люди Германа, представители его «крыши», и мы пошли в сторону центра. Однако никто не собирался везти нас за город, и по дороге люди Германа сказали, что встреча состоится в одном из офисов Квантришвили. Я знал, что у Квантришвили, как одного из руководителей «Ассоциации XXI век», был офис в спорткомплексе «Олимпийский», в гостинице «Космос». Но тут мы вдруг оказались в здании гостиницы «Интурист». Наши спутники кивнули двум людям в холле и сказали нам, чтобы дальше мы шли одни и поднялись на лифте на двадцатый этаж. А сами сразу же исчезли.

На двадцатом этаже нас уже ждали три охранника. У одного в руках была рация, у другого – небольшой металлоискатель, которым он ловким движением провел по нашим карманам. Одобрительно кивнув, третий охранник пошел провожать нас до офиса, а его напарник по рации передал о нашем прибытии.

Признаться, я даже как-то невольно заволновался, ведь мне впервые предстояла встреча с человеком, из которого в последнее время делали «крестного отца» мафии. Да еще казалось, что Квантришвили примет нас высокомерно и холодно, ведь мой знакомый бизнесмен не входил в предпринимательскую элиту. Вскоре мы вошли в гостиничный номер, нас встретила секретарша и предложила нам немного подождать.

Офис Квантришвили представлял собой двухэтажный номер люкс, обставленный дорогой мебелью.

Вскоре появился сам Квантришвили – он медленно спускался по лестнице со второго этажа. Это был высокий, солидный мужчина. Ворот его светлой рубашки был расстегнут и обнажал мощную и толстую шею.

Он подошел к нам, приветливо поздоровался, присел напротив нас и стал слушать Германа. Ничего похожего на «крестного отца» и вообще на мафиози я в нем не заметил.

Нашу беседу постоянно прерывали телефонные звонки. Отари Витальевич вежливо отвечал на них, иногда делал какие-то пометки в своей записной книжке. Наконец, поняв, что в такой обстановке невозможно вести переговоры, попросил секретаршу:

– Минут десять меня ни для кого нет.

– Ни для кого? – неуверенно переспросила секретарша.

– Да, кроме… сама знаешь кого.

Наконец Герман объяснил суть своего проекта, но мне показалось, что Квантришвили совершенно им не заинтересовался, хотя и не показал виду. Он только сказал, что обязательно переговорит со спортивным и городским начальством.

Провожая нас до двери, он вдруг обратился к Герману:

– Я обязательно вам помогу. Вот только улажу одну проблему и займусь вами.

Я подумал, что проблема наверняка была связана с Рушайло.

Когда мы спустились на первый этаж, то не обнаружили никого из наших провожатых, а на улице не оказалось и наших спутников. Мы сделали несколько шагов и хотели было свернуть к машинам, как вдруг нас кто-то тихо окликнул:

– Молодые люди! Одну минуточку!

Перед нами стояли двое в штатском. Нетрудно было понять, конечно, что оперативники. Один из них показал нам удостоверение. На «корочке» я прочел: «ГУВД, РУОП».

– Давайте пройдем с нами и поговорим, – сказал один из них.

Встреча с оперативниками не показалась мне уж очень неожиданной. Когда мы сели в машину, я осторожно спросил:

– А что, на Шаболовку поедем?

– Нет, почему же сразу на Шаболовку?

– А вы что, бывали у нас? – поинтересовался другой.

Я отрицательно покачал головой.

– Есть тут укромное местечко для разговора.

Через несколько минут мы подъехали к соседнему отделению милиции. Оперативники уверенно прошли мимо дежурного, только кивнув ему. Открыв своим ключом один из кабинетов, они предложили нам войти. Они сразу стали интересоваться, кто мы такие, взяв на проверку наши документы. Мы робко поинтересовались, а в чем причина такого внимания.

– Просто проверка документов, ищем людей, которые находятся в розыске. Вот вас сейчас проверим и отпустим, – сказал один из оперативников.

«Пробив» по ЦАБу наши документы и не обнаружив ничего подозрительного, они вернули их нам. И тогда начался разговор.

– Молодые люди, не посвятите ли вы нас в причину вашего визита к одной известной личности? – спросил оперативник.

– Кого вы имеете в виду? – спросил я.

– Отари Квантришвили, конечно!

– А это что, допрос? – вступил в разговор Герман.

– Нет, просто беседа, не более того, – ответили они.

Поняв, что ссориться с ними не стоит, да и особой тайны в его коммерческих планах нет, Герман коротко рассказал, что встреча имела отношение к бизнесу.

Тогда оперативники поинтересовались, не брал ли Квантришвили с нас денег. И узнав, что нет, выпустили, даже не извинившись.

С бизнесом, правда, у Германа ничего не получилось, так как городские власти стали категорически возражать против идеи рынка. Спустя некоторое время, 5 апреля 1994 года, Квантришвили был убит. Убийство тогда приписывали Солонику. А многие представители криминального мира сходились во мнении, что к его гибели причастны спецслужбы.

Через 12 лет, в 2006 году, Мосгорпрокуратура объявила о раскрытии одного из самых громких дел 90-х, – заказного убийства «авторитетного» бизнесмена Отари Квантришвили. Застрелили его по приказу тогдашнего лидера ореховской группировки Сергея Тимофеева (Сильвестр). Непосредственным исполнителем преступления являлся бывший военнослужащий Алексей Кузьмин (Леша-Солдат).

Лешу-Солдата даже бывшие члены ОПГ не могли ни описать, ни назвать места его возможного пребывания. Выйти на след неуловимого Кузьмина удалось лишь в 2005 году, когда он начал интересоваться научно-производственным объединением (НПО) «Физика». Этому НПО принадлежит 15-этажное здание на Варшавском шоссе, которое привлекло внимание одной из бизнес-структур, созданной некогда ореховскими. Помочь «деловым партнерам» в разрешении имущественного спора вызвался Кузьмин с двумя помощниками.

Они установили слежку за руководством НПО, начали прослушивать телефонные разговоры менеджеров. Но одновременно бандиты попали в поле зрения оперативников 1-го отдела МУРа. Позже оперативники выяснили, что в спор за здание на Варшавке вмешался тот самый неуловимый киллер ореховских, которого безуспешно разыскивают уже много лет. Задержали Солдата и его людей на квартирах, которые они снимали в Мытищинском районе Подмосковья. Там же было обнаружено большое количество спецтехники, два автомата Калашникова, пистолеты и около тысячи патронов.

В декабре 2007 года в Мосгорсуде начался процесс по делу Алексея Кузьмина и его сообщников.

Сильвестр

Сергей Тимофеев принадлежал к новой плеяде российских преступных авторитетов, которых вынесла на вершину жизни перестройка. Родившись в глухой деревушке Клин Новгородской области в июне 1955 года, Тимофеев в 1975 году по лимиту перебрался в Москву. Здесь он поселился в новом микрорайоне Орехово-Борисово в стандартном общежитии, а работал спортивным инструктором в управлении жилищно-коммунального хозяйства Главмосстроя. Свободное время проводил в компании ореховской шпаны, где вскоре стал одним из лидеров. Отметим, что, будучи спортсменом, Тимофеев вел достаточно здоровый образ жизни и усиленно «качался», за что и получил прозвище Сильвестр (Сталлоне).

С началом кооперативного движения в стране перед «командой» Сильвестра открылись новые горизонты: они занялись рэкетом, а также подчинили себе наперсточных шулеров на Юге и Юго-Западе Москвы. Под их контроль перешли рестораны и многие коммерческие структуры. В 1989 году, когда разразилась война с чеченской общиной, «команда» Сильвестра объединилась с солнцевской группировкой. После этого Сильвестр получил в свое владение нечетную сторону Ленинского проспекта. Свой первый арест Сильвестр пережил осенью 1989 года и два года провел под следствием в Бутырском СИЗО.

После выхода на свободу Сильвестр начал активно заниматься легальным бизнесом, для чего зарегистрировал сеть офшорных компаний на Кипре. К тому времени его авторитет в преступном мире страны стал настолько высок, что с ним поддерживали связь такие авторитеты, как Роспись, Петрик, Япончик и другие.

По некоторым сведениям, в то время несколько «славянских» воров предложили Сильвестру стать вором в законе, однако по неизвестной причине он отказался. После убийства Отари Квантришвили многие авторитеты стали считать Сильвестра лидером всего преступного мира столицы.

13 сентября 1994 года в центре Москвы был взорван автомобиль «Мерседес-600», в салоне которого находился знаменитый преступный авторитет Сильвестр.

Торжественные похороны состоялись на Хованском кладбище. В последний путь Тимофеева провожали свыше трехсот воров в законе и криминальных авторитетов.

Моя первая встреча с Сильвестром произошла еще в 1988 году, когда я работал юристом в кооперативе «Конкорд», руководителем которого был Григорий Лернер, впоследствии также ставший легендой криминального мира.

В конце рабочего дня я сидел в приемной и читал текст договора, который нужно было срочно проверить. Наш офис находился на Садовнической набережной на первом этаже двухэтажного старого здания. В офисе, кроме меня, Лернера и секретарши Ирины, никого не было. Неожиданно в помещение кооператива вошли трое крепких парней, одетых в спортивные брюки и кожаные куртки. Я сразу догадался, что это рэкетиры. Двое парней остались в приемной, а один, как позже выяснилось – Сильвестр, – бесцеремонно прошел в кабинет Лернера. Я понял, что рэкетиры приехали за деньгами. Такие визиты в то время не были редкостью. В приемной воцарилась тишина. Мы с Ириной продолжали сидеть, а незваные гости заняли места у входной двери. Наступила неприятная пауза. Я заволновался, прекрасно понимая, чем может закончиться такой визит. Ирина тоже нервничала. Ожидание затянулось. И только спустя два часа дверь кабинета Лернера открылась. На пороге стояли сам Лернер и Сильвестр.

Мы замерли. Первым молчание нарушил Сильвестр, обратившись к своим боевикам:

– Братва. Это Гриша. Мы теперь с ним работаем. Срочно нужно завтра ему привезти все наши общаковские бабки. Давай, Гриша. До завтра. Береги себя.

Я понял, что Сильвестр приехал к Лернеру за деньгами на «подогрев» братвы. А получилось так, что Гриша сам его развел, пообещав «прокрутить» деньги. В дальнейшем Лернер стал главным финансистом и партнером Сильвестра.

Моя вторая встреча с Тимофеевым состоялась в 1994 году, за несколько месяцев до его гибели. К тому времени погиб Отари, и Сильвестр, по существу, являлся одним из самых влиятельных лидеров.

С одним из курганских авторитетов мы сидели в баре гостиницы «Славянская» и обсуждали его коммерческий проект. Неожиданно в зале появился мужчина средних лет в сопровождении охраны.

– О, – сказал Витя, – Сильвестр прибыл!

Тимофеев был одет в добротное кашемировое черное пальто, из-под которого виднелись черный двубортный костюм из дорогой ткани и черная водолазка. Его сопровождали шестеро охранников, которые были с Дальнего Востока.

Сильвестр молча подошел к столику, поприветствовал Витю, они обнялись. Сильвестр сел за наш столик, а охрана – за соседние. Сильвестр медленно вытащил из кармана пальто миниатюрную рацию, мобильный телефон и с пристальным вниманием осмотрел присутствующих в зале. Из-за многих столиков его приветствовали, подходили к нему, целовались, обнимались, протягивали руку, приглашали пересесть к ним. Однако сам Сильвестр никому не предлагал присоединиться к нашей компании. Между Витей и Сильвестром началась беседа, связанная с какими-то коммерческими вопросами. Я понял, что становлюсь лишним в этой беседе, и, извинившись, пересел за соседний столик, к охранникам Сильвестра. Я познакомился с ними – это были Александр Циборовский и Вадик Романюк. Впоследствии они стали моими клиентами.

Сильвестр просидел в баре недолго, вскоре, попрощавшись, он вышел. Охранники последовали за ним.

В день своей гибели Сильвестр приехал на встречу в акционерный коммерческий банк «Барн», расположенный на 3-й Тверской-Ямской улице. С ним было всего два телохранителя. Однако машина постоянно находилась под наблюдением – таково было одно из условий работы с Сильвестром. Как вспоминал потом Александр Циборовский, бомба могла быть заложена в машину, когда она находилась на мойке. По оценкам специалистов ФСБ, масса тротилового заряда, прикрепленного к днищу автомобиля, равнялась 400 граммам. Взрыв произошел, как только Сильвестр сел в машину и начал разговаривать по телефону.

Циборовский категорически отвергал версию, что Сильвестр, как писали многие, сам инсценировал свою смерть и погиб его двойник. За полчаса до его гибели с Сильвестром общалось как минимум человек двадцать, которые сразу бы распознали двойника.

Охрана Сильвестра перешла в другие группировки, и через год, в июне, я защищал Циборовского и Романюка, которые проходили по уголовному делу, связанному с перестрелкой на пляже в Строгине. Тогда мне удалось их вытащить из-под ареста и прекратить дело за недоказанностью. Позже я узнал, что Александр Циборовский погиб при невыясненных обстоятельствах, а Вадик Романюк вернулся на Дальний Восток.

Наум

Знаменитый скандальный случай с Василием Наумовым (Наум), лидером коптевской группировки, и его охраной из милицейского спецподразделения «Сатурн» имел достаточно большой резонанс.

С Наумом приходилось общаться довольно часто. Познакомились мы года три-четыре назад, когда задержали одного из лидеров коптевской группировки по кличке Алима. Он в этот момент выходил из спортзала в сопровождении своих охранников. Руоповцы нашли у него оружие. Наум просил меня взять защиту Алимы. Но я отказался, так как был страшно загружен работой, участвуя в непрерывном судебном процессе в Мосгорсуде. Для защиты Алимы я порекомендовал одного из своих коллег.

Дальнейшие наши встречи с Василием Наумовым были связаны с консультациями по вопросам бизнеса. Как обычно, он приезжал либо с охраной, либо в сопровождении кого-нибудь из своих людей. Но в последнее время я обратил внимание, что у него появились необычные спутники. Я даже спросил у него:

– Это ваши люди?

Он сказал:

– Да нет, это менты. Мы наняли их для выполнения одного ответственного задания.

Охранники были с виду грузные, молчаливые, отличались от своих предшественников и одеждой, и манерой держаться. Но у них было существенное преимущество: они владели штатным оружием.

Незадолго до своей гибели Наум был на тренировке в спортзале в Тушинском районе. Когда он поехал с охранниками в сторону центра, его начали «вести». Ехал Наум на встречу со своим знакомым из ГУВД. Метрах в ста пятидесяти от Петровки, 38 он свернул в Успенский переулок и остановился. Недалеко от него притормозила машина охраны. Наум стал разговаривать по телефону, и в этот момент подъехала вишневая «девятка». Стекла ее опустились, и из салона был открыт автоматный огонь. Наум погиб рядом с вооруженной охраной, состоявшей из сотрудников милиции.

Самое типичное уголовное дело 90-х. Цареков

Вымогательство было самой популярной статьей в лихие 90-е. Мой будущий клиент Игорь Цареков не был авторитетом в преступном мире. Скорее всего, он просто пытался заработать легкие деньги.

Делом Игоря я занимался летом 1996 года. Он приехал в Москву из Донецка и начал пробовать себя в бизнесе, но с предпринимательской деятельностью у него ничего не получилось. Прежние судимости и неплохие связи в преступном мире позволили ему тесно общаться и поддерживать дружеские отношения со многими московскими группировками. Однако их приглашения работать вместе Игорь отвергал: он был способен подняться самостоятельно и, кроме того, будучи намного старше лидеров бригад и структур, не хотел быть у них в подчинении.

Характер у Игоря был заносчивый и высокомерный. Вначале он попробовал заняться вышибанием чужих долгов. Поскольку это принесло Царекову ощутимый успех, то он сразу почувствовал себя уверенно.

Для полной безопасности Игорь отправил жену и двоих детей в один из курортных городков Испании – снял для них виллу на побережье. В Бутырке Игорь любил показывать сокамерникам фотографии виллы и не предполагал, какую злую шутку сыграет с ним судьба из-за этих снимков и разговоров в СИЗО.

Сколотив небольшую мобильную бригаду из четырех человек, Цареков стал усиленно искать объекты для своих «наездов», рассчитывая поработать в столице два-три года, а затем окончательно переехать к семье и завязать со своим «бизнесом». Он решил продать свою трехкомнатную квартиру и купить однокомнатную, а вырученные деньги перевести в Испанию.

Квартирный обмен он проводил через одну из питерских фирм, с владелицей которой, Еленой Т., у него сложились довольно неплохие отношения. Игорь стал часто бывать у нее дома, познакомился с ее семьей. А через некоторое время предложил Елене Т. свою «крышу». Она согласилась, но потом у них начались конфликты.

Вскоре Игорь начал требовать от коммерсантки от 30 до 50 тысяч долларов. На следствии он мотивировал это тем, что она его обманула при обмене квартир. «Наезды» становились все грубее, коммерсантка не раз предупреждала, что у нее есть покровитель, генерал МВД. Но со своим неуправляемым характером Игорь не придал значения ее словам, а, наоборот, стал более требовательным. В очередной раз приехав со своей бригадой, он заставил Елену Т. выдать деньги, угрожая ей пистолетом. Получив 30 тысяч долларов, Игорь приказал подготовить еще 20 к следующему приезду.

Как утверждали на следствии Елена Т. и ее сотрудники, страх и ненависть к такому наглому вымогательству побудили их обратиться за защитой и помощью к знакомому генералу.

Написав соответствующие заявления, Елена Т. получила от оперативников инструкцию, как себя вести при появлении людей Царекова. Муровцы начали активный поиск Игоря и его бригады. Но тот со своими людьми неожиданно уехал на юг – отдыхать.

После возвращения Цареков не исключал возможности, что Елена дала «заяву» и его ищут. Но, как он мне объяснил, то ли желание получить еще денег, то ли уверенность в собственной неуязвимости заставили его пойти на встречу с Еленой. После нескольких телефонных разговоров Игорь решился увидеться с ней, но при этом толково подготовившись.

Он выбрал небольшое кафе, которое просматривалось со всех сторон, предварительно познакомился с одним из официантов для того, чтобы тот, заметив что-либо подозрительное, сразу предупредил его об опасности, подав условный знак.

Игорь со своими людьми приехал раньше, за два часа до встречи. Они расположились недалеко от кафе и стали наблюдать за обстановкой. Чтобы подстраховаться, Игорь даже посадил в кафе одного из своих людей.

– У меня было дурное предчувствие, да и нервы были на пределе, – рассказывал мне Цареков. – Нутром чуял, что сегодня нас примут[8].

– Почему же ты не уехал? – спросил я.

– Нельзя было отступать: перед пацанами было неудобно, подумали бы, что я сдрейфил.

Время встречи приближалось, ничего подозрительного Цареков не обнаружил. Вскоре появилась Елена. Прождав еще минут десять, Игорь послал одного из ребят на разведку. Тот вскоре вернулся и сказал, что часть денег она принесла, но передаст их только Игорю.

– Я перекрестился и пошел, – вспоминал Игорь. – Подходя к столику Елены, я попытался понять ее душевное состояние. Я наивно думал, что если она обратилась к ментам, то будет держаться уверенно и спокойно, а если нет, то опять будет нервничать от страха. В общем, я заметил, что Елена сильно волновалась. Она сразу протянула десять тысяч баксов, обещая остаток отдать через неделю. Я огляделся. Мой человек, сидевший недалеко, подал условный знак, что все нормально. Официант тоже кивнул утвердительно. Но лаве[9] я все же брать не решился и сказал, что на выходе деньги возьмет мой человек. Я рассчитывал, что, если меня сейчас возьмут менты, я буду без «груза». Мы вышли из кафе и остановились на тротуаре у входа, договариваясь о следующей встрече. Ребята мои сидели недалеко в «Мерседесе» и ждали моего сигнала: в случае опасности я приказал им стрелять.

Цареков попрощался с Еленой и медленно направился к своей машине. Когда до нее оставалось метра два, он вдруг заметил, как одновременно с двух сторон навстречу ему движутся две машины. Белый джип шел на таран сбоку, а «Ауди» перегородила путь к отступлению.

– Как ни странно, но я сразу подумал, что это не менты, а бандюги, к которым, видно, обратилась Елена. Но машины одновременно резко затормозили, и из них выскочило человек восемь со стволами. Раздался резкий окрик: «Всем стоять! МУР!» Меня быстро повалили на землю, и я только успел увидеть, как ребят выволакивали из машины. Мне заломили руки за спину и тотчас же стали бить. Подъехали еще две машины с ментами из соседнего отделения милиции, и нас увезли туда на допрос. На мои крики, что я пустой, без денег и оружия, никто не реагировал. В отделении всем нам устроили экспресс-допрос, требуя указать, кто где живет. Я вынужден был назвать свой адрес, тем более что квартира у меня была «чистая»[10].

Когда мы приехали ко мне на квартиру и начался обыск, меня снова стали бить, требуя, чтобы я добровольно выдал оружие и деньги. Но ничего этого у меня не было. Я даже пытался как-то защищаться, но это только усиливало их агрессию. Когда мы ушли, квартира почти вся была в крови. Меня доставили на Петровку и стали настойчиво допрашивать, но, понимая, что передо мной опера, я только твердил, что буду давать показания следователю в присутствии моего адвоката. Меня перевели в ИВС, где я провел два выходных дня.

В понедельник к Царекову пришли следователь и адвокат. Игорь заявил следователю, что не доверяет их адвокату и хотел бы связаться со своими знакомыми и попросить найти ему надежного защитника. Только после этого он согласится давать показания. Хотя следователь и записал телефон и фамилию приятеля Игоря, но все же не преминул заметить, что даже самый лучший адвокат ему уже не поможет.

Вот так и получилось, что в мою консультацию приехал солидный мужчина лет пятидесяти и попросил взять защиту его близкого знакомого Царекова, которого прямо сейчас «прессуют» на Петрах.

Я согласился, совершенно не подозревая, с какими трудностями и неприятностями мне предстояло столкнуться.

Когда на следующее утро я приехал в Следственное управление ГУВД и узнал, что делом Царекова занимаются в отделе по борьбе с организованной преступностью, то понял, что ничего хорошего от этого ждать не придется.

Следователь попался неприятный, на мое вполне законное требование разрешить встречу с клиентом ответил, что завтра на допросе и очной ставке я и смогу побеседовать с ним.

– Да при чем тут завтра и ваши планы, – запротестовал я, – когда мне сегодня нужно увидеться с подзащитным.

Но следователь был неумолим. Это только в Уголовно-процессуальном кодексе декларируется равенство сторон на следствии, а реально хозяином положения оказывается следователь.

На следующий день в назначенное время я приехал на Петровку. За мной уже была установлена «наружка», о чем я, естественно, не имел понятия. На Царекова жутко было смотреть: избили его действительно сильно. Мы стали готовиться к предстоящему допросу и очной ставке. Цареков настаивал на версии, что он требовал и получил деньги, которые, по его словам, принадлежали ему после сделки с обменом его квартиры. Подобные действия можно было в лучшем случае квалифицировать как самоуправство, за которое полагалось два-три года лишения свободы. Статьи по самоуправству и вымогательству, как пограничные, легко переквалифицировать из одной в другую, и опытные клиенты и адвокаты всегда такой возможностью стараются воспользоваться.

Но и следователи по-своему пытаются взять в оборот «погрешности» в букве закона. А наш следователь еще и был агрессивно настроен против обвиняемого и, задавая свои вопросы, пытался поймать Царекова на ответах, которые подвели бы его под статью «вымогательство». Однако Цареков умело защищался. Наступил черед очной ставки.

Вошла пострадавшая Елена Т. По ее версии, Цареков приехал к ней с бандитами и, угрожая оружием и изнасилованием, заставил отдать ему из сейфа деньги.

Когда она все это рассказывала, я по бурной реакции Игоря предположил, что пострадавшая явно сгущает краски.

Наконец можно было задавать вопросы и со стороны адвоката. Я сразу обратился к пострадавшей с вопросом-ловушкой. И в случае удачи был шанс изменить статью, по которой обвинялся Цареков.

Начал я издалека, как бы интересуясь, в каких купюрах были деньги, и между прочим попросил уточнить, была ли это валюта.

Елена, ничего не подозревая, ответила:

– Конечно, валюта.

– А как вы можете доказать, что эта валюта принадлежит именно вам? – спросил я.

– Мои сотрудники могут это подтвердить, – ответила она.

– А каково их происхождение, как они были получены вами? Может, вы их взяли у моего клиента? – с подвохом спросил я.

Следователь удивленно посмотрел на меня, потом на нее, словно угадав мои намерения. Но уже было поздно.

– Да, эти деньги я получила за обмен и продажу квартир через мою фирму, – ответила она.

– Иными словами, вы утверждаете, что валюта была получена вами за совершение операций с квартирами?

– Конечно, – утвердительно ответила Елена Т.

Вот это-то мне и нужно было.

Я стал требовать внести ее слова в протокол. И тут же стал писать ходатайство на имя следователя о возбуждении уголовного дела в отношении потерпевшей за участие ее в валютных операциях (тогда эта статья еще действовала).

Потерпевшая стала волноваться. Следователь пришел в ярость. Неожиданно он потребовал от меня дать подписку о неразглашении следственных действий, рассчитывая запугать меня и пресечь мое стремление ходатайствовать о возбуждении уголовного дела.

А когда начались допросы других свидетелей по делу, сотрудников фирмы Елены Т., то с помощью нехитрых вопросов мне удалось зафиксировать расхождение в их показаниях против Игоря и его людей. Кроме того, я обратил внимание следователя на то, что все сотрудники Елены Т. зависят от нее как от владелицы фирмы, и, следовательно, в объективности их показаний можно усомниться. Мое заявление вызвало еще большее негодование.

Следователь снова стал настаивать на подписке о неразглашении. Но мне и здесь удалось себя обезопасить: я как бы случайно на обороте этой расписки стал записывать свои вопросы и ответы свидетелей по делу. Теперь я мог сослаться на расписку как на важный для меня документ, который я намерен использовать в суде.

Следователь еще больше завелся и начал уже открыто угрожать:

– Да мы вас сами можем задержать и допросить на предмет общения с бандитами и подельниками Царекова, с которыми вы встретились перед допросом в Успенском переулке. И заодно проверим, что вы передали дежурному по ИВС для Царекова. Вдруг там наркотики?

Я понял, что был «под колпаком».

Ни с какими бандитами я не встречался, просто знакомый Царекова пригласил меня взяться за это дело. Что касается продуктов и сигарет, которые я передал дежурному по ИВС, то их проверили и, естественно, ничего не нашли.

– Все, допрос окончен. Я лишаю вас возможности общаться с клиентом, – сказал следователь, – и выношу постановление о выводе вас из этого дела, а также буду писать на вас докладную записку.

На следующий день я пришел на работу в подавленном состоянии и стал, в свою очередь, писать жалобу на следователя. А чтобы обеспечить Царекову защиту, нашел ему другого адвоката.

Но вскоре я узнал новые подробности по этому делу. Следователь грозился неспроста. Как я узнал, именно он вел дело в отношении Андрея Чувилева – адвоката, обвиняемого и впоследствии судимого за передачу наркотиков своему клиенту.

Кроме того, позже оперативникам удалось найти в гараже Царекова целый арсенал, в том числе и противотанковое ружье.

За мной еще некоторое время ездил «хвост», были небольшие неприятности. Но прошло время, все утряслось, и я почти забыл эту историю. Однако неожиданно в Бутырке я столкнулся с тем самым следователем. Мы, кажется, оба вначале растерялись, не зная, как себя вести.

Не знаю почему, но я вдруг улыбнулся и протянул ему руку.

Он тоже заулыбался и ответил на рукопожатие.

– Ну что, воевать не будем? – спросил я.

– Да нет, каждый из нас выполняет свои служебные функции, – ответил он. Секунду помолчав, добавил: – Когда я узнал про ваши неприятности, ну, когда бежал Солоник, то мне как-то даже стало вас жалко. Думаю, работает, старается адвокат, не чурается опасных и трудных дел, а тут такие вот проблемы.

Я узнал от следователя о дальнейшей судьбе Царекова. Его дело было под контролем высокого милицейского начальства. Оформили его «на полную катушку»: бандитизм, вымогательство, незаконное хранение оружия и некоторые другие статьи. Суд приговорил его к девяти годам лишения свободы. Но и Цареков сам себе оказал медвежью услугу. Когда его поместили в СИЗО, то в его камере то ли была прослушка, то ли «наседку» посадили к нему, но он наговорил много лишнего. Правда, не все вошло в уголовное дело. Но он, в частности, сказал, что в Испании живет его семья. В то же самое время в испанские газеты каким-то образом попала информация о привлечении Царекова к уголовной ответственности. По всей вероятности, постарались тут компетентные органы, так как сообщались подробности из его уголовного дела и даже фотография была напечатана. Испанцы по-своему воспользовались этим фактом, и в курортном местечке развернулась кампания против «засилья русской мафии». Семья Царекова оказалась в безвыходном положении. Жена бросила все дела, взяла детей и срочно вернулась в свой родной город на Украине.

А Елена Т. решила больше не испытывать судьбу: продала свое имущество, фирму и уехала в Америку.

Вот так закончилась эта история.

Мансур

На Сергея Мансурова (Мансура) я вышел потому, что найти его меня попросил Александр Солоник, когда переживал тяжелые минуты в «Матросской тишине».

…Сергей Мансуров рос в благополучной семье военных. Его дед был военным разведчиком, занимал высокий пост, отец был контр-адмиралом, мать преподавала в одном из престижных вузов. Ко времени своего первого ареста Мансуров учился в вузе. Как знать, может, иначе бы сложилась его судьба, не попади он в 1990 году на нары в Бутырку, где провел почти два года под следствием…

В 1990 году он со знакомым коммерсантом Витей К. через коммерческую фирму «Осмос» начал заниматься торговлей компьютерами. Проблем никаких у них не было, пока как-то один из их команды, по кличке Банан, не попался по пьянке в руки милиции. В багажнике мансуровского «Мерседеса», на котором в отсутствие его владельца ездил Банан, сотрудники милиции обнаружили автомат. Допрос, учиненный Банану, закончился тем, что милиция заинтересовалась также и фирмой. Основные учредители фирмы, двое бизнесменов из Австрии, пытались тогда провернуть большую аферу и продать на российском рынке 10 тысяч подержанных компьютеров. Под эту сделку фирма взяла несколько миллионов рублей в кредит по безналичному расчету. Сергей Мансуров, как коммерческий директор фирмы, с помощью подставных фирм определенную часть этих денег обналичил. Все тогда сошло с рук.

Однако после ареста Банана были проведены обыски в «Осмосе», на квартирах некоторых сотрудников, в том числе у Мансурова. Следователи изучили торговую схему фирмы и выяснили, что фирма закупала за наличные у частных лиц компьютеры и продавала их госпредприятиям по безналичному расчету, а затем незаконно обналичивала и присваивала часть денег. Сергея Мансурова привлекли за мошенничество, и он оказался в Бутырке.

В следственном изоляторе Сергей встретился со своим будущим «наставником», крупным уголовным авторитетом Леонидом Завадским (Батя, Ленчик), который имел несколько судимостей и в местах лишения свободы провел четырнадцать лет. Трудно сказать, почему Сергей Мансуров приобщился к преступному миру, но в 1992 году из СИЗО он вышел на свободу уже Мансуром.

Завадский помог Мансуру сформировать бригаду в 15 человек, в основном из спортсменов и качков из Люберец. К тому времени предприниматель Витя К. со своими друзьями открыл фирму «Пирс» и первый крытый вещевой рынок в ЦСКА. Он пригласил Мансура в качестве «крыши». По рассказам Вити К., тогда и началось криминальное восхождение Мансура.

Вначале Мансур решил создать нечто вроде охранной фирмы под названием «Секьюрити Форд», а затем начал предлагать через своих людей «охранные» услуги почти каждому продавцу на рынке. Шальные деньги опьянили Мансура. Он пристрастился к наркотикам, перестал отдавать отчет своим поступкам.

Участились его «наезды» на администрацию рынка. Например, закроет кого-нибудь в отдельной комнате, приставит к горлу нож или пистолет к виску и спрашивает: «Сколько воруешь у меня?»

Мансур без конца увеличивал свою долю. Он дошел до того, что потребовал переоформить рынок на себя. Вполне понятно, что предприниматели стали искать выход из создавшегося положения.

Сначала они обратились за помощью к руководителю «Ассоциации XXI век» Отари Квантришвили, но через Завадского Мансур уладил конфликт. Коммерсанты вынуждены были обратиться к другой бригаде. Была назначена стрелка. Мансур в качестве усиления взял своего друга, уголовного авторитета Федю Бешеного, и, прибегнув не только к его помощи, но и угрожая оружием, вновь уладил конфликт.

Администрация рынка вынуждена была прятаться от Мансура.

Действия Мансура долгое время оставались безнаказанными. Он мог заставить любую девушку с рынка оказать ему интимные услуги прямо там же, на месте. Время от времени он вывозил в лес или в подвал своего нового офиса коммерсантов рынка на «разговор». У одного из них вскоре не выдержали нервы, и он написал заявление в милицию о факте вымогательства.

11 марта 1993 года оперативники отдела по борьбе с бандитизмом МУРа провели операцию по задержанию Мансура на рынке ЦСКА. Он вновь оказался в СИЗО, пробыв там несколько месяцев. Вторая «ходка» в Бутырку еще больше укрепила авторитет Мансура в уголовном мире. Вот что рассказал мне один из моих клиентов, который был сокамерником Мансура:

– Мансур в Бутырку заехал после Петров. В хату[11] вошел правильно, как бродяга[12]. Показывал газету про себя, где было написано, что его приняли как московского авторитета. Быстро списался со многими смотрящими и жуликами. Получал малявы с воли от Бати и Феди Бешеного. В хате имел преимущества: шконку у окна, своего шныря[13]. Когда в камеру заезжал кто-нибудь из молодых, Мансур выстраивал их в очередь к себе для представления и «прописки». Базарил умно, писал какие-то стихи, читал книги. Иногда вертухаи за лаве давали ему звонить на волю. Говорят, что после выхода на свободу он представлялся как законник.

Вскоре Мансур освободился под залог, а дело против него было прекращено. Он начинает расширять свои экономические интересы, становится «учредителем» нескольких коммерческих фирм. Уголовный авторитет Мансура растет. Благодаря своему уму, хитрости и смелости Мансур приобретает известность незаурядной личности среди братвы.

Из рассказа одного из моих клиентов, члена солнцевской группировки:

«На стрелку мы приехали на двух машинах. Мансур со своей бригадой тоже был на двух машинах. Поздоровались. Мансур представился: „Серега – вор российский“. Я тоже назвал свое погоняло. Перекинулись несколькими фразами: кого знаете из братвы, с кем работаете. Потом Мансур выдвинул сразу условие, что говорить по делу будет только с вором. Мы с братвой переглянулись. Мы совершенно были не готовы к такому повороту. Когда вернулись со стрелки и стали спрашивать у старших о Мансуре, то никто толком ответить не мог, жулик он или нет…»

Видно, Мансур знал, что особенностью солнцевской группировки является отсутствие воров в законе (кроме наставника Робинзона), и он использовал этот хитроумный прием. Братва растерялась. Хотя Мансур, безусловно, рисковал, так как самовольное присвоение воровского звания в зонах и СИЗО жестоко карается, вплоть до смерти. Впоследствии, когда его снова задерживали, он иногда неправильно называл свою фамилию или год рождения, рассчитывая в дальнейшем сыграть на этом обмане в суде.

В 1993 году Мансур успешно, без крови, провел две стрелки – сначала с таганской группировкой, затем с чеченцами. 16 июня 1993 года Мансур с четырнадцатью боевиками вновь собрался на жесткий разговор с конкурентами, взяв с собой целый арсенал: 25 килограммов взрывчатки, пять пистолетов, два автомата, ружье, гранаты и бронежилеты. Но их почти сразу после выезда задержали. Мансур снова попал в Бутырку.

Казалось, что срок ему гарантирован. Но Мансур уже через месяц после задержания вышел на свободу. И тогда среди московской братвы поползли самые невероятные слухи о Мансуре: одни говорили, что у него сильные покровители среди ментов, другие считали, что Мансур специально сдал себя и бригаду, чтобы избежать крови.

В бригаде Мансура действительно был специальный человек, так называемый оружейник. Он должен был не только перевозить оружие, но и в случае задержания взять всю вину на себя.

К тому времени погибли несколько крупных авторитетов, которые имели тесные связи с Мансуром и были близкими друзьями Леонида Завадского: Федор Ишин (Федя Бешеный), Отари Квантришвили, его брат Амиран, Олег Коротаев, в прошлом известный боксер, которого убили в Нью-Йорке, у ресторана на Брайтон-Бич.

К тому же времени Мансур окончательно садится на иглу, сначала употребляя кокаин, затем более сильный крэк.

Из рассказа его бывшего боевика: «Когда после неудачной разборки нас закрыли, Мансур попал в Бутырку, где вместе с ним оказался его близкий кент[14] абхазский жулик Аслан Тванба. С этого момента Мансур стал нам приказывать, мы часто загоняли[15] дурь[16] для него и его знакомых воров. А позже мы стали получать от него малявы, которые никак не могли понять. А когда после внесения двадцати миллионов рублей в качестве залога Мансур вышел на волю, то крыша у него окончательно поехала. Он то звонил на вещевой рынок и говорил, что там заложена бомба, то наезжал в жестком варианте на своих же коммерсантов.

В бригаде тоже начался бардак. Мансур позвонил как-то ночью Андрюхе-Афганцу, вызвал его на разговор и, приставив к лицу волыну, начал допрашивать, подозревая в предательстве. Говорят, одного из пацанов он завалил просто под наркотой, потому что не так понял его ответ.

Складывалось впечатление, что Мансур постоянно находится в плену своих галлюцинаций. Например, приходит к нему новый коммерсант просить помощь и „крышу“. Мансур дает согласие, записывает его адрес и обещает завтра приехать разобраться. На следующий день Мансур принимает дозу и, все перепутав, наезжает на своего коммерсанта».

Резко портятся личные отношения Мансура с его «наставником» Леонидом Завадским. Версий ссоры было несколько. Некоторые утверждали, что их совместный бизнес потерпел крах и Мансур решил убрать Батю как лишнего партнера, чтобы с ним не делиться (верится с трудом. – В.К.).

Более правдоподобной выглядит другая версия: Завадский сам стал подозревать Мансура в сотрудничестве с органами только потому, что после многочисленных арестов его почему-то выпускали. А главное обвинение Бати было в том, что Мансур сдал авторитетов, которые в мае 1994 года хотели проникнуть в Бутырку на свидание с братвой.

Как тогда писали, Мансур якобы приехал к Бате со своими боевиками на разговор, но, поссорившись с ним, выстрелил в Завадского и заставил выстрелить по разу и своих боевиков, повязав их кровью. Труп Завадского затем выбросили на Введенском кладбище.

Убийство Завадского наделало много шума в столице. Говорят, на одной из воровских сходок Мансуру вынесли даже смертный приговор. Но его и некоторых боевиков задержали правоохранительные органы.

После интенсивных допросов Мансура выпустили, так и не доказав его причастность к убийству.

Все это – и задержание, и освобождение – спасло тогда Мансуру жизнь от приговора законников. Зная и уважая работу оперативников и следователей, многие законники посчитали, что раз ментам не удалось доказать причастность Мансура к убийству Бати, значит, он невиновен.

Вот на такого человека, как Мансур, и пал выбор Солоника, когда он решил найти помощь среди авторитетов. Он был знаком с Мансуром еще по люберецкой тусовке (близкая подруга Солоника Наташа жила в Люберцах, и Солоник туда ездил). Кроме того, хотя Мансур и не был законником, но имел статус авторитета и обширные знакомства. Для Солоника было еще важно, что Мансур не входил ни в одну преступную группировку, а отношения его с Глобусом и Бобоном были далеко не гладкие.

Мне предстояло срочно найти Мансура. Но сложность возникла сразу же: Солоник не помнил его телефона. Я перебрал несколько вариантов выхода на Мансура: через коммерсанта Витю К., его адвоката, братву, тусующуюся в клубах и ресторанах. Неважно как, но один из каналов довольно быстро сработал.

У Киевского вокзала меня ждал в машине Олег, здоровенный детина, ростом около двух метров. Потом я узнал его кличку – Малыш. Мы немного покружили, заехали в несколько переулков, снова въехали на привокзальную площадь и остановились у гостиницы «Славянская». Я прошел за Малышом в холл, мы сразу повернули направо и вошли в одно из кафе.

Около окна сидел Мансур с каким-то парнем, который сразу пересел за соседний столик, когда я подошел. Это была охрана, к ней присоединился и Малыш.

Я понимал Солоника: он обращался к Мансуру еще и потому, что тот тоже побывал в шкуре приговоренного и сумел доказать свою невиновность.

Мансур показал рукой, куда мне сесть, и предложил что-нибудь заказать.

На вид Мансуру было лет 35—40. Темноволосый, круглолицый. На пальцах перстни, на руках – золотые браслеты.

Я представился, сказал, от кого пришел. Мансур был очень удивлен – об этом говорило выражение его лица.

– Простите, – сказал я, – не знаю вашего отчества.

– Сергей Маратович.

– Человек, которого я сейчас представляю, очень рассчитывает на вашу помощь. Она заключается в том, чтобы вы вышли на авторитетных и серьезных людей, которые могли бы после его записки принять правильное и справедливое решение.

– Но почему он обращается именно ко мне?

– Я точно не знаю, но он считает вас человеком решительным и способным на поступок. Причем если вы не можете это сделать, то вопрос можно снять.

– Да нет, почему. Нет проблем, можно поговорить, его положение мне знакомо. А кто из воров или смотрящих сидит с ним рядом?

– На них мы уже нашли выход, нужно на воле обратиться к пиковым, – уточнил я.

Мы поговорили немного о жизни в СИЗО и договорились созвониться через несколько дней. В кафе вошли какие-то ребята, двое из них подошли к Мансуру и тепло поздоровались. Я понял, что у Мансура назначена еще одна встреча, и встал, чтобы уйти. Но Мансур показал жестом, чтобы Малыш проводил меня.

У выхода Малыш попросил у меня номер моего телефона.

– Зачем? Я ведь дал его Сергею Маратовичу.

– Нет, если вы не возражаете, это для меня лично. Вы ведь адвокат. Пригодится.

Когда я протянул ему листок с номером, он вдруг сказал:

– А вы смелый человек.

– Почему?

– Вы идете к братве хлопотать за Солоника, которого многие хотят завалить. А некоторые вообще стараются не афишировать даже свое знакомство с ним.

Я пожал плечами и вышел из гостиницы.

Через три дня я прочел в газетах, что Мансур вновь задержан: он кого-то ранил у ночного клуба «Какаду». Я понял, что рассчитывать на его содействие теперь было бесполезно. Но мне и в голову не могло прийти, что спустя почти месяц меня попросят приехать и помочь ему.

7 апреля 1995 года поздно вечером мне неожиданно позвонил Малыш. Взволнованным голосом он попросил срочно приехать на Петровку, к дому 19. Там, по его словам, менты осаждали квартиру Мансура. Олег добавил, что они уже вызвали его родителей и адвоката. Меня же он просил приехать на всякий случай, для подстраховки.

Подходы ко двору и подъезду, где жил Мансур, были оцеплены милицией и бойцами СОБРа, было много начальства в милицейской форме. Почти все стояли во дворе под аркой. Я показал свое адвокатское удостоверение и сказал, что меня вызвали родственники. Как ни странно, меня пропустили во двор, туда, где уже стояли родители Мансурова и его адвокат. Но до них я не дошел – меня кто-то окликнул. Обернувшись я увидел, что ко мне шел знакомый оперативник из 5-го отдела РУОПа.

Мы поздоровались.

– Какими судьбами здесь?

– Вот, попросили приехать подстраховать.

– Кто? Братва?

Я промолчал.

– Да нет, все правильно, сейчас его несколько раз уговаривали сдаться, мы сами его родных вызвали и адвоката.

– А если он не захочет сдаться? – спросил я.

– Куда он денется. Но если будем брать, то наши все снимут на видео, чтобы потом у вас не было вопросов.

– Все правильно.

Пока правоохранительные органы вели с Мансуром переговоры, я узнал, что тут произошло.

Мансур вышел в очередной раз из СИЗО под залог и вскоре захватил какого-то коммерсанта. Он держал его несколько дней, с 31 марта по 6 апреля, у себя на квартире и подвергал пыткам. Но тому все же удалось вырваться.

Ребята из бригады Мансура кинулись его искать, но коммерсант успел добежать до отделения милиции. На квартиру к Мансуру сразу выехала группа немедленного реагирования. Но, когда милиционеры узнали, с кем имеют дело, брать квартиру сами не решились. К десяти часам вечера прибыл СОБР, оперативники РУОПа и МУРа, начальство ГУВД и прочие участники этой акции.

В квартире, кроме Мансура, были еще его гражданская жена Татьяна Любимова и какая-то неизвестная женщина. Все переговоры Мансур вел по мобильному телефону. Он постоянно менял свои планы – то решал сдаться, то грозился оказать сопротивление и отстреливаться до последнего патрона.

Я наблюдал за присутствующими. В глазах его родителей застыли ужас и отчаяние.

Ко мне неожиданно подошел какой-то полковник милиции и попросил предъявить документы. Он взял мое удостоверение, долго всматривался в него.

– Мне знакомо ваше лицо, – сказал он.

Я решил промолчать. Полковник вернул мне удостоверение и приказал покинуть двор. Я начал было возражать, но он резко прервал меня:

– Как вы можете защищать таких подонков, как Мансуров, из-за него…

Говорить в этой ситуации о служебных обязанностях адвоката было бесполезно. Непреклонный и суровый полковник вызвал какого-то сержанта и приказал проводить меня.

– …На суде будете его защищать, если он, конечно, доживет, – донеслось мне вслед.

Вскоре за пределы оцепления вывели и родителей Мансурова. Это означало, что было принято решение о штурме.

Я сел в машину и стал ждать. На Петровку съехалось множество милицейских машин, несколько автомобилей «Скорой помощи»; чуть поодаль стояла пожарная охрана и телевизионщики. Примерно около двух часов ночи раздались сначала одиночные выстрелы, затем последовал шквальный огонь. К моему автомобилю подошли двое сотрудников милиции и потребовали немедленно покинуть Петровку.

Вечером следующего дня был показан репортаж о переговорах с Мансуром и о штурме квартиры. Мансур и его любовница во время штурма погибли. Я поинтересовался у Солоника, видел ли он этот репортаж.

– Красиво погиб, – только и ответил он.

Через несколько месяцев я узнал, что Малыша и еще шестерых боевиков из бригады Мансура арестовали. На следствии они признались в совершении нескольких убийств, в том числе и Леонида Завадского.

Судить их должен был Московский городской суд. Но, учитывая особую дерзость этой группировки и опасность, которую она представляла, заседание суда проходило в помещении СИЗО. Всем участникам дали длительные сроки лишения свободы.

Таковы превратности судьбы: Солонику угрожала смерть, а первым погиб Мансур. Не выйди Мансур из СИЗО, возможно, остался бы жив. Каждый раз невольно думаешь: они сами выбирают себе такую жизнь…

Глава восьмая

Жизнь в СИЗО

Решетки на карте Москвы

СИЗО – это следственный изолятор, в котором задержанные лица находятся под следствием. Если бросить взгляд на карту Москвы, то на ней можно заметить семь-восемь крупных точек в удручающую мрачную клеточку.

В районе Сокольников находится самый большой в столице СИЗО-1, или «Матросская тишина», в котором несколько корпусов и самый пестрый контингент.

СИЗО-2 – это известная старая «Бутырка» у метро «Новослободская» с ее знаменитой Пугачевской башней. А не менее знаменитые опасные преступники, воры в законе и авторитеты содержатся на малом и большом спецу Бутырки (отдельные, огороженные решеткой отсеки).

В СИЗО-3 содержатся уже осужденные, которые ожидают отправки в зону. Здесь, на Красной Пресне (Силикатный проезд), располагается пересыльная тюрьма. Несколько раз в неделю, поздно вечером, «воронки» перевозят осужденных на специально оборудованный вокзал в районе Комсомольской площади для этапирования.

Бывший 9-й корпус СИЗО-1 переименован и переоборудован в СИЗО-4. Отличительная его особенность в том, что он прежде всего рассчитан на наиболее опасных подследственных.

Открытый три года назад новый СИЗО-5 в районе метро «Водный стадион» выделяется пока тем, что еще не так перенаселен, как «Бутырка» или «Матроска».

Еще один новый СИЗО-6 в районе метро «Текстильщики» неспроста, наверное, приближен к европейскому стандарту, поскольку предназначен специально для женщин.

За последние годы были построены еще два изолятора – один в Медведкове, другой в Капотне.

Дела подследственных СИЗО в «Лефортове» ведет следственная часть ФСБ. Кроме того, сюда помещают особо опасных преступников, а также наиболее известных в криминальном мире личностей. Он принадлежал раньше КГБ, потом был взят в аренду МВД и сейчас снова перешел – уже к ФСБ.

ИВС – это изолятор временного содержания, который имеется на Петровке, 38, непосредственно в здании ГУВД, а в простонародье известен как «Петры». Здесь содержали арестованных согласно президентскому указу по борьбе с оргпреступностью, а теперь содержат тех, чьи дела находятся в разработке либо на Петровке, 38, либо в Следственном управлении ГУВД Москвы.

Есть в столице и другие ИВС, которые обслуживают сразу по нескольку отделений милиции. Задержанные проводят здесь не более трех суток до получения санкции прокурора на арест.

Часто правоохранительные органы используют СИЗО в Волоколамске, Серпухове и других близлежащих городах прежде всего с целью, чтобы некоторых заключенных изолировать друг от друга либо затруднить их контакт с адвокатами.

Азбука для новичка

Пребывание в следственном изоляторе регламентируется не столько правилами внутреннего распорядка, утвержденными его администрацией, сколько неписаными законами, установленными жизнью криминального мира. Братва новой волны, которая отрицает воровские законы и понятия, попадая в следственный изолятор, вынуждена если не сразу, то постепенно им подчиняться. Хотя известны, к сожалению, и печальные случаи противостояния. Так, в 1995 году мне довелось защищать Славу К. с Дальнего Востока, принадлежащего к одной из московских группировок. Помещенный в Бутырку по подозрению в совершении умышленного убийства авторитета, Слава К. сначала был помещен в камеру № 4, где было человек тридцать. По словам Славы К., подобрался достаточно хороший, дружный коллектив, состоящий в основном из люберецкой, долгопрудненской и подольской братвы, которая поддерживала спортивный дух в камере. Они не курили, не употребляли наркотиков, как это могло быть в других камерах, «качались», ели детское питание. Но накануне прихода в камеру Славы здесь произошел неприятный инцидент. В камеру поместили одного из уголовных авторитетов, придерживающегося воровских правил. Естественно, произошла нестыковка с братвой, и его вскоре жестоко избили.

После этого воры в законе, находящиеся в Бутырке, «поставили минус этой камере», то есть, иными словами, вынесли приговор, а один из воров даже написал: «Ломать хребты и горбы на всех пересылках, сборках и так далее». Камера была известна еще тем, что в ней сидел маньяк-насильник по кличке Студент, который тоже принимал активное участие в избиении уголовного авторитета.

Однажды ночью неожиданно открылись двери камеры и вошли смотрящий и еще пара «быков». Они потребовали, чтобы наиболее активное ядро 4-й камеры пошло на разборку, на стрелку с ворами. Один из них обратился к Славе:

– Ты, что ли, Студент?

Слава К. действительно учился в институте, на заочном отделении. И, не подозревая, что «студент» всего лишь кличка, пошел вместе с остальными на разборку.

Во время разговора произошла перепалка, которая закончилась дракой. Ребят сильно избили, и Слава К., совершенно не имевший никакого отношения к расправе над уголовным авторитетом, тоже был занесен в список смертников.

Братва 4-й камеры прекрасно понимала, что после всего происшедшего участь их решена. Многие из них даже начали курить. Особенно сильно переживал Слава. Тогда он обратился ко мне, зная, что я защищаю нескольких воров в законе, и попросил помочь восстановить истину. Мне пришлось рассказать Славину историю двум ворам в законе. Сразу ответа они не дали. Через пару дней они посоветовались, списались с другими и вызвали Славу на разборку. Убедившись, что он в этой истории ни при чем, настояли – через какие-то свои каналы – на переводе Славы в другую камеру. Конфликт после этого был практически исчерпан.

Расспрашивать о жизни в следственном изоляторе у его, так сказать, завсегдатаев не имело смысла. Для них СИЗО – дом родной, и ничего особенного и конкретного от них не услышишь, кроме одной неизменной фразы: «И там жизнь есть». Сведения о нравах, правилах в СИЗО, скорее всего, можно почерпнуть у новичков, которые впервые туда попали.

Года полтора назад был у меня такой новичок, осужденный потом за угон машины. Он попал в тюрьму впервые и две-три недели буквально бредил: настолько для него все было там в диковинку. Приходя ко мне на встречу, в основном только и рассказывал о том, что, оказывается, можно, а что нельзя делать в камере. Его вначале направили на специальную сборку для новичков. Обычно это камера на 15—30 человек, где в основном находятся так называемые «первоходки». Большинство из них вели замкнутый образ жизни, больше молчали, страшно переживали, что скоро попадут в настоящую тюремную камеру. Другие же строили из себя крутых, хорохорились, но все равно на их лицах легко можно было прочесть страх перед будущим.

– Всех нас вызвали на медосмотр, – рассказывал Слава, – внимательно осмотрели, чтобы ни у кого не было вшей, кожных болезней. Домашнюю одежду заставили снять, повесили на каталку с колесиками и повезли прожаривать. Потом сводили в баню. Хотя баня – громко сказано. Это небольшое круглое помещение в подвале, на потолке трубы с сетками, откуда льется холодная вода. Сюда загоняли сразу человек по сорок, давали пару кусков серого мыла на всех – мойся как хочешь. А через пять минут – на выход.

После бани нас всех загнали в помещение, где на полу уже валялась наша одежда. Все копались в этой куче, искали свою. Кто находил, а кто – нет…

Когда срок карантина на сборке заканчивается, конвоиры ведут всех по камерам. Обычно такой заход почему-то бывает ночью.

Для блатных вхождение в камеру – «заезд» – имеет определенный ритуал и свои правила. А для новичков эта процедура в какой-то мере испытание.

Мой угонщик вспоминал:

– Когда я впервые зашел в камеру, была ночь, и все уже спали. Только несколько человек бодрствовали – разговаривали. Никто на меня внимания не обратил. Я увидел, что несколько коек свободно. Неожиданно ко мне подошел человек. Это был старший по камере – смотрящий. Старший стал расспрашивать, откуда я, по какой статье, что делал на воле, кого знал, с кем работал. Потом он показал, что можно занять любое свободное место. Позже я узнал, что иногда в камерах существует шконка, отгороженная перегородкой от дальняка (дальняк – туалет, жарг.). Это место «петухов» – опущенных, и находиться с ними ни в коем случае нельзя.

Угонщик со временем уяснил и много других правил тюремного быта. Так, он усвоил, что никогда нельзя поднимать вещь, которую не ты уронил, нельзя никому передавать – тут он может столкнуться с подвохами. В камере живут «семьями» – небольшими группами в три – шесть человек, которые стоят друг за друга как братья и все между собой делят. Если кому-то из них приходит дачка[17], то они распределяют ее только между собой. Когда «семья» садится за стол, то посторонний не может подойти и что-либо взять, если ему не разрешили. Новичка сразу предупреждают, что несоблюдение неписаных правил может кончиться и пробитой головой, и опущением. В случае придирок со стороны кого-либо из сокамерников лучше сразу в драку не лезть. Надо настоять на четкой мотивировке «навешиваемых» на тебя обвинений. Если обидчик не даст обоснований, то с полным правом можно разбить ему голову. Нельзя бросать такие обвинения, как «козел», «лидер» и прочее.

Кое-что о привилегиях

У тюремного вора – вора в законе – гораздо больше привилегий, чем у обычного заключенного. Прежде всего, он вправе пользоваться общаком, который собирается всеми заключенными. Живут они в камерах, рассчитанных на 2—6 человек, где более сносные условия. Указания вора – это закон для всех. Так, законник может, например, «разморозить» тюрьму, то есть распорядиться о начале каких-либо беспорядков, скажем голодовки. Он может «поставить минус» на какой-нибудь камере, то есть определить наказание для ее обитателей.

Воры никогда не сидят в одиночках. В таком случае ему самому надо будет прибирать камеру, мыть посуду, драить полы, а настоящий вор не имеет права работать ни под каким видом. Он мозги себе свихнет, но придумает, как заставить ментов посадить его хотя бы с кем-нибудь, кто все будет делать за него. Настоящий тюремный вор не согласится сидеть вместе с другим, таким же, как он, вором. Но если все же их посадят вместе, они настроят против ментов всю тюрьму. Братва поддержит, голодовку объявит, от работы откажется, вены начнет резать. Заваруха кончится тем, что либо их «рассадят», либо поместят к ним фраера[18] или мужика[19].

В одном не откажешь ворам: в смелости, в умении показать решительный характер, в способности терпеть и голод и холод. Администрация следственных изоляторов время от времени устраивает против воров провокации. Например, проведут шмон, найдут что-либо из запрещенных предметов, наркотики, например. Вора тут же помещают в карцер на несколько суток. Испытания, которым подвергают воров в законе при их верности своим понятиям и традициям, можно приравнять к международным нормам определения пыток. Отвергая их образ жизни и поведение, тем не менее нельзя не признать их стойкости в условиях неволи.

У законника идет постоянная ежедневная борьба со своими врагами, теми, кто следит, чтобы он не оступился, кто пытается заставить его измениться. Борьба эта ведется при любых, даже неблагоприятных тюремных условиях.

Известны случаи, когда в Бутырке и в Лефортове воров за нарушение режима на длительный срок направляли в карцер. Но в то же время конвоиры, в частности в Бутырке, боятся и уважают воров в законе и, как правило, не подвергают личному досмотру.

Досуг

Досуг в камере особым разнообразием не отличается. В основном смотрят телевизоры. В камере их может быть три, четыре, а то и пять, в зависимости от того, сколько там розеток. Приспосабливаются различные шнуры, какие-то проволоки в качестве антенн. Любимая программа заключенных – аэробика. Смотрят ее внимательно, и каждый думает, вероятно, о своем. Телевизоры выключаются только тогда, когда все программы закончатся, – в два-три часа ночи.

С телевидением в СИЗО у меня был занятный случай. В начале 2003 года в спецблок следственного изолятора «Матросская тишина» попал один мой клиент – авторитетный предприниматель Андрей Л.

Оценив свое положение, Андрей понял, что ближайшее время ему придется провести в стенах следственного изолятора. Тогда он решил начать обустраивать свой быт. Андрей выписал себе несколько газет и журналов, получив деньги путем почтового перевода, он стал посещать тюремный фитнес-кабинет, а позже добился установления в камере плазменного телевизора. Затем Андрей попросил меня договориться с начальником СИЗО об установке в камере кондиционера, душевой кабинки и спутникового телевидения «НТВ-плюс».

Вскоре с этим поручением я прибыл в кабинет тогдашнего начальника СИЗО. Я коротко изложил просьбу своего клиента. Начальник СИЗО решил по этому поводу провести небольшое совещание и вызвал своих заместителей. Вошедшие офицеры расположились за большим столом. Начальник представил меня и изложил суть нашего предложения. Один из его замов внимательно стал меня рассматривать. И позже вдруг сказал, мол, товарищ подполковник, а вы знаете, что перед нами адвокат Солоника, который в 1995 году бежал из нашего СИЗО. Все присутствующие с большим интересом посмотрели на меня. Мне стало как-то неприятно. Другой заместитель сказал, что против установки кондиционеров можно не возражать, только пусть этот коммерсант поставит их дополнительно в бухгалтерию и спецчасть.

А вот по «НТВ-плюс» были сомнения: вдруг заключенные будут прослушивать разговоры на режимном объекте…

Я сразу понял, на что намекает оперативник. Я хотел сразу возразить, но начальник меня опередил:

– Во-первых, не забывайте, что это все за счет коммерсанта, во-вторых, «устанавливать оборудование будут мастера из официальной службы „НТВ-плюс“», и, наконец, мы поставим параллельный аппарат в кабинете по режиму и будем контролировать вещание. Только вот для вас одно условие. Мы не можем принять такой дар от арестованного, пусть это будет благотворительная акция от вашего адвокатского бюро. Вы согласны?

– Конечно. А что касается прослушки ваших разговоров, то они, я полагаю, никого не интересуют, – ответил я.

Через несколько дней начались работы по установке тарелки «НТВ-плюс» на крыше тюрьмы. Я специально пришел в этот день, чтобы подписать акт приемки работ. Когда все было закончено, я решил сходить к своему клиенту и сказать, что завтра он может начать просматривать программы. Андрей этой новости очень обрадовался. Затем я решил покинуть спецблок СИЗО, но неожиданно на вахте контролер сказал мне, что поступила команда меня не выпускать.

– Кто дал такую команду? – спросил я.

– Зам по оперчасти. Все вопросы к нему.

Я подошел к кабинету оперативника, но он оказался закрытым. Я сильно заволновался. В голову полезли неприятные мысли. А вдруг произошел новый побег и все теперь спишут на меня. Или тюремщики затеяли провокацию, чтобы мне отомстить за побег Солоника. Я нервно стал ходить по коридору изолятора. Тем временем на проходной скопилось уже много людей. Оказывается, через КПП не пропускали никого: ни следователей, ни даже сотрудников учреждения. Никто ничего не знал. Так прошло около часа. Я стал готовиться к худшему. Но неожиданно КПП открыли, и все стали покидать СИЗО. Вскоре я благополучно спускался по лестнице изолятора и неожиданно перед самым выходом встретил зама по режиму. Увидев его, я поинтересовался:

– Почему нас не выпускали так долго? У вас все в порядке?

– Мы просто решили провести учения. Так что у нас все нормально.

Через некоторое время начальника СИЗО перевели на другую работу, а временно исполнять обязанности начальника изолятора стал тот самый заместитель по оперативной работе.

Многие, в основном из числа братвы новой волны, занимаются культуризмом.

Блатные, которые не первый раз уже сидят в СИЗО, часто увлекаются так называемым китчем. Китч – это искусство вылепливания из хлеба различных фигурок. Они бывают настолько затейливыми и красивыми, что кажется, будто сделаны чуть ли не из фарфора. К тому же раскрашены разноцветными фломастерами. Наиболее часто встречающиеся произведения китча – это либо голова человека, либо мальчик, внутри которого спрятан член. Когда возьмешь фигурку в руку, член моментально выскакивает. Такие безделушки часто передаются на волю в качестве подарков.

Играть в карты в СИЗО запрещено, но заключенные умудряются коротать время и за картами, обычно самодельными.

В целом сокамерники держатся замкнуто, стараются ни с кем не общаться, душу никому не раскрывать. Но когда складывается довольно дружный коллектив, то разговорам, конечно, не бывает конца. Особенно любит братва рассказывать о счастливых минутах, проведенных на воле: об эпизодах из заграничной жизни, о тусовках в ночных клубах и ресторанах. При этом заключенные любят сопровождать свои рассказы показом фотографий.

Фотографии, большей частью цветные, передаются через адвокатов или во время свиданий. Хранить же их у себя, по тюремным обычаям, считается плохой приметой, поэтому фотографии через определенное время возвращают на волю.

Средства связи. Вертухаи. Свидания

Есть несколько способов передачи информации из камеры в камеру.

Например, с помощью перестукивания между камерами, обычно после шести часов вечера, когда все служащие тюрьмы покидают свои рабочие места.

Второй способ – это малявы, то есть письма. Они скатываются в трубочку и, вложенные в целлофановую обертку от сигарет, скрепляются пламенем зажигалки. Если существует опасность, что такую маляву могут изъять, то заключенные прибегают к самому проверенному способу – «торпеде», то есть засовывают маляву в задний проход. И когда кого-то везут на суд, то братва просит таким образом передать малявы подследственным из других СИЗО. Отказ взять «торпеду» считается западлом[20]. Но если администрация СИЗО ее обнаружит, то виновники караются очень жестоко.

Существует еще один оригинальный способ передачи информации. Бумага сворачивается в плотную длинную трубку диаметром примерно в два сантиметра, промазывается хлебным клейстером и сушится. Затем из такой же бумаги приготовляется конусообразный, вытянутый рулончик, внутрь которого помещается трубка, которая затем с силой выплевывается в нужном направлении.

Малявы пересылаются и по так называемым «дорогам»: между окнами камер по наружной стене как по вертикали, так и по горизонтали протягиваются специальные веревочки. К ним привязывается малява и перетягивается от одной камеры к другой. В каждой камере есть человек, который отвечает за эти «дороги».

Используют в качестве средства связи и местный «телефон». Происходит это так: заключенный подходит к водопроводной трубе, берет фаныч[21], три раза стучит им по трубе, затем прислушивается. Затем, как в микрофон, говорит в фаныч. Потом поворачивает фаныч краями к трубе и слушает, а «абонент» отвечает в свой фаныч. Так, попеременно переворачивая кружки, заключенные беседуют. Слышимость при этом отменная. Правда, если это заметят вертухаи, то непременно изобьют. Иногда за такое нарушение внутреннего распорядка можно и в карцер попасть.

Вертухаи в следственных изоляторах бывают совершенно разные. Одни – просто беспредельщики, то есть настолько жестоки в своем отношении к зэкам, что многие только и мечтают с ними разобраться. Такими конвоирами славится «Бутырка».

Так, один из конвоиров по кличке Пилотка даже приносил заключенным цветные порнографические фотографии и, специально открывая кормушку[22], показывал их ребятам – бил по больному месту. Ведь многие из них годами не видят женщин.

Другие конвоиры относятся к заключенным вполне сносно, могут даже за деньги принести с воли хорошие сигареты, какую-нибудь еду.

Для вертухая, например, имеет значение, как выглядит заключенный. Если он аккуратно одет, в белых теннисных носках, дорогих кроссовках и спортивном костюме и при этом еще к нему часто приходит адвокат или поступают дорогие передачи из валютных магазинов, то, значит, у него определенный авторитет в криминальном мире и его уважают. А с этим в СИЗО считаются.

Свидания многое значат в жизни заключенного. Сейчас их стали давать раз в два месяца. Обычно свидание предоставляется всем, за исключением тех, кто попадает в категорию наказанных. Свидания с нетерпением ждут. Весточка с воли всегда точно глоток свежей воды, как говорят сами зэки. Свидания проходят, как правило, через стекло, с помощью телефонной трубки, то есть непосредственный контакт с посетителями категорически запрещен.

Обычно свидание получают близкие родственники, но если чисто по-человечески договориться со следователем, то получить могут его и гражданские жены, и невесты, которые формально не являются родственниками подследственного. Рассказывали, что иногда, за деньги, можно через следователя получить свидание и в лучших условиях, то есть невесту или жену заключенного делают общественным защитником и дают ей пропуск в тюрьму, как и адвокатам. И она может вызвать заключенного в следственный кабинет. Здесь они разговаривают, занимаются сексом. Иногда их ловят, и тогда скандал неминуем. Но практика общественных защитников все же существует, хотя и прибегают к ней не часто.

Анжела

Примерно года три назад в Бутырке еще существовал отдельный корпус для женщин.

Общение с мужской половиной там было практически невозможно. Пожалуй, за исключением тех случаев, когда они встречались в большом общем коридоре следственной части, вызываемые на допросы со следователями или для встречи с адвокатами. Мне не раз приходилось видеть заключенных-мужчин, которые жадным, пристальным взглядом провожали женщин, которых вели конвоиры.

Женский контингент выглядел довольно пестро и по возрасту, и по внешности, и по статьям обвинения. Большая часть женщин от 19 до 30 лет проходила по преступлениям, связанным с грабежом, наркотиками и бытовыми убийствами.

Они были разными: симпатичными и веселыми, ищущими приключений и грустными, подавленными.

При всей кажущейся внешней строгости изоляции между мужчинами и женщинами даже возникали заочно короткие тюремные романы.

Окна женского корпуса выходили во внутренний тюремный дворик, куда смотрели и окна мужских камер. Трудно представить, как происходили знакомства: может, после случайных встреч в коридорах следственного корпуса, может, просто от мужчин присылалась малява и давала основание для дальнейшей переписки.

В позднее время, после того как многие сотрудники СИЗО, следователи и адвокаты уходили домой, можно было слышать переговоры и признания в любви. Когда я иногда почти последним покидал СИЗО, то не раз слышал трогательные нежные слова или, наоборот, ревнивые интонации и выяснения отношений порой даже между людьми, которые друг друга и не видели.

Как рассказывали мои клиенты, так называемые женские услуги были довольно распространенным явлением. Возможно, поэтому администрация СИЗО, поняв, что бороться с этим бесполезно, настояла на строительстве отдельной женской тюрьмы.

Как-то одному моему клиенту вертухай предложил такую ночную клубничку по дешевке.

– Удалось мне прикормить тогда одного вертухая, – вспоминал заключенный. – Он мне за лаве поставлял разную там жрачку, выпивку и сигареты. И однажды предложил мне переночевать в «хате любви». Когда наступил отбой, вертухай вызвал меня якобы для перевода в другую камеру. Затем он привел меня в небольшую, никем не занятую камеру. В ней стояли только железные шконки и ничего больше. Закрыли меня там одного, а через несколько минут привели девчонку-зэчку и матрац бросили.

Моей сексуальной партнерше было года 22—24, звали ее экзотически – Анжелой. Села она за грабеж, они с подругами обобрали какого-то пьяного у одного из московских вокзалов. Анжела приехала в столицу из далекого украинского городка – хотела устроиться на работу, но у нее ничего не получилось.

Мы выпили с Анжелой немного спиртного, которое я заранее принес с собой из камеры в резиновой грелке. Затем сразу приступили к любви. Анжела в этом деле знала толк… Даже когда я уже выбился из сил, Анжела вновь и вновь заводила меня, и мы снова начинали заниматься любовью. В перерывах мы разговорились, оказывается, на такой путь Анжела стала сама, добровольно. Вначале, как она объяснила, просто соскучилась по мужикам, а затем захотелось что-нибудь иметь на ларек или гостинцы с воли. Но сумма, которую я заплатил вертухаю, была очень маленькой, а он, вероятно, должен был разделить ее на три части: себе, конвоиру с женского корпуса и самой Анжеле.

Наступило утро. Часов в пять-шесть за Анжелой пришел все тот же конвоир, а затем и меня вернул в мою хату. Я проспал потом почти целый день, восстанавливая силы. Через пару дней я вновь договорился о встрече с Анжелой. Так мы виделись еще несколько раз. Но я узнал, что ее вызывал к себе и авторитет из соседней камеры. Тогда я прекратил с ней всякие контакты. Потом узнал, что Анжелу перевели в зону, дали ей шесть лет.

Любовные услуги мне оказывала потом другая зэчка, Жанна. Она была цыганочкой лет двадцати и сидела за распространение наркотиков. Деньги любовью она зарабатывала на «колеса»[23]. В общем, свою «спортивную» форму я поддерживал вплоть до суда…

Конечно, можно согласиться, что подобная практика женских услуг порочна и преступна. Но ведь молодые люди месяцами и годами томятся в неволе… И другая проблема – СПИД как результат однополых сексуальных связей…

Как-то я узнал, что в США существуют даже специальные колонии, в которых заключенным разрешают добровольно жить друг с другом в гражданском браке. По данным американских экспертов, в колониях резко снизился процент насилия, а среди лиц, выходящих на свободу, никто потом не был уличен в изнасиловании.

Пресс-хаты

В пресс-хатах на заключенных оказывают физическое воздействие. Такие хаты могут существовать в каждом СИЗО и ИВС. По словам некоторых, пресс-хаты – это испытание, которое может выдержать далеко не каждый. Но нужно быть справедливым – просто так в пресс-хату никого не отправляют. Мне довелось видеть клиентов, которые проходили через эту страшную процедуру.

Один из уголовных авторитетов, обвиненный в бандитизме и вымогательстве, прошел через пресс-хату в одном из ИВС, когда был задержан по президентскому указу. Вот что он рассказал:

– Сейчас трудно сказать, почему именно меня направили в пресс-хату. Может, потому, что я оказал (вернее, попытался оказать) сопротивление при аресте и при обыске на моей квартире. Может, из-за общего негативного отношения ко мне оперов и следаков. Во всяком случае, когда меня привезли на первый допрос, который проводили сначала опера, то наши отношения сразу не сложились. Допрос они вели без протокола, и их интересовало, где я прятал оружие и где скрываются остальные мои люди. Но я не ответил ни на один вопрос, и это просто привело их в ярость. Затем пришел следак, начал вести протокол, но на вопросы отвечать я отказался, сославшись на то, что показания буду давать на суде. Следователь только зло прошипел, мол, не таких крутых обламывали. Сразу после окончания допросов меня перевели в ИВС и поместили в отдельную камеру. Я вначале даже обрадовался, что буду коротать время один. Но потом, когда внимательно огляделся и заметил, что в хате полностью отсутствуют постельные принадлежности, а на потолке расположен достаточно массивный крюк, то понял, что угодил в пресс-хату, ведь подобные крюки запрещены в обычных камерах. Вообще-то на физическую силу я не жалуюсь, борьбой раньше занимался, но почувствовал я себя хреново.

Вечером дверь в камеру открылась, вошли несколько ментов. У двоих были резиновые дубинки, а один держал наручники. Не успел я даже встать, как получил сильный удар по голове, от которого сразу упал. Затем удары посыпались один за другим, я только успевал закрывать лицо руками, так как били меня одновременно двумя дубинками. Мне сразу разбили лицо, и сильно потекла кровь. Тогда они прекратили бить по голове, и подвесили меня на крюк руками вверх. Затем стали бить дубинками по пяткам. Боль была сильная, а закрыться у меня не было возможности. Такая экзекуция продолжалась минут двадцать – тридцать. Меня еле живого опустили вниз, облили ведром холодной воды и перенесли в другую камеру. Примерно три дня я приходил в себя. А когда появился следователь, я стал ему жаловаться, написал даже заявление о факте моего избиения. Он на это сказал, что избили меня в камере другие заключенные.

Многие сокамерники, когда узнали о пресс-хате, говорили, что, мол, мне еще повезло: иногда менты практикуют вызов заключенных по разным отделениям милиции, где имеются свои ИВС, а там либо сами избивают, либо поручают это сделать сокамерникам.

Что касается официальных заявлений об избиении сотрудниками милиции задержанных или подследственных, то, как показывает практика, такие дела просто не возбуждаются, за редким исключением. Может, сейчас, когда следственные изоляторы перейдут в ведение Министерства юстиции, картина изменится. Время покажет.

А пока испытаний на долю заключенных выпадает более чем достаточно. Жизнь в СИЗО целиком зависит от администрации, от следователя, который ведет дело. Если, скажем, необходимо какое-то воздействие на заключенного, то следователь может направить его не только в пресс-хату, но и в хату, где сидят «петухи», в хату, где «синие» – отъявленные представители уголовного мира, особенно если подследственный относится к новой волне братков.

В СИЗО практикуется также смена камер и режимов. Только человек начинает более-менее привыкать к «жильцам» камеры и укреплять свой авторитет, как его тут же переправляют в другую камеру. И там все начинается по новой: опять испытания, притирки, конфликты – и так до бесконечности.

Иногда следователь специально, чтобы «отсечь» подследственного от его адвоката, переводит его якобы для выполнения следственных действий в какой-либо ИВС.

Когда я поступал в Московскую городскую коллегию адвокатов, один маститый адвокат прекрасно сказал: «Вы знаете, адвокат – единственный человек, который способен противостоять всей системе, которая направлена против вашего клиента». На самом деле не секрет, что оперативники, работники милиции, следователи, тюрьма, суды, а впоследствии и зона настроены против заключенного. И сила, на которую он может опереться, – только адвокат. Но адвокат – один, а против него – вся система.

«Банкет в Бутырке»

Тюремный быт не обходится и без сенсаций. Один из крупных скандалов произошел в мае 1994 года в Бутырке. В ее стенах была организована воровская сходка, и в связи с ней проведена операция под кодовым названием «Банкет». Провели ее спецслужбы России. В ходе операции было задержано 34 человека, семерых из которых оставили в Бутырке и возбудили против них уголовные дела. Поэтому мне пришлось принимать участие в уголовном деле, называемом «Банкет в Бутырке». Мне хотелось бы изложить свою версию этого нашумевшего события на основе материалов уголовного дела и бесед с моими клиентами.

В середине мая в РУОП поступило сообщение от агента, внедренного в банду, о том, что 20 мая в 23.00 группа преступных авторитетов соберется у здания СИЗО-2 ГУВД Москвы и попытается незаконно проникнуть в тюрьму. Цель визита – навестить некоторых авторитетов и передать им продукты, спиртные напитки и наркотики. Возглавит эту группу авторитет по кличке Сибиряк, который уже предварительно договорился с администрацией СИЗО. Предполагаемое количество участников встречи 30—40 человек.

Сразу нужно сказать об утечке информации. Почему спецслужбы все же узнали о готовящемся несанкционированном проходе в Бутырку? В свое время в утечке информации Леонид Завадский обвинил Сергея Мансура, дескать, это он сообщил милиции о предстоящей акции. Ходили слухи, что на самом деле сходняк сдал человек, поставлявший наркотики. Можно было также предположить, что Сибиряк, он же Сергей Липчанский, организовывая встречу, особо это не скрывал и многим ворам в законе и авторитетам предлагал в ней поучаствовать. Поэтому не исключено, что утечка информации прошла именно по этому каналу. А возможно, что и через телефонные разговоры.

Вначале правоохранительные органы не стали верить сообщению, настолько оно было диким и неправдоподобным. Однако руоповцы решили проверить информацию, и вскоре она подтвердилась. Поскольку операция по ликвидации имела колоссальное значение, то в ней участвовали ФСК, РУОП и Следственный комитет МВД России. Проводилась она в строжайшей тайне. Было категорически запрещено информировать не только руководство СИЗО, но также спецотряд «Альфа» и спецотряд СОБРа, которые должны были проникнуть на объект. О плане штурма они узнали только в самый последний момент.

Наружное наблюдение за следственным изолятором установили 20 мая во второй половине дня, а штаб боевой операции размещался в приемной начальника Следственного управления ГУВД Москвы, окна которого выходят на Бутырку.

Операция требовала совершенно нетипичной подготовки и разработки специальной тактики, что заняло несколько дней. Дело в том, что открытая атака бойцов спецназа моментально вызвала бы огонь охранников, расположенных на вышках, так как им предписывалось применять оружие при любом несанкционированном вторжении на территорию СИЗО. Переговоры же с администрацией СИЗО совершенно исключались, так как не было гарантии, что она не привлечена к организации сходки преступных авторитетов. Поэтому правоохранительные органы решили разработать особую операцию и ворваться со стороны «коридора», используя при этом архитектурные особенности Бутырки и слабые места в режиме и охране.

Первой проникнуть в СИЗО должна была «игла», состоящая из ударной команды оперативно-боевого подразделения «Альфа». Сразу было оговорено, что оружие применять «Альфа» не имеет права. Поэтому, чтобы нейтрализовать штатный персонал следственного изолятора, были применены секретные спецсредства. Они представляли собой шумовые и световые раздражители, нервно-паралитический газ, электрические разрядники.

Из рассказа свидетелей, проходивших по этому делу:

– Мы подъехали к главному входу в Бутырку примерно в 22.40. Вышли на улицу, нас было примерно 20—30 человек. Никто никуда не спешил, вели себя спокойно, курили и наблюдали за обстановкой. Мимо несколько раз проезжала патрульная машина милиции, но никакого внимания на нас не обращали. Примерно в полночь, через полтора часа, мы направились к воротам тюрьмы. Дежурные сотрудники тюрьмы открыли дверь и пропустили нас в «коридор». Для страховки некоторые из нас имели портативные японские рации, настроенные на машину, где сидели наши ребята. У них были специальные приборы, которые «ловили» милицейскую волну, и в случае какой-либо опасности они могли бы моментально сообщить об этом. Кроме того, имелись и мобильные телефоны. Мы захватили с собой продукты, медикаменты, дезинфицирующие средства, спиртное и немножко наркоты, чтобы поддержать своих друзей. Особого банкета там не планировалось. Хотели навестить очень известного вора в законе Шакро-старшего – он же Шакро Какачия – и нескольких ребят из солнцевской группировки. В основном планировалось все достаточно скромно: выпить, закусить, сообщить некоторые новости. А потом они должны были отправиться по камерам, а мы – выйти и уехать.

Мы вошли в помещение, специально приготовленное для нас. Помимо Сибиряка, пришли Геннадий Шаповалов, Геннадий Авилов, Михаил Леднев. Позже, когда было возбуждено уголовное дело по этому факту, всех их отнесли к солнцевской группировке, «и у каждого нашли либо пистолет, либо наркотики, либо патроны».

К нам привели Шакро-старшего. Он был приятно удивлен, увидев перед собой Сибиряка и других братков. Сели, распаковали угощение, стали кушать и разговаривать. Подвели и других ребят – Мельникова и Цинцадзе. Во многих газетах писали, что якобы пришли женщины обслуживать братков. На самом деле ничего такого не было. Просто одному из арестованных, Вячеславу Мельникову, разрешили встретиться с его беременной женой, с которой он уединился. Остальные тем временем спокойно беседовали, не подозревая, что уже начался штурм Бутырки.

Версия оперативника, принимавшего участие в штурме Бутырки:

– После того как уголовные авторитеты прошли в следственный изолятор, наши руководители собрали нас и известили об особенностях этой операции. Вначале, не зная подробностей, мы думали, что нас пригласили для предотвращения либо бунта, который мог возникнуть в стенах Бутырки, либо готовящегося побега. Когда нам открыли весь план, мы были практически в шоке. Руководство, которое находилось в приемной ГУВД, в здании рядом с Бутыркой, приняло решение, чтобы всем, кто прибыл, дали минут сорок, но не больше, потому что боялись, как бы «гости» не совершили чего-нибудь.

Получив приказ, мы моментально окружили тех, кто остался снаружи, тут же положили их на землю, предварительно обыскав. Тем временем шесть офицеров из «Альфы» ворвались на КПП. Потом мы узнали, что первым контролером оказалась женщина, дежурившая у главных ворот. Ее мгновенно прижали к стене, а вооруженный прапорщик, который вышел нам навстречу, не успел даже расстегнуть кобуру – его моментально нейтрализовали. Затем «игла» проникла в здание тюрьмы, блокировала кабинет дежурного помощника начальника СИЗО и ворвалась в помещение. Дежурный и его заместитель были ошарашены при виде людей в камуфляжной форме да еще в черных масках.

Мы же тем временем ворвались в комнату, где проходила сходка, и также уложили всех на пол и заковали в наручники. Всех стали снимать на видеопленку, в частности того же Сибиряка и захваченных дежурных СИЗО. Одновременно под стражу были взяты и сотрудники Бутырки: дежурный помощник начальника тюрьмы Николай Заболоцкий и его заместитель Роман Бондарский, а также контролеры, которые впустили авторитетов: Игорь Савкин и Николай Ерохин. Никто из задержанных сопротивления не оказал.

При обыске у Геннадия Шаповалова обнаружили самодельный револьвер и три патрона, у Авилова – браунинг, у Леднева – наркотики.

Пока составляли протокол, проводили дознание задержанных, время шло быстро. Примерно в четыре утра все бойцы спецназа покинули следственный изолятор. Здесь нас ожидал сюрприз – у входа в тюрьму вдруг затормозил джип, из него выпрыгнули четверо дюжих ребят с квадратными челюстями и совершенно спокойно, ничего не боясь, подошли к контрольно-пропускному пункту и как ни в чем не бывало обратились к одному из нас:

– В чем проблемы, начальник?..

Когда их задержали, выяснилось, что боевики просто прибыли решить какие-то непонятки в СИЗО.

Интересно отметить, что уголовное дело было возбуждено по факту инцидента в Бутырке, потому что задержанные в СИЗО никакого криминала не совершили, хотя и участвовали в несанкционированном проникновении в него. То есть не было ни штурма, ни публичного подкупа конвоиров. Поэтому задержанным и подложили предметы, «найденные» при обыске.

Сибиряка сразу же отправили в следственный изолятор «Матросская тишина», но затем перевели в Лефортово.

В это время в Лефортове сидели очень известные авторитеты Паша Цируль, Марик Мильготин. До этого Марик – а я защищал одного из его подельников, Леонида Сагамонова – никогда не слышал о Сибиряке, поэтому, когда тот прибыл в Лефортово, ему нужно было установить, что это за Сибиряк, кого знает, с кем работает, на чем авторитет сделал. Это очень сильно волновало обитателей Лефортова, потому что непонятен был статус Сибиряка: то ли он вор, то ли нет. В те дни в Лефортове было какое-то замешательство.

Уголовный мир тепло принял Сибиряка, и авторитет у него был велик.

Следствие по факту незаконного проникновения в Бутырку шло два года, и вел его Следственный комитет МВД РФ, находящийся в Лефортове. Планировалось осуществить образцово-показательный процесс над его участниками. Однако, несмотря на жесткие допросы и на различные формы нестандартной деятельности следователей, процесс в итоге провалился. Тверской суд Москвы вынес достаточно мягкий приговор. В итоге Авилов и Шаповалов за хранение оружия получили по два года условно, с испытательным сроком на три года; Леднев за хранение наркотиков отделался годом исправительных работ и сразу же был амнистирован. Возможно, конечно, суд и догадался, что оружие и наркотики были подброшены. Что касается администрации Бутырки, то дежурный помощник начальника Бутырки Заболоцкий за халатность был приговорен к году исправительных работ и сразу же амнистирован. Его заместитель Бондарский был оправдан, так как в ту ночь трудился на сборном отделении в СИЗО и не был обязан следить за действиями контролеров. Контролеры Савкин и Ерохин, признавшие свою вину, были приговорены к реальным срокам наказания: каждый получил по году лишения свободы. Но они отсидели этот срок, находясь под следствием, поэтому их сразу же освободили из-под стражи. Что касается Сибиряка, то его еще раньше Тверской суд освободил под подписку о невыезде. Он куда-то исчез, долго находился в федеральном розыске и, как говорят в криминальном мире, пропал. Может быть, его и убили.

Так закончилась история с «банкетом в Бутырке».

Наркотики

Не так давно в Бутырке произошел еще один сенсационный случай, на сей раз с участием адвоката и вора в законе. Общеизвестно, что многие воры в законе, особенно пиковые, то есть воры кавказского происхождения, употребляют наркотики. В следственном изоляторе стало известно, что у авторитетного вора Дато Ташкентского их как раз и обнаружили. Началась оперативная разработка, и вскоре выяснилось, что наркотики Ташкентский получает с воли через своего адвоката. В следственном кабинете была установлена аппаратура для видеонаблюдения. Видеокамера зафиксировала, как адвокат Андрей Чувилев действительно принес наркотики. В момент передачи их подследственному он был задержан. Было возбуждено уголовное дело, и Чувилев получил срок.

Однако известны и случаи, когда наркотики просто подбрасывают в кабинет к адвокату. В подобной ситуации оказался и я. После случая с Чувилевым я пришел в следственный изолятор навестить своих клиентов. Вызвал одного, другого, третьего, проработал. Очередь дошла до законника. Ожидая, когда его приведут, я вышел в коридор пообщаться со своими коллегами. Вдруг вижу двух человек в камуфляжной форме, с овчаркой. У меня сразу мелькнула мысль, что если они с собакой, значит, у кого-то, возможно, будут искать наркотики. А почему бы и не у меня?

Спускаюсь вниз, на второй этаж, пытаюсь позвонить в консультацию и предупредить, что, возможно, меня попытаются задержать. После телефонного разговора поднимаюсь на второй этаж. И что вижу? У моего кабинета, где я должен принимать законника, вдруг появляются два человека, один из которых держит видеокамеру. Первая мысль: сейчас мне подбросят наркотики и заснимут их изъятие на видеокамеру. Я сразу бегу к дежурному и прошу объяснить, почему эти люди находятся возле моего кабинета. Дежурный начинает объяснять, что они якобы снимают учебный фильм. В это время к моему кабинету уже ведут законника, Дато Р. Я волнуюсь, говорю, что, пока эти люди не уйдут, я принимать клиента не буду. Все в замешательстве. Появляются дежурные, администрация изолятора, все мне что-то объясняют, но я стою на своем: пока люди с камерами не уйдут, законника принимать не буду. Но сам я думаю, что даже если они и уйдут, то могут появиться позже. Пытаюсь найти какого-нибудь знакомого адвоката, чтобы тот меня подстраховал. Но, как назло, никого из знакомых рядом нет.

Законника тем временем поместили в «стакан»[24]. Обычно подследственный ожидает там вызова к следователю или к адвокату. Я продолжал настаивать на своих правах. Вскоре оператор с камерой ушел. Ввели законника. Я объяснил ему ситуацию, он с моим предложением согласился. Я был выбит из колеи, не переставал думать об опасности. Мне уже начало казаться, что вот-вот в комнату ворвутся, что нас уже записывают и что глазок датчика противопожарной безопасности на самом деле является объективом видеокамеры. Время от времени подходил к двери, прислушивался, неожиданно открывал ее, но там никого не было. Наконец наше свидание закончилось. Естественно, я ничего не передал законнику, ничего от него не взял. Вышел в коридор, чтобы сдать его, и тут к нам подошли трое. Двое из них забрали моего подзащитного и провели в соседний кабинет, чтобы тут же обыскать его, а третий, с рацией в руках, направился вместе со мной к выходу.

Сдав талончик и получив документы, я двинулся по коридору. Человек с рацией не отставал от меня. Я зашел в туалет, он остался ждать около дверей. Выхожу, он опять пристроился за мной. Покидаю здание Бутырки, но он и на улице не хочет со мной расставаться. На ступеньках его поджидает коллега в камуфляжной форме, тоже с рацией. Мой сопровождающий вдруг кивает и говорит:

– Чистый.

Второй понимающе кивает в ответ и пропускает меня. Я сажусь в машину и спокойно уезжаю.

Так что адвокатам время от времени приходится переживать и такие стрессовые ситуации.

Что же дальше?

За многие десятилетия в тюрьмах накопилось более чем достаточно серьезных, даже жизненно важных проблем. Одна из самых наболевших – это перенаселение СИЗО и тюрем. Например, в той же Бутырке в камере общей площадью 30 квадратных метров вместо 30 человек находится 100—120 заключенных. Трудно, но можно представить, в каких условиях они живут. В летнее время в камерах царит невыносимая духота. Только в последнее время заключенным разрешили приносить вентиляторы, но это мало помогает. Многие из заключенных болеют туберкулезом, венерическими заболеваниями, в том числе и СПИДом. В тюрьмах высокий процент смертности.

В Бутырской тюрьме большинство помещений находится в аварийном состоянии. Стены и потолки в широких трещинах, уже много лет не знала капитального ремонта вечно протекающая крыша, давно прогнили стропила и в любой момент могут рухнуть. Денег на ремонт у ГУИНа нет. Выделяемых государством средств хватает только на зарплату сотрудникам и питание подследственным. При нынешнем финансировании изоляторы в скором времени останутся без нормальной охраны. Контролеры из-за маленького жалованья вынуждены зачастую оказывать подследственным различные услуги за вознаграждение.

Наверное, подчинение тюрем ведомству внутренних дел все же нонсенс. Правда, в последнее время наблюдаются подвижки в решении этого вопроса. С момента вступления России в Совет Европы необходимо было выполнить главное требование: провести реформу в уголовно-правовой системе. В связи с этим президент Ельцин издал специальный указ «О реформировании уголовно-исполнительной системы Министерства внутренних дел», согласно которому все тюрьмы, находившиеся ранее в юрисдикции МВД, переходят в ведение Минюста. Однако документ вызвал далеко не однозначную реакцию в этих ведомствах. МВД старается всячески затянуть передачу Главного управления по исполнению наказаний (ГУИН) и осуществить процедуру с наименьшим материальным ущербом.

МВД сумело все же доказать, что такая передача должна носить поэтапный, реформистский характер. Минюст же с этим категорически не соглашается. Однако вопрос передачи выявил многие проблемы, требующие решения. Во-первых, отсутствие финансирования программы по строительству новых тюрем и СИЗО. Денег же, которые сейчас выделяются на нужды ГУИНа, едва хватает на текущие расходы. Во-вторых, кадровый вопрос. Указ предусматривает, что структура ГУИНа ломаться не будет и все сотрудники сохранят милицейские звания и льготы, но каких-либо нормативных актов на этот счет нет. Сотрудники СИЗО и тюрем заявляют, что не хотят работать в гражданском ведомстве. Многие сотрудники российских тюрем и СИЗО подали заявления об увольнении.

Конфликт, возникший в связи с передачей следственных изоляторов и тюрем в другое ведомство, принял настолько серьезный оборот, что для разрешения ситуации была создана правительственная комиссия во главе с премьером Виктором Черномырдиным. Она разработала два варианта выхода из кризиса: Минюст возьмет спорные объекты в аренду, или же имущество придется делить. Конечно, это правильно, когда тюрьмы и следственные изоляторы переходят в гражданское ведомство, и следователи и оперативные работники уже не могут влиять через свое ведомство на жизнь подследственных и заключенных. Но с другой стороны, на этот переход многие эксперты смотрят достаточно скептически. Нечто подобное проводилось и в 1922, и в 1953 году. Однако тогдашний Минюст не смог своими силами справиться с заключенными и вскоре вновь добровольно передал тюрьмы и колонии МВД.

С января 1997 года был введен в действие новый Уголовный кодекс, который предусматривает два относительно новых для России вида наказания: «ограничение свободы» и «арест». Судьи приговаривают к ним за совершение таких не тяжких преступлений, как неуплата налогов, незаконное предпринимательство и другие. Но отдельных помещений для этих арестантов в системе исполнения наказаний нет. Они вынуждены делить камеру с матерыми уголовниками, что на пользу им, естественно, не может пойти. Поэтому МВД и Минюст разработали положение о так называемых арестных домах и исправительных центрах – специальных заведениях, в которых будут отбывать наказание арестанты.

В новой реформе есть много существенных недостатков. Прежде всего это касается ограничения прав и свобод заключенного. Так, например, во время пребывания в арестных домах их обитателям запрещено вести переписку, смотреть телевизор и слушать радио, не предусмотрены свидания и передачи, словом, для спецконтингента арестных домов определяется режим более строгий, чем для уголовников в обычных тюрьмах.

Исправительные центры будут напоминать закрытые в 1993 году так называемые спецкомендатуры, где весь срок заключения приговоренные будут в них жить, а работать – на воле. Поэтому исправцентры власти собираются строить поблизости от промышленных предприятий, имеющих недостаток в кадрах. Кроме того, осужденных планируется использовать и на общественно полезных работах по благоустройству городов.

Трудно сейчас оценивать перспективы и эффективность будущей тюремной реформы. Однако хочется верить и надеяться, что следственные изоляторы и тюрьмы перестанут быть «тюремными университетами» для многих впервые попавших сюда людей, а также школой закаливания и выживания для многих уголовных авторитетов.

Глава девятая

Дела фээсбэшные

Спасая былой имидж

После 1991 года государственная служба безопасности не раз претерпевала большие изменения. Прошла она через бесчисленные аттестации, сокращение штатов, через бесконечные проверки на лояльность – все это, между прочим, накладывало отпечаток и на сотрудников аппарата.

Чем же занимается эта серьезная и солидная организация сегодня, то есть как реагирует на растущую преступность в стране?

Приобщение органов госбезопасности к борьбе с организованной преступностью имеет свои основания. Со временем многим стало ясно, что МВД, во всяком случае в одиночку, само не справится с оргпреступностью. С другой стороны, не менее насущным было возродить прежний имидж КГБ. Поэтому кто-то из государственных чиновников придумал, что с теми же милицейскими функциями гораздо лучше справится спецслужба. А поскольку в новом сознании людей органы госбезопасности ассоциировались с прежним их могуществом, то к КГБ действительно отнеслись бы как к единственной реальной силе, способной противостоять распространению преступности.

ФСК и ФСБ быстро адаптировались к новым условиям борьбы с оргпреступностью. В этих ведомствах созданы антитеррористический и антикоррупционный центры и другие специальные подразделения. В центре внимания этих служб разработки наиболее громких и значительных уголовных преступлений в крупных масштабах, задевающих интересы госбезопасности. Они ведут, в частности, борьбу с контрабандой, поставкой и хищением оружия в большом количестве, с торговлей наркотиками, а также со взрывами, которые столь часто раздаются в столице.

Криминал, а точнее, организованная преступность рассматривалась как серьезная угроза госбезопасности страны еще раньше, когда в конце 80-х годов по линии Пятого управления, так называемого политического сыска, а впоследствии идеологического управления, было создано специальное подразделение. В его обязанности входила работа с ворами в законе и наиболее крупными уголовными авторитетами. Никто не знает, в чем именно заключалась их деятельность, но, вероятно, она носила комплексный характер и имела многопрофильное направление. Говорят, что велась и вербовка уголовной элиты, и ее ликвидация. По крайней мере, до сих пор не стихает ажиотаж вокруг мифа о «Белой стреле» – специальном подразделении, которое занималось ликвидацией воров в законе и уголовных авторитетов.

О причастности ФСБ к борьбе с крупными экономическими преступлениями свидетельствует и такой факт. В 1992—1993 годах, когда в стране наметился большой вывоз капитала за границу вследствие неправильной экономической политики государства и отсутствия четких экономических законов, говорят, ФСБ принялась вычислять тех, кто вывозил награбленное, или, иными словами, нажитое криминальным путем, за границу. С этой целью и было создано специальное подразделение – то ли в недрах ФСБ, то ли разведки.

Конечно, ФСБ до сих пор сохранила присущую еще КГБ ауру всесильности и таинственности. Например, в следственном изоляторе «Бутырка» идет допрос законника. Присутствуют здесь и прокурор района, и следователи прокуратуры, и оперативные работники Московского РУОПа. Вдруг один из них представляется нам, адвокатам, как работник ФСБ, – что, конечно, вызывает некоторое недоумение. Собственно, с какой стати ФСБ будет заниматься не таким уж громким делом – похищением человека, в котором в данном случае обвинялся законник? И выясняется, что это руоповец, который назвался сотрудником ФСБ для того, чтобы поднять свой авторитет в глазах законника, показать ему свою значимость. Но бывает и наоборот. Например, когда ФСБ занималась делами курганской группировки, то ее сотрудники, напротив, старались представляться сотрудниками РУОПа, МУРа и иных милицейских организаций. Хотя их принадлежность к смежной «конторе» была совершенно очевидна.

Среди братвы существовало поверье, что – не в обиду будет сказано сотрудникам правоохранительных органов – с районными отделами РУВД они разберутся, МУР просто обойдут, РУОПа испугаются, а вот с ФСБ и ФСК, пожалуй, шутить не станут – это для них очень опасная машина. Какой-то страх перед ФСБ братва всегда испытывала.

Дело о водке «Абсолют»

Мне приходилось работать с оперативной службой и следственной частью ФСБ, участвовать в делах, где главным действующим лицом была влиятельная служба госбезопасности. Однако дела эти стоят как бы особняком в моей адвокатской практике.

Предыстория этого уголовного дела связана с недавним близким окружением президента. В него входили руководитель Службы безопасности президента генерал Коржаков, директор Федеральной службы контрразведки Михаил Барсуков и главный советник по спорту Шамиль Тарпищев. Тогда благодаря влиянию на президента Тарпищеву удалось уговорить его предоставить определенные льготы по импорту спиртных и табачных изделий в Россию специально созданному Национальному Фонду спорта. В то время его возглавлял председатель и одновременно президент банка «Национальный кредит», один из сподвижников и друзей Шамиля Тарпищева, Борис Федоров. Вся прибыль, которую планировалось приобрести от импорта спиртных и табачных изделий, должна была пойти на развитие спортивного движения в России. Однако, как водится, эти колоссальные суммы до спорта так и не доходили.

Большую прибыль приносил импорт водки «Абсолют». Но многие коммерческие структуры, которые занимались этим легально, нашли хитроумный выход. Водка под тем же названием стала изготовляться в Венгрии и ввозиться в Россию. Это стало приносить огромную прибыль.

Может быть, и дальше все шло бы без изменений, если бы не произошел определенный разлад в команде Бориса Федорова и Шамиля Тарпищева. Может быть, поэтому, а может, и по какой другой причине, но коммерческими операциями по импорту этой водки заинтересовались спецслужбы, а точнее, органы ФСК. Тогда такими коммерческими операциями могли заниматься только доверенные люди, круг которых был очень узок. В него входил и мой будущий клиент, Михаил П. Он был владельцем коммерческого предприятия среднего звена, одновременно служил в одной из охранных фирм и имел разрешение на пользование огнестрельным оружием.

Однажды Михаил ждал из Венгрии груз с водкой «Абсолют». Груз пришел, и несколько железнодорожных вагонов были направлены в специальный таможенный терминал недалеко от города Владимира. По неизвестным причинам товар попал в поле зрения местных чекистов. Когда сотрудник Михаила П. направился во Владимир для растаможивания груза, то его задержали, а потом арестовали спецслужбы. Через несколько часов сотрудник Михаила рассказал, кто является владельцем груза. Вот что рассказал мне сам Михаил:

– Был летний день, я, как обычно, пришел домой пообедать. Жил я тогда с женой в Мытищах. Пришел, выложил оружие – пистолет «ПМ» – и хотел было сесть за стол, как услышал звонок в дверь. Я посмотрел в «глазок» и увидел, что там стоят люди в штатском и работник милиции, который представился моим участковым. Я спросил, не открывая дверь, кто они. И тут услышал голос за дверью одного из них: «Скажи, что мы из ФСК». – «Мы из ФСК», – повторил тот.

Я удивился: при чем тут ФСК? И тут другой голос произнес: «Скажи, что мы из Московской ФСК».

Мне это показалось очень подозрительным, и я позвонил своему знакомому, полковнику Московского управления Федеральной службы контрразведки, и попросил его срочно приехать ко мне домой. Это могли быть и переодетые преступники, которые под видом сотрудников ФСК хотели вломиться ко мне. Однако гости стали настойчиво требовать, чтобы я открыл дверь. Чуть погодя я им открыл. Они вошли, показали документы работников Владимирского управления ФСК и сказали, что с санкции прокурора Владимирской области у меня в квартире будет произведен обыск.

Прежде всего их заинтересовали мои внешнеэкономические контракты. Они тут же их забрали. Взяли пистолет. Я предъявил разрешение на хранение оружия, но на них это не подействовало. Они надели мне наручники.

Вскоре приехал мой знакомый полковник и предъявил свое служебное удостоверение. «Что случилось?» – спросил он.

И совершенно неожиданно руководитель оперативной группы владимирских чекистов, капитан, отвел полковника на кухню, посадил за стол и заставил написать на имя директора ФСК России докладную записку, почему тот в служебное время находится в квартире человека, подозреваемого в совершении преступления, то есть меня. Полковник не ожидал такого поворота дела: как это капитан может приказывать полковнику?! Но тот мотивировал это тем, что находится при оперативном исполнении своих служебных обязанностей, а вот визит полковника носит не совсем понятный характер.

Полковник занервничал, попытался отшутиться, предложил все это замять, но капитан и его коллеги настояли на своем.

Вскоре меня доставили во Владимирское управление ФСК и стали тщательно допрашивать. Чекистов в основном интересовал механизм получения водки «Абсолют», документы и мои связи с Борисом Федоровым и еще с одним крупным чиновником из Главного таможенного комитета, работающим в Москве. Мне даже стали угрожать, что если я не дам компромат на Бориса Федорова или на этого чиновника, то меня привлекут к ответственности за контрабанду спиртных напитков. Они показали Уголовный кодекс, где было написано, что мне светит до десяти лет лишения свободы.

Я пал духом, понимая, что выхода у меня нет. Меня перевезли во Владимирскую тюрьму и поместили в камеру.

Ездить в провинцию рискованно

Через два дня после ареста Михаила в мою консультацию пришла его жена для заключения со мной договора. Я был удивлен: зачем им нужен московский адвокат, если они уже пригласили адвоката из Владимирской коллегии. Но жена объяснила, что Владимир город небольшой, что все друг друга знают и местный адвокат не проявляет должной активности, на которую она рассчитывала. Сам адвокат признался ей, что боится репрессий со стороны правоохранительных органов. Поэтому было решено пригласить решительного, независимого защитника из Москвы.

Я прекрасно знал, по опыту моих коллег, что любая поездка в провинциальный город московского адвоката тоже сопряжена с опасностью, которая исходит со стороны правоохранительных органов. Бывали случаи, когда адвокатам, приехавшим в небольшие провинциальные города, сотрудники милиции так и говорили: нам, мол, плевать, что вы московский адвокат, мы сейчас в вашу машину положим наркотики и заберем вас. Чтобы избежать подобной опасности и подстраховаться, я решил поехать во Владимир на машине своего клиента.

Путь до Владимира был долгим, более трех часов езды. Чтобы не рисковать, мы оставили машину на стоянке, взяли такси и доехали до здания Управления ФСБ.

Когда мы подошли к Управлению, сопровождавшие меня родственники Михаила остались ждать у проходной, а я позвонил в дверь. Она моментально открылась, я показал дежурному свое удостоверение, сказал, по какому делу прибыл:

– Могу я видеть начальника отдела капитана З.? Он ведет это дело.

Дежурный взял удостоверение, молча сверил фотографию, посмотрев на меня, и сказал:

– Одну минуту, сейчас я выясню.

Минут через пять он открыл окошко и сообщил, что следователь, капитан З., сейчас меня примет.

Еще через несколько минут подошел высокий молодой человек, лет тридцати, назвал мою фамилию и сказал:

– Пройдемте со мной.

Я сразу понял, что он, скорее всего, один из подчиненных капитана.

Мы вошли в просторный кабинет, мне предложили сесть. Я осмотрелся. Кабинет был выдержан в стиле застойных времен, даже портрет Дзержинского по-прежнему висел на стене. Портрета Ельцина я не заметил и подумал, что, наверное, Владимир относится к «красному поясу» России. Казенная гэбэшная обстановка: допотопные шкафы, стеклянные витрины, прикрытые плотной зеленой материей – и не видно, что там; на письменном столе несколько телефонов, рядом, на другом столе – факс и еще какая-то оргтехника.

Через несколько минут в кабинет вошел плотный коренастый мужчина лет тридцати пяти. Сухо поздоровался со мной, назвался капитаном З. и попросил меня предъявить документы. Кроме служебного удостоверения, я представил ему ордер на ведение дела и командировочное удостоверение, которое я заранее взял в Президиуме Московской городской коллегии адвокатов. Он внимательно все прочитал и сразу же заявил:

– Ваш, клиент, Михаил П., в общем-то не нуждается в защите, он от нее отказался.

– А что, у вас есть какие-то письменные доказательства этого?

– Да нет, есть только запись в протоколе его первоначальных показаний, что в услугах защитника он не нуждается.

Я знал, что этим стандартным приемом часто пользуются, стараясь внушить своим подследственным, что защитник им совершенно не нужен, что никакого зла ему не причинят, а только допросят, а защитник может только все испортить. Бывает, что подследственные в это верят.

Я сказал следователю:

– Знаете, я, конечно, верю, что эту запись он сделал самолично, но существует такой порядок: услышать отказ обвиняемого от него самого. Если он от меня откажется, я тут же уеду.

Мое предложение явно не устраивало капитана. Он ответил после долгой паузы:

– Сейчас попробую что-то решить.

Он нажал на кнопку и попросил кого-то немедленно зайти к нему. Через несколько минут появился молодой человек, следом вошел мужчина постарше. Молодой сотрудник чуть наклонился к капитану, и тот что-то прошептал ему. Потом следователь что-то написал и протянул бумагу пожилому мужчине. Я понял, что письменная информация касалась, конечно, меня, вероятно, он распорядился проследить за мной. Пожилой мужчина кивнул и вышел.

– Пестрые у вас сотрудники: один молодой, другой пожилой… – сказал я.

– Да, – сказал капитан, – кстати, пожилой в звании полковника, а я капитан – и им командую. А знаете ли вы, что впутались в довольно неприятное дело?

– В каком смысле? – поинтересовался я.

– Как же, ваш подзащитный напрямую связан с господином Борисом Федоровым, с председателем Национального Фонда спорта, вероятно, с Шамилем Тарпищевым и со многими другими лицами.

– И что вы этим хотите сказать? – с иронией спросил я. – Вы собираетесь всех их арестовать?

– Да нет, что вы! Мы не можем этого сделать, это не наша юрисдикция.

Но я тогда уже знал, что против Бориса Федорова строились какие-то козни и что между ним и Шамилем Тарпищевым произошла ссора. Поэтому нетрудно было догадаться, что такой «накат» на моего клиента был связан с заказом влиятельных сил, стоящих за кем-то из них.

Я поинтересовался у капитана, могу ли я увидеть своего клиента.

– Конечно, – ответил он. – Записывайте адрес следственного изолятора.

– Это что, Владимирский централ? – спросил я, когда капитан закончил диктовать.

В знаменитой Владимирской тюрьме содержатся наиболее известные представители преступного мира, опасные рецидивисты, так же, как и в «Белом лебеде». Единственное отличие между ними в том, что Владимирский централ крытая тюрьма и туда направляются особо опасные преступники.

– Нет, что вы! – сказал капитан. – Владимирский централ пока не для него. У нас есть еще один следственный изолятор, вот туда вам и надо ехать.

Я вышел из Управления ФСБ, вкратце передал родственникам Михаила, что сейчас должен буду с ним встретиться. Также сказал, что, по словам фээсбэшников, желания работать с адвокатами из Москвы у Михаила нет.

– Ну, это мы знали, – сказали они. – Они и местного адвоката пытались так же удержать, но потом все же допустили к нему.

Я прекрасно понимал, что работать в небольшом городе, где все друг друга знают, для многих адвокатов небезопасно. Не каждый возьмет на себя смелость в таких обстоятельствах вести защиту своего клиента.

Рокировка не помогла

Через некоторое время мы приехали в следственный изолятор. Это было невзрачное серое здание, обнесенное высоким забором, с натянутой поверх колючей проволокой. На территории изолятора стояли вышки с прожекторами.

Я беспрепятственно миновал проходную и поднялся на третий этаж. Дежурный офицер взял мои документы, разрешение на свидание и тут же вызвал дежурного по корпусу. Через несколько минут тот пришел и с недоумением сказал:

– Странные они люди: дают вам разрешение, а сами сразу же забирают подследственного к себе!

– Как? – спросил я.

– Его только что забрали на допрос в ФСБ, так что вам придется вернуться туда.

Я понял ловкий ход капитана. Скорее всего, одному из своих сотрудников он приказал немедленно привезти Михаила на допрос. Так что я не удивился бы, если, вернувшись в ФСБ, узнал бы, что его снова доставили в СИЗО.

Но время терять было нельзя. Мы быстро сели в машину и поехали в Управление ФСБ.

Когда я вошел в кабинет, там уже сидели капитан с каким-то мужчиной и о чем-то разговаривали. Я с недоумением сказал:

– Как же так получается, товарищ капитан, вы посылаете меня в СИЗО, а клиента забираете на допрос!

– Во-первых, на допрос не я его вызвал, – сказал капитан, – а начальник одного из оперативных отделов, и я был не в курсе дела. А во-вторых, сейчас он может с вами встретиться. Но я думаю, это мало что изменит. – Он нажал на кнопку селектора и велел срочно доставить моего клиента в кабинет.

Через несколько минут ввели Михаила. Мужчина лет тридцати – тридцати пяти, с темными волосами, немного полноватый, удивленно посмотрел на меня, видимо подумав, что приехал очередной начальник или представитель из Москвы. Но капитан тут же сказал:

– Представляю тебе твоего нового адвоката из Москвы. Ты же отказался от защиты! Но порядок требует, чтобы я ненадолго оставил вас наедине, и ты можешь сам сказать ему, что отказываешься от защиты.

Капитан и не думал скрывать своих намерений и прямо намекал моему подзащитному, что тот должен отказаться от моих услуг.

Когда капитан вышел, Михаил наклонился ко мне и прошептал:

– Они заставляют меня отказаться от защиты. Я, конечно, хочу адвоката, но боюсь, что ваше участие может слишком все усложнить.

Я также шепотом ответил ему:

– Здесь и так все сложно, и повредить себе ты уже не можешь хотя бы потому, что уже арестован.

– Да, они меня сейчас обвиняют по одной статье, но собираются предъявить и вторую.

– Какую?

– Незаконное хранение оружия.

– Пусть попробуют. Я разобью это обвинение в три минуты, – сказал я уверенно.

Иначе я и не мог, потому что надо было как-то внушить уверенность клиенту в том, что участие адвоката в его деле не ухудшит, а, наоборот, улучшит ситуацию. Бывает, правоохранительные органы пытаются запугать подследственного и внушить ему, что участие в деле адвоката излишне и чревато неприятностями. В таких случаях приходится очень внимательно, с четким психологическим расчетом, ненавязчиво убеждать клиента, что сотрудники правоохранительных органов вводят его в заблуждение, что его отказ только усугубит положение. Бояться ничего не надо. Нечто подобное я попытался втолковать Михаилу.

В конце концов я сказал ему:

– Давай сделаем так. Ты не будешь отказываться от моего участия в деле. А если уж ситуация очень сильно изменится, тогда сам решай, как быть, это твое право.

Я догадывался, что кабинет прослушивается, и, как только мы умолкли, дверь приоткрылась и вошел капитан:

– Вы закончили?

– Да, мы закончили, – сказал я.

– И какое ваше решение?

– Мой подзащитный считает, что ему нужен адвокат, поэтому будем работать.

– Хорошо, это его право, – зло взглянув на Михаила, сказал капитан. – В таком случае, чтобы ваша поездка к нам не прошла впустую, мы сейчас проведем очередной допрос для предъявления вашему подзащитному нового обвинения.

Капитан сделал свое заявление с такой помпой, с таким непередаваемым пафосом, что, возможно, и возымело бы психологическое воздействие на моего клиента. Но я тут же подмигнул ему – мол, не бойся, все будет нормально.

Капитан достал листок и зачитал заранее написанный текст следующего содержания: такого-то числа Михаил П., придя в свою квартиру, имел при себе служебное оружие – пистолет «ПМ» (пистолет Макарова), который он взял без разрешения на работе, что категорически запрещается. Таким образом, его действия подпадают под статью 218 Уголовного кодекса о незаконном хранении оружия.

– Слушаем ваши объяснения, – произнес затем капитан.

– Могу я переговорить с подзащитным? – попросил я.

– Пожалуйста. – Но тут же, опередив меня, сказал: – Вот видишь, мы к тебе относились нормально, ты сидел в хороших условиях, в камере у тебя был спокойный сокамерник, мы тебя не напрягали. А теперь, когда ты нам не доверяешь и привлекаешь к делу адвоката, от которого мы можем ожидать чего угодно, мы вынуждены оформлять тебя по полной программе. Слов своих мы на ветер не бросаем и предъявляем обвинение еще и по статье о незаконном хранении огнестрельного оружия. Будут еще и соответствующие изменения в твоем содержании.

Капитан открыто и бесцеремонно оказывал психологическое давление на моего подзащитного.

– Не бойся, Михаил, – сказал я. – Во-первых, статья совершенно к тебе неприменима. Во-вторых, по этой статье полагается два года, а по статье по контрабанде срок наказания значительно выше, поэтому статья по оружию будет поглощена первой статьей. А чтобы не быть голословным, я сейчас постараюсь убедить следователя, что вторая статья к тебе вообще неприменима. – И я перешел в наступление. – Значит, так, мне стало совершенно очевидно, что вы, как следователь, применяете к моему клиенту недозволенные методы.

– Какие? – удивленно посмотрел на меня капитан.

– Вы оказываете на него психологическое воздействие, тем самым подавляете его волю и в итоге получаете удобный для вас материал. Так вот, этого не будет. Более того, в Уголовно-процессуальном кодексе, который регламентирует весь процесс следствия, сказано, что следователь обязан всесторонне и полно обследовать дело. В этой связи я предлагаю вам выслушать нашу версию. Неприменима статья 218 по незаконному хранению огнестрельного оружия к моему клиенту потому, что разрешение на ношение оружия у него было правильно оформлено. Не так ли? А что касается того, что он заехал домой на обеденный перерыв, так это ничем не регламентировано, поскольку его служебная деятельность, как мне известно, не имеет четкого ограничения времени обеда.

– Но он же заехал, – сказал капитан, – домой, не выполняя служебные обязанности!

– Ну и что? А где записано, в каком законе, что если человек имеет разрешение на ношение огнестрельного оружия, то он не может носить его в неслужебное время?

– Но существует официальная инструкция.

– Минутку, – перебил я его. – Ваша инструкция касается только вас. Насколько мне известно, мой подзащитный в органах государственной безопасности не служит, и применять эту инструкцию к нему невозможно. К нему может быть применим только закон. А если вы будете настаивать на предъявлении этого обвинения, то я немедленно обжалую ваше действие с помощью прокурора города Владимира, а если понадобится, то и Генерального прокурора.

Капитан понял, что адвокат попался не робкого десятка.

– Хорошо, – сказал он. – Сейчас мы прервем допрос и перенесем его на завтра.

– Послушайте, – запротестовал я, – мы же только начали разговор, а вы его уже прерываете. Я же приехал сюда за сто с лишним километров, из Москвы, потратил более трех часов на дорогу. Неужели нельзя полностью допросить моего подзащитного?

– Нет, – сказал капитан с явным злорадством, – нельзя. А вы не волнуйтесь. Что касается вашего устройства, то мы вам с этим поможем. Поселим в гостиницу.

Я прекрасно понимал, что стоит за такой помощью: не исключено, что в гостинице против меня будет совершена очередная провокация или попытка скомпрометировать.

– Большое спасибо за заботу, – ответил я, – но в гостинице я не нуждаюсь.

– Неужели вы на ночь глядя поедете в Москву?

– Наверное, я просто сам решу, где мне остановиться. По крайней мере, я не обязан ставить вас в известность о своем местонахождении.

– Нет, конечно, но лучше вам все же воспользоваться местной гостиницей.

Он уже хотел рассказать мне о ней, но я перебил его и снова сказал, что вопрос о своем местонахождении я способен решить сам.

«Волга» нас проворонила

Я прекрасно понимал, что, когда выйду из здания ФСБ, за мной сразу же будет установлена слежка.

Я и родственники Михаила пошли прочь от здания ФСБ. Затем я сделал вид, что у меня развязался шнурок на ботинке, наклонился и посмотрел назад. Из здания ФСБ шли несколько человек. Вон тот мужчина, пожалуй, последовал за нами, а может, и другой, который с женщиной… Мы сели в машину и выехали со стоянки. Я постоянно смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь обнаружить слежку. Но пока ничего подозрительного я не заметил.

Мы выехали на трассу Владимир – Москва. Машин в вечернее время было мало, и нетрудно было бы вычислить, кто за нами едет. Вскоре сзади замаячила обычная серая «Волга». Но, как выяснилось, не совсем обычная – номер начинался с двух нулей, а на крыше торчали две антенны – одна для радиотелефона, другая для рации.

Я попросил водителя снизить скорость и пропустить «Волгу» вперед. Мои попутчики тоже понимали, что за нами, вероятно, будет слежка. Машина нас обогнала, и я успел заметить, что сидящие в ней люди с удивлением посмотрели в нашу сторону. Следующим ходом с их стороны могла быть остановка нашей машины у поста ГАИ. Там они могли позволить себе любую провокацию. Планы у капитана были простые: создать головную боль, заморочки для адвоката, чтобы тот, то есть я, поубавил свое рвение.

Мы ехали, и я внимательно всматривался в дорожные щиты, указывающие расстояние до поста ГАИ. В конце концов я кое-что придумал. Когда до поста ГАИ оставалось двести метров, я попросил водителя остановиться.

– Вы понимаете, что на посту ГАИ нам могут устроить какую-нибудь провокацию, – сказал я, – поэтому давайте сделаем вид, что у нас сломалась машина.

Мы быстро сымитировали поломку машины, встали на обочине и стали голосовать, чтобы нас взяли на буксир. Моя уловка сводилась к следующему: если мы привяжем нашу машину, скажем, к грузовику, то гаишники сразу не разберут, что на буксире идет именно наша машина, и могут ее пропустить.

Через некоторое время нам удалось остановить грузовик и уговорить водителя взять нас на буксир. Включив аварийные огни, мы поехали в сторону поста. Я, как и мои попутчики, напряженно всматривался вперед. Вскоре мы заметили, что действительно серая «Волга» с антеннами стояла в стороне, недалеко от поста ГАИ, а человек в штатском и гаишник внимательно смотрели на поток автомобилей. Но нас они не заметили. Или не узнали. Нам даже показалось это странным.

Приехав домой, я, конечно, не переставал думать о том, что еще может быть предпринято против меня и Михаила. Но я решительно отогнал беспокойные мысли и стал готовиться к делу: поднял различные комментарии к статьям по контрабанде, изучил разъяснения по данному предмету пленума Верховного суда, порылся в журналах. Вскоре картина прояснилась окончательно. По обвинению в контрабанде может быть привлечено только лицо, чья подпись стоит на таможенных документах. Подписи же Михаила, как я знал, на документах не было. Михаил был владельцем торговой фирмы, которой предназначался груз, но не должностным лицом. Ответственность за перевозку и растаможивание лежала на генеральном директоре, который, кстати, тоже был под арестом. Выходило, что Михаил не мог быть обвиняемым по этому делу. Такое резюме меня, конечно, взбодрило.

Наши козыри

Через несколько дней я снова отправился во Владимир. Я уверенно раскладывал перед Михаилом наши козыри, доказывающие его непричастность к данному уголовному делу. Следователь молча слушал.

На лице Михаила я прочел уверенность и надежду. Закончил я свою защитительную речь перед следователем тем, что назвал дело явно сфабрикованным.

– Мне неизвестны причины фабрикации, – сказал я. – Дело я собираюсь обжаловать через местного прокурора, а если не поможет, то подам апелляцию в прокуратуру Москвы. Кроме того, я подам жалобу в суд на незаконный арест моего клиента.

Я выжидающе посмотрел на следователя. Он вел себя уже иначе. Не знаю, что повлияло на его поведение, но держался он более дружелюбно и менее агрессивно.

– Мы не будем инкриминировать вам хранение оружия, – сказал он. – Я посоветовался с прокурором. Вы действительно оказались правы. А что касается ваших замечаний, то тут будет решать суд. Моя задача провести следствие, что, в общем-то, я и сделал. А дальнейшую судьбу вашего клиента решит суд. Что же касается освобождения его из-под стражи, то освободить его, конечно, надо, но это лишь мое личное мнение, – подчеркнул он.

Я понял, что, вероятно, существует какой-то заказ и кто-то стоит над капитаном.

– Хорошо, – сказал я, – значит, будем подавать в суд.

Через некоторое время суд, как ни странно, вынес решение в нашу пользу, и вскоре Михаил под залог был освобожден из-под стражи. Семья была очень рада. Он вернулся в Москву. Время от времени мы с ним приходили на допросы, которые становились все реже и реже.

Вскоре произошел знаменитый скандал с 500 тысячами долларов в коробке из-под ксерокса, с которыми сотрудники Службы безопасности президента задержали Астафьева и Лисовского при их выходе из Белого дома. После этого со своих постов ушли могущественный в недалеком прошлом генерал Коржаков, генерал Барсуков, Сосковец. Следом был лишен всех своих постов и Шамиль Тарпищев. Нас с Михаилом вообще перестали вызывать на допросы, будто интерес к нам полностью пропал. Михаил не раз спрашивал, как ему можно узнать о дальнейшей судьбе своего дела. Но я говорил, что самим ничего предпринимать не надо, раз никто нас не спрашивает.

Еду за финалом

Прошло почти три месяца. Казалось, все сроки для ведения уголовного дела вышли. Все-таки мне и самому хотелось узнать, отчего вышла такая заминка. Без Михаила, но с его ведома я поехал во Владимир.

Когда я вошел в знакомый кабинет и поздоровался с капитаном, он сказал, что очень занят и у него совершенно нет времени со мной разговаривать. Он то и дело куда-то звонил.

– Хорошо, но могу я узнать, какова же судьба нашего дела? – все-таки спросил я.

– Ваше дело прекращено, – ответил капитан. – Что же касается генерального директора, то его дело забрало Московское управление. Так что вам и карты в руки.

Я был рад. Трудно теперь судить, что явилось причиной такого благополучного исхода. Может быть, помогла и злополучная коробка из-под ксерокса, или же последовавшая за этим перестановка политических сил, или неперспективность этого уголовного дела, что поняли в ФСБ. А может, это было просто везением. Но главное – результат: дело в отношении Михаила было прекращено, и наша победа была очевидна.

Дело Яничева – Ильюшенко

В сентябре 1995 года мне неожиданно позвонил знакомый работник Генеральной прокуратуры, к которому не так давно я сам обращался по одному уголовному делу. Он попросил встретиться и проконсультировать его по одному вопросу. Встреча состоялась недалеко от Генеральной прокуратуры.

Порасспросив о житье-бытье, он изложил свою просьбу.

– Дело в том, что у нас в прокуратуре работал когда-то один человек, заместитель Генерального прокурора Эльдар Узбеков. Его зять, бизнесмен Петр Яничев, владеет крупной компанией «Балкан-трейдинг», которая расположена в подмосковном городе Балашиха. Петр Яничев был в дружеских отношениях с и. о. генерального прокурора Алексеем Ильюшенко. Но недавно бухгалтера Петра Яничева неожиданно вызвали в Московское управление ФСБ на допрос. Продержали его там два дня, а потом и арестовали.

Сотрудник прокуратуры спросил у меня, какой ход дела возможен в отношении Петра Яничева.

Я сказал, что может быть по-разному. Если взяли главного бухгалтера предприятия, которое возглавляет Петр Яничев, то нельзя исключать, что на допрос вызовут и самого хозяина предприятия, а потом и арестуют. Ведь обвинение, предъявленное главному бухгалтеру, не может не быть связано с подозрениями против генерального директора.

Мой собеседник улыбнулся, как бы давая понять, что Петр Яничев все-таки зять бывшего заместителя генерального прокурора и близко знаком с и. о. генерального прокурора, то есть как бы обеспечен надежной «крышей». Я возразил, что многое значит и политическая ситуация в стране, а она у нас постоянно меняется.

Мои предсказания, видимо, не очень его убедили, потому что он ко мне больше не обращался. Но спустя некоторое время я узнал, что Петр Яничев был взят под стражу.

В декабре 1995 года ко мне обратились родственники Петра Яничева с просьбой выступить его защитником. Дело к тому времени вело Управление ФСБ по Москве и Московской области, и Яничев обвинялся в хищении крупных сумм путем мошеннической операции. Получив, по версии следствия, льготы на закупку нефти, он создал так называемый нефтяной тендер, то есть фактически нефть покупал у самого себя, а затем по повышенным ценам продавал ее за границу. Позже Яничева и Ильюшенко стали обвинять в даче и получении взятки в виде закупки трех джипов по заниженной цене – около 20 миллионов рублей, – хотя на самом деле новые джипы стоят примерно 45 тысяч долларов.

К тому времени у Яничева было уже три адвоката, причем двое из них высококвалифицированные юристы. А Давид Бурштейн – один из опытнейших адвокатов, член Президиума Московской городской коллегии адвокатов – в недалеком прошлом принимал у меня вступительные экзамены при поступлении в адвокатуру. Позиция адвокатов Яничева, возможно, и была верна, но достаточно пассивна. Они не хотели переходить в наступление против следствия. Может быть, сказывался их большой жизненный опыт, и они, учитывая возможную реакцию со стороны ФСБ, не хотели ухудшать положение своего клиента, находившегося к тому времени в Лефортове. А может быть, просто считали, что ведение дела в наступательном характере бесперспективно. Как бы то ни было, а родственников Яничева больше устраивала наступательная позиция адвоката, и они пригласили меня.

Однако в скором времени арестовали и. о. генерального прокурора Алексея Ильюшенко и поместили его в Лефортово. Дела у ФСБ забрала Генеральная прокуратура. Однако впоследствии, окунувшись в это дело, я узнал, что ФСБ продолжала играть в нем одну из главных ролей.

Я «наезжаю»

Для ведения наступательных действий в деле Яничева существовало большое препятствие. Дело в том, что адвокат может ознакомиться со всеми материалами дела лишь после его окончания. А до этого в его распоряжении могут быть только документы, которые подписал непосредственно сам подзащитный. Поэтому оперативная и следственная информация по этому делу была мне недоступна. Так что я решил выходить из глухой защиты. Наиболее приемлемым шагом в этом направлении была бы широко организованная информационная кампания, которая донесла бы версию защиты до сведения общественности. Оперативным поводом для выступления в СМИ послужил нашумевший арест Алексея Ильюшенко. Но перед тем как провести свою акцию, мне необходимо было изучить существо дела. Я неоднократно бывал в компании «Балкан-трейдинг» в Балашихе. Изучил многие документы, контракты, беседовал с бывшими подчиненными, сослуживцами Яничева и пришел к выводу, что все его действия носили законный характер, а деятельность его была вполне легальной в соответствии со специальным постановлением правительства. Я связался со многими журналистами, телевизионными компаниями, выступил с рядом интервью, где утверждал, что дело это заказное, сфабрикованное и не имеет никакого юридического основания.

Мои интервью по делу Петра Яничева заинтересовали журналистов, и они стали часто посещать компанию «Балкан-трейдинг». Хотя отклики и комментарии печати не всегда были в нашу пользу и поддерживали также позицию следствия.

В новом тогда журнале «Профиль» началась публикация серии статей, которые освещали дело Яничева и Ильюшенко по материалам подслушанных телефонных разговоров между ними. Согласно публикациям, Алексей Ильюшенко, в бытность и. о. генерального прокурора, оказывал всяческое покровительство своему знакомому Петру Яничеву, помогал открывать двери в кремлевские кабинеты к высокопоставленным чиновникам. Но информация в статьях не носила уголовного характера, а, скорее всего, свидетельствовала о лоббировании, покровительстве, которое уголовно не наказуемо.

Наряду с нашей кампанией в защиту Петра Яничева следственные органы предприняли демарш. В офис в Балашихе стали неожиданно приезжать весьма представительные бригады от следственных органов. Однажды прибыла бригада почти из двадцати человек, куда входили представители ФСБ, Генеральной прокуратуры, Балашихинской прокуратуры, сотрудники налоговой инспекции и налоговой полиции. Они занимались комплексной проверкой: изымали документы, знакомились с делами. Наложили арест на все имущество и счета фирмы «Балкан-трейдинг». Более того, было предъявлено еще одно обвинение: в неуплате фирмой крупной суммы налогов в бюджет государства. Но и это не соответствовало действительности, так как счета «Балкан-трейдинг» были арестованы без согласия следственных органов, и никто не мог снять с них никакую сумму, чтобы уплатить налоги.

Компания «Балкан-трейдинг» фактически полностью вышла из рабочего ритма: была отключена электроэнергия, тепло, заморожены контракты. Многие недобросовестные партнеры Яничева воспользовались его арестом и, несмотря на то, что доля Яничева составляла 75 процентов акций банка «БАМ-кредит», вывели его из правления. Впоследствии ему все же удалось вернуть себе банк. Один из партнеров порвал с Яничевым, создав собственное дело на капиталы «Балкан-трейдинг».

Дело Петра Яничева продолжало развиваться. Мои коллеги-адвокаты также стали выступать с интервью, активно писать различные жалобы в судебные и прокурорские инстанции по поводу незаконного содержания Яничева под стражей. Согласно Уголовно-процессуальному кодексу максимальный срок содержания подозреваемого под стражей может быть не более полутора лет. Полтора года уже прошли, а Яничев продолжал сидеть, хотя уже полностью ознакомился с делом и все следственные действия против него были прекращены. Он сидел в ожидании суда. Поэтому адвокаты и подали жалобу в Московский городской суд о немедленном освобождении Яничева. Однако следствие выдвинуло контраргумент, что Петр Яничев содержится под стражей потому, что его подельник Алексей Ильюшенко еще не ознакомился с материалами своего уголовного дела. Но, во-первых, Алексей Ильюшенко был арестован спустя полгода после задержания Петра Яничева, а во-вторых, его уголовное дело состояло примерно из двадцати томов, и быстро с ним ознакомиться было невозможно. Следователи посещали Ильюшенко для ознакомления с материалами следствия не каждый день, и, кроме того, времени на это отводилось не много.

Московский городской суд нам отказал. Мы обратились в Верховный суд. Опять пригласили журналистов, они взяли интервью у Давида Бурштейна, адвоката Ильюшенко Александра Алксниса.

Благодаря стойкости самого Петра Яничева, а также работе его адвокатов он весной 1997 года был выпущен из-под стражи. Сейчас Петр Яничев активно занимается предпринимательской деятельностью.

А бывший подследственный Алексей Ильюшенко работает чиновником в аппарате московского правительства.

Глава десятая

Врач мафии

Как-то под вечер в моей квартире раздался телефонный звонок. На другом конце я услышал знакомый голос моей соседки по подъезду врача-гинеколога Марины. Она была взволнована.

– Марина, что случилось? – поинтересовался я.

– Мне нужно срочно посоветоваться. У меня очень важное дело. Можно мне к вам прийти?

– Конечно, – сказал я.

Через двадцать минут она уже стояла на пороге моей квартиры. Вид у нее был очень встревоженный.

– Проходи, раздевайся, – сказал я.

– Куда мне – в гостиную или на кухню? – спросила она.

– Как хочешь.

Марина раздумывала недолго.

– Пожалуй, в гостиную. Не возражаешь?

– Хорошо, садись. Может, выпьем? – предложил я.

Но Марина, почувствовав, что ей чего-то не хватает, встала и спросила:

– Можно, я пойду на кухню? Там покурю…

Марина прошла на кухню, вытащила из сумки пачку сигарет, достала одну, поднесла к ней дрожащей рукой зажигалку, прикурила, жадно втягивая дым. Марине было тридцать два года. Она была немного повыше меня, стройная, с темными волосами, с темно-карими глазами, с открытым лицом. Единственное, что немного портило ее, это острый нос. Я поддерживал с ней дружеские отношения. Дело в том, что у нее лечилась моя бывшая супруга. Потом они стали подругами, и мы стали дружить семьями. Но вслед за этим произошел разлад. У Марины не сложилась жизнь с мужем, точнее, она уличила его в измене и выгнала. С тех пор Марина около двух лет жила одна, перепоручив воспитание своей дочки родителям, которые жили недалеко.

Еще до того, как Марина начала работать в нашей поликлинике, она преподавала в одном из медицинских училищ, а затем решила одновременно заняться и практикой. С помощью знакомых она устроилась в закрытую поликлинику, точнее, в медсанчасть, принадлежащую одному крупному предприятию. Сначала медсанчасть обслуживала только сотрудников того предприятия, к которому относилась. Но с началом рыночных отношений, когда все были поставлены на жесткий хозрасчет, медсанчасть стала принимать и людей со стороны, оказывать им платные услуги. Вскоре в значительной степени расширилась регистратура, появился дополнительный медицинский персонал. Теперь у Марины как у гинеколога была большая клиентура. А надо сказать, что Марина работала не полную рабочую неделю, а только четыре дня, оставляя себе два дня на преподавание в медицинском училище.

Марину в медсанчасти коллектив, который работал там долгие годы, встретил достаточно враждебно. По поликлинике поползли интриги. Коллектив был разделен на определенные кланы, группировки, которые враждебно относились даже к своим коллегам. Марина не примкнула ни к одной из группировок и жила своей жизнью. Естественно, так получилось, что несколько врачей, а в большей степени медсестры невзлюбили Марину и стали пытаться выжить ее. Однако Марина старалась не обращать ни на что внимания и очень много работала. Постепенно она обзавелась и элитарной, богатой клиентурой.

В результате Марина стала приносить медсанчасти серьезный доход. Поэтому все попытки выжить Марину из медсанчасти наталкивались на серьезное сопротивление со стороны администрации. Однако Марина прекрасно понимала, что и в администрации некоторые тоже недолюбливают ее. Но Марина все равно ни во что не вмешивалась, приветливо здоровалась со всеми и старалась ни с кем особо не сближаться.

– Так что же у тебя случилось? – нарушив молчание, спросил я.

– Меня завтра вызывают на допрос в милицию… Точнее, в РУОП. Поэтому я и пришла посоветоваться с тобой.

– Господи, что же ты натворила? Да еще организованная преступность…

– Не знаю, – пожала плечами Марина. – Просто вчера позвонил, как его там – следователь или оперативник, – и вежливо пригласил меня к телефону. Любка, ты знаешь, моя медсестра…

– Да, конечно, – кивнул я головой.

– Так вот, Любка позвала меня к телефону. Этот работник милиции поинтересовался, когда я смогу прийти к нему на беседу. Я, со своей стороны, спросила: а что это за беседа и почему я должна туда идти? И что это вообще – допрос?

Да, что-то вроде этого, ответил он. И сказал, что если я не приду, то они вызовут меня официально, повесткой… Но я сказала, что повестка мне не нужна, я готова прийти. Но, честно говоря, я растерялась. Может быть, и нужно было дождаться повестки? Как ты считаешь?

Я пожал плечами.

– Я этих тонкостей не знаю… А сама-то ты что думаешь, почему к тебе такой интерес?

– Как ни странно, я женщина законопослушная, ничего не нарушала. Хотя, – задумчиво сказала Марина, – есть несколько ситуаций…

Она внимательно посмотрела на меня. Я почувствовал, что она размышляет о том, продолжать рассказ или нет.

– Решай сама, – сказал я, – ты можешь мне ничего не говорить.

Марина закурила вторую сигарету.

– Нет, пожалуй, я все же расскажу тебе, – решительно сказала Марина. – Может быть, ты сам поймешь, почему меня вызывают.

Я молча кивнул головой.

– В общем, ты знаешь, какой народ работает у нас в медсанчасти.

– Конечно, – улыбнулся я.

– Одна Любка чего стоит!

Я представил себе Любку. Она была медсестрой, с которой работала Марина, – такая здоровенная девица, крашеная блондинка, лет тридцати пяти, с голубыми глазами и с большими наклеенными ресницами. Она постоянно была в курсе всех интриг. Можно было сказать, что именно она затевала все войны и разборки в медсанчасти. Когда не было работы, Любка слонялась из одного кабинета в другой, собираясь с медсестрами в коридорах и о чем-то перешептываясь. К тому же Любка была человеком завистливым. Каждый раз, когда Марина принимала ту или иную богатую клиентку, Любка всячески пыталась влезть в доверие к ней, завязать дружбу. Но существовал определенный барьер. Любка все чаще обращалась к Марине, чтобы та «отстегнула» ей определенную сумму от тех подарков, которые делали ей клиенты. Но, как правило, никакой суммы не было. Обычно врачу приносили подарки, сувениры. Поэтому Марине приходилось время от времени выплачивать Любке какую-то сумму из собственного кармана, так сказать, делиться с ней. Другой особенностью Любки было то, что она очень любила выпить. Практически весь спирт, который получала медсанчасть и который должен был идти на перевязку и на другие медицинские цели, Любка умудрялась распивать с такими же, как она, медсестрами. Часто такие выпивки заканчивались для них плачевно, иногда даже возникали мелкие потасовки. Но обычно были мощные пьянки до поздней ночи. Иногда они приглашали своих любовников. В общем, Любка вела довольно активный образ жизни.

– Что, в Любке дело? – осторожно поинтересовался я.

– Нет… Хотя, конечно, я думаю, она в этом деле играет далеко не последнюю роль, – добавила Марина. – В общем, началось все с того, что мне привезли женщину на роды в наручниках.

Я вытаращил глаза от удивления.

– Как это?

– Может быть, это и есть начало… Недалеко от нас находится прокуратура. А там, рядом, – отделение милиции. Как-то ближе к вечеру в дверь неожиданно постучали. Любка открыла. На пороге стояли два милиционера и еще один мужчина в гражданском. Он молча вошел, поздоровался и сказал:

– У нас ЧП. Одна из задержанных женщин, которые проходят по уголовному делу… У нее схватки начались. Она, по-моему, рожает, а может быть, у нее выкидыш…

Я удивленно посмотрела на него и подумала: надо же, какой специалист в области гинекологии!

– Возможности везти ее в больницу или в роддом у нас нет, она очень кричит, у нее уже схватки, – повторил мужчина. – Поэтому мы и привезли ее к вам…

Не успел он закончить фразу, как двое других ввели под руки молодую девушку, лет двадцати двух, с большим животом, держащуюся за него руками. Тут я заметила, что девушка была в наручниках.

– Господи, – не выдержала я, – да вы хоть наручники снимите!

Но милиционеры замялись и посмотрели на человека в штатском. Вероятно, он был старшим у них.

– Вообще-то, мы не имеем права этого делать. Она у нас проходит по разряду особо опасных, – сказал он.

– Но она же женщина, и сейчас может родить, – сказала я, укладывая роженицу на кушетку.

Роды обещали быть тяжелыми. Женщина кричала не переставая. Я повернулась к милиционерам и сказала:

– Пожалуйста, покиньте помещение! Вы не должны присутствовать здесь.

Милиционеры снова неуверенно посмотрели на старшего. Тот отвернулся и сказал:

– К сожалению, у нас работа такая. Она ведь не просто ваша пациентка, а подозреваемая в совершении серьезного преступления. Поэтому мы не можем оставить ее одну.

– Да что же вы себе позволяете! – закричала я. – Вы понимаете, что тут все должно быть стерильным!

Старший подумал и сказал:

– Хорошо, один останется тут, а мы подождем в коридоре.

Он и еще один милиционер вышли, а сержант остался в кабинете, причем сел около окна и отвернулся…

Роды были тяжелыми, длились около двух часов. Наконец появилась головка ребенка. Родилась девочка. Любка сразу запеленала ее и отнесла в другую комнату, находящуюся рядом с нашим кабинетом.

– Что теперь делать? – спросила я.

В кабинете уже появился милиционер в гражданском.

– Пусть она немного отдохнет, – сказала я.

Женщина была в ужасном состоянии. Она лежала не двигаясь. По ее лицу было видно, что боль все еще продолжала ее беспокоить.

– Она может ехать? – спросил старший.

– Да вы что, с ума сошли? – закричала я. – Она после таких родов должна минимум три дня лежать!

– Нет, это невозможно, – и милиционер взглянул на часы. – Пусть она полежит тут еще полчаса, придет в себя. Через полчаса мы должны отвезти ее в тюрьму.

Я пожала плечами. Спорить было бесполезно.

Затем я вышла в другую комнату посмотреть на ребенка. Вернулась минут через десять. Женщина продолжала лежать. Я посмотрела на нее и поймала ее взгляд. Не знаю, что было в этом взгляде – то ли крик о помощи, то ли призыв к участию, но мне стало не по себе. Я не знала, что она совершила, наверное, какое-то тяжкое преступление, может быть, участвовала в каких-то побегах, раз ее так сильно стерегут, но мне стало ее очень жалко, чисто по-женски. Ведь сейчас она была в беспомощном состоянии, истекала кровью, борясь с безумной болью, да еще и в наручниках… Милиционеры же времени зря не теряли. Они уже вызвали «Скорую», которая забрала новорожденную и отвезла, вероятно, в Дом ребенка. Вскоре я снова поймала на себе взгляд женщины и обратилась к старшему милиционеру:

– Послушайте, моя пациентка нуждается в больничном уходе. Вы ее хоть в больницу отправьте!

– Хорошо, мы учтем ваше пожелание, – ответил он. – Но, к сожалению, ее место не в больнице, а в тюрьме.

– Но, насколько мне известно, существуют же тюремные больницы?

Милиционер немного подумал, потом медленно подошел к телефону и стал набирать номер. Вскоре я услышала, как он объясняет кому-то сложившуюся ситуацию. Наконец, он, прикрыв трубку рукой, обратился ко мне:

– Вы можете объяснить моему начальнику, так сказать, с медицинской точки зрения, что она нуждается в больничном уходе?

– Конечно, – с готовностью сказала я и подошла к телефону.

В трубке раздался бас:

– Так что там случилось, доктор? Ей угрожает опасность?

– Конечно, – ответила я, – она потеряла очень много крови. – И я начала перечислять все возможные осложнения, которые могли произойти с моей пациенткой. Вероятно, мой рассказ произвел большое впечатление, и начальник сказал:

– Хорошо, позовите Никитина к телефону.

Никитиным, как оказалось, был человек в штатском. Он взял трубку и спустя тридцать секунд коротко сказал:

– Слушаюсь!

После этого он положил трубку и повернулся к роженице.

– Ну, повезло тебе! – сказал он ей. – В тюремную больницу тебя везем. Скажи спасибо доктору!

– Глаза женщины засветились. И этот взгляд я помню до сих пор, – сказала Марина, прикуривая очередную сигарету.

– И что же тут криминального? – удивился я. – Ты хочешь сказать, что тебя вызвали за криминальный аборт? Ты же этого не делала.

– Нет, не делала. Здесь особого криминала нет, я это рассказала, потому что на душе наболело. Просто ее глаза передо мной стоят до сих пор.

– А дальше что было?

– А дальше – самое интересное. Одна из моих пациенток решила уехать на постоянное место жительства в Канаду. Она вышла замуж за предпринимателя и решила жить там. И, как часто бывает, зашла ко мне попрощаться. И в конце, после того, как мы с ней попрощались, она меня осторожно спросила: а не могли бы вы моих подруг взять на обслуживание, наблюдать? Я согласилась. Вскоре, по ее рекомендации, пришли две женщины, лет по тридцать, – Анжела и Аня, хорошо одетые, приехали на дорогих иномарках. Мы сели и стали разговаривать. Потом, через какое-то время, – Марина усмехнулась, – моя Любка вычислила этих девиц и сказала, что это жены бандитов. В общем, мужья у них в мафии, в крутой. Поэтому они и лечатся у нас. Конечно, я не очень-то в это поверила, думала – раз они жены крутых мафиози, то могли бы найти поликлинику и посерьезнее. Но, с другой стороны, рекомендация той пациентки, которая уехала в Канаду, о моей квалификации сыграла большую роль. Постепенно они вошли в разряд постоянных клиентов.

Как-то один раз, когда они были в кабинете и уже собирались уходить, в дверь неожиданно постучали. Появился тот самый оперативник в штатском, Никитин, который пару месяцев назад привозил мне роженицу в наручниках.

– И что, он арестовал твоих пациенток? – улыбнулся я.

– Нет, – Марина раздраженно покачала головой, – за что? Просто он привел какую-то женщину ко мне на прием. Черт его знает, кто она была – то ли его любовница, то ли жена друга… Короче, он стал просить, чтобы я взяла ее на обслуживание. Я согласилась – как я могу отказать? Пускай лечится… Тогда я еще не знала, чем это кончится.

Я с интересом слушал.

– Дальше эти девчонки стали у меня лечиться. Вскоре я узнала их истории. Одна из них работала кассиршей в универмаге, потом познакомилась со своим будущим супругом, вышла за него замуж. С работы, естественно, ушла. Стала получать деньги от мужа – чуть ли не пять тысяч долларов он ей в месяц давал, – ездила целый день со своей подругой по магазинам, по спортклубам, по прочим местам. Короче, все у нее было в порядке.

Прошло время. Однажды вбегает в кабинет Любка и с порога кричит – хорошо, в кабинете никого не было: «Марина, Марина, пойдем, там стрелка намечается! Столько людей на иномарках приехало! Бандиты стрелку затеяли!» Высунулась я в окно – действительно, много машин съехалось. Улица у нас достаточно пустынная, хотя и находится рядом с проспектом. Вероятно, поэтому тут и наметили стрелку. Все сотрудники из окон повысовывались, ждут, будут они стрелять или нет. Мне же наблюдать за этим никакого желания не было. Тем более рабочий день кончился, и я уже начала собираться домой. Надела плащ, собрала вещи и вышла из поликлиники. Иду в сторону метро. Машины уже разъехались, но две остались на обочине. Как только я поравнялась с одной из них – шикарным «Мерседесом», – дверца открывается, и выходит высокий широкоплечий мужчина в белом плаще. Он называет меня по имени-отчеству и приветливо здоровается. Я глаза полтинниками на него – откуда он меня знает? А он просто поздоровался со мной и тут же сел обратно в машину. Я пошла дальше, недоумевая, почему он со мной поздоровался. Мысли всякие в голову полезли. Я начала думать, может за мной какую слежку установили. Хотя из-за чего за мной следить? Какую информацию я могу дать? Кто это – мафия или милиция? Короче, целый вечер я сидела и думала об этом. А потом, через пару дней, появились Анжела с Аней. Я закончила работать с ними, и вдруг Анжела говорит: ну как вам мой муж Олег? Я отвечаю: какой Олег? Я с ним не знакома… Ну как же? – говорит она и улыбается. Он же с вами поздоровался, когда вы мимо «Мерседеса» проходили… Я посмотрела на Анжелу удивленно и спросила: а откуда он меня знает? Он меня несколько раз подвозил сюда, – говорит она, – и запомнил вас. Говорю: ну что же, очень симпатичный мужчина! Анжела улыбнулась: и вы ему тоже очень понравились. Прошло какое-то время, я стала забывать это случай. Но вот наступил тот самый день, который поверг меня в ужас… – Марина сделала паузу. – Я очень хорошо запомнила тот день. Это была суббота. Утром я встала, как обычно, и поехала навестить родителей и дочку. Была я там до позднего вечера. Потом решила пройтись – пошла до дома пешком. Подхожу к дому, а уже было темно. Смотрю – две иномарки около моего подъезда стоят. А в нашем доме много новых русских живут, так что иномарками меня не удивишь. А тут какое-то странное чувство появилось, что эти иномарки по мою душу приехали. Надо сказать, женская интуиция работает достаточно четко… Только я подошла к подъезду, слышу – меня называют по имени-отчеству. Я оборачиваюсь, смотрю – из машины выходит паренек лет двадцати пяти и улыбается. Спрашивает: вы такая-то? Да, – отвечаю я, – а в чем дело? Одну минуточку, – говорит он, достает из бокового кармана мобильный телефон и набирает какой-то номер, потом обращается к своему собеседнику и говорит ему: – Она пришла. После этого протягивает телефон мне. Я с опаской беру трубку. Слышу голос: это Олег говорит, супруг Анжелы, помните, мы с вами у поликлиники встретились, я еще в белом плаще был. Да, помню, – сказала я. – У нас проблема одна возникла, – говорит Олег, – не могли ли вы нам помочь? Вам Коля все объяснит. Мы очень вас просим помочь. И мы вас хорошо отблагодарим. Пожалуйста, не отказывайтесь, – добавил неожиданно Олег, – чтобы мы в вас не разочаровались. Эти его последние слова меня насторожили. Почему он так сказал? Я спрашиваю у Коли – а это тот самый парень, который меня окликнул: что я должна сделать? Он отвечает: у нас тут небольшая разборка была, и паренька нашего, Севу, ранили, – и открывает дверь «Мерседеса». А там парень сидит и рукой за ногу держится – пуля там. Весь салон в крови. Я как увидела – мне стало не по себе. – Что же я могу сделать? – говорю. – Его же в больницу надо везти, и срочно! Он же может много крови потерять, может гангрена начаться! Коля отвечает: нам в больницу никак нельзя. Сева у нас в розыске. Его тут же арестуют. Поэтому нас Олег Иванович к вам и направил… Давайте поедем к вам в поликлинику, вы пулю извлечете и перевязку сделаете, – сказал Коля, как будто я уже согласилась помочь. Я замялась. Конечно, ехать мне не хотелось, это ведь были чисто криминальные дела. К тому же, если бы я оказала медицинскую помощь, то, по инструкции, я должна была сообщить об этом немедленно в милицию. Но, как ты сам понимаешь, об этом и речи быть не могло… Тогда, чтобы как-то выйти из положения, я говорю: я же не могу это делать одна, мне нужна медсестра, которая мне будет ассистировать. Нет проблем, – отвечает Коля. – Давайте телефон и адрес вашей медсестры, мы ее сейчас доставим! Не знаю, почему, но я дала адрес Любки. Думаю – сейчас они приедут к ней, наверняка в это время ее не найдут. Но делать было нечего, я села во вторую машину и поехала. Через несколько минут мы были возле медсанчасти. Когда мы подъехали, я сказала Коле, что у меня ключей нет, и спросила – как же мы в медсанчасть попадем? А Коля и отвечает: вы не волнуйтесь, это уже наша проблема. Все будет нормально. Вышли два пацана из машины и пошли в звонок звонить, сторожу. Открыл сторож. Не знаю, что уж они ему говорили, но, наверное, что-то очень убедительное, потому что дед стоял весь бледный от страха. Потом он нас впустил. Мы прошли внутрь, зажгли свет. Положила я парня на кушетку. Тут Любка подъехала. Она выпивши была, и здорово. В общем, стали мы этого Севу оперировать. Сделали наркоз, разрезали немного ногу, достали пулю. Потом положили его под капельницу. Заняло все это часа два. Наконец, мы перебинтовали ногу. Ребята подняли его и стали нас благодарить. Коля вытаскивает деньги и протягивает мне три тысячи долларов, Любке – тысячу. Взяла я эти деньги, а сама чувствую, что что-то не то сделала. Может быть, зря я деньги беру? Я протянула ребятам деньги обратно. Они: «Нет, нет, что вы! Мы обратно деньги не берем! Спасибо вам большое, что нас выручили!» А на прощание Коля неожиданно говорит: «Мы теперь, если что, в подобных ситуациях, будем к вам подъезжать. Очень вы нам понравились!» Его слова мне ножом по сердцу! Что же теперь, я врачом мафии буду, что ли? И они будут ко мне своих подстреленных привозить? А Любка, с горя или с радости, я уж не знаю, побежала и достала спирт из загашника, предложила мне выпить. В тот вечер мы с ней здорово напились.

Прошло еще некоторое время. Я немного успокоилась. Больше ко мне никто не обращался из этой компании. А девчонки – Анжела и Аня – на какое-то время пропали. Я уже начала беспокоиться, не случилось ли чего. Потом они появились, грустные обе. Я, как бы между прочим, спросила – как Олег Иванович поживает? А мне Аня шепотом говорит: Олега посадили, он сейчас в тюрьме, Анжела ему каждый день передачи возит… Потом я выяснила, что девчонки сами легли в клинику неврозов. Нахождение их там было довольно оригинальным. Они с утра встают, завтракают, потом едут в тюрьму передачу передавать, потом в спортклуб, бассейн, сауну, солярий, а к вечеру возвращаются в клинику. Потом Любка говорила мне, что у них начались какие-то мафиозные разборки, что дома девчонки ночевать боятся, поэтому и легли в клинику.

Прошло еще два месяца, а Олега все не выпускали. У девчонок появились молодые любовники, из тех же боевиков. По крайней мере, из клиники неврозов они вышли и чувствовали себя неплохо. Они снова стали ходить по тусовкам, не забывая при этом посещать меня.

А потом – новые события. У нас неожиданно произошла смена власти. Пришел новый коммерсант. Сначала у него было только левое крыло – зубоврачебные кабинеты. Затем парень развернулся и стал постепенно отхватывать у медсанчасти кабинет за кабинетом. А потом приехала группа людей – среди них я узнала Колю, – и вызвала нашего главного врача. Сказали ему: так, мол, и так, теперь у вас новый хозяин, новая администрация. И вот этот Илья Григорьевич, бывший зубной техник, а теперь владелец нескольких кабинетов, стал у нас главврачом. А нашу Галину, «шахиню», как мы ее называли за глаза, можно сказать, уволили без выходного пособия. Уволили также и почти весь наш коллектив. И Любку в том числе. А меня не тронули. Мне это показалось странным. А потом ко мне пришел наш новый главврач и стал интересоваться, что мне нужно для того, чтобы переоборудовать свой кабинет, – какое оборудование, медикаменты и прочее. Я поинтересовалась у него напрямую: почему вы не уволили меня? Он ответил: как же я могу вас уволить, если за вас такие авторитетные люди хлопотали! Я что, смертный приговор себе буду подписывать? Странные слова…

– И что ты думаешь, почему тебя вызывают? – спросил я снова. – Думаешь, что из-за той перевязки?

– Думаю, да. Скорее всего, из-за нее. Может быть, Любка, так как ее уволили, меня заложила. Может быть, сторож, – пожала плечами Марина. – Но у нас недавно еще вот что случилось. Произошло очень крупное хищение – шестьсот тысяч долларов пропали. Представляешь? И все повесили на Илью Григорьевича. Приехали ребятки-качки, сорвали табличку, разбили, а его самого из медсанчасти выперли. Говорят, теперь этот долг повесили целиком на него.

– Кто же сейчас вами заправляет?

– Старая администрация вернулась, во главе с «шахиней». И Любку вернули, и всех остальных. А меня вот на допрос вызывают… Ну что, как ты считаешь, почему меня вызывают?

– Тут может быть два варианта. Первый – хищение, хотя РУОП хищениями не занимается. Либо та самая криминальная перевязка.

Я дал Марине соответствующие инструкции и сказал, что все должно быть нормально. Доказательств у них нет, потому что прошло много времени.

– Скорее всего, на вас кто-то настучал. – Подтвердил я ее догадку.

– Что мне будет?

– Да ничего.

– А могут меня привлечь как врача мафии?

– У нас такой статьи нет. Я думаю, что все с тобой будет нормально.

Вскоре Марина ушла.

Прошло несколько недель, я забыл про ее визит. Но однажды я встретил ее у подъезда и поинтересовался, как дела.

– Как мы и предполагали, меня вызывали по поводу той криминальной операции. Этот парень оказался киллером и находился в розыске. Оперативники меня сначала пугали, а потом, часа через два, отпустили.

– И что дальше было? – поинтересовался я.

– Я перевелась в другую поликлинику, – ответила Марина и куда-то заторопилась.

Я тоже пошел домой, но тогда я даже не предполагал, что эта история с Мариной еще не закончилась.

Прошло три месяца, я почти забыл про Марину, но однажды раздался звонок. Незнакомый собеседник, представившись оперативником с Шаболовки, 6, сообщил мне, что моя соседка Марина задержана и нуждается в моей помощи.

Через некоторое время я был в кабинете РУОПа, где находились три оперативника и Марина. По ее виду я сразу понял, что она находится в подавленном состоянии.

– Что случилось? В чем она подозревается? – спросил я оперативников.

– Пока только в незаконном врачевании. Но при желании ее можно обвинить в бандитизме, – ответил один из оперативников.

– Даже так? Сразу в бандитизме?

– А что вас удивляет. Задержанная постоянно оказывала медицинскую помощь членам преступной группировки, можно сказать, была бандитским доктором.

– Почему бандитским? Разве был вынесен приговор клиентам?

– Нет, приговора пока не было.

– Тогда, я думаю, мою клиентку можно будет спасти, – сказал я.

Дальше мне пришлось просидеть на допросе около двух часов. Затем написать несколько жалоб в прокуратуру на неправильные действия оперативников в отношении задержанной. В результате Марина так и осталась в статусе свидетеля. Получив этот урок, она перешла в ведомственную больницу, где и работает до сих пор.

Глава одиннадцатая

Технические примочки

От мобильников до Интернета

Сегодняшнее время высочайшего технического прогресса, использования широкого спектра различных видов связи, начиная от пейджеров, мобильников и заканчивая спутниковыми телефонами, а также всевозможными видами раций и многими другими техническими атрибутами, дает множество преимуществ.

Особую роль, безусловно, играет Интернет. Это величайшее открытие нашего времени. Интернет – это не только средство получения колоссальной и оперативной информации, но и средство общения между людьми. Говорят, в свое время был очень популярен сайт «Братва».

Кроме того, Интернет стал не только средством связи, но и мощным орудием шантажа, которое некоторые успешно используют в своих корыстных целях. Безусловно большую опасность несут электронные носители с базами данных, где может содержаться любая информация – от места прописки до отчетов перед налоговыми органами.

Так что поэтому неудивительно, что многие пытаются использовать в своей преступной деятельности современные технологии.

Дело хакера

Однажды, не так давно, в мою юридическую консультацию позвонил следователь из Следственного управления ГУВД и сообщил мне, что задержали вроде бы моего клиента и тот пожелал, чтобы меня вызвали.

Я ничуть не удивился такому звонку. Я даже не удивился, когда следователь по моей просьбе назвал мне фамилию задержанного. Она была для меня совершенно незнакома, и я сразу подумал, что клиент просто проходит под другими документами.

Я поспешил в следственный изолятор.

Каково же было мое удивление, когда передо мной предстал не авторитет и не качок, а, наоборот, паренек лет 18, небольшого роста да еще в очках. Похожий, скорее всего, на студента-отличника.

Назвался он Романом 3. И, конечно, он не был моим клиентом и в СИЗО оказался впервые. Просто, начитавшись моих книг, он решил просить меня о том, чтобы я был его адвокатом. Вначале я хотел было отказать ему, поскольку он начал с обмана, но потом как-то жалко мне его стало, ведь ему грозило серьезное наказание – от 10 лет и выше.

Роман 3. оказался компьютерным хакером. Я заинтересовался его делом. Оказывается, Роман вскрыл базу данных по клиентам пластиковых карт «VISA» одного крупного, солидного банка, входящего в десятку лучших.

Скачав незаконным способом эту базу данных, Роман решил поправить свое материальное положение и запросил у банкиров выкуп в размере 30 тыс. долларов (!!!) или пригрозил опубликовать эту базу данных в Интернете.

Хотя, конечно, эту информацию можно было продать конкурентам гороздо дороже. Но неопытность Романа на этом не ограничилась, и он с помощью обычного домашнего телефона стал вести переговоры с банкирами.

«Упаковали» Романа по всем правилам: Служба безопасности совместно с оперативниками Петровки засняла на видео весь процесс передачи денег (конечно, «куклы») в обмен на злополучную дискетку.

В общем, перспектива у нас была так себе. А тут у Романа еще и в СИЗО начались проблемы…

Я понимал, что если он пойдет на зону, то долго там не протянет.

Тогда я вышел через своего знакомого на руководителя этого солидного банка и передал просьбу: «Не ломайте жизнь парню».

Руководители солидного финансового органа заверили меня, что специально «портить биографию» молодому и, к сожалению, глупому парню не будут, но и делать ничего, чтобы помочь ему избежать ответственности, они не намерены.

Через несколько дней начался суд. И тут я, к своему удивлению, вижу, что на суд банк откомандировал 25 своих сотрудников – свидетелей!!!

Вот так, ни больше ни меньше. На суде все эти свидетели стали рисовать «страшную картину», что своими действиями мой подзащитный нанес большой ущерб банку, выражающийся в нарушении главного принципа любого банка – так называемой «банковской тайны». Одним словом, термин «банковская тайна» плавно их усилиями превратился в основной козырь обвинения.

На все мои вопросы свидетели твердили одно: «угроза разглашения банковской тайны».

Обидно мне как-то стало. «Грузят моего клиента по максимуму». И вдруг меня словно озарило, и я нашел палочку-выручалочку.

И задал неожиданно вопрос одному из свидетелей:

– Скажите нам, при какой сумме в иностранной валюте ваш банк обязан сообщить в налоговые органы о клиенте, на счету которого эта сумма находится?

Растерялся свидетель. Думает, отвечать или нет. Но здесь вступил судья и напомнил, что свидетель обязан отвечать на вопросы.

Тот нехотя сказал:

– Если на счету клиента сумма свыше 10 тысяч долларов, мы обязаны сообщить в налоговые органы.

– Вот видите, – обратился я к судье, – нет никакой банковской тайны, раз банк обязан по закону сообщить об этом и тем самым все же раскрыть свою «банковскую тайну».

Дальше я поставил под сомнение видеозапись обмена денег на дискету (запись была переписанной плюс хранилась как вещдок неотпечатанной). Одним словом, фортуна повернулась к нам лицом.

Но до полной победы еще очень далеко. Дело это суд отправил на доследование. Так что мы еще поборемся. А когда дело закончится, то я постараюсь о нем рассказать.

Мобильники

С мобильными телефонами тоже возникают проблемы.

Мобильники сейчас имеют все – правоохранительные органы, бандиты и адвокаты, но каждый их использует по-своему. Поэтому мы остановимся на наиболее характерных случаях использования этой техники участниками криминальных отношений.

Использование телефонов дает много удобств, но с другой стороны, всегда есть возможность прослушивания.

Официальным поводом для санкционированного прослушивания телефонных разговоров может быть возбуждение уголовного дела. Для этого по ходатайству следственных органов с санкции суда осуществляется прослушка телефонных разговоров. Она может осуществляться до шести месяцев, в зависимости от поставленных целей и собранной информации. В отдельных случаях, например, по делу вора в законе Павла Захарова, известного под кличкой Цируль, прослушка велась более шести месяцев, по делу бывшего и. о. генерального прокурора Алексея Ильюшенко разговоры слушались правоохранительными органами более девяти месяцев, что нашло отражение в более чем десяти томах уголовного дела, касающихся телефонных разговоров.

Меня как адвоката, ведущего одно из уголовных дел, которое было возбуждено Следственным комитетом РФ, поразила прослушка телефонных разговоров одного клиента – Марика К., известного в криминальном мире под кличкой Марчелло. Формально Марик подозревался в совершении преступлений, связанных с наркотиками. Но на самом деле правоохранительные органы интересовались прежде всего его контактами с криминальной средой. Среди абонентов Марика были такие известные личности, как Паша Цируль, Шурик Захаров и Вячеслав Слива. Также велись разговоры с Япончиком и многими другими известными криминальными авторитетами.

Безусловно, следственные органы, а также оперативников прежде всего интересовала информация о том, что творилось в криминальном мире, какая наблюдалась расстановка сил, какие намечались разборки, стрелки. Хотя когда мне удалось ознакомиться с уголовным делом, то 8 томов уголовного дела, связанного с употреблением и распространением наркотиков, занимали именно записи прослушанных телефонных разговоров.

Хотя абоненты и пытались «шифроваться», но догадаться, о чем велась речь, даже непосвященному было нетрудно. В основном речь действительно касалась криминальной жизни столицы, определенной расстановки криминальных сил.

Не секрет, что переговоры многих криминальных личностей прослушиваются. Для этого совершенно необязательно, чтобы на них было возбуждено конкретное уголовное дело. Достаточно возбуждения так называемого оперативного дела, а это может сделать практически любой оперативник в целях первоначального сбора информации, которая в итоге должна послужить основанием для возбуждения уже уголовного дела. На самом же деле, опять же через органы ФАПСИ, оперативные работники прослушивают разговоры очень многих известных криминальных авторитетов, собирая при этом ценнейшую информацию. А если за кем-то еще осуществляется и так называемое оперативное наблюдение, иными словами слежка, то наивно полагать, что человек, который едет на автомобиле, а на хвосте у него находятся оперативные работники из какого-либо ведомства правоохранительных служб, защищает себя от несанкционированного прослушивания телефонных разговоров, если он останавливает свою машину у телефонной будки и звонит с обычного телефона-автомата. Сейчас во многих машинах оперативного использования правоохранительные службы используют специальные приборы для прослушки с расстояния 25—50 метров, для сканирования и прослушки разговоров из любого телефонного аппарата, включая обычные телефонной будки.

Аналогичная прослушка осуществляется и при использовании мобильных телефонов.

Сейчас в Москве действует несколько станций сотовой связи. Все сотовые телефоны правоохранительные органы научились достаточно успешно прослушивать. Более того, существует специальный прибор, с помощью которого через специальные радары можно установить местонахождение абонента, пользующегося мобильным телефоном, что часто являлось основанием для задержания многих криминальных авторитетов именно в момент их переговоров.

Использование мобильных телефонов является своеобразным локатором установки конкретного местонахождения абонента. Оно имеет и еще один минус. Говорят, что даже если телефон выключен, но работает в режиме ожидания, то и в этом случае он является прекрасным радиопередатчиком, позволяющим прослушивать разговоры между лицами, рядом с которыми находятся такие телефонные аппараты. Это лишь слухи, пока еще официального подтверждения они не получили. Но, участвуя в одном уголовном деле, мне удалось установить, что один мой клиент сказал, что оперативники практически дословно пересказали один из его разговоров с криминальным авторитетом.

При этом мой клиент прекрасно помнил, что телефоны у них были отключены, лежали на столике в кафе, где они встречались, но находились в режиме ожидания. Отсюда можно сделать вывод, что подобная практика прослушивания все же существует.

Наивно полагать, что санкционированной прослушкой разговоров занимаются только правоохранительные органы. Это далеко не так. Сейчас, как свидетельствует практика, прослушиванием телефонных разговоров занимаются некоторые сыскные и охранные агентства, часть из которых создавалась выходцами из соответствующих отделов правоохранительных органов – КГБ и МВД – и оформилась в самостоятельные независимые подразделения, работающие на коммерческой основе.

Поэтому часто, если объектом прослушки является какой-либо коммерсант, банкир или представитель криминальных кругов, эти агентства без труда установят круг его общения и запишут все его телефонные разговоры, как с обычного, стационарного телефона, так и с мобильного.

Прослушиванием телефонных разговоров могут заниматься и соответствующие криминальные круги. Известно, что представители криминальных группировок имеют соответствующие сканирующие устройства, которые позволяют с определенного расстояния без труда прослушивать разговоры по мобильным телефонам. Говорят, все эти сканеры и прослушки можно без труда купить на Митинским рынке. Правда, в системе МВД недавно создано специальное подразделение «Р» для работы в области высоких технологий.

Так, по одному из уголовных дел враждующая группировка следила за другой, перемещаясь по городу на двух машинах и время от времени прослушивая телефонные разговоры, которые вел один уголовный авторитет. С помощью такой прослушки было установлено, кто являлся виновником одного из заказных убийств, после которого вспыхнула очередная война между криминальными группировками.

Неудобным средством связи, позволяющим передавать и принимать нужную информацию, являются пейджеры. Они представляют собой небольшой прибор, позволяющий через оператора получить текстовую информацию от другого абонента. С помощью пейджера невозможно установить, где находится его владелец, но в то же время, если номера абонентов попали в поле зрения правоохранительных органов, тексты, посылаемые на пейджер, даже если они и носят зашифрованный характер, легко, после соответствующего анализа, могут быть прочтены.

Использование пейджеров как средств связи на этом не ограничивается. Иногда пейджеры используются и как устройство, которое получает сигнал для взрыва. Так был устроен взрыв на улице Твардовского, в районе Строгино, – именно по сигналу вызова пейджера, с которым был связан взрывной механизм.

Радиорации являются современным техническим инструментом, которым пользуются обычно представители двух сторон – милиция и бандиты. Многие работники милиции имеют стандартные отечественные, а в последнее время и импортные рации, работающие в соответствующих диапазонах и частотах и позволяющие им обмениваться информацией. Но если милиция работает в своем, так называемом милицейском диапазоне, то работники ФСБ, как стало известно, пользуются секретным, новым диапазоном, который с помощью службы ФАПСИ практически защищен от несанкционированного вторжения.

Рациями стала пользоваться и любая уважающая себя криминальная структура. Когда какая-либо группировка направляется на стрелку и по городу идет вереница машин, между этими машинами ведутся разговоры по рации. Сейчас такие рации достаточно распространены. Они даже продаются свободно в магазинах. Не составляет труда купить миниатюрную, чуть больше спичечного коробка, японскую рацию системы «Стандард», которая позволяет вести разговоры на небольшом расстоянии.

Мне приходилось часто встречаться со многими своими клиентами в различных барах, кафе, ресторанах, на столах которых в это время находилось по две-три рации системы «Стандард». Охранники же этих клиентов с помощью рации передавали сведения об окружающей обстановке.

Самым удобным инструментом для сбора соответствующей информации или определенного компромата является видеонаблюдение. Уже не секрет, что во многих крупнейших ресторанах и холлах гостиниц, где особенно любит собираться братва для решения своих насущных проблем, установлены специальные видеокамеры, позволяющие записывать всех присутствующих, а иногда одновременно и прослушивать разговоры, ведущиеся в данных помещениях. Такие видеокамеры могут устанавливаться не только в публичных местах, но и в местах так называемого интимного отдыха, то есть в саунах. Так, скандал с бывшим министром юстиции Валентином Ковалевым, которого спецслужбы уличили в том, что он отдыхал с девицами в сауне одной из гостиниц, стал возможным именно благодаря съемке видеокамерой, установленной в этой сауне.

Впоследствии с этих видеокассет можно сделать фотоснимки. Конечно, качество снимков будет далеко не идеальным, но для оперативного использования они вполне пригодны.

Видеокамеры устанавливают в своих домах и криминальные авторитеты. Мне доводилось бывать в таких коттеджах в ближайшем Подмосковье и за границей, где в зависимости от средств хозяина устанавливались видеокамеры, которые могут автоматически включаться на запись при приближении, например, к забору дома ближе чем на полтора метра. Многие видеокамеры, которые устанавливаются в домах, офисах и загородных резиденциях, позволяют не только наблюдать за движущимися или приближающимися к охраняемому месту объектами, но и записывать всех, кто подходил к дверям или к воротам в отсутствие хозяина. Такие видеокамеры подключены к специальному видеомагнитофону, который включается автоматически при приближении человека к месту, которое находится под наблюдением. Запись на такой магнитофон ведется с замедленной скоростью, поэтому обычная 4-часовая кассета может «вместить» 16 часов съемки.

Мне довелось быть свидетелем и достаточно интересных манипуляций при использовании видео. Так, возник однажды серьезный финансовый спор о погашении векселей между одним коммерческим банком и коммерческой фирмой. Бесконечные переговоры никакого результата не принесли.

Тогда у одной стороны, конкретно – у коммерческой фирмы, родилась идея скомпрометировать другую сторону, тем более что представители банка стали активно им угрожать и использовать элементы вымогательства на последней стадии переговоров. Но они не имели соответствующего документального подтверждения. Поэтому представители коммерческой структуры обратились к специалисту, точнее, к представителям охранной службы, которая в комнате для переговоров установила систему скрытого видеонаблюдения.

Система представляла собой видеокамеру, вмонтированную в кнопку включения телевизора, а записывающее устройство было подключено к обычному видеомагнитофону. Когда гости пришли на очередные переговоры, то они увидели, что среди обычных столов со стульями в углу находится обычная видеосистема, состоящая из видеомагнитофона и телевизора. При этом на панели телевизора горел красный глазок. Банковская сторона даже и не подозревала, что их переговоры полностью прослушиваются и записываются.

Потом представители предпринимательской структуры без труда сумели спровоцировать противную сторону на достаточно откровенный разговор, и представители банка повторили свои угрозы. Весь материал был достаточно хорошо записан на видеокассету. И впоследствии, когда коммерческая структура пригласила меня в качестве консультанта для оценки этой видеозаписи и дальнейшего возможного возбуждения уголовного дела по факту вымогательства и шантажа, то, конечно, мне, как специалисту, пришлось разъяснить, что аналогичная запись может быть использована в качестве доказательства только с санкции прокурора, когда она оформлена соответствующим процессуальным документом. Но для правоохранительных органов в качестве определенного инструментария неофициального характера, который не может быть использован в уголовном, но может быть использован в оперативном деле, она определенное значение имеет.

Наиболее большой интерес и удивление у меня вызвало использование братвой так называемого видеогалстука. Разговаривая с одним из клиентов в кафе, обсуждая конкретный коммерческий проект, я обратил внимание, что после телефонного разговора с одним из абонентов мой клиент вдруг неожиданно заторопился на какую-то встречу. При этом он открыл свой «дипломат» и, вытащив из него галстук с какими-то подключенными к нему проводами, стал надевать его взамен того, что на нем был. Я спросил:

– Что это у вас такое?

– О, это очень дорогой галстук. Он стоит около трех тысяч долларов.

– В чем же его ценность?

Клиент хитро подмигнул и сказал:

– Всему свое время!

Позже я узнал, что этот галстук имел скрытую видеокамеру, подключенную к миниатюрному видеомагнитофону. Этот прибор был приобретен клиентом у умельцев, работавших ранее в Техническом управлении КГБ. И прибор действительно стоил около трех тысяч долларов.

С помощью такого видеогалстука клиент мог записать любые переговоры, встречу со своими коммерческими партнерами, иногда записывались даже разговоры со следователем, который его время от времени вызывал в связи с одним из уголовных дел.

О другой хитрости прослушки я узнал в связи с другим уголовным делом. Как-то мне довелось узнать у одного из клиентов, что несколько дней назад были задержаны два молодых бойца группировки, подозреваемые в совершении уголовного преступления. Лидеры их бригады были весьма обеспокоены возможностью молодых расколоться, то есть уступить милицейскому прессу. Они долго переживали, пока, наконец, у кого-то из них не родилась идея подбросить радиомаячок – небольшой радиопередатчик чуть больше губной помады – в отделение милиции, где допрашивались бойцы. Сделав это без труда, они сели в обычную машину на противоположной стороне улицы и с помощью радиомагнитолы, находящейся в машине, на диапазоне FM стали прослушивать допрос.

Впоследствии мне удалось узнать, что многие криминальные структуры имеют и радиопередатчики, позволяющие легко слушать переговоры на милицейской волне.

Не во всех случаях можно все прослушать беспрепятственно. На прослушку существует и антипрослушка, то есть специальные приборы, при включении которых такая возможность почти полностью исключается. Подобные приборы продаются в специальных магазинах и активно используются коммерческими и банковскими структурами.

Необходимо отметить, что в последнее время в столице стало появляться много так называемых «шпионских» магазинов – мест, где торгуют техникой, предназначенной для прослушки, радиоперехвата, защиты от прослушки и так далее.

В 2006—2008 гг. в судах слушалось несколько уголовных дел о незаконном прослушивании и продаже записей заинтересованным лицам. Что интересно – судили оперативников из уголовного розыска, которые использовали свое служебное положение и незаконно прослушивали и записывали разго-воры коммерсантов.

В заключение хотелось бы сказать несколько слов о технике, которую используют адвокаты. Адвокатами широко применяются мобильные телефоны, что является хорошим оперативным средством связи между адвокатом и клиентом. Также используется и Интернет, в том числе и подключение к нему через мобильный телефон. В случае необходимости, можно быстро найти нужное отделение милиции, какой-либо закон или комментарий к нему.

Но, к сожалению, совершенно нельзя пользоваться мобильными телефонами в двух конкретных случаях – во время судебного заседания и в стенах следственного изолятора. Там аппараты необходимо выключать либо сдавать работникам следственного изолятора.

Оперативный адвокат, помимо мобильного телефона и пейджера, должен носить с собой в качестве «джентльменского набора» и фотоаппарат, позволяющий делать моментальные снимки. Дело в том, что по многим делам необходимо зафиксировать либо побои своего клиента, либо какие-то определенные интересные предметы. В этой связи цифровой фотоаппарат является незаменимым инструментом.

Большой проблемой для адвоката является подготовка к будущему судебному процессу, иными словами – изучение материалов уголовного дела, особенно тогда, когда материалы уголовного дела объемом 10, а то и 20 томов. Так, например, по делу и. о. генерального прокурора Ильюшенко имелось 22 тома уголовного дела, каждый достаточно большого объема. Изучение всего дела, фиксирование деталей может занять до шести месяцев, что совершенно недопустимо. Иногда необходимо быстро и оперативно скопировать ту или иную информацию. В этом случае адвокаты широко используют либо диктофоны, либо портативные ксероксные аппараты.

У меня в связи с этим был интересный случай. Как-то мне довелось в Лефортове у одного из следователей Следственного комитета РФ изучать уголовное дело, при этом уголовное дело имело 6 различных экспертиз. Оно было связано с производством и распространением наркотиков. Защитой планировалось оспаривание результатов этой экспертизы. Но для того чтобы это сделать, необходимо было скопировать все листы с заключением экспертизы, а это был достаточно большой объем.

Когда я пришел с портативным ксероксом и стал просить следователя разрешения скопировать листы экспертизы уголовного дела, то он дал категорический отказ, ссылаясь на то, что на этих листах имеются печати учреждений, подписи должностных лиц, которые впоследствии могут использоваться для подделок. Я был совершенно ошарашен этой совершенно безосновательной причиной отказа.

– Неужели вы думаете, что я могу, зная степень ответственности за подделку документов, позволить себе подделывать печати или подписи дол-жностных лиц?

На это следователь ответил:

– Такова инструкция.

Тогда я спросил:

– А диктофоном можно пользоваться?

– Да, диктофоном пользоваться я вам разрешаю.

Мне ничего не оставалось делать, как взять диктофон и начать постепенно наговаривать на кассету текст заключения экспертизы. Но это занятие было утомительным и монотонным – экспертиза была насыщена трудновыговариваемыми химическими терминами. Я начал подумывать, как же мне избежать этой работы. К тому же меня вовсе не радовало, что после этого придется еще искать машинистку, которая будет перепечатывать эти магнитофонные записи. И тут у меня родилась блестящая мысль. Я заметил, что время от времени следователю звонят те или иные его коллеги, и он с ними разговаривает, называя различные имена, фамилии. Я решил сыграть на этом. После очередного звонка я неожиданно выключил диктофон и стал смотреть в окно, что привлекло внимание следователя. Он спросил:

– А почему вы вдруг замолчали? Какая-то проблема?

Я сказал:

– Да нет, проблем нет. А вот у вас могут быть проблемы.

– Какие у меня могут быть проблемы? – сказал следователь, намекая на свое должностное положение.

– Да очень простые, – ответил я. – Смотрите, вы мне запретили использовать ксерокс для съемки материалов экспертизы…

– Да, совершенно справедливо запретил, – констатировал следователь.

– Вы мне разрешили пользоваться диктофоном?

– Да, разрешил.

– Так вот что получилось. Пока я наговаривал текст на диктофон, вам время от времени по телефону звонили, вероятно, ваши коллеги. Так?

– Да, так, – насторожился следователь, почувствовав подвох.

– Так вот, в этих телефонных разговорах вы называли фамилии должностных лиц, называли какие-то разработки, какую-то закрытую, на мой взгляд, информацию. Соответственно, все это записалось на диктофон.

Тут он резко покраснел и почти закричал:

– Немедленно отдайте мне аудиокассету! Я ее закрою в сейф!

– А по какому праву? – спросил его я. – Вы не можете требовать у меня предмет, находящийся в моей частной собственности.

Дальше последовала длительная словесная перепалка. Следователь грозил, что чуть ли не обыщет меня или вообще не выпустит из здания Следственного комитета. Я, соответственно, наоборот, говорил, что он не имеет на это права, что с его стороны это будет полнейшим беззаконием, и так далее.

Прошло минут двадцать. Нужно было найти компромиссное решение. И тут я ему осторожно предлагаю:

– Давайте сделаем так. Я вам отдаю кассету, а вы мне разрешаете пользоваться при съемке документов ксероксом. При этом можно закрыть листом бумаги печати и подписи.

Следователь разрешил мне сделать это. Конечно, было очевидно, что никакой опасности от копирования печатей и подписей не было, а просто была определенная неприязнь следователя к адвокату – пусть посидит, помучается, перепишет пятьдесят страниц экспертизы и узнает, кто здесь хозяин!

Впоследствии на судебном процессе скопированные результаты экспертизы сыграли решающую, положительную для нас – меня и моего коллеги – роль. Так что не зря я придумал тот хитроумный способ и заставил следователя разрешить мне воспользоваться ксероксом!

Сейчас при копировании уголовного дела для подготовки к будущему судебному процессу адвокаты успешно используют цифровые фотоаппараты или дорогие мобильные телефоны, оснащенные хорошими камерами.

Часто мне приходится использовать съемку телевизионных передач правовой тематики или передач, связанных с криминалом. К ним относятся «Человек и закон» на Первом канале, «Дежурная часть» на Российском, «Криминал» на НТВ и другие.

Эти передачи, которые всегда в мое отсутствие записываются на видеомагнитофон, позволяют собирать интересующую меня информацию, которая впоследствии может быть использована в работе по каким-либо уголовным делам, часть из которых начинается именно с этих передач.

В заключение хотелось бы рассказать о смешном случае, который произошел со мной много лет назад.

Пейджер

В начале 90-х, когда пейджеры только-только появились у нас и о них еще мало кто знал, мне пришлось в связи с одним делом посетить следственный изолятор № 5, находящийся на «Водном стадионе». Я предъявил свое удостоверение дежурному, находящемуся на входе в следственный изолятор, и тут неожиданно у меня запищал пейджер. Дежурный тут же спросил:

– Что это у вас?

– Пейджер.

– Пейджер? А что это? Покажите.

Я вытащил маленький черный прибор. Дежурный с удивлением посмотрел на него и, решив не брать на себя всю полноту ответственности, позвонил своему начальнику:

– Товарищ майор, здесь адвокат с пейджером, в тюрьму. Как быть, пропускать его или нет?

Я услышал, как майор ответил ему:

– А у пейджера адвокатское удостоверение есть?

Вероятно, он подумал, что пейджер является моим коллегой – адвокатом по фамилии Пейджер.

Заключение

Записки свои хочется оборвать на полуслове… Продолжается жизнь, появляются новые дела, новые люди, которые лицом к лицу сталкиваются с законом, не прекращается борьба с преступностью… Не становится меньше поломанных и покалеченных судеб….

Как-то в одной из моих любимых телевизионных передач «Человек и закон» услышал всякий раз режущие мой слух слова: «он бандитский адвокат»… Услышал из уст не обывателя, которого как-то еще можно понять, а оперативника, блюстителя порядка, который, во всяком случае, должен знать о миссии адвоката, определенной государством, правовыми нормами…

Надо ли напоминать, что любое нагнетание ненависти, враждебности может обернуться непредсказуемой реакцией…

По-моему, отношение к адвокату, оценка его роли как нельзя лучше – особенно в нашей стране – является показателем царящего у нас демократического и правового хаоса, степени гуманности и терпимости в обществе…

И может быть, когда поубавится предвзятости в понимании статуса адвоката, когда исчезнет этот ярлык – «бандитский адвокат», это будет одним из первых признаков оздоровления общества и правоохранительной системы…

Примечания

1

Зверь – кавказец (жарг.).

2

Чех – чеченец (жарг.).

3

Волына – пистолет (жарг.).

4

Труба – телекамера (жарг.).

5

Иван – старший (жарг.).

6

Малява – записка (жарг.).

7

Закрыть – арестовать (жарг.).

8

Принять – арестовать (жарг.).

9

Лаве – деньги (жарг.).

10

Чистая – без компромата (жарг.).

11

Хата – камера в изоляторе (жарг.).

12

Бродяга – опытный заключенный (жарг.).

13

Шнырь – уборщик, слуга (жарг.).

14

Кент – друг (жарг.).

15

Загонять – отправлять (жарг.).

16

Дурь – наркотики (жарг.).

17

Дачка – посылка (жарг.).

18

Фраер – человек, не имеющий отношения к преступной среде (жарг.).

19

Мужик – добросовестно работающий заключенный (жарг.).

20

Западло – грубое нарушение воровских законов (жарг.).

21

Фаныч – чайник, кружка (жарг.).

22

Кормушка – окошко в двери камеры (жарг.).

23

Колеса – наркотики (жарг.).

24

Стакан – небольшая узкая кабина-бокс для одного заключенного (жарг.).

Content

Валерий Карышев
Записки бандитского адвоката

Пролог Москва, октябрь 1996

Глава первая «Публику я защищал лихую»

Глава вторая Криминальный бизнес, или организованная преступность, – еще одна власть?

В духе «Московского эксперимента»

Эффект убийства Листьева, или конфискация креста

В итоге – отставка

Встреча в банке

Рэкетирское прошлое Лени К.

Выколачивание долгов

Взлет банковского дела

Как братва в Москву съезжалась

Глава третья Атрибутика братвы

Как же их теперь называть?

Структура

Киллеры и «чистильщики»

Боевики

Формы поощрения

Место встреч

Стрелки

Оружие

Ксива

Глава четвертая Секретный клиент

Таинственная аура

«Какого негодяя и подлеца вы защищаете!..»

Первая встреча с Солоником

Солоник говорил…

Живая мишень

Солоник так и не женился, а следователь отказался-таки от взятки

ЧП в «Матросской тишине»

Я становлюсь героем дня

Бремя популярности не безопасно

Как я готовил сенсацию

Я берусь за расследование

Голос Солоника и труп в Варибоби

Солоник ли был в морге?

Телохранитель и переводчик Солоника

Солоник – герой фильма

Глава пятая Курганские

Подброшенное оружие

И другие злоключения курганских

За мной пришли

Лимит курганских кончился

След снайперов вычислен

Глава шестая Законники

Блюстители традиций

Отклонения от правил

Петруха

Типичная смерть

Цируль

Глава седьмая Авторитеты

Смена понятий

Отари Квантришвили

Сильвестр

Наум

Самое типичное уголовное дело 90-х. Цареков

Мансур

Глава восьмая Жизнь в СИЗО

Решетки на карте Москвы

Азбука для новичка

Кое-что о привилегиях

Досуг

Средства связи. Вертухаи. Свидания

Анжела

Пресс-хаты

«Банкет в Бутырке»

Наркотики

Что же дальше?

Глава девятая Дела фээсбэшные

Спасая былой имидж

Дело о водке «Абсолют»

Ездить в провинцию рискованно

Рокировка не помогла

«Волга» нас проворонила

Наши козыри

Еду за финалом

Дело Яничева – Ильюшенко

Я «наезжаю»

Глава десятая Врач мафии

Глава одиннадцатая Технические примочки

От мобильников до Интернета

Дело хакера

Мобильники

Пейджер

Заключение

Примечания