Марина Крамер

Карающая богиня, или Выстрел в горячее сердце

Часть I

Мент

… Ни бодрствую, ни сплю, —

и так проходит ночь…

настанет же рассвет —

весенний долгий дождь

и думы о тебе…

Эти навязчивые строки постоянно отдаются в мозгу, мешая жить, изнуряя, заставляя снова и снова возвращаться в тот день, заново переживать случившееся. Два месяца прошло, а все не отпускает никак, не становится легче, не забывается. И так тянет туда, на кладбище, где под черной плитой лежит тот, ради кого была вся жизнь…

– Даша, что ты там делаешь? – Марина вошла в каминную и с удивлением обнаружила, что домработница выставила из бара все бутылки и теперь пытается расположить их в каком-то только ей ведомом порядке.

Отбросив со лба светлую кудряшку, круглолицая, улыбчивая Даша повернулась к хозяйке:

– Убрать тут решила, Марина Викторовна, столько бутылок скопилось – ужас!

– Радоваться должна, что их много и все полные, – буркнула Коваль, беря со столика пачку сигарет и отправляясь в спальню, на балкон.

Она совсем прекратила прикасаться к спиртному – боялась, что затянет, и тогда точно не выкарабкаться. Именно поэтому в баре скопилось столько разнообразных бутылок с напитками. Марина дала себе слово не упасть до той черты, после которой начинается ничто, и держалась, хотя порой ей хотелось махнуть рукой на все и заглушить разрывающую сердце боль с помощью испытанного средства – бутылки текилы.

В такие моменты она запирала бар на ключ и отдавала его домработнице, под угрозой увольнения запрещая Даше возвращать его. Привычная ко всему Дарья не удивлялась – знала, как легко молодая хозяйка срывается и выключает себя из жизни на неопределенный срок. Сейчас, когда после гибели Егора Сергеевича прошло два месяца, Даша уже меньше переживала, наблюдая за тем, как Марина старается держать себя в руках. Да и Хохол не давал ей слишком уж задумываться и погружаться в свое горе. И было еще кое-что…

Апрель никогда раньше не казался таким монотонным и тягостным. Завтра с Кипра возвращается футбольная команда, а Марине до этого не было никакого дела, даже неинтересно, как они там сыграли, с кем…Ничего не хотелось, все надоело…

Телефон звонит, а трубку снять лень, все равно это кто-то неважный и ненужный. Но упертый зато – трезвонит и трезвонит!

– Да!

– Здравствуй, Марина…

«Черт тебя побери – опять надоедливый мент, достал уже! Как только ухитряется так быстро добывать постоянно меняющийся номер мобильника – непонятно! Пользуется служебным положением, что ли?»

– Чего тебе опять, Ромашин? – устало ответила Коваль, заранее зная, чего – сейчас встречу назначать будет, заколебал!

– Ты будешь сегодня в городе?

– А может, я уже там?

– Я стою напротив твоего офиса, и тебя здесь точно нет. Так что?

– Слушай, самому-то не надоело еще? Как мне от тебя отделаться, скажи? Каким волшебным словом? Тем, что на три буквы? – Она закурила сигарету и закинула ногу на перила балкона.

– Зачем ты так? – немного обиделся подполковник. – Я соскучился.

– Вот бы мне твои проблемы, а? – позавидовала Марина, покачиваясь в кресле. – Мне совсем скучать некогда.

– Так я увижу тебя сегодня? – настаивал он, и она усмехнулась:

– А ты телевизор включи вечером – там обязательно что-то обо мне будет! Ведь знаешь, что от меня журналисты уже третий месяц не отлипают, как и ты, впрочем.

Со дня гибели мужа ей просто прохода не давали, особенно когда вскрылось, что никакой это не московский строитель Грищенко погиб от выстрела в висок, а сам Егор Сергеевич Малышев, считавшийся давно погибшим. «Восстановлена справедливость!» – так об этом сказал один борзый журналист в «Криминале»… Правда, через два дня он почему-то закрылся в своем гараже и угорел в машине, надышавшись выхлопными газами… непонятно, что ж он так неосторожно…

– Марина, ты сама-то не устала корчить из себя неизвестно кого? – поинтересовался тем временем Ромашин. – Ведь я знаю, что ты совсем не такая…

– Да, я знаю, что я в принципе ангел… наверно, – усмехнувшись, проговорила она. – Только вот крылья мне как-то один человек вырвал с кровью и макнул меня потом в чан с дерьмом, чтоб не сильно гордилась. Так что теперь я именно то, чем выгляжу.

– Неправда. Тебе просто нравится думать о себе в подобном свете, вот ты и думаешь, и других еще заставляешь.

– Так не думай обо мне – в чем проблема-то?

– Легко тебе говорить, – вздохнул он. – Приезжай ко мне…

– Куда?! – поразилась Коваль такой наглости. – В управу, что ли? Это еще зачем?

– Зачем… затем, что я хочу увидеть тебя.

– Ты точно больной, Ромашин! Как медкомиссию-то обошел, скажи? В ментовку психов не берут.

– Мне исключение сделали…

– Повезло, – Марина выбросила окурок, перекинула ногу на ногу, устраиваясь удобнее. – У тебя все?

– Ты не ответила.

– А была должна?

– Марина, я ведь не мальчик, а ты заставляешь меня валяться в ногах, вымаливая возможность увидеть тебя, – тихо и грустно проговорил Ромашин.

– Саша, ты волен делать все, что хочешь. Я не принуждаю тебя ни к чему – ты сам хочешь этого. Давай прекратим бесполезный разговор, – попросила она. – Счастливо тебе, – и положила трубку, отключив телефон.

Бедолага Ромашин потерял голову в тот самый момент, когда увидел ее впервые, в тот самый день, когда погиб ее муж. Подполковник места себе не находил и был рад тому обстоятельству, что лично контролирует дело, это давало ему возможность видеть поразившую его женщину. Разумеется, Ромашин отдавал себе отчет в том, кто она и чем занимается, как и понимал то, что вряд ли она станет общаться с ним по поводам, не имеющим отношения к расследованию гибели ее мужа. Но образ Марины преследовал подполковника, заставлял постоянно вспоминать ее, сидевшую в кресле посреди огромного зала казино, ее бескровное лицо, на котором ярко и непристойно выделялись накрашенные алой помадой губы. Кто угодно выглядел бы вульгарно в таком виде, но не она – ей удивительно шло все это, и траурные одежды, и вызывающе-кровавые губы.

Ромашин был поражен тем, насколько хорошо она владела собой – только что лежала на крыльце, рыдая и не видя никого вокруг, и вот буквально через десять минут сидит собранная и почти спокойно отвечает на вопросы, только курит много. Он не мог заставить себя не смотреть на нее, и тогда она, подняв покрасневшие глаза, сказала ему что-то – он даже не понял, что именно, но взгляд отвел.

Через неделю после похорон Грищенко-Малышева подполковник приехал в «Парадиз». Его долго не впускала охрана, которая никак не могла в толк взять, что хочет от хозяйки переодетый в штатское начальник городской милиции. Да он и сам не мог внятно это объяснить, но потом нашелся:

– У меня есть одна вещь, принадлежащая госпоже Коваль, я должен вернуть ее, – и Кот впустил его.

Марина сначала не могла понять, кто это вообще такой, она и видела-то его полтора раза за все время, и фамилия его ей ни о чем не говорила. Только когда он вошел в кабинет, где Коваль сидела с чашкой чая, забросив по привычке на стол ноги, до нее и дошло, кто это.

– Чем обязана, господин подполковник? – холодно поинтересовалась Марина.

– Я приехал, чтобы вернуть вам это… – смущенно пробормотал он, теряясь под пристальным взглядом, и протянул ей раскрытую ладонь, на которой лежала подвеска, тот самый черный бриллиант, что спас жизнь Коваль и отнял ее у Егора. – Я подумал, что вам дорога эта вещь…

В синих глазах плеснул ужас, Марина даже отшатнулась от протянутой в ее сторону руки, но потом сумела прийти в себя.

– Мне это не нужно! – отрезала она, хватая сигарету. – Можете оставить себе. Если это – все, то можете быть свободны.

– Простите… я не хотел… – еще сильнее смутился подполковник, покраснев, как пацан.

Марине вдруг стало стыдно – чем перед ней виноват этот приятный на вид человек: тем, что решил вернуть безделушку, не подозревая, как ей больно ее видеть?

– Хотите кофе, господин подполковник? – произнесла она, стараясь сгладить свою резкость, и увидела в его глазах промелькнувшую радость.

– Если можно…

– Даша! – заорала Марина, и Ромашин вздрогнул от неожиданности. – Кофе свари, пожалуйста! Присаживайтесь, – указала рукой на кресло напротив.

Он осторожно опустился в кресло, не сводя с нее глаз.

– Что-то не так? – спросила она, устав от этого взгляда.

– Что? Нет-нет, просто… Сколько вам лет, Марина Викторовна? – вдруг спросил он и испугался собственной смелости. – Простите. Можете не отвечать – я ляпнул глупость…

– Тридцать четыре, – спокойно ответила она. – Я никогда не скрываю свой возраст.

– Совсем молодая…

– Для чего?

– Для всего, что вам пришлось пережить.

– Я привыкла.

Даша принесла кофе на подносике, поставила перед подполковником, забрала у хозяйки пустую чашку.

– Что-нибудь еще, Марина Викторовна?

– Нет, спасибо, Даша, можешь идти.

Воцарилось молчание. Коваль курила, Ромашин пил кофе, исподтишка разглядывая ее. Марина тоже изучала гостя.

«Видный мужичок, надо признать, жалко только, что блондин и мент. Но наружность вполне приятная и располагающая. Женат, вон кольцо на пальце, и дети есть, наверное».

– У вас есть дети, господин подполковник? – спросила Коваль, и он ответил честно:

– Есть, два сына, но они уже взрослые. Можно мне называть вас по имени?

– Пожалуйста, – пожала она плечами.

– И вы тоже зовите меня по имени, хорошо? Меня зовут Александром.

Внезапно он встал и, подойдя к ней вплотную, взял руку и поднес к губам:

– Простите… Марина, я не должен делать этого, вам сейчас не до того, но нет сил удержаться – я голову потерял с тех пор, как увидел вас в казино…

– Идите вон, господин Ромашин! – негромко, но очень зло и отчетливо произнесла Коваль.

Он пошел к двери и обернулся на пороге:

– Простите…

Когда он ушел, на Марину вдруг напал приступ истерического хохота, и она покатывалась до тех пор, пока не пришел Женька, телохранитель недремлющий:

– Что с тобой?

– Ты не поверишь – у меня сейчас был начальник ГУВД, на колени падал! – она снова скорчилась от приступа смеха. – Я не могу – почему мужики такие уроды и придурки? Что вам всем вокруг меня – медом, что ли, намазано?

– Погоди… – перебил Хохол. – Он к тебе приставал, что ли?

– Не хватало еще! Я – и с ментом?! Западло, Женька!

Если бы кто-то сказал ей, что ровно через два месяца она окажется в постели с этим самым ментом, пришла бы в ярость…

Боль – она черного цвета, обволакивающая и ласкающая. Коваль осознала это на кладбище, приехав на сорок дней к мужу. И мрамор памятника не казался ей больше холодным, и место это не вызывало отрицательных эмоций, скорее – наоборот. Марина прижималась лицом к плите, чувствуя, как она теплеет от этого, как будто Егор отвечает жене. И традиционные белые розы не казались больше чем-то печальным – просто цветы, которые так любил муж… Наверное, все ее эмоции выплеснулись в тот раз, когда Егор инсценировал свою гибель, Коваль пережила шок тогда, два года назад, а сейчас приняла все как очередной удар судьбы.

Хохол был единственным, кого утомляли эти поездки на кладбище – он не мог простить Малышу того, что он отнял Марину, и теперь она не подпускает его к себе. И вообще обходится без мужиков, что для нее равносильно подвигу. И с так идиотски забеременевшей Веткой никаких отношений она тоже не поддерживала, игнорируя ее. Да и сама ведьма со дня похорон Егора не звонила и не приезжала, жила у себя, а Маринин племянник Колька регулярно наведывался к ней и сообщал тетке последние новости. Как ни странно, он был не в курсе Веткиной беременности, хотя не исключено, что мог быть ее причиной. Почему та не говорила – Коваль не понимала.

Сегодня, после посещения кладбища, Марина вдруг решила навестить подругу, но, когда сказала об этом Хохлу, тот взвился:

– Опять началось?!

– Тебя это не касается, – совершенно спокойно ответила Коваль, вставая с лавки и собираясь уходить. – Отойдите все, дайте с мужем попрощаться.

Охрана отошла метров на десять и встала спиной к хозяйке, а та снова прижалась лицом к черной мраморной плите и прошептала:

– Пока, Малыш… я скоро приеду опять, ты меня жди, хорошо? И помни – я люблю тебя, родной…

Отряхнув перчатку от рыхлого снега, который здесь еще лежал, Марина вышла из оградки и пошла к машине. Усевшись на заднее сиденье рядом с мрачным Хохлом, она велела водителю ехать в город, в центр, где жила подруга.

– Поедем домой! – попросил Хохол, но Коваль отрицательно покачала головой:

– Нет, мне надо к Ветке. Ты стал слишком много позволять себе, Женя, мне это не нравится.

– Мне тоже не нравится кое-что, – буркнул Хохол. – Например, то, что ты все время от меня бегаешь. Я что – совсем чужой тебе?

– Нет. Но больше ничего не будет.

– Почему?

– Не хочу.

Он замолчал и отвернулся, глядя в окно. Марина не обольщалась, что он поверил ей, но сказала то, что чувствовала – не хотела она его больше, все кончилось, перегорело. Если бы вдруг Хохол решил уйти, она расстроилась бы, но только потому, что привыкла к его присутствию, к тому, что он всегда мог защитить. Но не более того.

…Ветки дома не оказалось, где ее черти носили – непонятно, но, значит, не судьба сегодня перемирие устраивать.

– Тебе повезло, – хохотнула Коваль, возвращаясь в машину и глядя на Хохла.

– Это не мое дело, – угрюмо бросил он.

– Вот спасибо!

Дома ожидал сюрприз – повестка из прокуратуры. Дело об убийстве мужа, конечно, завели, но на успех в милиции особо не надеялись – не раскрываются такие дела… И каждый понимал, что Коваль сама куда быстрее найдет и накажет исполнителей и заказчиков, чем это сделает прокуратура и милиция, поэтому никто слишком уж землю не рыл, так – для видимости. Но завтра ехать все же придется. Марина весь остаток дня провела в постели, читала какую-то ерунду и запивала ее зеленым чаем. Даже Хохол, привыкший к тому, что после кладбища она непременно напивается в дрова, был шокирован – Коваль не попросила принести текилу, только чай.

– Ты не заболела? – Он пощупал лоб, и Марина улыбнулась:

– Странно видеть меня трезвой?

– Ты никогда не изменяешь своим привычкам, а сегодня…

– А сегодня не хочу. Устала. Полежи со мной, – попросила она неожиданно для самой себя, да и для него тоже.

Женька прилег на край кровати, но Коваль притянула его ближе к себе, подергала за майку:

– Ты не знаешь, что я терпеть не могу одетых мужиков в своей постели?

– Тебя не поймешь – то не подходи, то раздевайся, – пробормотал он, снимая майку и спортивные брюки. – Иди ко мне, – он обнял ее, но Марина, отстранившись немного, негромко сказала:

– Женя, я не шутила.

– Я понял. Но обнять тебя я могу?

– Можешь. Можешь даже остаться у меня, но предупреждаю – если что, не жалуйся потом!

– Не волнуйся, цела будешь…

Как же она всю ночь хотела его, кто бы знал… Но она дала себе слово, что этого больше не будет, и сдержит.

Визит в прокуратуру шокировал – вместо следователя в кабинете ожидал начальник ГУВД.

– Что вы делаете здесь, господин подполковник?

– Жду вас, – честно ответил Ромашин, отодвигая ей стул.

– Зачем?

– Хотел увидеть.

– Странный способ вы нашли, – заметила Коваль.

– Но ведь по-другому вы не согласились бы, – резонно откликнулся он.

– И что будет дальше? – поинтересовалась Марина, вынимая сигареты.

– А чего бы вам хотелось?

– Мне?! От вас?!

– Вы делите мир на ментов и правильных людей, да, Марина Викторовна? – усмехнулся Ромашин. – Иначе откуда такой сарказм в голосе?

Она смотрела ему прямо в глаза и улыбалась, а внутри все почему-то вздрагивало. Чем-то неуловимым этот мент напоминал ей погибшего мужа. Ромашин оказался изобретательным – он взял ее за руку и поднял со стула, притягивая к себе:

– Поедем ко мне, девочка… поедем, я не могу здесь…с тобой нельзя так, ты же совсем другого уровня женщина… поедем, Мариша… – Он словно не замечал, что невольно перешел на «ты», и она тоже не заметила этого.

Не понимая, что нашло на нее, Коваль спокойно дала увести себя из кабинета, вывести через пожарный выход во внутренний двор и усадить в припаркованную там «Волгу».

– Охрана с ума сойдет… Куда мы едем? – пробормотала она.

– Ко мне на дачу.

– Ты спятил, да? Ты хоть понимаешь, что сейчас происходит? – спросила Марина, глядя на его решительное лицо.

– Конечно – я везу к себе женщину, которая лишила меня сна и желания работать. – Подполковник улыбнулся, довольный таким поворотом событий.

Он приготовился услышать от нее что угодно, приготовился даже к тому, что она ударит его, начнет кричать… Но Коваль сидела в его машине абсолютно спокойная, только про охрану вот вспомнила.

– Нет, Ромашин, ты на это с другой стороны посмотри – подполковник, мент, начальник городской управы, везет к себе бандитку…

– Не наговаривай на себя! – отрезал он, сворачивая на проселок. – Мне все равно, кем ты себя считаешь.

– Так это не я – это твои братья по классу! – засмеялась Коваль, положив свою руку на его, сжимающую руль, и Ромашин вздрогнул от прикосновения прохладной кожаной перчатки.

Дача оказалась на уровне – двухэтажный коттедж, в котором и зимой было неплохо. Ромашин быстро затопил камин, подвинув Марине кресло.

– Не замерзла? Сейчас быстро тепло станет, здесь вообще всегда тепло. Хочешь коньячку? – предложил он, положив руки ей на плечи.

– Не хочу.

– А я бы выпил…

– Нервничаешь?

– Есть немного, – признался Ромашин, осторожно наматывая на палец прядь черных волос. – Ты думаешь, мне было легко решиться?

– Решился ведь, – пожала она плечами.

Он обошел кресло, в котором Марина сидела, опустился на пол и уткнулся лицом в ее колени:

– Если бы ты знала, что творится сейчас у меня в душе…

– Я не хочу знать этого – мне и своего хватает. – Она опустила руку на его голову, прикоснулась к волосам, и он поднял глаза:

– Если ты сейчас скажешь, я отвезу тебя домой…

– Что, передумал? – улыбнулась Коваль, погладив его по щеке.

– Как я могу передумать? Но ведь и заставить тебя я тоже не могу… если ты не хочешь, ничего не будет.

– Тогда зачем ты замутил все это?

– Уже не знаю…

– Хочешь, скажу? – Она наклонилась к его лицу близко-близко и зашептала: – Потому что тебе до смерти захотелось узнать, что же во мне такого, что заставляет тебя постоянно обо мне думать… Пойдем, Саша, я покажу тебе все, что ты хочешь…

Он подхватил ее на руки и понес в спальню, на кованую кровать, осторожно раздел и замер, глядя.

– Господи…

– И что такого ты увидел, что повергло тебя в ступор? – поинтересовалась Коваль, ложась на бок.

– Тебя…

– Иди ко мне…

Он долго лежал рядом, боясь прикоснуться, только гладил пальцами лицо. Марине было странно наблюдать за подобной нерешительностью – обычно мужики сразу знали, что и как.

– Можно, я поцелую тебя?

– Саша, ты такой смешной – я лежу перед тобой совершенно голая, а ты спрашиваешь разрешения поцеловать меня…

– Я боюсь, что ты исчезнешь, если я к тебе прикоснусь.

– Если бы я собиралась исчезнуть, я изначально не поехала бы – к чему такие сложности? – Она перевернулась на живот и поцеловала его грудь, едва коснувшись губами. – Ты же видишь – я здесь, с тобой…

Это было странно – взрослый мужчина вел себя как подросток, впервые оказавшийся в постели с женщиной. Он долго изучал ее, прежде чем войти, целовал и гладил так нежно, что Марине почему-то хотелось плакать – таким иногда бывал Егор… Когда же она, заплакав все-таки, упала лицом в подушку, он изумленно повернул к себе ее голову и, поцеловав в губы, спросил:

– Что с тобой, Мариша? Я сделал что-то не так?

– Нет, Саша… – всхлипнула она. – Дело не в тебе… я не могу привыкнуть к тому, что теперь я на самом деле одна… понимаешь – я отвыкла быть одна…

– Ты не одна – я с тобой, – целуя ее снова, проговорил он.

– Ты не со мной – у тебя жена и дети.

– Это неважно. Я никогда не видел такой женщины, как ты.

– Да таких, как я, вообще редко кто видел, – усмехнулась Коваль, вытирая глаза. – И одни проблемы от этого.

– Не говори так, – попросил он, взяв ее лицо в свои ладони. – Не могу слушать. Я все готов сделать для тебя, все, что ты захочешь. Только будь со мной.

– Ты спятил, Саша, – это ведь абсолютно невозможно, подумай о своей карьере, которая рухнет под откос сразу, как только станет известно о нашей связи. А известно станет очень быстро, поверь мне, – все, что связано со мной, попадает на первые полосы и на все местные телеканалы.

– Мне все равно. Это только мое дело – с кем спать.

– Тебе так кажется потому, что мы с тобой сейчас лежим в твоем доме, и никто не знает об этом. Но все изменится, поверь мне, когда это выплывет наружу, – сказала Коваль, дотягиваясь до пачки сигарет на тумбочке. – Ты начнешь винить меня в своих неудачах и неприятностях, а я терпеть этого не могу.

– Ты считаешь меня ничтожеством, не способным отстоять свое право на любовь?

– А я разве говорила о любви? Я говорила о твоей карьере, о работе, о том, чего ты лишишься из-за меня.

– А теперь послушай меня, – перебил Ромашин, отнимая у нее сигарету и делая глубокую затяжку. – Мне сорок два года, я давно работаю в милиции, у меня есть определенная репутация. В конце концов, существует такое понятие, как развод, – делить нечего, дети взрослые, учатся, жена – предприниматель, у нее своя сеть магазинов, и уже давно она зарабатывает больше меня, так что ничего не потеряет. А ты… да будь ты четырежды судимая квартирная воровка, я все равно не отступился бы. Я целый месяц с ума сходил, думая о тебе, о том, как набраться смелости и прикоснуться к тебе, просто заговорить. Я понимаю, ты не только обо мне, ты и о себе тоже думаешь, ведь и тебя связь с ментом не украсит в глазах твоих бойцов и всех остальных… Но, Мариша, подумай о том, что мы могли бы и не афишировать ее – ведь сегодня нам с тобой удалось. Так что мешает и в дальнейшем поступать так же? – Он привлек ее к себе, обнял, прижимая голову к груди. – Я не могу отказаться от тебя, ни за что не сделаю этого – ты нужна мне.

– Зачем?

– А может, я влюбился?

– Это глупо, Саша. – Коваль попыталась встать, но он не выпустил, прижав еще сильнее:

– Не уходи… побудь со мной немного еще, потом я отвезу тебя… пожалуйста…

Она осталась… Они занимались любовью почти до самого вечера, уже стемнело, и Марина отчетливо представила, как сейчас психует Хохол, сидя в «Хаммере» возле здания прокуратуры. Ее нет полдня, за это время можно в тюрьму сесть, а не то что со следователем побеседовать. Да и черт с ним, с Хохлом, – она имела право на свою личную жизнь, никак не связанную с ним. Однако благоразумие взяло верх над полученными эмоциями, и Марина приподнялась на локте, коротко глянула на блаженно растянувшегося в постели Ромашина:

– Саша, мне пора…

– Я не хочу отпускать тебя, – признался он, обнимая ее и пряча лицо на груди. – Может, останемся? Завтра суббота, и все выходные мы могли бы провести здесь…

– Не гоните лошадей, господин подполковник! – засмеялась Коваль. – Если сегодня я не выйду из здания городской прокуратуры, в этом городе произойдет всплеск криминала – мой телохранитель парень безголовый во всем, что касается меня, не остановится, пока не найдет.

– Твой телохранитель – Евгений Влащенко, Жека Хохол? – спросил Ромашин, поглаживая ее по затылку под волосами.

– Да.

– Я его знаю.

– Его только ленивый не знает, – фыркнула Коваль.

Это не было преувеличением – репутация и известность у ее охранника и по совместительству любовника была та еще…

– Нет, я не о том – я работал в райотделе, когда его задержали во второй раз. Видишь? – Он показал длинный тонкий шрам на правом боку. – Это его знаменитая финка, я успел среагировать, и лезвие только кожу рассекло, а иначе…

– А иначе тебя бы уже похоронили. Я это знаю – Женька владеет финкой, как я вилкой, – спокойно продолжила Марина, чуть коснувшись шрама пальцем.

– Собственно, ему за это и накрутили, там вообще-то ерунда была, но он ведь уже был судим, да плюс нападение на сотрудника, – закончил Ромашин, не переставая поглаживать ее.

«Да-а, вот-то Хохол обрадуется, если узнает, с кем кувыркалась в постели его дорогая Коваль… Представляю его рожу и монолог…»

– Знаешь, жизнь такая странная, – произнесла Марина, закрыв глаза и прислушиваясь к движениям его пальцев, ласкающих ее. – Кто бы сказал, что я добровольно лягу в постель с ментом после всего, что мне пришлось перетерпеть от твоих собратьев, – я не поверила бы. Но, Саша, скажу тебе честно – мне было с тобой очень хорошо. Я вообще-то не такой секс люблю, но то, что сегодня произошло, было замечательно. А сейчас давай собираться, мне действительно пора.

…В машине он молчал, напряженно вглядываясь в темную дорогу, а Коваль дремала на заднем сиденье, утомившись за этот бесконечный, странный день. Сейчас вернется домой, упадет в джакузи с пенкой, будет лежать долго-долго…

…Не сбылось, к сожалению, – едва Марина показалась на крыльце закрытой уже прокуратуры, как к ней подскочил Хохол и заблажил во всю луженую глотку:

– Ты что же делаешь со мной, а?! Почему трубку не берешь?! – и Марина вспомнила, что убрала звук у телефона, чтобы не отвлекал.

– Не ори – не дома! – отрезала она, перейдя в нападение, чтобы заставить его замолчать. – Звук убрала – я ж на допросе!

– Да за это время можно расколоть любого в «несознанке», а не то что показания снять со свидетеля! Кому ты лепишь?! – не прекращал орать Хохол, схватив ее за рукав.

– Убери руки! – приказала Коваль негромко. – Забылся, урод?

– Урод?! Быстро! – отпустив ее руку, проговорил он с обидой. – Быстро ты забываешь все, что было, Коваль.

Он повернулся и пошел к машине, а Марина так и осталась стоять на крыльце. Повернув немного голову, заметила выезжающую из внутреннего двора прокуратуры белую «Волгу».

– Марина Викторовна, вы домой или ужинать? – спросил подошедший Сева, и Коваль очнулась:

– А? Нет, не хочу ужинать, устала.

Хохол демонстративно сел во второй джип, чтобы дать понять, что Марина перегнула палку, но ей это было безразлично.

Она выпрыгнула из машины во дворе дома и бегом помчалась в спальню, на ходу скидывая вещи:

– Даша, убери, пожалуйста, я в душ!

Встав под воду, она немного расслабилась и успокоилась, взяла губку и гель, стала медленно водить по телу, вспоминая все, что произошло сегодня. Марина вдруг посмотрела на ситуацию чужими глазами – она улеглась в постель к совершенно незнакомому мужику всего через сорок дней после гибели мужа… Кто она после этого? Есть вполне конкретное название, и это определение не могло обрадовать. А самое главное, сейчас ее мучило только одно – то, что он мент… Нельзя при ее образе жизни связывать себя отношениями с ментом, хоть тресни – нельзя, тот же Бес сгнобит за это, да и собственные пацаны не будут в восторге. Но его лицо, руки, губы – все это стояло перед глазами, и еще то, как он называл ее… Егор крайне редко звал жену по имени, у него всегда в запасе было великое множество ласковых словечек. Да и вообще, кроме отца и иногда племянника, никто, кажется, уже и не помнил, как ее зовут, все Наковальня да Коваль – как вариант. И это ментовское «Мариша» было таким непривычным и странным, словно не о ней. Коваль со вздохом выключила воду и, завернувшись в халат, встряхнула мокрые волосы. В спальне было прохладно, она чуть повернула регулятор на батарее и растянулась на кровати, прихватив любимую книжку с собранием древнеяпонских танка.

«Я знаю себя.

Что ты виною всему,

Не думаю я.

Лицо выражает укор,

Но влажен рукав от слез»…

Телефон зажужжал, крутясь на тумбочке, – Марина так и не включила звук, забыла просто. Номер был незнаком, она поколебалась, отвечать или нет, но потом решила – а вдруг кто-то нужный:

– Да.

– У тебя все в порядке? – раздался в трубке голос Ромашина.

– Откуда у тебя мой номер?

– Ты забыла, что я какой-никакой, а милиционер? – усмехнулся он. – Так все нормально, проблем нет?

– Нормально.

– Ты не обиделась? Я посмотрел на всю ситуацию со стороны – выглядит ужасно. Я воспользовался своим положением и властью…

– Саша, я тебя умоляю! – засмеялась Коваль. – Я никогда не делаю того, чего не хочу.

– Когда я тебя снова увижу?

– Не знаю. Возможно, никогда.

– Это ты серьезно?

– Подумай о себе – я не хочу доставлять тебе неприятности, мне и так достаточно вины по этой жизни… Я стала причиной гибели собственного мужа, еще многих людей – хватит с меня. Прощай, Ромашин, не звони мне больше.

– Погоди, Мариша! – взмолился он. – Прошу тебя, еще только секунду побудь со мной – я не боюсь неприятностей, я ведь сказал тебе…

– Саша, давай не будем продлевать мучения – чем дольше мы будем общаться, тем больнее станет, я не хочу, я устала… Прощай.

Марина, отключив трубку, бросила ее на постель и неожиданно для себя заплакала.

– Почему я опять должна страдать и мучиться, почему не успокоиться и не жить спокойно и без проблем? – пробормотала она, пряча лицо в подушку.

Марина прекрасно понимала, что эта связь не приведет ни к чему хорошему, ведь даже встретиться нормально они вряд ли смогут – кто он и кто она!

Остается сцепить зубы и подождать, пока все пройдет само, а Ромашин, поняв невозможность этой связи, отступится.

Это оказалось проблематично. Он никак не хотел успокаиваться, звонил постоянно. Марина не успевала менять номера мобильного, подполковник моментально узнавал новый и опять звонил. Это продолжалось целый месяц, и вот сегодня Ромашин опять вызвонил ее. Марина грубила, как могла, но ему это было безразлично.

– Хохол! – заблажила она на весь дом. – Иди сюда!

– Я уже здесь, если ты вдруг оглянешься, – раздалось за спиной. – Не замерзла на балконе-то?

– Нет. Слушай, мне надо номер сменить… – начала Марина, поворачиваясь.

– Опять?! Меня уже в телефонной компании в лицо узнают – я там постоянный клиент! Ты мне объясни – что происходит? – попросил он, садясь на перила и доставая сигарету. – Месяц уже мозги мне паришь, скрываешь что-то, темнишь… И выглядишь странно как-то – грустная все время и о чем-то думаешь, думаешь…

– Женя, а с чего мне веселиться-то? Если ты вдруг подзабыл, то я вдова.

– Ты вдова уже давно, и это тебе не мешало.

– Это ты сейчас о чем? – подозрительно спросила Коваль, внимательно глядя на телохранителя.

– Да о том, что тебя совсем перестали интересовать мужики, моя ты дорогая, – ехидно отозвался Хохол, затягиваясь и выпуская дым колечками. – И это очень странно – с твоим-то темпераментом…

– Не думала, что в обязанности телохранителя входит контроль за моей интимной жизнью! – фыркнула она.

– А я ведь не просто телохранитель, ты это помнишь?.. – вкрадчиво прошептал он, спрыгивая с перил и подходя к ней. Его ручищи легли на плечи, прижав к спинке кресла, губы приблизились, жадно захватывая Маринины. Женька легко подхватил ее и понес в спальню, несмотря на сопротивление, сломить которое ему особого труда не составляло.

– Отпусти меня! – завизжала Марина, едва только ее рот оказался свободным, но у Хохла было на этот счет совсем другое мнение:

– Разумеется, я тебя отпущу, конечно, даже базара нет на эту тему, но это будет позже, да? Я так соскучился по тебе, а ты нет разве? Ну, не дергайся, все равно по-моему будет…

Есть же люди, которым проще отдаться, чем объяснить, почему не хочешь! Вот и Хохол такой…

– Сволочь! – Она со всей силы укусила его за плечо, но Женька только фыркнул, снова подмяв ее под себя и прижав руки к постели:

– Бесишься? Ну-ну, давай! Я ведь люблю, чтобы обламывать приходилось… – Его губы заскользили по груди, по животу. – Хочу еще…

– Отвали от меня! – Марина билась под ним, но это все было напрасно – сто десять килограммов, лежащие сверху, были недвижимы.

– Ох, какая же ты… – бормотал Хохол, не выпуская ее и переворачивая на живот, и Коваль застонала:

– Женя, не надо…

– Надо, моя родная, надо… скажи честно – ведь тогда, в прокуратуре, ты с кем-то загасилась? Я же тебя знаю, знаю, как глаза у тебя светятся, когда удалось… Ну, скажешь?

– Не мели ерунды!

– Да какая уж тут ерунда… и пахло от тебя мужиком, и в душ ты дома сразу рванула… – Он выговаривал это, а сам не переставал двигаться в ней, запустив в волосы руку и пытаясь повернуть ее голову к себе так, чтобы увидеть глаза, но Марина не давала, зажмурившись от боли. – Так не скажешь? Под мента легла, да, Коваль, а теперь признаться стыдно?

Она собрала остатки сил и вырвалась из-под него, оставив при этом на его руке приличный клок волос:

– Что ты пристал?!

Женька невозмутимо вытянулся на постели, закинув руки за голову, и насмешливо посмотрел на нее:

– А что, это не так? Хочешь, скажу, под кого?

– Я же сказала – отвали, не было ничего! Черт, все волосы выдрал…

– Сама дернулась. Значит, говоришь, не было ничего? Тогда чего ж мы так часто номер у мобильного-то меняем? Я скажу – потому что только мент может так же быстро его добывать, простому-то смертному это вряд ли удалось бы! Так что много ума не надо, чтобы понять, кто тебя в управе нашампурил.

– А ну-ка, убирайся отсюда! – рассвирепела Коваль, вскакивая. – Разлегся здесь, как у себя на шконке! И запомни – еще раз посмеешь меня тронуть, пожалеешь, что родился!

– В ментовку сдашь? – насмешливо спросил Хохол, но с места не сдвинулся. – Ништяк, дорогая, вот это будет тема!

– Сейчас другая тема будет, если не свалишь из моей спальни! – предупредила она, закуривая.

Хохол встал, подошел к ней, вынул из пальцев сигарету и, внимательно глядя Марине в глаза, затушил о свою грудь.

– И что? – стараясь не показать, как вдруг ей стало страшно, спросила Коваль.

– А то – не грози мне, я мало чего боюсь.

И как был, голый, он вышел из спальни.

Марина опустилась на кровать и обхватила руками голову. Чертов Хохол теперь не отступится, пока точно не выяснит, кто и что, а ей это совсем не надо. Она еще не решила, будет ли продолжать отношения с Ромашиным, но и позволять Женьке контролировать свою личную жизнь тоже не собиралась.

Чтобы хоть как-то встряхнуться, решила съездить в офис и пообщаться с управляющим «Империей удачи». Барон дико злился на хозяйку за снос казино «Капуста», которое разметали бульдозерами вместе со всей имевшейся там техникой, автоматами, столами на следующий же день после случившегося. Марина решительно стерла все упоминания о месте, где так нелепо и глупо погиб ее муж.

– Нельзя же так, Марина Викторовна! – выговаривал Барон. – Столько денег псу под хвост, хоть бы оборудование вывезли…

– Молчать! – заорала Коваль тогда, будучи в подпитии, и шарахнула по столу кулаком. – Я сама решаю, куда и как тратить деньги, понятно это?! И если ты еще раз откроешь рот несанкционированно, можешь искать другое место! Взяли моду учить меня жить!

Истерика продолжалась минут двадцать, Марина вывалила на голову бедного Барона все, что только думала по разным поводам. Вот и сегодня она опять с больной головы устроила ему разнос за самовольный наем в ночной клуб шоу-балета, при первом же взгляде на выступление которого становилось ясно, что Коваль со своей легкой хромотой может танцевать куда как профессиональнее.

– Ты их что – на ощупь выбирал? – поинтересовалась она, закинув ногу на ногу и покуривая сигарету. – Да, сиськи классные, кто бы спорил, а еще-то что? Они ж от танца так же далеки, как я от космических спутников, чем ты думал вообще?

– Марина Викторовна, мне их рекомендовал один знакомый… – оправдывался Барон, опасливо глядя на хозяйку и ожидая реакции.

– Добрый какой знакомый у тебя! Целую бригаду проституток подогнал! Хоть сейчас на трассу! Послушай, дорогой ты мой Андрей Михайлович, – подавшись к нему, проговорила Марина. – Ведь это не первый такой косяк, я уже выкидывала набранный тобой шоу-балет из «Трех сотен», помнишь? И ты снова с упрямством барана набираешь толпу «дорожниц»! Что, в этом городе не стало нормальных танцовщиц, чтобы они хоть внешне не напоминали шлюх? Ни за что не поверю!

– Я не разбираюсь в этих чертовых телках! – заорал вдруг Барон, вскакивая из-за стола. – Я экономист, а не учитель танцев!

– Розан разбирался во всем! – спокойно отрезала она, помрачнев – ее погибший заместитель Серега Розанов действительно разбирался почти во всем, и не было головной боли по пустякам. – Когда я ставила тебя на его место, ты обещал, что сделаешь все, чтобы дела шли так, как шли до тебя. Так что?

– Я понимаю, вы хотите, чтобы совсем дел не касаться, а так не выходит, – угрюмо проговорил, успокаиваясь, Барон. – Но, Марина Викторовна, я ведь тоже не могу успеть везде и всюду один, а вы сейчас совсем ничем не интересуетесь…

Это было справедливо и обоснованно, Марина в последнее время редко заглядывала в свои заведения, предпочитала проводить время дома, лежа в постели с книгой, или просто спать, напившись какой-нибудь успокаивающей травы, которую заваривала ей заботливая Даша.

– Ты что, не знаешь причину моего безразличия? Я жить-то и то не каждый день хочу, а уж кабаками заниматься – и вовсе… – Марина взяла новую сигарету, щелкнула золотой зажигалкой, принадлежавшей раньше Малышу, повертела ее в пальцах. – Потерпи, пусть все уляжется, я снова начну все волочь, тебе полегче будет.

Эти слова вернули Барону мозги – он налил ей кофе, вздохнул:

– Вы простите меня, Марина Викторовна, я ж это не со зла. А с балетом… ну, не рублю я в этом, не моя тема!

– Дай телефон, – попросила Коваль, и он протянул ей трубку.

Она позвонила в «Латину», попросила директора позвать Карлоса. Ее учитель танцев и неизменный партнер, когда Марине вдруг того хотелось, ставил в «Латине» красивейшие шоу. Кто-кто, а он знал о танцовщицах этого города все.

– Привет, моя красавица! – раздался его голос с едва заметным акцентом. – Я рад слышать тебя, а уж увидеть – вообще за счастье почту!

– Извини, дорогой, не могу пока. У меня к тебе дело, поможешь?

– Тебе – все, что пожелаешь, ты ведь знаешь, – засмеялся он, вспомнив, видимо, как несколько раз оказывался с ней в постели и уползал потом на полусогнутых.

– Карлос, я прошу совсем немного – помоги моему управляющему с подбором девчонок, а то ему вечно лярвы какие-то попадаются, а я ж этого терпеть не могу.

– Не вопрос, дорогая, но в обмен ты со мной что-нибудь станцуешь, – потребовал Карлос, и не осталось ничего, как согласиться, предупредив:

– Только наедине, в пустом зале и не очень быстро, хорошо? Я снова хромаю.

– Кошка ленивая, давно бы уже все прошло, но ты ведь никак времени не найдешь, чтобы ногу свою в порядок привести!

– Не ругайся – свои достали, – попросила она, договорившись увидеться с ним вечером.

Коваль попрощалась с Бароном и пошла к машинам, где ждала охрана.

– Обедать поедем? – спросил Хохол, открывая дверку.

– Проголодался?

– Я-то нет, а вот ты опять забываешь, что еда – дело обязательное. Давай в «Шар», Юрка, – решил он за нее, и Марина только рукой махнула.

Разумеется, татами-рум была пуста – во время обеда мэтр не пускал туда никого, ожидая появления хозяйки в любой момент, так было заведено уже много лет и исполнялось беспрекословно. Коваль прошла туда и развалилась на диванчике, подставив Хохлу ноги в ботинках. Он снял их, привычным жестом размял правую ногу и заметил:

– С завтрашнего дня массажиста вызываю, ты опять хромать стала, скоро будет очень заметно, лучше сразу перестраховаться.

– Ой, да делай ты, что хочешь, – отмахнулась Марина. – Пристанет же! И вообще – я с завтрашнего дня танцами снова займусь, будешь к Карлосу меня возить.

– Опять жеребила этот, – недовольно буркнул Женька, и она насмешливо на него посмотрела:

– Что, комплексы?

– У меня?! С какой темы?

– А Карлос – мальчик сексуальный, – мечтательно протянула Коваль, прикрыв глаза для полноты картины и усиления эффекта. Хохол оправдал ее ожидания:

– Не знал, что ты петухов любишь!

– А ты проверял?

– А ты? – отпарировал он, за что тут же был наказан чистой правдой:

– Я – проверяла, и не раз.

– Понравилось?

– А сам-то как думаешь? – улыбнулась она, с удовольствием наблюдая за тем, как бесится от этого разговора Хохол.

– Я думаю, что мне это по фигу, – он отвернулся, чуть закусив губу, и Марина не отказала себе в маленькой радости еще потравить его:

– Ты ревнуешь, дорогой? Не стоит – дело неблагодарное и бесполезное, я ведь всегда делала то, что хотела.

– Ты чего сейчас добиваешься, я не пойму – чтобы я тебя загасил здесь? Так просто скажи, и нечего меня разводить, – зло проговорил он, откидывая на стол хаси. – Что ты все ходишь вокруг да около?

– У-у, – протянула она, отпивая сакэ. – Как плохо-то все!

– Прекрати! Поесть нормально не даешь!

– Да ради бога, я не мешаю, ешь. – Марина пожала плечами и решила все же прекратить свои покусывания.

Закончили обед молча, Хохол злился, Коваль обдумывала планы на завтра. Нужно было встретиться с руководством команды, посмотреть отчеты, да и на игроков взглянуть. И еще к Карлосу успеть. Все это она изложила своему телохранителю по дороге домой, и он только пальцем у виска покрутил:

– Тебя что, на ксероксе размножили? Как ты успеешь во столько мест сразу?

– Не волнуйся – успею.

До поздней ночи она просидела на балконе в кресле, укутавшись в плед, курила и смотрела на темное небо. Это успокаивало, а если добавить к этому почти кладбищенскую тишину, стоявшую в поселке…

– Замерзла? – спросил Хохол, когда Марина вышла на кухню, где он сидел перед телевизором с банкой пива.

– Что отмечаем? – кивнула она на жестянку в его руке.

– Кидняк твой.

– И кого же это я так приложила?

– Зачем порожняк гонишь? – поморщился Женька. – Не понимаешь или прикидываешься опять? Меня, кого ж еще.

– Ой, Женька, прекрати, – поморщилась Коваль. – Что у тебя за неистребимая страсть к мелодрамам? Пиши сценарии – озолотишься, ей-богу.

– Мне ничего не надо, только чтобы ты со мной была. А ты снова начала хвостом вертеть, я же вижу. – Хохол притянул ее к себе, усадил на колени, обняв за талию. – Скажи честно – ты ведь замутила с кем-то?

– Женя, я ни с кем не замутила, тебе везде черти мерещатся. – Она погладила его по лицу, и он потерся щекой о пахнущую гелем руку. – Ну, что ты? Совсем измучился, мальчик мой?

– Ты меня давно так не звала. Поцелуй меня… —

Марина прекрасно знала, чем это закончится, поэтому покачала головой:

– Не мучай меня, ладно? Я ведь сказала, что ничего не будет.

– А вчера?

– А вчера ты сам пришел.

– Ты не сопротивлялась.

– А я никогда не сопротивляюсь – это не раз спасало мне жизнь, между прочим. Я пошла спать. – Встав с его колен, она, прихрамывая, направилась к себе и вслед услышала:

– Захочешь – знаешь, где искать.

– Не надейся.

Потом, правда, жалела, что отказалась – они с Хохлом отлично ладили в постели, но ведь Коваль дала себе слово, что не будет больше с ним спать…

Через пару дней она стояла на слабо освещенной сцене «Латины» в короткой юбке и майке в обтяжку, в танцевальных туфлях и длинных гетрах и пыталась повторить за партнером вариацию.

– …Ну что такое! Неужели это так сложно – ча – ча – раз – два – три! – злился Карлос, пытаясь заставить Марину попадать в такт, но она думала совсем о другом, и это мешало сосредоточиться на танце. Кроме того, правая нога болела и очень мешала, но танцы были своего рода гимнастикой, помогавшей заставить ее двигаться.

Виновато взглянув на своего партнера, Коваль потрясла головой, отгоняя мысли:

– Карлос, я что-то отупела совсем, давай снова.

– Давай, – вздохнул он. – И – начали! Нью-Йорк – Нью-Йорк – шоссе – алемана! Коваль, ты меня пугаешь – раньше ты влегкую это делала, а сейчас – как первый раз паркет увидела! Что с тобой? Нога болит?

Ну, не могла же она ему сказать, что в самом углу зала сидит и пьет кофе подполковник Ромашин, неведомо как обошедший ее охрану! Его взгляд нервировал и выбивал из колеи, Марина путала шаги и даже стороны, нервничала и злилась. Ромашин же не сводил с нее восхищенного взгляда, улыбался и всем видом демонстрировал влюбленность.

– Давай снова, – велел Карлос. – И поменьше на правую ногу наступай, я и так стараюсь тебе ее разгрузить, а ты заваливаешься все время.

– Не могу – она ведь рабочая. Я устала, Карлос…

– Ладно, хватит на сегодня. Когда в следующий раз приедешь?

– Дня через три.

– Идем, провожу в душ.

Он помог ей спуститься со сцены и повел в гримерку, и тут Марину вдруг посетила шальная мысль…

– Карлос, здесь есть запасной выход?

– Есть, но тебе-то зачем? – удивился он.

– Надо.

Приняв наскоро душ и затолкав в сумку тренировочные вещи, она, стараясь не стучать тростью по гладкому полу клуба, вышла в зал с той стороны, где сидел Ромашин, негромко произнесла ему на ухо:

– Вставай и иди за мной, быстро…

В подсобном помещении Коваль схватила его за руку и потащила за собой почти бегом, насколько это позволяла ее нога.

– Куда мы? – удивился он, глядя, как на стоянке она открывает ключами свой «Хаммер», благо второй комплект всегда болтался в сумке.

– Ты же хотел меня видеть? Зачем вопросы задаешь? Садись.

– Может, я за руль?

– Я свой джип доверяю только водителю. Быстрее, Саша, сейчас охрана хватится, и все сорвется.

Она вылетела с парковки на приличной скорости, Ромашин с удивлением наблюдал за происходящим, но вопросов больше не задавал. Они выехали из города, Марина еще поддала газу, выжимая из джипа все, что можно.

– Ты не очень быстро едешь?

– Я только так и езжу, если ты этого не знал.

– Скоро пост ГИБДД…

– Ха-ха! Давай поспорим, что меня даже не заметят, – предложила она, притопив педаль газа. Делать это приходилось левой ногой, потому что правая очень болела после занятий, но Марина уже давно приспособилась к своему состоянию и водила машину без проблем.

Разумеется, никто из милиционеров на посту и не подумал остановить огромный «Хаммер», несущийся на высоченной скорости, и Ромашин недовольно скривился:

– Много отваливаешь?

– Трешку бакинских, – небрежно бросила Коваль, чуть сбрасывая скорость, чтобы не проскочить поворот на «Рощу». – Мелочь, а приятно – никто не трогает, езжу, как хочу, в пробках не зависаю, если надо – по встречке могу рвануть, и никто не тормознет. Пока сама не врежусь! – хохотнула она, коротко глянув на изумленного подполковника.

– Да, порядочки… Куда мы заехали? – с любопытством разглядывая широкие, чистые и удивительно тихие улочки поселка, поинтересовался Ромашин.

Джип тем временем остановился у окруженного забором коттеджа из красного кирпича.

– Это «Березовая роща», слыхал? – Марина рылась в бардачке, пытаясь отыскать дистанционное управление от ворот розановского коттеджа. – Черт, где эта фигня? А, все, нашлась…

Въехав во двор, она закрыла ворота, поставила машину так, чтобы ее не было видно из окон Колькиного дома, и предложила:

– Ну, пойдем?

– Чей это дом? – оглядывая особняк, спросил Ромашин.

– Да чей только не был! Какая разница? Сегодня – наш с тобой… Или тебе куда-то надо?

– Нет. Я только не пойму – мы зачем сюда приехали?

– Ромашин, ты идиот? – изумилась Марина, останавливаясь. – За тем, за чем обычно люди приезжают втихаря.

Он смотрел во все глаза, не веря в реальность происходящего:

– Ты серьезно? – Он обнял ее за талию и притянул к себе, заглядывая в глаза: – Ты действительно за этим меня привезла?

– А ты решил, что я похитила главного городского мента с целью выкупа? – улыбаясь, спросила Коваль. – Ты же понимаешь, Саша, что нам никак по-другому не встретиться… Никто не поймет – ни твои, ни мои… Я ведь поэтому так и вела себя все это время, что не могу позволить кое-кому узнать о нашей связи.

– Не называй это таким словом, – попросил подполковник, осторожно целуя ее. – Это не связь…

– Ага, роман это! Большая и чистая любовь! – усмехнулась Марина, высвобождаясь из его рук и поднимаясь на крыльцо. – Я не уверена, что в доме порядок, давно сюда не заглядывала…

– Неважно, лишь бы с тобой…

Но все было нормально, она не зря просила Кольку иногда отправлять сюда домработницу. Даже на постели было свежее белье. Словом, дом покойного Мастифа был готов к ее появлению. Старикан в гробу перевернулся бы, узнав, что Коваль привела в его спальню мента… Подумав об этом, Марина испытала легкое чувство злорадства – злость на мертвого пахана не стала меньше с годами, и душевная боль, которую она испытала от гибели Черепа, тоже не уменьшилась. А потому возможность сделать еще что-то неподобающее в доме Мастифа оказалась сладкой конфеткой.

– А хочешь, в сауну пойдем? – предложила она, вынимая шпильки из волос.

– А ты этого хочешь?

Вместо ответа Марина пошла в подвал и включила сауну, пожалев, что этот вариант не пришел в голову раньше, она бы хоть подготовилась, а то так спонтанно вышло все… Да и бог с ним, как вышло, так и вышло.

– Саша, спускайся ко мне! – крикнула Коваль, и он пришел на звук ее голоса.

– Основательный домик, грамотно спланирован, – сказал Ромашин, сбрасывая джинсовую куртку на стоящую перед входом в сауну скамейку.

– А ты думал, мы не любим со вкусом пожить? Или не умеем?

Марина подошла вплотную, встряхнула руками волосы, распуская их по спине, и тихо спросила:

– Ты не сердишься на меня за то, что я сделала?

– Как я могу сердиться? Я рад, что ты придумала это, я ведь все время только о тебе и думал, о том, как у нас все было… Ты как заразная болезнь, – пошутил он, целуя ее. – И так страшно выздоравливать, если бы ты знала! Не хочу!

Угрызениями совести Коваль не мучилась – в конце концов, она не настаивала на этой связи, обошлась бы. Подобное отношение к чужой семье родилось давно, еще во время связи с Нисевичем. Марина приучила себя не думать об этом, не ставить себя на место обманутой жены, не принимать близко к сердцу. Сейчас это умение опять пригодилось.

В сауне пробыли недолго, немного поплавали в бассейне и, обнявшись, ушли наверх. В спальне на огромной кровати Марина легла на живот и стала целовать Ромашина, растянувшегося рядом, в грудь.

– Саш, скажи честно – зачем тебе я?

– Я тебя хочу. И не только в постели, я вообще всю тебя хочу – говорить с тобой, слушать тебя, видеть…

– Этого не будет никогда – никто, кроме Егора, не владел мной целиком.

– Я не прошу тебя целиком – ровно столько, сколько ты захочешь мне отдать. Давай останемся здесь на ночь? – предложил он, поглаживая ее по волосам, растрепавшимся по спине и подушке. – Хочу проснуться утром рядом с тобой, увидеть твое лицо раньше, чем что-то еще.

– Давай. – Она встала, взяла из сумки телефон и набрала Хохла. Он заорал в трубку так, что едва не вылетела мембрана:

– Ты что творишь, на хрен?! Я чуть инфаркт не заработал!

– Не кричи! Я жива, со мной все в порядке, ночевать не жди! Целую, – проговорила Коваль скороговоркой и, выключив телефон, кинула его на стол. – Ну вот – до утра я вся в твоем распоряжении, – улыбнулась Ромашину, и тот радостно раскинул руки:

– Я самый счастливый человек – ты моя на всю ночь! Я буду тебя любить, пока ты не устанешь от меня…

– Я?! Устану? И не жди! – засмеялась она, целуя его в губы и ложась рядом. – Никогда…

Марина нисколько не кривила душой, говоря это, – ей действительно было с ним хорошо, и расставаться не хотелось, и устать от него она тоже не могла. Точило только одно – мент, черт его дери, мент, нельзя… Но почему же тогда ей так хорошо в его руках, почему она боится того момента, когда придется встать с постели и поехать домой? А дома… подумать страшно, что там ждет – Хохол в ярости, рвет и мечет, наверное, хотя он же первый и виноват в том, что Марина исчезла у них из-под носа.

– О чем ты думаешь сейчас? – тихо спросил Ромашин, проводя пальцем по ее профилю, чуть задерживаясь на губах.

– О нас.

– Это уже радует – о нас… Значит, ты рассматриваешь возможность наших дальнейших отношений, – улыбнулся он, поворачиваясь на живот и положив голову ей на грудь.

– Не выдумывай, я же просила тебя… – Марина запустила пальцы в его волосы, поглаживая, и он закрыл глаза, прислушиваясь к ее движениям. – Ты ведь совсем меня не знаешь, ты видишь только мое тело, но этого мало, чтобы понять…

Ромашин перехватил ее руку, чуть сжал ее и поднес к губам:

– А почему ты решила, что я ничего не знаю о тебе? Я не первый день живу в этом городе, не первый месяц служу в органах. Ты – личность известная, о тебе легенды ходят.

Марина вытянулась на постели, изогнувшись, как кошка, перевернулась на живот и пробормотала:

– Вот то-то и оно, что легенды.

– Я не понимаю, почему ты так любишь выглядеть монстром в чужих глазах? Нравится пугать людей?

– Честно? Нравится, – призналась Коваль, снова переворачиваясь на спину. – Ты не представляешь, какое это ощущение, когда при упоминании твоего имени какой-нибудь зарвавшийся коммерс бледнеет и начинает заикаться…

– Я столько о тебе слышал разного, что уже и не знаю, чему верить – со мной ты совсем не такая, как говорят, – задумчиво проговорил он, и Марина осторожно потрепала его за ухо:

– Остановись хоть ненадолго!

– Не могу, – промычал Ромашин. – Знаешь, вот об этом я мечтал – проснуться, и ты рядом – теплая, спящая, моя…

– Предупреждаю – спросонья я настоящая ведьма…

– Я тебя обожаю! – засмеялся он…

Марина уснула мгновенно, просто провалилась в сон, даже снов никаких не видела, только чувствовала руки Ромашина, нежно ее обнимавшие…

Почему в конце всегда наступает утро? Разве нельзя продлить время, которое доставляет счастье и удовольствие? Фразу «Утро добрым не бывает» придумали не алкаши, а любовники, именно им утром гораздо хуже, потому что расставание неизбежно, и это ощущается остро и отчетливо. Коваль стояла под душем и откровенно плакала, а Ромашин растерянно уговаривал ее:

– Зачем ты так переживаешь, Мариша? Ведь мы не навсегда расстаемся, мы обязательно увидимся… Хочешь, прямо завтра?

– Хочу… – всхлипнула она, и он обрадовался:

– Отлично! Значит, завтра, да? Ты поедешь танцевать, а я приеду к тебе, мне так понравилось, как ты это делала…

– Я совсем форму растеряла, – пробормотала Марина, обрадованная его словами – Малыш был необъективным в этом плане, для него не существовало ничего и никого лучше жены, и все, что она делала, было для него гениально и необыкновенно, а Ромашин слишком мало знал ее. – Да и нога болит сильно, весной всегда обострение.

– Ничего, ты все равно прекрасно выглядишь, я мог бы смотреть на тебя часами не отрываясь… Ты изумительная…

Ее пугала собственная реакция на происходящее, все эти слезы, сожаления. Марина боялась быть слабой, этот страх преследовал ее давно, с того самого момента, когда она познакомилась с Егором. Коваль боялась мужчин, которые были сильнее ее характером, но подсознательно ее всегда тянуло именно к таким. Однако до Малыша никому не удавалось подчинить ее себе хоть чуть-чуть. Нисевич не в счет – это было совсем другое, гипноз, зомбирование – что угодно. И только Егор Малышев… В Ромашине Коваль тоже увидела черты, присущие Егору, но бедняга-подполковник был слишком ослеплен ею, слишком влюблен и очарован, чтобы ему удалось даже то, чего смог добиться от жены Малыш.

Коваль привезла Ромашина почти к самому дому, высадив около небольшого скверика. Он долго не выпускал ее лицо из своих ладоней, все смотрел и целовал, целовал…

– Как мне прожить до завтра без тебя? – тихо спросил он, прикасаясь к ее губам.

– Саша, не надо, – попросила Марина, отвечая на его поцелуи. – Мы увидимся, когда ты скажешь, я не буду больше менять номер мобильника. Ты просто позвони, и я сразу приеду к тебе, бросив все…

– Я обожаю тебя, Маришка…

Кто бы сказал раньше, что мент будет называть Наковальню своей, – она б со смеху умерла…

Ромашин удалялся от машины твердыми шагами, решительный и уверенный в себе, напоминая чем-то погибшего мужа. Марина проводила его взглядом и, вздохнув, завела мотор. По дороге ей пришло в голову позвонить Хохлу и позвать его в город, но потом она решила приберечь это на вечер.

И не напрасно – Хохол с ней не разговаривал, молча отвернулся, когда Марина выпрыгнула из джипа и весело помахала ему рукой. Бросив ключи в сумку, она пошла в дом, толкнув стоявшего на крыльце Женьку плечом, но и на это он не отреагировал.

Она поднялась в кабинет, уселась там за стол и закурила сигарету, задумчиво уставившись в стену. «Вот черт… обиделся, понимаешь!» – с досадой подумала о Женьке, понимая, что злопамятный и вспыльчивый любовник теперь долго будет игнорировать ее.

Однако ему пришлось все же зайти к ней в кабинет:

– Там звонил Барон, хотел по оборудованию поговорить.

– Спасибо. Ты куда? – удивилась Марина, когда он пошел к двери. – Я тебя не отпускала!

– А я сам ушел! – нахамил он, захлопывая дверь.

– А ну, вернись! – заорала Коваль, шарахнув кулаком по столу, и он вернулся.

– И что? – спросил, прищурившись и внимательно изучая ее лицо. – Ты решила рассказать мне, где и с кем всю ночь гасилась?

– Кто дал тебе право поворачиваться и уходить раньше, чем я тебе это позволила?! – игнорируя его вопрос, рявкнула она.

– А я тебе не штатный телохранитель с окладом и договором, я – зэк бывший, и делать буду все, что сам захочу, – ощерился вдруг Хохол.

– Только не в этом доме! – отрезала Марина, закуривая и вытягивая ноги на угол стола. – Можешь валить и делать все, что сам захочешь, но только не рядом со мной!

– Что будешь делать, если уйду? – поинтересовался он.

– У меня есть штатные телохранители с окладом и договором, – в тон ему ответила Коваль. – Переживу как-нибудь. Да и зэков бывших вокруг меня тоже достаточно, так что не сильно пострадаю.

– Да, и кобеля ты себе тоже нашла, – подхватил Хохол. – Ишь, под глазами-то все синее, всю ночь работала?

Это было совсем лишним – Марина вскочила и врезала ему по морде:

– Забылся?! – Но он заломил ей руку за спину, зашипев:

– А ты не забылась?! Ты кого по морде хлещешь, Жеку Хохла?! Да я ж тебя сейчас…

– Что? – спросила Коваль, совершенно не испугавшись его слов. – Что ты сделаешь, Женечка? Убьешь меня? Я не боюсь. Или, может, изнасилуешь? Так не трудись – я и добровольно соглашусь.

Тут он сломался, заржал и выпустил руку:

– Умеешь ты все испортить! Так классно ругались, а ты опять весь кайф сломала! Прости меня…

– Хам трамвайный, чуть руку не вывихнул! – пожаловалась она, растирая болевшее запястье. – Ты хоть иногда головой думай, она ж тебе для этого и приделана! Пойдем сегодня куда-нибудь?

– Куда? – удивился он.

– Куда скажешь.

– Давай в «Шар», – предложил он, но Марина отрицательно покачала головой:

– Я же сказала – куда хочешь ты. И это точно не ресторан японской кухни.

– Моя ты умница! – засмеялся он. – Тогда – в «Тишину»?

– Заметано!

Она перезвонила Барону, решила все волнующие его проблемы по оборудованию казино и пообещала заехать в офис на днях. Закончив с делами, решила вздремнуть – слишком утомительная ночь была…

Снился Егор, как, впрочем, и всегда – это неистребимо, да и не хотела она, чтобы это прекращалось. Лицо мужа, являвшееся во сне, не пугало, а, наоборот, успокаивало. Коваль проснулась с мокрыми глазами, сразу же схватила сигарету, сделала несколько нервных затяжек:

– Что же ты наделал, Егор, Егорушка… или это моя вина? Кто бы ответил…

К тому моменту, как она вышла из душа, на столе в кухне уже стоял чайник с зеленым чаем и салат из креветок, Даша следила за этим, прекрасно зная, что после обеда кофе хозяйка не пьет, зато без чая не может. Поковыряв в салате вилкой, Марина отставила тарелку, и от внимательных Дашиных глаз это не укрылось.

– Марина Викторовна, вы опять? Я Женьке скажу, – пригрозила она, зная и о том, что только Хохол может как-то повлиять на Марину.

– Даш, правда, все вкусно, но не хочется. – Коваль скроила виноватую мину и отхлебнула чай. – Мы же с ним в клуб собираемся, там и съем что-нибудь.

– Да не станете вы в клубе ужинать, что я, первый день здесь работаю? – вздохнула домработница, присаживаясь за стол напротив Марины. – Уж если дома любимый салат в рот не взяли, то о тамошней кухне и речи нет.

– Даш, я тебе обещаю – обязательно поем, вот чем хочешь поклянусь! – Марина чмокнула ее в щеку и пошла одеваться.

Достав с полки кожаные брюки в обтяжку и черный кружевной топ с рукавами, она сбросила халат и натянула все это на голое тело, чтобы держать Хохла в постоянном тонусе. Подкрасив глаза и вставив линзы изумрудно-зеленого цвета, стянула волосы в высокий хвост, намотала на резинку шифоновый шарфик. Чуть сбрызнув себя духами, Коваль покрутилась перед зеркалом и осталась довольна своим видом – для кабака, где все стены украшены решетками и колючей проволокой, а официанты одеты в майки, напоминающие зэковскую робу… Хохол довольно хмыкнул, оглядев ее:

– Красотка!

– Старалась! – мимоходом она потрепала его по щеке. – Я за руль или ты?

– Юрка. И вся охрана тоже с нами.

– Что, в городе полно уголовного элемента? – пошутила Марина, и Хохол недовольно высказался:

– Уголовников хватает, а вот проблемы нам не нужны, мало ли кто там в «Тишине» подвисает, сама же знаешь – кабак темный, много всяких ошивается.

Пришлось согласиться и взять всю охрану. Этот клуб был единственным из «чужих», который Марина могла посещать в любое время и без проблем. Его хозяином был Мишка Ворон, всегда встречавший ее, как родную. Марина чувствовала, что как женщина она Ворона не интересует, а потому это добавляло их отношениям искренности. Сегодняшний вечер исключением не стал – едва завидев въезжающий на парковку «Хаммер», охранник доложил, что приехала Коваль, и Ворон сам лично вышел встречать:

– Наковальня! Как же это ты ко мне заехала? – Он обнял ее, поцеловал в щеку и повел внутрь, на ходу бросив подбежавшему мэтру: – Отряди пацана за текилой, певцам скажи, чтобы шансон нормальный пели – Марина Викторовна приехала.

Мэтр рванул с места, как призовой жеребец, Марина усмехнулась:

– Да, Ворон, дрессура у тебя!

– Не так часто ты ко мне приезжаешь, пусть покрутятся! Жаль только, не могу посидеть с тобой – ехать надо, дела, – с сожалением проговорил он. – Сказала бы раньше, что приедешь, я бы все отменил…

– Я не собиралась, просто спонтанно получилось, ты не переживай – я ненадолго.

– Ты о чем! Не обижай меня – посиди, отдохни, тебе все сделают. И деньги не вздумай совать! – предупредил Ворон, усаживая ее за столик в VIP-зоне. – Хохол, как дела-то?

– Стрижем помаленьку, – лениво откликнулся Женька. – Работенка, сам видишь, не пыльная, хозяйка не задуренная, не жизнь – малина.

– Завидую! – усмехнулся Ворон, отходя. – Ну, гуляй, дорогая!

Марина откинулась на спинку стула, вынула сигарету, лениво оглядывая зал. Ничего интересного… Толпа малолеток из тех, кому тюремная жизнь рисуется в розовых романтичных красках; какие-то потрепанные девахи за дальним столом; трое явно случайно забредших сюда мужичков в дорогих костюмах…

– Ищешь кого-то? – отвлек Хохол, наливая в стаканчик принесенную мэтром текилу.

– Кого?

– Не знаю, тебе виднее, – откликнулся он, протягивая ей напиток. – Давай с тобой выпьем, давно уже не сидели вот так, вдвоем.

– За что? – спросила Марина, вертя стакан в пальцах.

– За тебя, Коваль. Все, что я делаю, оно всегда будет за тебя.

Хохол залпом опрокинул в рот рюмку водки, сморщился, поднеся к носу кулак. Марина тоже выпила, взяла лимон, но Хохол вдруг нагнулся к ней, намотал на руку волосы, притягивая к себе ее голову, и поцеловал в губы:

– Сучка, измучила меня совсем… сейчас нажрусь – держись тогда!

– Не забывайся, мы не дома. – Она смотрела ему в глаза, чувствуя, как болит шея от неудобной позы. – Отпусти, Женька, больно.

– Если бы ты почувствовала, как больно мне, то заткнулась бы про свою больную шею, – процедил он, но волосы выпустил. – Я замучился так жить, понимаешь? Ты вроде со мной – и в то же время где-то далеко, мутишь с кем-то, приезжаешь домой то под утро, то совсем не ночуешь. А я устал, меня ревность гложет, убил бы тебя – и не могу, потому что люблю, сучку стервозную… – Он налил себе еще, выпил, не закусывая. – Я жить не хочу иногда и бросить тебя тоже не могу, я попал…

– Женя, перестань, – попросила Коваль, положив руку на его сжатый кулак. – Скажи, что делать мне, чтобы тебе стало хорошо?

– Прекрати втихую гаситься с ментом, – злым, срывающимся голосом произнес он, и она вздрогнула. – Что, угадал, кто тебя нашампуривает? Мент ушастый – ну, ты дала, Коваль! На кого ты променяла нас – меня, Малыша погибшего?

– Не тронь Малыша! – взвилась Марина.

– Да не в нем дело! Неужели ты не понимаешь, чем обернется эта твоя хрень с ментом? Бес узнает – порвет пополам!

– Очень страшно! – фыркнула она, беря сигарету. – В этом я отчет держать не собираюсь! Сплю с кем хочу. Ты меня зачем сюда привез – отношения выяснять? Тогда поехали домой, я не собираюсь объясняться.

– Нет! – взмолился Хохол, хватая ее за руку. – Не уходи, я больше ничего не спрошу. Слышишь – песня розановская, он ее всегда в машине крутил… – Молодой певец на сцене в самом деле исполнял любимую песню Марининого покойного заместителя…

– Знаешь, – сказала Марина задумчиво. – А мне всегда почему-то нравился шансон, в машине только такие кассеты всегда возила, пацаны знали, что я не слушаю ничего другого. Судьба!

– Ага, как чувствовала, что придется за одним столом с уголовником сидеть!

– Ой, хватит! Мне приятнее за одним столом с тобой, чем с некоторыми приличными с виду. – Коваль снова взяла его руку, сплетя пальцы и разглядывая синие наколки на кисти. – Жень, ты не сердись на меня – я всю жизнь кому-нибудь изменяю, так уж устроена, даже Малыш прощал…

– И я прощу… – прошептал он, притягивая руки к себе и касаясь Марининого запястья губами. – Все тебе прощу, только не отталкивай меня… Ведь люблю, сдохну за тебя – только скажи!

Со стороны они напоминали двух влюбленных голубков, нежно воркующих за столиком весьма странного ночного клуба – любовь за решеткой, тюрьма и страсть…

– Ты запретила мне звать тебя киской, а все остальные слова тебе говорил твой Малыш, – пожаловался Хохол, не переставая целовать ее руку. – Как теперь быть?

– А чем тебя мое имя не устраивает? Слишком длинное? – Марина прижалась лицом к его руке и посмотрела в глаза.

– Я не привык звать тебя по имени, только если с отчеством… а хочется что-то такое… чтобы только наше с тобой было, больше ничье. Киска… кисочка моя…

– Как хочешь, – согласилась она. – Только не при людях, ладно?

– Конечно, маленькая, только между нами… давай выпьем за это, что ли? – Он потянулся свободной рукой к бутылке, налил ей текилу, себе – водку, они выпили. – Поцелуй меня, – попросил он, и Марина через стол потянулась к нему губами.

– Ох, мать твою, вот это шоу! – раздался над их головами противный, визгливый голос Макара.

Он стоял, покачиваясь на носках модных ботинок, и насмешливо улыбался. Весь вид говорил о том, что Макар уже под кайфом. Марину передернуло при виде мерзкой рожи, она всегда терпеть его не могла, и каждая встреча заканчивалась если не мордобоем, то уж словесными оскорблениями. Хохол тоже это знал, потому моментально встал и угрожающе сжал кулачищи:

– Тебе чего?

– Мне-то? Смотрю вот и думаю – что ты делаешь рядом с этим быком? Не можешь достойного человека найти? Ты ж, говорят, в койке просто сказка… – договорить Макар не успел, вернее – уже не смог, вырубленный прямым ударом в лицо. Хохол пнул его в голову и сплюнул:

– Тварь паскудная… Эй, уберите тут! – крикнул он клубной охране, изумленно взирающей на это действо. – Ты в порядке? – повернулся он к Марине, и она абсолютно спокойно кивнула:

– Да. Ты его не грохнул случайно?

– Очухается, – отмахнулся Хохол, наблюдая за тем, как двое охранников под руки потащили Макара к выходу. – Сучара, я ему потом ноги сломаю, будет знать, как пасть разевать.

– Все, проехали, – приказала Коваль. – Налей-ка лучше девушке, чтобы стресс снять. – Она протянула ему стакан, и он укоризненно покачал головой:

– Напьешься сейчас, потом опять умирать будешь.

– Расслабься, Женька, я свою дозу знаю.

– Ты-то?! Да ты вообще берегов не видишь, сейчас еще пару стаканов – и на подвиги потянет, я-то знаю.

– О, спасибо, что напомнил! – обрадовалась Коваль. – А давай-ка мы с тобой в один клуб закрытый съездим…

– А там что?

– А там стриптиз.

– Хочешь – дома сам станцую?

Она захохотала так, что на них стали оборачиваться:

– Я тебя умоляю! Только не это, я не переживу! Поехали.

Что еще оставалось делать бедному Хохлу, как не подчиняться?

Про этот клуб Марине рассказала Ветка, именно здесь она зависала до того, как начать отношения с Марининым племянником. Клуб был закрытым, попасть туда просто так было нереально, но хозяин прекрасно знал, чей «Хаммер» припарковался у самого входа. Высокий белокурый красавчик с фигурой, которой могли позавидовать даже многие спортсмены, подошел к Марине в холле, почтительно склонил голову и проговорил:

– Я польщен тем, что вы решили провести время у нас… Хотите в VIP-зону?

– А народу много? – спросил Женька, которому красавец явно не понравился.

Собственно, это чувство было взаимным – хозяин заведения тоже не проникся к Хохлу симпатией. Но из здорового опасения за целостность лица счел своим долгом быть вежливым и предупредительным и с ним тоже:

– Нет, сегодня на удивление свободно, так – человек семь-восемь.

– Толпа! – решительно отрезал Хохол и, не слушая возражений, потащил Марину за собой в машину.

Хозяин заведения с облегчением перевел дух – не очень ему понравился сопровождающий у явно богатой клиентки. «Черт с ними, с бабками, – зато лицо в порядке осталось»…

А утром Марину поднял телефонный звонок – племянник срывающимся голосом сообщил, что Ветка ночью попала в аварию. Коваль сдуло с постели моментально, она накинула на голое тело халат и, помчавшись вниз, к Хохлу, начала тормошить его и орать:

– Женя, вставай! Ветка в больнице, попала в аварию, нужно ехать!

Спросонья Хохол не мог понять, что она от него хочет, но потом тоже встал и начал собираться. За считаные минуты они выскочили из дома, прыгнули в машину и понеслись в город, оставив второй джип далеко позади себя.

– Не гони так, – взмолился Хохол, но Марина не слышала его слов, выжимая из двигателя все, что можно.

У здания больницы она резко затормозила, визг тормозов привлек внимание охранников, куривших на крыльце, они спустились и поинтересовались, кто и к кому, но, увидев морду Хохла и Маринино перекошенное от злости лицо, отошли в сторону. Коваль побежала в справочное. Там ей сказали, что подруга, к счастью, жива и даже не в реанимации, а просто в травматологии. Марине немного полегчало, она перевела дух и слегка расслабилась – значит, все не так страшно, не так плохо… Шагая по пустому коридору отделения травматологии, она вдруг вспомнила, как десять лет назад ходила сюда во время ночных дежурств к Нисевичу, как спала с ним в ординаторской. Не самое лучшее время в жизни…

Ветка лежала в отдельной палате, видимо, племянник ухитрился воспользоваться родством с Мариной для пользы дела. Когда Коваль вошла, она дремала, подложив руку под щеку, как ребенок. Правая нога лежала на металлической шине, загипсованная и на вытяжке. Больше Марина ничего не заметила, чему и обрадовалась. Ветка открыла глаза, и в них сразу появились слезы – не ожидала увидеть Коваль здесь, они давно не общались.

– Ветуля, как ты, девочка? – Марина села на стул возле кровати, взяла ее за руку.

– Ты приехала…

– Дурочка, а как я могла не приехать? Ведь ты единственная моя подруга, Веточка, я же люблю тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально… знаешь, ничего теперь не будет… и никого – ни ребенка, ни Кольки… я останусь совсем одна, совсем…

– Не думай об этом, – попросила Коваль, обнимая ее. – Ты не будешь одна, такая женщина просто по определению одна быть не может. А Колька – он ведь еще малолетка сопливая, зачем он тебе? Поверь – вокруг тучи мужиков, более достойных твоего внимания, чем он. И дети у тебя будут, если захочешь.

– Нет, Маринка, теперь уже не будет… Доктор сказал, что это был мой последний шанс…

– Я не буду говорить ничего, потому что ты знаешь мое отношение к этому вопросу, – сказала Марина, встав и направившись к окну. – Но поверь – в жизни всякое бывает. А хочешь, я расскажу тебе одну жуткую историю? – вдруг спросила она, понизив голос. – Потому что только с тобой я могу об этом говорить, только ты не заблажишь про понятия… Ветка, я, кажется, влюбилась…

– Удивила! – фыркнула подруга. – По-моему, это уже давно известно, и Хохол твой…

– Да какой Хохол! – перебила ее Марина, сморщившись. – Он-то при чем?

– О-па! – растерянно протянула Ветка. – И кому повезло?

– Повезло ли – вот вопрос… Я даже говорить боюсь на эту тему, Ветка, – призналась Коваль, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами. – Боюсь, потому что он – мент…

Глаза подруги стали похожи на два блюдца, расширившись от изумления:

– Ну, ты даешь, дорогая! Это… это даже для тебя – перебор…

– Перебор, – вздохнула Марина, возвращаясь на стул и хватая Веткину руку. – Перебор, Ветуля, но я не могу ничего поделать с этим, он такой… я даже сказать не могу… – и неожиданно для себя вдруг расплакалась.

Неизвестно, почему вдруг она так остро почувствовала свою привязанность к Ромашину и невозможность выказать открыто свои чувства. Коваль поняла, что он нужен ей, и наплевать на то, что об этом скажут другие, но и причинять боль и неприятности ему она тоже не хотела и не могла. Вряд ли начальника ГУВД украсит связь с известной бандиткой… «Черт, черт, черт!»

– Господи, Маринка, ты плачешь из-за мужчины? Это ведь бред, – пыталась надавить Ветка, но Коваль все равно рыдала, упав лицом ей на грудь. – Да кто он, в конце концов, чтобы так убиваться?

– Вета, я скажу, но молчи, я умоляю тебя, иначе мне не поздоровится… Фамилия Ромашин говорит тебе о чем-то?

– Рехнулась, блин?! – взвизгнула та, сильно встряхнув ее за плечо. – Это что же, новый главный мент?!

Марина молча кивнула, вытирая слезы, и Ветка прикрыла рот рукой:

– Мамочка моя… и что теперь?

– Даже думать не хочу… у него семья, взрослые сыновья, жена… я права не имею портить ему жизнь и карьеру…

– Господи, да подумай ты хоть раз в жизни о себе, а не о ком-то! – взмолилась Ветка, обнимая ее. – Пусть у него голова болит за это, а ты будь просто женщиной, Коваль, понимаешь – женщиной, которую любят и о которой заботятся! Ведь всю свою жизнь ты волокла на себе груз проблем и забот, вечно кого-то защищала и оберегала, не позволяла себе слабостей… Так пусть хоть теперь кто-то увидит в тебе женщину, молодую и красивую, а не железную Наковальню! Тебе хорошо с ним? – Она подняла Маринину голову и посмотрела в глаза. – Можешь не отвечать – я и так вижу. Так и позволь себе маленькую человеческую слабость, пусть он любит тебя и делает счастливой.

– Я уже была счастлива, так счастлива, что вспомнить больно, – прорыдала Марина. – Я убила любимого человека, он погиб из-за меня, и это ведь уже не первый случай, ты же знаешь… Я не хочу, чтобы и с Сашкой что-то случилось, я не переживу…

– С ним ничего не случится – только с работы выпрут, а так…

– Вета… – ошарашенно протянула она, глядя на нее. – Ты… откуда?..

– Не забывай, дорогая, я ведь какая-никакая, а все ж ведьма, – погладив Марину по лицу, ответила Ветка. – Я всегда знаю все, что с тобой случится и уже случилось.

– И ты знала… – задохнулась Коваль от пришедшей в голову мысли, – ты знала… про Егора?

– Знала, – спокойно кивнула Ветка. – И в первый раз знала, что он жив, и потом знала, что погибнет.

– Ты… ты… за что? За что ты со мной так обошлась? – не в силах поверить в то, что она скрыла правду, прошептала Марина.

– А что сделала бы ты? – жестко спросила ведьма. – Посадила его в бункер? Не выпускала бы из дому? А он бы все равно погиб, это судьба, и от нее не спрячешься и не скроешься, ее не обманешь. Представь хоть на секунду, что ты знала бы это, – как бы жила с этим знанием? Думаешь, это легко? Даже мне было невыносимо, сердце разрывалось… А ты? Ты бы вообще с ума сошла.

Марина опустила голову, понимая, что ведьма права – она ничем и никак не повлияла бы на ход событий, так случилось бы в любом случае…

– Прости…

– Я не сержусь, – спокойно ответила Ветка, поглаживая ее по волосам. – Ты просто подумай над тем, что я сказала, и позволь ему любить тебя и сделать тебя счастливой, ты ведь заслужила это. А сейчас – вали отсюда, мне скоро придут капельницу ставить, я не хочу, чтобы ты сестру до заикания напугала, – улыбнувшись, она подтолкнула Марину к двери. – Иди, приедешь завтра, если не будет других дел.

Коваль поцеловала ее и, выйдя, наткнулась на стоящего возле двери Хохла.

– Ты чего зареванная вся? – подняв за подбородок ее голову, поинтересовался он. – У Ветки серьезное что-то?

– Да, – соврала Марина. – Выкидыш, теперь детей не будет…

– А-а… – протянул он, отпустив ее. – Жалко… А так вообще?

– Терпимо. Поедем домой, – попросила Коваль, стараясь избежать ненужных вопросов.

Дома, закрывшись в ванной, она набрала номер мобильного телефона Ромашина и, когда он взял трубку, заговорила, как в лихорадке:

– Саша, Сашенька, только не перебивай меня, я должна тебе сказать… Я не могу без тебя, я действительно не могу, я хочу, чтобы ты это знал… Хочешь, я приеду за тобой, и мы опять поедем в «Рощу»?

– Мариша, девочка, я так рад, что ты звонишь! – прорвался через ее монолог Ромашин. – Я безумно соскучился, родная моя, я так хочу увидеть тебя! Но, к сожалению, сегодня не получится – у меня совещание… поверь, я очень расстроен, я сильно скучаю, спать не могу… Давай увидимся завтра? Я приеду за тобой.

– Нет, только не так, – сразу отмела Марина этот вариант. – Мы встретимся в городе и поедем туда, хорошо? Ты сможешь остаться со мной на всю ночь?

– Конечно, Мариша, останусь, – моментально согласился он. – Я встану раньше тебя, сварю кофе и принесу тебе в постель, хочешь?

– Да…

– Тогда договорились? Завтра я заберу тебя от твоего офиса.

– Нет, лучше от офиса «Строителя», на Павловке, знаешь? Я с утра туда поеду, оттуда мне проще улизнуть.

– Хорошо, договорились. Я целую тебя, родная…

– Я тебя тоже… Саша, ты правда приедешь?

– О чем ты волнуешься? Прилечу, а не приеду, – засмеялся он. – Я не могу забыть, как ты была со мной… Какие цветы ты любишь?

– Хризантемы…

– Да? – удивился он. – Я почему-то думал, что розы…

– Нет. Я люблю только желтые хризантемы.

– Я понял.

И они попрощались.

Марина включила джакузи, легла в пузырящуюся воду, закрыв глаза. Было ли это предательством по отношению к Егору? Наверное, да. Но ведь и она человек, она живая, ей всего тридцать четыре… И она не может похоронить себя там, под черной мраморной плитой, рядом с Егором. Нужно продолжать жить, потому что вряд ли Малыш хотел бы, чтобы она умерла вместе с ним. Он был бы только рад узнать, что жена счастлива и не одинока, что есть кто-то, с кем она может поговорить и у кого искать защиты, если что…

Марина заперлась в спальне, чтобы оградить себя от посягательств Хохла, и всю ночь спокойно проспала, отдохнув и расслабившись как следует. С самого утра настроение взмыло вверх, она пела что-то в душе, потом вдруг ни с того ни с сего включила в гостиной музыку и повторила все движения ча-ча-ча, которые не получались у нее в «Латине». Хохол взирал с удивлением – давно уже Марина не вела себя так, не выглядела счастливой и довольной. Сев за стол, она набрала Кольке:

– Племянничек дорогой, ты не соскучился? Я приеду к тебе сегодня, готовь все бумаги, буду проверять тщательно и с пристрастием!

– Конечно, приезжай! – со смехом откликнулся Колька. – Я давно тебя не видел, да и документов много, тебе надо подписать кое-что.

– Ты у Ветки был?

– Да, сегодня утром заезжал. Там все в порядке, доктор говорит, нога срастется, и заметно ничего не будет.

– Ладно, приеду – пообщаемся.

– В клуб собралась? – спросил Хохол, расправляясь с овсянкой.

– Да, поеду, проверю смету и отчет о поездке, – как можно небрежнее произнесла Марина, помешивая ложечкой кофе. – Можешь не ехать, если не хочешь – это надолго, пока все просчитаю, пока то, се…

И – о чудо – Хохол повелся, сказав, что останется дома и займется оружием, Марининым пистолетом и еще чем-то. Повезло!

С ней поехали Сева и Гена, обвести которых вокруг пальца большого труда не составляло. Колька встретил радостно, долго обнимал и подкидывал на руках:

– Тетка, ты такая у меня куколка, даже завидно!

– Если ты меня уронишь на пол, Хохол тебе голову оторвет, – смеялась Марина, обхватив его за крепкую шею.

– Я?! Тебя?! – возмутился он, осторожно ставя ее на ноги. – Любимую тетку – и на пол? Да ни в жизнь! Кофе хочешь?

– Нет, спасибо. Давай лучше быстренько все бумажки посмотрим, я тороплюсь.

– Куда?

– На кудыкину гору, – отрезала она. – Не задавай ненужных вопросов, а то можешь получить много ненужных ответов.

Племяннику дважды повторять не приходилось, тут уж грех жаловаться, парень он был понятливый, знал, что непростая тетка слов на ветер не бросает. Они проверили все отчеты, Николай отчитался за каждую копейку, потраченную на Кипре, и Марина осталась вполне довольна результатом его работы.

– Поглядим потом, что за игроков вы с Марадоной набрали.

– Ты не сомневайся, игроки нормальные, как раз под задачу – мы ж в первую лигу хотим, так? Ну, вот Марадона и смотрел таких, чтоб могли вывезти.

– Вот я и говорю – поглядим. Ладно, Коленька, поеду я. – Коваль встала, снимая со спинки стула сумку. – Одна просьба – Хохлу не говори, во сколько я поехала от тебя, договорились?

– Могила! – заверил он. – Только предупреждаю – бить начнет, все выложу!

Марина засмеялась – Колька боялся ее телохранителя как огня, звал по имени-отчеству и вообще старался не сталкиваться с ним в темном месте. Она чмокнула племянника в щеку и пошла к выходу, завернув потом к черному ходу, возле которого уже ждал в машине Ромашин. Сев на переднее сиденье, Марина подставила ему щеку для поцелуя, но он развернул ее к себе лицом и нежно поцеловал в губы:

– Здравствуй, моя Мариша…

– Саша, поехали отсюда, пока мои церберы не обнаружили, что меня нет.

Ромашин завел двигатель, и «Волга» отчалила от особнячка, где располагался офис клуба.

– Ты не в тот переулок свернул, – заметила Коваль, когда проскочили поворот на объездную дорогу.

– А мы не в «Рощу» едем, а ко мне на дачу, – отозвался он. – Я не альфонс какой-то, чтобы женщина за меня решала, где и как.

– О-о! – протянула она, вынимая сигареты. – А не боишься, что жена нагрянет?

– Да бог с тобой! – засмеялся Ромашин, выезжая на загородную трассу. – Она уже и думать забыла, что есть такое явление, как дача. Я туда один и езжу, сыновья тоже не заглядывают. Так что не переживай, никто нам не помешает.

– Что же не догадалась я в «Шар» заскочить, – пробормотала Марина. – Так ведь и ноги протянем – на одной любви-то…

– Зато я догадался и заскочил в твой «Шар», обернись – все сиденье едой заставлено.

И точно – на заднем сиденье было полно коробочек, в которые упаковывали еду в Маринином ресторане, а венчал все это огромный букет желтых хризантем, каждая из которых была величиной с кулак.

– И откуда же ты узнал про «Шар» и про то, что уже много лет я именно такую еду предпочитаю? – перевела она взгляд на довольного произведенным эффектом Ромашина.

– Дорогая, ты забываешь, кто я, узнать мне большого труда не составило. И потом – про твой ресторан легенды ходят, у нас все управление там перебывало, только мне вот не удавалось никак.

– А почему, кстати?

– Честно? Не понимаю я этих изысков, не знаю, за что их так люди любят.

– О, Саша, у меня огромное поле деятельности! – засмеялась Коваль. – Сегодня я сделаю из тебя фаната японской кухни, уж поверь мне.

– Посмотрим…

На даче было убрано и чисто, видимо, он готовился к появлению здесь, хотел, чтобы все было на уровне.

– Ты проходи, я камин сейчас растоплю, – сказал он, направляясь в комнатку, где лежали кучкой березовые поленья.

Марина сбросила кожаную куртку на подстежке, отключила лежащий в кармане джинсов телефон, прошла на небольшую кухоньку, где на столе были свалены все привезенные коробки. Она достала из навесного шкафчика тарелки, выложила на них суши, салаты и закуски, расставила все это так, как делала обычно дома, когда хотела праздника. Вошедший Ромашин замер в дверном проеме, когда Марина повернулась к нему, держа в руках хризантемы:

– Господи… ты даже не представляешь, насколько сейчас красива…

Он приблизился к ней, взял за руку и поднес ее к губам:

– Никогда не думал, что со мной случится такое. Я не вижу тебя – и места не нахожу, думать ни о чем другом не могу. Ты останешься у меня сегодня?

– Я ведь обещала, а свое слово я всегда держу… – Коваль поцеловала его и прильнула к груди, обтянутой форменной голубой рубашкой.

Его рука прижала ее голову, губы прижались к затылку, и оба замерли посреди маленькой кухни, не в силах оторваться друг от друга, боясь даже шевельнуться, чтобы не спугнуть возникшее вдруг ощущение родства.

– Сашенька… что мы делаем? – спросила Марина наконец, подняв на него глаза.

– Мы просто любим друг друга… я ведь чувствую, с тобой происходит что-то, ты измучилась, не можешь определиться, как быть с этим чувством. Ты хочешь быть со мной и боишься, что тебя не поймут и осудят твои…

– Это мне совершенно безразлично, уж поверь. Никто и слова мне не скажет… а потом, у меня ведь сводный брат – генерал МВД, в министерстве работает…

– Погоди… – Ромашин немного отстранил ее и удивленно переспросил: – Генерал Коваль? Дмитрий Викторович?

– Да, Саша, это мой сводный брат, у нас общий отец. Я сама узнала об этом недавно, когда началась заваруха с Гордеенко и Климовым. Мой отец – известный московский тележурналист, он приехал сюда снимать передачу о нашей доблестной милиции, а тут такое… Вот так я и узнала о его существовании и о том, что у меня есть брат.

– Да-а, дорогая, вот это сюжет! – засмеялся Ромашин, забирая у нее букет и наливая воду в трехлитровую банку. – Значит, у тебя не только любовник, у тебя и брат в органах? Удар по репутации!

– Как говорил мой покойный муж – как можно испортить то, что уже было испорчено до меня? Это твоя репутация теперь под угрозой – а ну как кто-то узнает о том, что ты, начальник ГУВД, спишь с Наковальней? – улыбнулась она, подходя и обнимая его сзади.

– Кто бы знал, как это приятно… – Он развернулся и подхватил ее на руки. – Как это нереально хорошо – держать в руках вот эту самую Наковальню… Идем в спальню, я соскучился по тебе.

– Так не бывает… – выдохнул Ромашин, растягиваясь на спине и укладывая Марину сверху, обняв обеими руками. – Не бывает, ты слышишь меня? Чтобы было так хорошо…

– А тебе хорошо? – сдувая с глаз упавшую челку, спросила она, и он перевернулся, ложась на нее:

– А то ты сама не знаешь…

Перевернув на живот, он начал гладить ее по спине, по ногам…

– Откуда у тебя татуировка? – погладив пальцами козерога на крестце, спросил он.

– Можно, я не буду тебе это рассказывать? – попросила Марина. – Мне неприятно…

– Конечно, если не хочешь… – Он поцеловал наколку, потом лег сверху, придавив Коваль к постели и найдя губами ухо. – Знаешь, что еще я о тебе слышал? – прошептал он, чуть сжав зубами мочку с серьгой.

– Подозреваю, что ничего хорошего… твои дружки очень любят копаться в моем белье, в моей постели, в моей жизни… и есть целое досье, составленное Гордеенко, а уж там-то много всякого наворочено. И что?

– И ничего, – захохотал Ромашин, обнимая ее и целуя. – Ни-че-го! Мне наплевать на это – я люблю тебя любую, слышишь? Ты моя единственная женщина, я могу орать об этом на городской площади, и все, что ты делаешь, для меня прекрасно.

– Так уж и все? – Она сползла вниз, и Ромашин вздрогнул и подался навстречу… – Так что ты молчишь? – прошептала Марина ему на ухо, когда все кончилось.

– Я тебя люблю – ты это хотела услышать?

– И это тоже…

– А ты?

– Не спрашивай… знаешь, я никому не говорила этого, только мужу… даже Хохол дождался от меня этих слов только через несколько лет, и то скорее из благодарности… С тобой почему-то все по-другому, не знаю… Я постоянно о тебе думаю, постоянно ощущаю тебя… Почему так?

– Потому что я тоже думаю о тебе. Давай пошлем все к черту и будем вместе, а? – Он приподнялся на локте и посмотрел ей в глаза. – Я так хочу, чтобы ты никогда не уходила от меня, всегда была на глазах, рядом. Буду беречь тебя и любить, обещаю – никогда ты не будешь знать горя, любое желание твое выполню.

– Ты удивишься, но нет у меня никаких желаний, кроме одного – чтобы ты был со мной…

…С этого дня начались проблемы – Ромашин, правда, не говорил о том, как восприняли происходящее его сослуживцы, но вот Марининым людям все очень не нравилось. Но Коваль всегда ходила по краю, обостряла все до предела и только так была абсолютно счастлива.

Она зачастила на футбол, где постоянно присутствовал и Ромашин. Правда, футбола он не видел, постоянно смотрел не на поле, а на сидящую в ложе Марину. Она стала ускользать из дома, ловко отделываясь от Хохла, могла остаться ночевать у Ромашина. Женька бесился, но сделать ничего не мог – знал, что стоит только открыть рот и выказать недовольство, и Коваль запросто выставит его и из дома, и из своей жизни. Поэтому он терпел, сжав зубы, и старался держать себя в руках. Если бы не постоянные звонки Беса, до которого тоже доходили слухи о романе Наковальни с начальником городской милиции…

Разумеется, все кончилось грандиозным скандалом. Бес вызвал Марину на разговор и прямо при Вороне и Хохле отхлестал по щекам, зло бросив:

– Сука гулящая, быстро забыла, кто был твой муж! И кто ты есть сама! Под мента – это надо же! А ты куда смотрел?! – это относилось уже к Хохлу, мрачно кусавшему губы и старавшемуся не смотреть на Марину.

– Что я – сторож?

– А кто ты, на хрен?! – рявкнул Бес, шарахнув по столу кулаком. – Бабу удержать не смог!

– А ты сам попробуй ее удержи, если ей вдруг приперло! – заорал в ответ оскорбленный Хохол. – Что мне ее, к кровати привязать?

– А то тебе не доводилось! – ехидно ввернул Бес.

– А ничего, что я тут сижу и все слышу? – осведомилась Коваль, потрогав пальцами горящую от удара щеку, и Бес вызверился еще сильнее:

– Замолкни, на хрен! Лярва! Я научу тебя, с кем спать, а с кем – не стоило бы!

– Это не твое дело! Никто мне не указ!

– Я – указ! – отрезал он. – И… вот что – пошлю-ка я снимочки менту твоему, пусть полюбуется. С ним-то небось по-другому все? Как у людей?

– Пошел ты! Ему наплевать, что там у меня раньше было.

– Ему-то, может, и наплевать, – согласно кивнул Бес. – А вот начальство его вряд ли по головке погладит за связь с тобой, красючка моя дорогая! Слетит с работы белым лебедем твой подполковник. А ты решила, что теперь все можешь? Что Малыша нет больше, и сам черт тебе не брат? А то, что я скажу, тебе не важно? И что вход – рубль, а выход – два? Соскочить собралась? И кто тебя отпустит, скажи? Не-е-ет, дорогая моя девочка, никуда ты не дернешься от меня, покуда будешь нужна.

– Да? И что ты сделаешь?

– Я тебя, суку, в подвал запру у себя в доме, оттуда не выберешься. А мента твоего грохну, – спокойно пообещал Бес, и Марине стало по-настоящему страшно – он не бросал слов на ветер, всегда делал то, что обещал…

Коваль подняла на него глаза, вмиг наполнившиеся слезами:

– Не надо, Гриша… я тебя прошу – не трогай его…

– Ой, не могу! – закатился Бес, довольный произведенным эффектом. – Хохол, а ведь она за своего мента на все готова – что хочешь проси. Ведь ты этого хотел? Так на, забирай, она твоя.

– За что? – тихо спросила Коваль, глядя на Женьку во все глаза, не отрываясь. – За что ты со мной так?

– А ты? – с болью вывернул Хохол, не отвернувшись, выдержав. – Ты за что так со мной? Я больше жизни любил тебя, на все был готов, только чтоб со мной была… Как бобик дрессированный себя вел, только что тапочки в зубах не приносил – а ты? Сучка ты, Маринка, одно слово – лярва… – Он отвернулся к окну, чтобы не видеть ее лица, ее глаз, ее слез.

Ворон чувствовал себя здесь явно лишним, было вообще непонятно, зачем он тут, когда дело почти семейное.

– Поеду я, Бес, вы уж сами давайте… А вообще – оставьте бабу в покое, у нее и так мозги набекрень.

Он ушел, и в комнате стало очень тихо, словно это Ворон издавал так много звуков. Хохол продолжал напряженно вглядываться в окно, Бес курил, покачиваясь в кресле, а Марина сидела, окаменев, и думала, что же будет с ней дальше.

– Что вы оба от меня хотите? Что я должна сделать, чтобы вы оставили меня в покое? Хохол, я отдам тебе все – контроль над бригадой, пацаны тебя признают, даже «Империю» отдам…

– А мне оно надо? – удивился Женька, оборачиваясь.

– Тогда – что?

– Ты. Мне нужна только ты – больше ничего, и ты сама знаешь это не хуже меня. Только ты.

– Это невозможно… я…

– А я не прошу меня любить, если ты об этом, – перебил он, ударив по подоконнику сжатыми кулаками. – Я знаю, что этого не будет. Я просто хочу быть с тобой.

– Да что ты ноешь, как не мужик вроде?! – встрял вдруг Бес. – Что ты упрашиваешь ее? За волосы – и об колено, только так докажешь, кто хозяин! А то возомнила о себе! Давай, грузи ее – машина уже подъехала. Валите домой, на хрен.

Она не успела ничего сказать, никак не отреагировала. Хохол схватил ее на руки и понес куда-то, прижав голову к плечу, в которое Марина вцепилась зубами, но Женька не обращал внимания, запихнул ее в «мерс» с тонированными стеклами, сел рядом, и водитель рванул с места.

– Я прошу тебя – не вынуждай меня применять силу, я не хочу делать тебе больно, – взяв Марину за плечи и развернув к себе лицом, взмолился Хохол. – Пожалуйста, не дергайся, я очень прошу тебя…

– Куда мы едем?

– Я не скажу, – зашипев от боли, Хохол отодрал прилипшую к ране на плече водолазку.

– Дай я посмотрю. – Коваль помогла ему снять ее, осмотрела основательно прокушенное плечо. – Больно?

– Нет, – скривился он. – Даже приятно!

– Прости… попроси у водителя аптечку, мне бинт нужен…

Наложив тугую повязку на плечо, она отодвинулась от Хохла и стала напряженно думать, как быть и что делать дальше.

«Куда он везет меня, зачем? Как теперь выкрутиться?»

Ехали долго, часа три, наверное, Марина не могла понять, в какую сторону от города удаляются, потому что водитель все время плутал и крутился по проселку. Наконец он затормозил у небольшого деревянного дома, постучал в перегородку:

– Приехали, Игореха.

Хохол вытащил ее из машины, Коваль краем глаза успела увидеть, что это какой-то поселок, и ворота за ними захлопнулись. Они оказались в огромном дворе, по периметру бегали два здоровых кавказца на толстых цепях, почти такие же, как были у Марины в «Парадизе». Пройти в дом можно было только мимо собак, по выложенным на земле доскам.

– Сама видишь – бежать бесполезно, – вздохнул Хохол. – На ночь я их спущу. Дай мне телефон.

– Зачем?

– Отдай мне мобильник, я не буду повторять.

Марина размахнулась и швырнула трубку прямо к будке одной из собак, а потом насмешливо глянула на Хохла:

– Ой, надо же – упал! Достанешь?

– Издеваешься? Ну-ну, давай.

– Зачем ты меня сюда привез? – зашипела она, вцепившись руками в отвороты его куртки. – Ты думаешь, я не найду способ свалить отсюда?

– Я предупредил тебя, потом не жалуйся. Идем в дом.

– А если я не пойду?

– Я тебя унесу. Пойми – у тебя выхода нет. Давай переждем здесь, пока уляжется вся эта канитель с твоим ментом, потом спокойненько вернемся домой. Будешь жить, как захочешь.

Он потянул ее за собой, цыкнув на псов, моментально отскочивших к будкам, открыл ключом дверь и подтолкнул Марину в прохладные сени.

– Женька, зря ты это замутил, – входя, бросила Коваль. – Ой, как зря… зачем тебе это надо было?

– Да я ни при чем тут, – зашептал вдруг Хохол, прижав ее спиной к стене в темных сенях. – Бес хочет надавить через тебя на мента, чтобы помог ему с кичи одного авторитета вытащить, и потом можешь хоть замуж за него выходить… а я просто увез тебя из города, чтобы ни Бес, ни мент не нашли…

Марина осторожно провела пальцами по его ягодицам, нащупав в заднем кармане джинсов тонкую финку, аккуратно вынула ее и, оттолкнув растерявшегося Хохла, приставила лезвие к своей груди:

– А теперь всю правду, а не эти байки! Иначе – ты меня знаешь, всажу по самое не балуйся, даже не охну!

Хохол хлопнул себя по карману, обнаружил отсутствие любимого инструмента, потом посмотрел на Марину:

– Отдай…

– Я же сказала – выкладывай все, что знаешь, я не шучу. – Она чуть надавила на финку, чувствуя, как лезвие пропороло водолазку и задело кожу. – Ну?

– Перестань, Маринка, отдай… – Хохол протянул руку, чтобы отнять оружие, но Коваль отошла и сильнее надавила на рукоятку. По животу побежала струйка крови, кружевная водолазка начала промокать, и Хохол страдальчески сморщился: – Не надо… я сказал тебе все, что знал…

– Не верю, – спокойно объявила она, продолжая давить на финку и чувствуя, как вдруг закружилась голова.

– Клянусь чем хочешь – я больше ничего не знаю… Отдай, Маринка…

– Не подходи.

Марине вдруг стало так безразлично, чем кончится все это дерьмо, так пусто в голове и в душе, что даже плакать расхотелось. И стало все равно – жить, умереть…

– Моя сладкая, просыпайся, хватит уже спать. – Где она раньше слышала этот голос? – Давай, киска, сколько можно? Вот умница, глазки открыла…

Марина с трудом разлепила тяжелые веки и посмотрела на говорившего – это был Хохол, небритый, с провалившимися глазами.

– Ну… и рожа…у тебя… – с трудом произнесла она, еле шевеля губами.

– Да, киска, рожа, – бережно целуя ее руку, проговорил он. – Напугала ты меня… шустрая такая, как успела финку вынуть, что я и не почувствовал?

Коваль дотронулась рукой до неприятно ноющей левой груди – на ней была повязка.

– Что это?

– Это ты себе в грудь финку мою всадила, почти на все лезвие… Хорошо, что она у тебя упругая и большая, грудь-то, доктор сказал, а то бы в сердце – и песец… А так только шрам останется. Дура ты, Маринка…

Он поправил на ней рубашку и вышел из комнаты, прикрыв дверь.

«Черт возьми, а я не помню ничего – как здесь очутилась, что за дом, почему за финку схватилась… Надо же – сама себе грудь уделала!»

– Женя! – крикнула она, собрав силы. – Принеси водички…

Хохол вошел с большой кружкой в руках, присел на постель, осторожно поднял ее голову и стал поить. Устав, Марина откинулась на подушку и попросила:

– Сигаретку дай.

– Нельзя тебе.

– А ты со мной покури…

Его глаза радостно блеснули, он мигом сбегал куда-то, принес сигареты, закурил, подвигаясь к ней и прижимая свои губы к ее, чтобы выдохнуть дым в рот.

– В кого же ты превратила меня, киска? – пробормотал он. – Ведь люблю тебя, а вынужден здесь насильно держать… Прости меня, любимая… – И, не давая ей сказать, снова закрыл ее рот своим.

Марина уплывала от его прикосновений, от его рук, обнявших ее и прижавших к себе, от губ, ласкающих ее губы…

– Женя… не надо больше…

– Моя киска… моя любимая девочка. – Он гладил ее по спине, касался губами шеи, спускаясь вниз к груди, осторожно откидывал бретельку с правого плеча. – Я забыл тебя… твой вкус, твой запах… прости меня за все… ложись, моя родная, ты устала…

Он уложил Марину обратно в постель, укрыл одеялом, поцеловал в плечо и пальцами погладил по щеке. Во взгляде было столько вины, что Коваль смутилась – ей и в голову не приходило обвинять Женьку в том, что случилось. Она прекрасно понимала, почему он повел себя так в сложившейся ситуации. Хохол просто не видел выхода, не знал, как удержать ее. Ослепший от любви, он готов был на унижение, на подлость, потому что не мог представить жизни без нее. Умом он понимал, что никакая сила в мире не удержит Марину, если она захочет уйти, никакие собаки и заборы. Но отпустить ее для него значило потерять смысл жизни. Никогда за свои сорок с небольшим Жека Хохол не ползал на брюхе ни перед кем, а уж тем более – перед женщиной. Никто из тех, кто хорошо знал этого жестокого и изворотливого человека, отсидевшего двенадцать лет, даже представить не мог, на что он способен ради возможности быть рядом с Мариной Коваль.

– Есть хочешь? – спросил он тихо.

– Не хочу. – Она закрыла глаза, и Хохол, подсев к ней, поцеловал опущенные веки, осторожно взяв лицо в ладони.

– Родная моя, хоть чуть-чуть. Давай я покормлю тебя, как маленькую, хочешь?

Есть не хотелось, но и обижать Женьку – тоже, поэтому Марина кивнула, не открывая глаз. Он обрадовался так явно и по-детски, что ей стало его жаль. Коваль прекрасно понимала, что он запутался в своем чувстве, как в паутине, не знал, что сделать, чтобы Марина не ускользала, не отвергала его. Если честно, то с ним ей было намного проще и легче, чем с Ромашиным. Хохол чувствовал Марину кожей, предугадывал каждый шаг, жест, взгляд. Он любил ее просто за то, что она есть в его жизни, сам говорил – единственное светлое воспоминание… Вот и сейчас он вернулся с кухни с тарелкой в руке, сел на край кровати и начал кормить ее борщом. Марина удивилась:

– Откуда?

– Сварил, – улыбнулся он, дуя на ложку. – Что я – не хохол, что ли, чтобы борщ не сварить? Вкусно?

– Да… Ты молодец…

– Ешь тогда. – Хохол посмотрел ласково, и у нее защемило сердце. – Погоди, весь лоб мокрый. – Он дотянулся до полотенца на спинке кровати и вытер испарину с Марининого лба. – Тебе плохо?

– Нет, просто слабость какая-то… И грудь больно… – призналась она, подняв руку и положив ее на ноющую под повязкой рану.

– Глупышка ты, такую красоту испортила, – вздохнул Хохол, поправляя рубашку. – Доктор сказал, что шрам будет заметный.

– От этого я стану для тебя менее желанной?

– Я тебя люблю, и мне неважно, как ты выглядишь, – просто сказал он. – Только больше не делай такого, обещаешь?

– Обещаю… спасибо тебе, Женька… ты мне мозги на место вернул, теперь я точно знаю, что никогда и никто не будет любить меня так, как ты, мой мальчик…

– Я ненавижу себя за то, что ты с собой сделала, – уткнувшись лицом ей в грудь, прошептал он. – Я вынудил тебя, довел…

– Ты не виноват – ты боролся за право быть со мной, как умел. Я поправлюсь, а шрам… это ведь такая ерунда, Женька. Было время, когда я вся была покрыта этими шрамами… Это мелочи, правда. А мы можем с тобой на улицу выйти? – вдруг попросила Коваль, взяв его за руку. – Просто чуть-чуть подышать…

– Конечно, моя маленькая, я тебя на руках вынесу и по двору поношу, – обрадовался Хохол, подавая ей джинсы и свою водолазку, которая доходила Марине как раз до колен. – Посиди минутку, я только оденусь…

Коваль кое-как заплела в косу волосы, завязав ее узлом на конце, и почувствовала, как устала от этой несложной работы. Слабость была жуткая, мутило, но Марина сцепила зубы, борясь с неприятным ощущением. Вернулся Женька, одетый и с ее курткой в руках.

– Иди ко мне, девочка моя. – Он осторожно надел на Марину куртку, застегнул и поднял на руки. – Держись за шею, кисочка, вот так… Пойдем, моя красавица, подышим воздухом.

– Женька, ты со мной, как с дебильной малолеткой, разговариваешь, – Марина улыбнулась и прижалась носом к его щеке. – Небритый, гад…

– Вечером, киска, побреюсь.

Он носил ее по двору на руках очень долго, иногда целовал в щеку, не в силах удержаться. За ними бродили обе собаки, гремя длинными цепями.

– Зачем такие цепи длинные? – спросила Марина, с сочувствием глядя на измученных духотой зверей, и Хохол, цыкнув на подошедшего слишком близко одноухого кобеля, пояснил:

– Чтобы доставали до любого угла и днем тоже. На ночь-то отпускаю, бегают.

– Женька, тебе тяжело, отпусти меня. – Она погладила его по щеке, небритой и колючей.

– Ни за что. Я боюсь тебя отпустить, мне постоянно кажется, что с тобой что-то случится. Давай посидим на лавке, как дед с бабкой…

– Ага, семечек только не хватает.

Марина устроилась у него на коленях, прижавшись к плечу, Женька осторожно ее обнял, укрыв сверху своей курткой, закурил.

– Дай мне, – попросила она, и он дал затянуться пару раз. – Опять дрянь какая-то?

– «Кэмел», – усмехнулся он, отбирая сигарету. – Ты знаешь, здесь так спокойно и хорошо, что я готов тут остаться насовсем. Заведем с тобой хозяйство…

– Ты только прикинь, как я буду выглядеть под коровой, – серьезно предложила Коваль, и Женька скорчился от смеха. – Да и ты в телогреечке и валенках, да с вилами возле загона с поросятами.

– Ой, прекрати, – попросил сквозь смех Хохол. – Колики начнутся…

– Нет, Женька, мы с тобой люди сугубо городские, куда нам в крестьяне-то.

– Кисуля моя, я же пошутил. Ты не создана для сельской жизни, ты должна в городе жить, ездить в салоны, в рестораны… Ничего, все кончится, и мы вернемся, пошлем на хрен Беса и будем жить сами по себе.

– Не боишься, что я опять свалю? – спросила Марина, дотягиваясь до его уха и кусая за мочку.

– Не боюсь – ты потом все равно вернешься. Я все прощу тебе, все, что хочешь, все, что сделаешь.

– За что ты так любишь-то меня, даже страшно делается?

– За то, что ты есть. Ты ведь знаешь, не было у меня ничего в жизни – ни кола ни двора, только зона. И бабы были только продажные. И вдруг ты… я влюбился, как пацан зеленый. Красавица, умная, желанная, такая в постели, что голову отдать не жалко. Ты мое самое дорогое в жизни, девочка моя, моя киска.

Марина поцеловала его в губы, заставив замолчать:

– Хватит… обними меня, я замерзла…

– Идем домой.

Он отнес ее обратно в комнату, помог раздеться и лечь, потом и сам пришел, осторожно прилег рядом с Мариной:

– Ты не думай, я уйду на ночь, чтобы тебе не мешать.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Как скажешь…

Они включили телевизор, стали смотреть новости, из которых Коваль выяснила, что о ее исчезновении говорят в начале каждого выпуска, строя догадки, кому и зачем могло понадобиться похищение. На комментировавшем ход расследования Ромашине не было лица – он искренне переживал случившееся.

– Женька, отец-то мой хоть в курсе, что ничего не случилось? – обеспокоенно спросила Марина.

– Да, я вчера с ним разговаривал, успокоил, сказал, что так нужно было. Ты не переживай, киска, я ж тоже с понятием – Кольке позвонил, научил, что и кому говорить, Ветку тоже предупредил. – Хохол сдвинул ее майку, осмотрел повязку на груди. – Промокла, черт… Завтра доктора придется везти, опять головняк…

– Не надо доктора, только бинты и перекись. Там что – швы?

– Да, семь штук.

– Офигеть! Меня что, ветеринар штопал?

– Уж кого отловил в местной больничке, тот и штопал, – развел руками Женька. – Выбора не было, ты крови много потеряла. Еще хорошо, что группа у нас одинаковая, так прямо тут и переливали…

– Ты серьезно? Мне перелили твою? – Она подняла на него глаза – Хохол улыбался.

– Да, киска, мы с тобой теперь совсем родня.

– Спасибо тебе… ты в который раз вытаскиваешь меня…

– Только не плачь, ладно? Ведь ты же моя, как я мог не вытянуть тебя, зачем тогда мне жить? Не плачь…

– Женька, я никогда больше… никогда…

– Я знаю, киска, все знаю.

Они прожили в этом поселке почти месяц, никуда не выходя из дома, только Женька иногда ездил за продуктами на стареньком «жигуленке», стоявшем в гараже. Коваль привыкла засыпать и просыпаться с осознанием того, что не надо куда-то бежать, с кем-то разговаривать, кому-то что-то доказывать. Женька ни на шаг не отходил от нее, надышаться не мог, постоянно привозил откуда-то полевые цветы, готовил, не давая даже приблизиться к плите или хотя бы помыть посуду.

– Ты не для этого создана, моя киска, я сам, – говорил он, ласково оттесняя Марину от стола.

– Женя, мне уже стыдно – я все время валяюсь, а ты носишься вокруг меня, как нянька.

– А я и есть нянька, – он мимоходом чмокнул ее в щеку.

Никаких попыток сблизиться с ней он не делал, самое большее, что позволял себе, – поцелуи да еще обнять ночью, бережно прижав к себе. Но и только. Непонятно, почему он так вел себя, но Марине иногда хотелось, чтобы он стал прежним – необузданным, звереющим от одного только прикосновения к ней. Как он терпел столько времени – она не понимала, возможно, просто чувствовал себя виноватым. Но Марина не злилась на него за это, понимая, что рано или поздно все открылось бы и без его вмешательства. Женька просто немного ускорил процесс, испугавшись потерять ее.

– Женька, а что было бы, если бы вдруг я решила все бросить и уйти к Ромашину? – поинтересовалась Марина как-то, сидя у него на коленях и попивая молоко из граненого стакана.

– Что было бы? Да убил бы я тебя – и все. И сам бы за тобой следом, – совершенно спокойно ответил он, прижимая ее к себе. – Ты пойми – что бы мент ни говорил, он всегда ментом останется, это по жизни так. Не бывает исключений. Ну, пожили бы вы с ним какое-то время, а потом начал бы он вспоминать, как с работы вылетел из-за тебя, чего лишился, как семью кинул. Дети опять же… И пошло-поехало – стал бы тебя обвинять во всех неудачах, ругались бы… А ты ведь с гонором, киска, не стала бы терпеть. Вот и подумай. Вы с ним на разных планетах и никогда не сойдетесь.

– Хохол, ты иногда бываешь таким правильным и нудным, что зубы сводит… – Марина допила молоко, которое Женька заставлял ее пить литрами, поставила на лавку стакан. – О господи, так я скоро и в машину сама не влезу – живот помешает.

– Киска, а ты никогда не думала, что ведь сейчас запросто можно родить ребенка? – спросил он вдруг осторожно, помня, как Коваль отреагировала однажды на подобный разговор.

– Не начинай! – Она предостерегающе глянула на него, доставая сигарету. – Что за мания у тебя, дети какие-то… Я вот никогда не думаю об этом, даже не вспоминаю, а ты постоянно поднимаешь эту тему. Зачем? Мне уже тридцать четыре, поздновато. И потом – головняк лишний, и дело не в самом факте рождения, а в том, что с его помощью на меня легче будет влиять. Баба с ребенком уязвима в сто раз сильнее, потому что материнский-то инстинкт не пропьешь и не спрячешь, если, конечно, ты нормальная. Вот ты только представь себе, что тому же Бесу вдруг взбрело в голову на меня надавить. Пока я одна, я его ласково и недалеко пошлю – и все на этом, а вот будь у меня ребенок – и песец, я соглашусь на все, даже не думая. – Марина выпустила облачко дыма и внимательно посмотрела на притихшего Хохла. – Ну, и после этого как ты думаешь, надо мне ребенка рожать? И ты сам… Ты за меня-то постоянно трясешься, а уж за собственное чадо!

– А при другом раскладе ты от меня родила бы?

– При другом – да.

Тут она тоже не соврала ни на грамм – из Женьки вышел бы сумасшедший папаша, в этом Коваль не сомневалась, и в другой жизни, возможно, она согласилась бы, но не здесь и не сейчас. Страх за близкого человека – самый сильный рычаг давления, это такая простая и банальная истина, этим сплошь и рядом пользуются. Да Коваль и сама отлично помнила, как однажды реализовала подобного рода мероприятие, чтобы убедить несговорчивый совет директоров корпорации «МБК» помочь ей выкупить Егора. Разумеется, она не присылала им отрезанных ушей и отрубленных пальцев, ведь женщина, в конце концов, но и одного только факта похищения хватило, чтобы те уроды начать шевелить задницами. Поэтому все разговоры о детях – лишь пустое сотрясание воздуха. Только вот почему Хохлу вечно приходят на ум эти мысли?..

– Женька, мы долго еще будем торчать в этом колхозе? – спросила она, чтобы сменить неприятную тему, неизменно ведущую к ссорам.

– А тебе не нравится?

– Все хорошо в меру, знаешь ли. – Коваль продемонстрировала ему отросшие ногти, которые давно пора было корректировать. – Видишь? Я в жизни не ходила с таким маникюром.

– Да тут-то тебя кто видит? – удивился Женька.

– Ты – и это уже много, – совершенно серьезно отозвалась она.

– Ой, я не могу! Да я еще не в таком виде тебя наблюдал, уж маникюр-то переживу как-нибудь! Нет, серьезно, киска, потерпи немного еще, пусть Бес без нас свои дела делает, зачем тебе проблемы с ментами? – понизив голос и наклоняясь к ней совсем близко, проговорил он. – Я позвоню ему завтра, узнаю, как дела. Понимаешь, если твой мент не согласится, Бес пойдет на все, начнет тебя прессовать, подлянку какую-нибудь организует – ты ж его знаешь.

– Я только не пойму, чем Ромашин может ему помочь? Я бы на месте Беса сразу меня начала прижимать – брат-то у меня в высоких ментовских кругах, и вот с ним реально в такие игры поиграть, а что такое начальник ГУВД нашего Мухосранска? Так, фигня плюшевая.

– Я в это не лез, мне было важно тебя вытащить, – пробурчал Хохол.

– Совесть гложет? – поинтересовалась Коваль, закрыв глаза и подставив лицо теплому июньскому солнцу.

– Нет такого органа в человеческом теле.

– Это точно.

– Знаешь, я еще потому отсюда уезжать не хочу, что тут ты только моя, только со мной, – признался вдруг Хохол, обнимая Марину. – Странно, мы с тобой даже не гасимся совсем, а мне все равно хорошо. Вот ты сидишь сейчас со мной, просто разговариваешь, и никто бы не подумал, что круче тебя в этом городе только Бес…

– Так тебя только это привлекает? – толкнув его в бок локтем, засмеялась она. – Только то, что в этом городе один ты можешь в любой момент меня на колени поставить и сделать все, что в голову взбредет? Все вы одинаковые – Малыш тоже это любил…

– Не в том дело, – не принял шутки Женька. – Мне, в отличие от твоего Малыша, по фигу, кто ты. Я люблю тебя не за это.

– Не обижайся, я ведь пошутила. Я прекрасно знаю, что тебе без разницы, кто я и что, – обняв его за шею, Марина развернулась к нему лицом и поцеловала. – Да ведь и мне неважно, кто ты, мне с тобой хорошо и спокойно, да и в постели мы находим, чем заняться, правда?

– Киска, не заводи меня, – тихо попросил он, отвечая на поцелуи.

– А может, я сама хочу? Целый месяц, Женька, – для меня это подвиг!

– Хочешь, я баню затоплю? – вдруг предложил он. – Швы-то сняли, теперь можно, а то из тазика поливать надоело.

– Давай, – кивнула Коваль. – Я уже сто лет в обычной бане не была.

– Ну, держись тогда – я парень деревенский, веником здорово работаю.

– Ты-то деревенский? Хоть бы не врал, если не умеешь!

– Серьезно. Я до двенадцати лет с мамкой в деревне жил, это потом она замуж выскочила и в город к хахалю поперлась. Я тогда все просил, чтобы она меня с бабкой оставила, да она уперлась – ни в какую, вроде тебя была. Ну, а в городе пошло-поехало – во дворе компания подобралась лихая, стали потихоньку подворовывать, гулять-то надо было на что-то. – Хохол сплюнул, достал сигареты: – Будешь? – Марина отрицательно кивнула, и он, закурив, продолжил: – Ну, а в четырнадцать я погорел впервые – в магазине сторожа завалили с друганом, случайно – думали, что он спит, а он шум поднял, ну, пришлось по башке его… И прямо на ментов выкатились с ящиком портвейна. Прикинь, какая лажа? Ну, на малолетку загремел, потом на взрослую зону ушел, отчалился от звонка до звонка, сама ведь понимаешь – примерным-то мальчиком я никогда не был, все в ШИЗО ошивался. Но школу все-таки закончил в колонии, учиться нравилось. Вышел – мать с отчимом квартиру продали и уехали, даже бабке адрес не оставили. Куда мне было деваться? Прибился к Строгачу, тот пригрел, к себе приблизил. А вскоре снова сел, тогда уже на полную, как рецидивист.

– А ты помнишь, как мента финкой пырнул? – спросила Коваль, вспомнив, как об этом рассказал ей Ромашин.

– Так за то и намотали, – криво усмехнулся Женька. – А потом ты под этого мента легла, киска моя.

Марина чуть не упала с его колен от неожиданности, ей и в голову не приходило, что он помнит, как выглядел тот мент, ведь столько лет прошло.

– Что, киска, удивил я тебя? – прижимая ее к себе, засмеялся Хохол. – А ты думала, что я его морду забыл? Нет, дорогая, не забываются глаза, которые тебе в душу смотрят, когда лезвие в тело входит… Жаль, не наглухо, он верткий оказался.

– Женя, пожалуйста, не надо, – попросила Коваль, уткнувшись лицом ему в шею. – Мне неприятно это слушать.

– А что, киска, влюбилась?

– Чушь не пори – влюбилась! – фыркнула она, слегка укусив его, и Хохол вздрогнул. – Иди давай, топи свою баню, а то уж ночь скоро.

Марина встала с его колен и пошла в дом, а Женька направился к сараю за дровами. Ее почему-то абсолютно не интересовало, чей это дом, живет ли здесь кто-то – она привыкла не грузить себя ненужными подробностями. И дом-то толком ни разу не осмотрела – зачем? Ей было достаточно того, что Женька чувствует себя здесь хозяином, и самой тоже вполне комфортно. Но почему-то именно сегодня Марина захотела все-таки узнать, кому же на самом деле принадлежит домик. И об этом заговорила уже в бане, лежа на полке и вдыхая странный аромат, исходивший от веников, заваренных в тазу.

– Жень, а чей это дом?

– Мой, – спокойно отозвался возившийся с печкой Хохол.

– Ага? – не поверила Коваль, переворачиваясь на бок и глядя на него. – Врешь, поди?

– Зачем? Это мой дом, тут бабка моя живет.

– Что-то я ее не заметила…

– Так ее и нет сейчас, – засмеялся он, подбрасывая в печку еще полено. – У тетки моей гостит, тут километров сорок до соседней деревни. Я, когда началось все, сразу подумал, что сюда тебя привезу, ну, и бабку отправил, чтоб никто не мешал нам с тобой. Ей уж восемьдесят пять, но она еще пятерых молодых заболтает. Не хотел я, чтоб она к тебе с расспросами приставала – кто, да что, да как… «Женечка, внучек, жениться тебе надо, деток рожать!» – передразнил он, и Марина засмеялась. – Что хохочешь? Так и есть – все достает меня, останешься, говорит, один-одинешенек, как я помру, даже родного человека не будет.

– А тетка?

– А чего тетка? У нее своя семья, и потом, ты ж понимаешь – кому нужен такой родственничек, как я?

– Мне. – Она потянулась всем телом и пожаловалась: – Жарко, ужас просто! Зачем натопил так сильно?

– А париться как? – возразил Женька, берясь за веник. – Ну, держись – это тебе не сауна твоя модная, это настоящая русская баня.

Выйти из этого ада на своих ногах Марина не смогла – Хохол так уделал ее веником, что она не чувствовала собственного тела, оно стало ватным, невесомым. Он принес ее в дом, уложил на кровать и пошел париться сам, а Марина мгновенно уснула, едва голова коснулась подушки. Ей приснился Хохол, каким он мог быть, наверное, в детстве – темноволосый, с упрямым выражением лица, со сведенными к переносице бровями. Марине почему-то было смешно от этого видения, и она проснулась от собственного смеха, вздрогнув при виде сидящего напротив на стуле Женьки.

– Фу, черт, напугал!

– Ты так смеялась, киска, как будто клоуна увидела.

– Представляешь, мне ты приснился, маленький… – Марина улыбнулась и посмотрела на него, чуть прищурив глаза.

– Ну, понятно тогда – что может быть смешнее Жеки Хохла?

– Бестолковый ты. Иди ко мне. – Она откинула одеяло, под которым лежала, и похлопала рукой по постели. – Я соскучилась…

Хохол сбросил полотенце и лег к ней, пахнущий березовым веником, свежий и почему-то вдруг такой желанный, что Марина непроизвольно застонала, закусив губу.

– Ты что, киска?

– Я тебя хочу, Женька… так хочу, что сейчас с ума сойду, – призналась она, ложась на него сверху. – Поцелуй меня.

Уговаривать его никогда не приходилось, и потом – здоровый мужик целый месяц был вынужден только смотреть и облизываться, и сейчас дорвался до желаемого…

К сожалению, кровати оказалось не под силу вынести то, что он делал с Мариной, и старая деревянная конструкция со страшным треском развалилась под ними.

– Ну, песец бабкиному ложу! – констатировал Женька, помогая Коваль подняться.

Посмотрев друг на друга и на рухнувшую кровать, они вдруг разразились таким хохотом, что их слышали, наверное, на другом конце поселка. Женька поднял Коваль на руки и закружил по комнате, подбрасывая вверх:

– Что, допрыгалась? Даже койка не вынесла твоих приколов!

– Или, может, твоих? – смеясь, спросила Марина, ухватившись за его шею. – Хватит швырять меня, голова кружится.

Женькины руки гладили ее, и Марина улетала, закрыв глаза. Она никогда и не подозревала, что он может одновременно быть жестким и нежным, то едва прикасаться, а то оставлять синяки, которые сам же потом покаянно целовал и клялся, что больше никогда, ни за что…

…Они лежали на матрасе, брошенном на пол, обнявшись, и целовались.

– Кисулька, понравилось тебе? – хрипло спросил Женька, поглаживая Марину по животу пальцами.

– Ты форменный убивец! – пошутила она, прижав его руку к губам. – Как есть – душегуб! Но я от тебя в восторге…

– Моя ты девочка! – засмеялся он. – Чего ты хочешь сейчас, проси – все сделаю!

– Найди того, кто Егора убил, – тихо и жестко сказала Коваль, ожидавшая этого вопроса долгие месяцы.

– Ну, ты и сука, Наковальня! – не поверил своим ушам Женька, поднимаясь на локте и с удивлением глядя ей в лицо. – Так ты только для этого чудишь здесь в койке? Чтобы я потек и начал киллера искать? Зачем трудилась так, могла бы просто приказать – я не ослушался бы.

– Женя, ты неправ. Это совсем разные вещи, я не трахаюсь в обмен на что-то и не делаю того, что мне противно, ты ведь знаешь. Но ты спросил, чего я хочу, – я сказала.

Он встал с матраса, взял сигарету и открыл окно настежь, затягиваясь глубоко и часто. Щелчком выбросив окурок во двор, Женька повернулся и зло сказал:

– Я это сделаю. Но больше не хочу слышать упоминаний о твоем мажоре, ты поняла? Все, хватит уже – нет его больше, умер он. А я живой, даже если тебе это не нравится, и, пока ты со мной, ты моя.

– Это что сейчас было – декларация независимости Гондураса? – спокойно спросила Марина, сев на матрасе и дотягиваясь до стола, на котором стоял стакан с водой. – Опять забылся, да, Хохол? Ты кому диктуешь? Мне? Мне?!

Он дернулся так, словно схватился за оголенный провод, выскочил из комнаты, шарахнув дверью. Ну, ясно – сейчас нажрется и спать не придет.

Как в воду глядела – Хохол напился до полного изумления, открыл дверку машины и всю ночь пел одну-единственную песню:

«… я тебя люблю за то, что я люблю тебя,

Я тебя люблю за то, что ты не любишь меня,

Я тебя убью, как только я убью тебя…»

– и так всю ночь, мешая спать Марине и измучившись от бессонницы и похмелья.

Она терпела этот маразм, сцепив зубы, считала про себя баранов и овец, пытаясь уснуть, но тщетно – голос настойчиво звучал в мозгу. Естественно, и без Марининой любимой песни «Вольно!» не обошлось – ее Женька выл уже под утро, когда совсем рассвело, да так, что ему вторили собаки, обладавшие менее крепкими, чем у Коваль, нервами.

Сон сморил его только часам к семи, когда нормальные люди встали. Марина добрела до кухни, обнаружила, что кофе остался только растворимый, выматерилась по этому поводу, но выбора-то не было, пришлось пить эту пыль. Совершенно невменяемый Хохол спал в машине, разложив сиденья и накрывшись какой-то дерюжкой, перегарищем несло метров за пять.

Коваль слонялась по двору, не зная, чем заняться и куда себя деть, перемыла посуду, подмела пол на кухне, сварила щи из обнаруженной в холодильнике квашеной капусты – ох, кто-то с похмелья-то рад будет…

Устав от одиночества, Марина пошла во двор, набрала в ведро холодной воды из колонки и выплеснула ее всю одним махом прямо в открытую дверку «жигуленка», в котором, раскинувшись, спал Хохол:

– Вставай, богатырь, пора на подвиги!

Спросонья он не сразу сообразил, что происходит и почему он весь мокрый.

– Что?! Охренела совсем?! – взревел он, выбираясь из машины и устремляясь к Марине с намерением жестоко отомстить за подобную побудку.

Она побежала от него в огород, засаженный картошкой, но тренированный Женька в два прыжка догнал ее и повалил прямо между грядками на землю, разрывая майку и дыша в лицо перегаром, от которого она и в самом деле одурела:

– Пусти меня, урод, спятил совсем?!

– Лежать, сказал! – заблажил он, прижимая ее руки и наваливаясь сверху всем телом. – Ты на кого воду вылила? А если б я тебя пришиб ненароком? Ведь знаешь, что я с похмелюги дурак дураком, а нарываешься!

– Да отпусти ты меня! – Марина со всей силы вцепилась зубами в его плечо, которое, кажется, никогда не заживало – то его зубами, то ногтями… Женька зашипел от боли, но хватку ослабил, и Марина вырвалась, столкнув его с себя.

Поддерживая на груди лохмотья майки, она пошла в баню, где, к счастью, еще не совсем остыла вода, а то со стороны Коваль походила на огородное пугало, вся в земле и в разодранных тряпках. Могла запросто подработать, охраняя клубнику от сорок…

– Дурак ты, Женька! – стоя в бане и смывая с себя жирную землю, бросила Марина.

Он подошел к ней сзади, обнял, прижимаясь губами к затылку, потом отнял мочалку и стал сам мыть ее, попутно покрывая поцелуями все тело.

– Хватит! – отбивалась Коваль. – Что ты пил вчера, что сегодня так возбудился? Местный ветеринар чем-то угостил?

Хохол заржал и потянулся за полотенцем, укутал ее и поднял на руки:

– Не сердишься?

– Господи, да когда ж я на тебя сердилась-то? – вздохнула Марина, держась за его шею. – Болит плечо?

– Нормально, привык уже.

– Давай подую. – Она стала осторожно дуть на разодранное плечо, целовать его, едва касаясь губами. – Прости меня, мой мальчик… Пойдем, я там щи сварила, с похмелья хорошо пойдут.

– Спасибо, родная, – искренне сказал Женька. – Мне всегда так приятно, когда ты обо мне заботишься, аж сердце щемит. Ты одевайся пока, я тоже пойду рожу в порядок приведу, а то мухи и те мимо не летают.

Накинув футболку Хохла, вполне заменившую платье, Коваль пошла в кухню, накрыла на стол и уселась на табуретку, поджав ноги и взяв сигарету. Нет, все, пора домой, она не могла здесь больше, хватит деревенской экзотики. Так и заявила вернувшемуся из бани Хохлу, на что тот только фыркнул:

– Это не тебе решать.

– Да? А кому же, интересно? Тебе?

– Да, – кивнул он, дуя на горячие щи в тарелке. – И как только я решу, что пора, так мы и поедем, ни секунды не задержимся. Ты пойми – об этом доме никто не знает, только Игореха, что нас привез, но он – могила, не сдаст ни за что, он мне жизнью обязан. И здесь никто тебя не найдет – ни свои, ни менты. А тебе срочно понадобилась дыра в голове, как я погляжу? Ведь кто-то заказал тебя, а это значит, что еще не все закончилось, и Бес мутит там что-то, и Ромашин твой… Не лезь ты на пику, Коваль, что за привычка у тебя? О чем печалишься – дело налажено, команда под родным племянником, все отлично, отдыхай!

– Тебе легко говорить, – вздохнула Марина, прекрасно понимая, что он прав во всем, – а я привыкла все сама контролировать…

– Отвыкай! – отрезал Женька. – Вон, щи вари лучше – клёво выходит.

– Помечтай! – огрызнулась она, вставая и отшвыривая табуретку. – Я тебе не домохозяйка!

– И зря, кстати, – заметил спокойно Хохол, доедая щи и отставляя тарелку. – Иногда можно и побаловать любимого охранника.

– Кто сказал – любимого? – Марина подперла кулаком щеку и посмотрела на Хохла из-под челки, едва сдерживая улыбку.

– А я знаю, что глубоко в душе ты меня любишь, киска, только боишься признаться в этом даже самой себе, – улыбнулся он, вставая и приближаясь к ней. – Спасибо, родная, мне полегчало. – Он подхватил ее на руки, целуя в губы. – Хочешь, на речку тебя отвезу?

– То орешь, чтобы к воротам не подходила, а то на речку…

– Я место знаю, где никто не бывает, там обрыв и купаться страшно, потому что очень глубоко, но ты ведь хорошо плаваешь.

– Замечательно! – с сарказмом проговорила Коваль, пытаясь освободиться от его рук. – Место, значит, гиблое, но мне можно! И еще – как ты, может быть, заметил, мне надеть нечего – майку мою ты разодрал в порыве страсти, а купальник мы почему-то не захватили. Забыли, да?

Женька захохотал, поставил ее на пол, чмокнув в макушку:

– Ох, и язва же ты, киска! Доеду сейчас до рынка, там каким-то шмотьем торгуют.

– Ага, могу представить! – усмехнулась она. – Давненько я не выглядела, как дешевка с трассы, – давай, Женечка, наряди меня во что-нибудь эдакое!

– Киска, там, конечно, не Диор и не Шанель, но уж наверняка можно что-то найти, ходят же тут люди в чем-то.

– Ой, забодал ты, езжай уже, а то опять до ночи прособираемся, – отмахнулась Марина, уходя в комнату.

Хохол вернулся часа через полтора, привезя, к Марининому искреннему удивлению, вполне приличный сарафан и купальник.

– Давай, переодевайся, да поехали, а то и правда до ночи проваландаемся.

Как же давно Марина не была за пределами двора, просто на улице, по которой ходят люди… Деревенька оказалась небольшая, всего две длинные улицы, старые в основном домишки, возле некоторых на лавках восседали старушки, выставив поближе к дороге банки с молоком и первую огородную зелень в пучках.

– Молочка не хочешь? – спросил Хохол, перекидывая в зубах спичку, и Коваль засмеялась:

– У меня теперь на всю жизнь к нему стойкое отвращение!

Он завез ее в какую-то глухомань, где летали огромнейшие комары и было так тихо, что даже в ушах звенело. Пахло свежей травой, какими-то цветами и рекой, медленно текущей внизу под обрывом. Хохол кинул прямо на траву одеяло, прихваченное из дома, разделся и вопросительно посмотрел на Марину:

– Ждешь кого-то?

– Нет… Женька, я так давно не была в таком месте, здесь так хорошо…

– Пойдем, искупаемся, потом будешь дальше восхищаться.

Она послушно сбросила сарафан, шагнула к нему:

– Только ты первый, а то я боюсь незнакомых водоемов.

Хохол без слов сиганул с обрыва ласточкой, взметнув вверх целый фонтан брызг, вынырнул далеко от берега и растянулся на воде:

– Иди ко мне!

Коваль с некоторой опаской приблизилась к краю обрыва, посмотрела вниз – высоковато… Но в воде был Женька, и она решительно шагнула вперед, закрыв глаза и погружаясь в холодную воду. Дна действительно не было, Марина опускалась все ниже, а почвы под ногами не чувствовала, запаниковала и начала судорожно выталкиваться вверх. Когда же ей это удалось и она вынырнула, рядом оказался Хохол, моментально прижавший ее к себе:

– Испугалась, киска? Глубоко?

– Ужас какой-то…

– Ну, все, я же с тобой.

Они долго плавали в голубоватой, прозрачной воде, Коваль устала с непривычки, и Женька то и дело подплывал и укладывал ее на спину, поддерживая.

– Хватит уже, давай выбираться отсюда, – сказал он решительно, когда увидел ее посиневшие губы.

Выбраться оказалось намного сложнее – склон обрыва был очень крутой, и Марина еле-еле поднялась наверх, цепляясь за Женькину руку. Растянувшись на одеяле, она закрыла глаза и мечтательно проговорила:

– Знаешь, вот так можно всю жизнь лежать – солнышко, трава, река рядом… Хорошо…

Она валялась на одеяле, сбросив мокрый купальник, а Женька отошел куда-то и вскоре вернулся с букетом синих ирисов, пахнущих медом, положил их ей на живот, сам тоже прилег на одеяло. Марина поднесла цветы к лицу, вдыхая их сладкий, пьянящий запах, посмотрела на улыбающегося какой-то виноватой улыбкой Хохла и вдруг заплакала от душившего чувства вины перед ним.

– Киска, ну что ты, маленькая моя? – Он уткнулся лицом ей в шею, сбросив ирисы на одеяло. – Не плачь, любимая, все у нас с тобой хорошо будет…

– Женька… почему ты всегда прощаешь меня?

– Потому что люблю больше жизни, киска, – мне ничего не надо, только ты. – Он шептал на ухо какую-то ласковую чушь, и Марина успокаивалась, прижимаясь к нему.

Точно говорят – все бабы в душе кошки, ласкаются к тому, кто по шерстке погладил, вот и Коваль не исключение.

Она встала во весь рост, потянулась, зажмурившись от пробивающегося через листву уже заходящего, но все еще яркого солнца. Хохол рукой дотянулся до ее ног, поглаживая их и восхищенными глазами глядя на Марину снизу вверх:

– Слушай, а ведь я совсем тебя не знаю, киска… ты все время разная, я следить не успеваю за твоими превращениями. Вот сейчас ты совсем простая, как девчонка деревенская – стоишь тут передо мной, дразнишь… а ночью можешь вдруг превратиться в фурию какую-нибудь, и я не буду знать, чего от тебя ждать…

– И какую меня ты любишь больше?

– Всю, киска, всякую – лишь бы со мной… – Хохол сел, притянув ее к себе и прислоняясь лицом к бедрам.

– Женя… – начала она предостерегающе, но было уже поздно – он потянул ее за руку вниз, на старое одеяло, лаская и целуя…

Возвратились в деревню за полночь, сразу завалились спать на матрас, обнявшись. Марина уткнулась носом в Женькину грудь, пахнущую рекой, он запустил руку ей в волосы, и так они и отрешились от мира, накрывшись махровой простыней.

Ощущение счастья и покоя, охватившее Марину в ту ночь, не оставляло потом долгое время, заставляло вспоминать все снова и снова. Они словно по-новому взглянули друг на друга, поняли, как и что делать, чтобы уже не расставаться, не причинять друг другу боли. Женька привез-таки свою бабульку.

Маленькая, совершенно седая, сухонькая старушка, кажется, осталась довольна Мариной – они много разговаривали, так как делать особо было нечего. Хохла вдруг неудержимо потянуло к земле, и он не выходил из огорода, ковыряясь то в картошке, то на грядках. Марина с бабой Настей часто сидели на лавке во дворе, под ноги к ним моментально укладывались собаки, проникшиеся к Коваль неземной любовью, хотя она и побаивалась проявлений их любви – их вес превышал ее собственный раза в два.

– Ты, дочка, с Женькой-то построже, – учила Марину жить баба Настя, разглаживая морщинистыми руками пеструю юбку на коленях. – Он ведь неплохой, только верченый, но это мать виновата, сдернула парня с тихой жизни в суетный город, вот он со шпаной и связался. А так-то он для жизни подходящий, да и любит тебя, я-то вижу. В кулак зажми его – все для тебя сделает… Ты, я гляжу, девка спокойная, не шалавая, как иные-прочие сейчас, вот и сладится у вас все с Женькой-то.

Марине становилось смешно от этих разговоров – знала бы наивная старушка, кто сидит рядом с ней в простом сатиновом сарафане, внимательно выслушивая ее наставления! Но посвящать бабульку в свою жизнь они с Женькой не собирались. Пусть живет спокойно, считая, что внучок влюбился в какую-то приличную деваху с деньгами.

– Я обожаю тебя, киска, – шептал по ночам Женька. – Ты умница, все как надо делаешь…

– Жень, зачем старому человеку лишние проблемы? Она и так за тебя достаточно напереживалась в своей жизни, пусть хоть сейчас поживет по-человечески.

– Люблю тебя, киска, так люблю, что сам удивляюсь – неужели это я? Ни с кем не было так, как с тобой. – Он бродил губами по ее телу, словно изучая его на вкус. – Моя девочка любимая, родная моя…

– Жень… остановись, пожалуйста, иначе я не выдержу…

– Но ты ведь любишь, когда я тебя целую…

– Конечно, родной, но давай поспим для разнообразия, хорошо? – Марина легонько поцеловала его в губы. – А утром я тебя сама разбужу, хочешь?

– Хочу… поцелуй меня еще раз, – попросил он, закрывая глаза.

…Теперь Коваль и сама уже не рвалась домой, в город, привыкнув понемногу к размеренной и спокойной деревенской жизни. Давно ее голова не была такой пустой и не обремененной дурацкими мыслями и проблемами, да и сама она чувствовала себя на удивление отлично, даже поправилась немного, чему особенно был рад Женька, то и дело украдкой поглаживая по разным местам.

– Хоть на бабу походить стала, а то все как малолеточка.

– Жень, я скоро круглая совсем буду, если твоя бабуля не прекратит печь пирожки с капустой каждое утро, – ласкаясь к нему, сказала Коваль, и Женька засмеялся, шлепнув ее пониже спины:

– Ешь, а то совсем со своей Японией дошла.

Пирожки баба Настя пекла такие, что Марина не в силах была ограничить себя или отказаться от добавки. Мать Марины не утруждала себя такими непосильными действиями, как выпечка или варка обедов, ей и ее собутыльникам вполне хватало соленых огурцов, купленных у соседки, да пары кусков хлеба, а о том, чем же питается ее единственная дочь, она не слишком волновалась – не маленькая, сама найдет. Так что сейчас Марина вознаграждала себя за свое взрослое детство и наслаждалась заботами бабы Насти, которая, несмотря на возраст, была еще очень шустрой и подвижной.

Хохол, к Марининому глубочайшему удивлению, оказался парнем с руками, за время их проживания здесь он починил все, что успело развалиться во дворе и огороде, поправил стену у хлева с поросятами, забор палисадника, еще что-то…

– Ну, ты даешь, Женька! Вот не думала, что ты своими ручищами что-то умеешь делать, кроме как кости ломать, – смеялась Коваль, и он, вытирая со лба пот татуированным запястьем, улыбался в ответ:

– Не говори никому, котенок, а то пацаны засмеют. Кроме меня, бабке помочь-то некому.

– Жень, я же шучу.

Она подошла к нему вплотную, обняла за шею и поцеловала в губы, потерлась носом о щетину на щеке:

– Поедем на речку вечером?

– Искупаться хочешь? – подхватывая ее одной рукой под колени и поднимая, спросил Хохол. – Конечно, поедем, котенок, как скажешь.

– А что случилось с киской?

– Она убежала – такая стерва была! – засмеялся он, унося Марину в дом. – И остался только мой котенок.

Баба Настя сидела в кресле с вязаньем перед включенным телевизором, смотрела одним глазом какой-то сериал и шустро работала спицами.

– Куда наладились-то по жаре? – не отрываясь от своего занятия, спросила она, и Женька, аккуратно поставив свою ношу на пол, поцеловал бабку в морщинистую щеку и весело сказал:

– Купаться поедем, бабуль, на обрыв.

– Вечно тебя, беспутного, несет туда, где люди не ходят! – покачала головой старушка. – И девку тащишь с собой на гиблое место.

– Не каркай! – вспылил вдруг Женька.

– Чего каркать? – спокойно отозвалась она. – Отец твой тоже такой был – упрется, не сдвинешь.

– Все, хватит! – отрезал Женька. – Собралась, Маринка?

– Да.

– Поехали, а то ее не переслушаешь.

Уже в машине Коваль удивленно спросила у обозлившегося вдруг так странно и непонятно Хохла:

– Ты чего?

– Ничего!

– Женя, в чем дело? – Марина положила руку на его кулак, сжавший ручку переключения скоростей. – Что-то не так?

– Терпеть не могу, когда она начинает учить меня жить! И отца еще приплела!

– А с отцом-то что?

– Зачем тебе, котенок?

– Ты все знаешь обо мне, а я о тебе – почти ничего, ты не находишь, что это странно? Мы с тобой вместе уже много лет, и вот только теперь я выяснила, что ты не совсем одинок, – заметила она, закрывая окно, в которое летела уличная пыль. – Конечно, если ты не хочешь…

– Да не в этом дело, – с досадой проговорил Хохол, сворачивая на лесную дорогу. – Зачем тебе знать, что папашка мой был знатным «медвежатником» и любой сейф мог щелкнуть, как ты семечку? Тебе жить от этого веселее станет? И что расстреляли его еще в семьдесят девятом?

– И не пойму я, в чем проблема? Родителей не выбирают. У тебя отец, а у меня маманька за стакан портвейна готова была с первым встречным – что же мне теперь, удавиться от воспоминаний? Ведь мы с тобой другие.

– Это ты другая, а я точно такой же – по папкиным стопам рванул.

– Прекрати, зачем ты? Такой день хороший, а ты сейчас все испортишь, – попросила Марина.

Женька замолчал, выезжая на ту самую полянку, где купались в первый раз. Коваль вышла из машины, на ходу скидывая сарафан и закручивая в узел на затылке волосы, посмотрела, прищурившись, на яркое солнце, на чуть шевелящуюся под легким ветерком листву огромных старых берез. Сказочное место, что и говорить…

– Не лезь в воду без меня, – попросил Хохол, наблюдая, как она пошла к обрыву. – Там глубоко и много холодных воронок, затянет – не вынырнешь.

– А ты кого-то ждешь?

– Да. Сейчас Игореха приедет.

– Кто? – не поняла Марина, и он объяснил:

– Человек, который сюда нас привез, кентуха мой. Я ему звонил, он должен нам с тобой весь расклад дать, что в городе творится.

– Он кто?

– Возит Беса.

– И ты думаешь, что Бесу он расклад не дал о том, где мы с тобой осели? – с иронией спросила она. – Удивляюсь твоей вере в людей!

– Котенок, ты ведь не в теме – это мой лучший друг, кровный, подельник мой по первой ходке. А это святое. Да и помог я ему как-то, вместо него на пику залетел, так что он лучше себе что сделает, чем меня кому-то сдаст, – заключил Хохол, но ей это заявление уверенности что-то не внушило:

– Это ты. А я-то кто ему?

– А ты – моя женщина, и этим все сказано. Котенок, расслабься, все ништяк будет. – Женька подошел к ней, обнял одной рукой, а другой убрал с лица челку. – Красивая ты… знаешь, ты мне сегодня снилась – стоишь будто в воде по колено, а платье на тебе вечернее, черное, вся спина открытая… А я смотрю на тебя, и мне так хорошо, так клёво, что дыхание перехватывает. И ты меня зовешь, руки протягиваешь, и я к тебе прыгаю, а там глубоко почему-то, хотя ты-то по колено только в воде стоишь.

Марина внимательно слушала его, глядя прямо в серые, слегка прищуренные глаза, потом медленно подняла руки и взяла в ладони его лицо, встала на цыпочки и прижалась губами к его губам, моментально оказываясь у него на руках. Они так и стояли посреди поляны, вернее, стоял Женька, а Марина лежала у него на руках и, обняв за шею, самозабвенно целовала его, чувствуя, как подрагивают его руки и сильно стучит сердце. Прервал их звук подъезжающей машины. Коваль с неохотой оторвалась от губ Хохла и взглянула ему за плечо – рядом со стареньким «жигулем» парковалась темно-синяя «девятка».

– Женька, приехал твой друг, кажется, – пробормотала она на ухо Хохлу. – Отпусти меня, я ж голая…

– А я не стесняюсь, – усмехнулся он, не выпуская ее из своих рук, и наклонился за сарафаном. – Я люблю самую красивую женщину, разве это нужно скрывать от кого-то?

– Ты прав, братан, – раздалось рядом с ними – оказывается, хозяин «девятки» уже подошел и наблюдает за происходящим. – Такую женщину только на руках носить.

Хохол засмеялся и поставил Марину на землю, загораживая ее от мужчины и давая возможность одеться. Когда она накинула сарафан, Хохол шагнул к приехавшему.

– Ну, здоров, что ли, братан? – Они обнялись, а потом Женька, обхватив одной рукой за плечи Марину, сказал: – А это, Игореха, и есть моя Марина. Ради нее я сдохну, не задумываясь, не побоюсь ничего и никого.

– Рад познакомиться, Марина Викторовна, – склонил голову высокий рыжеватый мужчина в серых джинсах и голубой майке. – Много слышал, а вижу так близко второй раз.

– А давай на «ты» сразу? – предложила она. – Не люблю Версаль разводить. И потом, Женькин друг – мой друг.

– Годится, – согласился Игорь. – Здесь разговаривать будем или к бабе Насте пригласишь? – повернулся он к Хохлу, и тот помотал головой:

– Здесь, Игореха. Бабка не в теме, думает, что Маринка просто моя подруга, понятия не имеет, кто она на самом деле.

– Ну, как знаешь, – спокойно отозвался Игорь, усаживаясь на одеяло. – Дела ваши, господа хорошие, обстоят следующим образом. Мент ни в какую на сделку не идет, Бес в гневе. Все думает, как бы на него надавить. Если хотите знать мое мнение, Жека, то вам пока бы свалить отсюда подальше. Бес сволочь еще та и за свой интерес никого не пожалеет. Да и с этим Кадетом у него дела какие-то, а он не признает женщин как класс, говорят, его жена кинула, пока он первый срок мотал, с его другом спуталась. Так что Марине тяжеловато придется, если вдруг он окажется в городе.

– Мне не привыкать, – бросила Коваль, доставая сигарету. – Думаешь, только этот Кадет баб не любит? Ошибаешься – и Строгач, и Бурый, да и сам Бес предпочли бы видеть меня несколько в другой плоскости, чем сейчас.

При этих словах Хохол передернулся и помрачнел, Марина погладила его по щеке и успокаивающе проговорила:

– Женечка, не бери в голову, так всегда было и будет. Мужики одинаковы до противного: место бабы в койке и на кухне, а не там, где нахожусь я. Но так уж сложилась моя жизнь, и отступать я не хочу и не буду – слишком много людей погибло, чтобы помочь мне удержаться на этой мусорной куче, и я не имею права предать их.

– Видишь, братуха, какая мне женщина досталась, – невесело усмехнулся Хохол, глядя на Игоря, внимательно наблюдавшего за ними. – Один сплошной головняк. Сказала – отрезала, попробуй переубеди ее.

– Я слышал краем уха, что Бес грозился мента убрать, даже спеца какого-то вроде вызвал для инсценировки, – закурив, сказал Игорь, и Марина почувствовала, что сейчас упадет в обморок. – И, мол, только если Наковальня уговорит мента помочь, то не будет ничего.

– …твою мать! – тихо протянул Хохол, прижимая ее к себе. – Котенок, ты попала…

– Да мне-то наплевать, а вот Ромашину точно кирдык, если Бес всерьез взялся. Жалко мужика.

– Нечего было рот разевать не на свое!

– Дурак ты, Женька. Он хоть и мент, а человек все же. А может… – Тут Марина внимательно взглянула в глаза Хохла, и тот сразу понял, о чем она подумала, заорал так, что она отшатнулась:

– И думать не смей! Я тебя в погреб запру, сверху бочку с капустой поставлю, чтоб не выбралась! Нельзя тебе в город, Бес такое западло выдумает, что ахнешь!

– Что ты орешь? – поморщилась Коваль. – Знаешь ведь, что бесполезно меня переубеждать, если я решила что-то сделать.

– Да я… я… я тебя… – давился гневом и словами Хохол, готовый порвать ее пополам за упрямство. – Неужели ради мента ты готова свою голову подставить?! Ты вообще хоть о ком-нибудь, кроме себя, думаешь?!

– Если ты о себе, то да, думаю. И думаю, что сейчас ты полез не туда, – спокойно ответила Марина. – Ты ведь не первый день рядом со мной, знаешь, что повлиять на меня сложно, а уж попытки что-то мне запретить – вообще дело гиблое. Игорь, ты сейчас в город поедешь? – повернулась она к Женькиному другу, и тот кивнул. – Отлично, я с тобой. Поехали, мне надо кое-что дома прихватить.

Она встала с одеяла, за ней рванулся Хохол, хватая за плечи и разворачивая к себе лицом:

– Ты что, Коваль?! Рехнулась?! Зачем тебе это надо, скажи?

– Затем, что в любой ситуации нужно оставаться человеком, Женя. Если бы я не позволила Ромашину настолько приблизиться ко мне, то ничего бы с ним не произошло. И теперь только я могу помочь.

Хохол отшвырнул ее от себя так, что она едва не свалилась:

– Дура-а-а! Какая же ты дура, Маринка! – простонал он, хватаясь за голову. – Как я могу спасти тебя, если ты сама, добровольно, подставляешься?

– Видимо, никак, – согласилась она. – А тебе не приходило в голову, что есть люди, которые просто не хотят, чтобы их спасали? Просто тупо не хотят?

– Маринка, одумайся, я прошу тебя, ведь у нас только-только все наладилось… Зачем ты опять заставляешь меня переживать и мучиться?

– Прекрати сериал! – приказала Марина, устав от его истерики. – Я все решила. Ты можешь не ехать, остаться здесь и подождать меня. Я вернусь сразу, как только все закончу, и мы еще поживем тут.

– Думать забудь! – мрачно отрезал Женька. – Иди в машину.

– За что тебя люблю, так за понятливость, дорогой мой, – улыбнулась она.

Баба Настя никак не могла взять в толк, с чего бы это они так резко собрались уезжать, все выспрашивала у Женьки:

– Ты что же, внучек, обиделся на старую ворону? Я ж ничего такого не имела…

– Бабуля, да ты ни при чем тут – дела у меня в городе, – отмахивался он.

– Мы еще приедем, баба Настя, – обняв ее за плечи, пообещала Марина. – Здесь так хорошо, что и курортов никаких не надо.

– Да, – поддержал ее Женька. – Сейчас разгребусь со своим, да и вернемся, помогу тут, чего не успел.

– Изменился ты, внучек, – всхлипнула та. – Раньше-то никогда и не спрашивал, не надо ли чего, а тут вдруг… Это тебе, дочка, спасибо, из-за тебя он…

– Так, все, хорош причитать! – пресек наконец их слезы Хохол. – Поехали, котенок, а то Игорехе пора возвращаться.

Они решили ехать на одной машине, чтобы потом в случае чего здесь тоже были хоть какие-то колеса. Но Марина в душе уже решила, что машину нужно купить другую, уж больно стар и ненадежен Женькин «жигуль». Хохол с Игорем о чем-то вполголоса разговаривали впереди, она отрешенно смотрела в окно и курила. Опять начиналась пьеса, в которой ее участие являлось неотъемлемой и обязательной частью…

– …Черт побери, уже неделю тут торчу, и ничего не происхдит, – пожаловалась Коваль как-то утром, потягиваясь в постели и глядя на вытирающегося после душа Хохла.

– А тебе непременно движуха нужна? Не можешь спокойно жить, так и тянет на приключения! – отозвался он из-под полотенца, которым полировал бритую наголо голову.

– Дело в другом – мне интересно, Бес уже в курсе, что я дома, или еще нет?

– Думаю, что нет, ты же никуда не выходишь, все время сидишь в «Парадизе» – откуда ему знать?

Он несколько раз энергично взмахнул руками, лег на пол и стал отжиматься, это было уже по второму кругу, потом снова пойдет принимать душ, на сей раз абсолютно ледяной и невыносимый. Марину всегда удивляла эта его страсть к спорту, казалось бы, зачем, но Хохол всегда поддерживал себя в тонусе, напоминая этим ее погибшего мужа. Егор тоже в любую погоду и в любом состоянии пробегал с утра десять километров…

– Сегодня футбол, – вспомнила вдруг Марина, взглянув на висевший на стене календарь игр «Строителя».

– И что? – не понял Хохол, продолжая отжиматься.

– Как что? Я президент клуба или нет? Ни на одной игре не была в этом сезоне, первый круг сегодня заканчивается, а я даже место команды не знаю!

– Понятно, – вставая с пола, произнес Женька. – Проблем на свою задницу мы уже нашли, а то жить стало скучно.

– Прекрати! Я ведь тоже не совсем больная на голову, приму меры. План такой – сейчас мы с тобой едем в соседний город по автосалонам искать машину, – начала Коваль, вставая с постели. – Потом быстро ставим на нее номера, регистрируем на тебя, чтобы мне не светиться. Звоним любимому племяннику и просим, чтобы он афиш по поводу моего появления на стадионе не развешивал, как он это любит. Затем едем с тобой в «Шар» – я тоже человек и хочу себя побаловать. Вечером – футбол, и быстренько в норку. Так пойдет?

Хохол только посмеялся в ответ:

– Ты такая незаметная, что никто и не догадается!

– Это тоже поправимо, дорогой – ты видел мою коллекцию париков? Выбери любой – и через час меня даже ты не узнаешь, – предложила она, направляясь в душ.

Женька выбрал рыжий, завитый мелкими кудряшками, Марина покрутила его в руках, прикидывая, как накраситься и одеться, потом выгнала Хохла из спальни, велев подождать внизу, а сама уселась к зеркалу. Через час изумленный Хохол вертел ее и так, и эдак, пытаясь понять, что же именно она с собой сделала – зеленые глаза, чуть удлиненные стрелками, оранжевая помада, умело наложенный макияж изменили Марину до неузнаваемости.

– Обалдеть, котенок! Действительно не узнал, – признался Женька, выпуская ее из своих рук.

– Значит, так, родной мой – чтобы не ломать легенду, ты хозяин, а я твоя любовница. Поскольку твое миловидное личико в этом городе только ленивый не знает, выдумывать что-либо смысла нет, – сказала Марина, беря чашку с чаем и усаживаясь в кресло. – Если что, ты запоминай: я пропала, ты погоревал немного, попил водочки, потом понял, что пора жить дальше. Нашел себе телочку, чтобы одному не скучать, решил тачку новую прикупить – не пешком же разгуливать, и Машку свою заодно удивить широтой натуры.

– Почему Машку? – не понял Хохол, и она объяснила:

– А паспорт мой помнишь? Тот, что сам мне и сделал? Так по нему я Мария Васильевна Кузнецова.

– А-а! Только не нравится мне это все, котенок, – а ну как менты присватаются? Мол, где был да что делал?

– Блин, достал! Даша! – заорала Марина, и та прибежала буквально через несколько секунд. – К нам кто-нибудь приезжал за время отсутствия? В смысле, менты были?

– Нет, Марина Викторовна, не было никого, – ответила она.

– Значит, так: меня нет и не было, а Женька все это время бухал, не просыхая, лежал в доме и на улицу носа не показывал, а потом ты доктора вызвала, Валерия Михайловича, он Хохла из запоя вывел. Понятно?

– Понятно, – совершенно не удивившись, отозвалась Даша.

– Умница, – похвалила хозяйка. – А теперь иди, занимайся своими делами.

– Ну, ты сочинила! – протянул Хохол, когда Даша вышла.

– Зато все просто и предельно ясно. Поехали, дорогой.

В автосалоне Коваль не удержалась и принципам своим не изменила, выбрав огромный «Линкольн-Навигатор», темно-синий, с кожаным салоном. Толкнув Хохла, прошептала:

– Бери вот этот.

– На фига такая дура? – удивился Женька, но, получив чувствительный удар в бок, сморщился и небрежно кинул мальчику-администратору: – Прокатиться дадите?

– Конечно, на тест-драйве есть такая машина, сейчас я распоряжусь, чтобы выгнали на улицу.

Парнишка убежал, а Марина укоризненно посмотрела на Хохла:

– Совсем головы нет? Как будто не знаешь, что я в жизни никогда не ездила ни на чем, кроме джипов! Да и для деревни лучше не придумаешь.

– На том и погореть недолго, на твоей неземной страсти к таким монстрам.

– Ой, да ладно! Я ж не сама за руль сяду, – отмахнулась она.

Покатавшись по двору на «Линкольне», они утвердились в выборе, и Женька пошел с администратором оформлять покупку, а Марина позвонила племяннику. Тот пришел в легкий ступор, но быстро овладел собой:

– Тетка, где ж ты пропадала? Нельзя ведь так.

– Коля, по официальной версии, меня и сейчас нет в городе, да и выгляжу я несколько иначе, чем раньше. Ты ведь понимаешь… но сегодня я приеду на футбол, и мне не хотелось бы, чтобы об этом кто-то узнал. Я очень тебя прошу – увидишь на игре Женьку, просто поздоровайся и не закатывай скандалов по поводу того, что он ломится в мою ложу с чужой бабой, понял?

– Ты в своем репертуаре! – засмеялся племянник. – Я потом смогу к тебе приехать?

– Да, вечером буду ждать, и Ветку прихвати, я соскучилась.

– Да, конечно.

Наконец появился Хохол на новом джипе, Коваль села на переднее сиденье и, жеманно поцеловав его в щеку, противным голоском мяукнула:

– Вау, какая тачка! Ты, оказывается, крутой мужик!

– Прекрати! – попросил Женька, морщась. – Терпеть не могу таких телок.

– А я не такая – я на сто баксов дороже! – захохотала Марина, отодвигаясь от него и закидывая ноги на приборную доску. – Поехали в ресторан – есть хочу, аж тошнит.

Да, это не то, что на «Хаммере» подкатить к любимому ресторану – никто и ухом не повел, а Коваль осекла Хохла, попытавшегося припарковаться на ее излюбленном месте:

– Спятил?!

– Тьфу, черт, забыл. – Он лихо развернул машину, вклиниваясь между «Фольксвагеном» и «девяткой».

В ресторане никто не кинулся навстречу, но Кирилыч Хохла узнал сразу, кивнул, давая понять, что подойдет позже.

– Ты смотри, как хреново быть не собой, – заметила Марина, садясь за самый дальний столик в углу зала. – И в татами-рум не попадешь – заказывать надо.

Кирилыч пришел минут через пять, бегло оглядел Коваль с ног до головы и повернулся к Хохлу:

– День добрый, Евгений Петрович, давно не были у нас.

– Пил, как сволочь, – тихо и проникновенно признался Женька. – Знаешь ведь, что случилось…

– Да, – вздохнул мэтр. – Жаль Марину Викторовну, такая женщина была!

– Женя, мы заказ будем делать? – нетерпеливо перебила Марина тем же противным голосом, и Хохол глянул на нее неприязненно:

– Да, сейчас.

Кирилыч тоже неласково посмотрел в ее сторону и отвернулся к Женьке. Хохол сделал заказ, мэтр пошел передавать заказ шефу, а она закурила, откинувшись на спинку стула и забросив ногу на ногу.

– А ты молодец, дорогой, не переиграл, – похвалила Коваль мрачного Женьку.

– Если бы ты знала, как тяжело говорить о тебе в прошедшем времени, – вздохнул он. – Я сейчас почти поверил, что это не ты со мной сидишь, так и вмазал бы тебе, но потом вспомнил, что это котенок мой так развлекается.

– А я заметила, потому и не стала дальше продолжать, – тихо сказала Марина, взяв его за руку.

Он поцеловал пальцы, глядя ей в глаза:

– Я люблю тебя…

Марина медленно оглядела зал, и вдруг ее словно током ударило – за столиком возле самого выхода сидел Ромашин с двумя какими-то мужчинами…

– Черт побери, – пробормотала она вполголоса. – Только этого не хватало…

– Ты о чем? – напрягся Хохол.

– Здесь Ромашин. Встряли мы с тобой, Женька… Не оборачивайся, может, обойдется.

Официантка принесла заказ, и они принялись за еду. Марина даже расслабилась, получая истинное удовольствие от любимых блюд и любимого места, где все было обустроено с любовью и душой, куда она вложила частичку своего сердца.

– Женька, как же давно я не была здесь, – прошептала Коваль, чувствуя, как на глаза навернулись слезы. – У меня нет ничего дороже этого места, я все могу отдать, только не этот ресторан… Это уже часть меня, я не представляю, как без него жить.

– Котенок, перестань, – попросил он, вытирая ее глаза салфеткой. – Не плачь, все хорошо. – И в этот момент Ромашин засек-таки Хохла, побледнел и поднялся из-за столика.

– Женя, соберись – Ромашин идет, – успела проговорить Марина, моментально входя в свой образ и пошловато хохотнув. – И что же дальше было, дорогой? – громко спросила она, делая вид, что они о чем-то беседовали до этого.

– А ничего, – включился Женька, глядя на нее сальными глазами. – Вот приедем домой, и я тебе в натуре, так сказать, продемонстрирую.

Коваль опять захохотала, откинув назад голову и перебрасывая ногу за ногу так, что на какой-то момент стали видны ярко-красные стринги под короткой джинсовой юбочкой. Ромашин подошел вплотную к столу и уставился на Хохла.

– Что? – спокойно спросил Женька, не выпуская Маринину руку. – Потеряли что-то, господин подполковник?

– Смотрю на тебя, Влащенко, и удивляюсь – быстро же ты забыл все, что она для тебя сделала, – тихо и зло бросил Ромашин. – Воистину, уголовники – самые неблагодарные твари, вы ни добра, ни худа не помните.

– Ошибаешься, – процедил, прищурившись, Женька. – Худо я помню, как никто, и то, как мне за тебя шесть лет намотали, век не забуду. Да и то, как ты пытался Коваль у меня отнять. Но она моя, понимаешь? Моя, я за нее жизнь могу отдать.

– Я и вижу, – кивнул в Маринину сторону Ромашин.

– Это тебя не касается, – ощерился Хохол. – Вали-ка, покуда цел!

– Угрожаешь? Я тебя не боюсь.

– Дело твое, я предупредил.

– Завтра советую в прокуратуру подъехать, к следователю Головину, он занимается исчезновением твоей хозяйки. Повестку получишь сегодня же, – выдал на прощание подполковник, возвращаясь к своим приятелям, а Коваль выдохнула с облегчением:

– Фу-у! Не узнал он меня, пронесло…

– Да – тебя, а мне завтра в ментовку переть, – угрюмо отозвался Хохол.

– Чай, не впервой, Женечка!

– Не впервой, – кивнул он. – Но там хоть за дело было, а сейчас? И ты еще эту паскуду защищать собираешься? Слышала, что он мне предъявил?

– Так он прав – ты посмотри на нас со стороны. Это ведь ты знаешь, что я – это я, а окружающие видят рядом с тобой новую телку. Вот как дело обстоит. И нам это только на руку. Поехали лучше на трассу, погоняем, – предложила Марина, вставая из-за стола.

– Не терпится посмотреть, сколько из «Линкольна» выжать сможешь? – подколол Женька, оставляя на столе несколько зеленых бумажек.

– А то!

И погоняли, да так, что у Марины дух захватило – машина была почти так же хороша, как любимый «Хаммер», которому она никогда не изменяла. Женька предложил еще один вариант исследования джипа на прочность, но Коваль со смехом отказалась, мотивируя это боязнью испортить прическу и макияж.

– Дома все получишь, – чмокнув его в щеку, пообещала она.

– Ну да! Там Ветка с Колькой припрутся, ночевать останутся – к бабке не ходи.

– И что тебе помешает? – удивилась Марина, разгоняя машину до ста восьмидесяти.

– А то ты не знаешь! – усмехнулся он, на всякий случай берясь за ручку. – Ты ведь орешь, как ненормальная, на весь дом.

– И ты начнешь стесняться, мой мальчик?

– И это тоже.

– Прикури, будь другом, – попросила она, сбрасывая скорость.

– Может, хватит уже лихачить? Давай я поеду, – прикурив сигарету и поднеся ее к Марининым губам, спросил Женька, на что получил немедленный и категоричный ответ:

– Помечтай! Я еще не накаталась.

Они едва не опоздали на футбол, настолько Коваль увлеклась освоением новой машины, и, если бы Женька не глянул на часы, так и не попали бы никуда.

– Все, садись ты, я устала, – выскакивая из машины и прыгая на одной ноге, чтобы успокоиться и сбросить возбуждение от езды, приказала Марина. – Супер тачка, то, что надо.

– Но «Хаммер» лучше, – ехидно подсказал Хохол, садясь за руль.

– Даже не вопрос! Но и этот пока годится. Гони, а то совсем опоздаем, я же не хочу много внимания к своей персоне привлекать.

К стадиону подлетели за пять минут до начала матча, Женька побежал за ключом от ложи, а Марина на всякий случай отсиделась в машине, чтобы никто вопросов не задавал.

– Ох ты, сука, принципиальный какой! – зло проговорил вернувшийся с ключом Хохол. – Я б ему съездил, конечно, с левой, но перед игрой как-то некрасиво главному тренеру рожу реставрировать.

– С Марадоной погрызлись? – поинтересовалась Коваль, следуя за ним к ложе.

– Баклан помойный, – процедил Хохол, открывая дверь и впуская Марину внутрь. – Ты, говорит, прав на эту ложу не имеешь, прикинь? Ну, я ему этот базар еще припомню. Поднялся над кучей навоза! Тренер!

– Ой, хватит уже, надоело! – Она села в кресло, закинув ноги по привычке на подоконник огромного, во всю стену, окна, и Хохол блеснул глазищами:

– Сядь нормально, а то игры можешь не увидеть.

Внизу, у тренерской кабинки, показался племянник в светлом летнем костюме, представительный и солидный, не скажешь даже, что ему всего двадцать шестой год. Он о чем-то разговаривал с Марадоной, и тот отчаянно жестикулировал, доказывая что-то и мотая головой в сторону ложи. Колька поднял голову и увидел Марину, она чуть махнула рукой, и он понял, что это тетка, а не кто-то другой, но виду не подал, как и просили.

Марадона остался, видимо, недоволен равнодушием директора клуба к тому, что «зарвавшийся» охранник приволок в персональную ложу Наковальни какую-то бабу, но спорить не стал, только сплюнул и пошел на свое место в кабинку. Колька послал Марине воздушный поцелуй, но кто знает – может, он предназначался Ветке, сидевшей в секторе на третьем ряду в белой широкополой шляпе?

– Ведьма-то вырядилась, – захохотал Хохол, увидев ее. – Целый аэродром на голову нацепила, чудачка!

Команда оставила не самое лучшее впечатление – Коваль ожидала большего, во всяком случае, чтобы они хоть изредка центр поля переходили, все же дома играют. На острые атаки защитники вяло огрызались чем-то невразумительным, едва успевая перекрыть свои зоны, нападающие вообще не выдерживали никакой критики, счет к перерыву так и не открыли, но при подобной игре и ничья – уже результат.

– Вот теперь видишь, как все идет без моего контроля? – спросила Марина у Хохла в перерыве. – Вот нет меня, и что? Полная задница. А ты говоришь – брось все, и так налажено! Представляю, что там Барон в «Империи» начудачил, если тут родной племянник запорол все, что было сделано за год. Будь другом, добудь программку и мне принеси – почитаю хоть, как вообще дело обстоит.

Женька ушел вниз, Коваль покурила, отхлебнула минералки, в душе недовольная тем, что позволила себе настолько запустить все свои дела и понадеяться на других людей, чего прежде никогда не делала. Это ведь простая истина – хочешь, чтобы все шло как по маслу, делай сама, не поручая никому.

Программка, принесенная Хохлом, взбесила ее окончательно, вернее, то, что Марина из нее узнала. Оказалось, что к концу первого круга они имеют в своем активе всего семь очков и находятся на предпоследнем месте в таблице, что уже является прямой дорогой не куда-либо, а на вылет. Вот и задача попасть в первую лигу! Теперь в лучшем случае предстоят игры на первенство комитета физкультуры.

– Ну, блин, сегодня узнает мой племянничек, что такое его тетка в гневе! – Марина в сердцах разорвала программку на мелкие кусочки и отшвырнула их от себя: – Твою мать! Это уже вообще никуда не годится! Куда деньги мои уходят? Где результат?

– Ты меня спрашиваешь? – удивленно вздернул брови Хохол и потом, через паузу, невинным голосом посоветовал: – Ты у главного тренера узнай, он ведь явно в курсе.

– А ты так и мечтаешь, чтобы я его на улицу выставила, да, Женечка? Так не могу пока – сначала нужно замену подыскать.

– И проблема в чем? Давай найдем кого-нибудь, на такие деньги, что ты платишь, любой из «вышки» согласится, пешком сюда придет, по шпалам.

– Чувствую, так и придется сделать, иначе все псу под хвост.

«Что называется, хорошо, что не проиграли! – именно эти слова пришли Марине на ум по окончании встречи. – Ноль-ноль, спасибо, что одно очко дома взяли! Теперь их целых восемь, надо же, какой успех!» – Ее всю колотило от злости, она беспрестанно курила, уже вся пропахла табаком, даже сама чувствовала.

– Ну, что, домой поедем или сразу головы отрывать начнешь? – наклонившись к ней, спросил Хохол, но Коваль все еще не могла отойти от впечатлений, оставленных новым составом команды.

– Это же надо – усилились они в межсезонье! Набрали игроков как раз под задачу! Таких, что умереть помогли, а не в первую лигу выйти! – Марина вся кипела от негодования, попадись ей сейчас под руку кто-то из футболистов или тренеров – убила бы.

– Все, прекращай, – попробовал урезонить Женька, но и ему это оказалось не под силу.

– Да что ты меня успокаиваешь?! Тут пора самой ствол в руки брать и сидеть на каждой тренировке, чтоб как чуть не то – между глаз, и не разговаривать больше! Поехали отсюда, видеть больше это место не желаю!

Она вылетела из ложи и помчалась прочь со стадиона, Женька едва успевал следом. Только в машине удалось хоть как-то взять себя в руки и немного спокойнее взглянуть на ситуацию. В принципе, еще не все пропало, только затрат много потребуется – можно, конечно, скупить все игры во втором круге и зацепиться во второй лиге, тут уж не до хорошего, понятное дело. Другой вопрос – а стоит ли? Ну, останется команда, а дальше-то что? Купить на следующий сезон сборную Бразилии? А финансов хватит ли? Тупик…

Марина даже не заметила, что уже давно дома, машина стоит во дворе, а Хохол насмешливо смотрит ей в лицо, опершись на руль рукой.

– Что? – стряхнула она с себя оцепенение. – Почему стоим?

– В дом ножками не желаете уже? – вскинул брови Женька, и только теперь она поняла, что действительно в «Парадизе». – Могу на руках отнести, если хотите.

– Прекрати, я задумалась просто.

– Котенок, перестань грузиться, все наладится, сама ведь знаешь. Иди ко мне. – Он притянул ее к себе и поцеловал, преодолевая сопротивление. – Не кусайся, получишь! – шутливо пригрозил он, когда Марина попыталась цапнуть его за губу. – Все, хватит, а то прямо тут что-нибудь случится. Пойдем домой, поедим, пока эти черти не приехали, да ты ведь и парик снять хотела.

До приезда Ветки и Николая она успела принять душ и стакан текилы, чтобы обрести душевное равновесие, сидела на балконе спальни в теплом халате и с распущенными мокрыми волосами, а Хохол, устроившись напротив, поглаживал ее ноги, вытянутые ему на колени.

– Может, чаю тебе принести? Позеленела вся, под глазами опять круги! – Хохол сильно нажал на правое колено, и Марина взвизгнула:

– Больно!

– Прости, котенок, не рассчитал, – он прижался к колену губами. – Прошло?

– Прошло. Голова теперь зато болит, – пожаловалась она, массируя виски пальцами. – Раскалывается просто, сил нет терпеть…

– Таблетку сейчас принесу. – Женька поднялся и пошел на кухню, а Коваль закрыла глаза, прислушиваясь к невыносимой головной боли.

Давно уже не напоминала о себе оперированная дважды голова, а стоило понервничать – и здравствуйте!

– Ох, как же плохо-то… – простонала Марина, не в силах терпеть невыносимую боль.

– Может, доктору позвоним? – предложил вернувшийся с таблеткой и стаканом воды Хохол.

– Если до утра не пройдет, придется звонить, – не открывая глаз, сказала она. Слишком хорошо помнила, как едва не умерла, пытаясь не дать прооперировать опухоль. Больше месяца потом не разговаривала, и повторять подобные эксперименты не собиралась. – Отнеси меня на кровать, – попросила, выпив таблетку. – Гости приедут – пусть ночуют, завтра все разговоры.

– Конечно, котенок.

Женька зашторил окно в спальне, включил кондиционер, чтобы стало попрохладнее, посидел возле нее немного и ушел встречать приехавших Кольку и Веточку.

– Спи, котенок, я их сам устрою.

Марине опять приснился Егор – они сидели с ним на каких-то камнях возле широкой реки и держались за руки. Он все время гладил ее пальцы и удивлялся, что они совершенно холодные, хотя на улице тепло, и пытался их согреть. Марина смотрела в его синие глаза и не могла насмотреться, боялась отвести взгляд, словно тогда произойдет что-то непоправимое, хотя куда уж еще-то… А он тянулся к ней с поцелуем, и Коваль с наслаждением целовалась с ним, забравшись на колени и обвив ногами его талию.

Когда же, проснувшись внезапно, поняла, что это вовсе не Егор никакой, а Женька, то даже почувствовала легкое разочарование и досаду.

– Ты что, котенок? Еще рано, – пробормотал он сонно, не выпуская ее из рук. – Куда вскочила?

– Покурю пойду. – Марина осторожно освободилась от его объятий, накинула халат и пошла на улицу.

Было еще совсем рано, часов пять, только-только рассвело немного, прохладный утренний воздух остудил горевшее лицо. Собаки лениво подняли головы, лежа возле будок, но, признав хозяйку, рухнули обратно. Коваль села в беседке, закурила, вытянув ноги на лавке. Надо же, как тихо, даже птицы еще спят…

– Привет, дорогая, – раздалось за спиной, и Марина едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Ветка, идиотка, совсем сдурела?! Так и инфаркт недолго получить!

– Что ж ты такая пугливая стала, Коваль? – усмехнулась та, садясь на лавку напротив. – Скоро от тени своей шарахаться начнешь – так тебя Хохол запугал.

– При чем здесь Хохол? Он меня не пугает, скорее я его. Ты чего в такую рань подпрыгнула, еще даже шести нет?

– Поговорить с тобой хотела, пока никто не мешает и уши не развешивает, – ответила подруга, доставая из кармана шелкового халатика свои неизменные сигарки.

– О чем? – удивилась Марина.

– О жизни, дорогая ты моя. Зачем ты сюда приехала? – перешла в нападение ведьма, изучая бледное лицо Коваль голубыми прозрачными глазищами.

– Я здесь живу, если ты забыла.

– Я не об этом, – поморщилась Ветка, затягиваясь и выпуская дым ноздрями. – Ты ведь Ромашина своего спасать кинулась, да?

– С чего ты взяла? – не совсем натурально удивилась Марина, но с Веткой это не прошло – ведьма укоризненно покачала головой, снова выпустила облако дыма:

– Ой, не туфти, Маринка! А то я не вижу и не знаю! И то, что это не от любви вовсе, а просто из чувства справедливости, тоже знаю, потому что ты опять с Хохлом мутишь, и тебе с ним хорошо. Ты только на морду его глянь – он же светится весь, как тыква на американский Хэллоуин!

Марине стало смешно от Веткиных аналогий, и она закатилась во все горло, заставив ведьму тоже фыркнуть и захохотать.

– А серьезно – не крути мужику мозги, – отсмеявшись, продолжила Ветка. – Он ведь семью хочет, а с тобой какая семья?

– Ты не слишком далеко залезла в своих размышлениях о моей жизни, дорогая подружка? Назад-то выберешься? – насмешливо осведомилась Коваль, беря новую сигарету. – Мои отношения с Хохлом – это только наши с ним дела, и тебя там не стояло, как говорится. У нас все хорошо, все довольны, чего желать еще?

– Тогда зачем ты продолжаешь эту хрень с Ромашиным?

– Я?! Ты точно головой ударилась при аварии! Я его не видела ровно столько, сколько отсутствовала, о чем ты говоришь?

– Зато он чувствует, что ты не отпускаешь его. Знаешь, что он сделал, когда все это произошло? Он приехал ко мне.

– К тебе?! Тебя-то он откуда знает? – удивилась Марина, слегка шокированная Веткиными словами.

– От верблюда! Что он – первый день в городе живет, или ему сложно нарыть, кто и что возле тебя? Вот и приехал – помогите, мол, Виола Викторовна, хочу знать, где она, что с ней. Я, конечно, глаза по два рубля сделала, мол, о чем вы, гражданин начальник? А он – знаю, говорит, что вы подруги, что еще кое-что между вами есть, так уж будьте так добры, скажите хотя бы, жива моя Мариша или нет!

– А ты?

– А я что? – пожала плечами Ветка. – Не знаю я, говорю, ничего – давно не общались, да и в больнице лежу, сами видите. Ну, помялся он еще немного, да и отвалил, но ты бы видела, Маринка, какие у него при этом были глаза… как у собаки брошенной…

– Не дави на гниль, Ветка, – попросила Коваль, сморщившись от неприятных воспоминаний о том, что наделала. – Теперь уже ничего не исправить, а в тот момент мне действительно показалось, что я влюбилась, – он ведь совсем не такой, как те, кто окружает меня уже много лет, он совершенно другой, и этим меня привлек…И только потом, когда все между нами уже случилось, я вдруг поняла, что нельзя было. И подставила его, сама того не желая, – ты ведь знаешь, что Бес уцепился за мою связь с Ромашиным и стал его шантажировать. Представь – начальник ГУВД и бандитка! Это ж можно сразу чемодан собирать и валить отсюда добровольно-принудительно.

– А Бесу-то что от него надо?

– Хочет вымутить из местной зоны одного кадра по кличке Кадет, вроде как Бес ему что-то должен и теперь решил таким образом отдавать долг. А тут я кстати подвернулась. И даже с тем, что мы как-никак родственники, он не посчитался – ничего святого, даже память о брате не удержала. Не зря Егор всегда говорил мне – подальше от него, в любой момент заложит или подставит, если понадобится.

– И что ты собираешься делать, раз все так плохо?

– Еще не знаю, Ветуля, – вздохнула Марина, выбросив окурок и запахивая халат на груди. – Поживем – увидим. У тебя-то как?

– Что у меня? Все по-старому – племянничек твой вокруг увивается, всех потенциальных кавалеров разогнал, – засмеялась подруга, вытягивая ноги на лавку, как Марина. – Все замуж зовет, порядочный! А мне – какое замужество, сама ведь понимаешь, я девушка ветреная и свободная, не люблю контроля и притеснений.

– Да уж! Можешь не продолжать – сама знаю. Женька мой вон тоже постоянно жалуется, что управы на меня нет никакой, а что поделаешь – нутро вылезает, не спрячешь.

– Да-а! Творишь ты с ним чудеса, как с дрессированным пуделем! Никогда бы не поверила, что Хохол будет все твои причуды безропотно исполнять.

– Ну, не то чтобы уж совсем безропотно, – признала Марина справедливости ради. – О, а вот и сам! – Она заметила мощную фигуру своего любовника на крыльце, где он, присев, шнуровал кроссовки, собираясь на пробежку. – Доброе утро, родной! – И Хохол, подняв голову, заулыбался:

– Котенок, я тебя потерял! – Он сбежал с крыльца и, не смущаясь Веткиным присутствием, поцеловал Марину в губы: – Привет, любимая…

Ветка только хмыкнула, глядя на тонкую фигуру подруги, прижавшейся к огромному Хохлу, и отвернулась в другую сторону, пробормотав еле слышно:

– Любовь, блин… Красавица и чудовище!

– Завидуешь? – засмеялась Коваль, обнимая Хохла за шею. – Могла бы сама на моем месте быть.

– Не дай бог! – открестилась подруга, и Женька вторил ей:

– И не говори, Ветка – не знаю, в какой угол поклоны бить, что ты на меня внимания не обращала! Ладно, пробегусь немного, пока не жарко.

Пока Хохол мотал свой марафон, подруги успели попить кофе, покурить и обсудить разную ерунду. Разбуженный Дашей Колька присоединился к ним, и Марина наградила его недобрым взглядом.

– Ты чего? – удивился взъерошенный со сна племянник, и она ласковым голосом, не предвещавшим, однако, ничего хорошего, пообещала:

– Сейчас ругаться не хочу, но вечером получишь так, как мама с папой не наказывали! Я ведь предупреждала, что со мной шутить опасно, и многих приколов я просто не понимаю, особенно в денежных вопросах – мои деньги доставались мне в буквальном смысле с кровью, поэтому я к ним очень трепетно отношусь.

– Мариш, если ты про команду… – начал Колька, но тетка перебила:

– Так, все – я решаю, когда и о чем разговаривать, и если сейчас делать этого не хочу, тема временно закрыта.

Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, племянник молча взялся за вилку и начал уплетать изумительные Дашины оладьи с вареньем. Марина же с благоразумно не вмешивавшейся в процесс Веточкой выпили еще по чашке кофе, с наслаждением закурили, и тут вернулся, наконец, марафонец, уже успевший принять душ. Он уселся рядом с Мариной, накидал себе на тарелку гору румяных оладий и оглядел всех:

– Похоронили кого-то?

– С чего ты взял? – удивилась Коваль.

– А лица такие, как на поминках. Что, Николай, поддала тетка? – моментально вычислив пострадавшего, повернулся он к надутому племяннику. – Вот и прикинь, как я с ней живу! Только и успеваю уворачиваться да морду закрывать!

– Ой, ну, прямо уж! – фыркнула Марина. – Измучился, бедненький!

– А скажи, не так? Орешь на меня постоянно, да и по роже тоже получаю регулярно.

– Есть за что, вот и получаешь.

Женька захохотал, потом вдруг неожиданно окунул палец в стоявшую перед ним пиалку с вареньем и мазнул им Марину по носу и по щеке, и она моментально вскочила, рявкнув:

– Сдурел совсем?! Знаешь ведь, что терпеть этого не могу!

Но он не обратил никакого внимания на гневные вопли, притянул к себе за полу шелкового халата и, усадив на колени, принялся облизывать, чем привел ее в еще большую ярость, и Коваль стала молотить его кулаками по чему придется:

– Отпусти!

– Вот видишь, а говорила – есть за что! – выпустив ее, наконец, проговорил Хохол, стараясь увернуться от ударов, но Марина почему-то не могла успокоиться. И тогда он схватил ее на руки и утащил в бассейн, с размаху швырнул в воду: – Остынь немного, разошлась! – и спокойно удалился заканчивать завтрак, предоставив ей возможность самой выбираться из холодной воды.

Марине вдруг стало смешно, когда она вспомнила, как летела в бассейн, и она долго хохотала, распластавшись на зеленоватой глади.

«Дурь, да и только! С чего это я так завелась, интересно?»

Ведь прекрасно известна ей страсть Хохла к подобным штучкам, жить он не может без киношных приколов, почерпнутых в разного пошиба эротических фильмах. Постоянно его тянет на подобные эксперименты, пора бы научиться поспокойнее реагировать.

Когда Коваль вернулась на кухню в сухом халате и с полотенцем на голове, Женька в одиночестве допивал кофе.

– А где Колька с Веткой? – поинтересовалась она, наливая себе очередную кружку.

– Уехали, – в голосе была обида, ну, еще бы!

– Жень… – начала Марина вкрадчивым голоском, подходя к нему сзади и обнимая за шею. – Жень, не сердись… я не хотела тебя обидеть.

– Ты всегда думаешь только о себе, я сто раз тебе об этом говорил. Да, я знаю, что ты не любишь всех этих штук, но ведь несложно иногда потерпеть, правда? Я не каждый день делаю это, если ты заметила. Мне ведь тоже многое не нравится из того, что любишь ты, да все почти, но ведь я молчу и не накидываюсь на тебя с кулаками.

– Что, было так больно? – она прижалась щекой к его виску, но Хохол дернулся, словно боясь обжечься.

– Не в том дело, – с досадой ответил он, убирая ее руки со своей шеи. – Ты просто подумай над тем, что я сказал. Ты не видишь и не слышишь никого, кроме себя.

– Да! – взвилась вдруг Коваль. – И я имею на это право! Я заслужила это, я слишком многим пожертвовала, чтобы иметь возможность жить так, как я хочу, понимаешь?!

– Я, я, я – ты себя хоть слышишь сейчас? А где все остальные-то были, когда ты добивалась всего, что имеешь? Где был я, например, последние четыре года? Когда ты пила, не просыхая, когда влезала в неприятности, на что ты большая мастерица? Так неужели же я не заслужил право хотя бы иногда быть просто любимым, и все? Просто мужиком, которого любят, а не используют в качестве жеребца? – Он встал из-за стола и пошел к выходу, оставив Марину стоять посреди кухни.

– О-па… а его зацепило, оказывается… – растерянно проговорила она, оглядывая опустевшую кухню.

Надо было срочно исправлять ситуацию, пока не зашло слишком далеко. Коваль осторожно вошла в его комнату – Женька лежал на кровати, закинув руки за голову и закрыв глаза.

– Уходи, я не хочу тебя сейчас видеть.

– Я уйду, не бойся, но не сразу… – Она села на край кровати. – Прости меня… Я обещаю тебе, что буду себя контролировать… можешь делать все, что любишь, я не скажу ни слова…

Хохол повернулся на бок, долго всматривался в виноватое лицо Марины, потом протянул руку и потянул Коваль на себя.

– Котенок, я не сделаю больше ничего, что бы тебе не понравилось. – Он поцеловал ее, сбросил с мокрых волос полотенце. – Ну, мир?

Она счастливо кивнула и прижалась к его щеке щекой. Хохол никогда не мог долго противостоять ей, и Марина пользовалась этим.

Это были восхитительные два дня, проведенные в тишине и покое, без скандалов, криков и разборок.

– Я никогда прежде не был таким счастливым, Маринка, как с тобой, – признался Хохол как-то вечером, сидя в кресле напротив Марины на балконе. – Девочка моя, ты мне всю жизнь перевернула, ты меня заставила по-другому смотреть на многие вещи. Разве я мог подумать там, в лагерях, что буду жить так, как сейчас?

– А теперь протри мой нимб, а то он запылился! – засмеялась она. – Нашел святую!

– Дуреха ты, – вздохнул Хохол.

– За это ты меня и любишь?

– И за это тоже. Если бы ты знала, как я хочу подарить тебе что-нибудь такое, что бы всегда напоминало тебе обо мне…

– Жень, если бы не ты, меня уже не было бы в живых, какие еще нужны подарки? – Коваль пересела к нему на колени, уткнувшись носом в грудь. – Ты – мой подарок.

Женька поглаживал ее по спине, пробегая пальцами по позвоночнику, по рубцу, оставшемуся после операции и белевшему теперь на фоне загорелой кожи. Сколько их было, рубцов этих, кто бы сосчитал…

Нагоняй Кольке за развал команды Марина все же дала, улучив момент и оставшись с ним один на один. Племянник виновато опустил голову и выслушал все, что она выложила ему, потом вздохнул и проговорил:

– Можешь выкинуть меня.

– Ишь ты, какой умный! – возмутилась Коваль. – Развалил все и теперь в кусты решил свалить? А разгребать буду, разумеется, опять я? Не многовато ли проблем на одну слабую и не особо здоровую женщину?

– Мариш, я все понимаю, но что я могу сделать один, когда никто меня не воспринимает всерьез, все считают только ненужной помехой? Я ведь мешаю им всем, надоедаю своим контролем, лезу во все финансовые дела.

– Коля, а ты раньше-то что молчал? Почему не приехал ко мне и не сказал, что у тебя проблемы?

– Ты ведь понимаешь, что я пытался сам разобраться во всем, без твоего вмешательства? Мне уже не пять лет, чтобы при каждой неприятности бежать и жаловаться тете.

– Да, дороговато обошлась мне твоя взрослость, Коленька! – вздохнула Марина, закурив сигарету и прихлопнув ладонью комара, вознамерившегося укусить ее за плечо. – И что нам теперь делать? Команда в дерьме, признаемся себе честно…

– Мариш, в конце концов, это ведь не трагедия – в следующем сезоне…

– Коля, да не будет уже никакого следующего сезона при таком раскладе! – перебила она. – Неужели ты не понимаешь, что и вот эти три калеки, что играют сейчас, разбегутся? Я не хочу отваливать бешеные деньги при отсутствии результата и поэтому урежу во втором круге премиальные, да что урежу – просто не буду их платить. Думаешь, останется много желающих играть в футбол бесплатно? Я тебе скажу – нет, потому что не любовь к игре заставляет их заниматься этим делом, а банальное желание добыть денег на умении попасть ногой по мячу. Это их способ заработка. Вот и прикинь. Нам с тобой теперь придется все руководство разогнать, тренера поменять, да и половину игроков на трансфер выставить, чтобы зацепиться за место во второй лиге, не до хорошего теперь. Давай, шевелись, думай, кого пригласить, ведь ты уже потерся в этих кругах, знаешь много разных людей, и потом, ведь и отец твой может чем-то помочь, ну, не знаю, почву там в Москве прозондировать. Позвони ему!

– А сама что? – удивился Колька.

Но не могла ведь она объяснить ему, что не желает видеть и слышать собственного брата потому, что он спал с ее подругой, с женщиной собственного сына!

– Я не хочу лезть к нему с очередной заморочкой, – вывернулась Марина. – И так он мне здорово помог, а теперь снова. Позвони, деточка, сам.

– Нашла деточку! – обиделся племянник, отгоняя огромного слепня. – Мне скоро двадцать шесть лет!

– Да, ты у меня жутко взрослый! – Коваль потрепала его по темным волосам, коротко и модно постриженным, погладила по гладко выбритой щеке, пахнувшей хорошим одеколоном. – Что ты хочешь в подарок?

– Чтобы ты простила меня за все, что я натворил, – мгновенно ответил он, перехватывая ее руку и поднося к губам. – Я понимаю, что, не будь я твоим родственником, мне бы уже башку оторвали при подобном стечении обстоятельств.

– Коля, не говори ерунды! – поморщилась она. – Ты слишком много смотришь телевизор и слишком много слушаешь сплетен обо мне – я не такая. Да, в моей жизни была пара-тройка моментов, за которые мне до сих пор стыдно, но выхода не было, да и время было другое, не я – так меня бы… Но сейчас-то все иначе, ты ведь второй год живешь рядом со мной и видишь, что я вовсе не кровожадное и беспощадное чудовище, укатывающее людей в бетон пачками. Да, есть отдельная категория граждан, которым чужда человеческая речь, и им приходится что-то втолковывать силовыми методами, но я давно не занимаюсь этим сама – у меня полно людей, способных сделать это вместо меня. И потом, три последних года я не вылезаю из больниц, мне просто не до разборок – здоровье уже не то.

– Кстати, о здоровье, – подхватил Колька, вынув сигареты и зажигалку. – Дед звонил вчера мне на мобилу, интересовался, как ты.

– А что ж мне-то не позвонил?

– Так у тебя что ни день, то новый номер, он их не успевает в память вводить! – засмеялся племянник. – Мариш, а с ментом-то этим что? – вдруг совершенно серьезно спросил он.

– Коля, я ведь просила – это для меня они менты, шерстяные, ушастые и все в том же роде, а у тебя отец там служит, и ты никак не сталкивался с ними, так что не смей больше произносить этих слов, это первое. А второе – это не твое дело, займись лучше тем, о чем я попросила, а с остальным я как-нибудь сама! – решительно отрезала Коваль, прекращая разговор на эту тему.

…В понедельник Хохла ожидал неприятный сюрприз – обещанная Ромашиным повестка с просьбой явиться к следователю. Женька носился по дому и орал, что, мол, не фиг было подрываться из деревни, чтобы теперь идти в прокуратуру объяснять, что он, Хохол, никакого отношения к Марининому исчезновению не имеет.

– Женя, ты чего разошелся? – спокойно поинтересовалась Коваль, набирая номер мобильного своего адвоката. – Петрович? Привет, родимый, соскучился? Вот прикинь, на том свете тоже мобильники есть! Слушай, шутки в сторону – завтра Хохла в прокуратуру дернули по факту моего исчезновения, ты с ним прогуляйся, хорошо? Да нет меня, понимаешь? Нет! Так сделаешь? Ну, спасибо, родной, Хохол рассчитается с тобой за услуги. Пока. – Она повернулась к севшему, наконец, за стол Женьке. – Все? Тебе полегчало? Петрович с тобой съездит, ты его слушай – и ничего не случится.

– Петрович твой – лошня такая, что денег жалко, – пробурчал Женька, барабаня по столу пальцами.

– Ой, экономист хренов! Деньги посчитал! Да я за одну ночь в кабаке могу в три раза больше просадить, не охнув, а тут…

Короче, она убедила его в том, что все будет в порядке, и Хохол немного успокоился. Марина, признаться, в душе все же не была до конца уверена в благополучном исходе, ведь, как ни крути, Хохол дважды судим, и при желании его легко закроют просто за то, что улицу не там перешел. И не ошиблась – из прокуратуры он уже не приехал…

Коваль рвала и метала, матеря Петровича на чем свет стоит, а он только растерянно моргал глазами и лепетал что-то на тему, что Хохол начал грубить в кабинете следователя и тот быстренько его оформил куда надо.

– Ты кому ввинчиваешь?! – орала Марина, не в силах сдержаться. – Да я сто раз грубила в кабинетах у ментов разного ранга и что-то не припомню, чтобы за это закрывали! Я зачем тебя с ним отправила? Чтобы ты, козел помойный, все под контролем держал и не дал ему сесть снова, а ты?! В туалет отлучился?

– Да что ж ты разговариваешь со мной так, я ведь в отцы тебе гожусь! – попробовал перейти в наступление адвокат, но этим еще сильнее разозлил ее:

– Так, папаша, вон отсюда и спасибо скажи, что я тебе ноги не переломала!

Петрович быстро убрался восвояси, а Марина бессильно упала в кресло и заплакала.

Был только один выход, только одна возможность вытащить Хохла – позвонить Ромашину и честно сказать ему, что она в порядке, что ничего не случилось…

Марина мучилась противоречиями весь день, до глубокой ночи, и только в первом часу уговорила себя позвонить. Трубку долго не брали, но потом раздался сонный голос Ромашина:

– Слушаю!

– Саша… это Коваль… – выдохнула она. – Ты можешь сейчас говорить?

– Да, конечно! – Сон как рукой сняло. – Где ты?

– Дома.

– Я сейчас к тебе приеду.

– Нет! – перебила Марина, не желая, чтобы он оказался в ее доме, ведь понятно, что произойдет сегодня ночью, но не здесь, не дома, не на той постели, где она спала с мужем, а потом и с Женькой… – Лучше я приеду к тебе на дачу.

– Я жду тебя через час у поста ГИБДД, помнишь, там, на повороте?

– Да.

Как же не хотелось ехать к нему и просить о чем-то… Но выхода не было, иначе Женьку не вытащить. Маскироваться смысла не было никакого, поэтому Марина накрасилась поярче, натянула джинсы и короткую майку и вышла из дома, прихватив ключи от «Навигатора», чтобы меньше привлекать внимания своим знаменитым «Хаммером».

– Куда вы, Марина Викторовна? – удивился заспанный Кот, открывая ворота.

– Кататься! – отрезала она, выезжая.

До поста ГИБДД долетела буквально за двадцать минут, но Ромашин уже ждал, облокотившись на дверку своей «Волги». Коваль моргнула фарами, давая понять, что это она; подполковник сел в машину и поехал вперед, а ей осталось только пристроиться сзади и плестись с черепашьей скоростью. Ее хватило ненадолго – ненавидела так ездить, поэтому, обогнав «Волгу», поддала газу и быстро оторвалась от Ромашина, благо знала, куда ехать.

Коваль уже курила сигарету, усевшись на капот машины, когда, наконец, появился хозяин дачи. Марину почему-то пробирал озноб, она нервничала, сигарета дрожала в пальцах, и Ромашин сразу заметил это:

– Что-то случилось?

Он взял ее за руки, вынул из пальцев сигарету, выбросил в кусты смородины. Марина молчала, не зная, как начать разговор, что сказать. Ее сбивал с толку взгляд Ромашина, выражавший тревогу и сочувствие. Впервые в жизни Коваль испытала чувство неловкости за то, что собиралась сделать, впервые осознала, как это выглядит со стороны. Она ощутила себя обычной дорожной путаной, которая предлагает себя остановившемуся около нее клиенту. И в качестве оплаты услуг ей нужна только Женькина свобода – ничего больше. Ромашин тоже заметил выражение ее лица и повторил вопрос.

– Случилось, – подняв на него глаза, ответила она. – Помоги мне, Саша, – Женьку моего закрыли сегодня.

– Так, стоп! – перебил он, снимая ее с капота. – Идем в дом, не здесь ведь разговаривать.

В доме было темно и как-то сыро, видимо, здесь давно никто не появлялся, и Ромашин сразу прошел в каморку за дровами:

– Ты посиди пока, я сейчас камин растоплю, а то промозгло.

Коваль села в кресло, стараясь унять дрожь во всем теле – давно уже не было такого, чтобы настолько разнервничаться от встречи с мужчиной. Ромашин долго возился с камином, потом пришел, сел напротив и велел:

– Рассказывай все – где была, почему не позвонила и не сказала хотя бы, что жива, почему сейчас приехала.

– Саша… я понимаю, ты вправе выгнать меня и забыть, что я приезжала к тебе… поверь, я не хотела тебе неприятностей, ведь я говорила сразу, что так и будет, когда всплывет наша связь с тобой, помнишь?

– Так ты оправдываться приехала? – усмехнулся он. – Не трудись. Да, у меня начались неприятности, но ведь и я говорил, что меня это не особенно волнует. Я не держусь за это место, мы с тобой могли бы уехать отсюда, затеряться где-то, где нас не знают, – но ты не захотела.

Марина подняла глаза и вздохнула:

– Саша, ну что ты как ребенок? Мы никогда не сможем быть с тобой вместе, ведь ты прекрасно понимаешь сам. Более того – я должна предупредить тебя, что не все закончилось. Тебя заказали, Саша.

Ромашин никак не отреагировал, даже не удивился, только глаза чуть прищурил:

– И что?

– Да то – если ты не пойдешь навстречу Бесу, он запустит колесо. – Коваль потушила сигарету в пепельнице и посмотрела на Ромашина. – Я вряд ли смогу чем-то помочь тебе, Саша… но попробую. Потому что только я в состоянии убедить Беса. А ты взамен помоги мне – Женьку арестовали сегодня прямо у следователя, даже адвокат мой ничего не смог сделать. Я прошу тебя – помоги мне… я сделаю для тебя все, что попросишь…

Ромашин смотрел на нее широко распахнутыми глазами, потом приблизился и сел на подлокотник кресла, обняв за плечи:

– Неужели ради своего Хохла ты способна на такие жертвы, Мариша? Неужели он стоит того, чтобы ты унижала себя просьбами?

– Саша, не надо… ты не понимаешь многого в нашей жизни, ты видишь только одну ее сторону, внешнюю, а я живу внутри уже много лет, это трудно и иногда страшно… и то, что сделал ради меня Женька, не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас пытаюсь сделать я… Пойми, с тобой мы совершенно разные, а с ним…

– Да, с ним вы одно целое! – невесело усмехнулся Ромашин. – И ты, значит, хочешь, чтобы я помог ему выйти?

– Да.

– И ты готова на все мои условия?

– Да.

– Выходи за меня замуж.

Коваль решила, что ослышалась… но потом, взглянув в его глаза, поняла, что это не было шуткой…

– Как ты можешь?.. – выдохнула она, чувствуя, как наполняются ненужными сейчас слезами глаза.

– А как можешь ты? Я ведь тоже человек, у меня тоже есть сердце, которое болит, когда я смотрю на тебя, когда думаю о тебе…

– Саша… я останусь с тобой сегодня, я буду приходить к тебе в любое время, когда ты захочешь…

– Будешь, значит, моей любовницей? – снова усмехнулся подполковник. – В любое время? Смогу гордиться – сама Наковальня ко мне, простому менту, по первому свистку является!

Марина не отреагировала на эту фразу, сейчас ей было совершенно неважно, что именно он говорит, в каком тоне. Она действительно была готова на все ради одного телефонного звонка, ради того, чтобы завтра утром, когда она вернется, Хохол оказался дома.

Ромашин грустно посмотрел на ее опущенную голову, на гладко убранные в пучок черные волосы. Он понимал, что поступает не по-мужски, заставляя любимую женщину делать что-то против ее воли, причиняя ей страдания. Но справиться с собой тоже не мог – желание быть с ней охватило его целиком, почти лишило рассудка.

– А ведь мне ты нужна не как любовница, – хрипло проговорил он, отворачиваясь. – Ты нужна мне как жена, я ничего больше не хочу.

– Саша… проси что хочешь, но не это, не это… – Коваль уронила голову на колени и заплакала.

Он молча погладил ее по волосам, потом поднялся и вышел. Марина услышала, как он набирает номер, щелкая клавишами мобильника, потом отдает короткое распоряжение:

– Давыдов? Это Ромашин. Там сегодня к тебе привезли некоего Влащенко Евгения Петровича… да, Хохла, Хохла. Под мою ответственность выпусти его прямо сейчас. Да, пусть идет на все четыре, нет за ним ничего. Спасибо. Да, еще передай ему, чтобы отзвонил, как домой приедет, по известному ему телефону. Так и скажи, он поймет. Все.

Коваль потеряла дар речи… он все-таки сделал это, сделал, несмотря ни на что. Она встала и пошла к нему, найдя его в кухне – Ромашин курил, глядя в темное окно невидящими глазами. Марина осторожно обняла его сзади за талию, прижалась и прошептала:

– Сашенька, спасибо тебе… спасибо…

– Не плачь, – глухо попросил он, не оборачиваясь. – Он позвонит тебе сразу, как приедет домой. Ты тоже можешь ехать.

– Нет… я останусь.

– Я не хочу такой благодарности и жертв от тебя тоже не хочу.

– Это не благодарность и не жертва…

– Еще скажи, что ты спишь и видишь, как бы остаться со мной. Ты получила все, чего хотела, – уезжай.

– Почему ты гонишь меня? – уткнувшись лицом в его спину, тихо спросила Коваль. – Неужели не хочешь, чтобы я осталась с тобой на ночь?

– Нам обоим от этого станет только хуже и больнее. Ты и сама это знаешь… – Он повернулся и поднял ее голову за подбородок, внимательно посмотрел в глаза и поцеловал. – Все, уезжай, иначе я не смогу отпустить тебя…

Марина вышла из дома и села в машину. Порядочный человек остается порядочным в любой ситуации – мог бы воспользоваться тем, что она сама предложила, но не стал. Вздохнув, она завела мотор и выехала за ворота.

Дорога была абсолютно пустой и темной, загородные трассы вообще почти не освещаются, только свет фар бил вперед двумя яркими лучами. Коваль не гнала, ехала потихоньку, выложив на всякий случай на сиденье свой «вальтер».

«Интересно, Хохол уже дома или нет?» – Только успела додумать эту мысль до конца, как зазвонил телефон, и Марина схватила трубку:

– Да, слушаю!

– Котенок, где ты? – заорал Женька.

– Я еду домой, не волнуйся, минут через тридцать буду. Как ты?

– В порядке, но ты где была, на улице глубокая ночь!

– Приеду и все расскажу. Ты меня не жди, ложись спать.

– Не хватало еще! – возмутился он. – Я дождусь.

– Как хочешь…

Теперь придется выслушивать и от него тоже, когда он узнает, где и у кого она была сегодня ночью. И не факт, что он поверит в то, что у нее с Ромашиным не произошло ничего…

«Да и хрен с ним, мне неважно, что он подумает, для меня главное то, что я смогла вытащить его, что он снова со мной».

Вот и ворота коттеджа, теперь бы еще пульт от них найти – и порядок, но железная дверь поехала сама по себе, и Коваль увидела Хохла, впускающего джип внутрь. Припарковавшись у ворот гаража, Марина вышла и устало опустилась на землю возле колеса; внутренняя собранность уступила место апатии и безразличию. Женька сел рядом с ней, притянул за руку и заглянул в глаза:

– Что с тобой, котенок? Ты на себя не похожа, где была-то?

– У Ромашина.

– И? – напрягся Женька, сжав ее руку.

– Что? Ты на свободе – что еще?

– И чего это стоило тебе?

– Ничего.

– Скажи правду, котенок, я не предъявлю тебе…

– Ты – мне?! – заорала Коваль на весь двор, вскакивая на ноги и упираясь кулаками в бока. – Ты – не предъявишь мне?! А за что?! За то, что твоя задница не на киче, а дома, в теплой постели? И что при этом еще и любимая… телка рядом?! И ты мне предъявить что-то собрался?! Пошел ты к такой-то матери, вот что я тебе скажу! – Она сорвалась с места и побежала в дом, шарахнув дверью спальни.

Сорвав всю одежду и кинув ее на пол, влетела в душевую, встала под прохладную воду, сбрасывая напряжение и злость. Чертов Хохол – она вытащила его, а он считает себя вправе обвинять ее в том, каким способом сделала это! Как умела, так и сделала! Растерев себя жестким полотенцем, Марина вышла из душевой и пошла на балкон, забросила на перила ноги и закурила сигарету.

«Уже светает, надо бы поспать хоть чуть-чуть, а сна ни в одном глазу, текилы, что ли, засадить стаканчик?» Решив, что это блестящая идея, Коваль отправилась на кухню, где в барчике должна была стоять начатая бутылка «Хачиеды». Не включая света, зашарила по полке и вздрогнула от раздавшегося за спиной голоса, едва не уронив бутылку на пол:

– Не ищи, я убрал. Это не текила, а минералка.

– Шпионишь? – враждебно спросила Марина, поворачиваясь к нему.

Хохол сидел за барной стойкой в темной кухне, обхватив руками большую кружку с чифирем. Дотянувшись до стены, он включил свет и вздохнул, глядя на стоящую у открытого барчика Коваль:

– Я хорошо тебя знаю.

– Тогда почему ты позволил себе усомниться во мне?

– Я не усомнился, я спросил. Имею право знать, какой ценой далась моей женщине моя свобода.

– Даром.

Она развернулась и пошла к себе, но Хохол одним прыжком догнал и подхватил на руки, унося к себе:

– Прости меня, я урод и скотина, я ревнивая тварь, конченый дебил, прости, котенок!

– Отпусти меня, я хочу побыть одна.

– Нет, котенок, не отпущу, пока не простишь, пока…

– Я сказала – не хочу! – повысила она голос, но Хохлу всегда было плевать на то, чего она там не хочет…

До самого утра он убеждал ее, что был не прав, сомневаясь в ее верности. Коваль же, удивляясь сама себе, оставалась совершенно равнодушной к его пылким ласкам и поцелуям, вяло отвечая на них. Хохол почувствовал неладное, отстранился немного, убрал волосы с ее лица:

– Котенок, что-то не так? Тебе плохо со мной?

– Женя, не в тебе дело – мне с собой плохо…

– Хочешь, я унесу тебя в спальню?

– Нет… поцелуй меня. – Она притянула его к себе и прикоснулась губами к его губам. – Женька, не мучайся, я сказала тебе правду – Ромашин не тронул меня даже пальцем, я клянусь тебе Егоровой могилой.

– Я знаю, котенок, – укладывая Марину на себя, сказал Хохол. – Только за Малыша ты готова была отдать свое тело кому угодно, даже Строгачу, даже мне…

– Перестань, – попросила она. – Это было только однажды, и Егор не особо был мне за это благодарен.

– А за меня ты могла бы? – вдруг тихо спросил Женька, и Коваль так же тихо ответила:

– А я и предложила Ромашину сегодня… но он, Женька, оказался порядочным мужиком – отказался и выгнал.

– Котенок, прости меня… – В глазах Хохла что-то блеснуло.

– А ты думал, что я тебя там оставлю? Ты ведь мой, Женька, я без тебя не могу.

Он так сильно сжал ее в своих ручищах, что стало тяжело дышать, перевернул на спину и зарылся лицом ей в грудь:

– Котенок, я теперь твой должник на всю жизнь…

– Чушь не пори! – велела она, шлепнув его по спине. – Тогда что тебе должна я?

– Котенок, ты изумительная… Я так люблю тебя…

– Включи телевизор, пусть бормочет, – попросила Марина, сидя спустя какое-то время на кухне с чашкой кофе и сигаретой.

Женька включил какой-то местный канал и принялся за свою овсянку, Коваль задумчиво курила и улыбалась своим мыслям, вспоминая безумную ночь и потрясающее утро.

– …и срочное сообщение – сегодня ночью в дачном поселке, в своем доме был застрелен начальник ГУВД подполковник Александр Васильевич Ромашин, – сказала вдруг диктор, и Марину точно парализовало. – Правоохранительные органы пока воздерживаются от комментариев, но уголовное дело по факту убийства взято на контроль мэром.

Коваль почувствовала, как все плывет перед глазами, как стало вдруг трудно дышать. Хохол смотрел на нее как-то странно, что-то было в его глазах такое, что напрягло Марину и не дало хлопнуться в обморок.

– Ты чего?

– Даром, говоришь, свобода моя тебе досталась? – проговорил Женька глуховато и пристально посмотрел на нее.

– Что?! Да ты что же, думаешь, что это я его? – с ужасом произнесла Коваль, отказываясь верить в это.

– А скажешь – нет?

– Женя… это… это… ты спятил, что ли? – еле выдохнула она. – Я просто не могла… Женька, это не я, клянусь чем хочешь…

– Тогда – кто? Ты ездила к нему одна?

– Конечно… не было там никого больше. Женя, это не я…

– Да что ты заладила – «не я, не я»! – перебил Хохол. – Прокурору будешь очки втирать! Что теперь делать? Ведь намотают на всю катушку – это ж не шутка – главного городского мента завалить!

– Ты что, человеческого языка не понимаешь?! – заорала Коваль, вскакивая и опрокидывая на себя кофе, но даже не замечая, что горячая жидкость течет по ногам. – Я еще раз говорю – я этого не делала! Не де-ла-ла! Понимаешь?! Я уехала от него сразу, как только он позвонил и велел выпустить тебя!

– Тогда почему в джипе на сиденье валяется твой ствол?

– Блин, да потому что по пустой дороге ночью страшно ехать!

– Да? Есть что-то, чего ты боишься?

– Женя, хватит, мне не до шуток! – попросила она, бессильно опускаясь на стул. – Что теперь будет, если кто-то видел мою машину у него во дворе?

– Так, собирай вещи, валим отсюда к бабке! – решительно приказал Женька, рывком поднимая ее на ноги. – Не стой, надо быстрее шевелиться, пока никто не прочухал, что он ночью велел меня выпустить. Да и «Линкольн» на меня зарегистрирован, если что. Быстрее, котенок, иначе можем не успеть!

Все остальное было как во сне, Коваль не поняла, как сумела собрать вещи, документы, как Хохол отдавал какие-то распоряжения Даше и охранникам, как затолкал ее в «Навигатор» и вылетел за ворота, стремительно удаляясь от поселка на трассу. Марина впала в какое-то оцепенение, все время молчала, не реагируя на реплики Хохла, не обращая внимания на сигналы недовольных водителей, которых Женька безбожно подрезал, заставляя уступать дорогу.

Произошедшее означало только одно: ее кто-то выследил, и она почти наверняка могла сказать, чьих рук дело гибель Ромашина. Но как доказать, что она ни при чем? Как?! Понятно, что если это Бес отомстил несговорчивому менту, то и ей ничего хорошего не светит – он теперь из-под земли выкопает и грохнет как пить дать. А может сделать еще проще – сдать ментам, и вся недолга. И поехала гражданка Коваль, она же лидер крупной ОПГ Наковальня, в места не столь отдаленные. А ему, Бесу, останется только подмять под себя ее людей.

Можно, в принципе, уехать в Англию, быстренько оформив через Дмитрия все документы Женьке, но Коваль настолько хорошо помнила, как жила там с Егором, что просто не смогла бы появиться там с любовником…

«Черт! Как выбраться-то? Ох, твою мать, как же умею я осложнить свою и без того непростую жизнь! Да еще и родственник Гриша помог…»

Женька затормозил перед воротами бабкиного дома, взметнув вверх облако дорожной пыли:

– Котенок, вылезай, приехали.

Но Марину не слушались ни ноги, ни руки, она вся обвисла на сиденье, едва не вывалившись на дорогу, когда Хохол открыл дверку.

– Да что с тобой?

Он внес ее в дом, где было прохладно и сумрачно из-за закрытых ставен, уложил на постель, сбегал на кухню, принес мокрое полотенце и накрыл им влажный и горячий лоб Марины.

– Котенок, не пугай меня – тебе плохо?

– Женя… мне так страшно, как уже давно не было… – призналась она, прижав к груди его руку. – Женька, спаси меня, пожалуйста…

– Прекрати, котенок, ничего не случится, я не отдам тебя никому, – оборвал Хохол. – Я все сделаю, чтобы никто не заподозрил тебя ни в чем, ведь ты действительно не делала этого, я же знаю тебя.

Он уговаривал ее так, словно Коваль была когда-то уверена в том, что убила Ромашина… Вошедшая тихонько баба Настя, подперев щеку кулаком, смотрела на них и вытирала катившиеся почему-то из глаз слезы. Марина не знала, о чем или о ком бабка плакала, но было чувство, что о ней, о ее такой странной и опасной жизни, о ее счастье, разрушенном одним случайным выстрелом, о своем непутевом внуке, который мечтал иметь нормальную семью, а нашел Коваль на свою голову… И чем теперь все обернется – еще большой вопрос…

Часть II

Егорка

Вот и еще одна ночь прошла, Марина и не заметила. Только старческое шарканье бабы Насти напомнило, что утро уже, надо вставать. Сегодня Коваль собиралась ехать к Женьке на свидание – деньги вещь полезная, даже в СИЗО помогают облегчить жизнь человеку.

Его арестовали через два дня после их скоропостижного бегства в деревню. Приехали какие-то опера с омоновцами и забрали по обвинению в убийстве подполковника Ромашина…

Бред полнейший, конечно, ведь Женька почти всю ту злополучную ночь провел в СИЗО. Однако какой-то лунатик, не спавший в дачном поселке, дал четкое описание машины, выехавшей из ромашинского двора. Зарегистрированный на Хохла «Линкольн Навигатор» был тачкой приметной, и найти его труда не составило. Женька, увидев омоновцев, моментально сообразил, в чем дело, и велел Марине молчать, что бы ни случилось. Сам же спокойно открыл ворота и дал надеть на себя наручники. Коваль ревела, как настоящая деревенская баба, только что нос фартуком не вытирала, а Хохол не сводил с нее глаз, словно получал удовольствие от того, что она так убивалась.

Его увезли в город, в СИЗО, и Марина в тот же день рванула туда же на старом «жигуле», кинулась ко всем знакомым, но помогать никто не торопился – слишком уж тяжелые обвинения, хотя свидетель так и не смог сказать, кто именно сидел за рулем «Навигатора», все же было темновато.

Коваль использовала свой последний шанс и поехала к Бесу, прихватив всю свою охрану, – теперь маскироваться смысла уже не было. Пахан встретил неласково, вызверился прямо с порога, покрыв крепким матом, но она, не моргнув глазом, ответила тем же, и Бес замолчал, удивленный такой прытью.

– Чего тебе, Наковальня? – пробурчал он, приглашая ее в гостиную и наливая без разговоров полный стакан текилы. Марина взяла его, покрутила в руке и залпом выпила, не скривившись даже для приличия. – Ого! – крякнул Бес, не просыхавший уже несколько дней, судя по поведению и водянистым глазам в красных прожилках. – Что случилось-то?

– А то ты не в курсе! – Текила действовала быстро, отключая все предохранители и тормоза. – Не ты ли – причина всех моих несчастий?

– Офигела, баба? – выкатил гляделки Бес, не ожидавший подобного выпада. – Ты на кого сейчас тянешь-то, хоть понимаешь?

– А не фиг тут понимать! – огрызнулась она, наливая себе еще стакан. – Это ты завалил мента и меня подставил.

– Ты что, вообще за базар отвечать перестала? Какого еще мента? – от удивления Бес даже стакан с водкой отставил.

– Хорош, а? – попросила Марина, потянувшись за сигаретами. – Я ж тебе не девочка-малолеточка. Он отказался тебе помочь, а ты за это его и завалил.

– Ты точно на голову слабая! – определил он, не сводя с нее глаз. – Как Егор жил-то с тобой столько лет, ты ж ненормальная?

– Не твое дело! – отрезала Коваль, понимая остатками мозга, что еще за пару слов спокойно получит по лицу, у Беса это легко. – Я же просила – никогда больше не касайся моего мужа, я не люблю этого, и никогда не любила, понял?

– Понял, – усмехнулся Бес.

– А понял – наливай! – Она протянула стакан, и Бес вопросительно на нее посмотрел:

– Не рухнешь?

– Я?! С литра отродясь не падала! – лихо заявила Коваль, нетерпеливо постукивая стаканом по столу.

– Заливаешь что-то? – спросил он, наполняя стакан до самых краев, и она кивнула:

– Да. Ты разве не знаешь, что Хохла моего закрыли?

– Чего?! – выпучился Бес, замерев с бутылкой в руке. – Как закрыли, за что?

– Да вот как раз за то, что якобы мента завалил, – замахнув очередной стакан, сообщила Марина, откидываясь на спинку кресла и закуривая. В голове уже шумело и кружилось, от первой же затяжки стало еще интереснее, но Коваль находилась как раз в том состоянии, когда все становится, как говорится, до фонаря. – Представь, Гриня, прямо вот так взяли и увезли, и он спокойно уехал, потому что знал, что я была в ту ночь у Ромашина. И наш джип там видел какой-то козел. А зарегистрирован он на Женьку.

– И почему ты мне сразу не позвонила, курица тупая? – взревел вдруг Бес, введя Марину в состояние полного недоумения – по всему выходило, что не причастен он к смерти Ромашина… а она-то думала… – Что теперь делать будешь одна, без Хохла? Хочешь, я тебе своего личного охранника отдам?

– Это Бармалея, что ли? Нет уж, увольте – этот дегенерат, чуть что, сразу за пушку хватается, мне только этого и недоставало!

Бес захохотал, довольный – Бармалей был его любимчиком: тупой, но исполнительный жлоб с квадратной челюстью и низким лбом. Маленький объем черепной коробки сразу выдавал в нем человека с уровнем интеллекта, равным тараканьему. Марина предпочитала с ним рядом не оказываться – Бармалей в силу ограниченных умственных возможностей постоянно путал берега, отчего Коваль отнюдь не была в восторге. И представить себе, что охранять ее будет это… человекоподобное!

– Я могу тебе помочь свиданку с Хохлом организовать, – сказал Бес, лениво жуя кусок мяса. – Есть у меня в СИЗО человечек один, за «косушку» зеленых устроит тебе часок-другой.

– Не вопрос! – решительно отозвалась Марина, резонно рассудив, что тысяча долларов – не такие дикие деньги, а обращаться за помощью к адвокату Петровичу после ссоры не очень хочется. – Когда?

– Ой, скорая какая! Погоди, переговорят с ним, потом тебе позвоню.

– Гриш, поскорее, а? – попросила она, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

– Что, невтерпеж? – подмигнул Бес.

– Отвали-ка, – попросила Марина, закуривая.

– Слушай, а ты совсем не думаешь, что и кому говоришь? – поинтересовался Гришка, снова наполняя стаканы, Маринин – текилой, свой – водкой по самый рубчик. Коваль всегда удивляла его привычка пить водку из граненого стакана.

– Гриша, я уже вышла из того возраста, когда опасаешься показаться взрослому дяде дурочкой. И потом, я всегда лепила в глаза все, что думаю, отсюда все мои проблемы, – засмеялась она, чувствуя, что голова совершенно ее покинула. – Гришка, мне ведь домой пора…

– Как поедешь-то? Оставайся, – предложил он совершенно искренне, и Марина неожиданно для себя согласилась.

Гришка крикнул Бармалея, велел ему разместить на ночь Маринину охрану и ей самой тоже приготовить спальню. Охранник кивнул и пошел из гостиной, не забыв кинуть на Коваль сальный взгляд. Она засмеялась:

– Гриша, ты сейчас подмочил свою репутацию! Теперь твои люди будут знать, что есть женщина, способная отказать тебе!

– Да и хрен с ними! Ты ведь мне родня, – расчувствовался тот, наливая по последней. – Давай на сон грядущий, чтоб кошмары не мучили.

– А у тебя проблемы с этим?

– Иной раз всю ночь не сплю, – признался Бес, вливая в себя стакан водки. – А к тебе не приходят те, кого ты…?

Этот вопрос уже кто-то ей задавал, и ответ на него с годами не изменился:

– Нет. И никогда не приходили. У меня другое – Егор. Знаешь, иногда так явно вижу его, что разговариваю, прикасаюсь… а потом открываю глаза и понимаю, что это всего лишь сон был, и нет никакого Егора – только Хохол…

– Влюбилась, что ли? – насмешливо спросил Гришка.

– Ты не знаешь, что такое быть одной. Я уже не помню, как жила раньше, когда у меня не было никого, кроме собаки. Сейчас я не представляю, как возвращаться в дом, где никто тебя не ждет, где никто не рад твоему возвращению, тому, что ты просто есть… – Марина выпила текилу, сунула в рот ломтик лимона. – Знаешь, Гришка, я поняла одну простую вещь: ничто на свете, никакие деньги, никакое положение и связи не заменят вот этого чувства – быть кому-то нужной, любимой.

– Ладно, не кисни – вытащим мы твоего Хохла, придумаем что-нибудь. Ты только не держи на меня зла. Я действительно не при делах с гибелью этого мента, ты просто прикинь, мне же самому невыгодно было его валить, он ведь почти согласился уже помочь, еще немного дожали бы его – и все. Иди спать, завтра утрясем вопрос с твоим охранником.

Коваль, пошатываясь, направилась наверх, в гостевую спальню. Бес уже почти переехал в отстроенный для него коттедж в «Парадизе», совсем недалеко от Марины, но пока жил в городе, сказав, что окончательно переберется к осени. Упав ничком на расстеленную кровать, она моментально уснула без снов.

С утра Гришка, страдая от жуткого похмелья, все же сдержал свое слово и позвонил человеку в СИЗО, и тот согласился устроить свидание с Женькой.

– Бабки получишь пятьдесят на пятьдесят, – бросил в трубку Гришка, держась за голову и корча страдальческую мину. – А то я тебя знаю – бабло возьмешь и скажешь, что косяк вышел, и все сорвалось! Да, Бармалей привезет. Живи пока!

Положив трубку, он потянулся к стакану с пивом, но Марина перехватила его руку:

– Может, остановишься? Смотрю, давно не просыхаешь.

– Ой, отдай стакан! – заголосил Гришка, видя, как она решительно забирает пиво и уносит на кухню. – Я ж подохну, погляди, как руки трясутся!

– Не подохнешь! – отрезала безжалостная Коваль. – Хорош бухать, пора делами заниматься! Бармалей! – Тот прибежал на голос так, словно участвовал в забеге на суперкороткую дистанцию. – Пить ему больше не давай, понял? Устроили здесь!

У Бармалея случилось несоответствие, разобраться в котором он смог не сразу: с одной стороны, подчиняться женщине он не хотел, а с другой – черт его знает, как отреагирует на подобное неподчинение непредсказуемый с похмелья Бес…

– Ты понял, что я сказала? – напирала Марина, и бедолага кивнул. – Вот и молодец. Значит, сейчас быстренько хозяина в душ, похолоднее желательно, потом завтрак и на прогулку. Свози его в лесок, пусть прогуляется немного, подышит.

– Поехали со мной, – жалобно попросил Бес, открывая глаза. – Я устал с этими уродами общаться, хочу нормального человека рядом видеть…

– Гриш, мне надо еще в деревню, к Женькиной бабке. Она ведь старая совсем, переживает, боюсь, не случилось бы с ней чего…

– Ладно, вали, не забудь – завтра в десять, тебя там встретит Бармалей, покажет, к кому обратиться.

Коваль вышла во двор, охранники уже сидели в машине, ожидая распоряжений. Она покурила на дорожку и велела Юрке:

– Давай в Горелое.

– А там чего? – удивился он.

– А там я останусь до завтра, а ты за мной потом приедешь и заберешь.

– Чудите опять, Марина Викторовна! Кто вас ждет в том Горелом?

– Ты не слишком любопытен, дружок? – поинтересовалась она, захлопывая дверку. – Твое дело машину в порядке держать и ехать туда, куда скажут, а советы давать никто тебя не просил.

Юрка закрыл рот, хотя отповедью доволен не был. По дороге Коваль велела остановиться возле супермаркета, набрала там продуктов, не забыв любимое бабкино печенье и пачку кофейных зерен. Марина планировала пожить пока в деревне, поддержать бабу Настю, да и поменьше светиться в городе. Остановив машину в самом начале улицы, она велела своим не провожать, чтобы не шокировать старушку, так и не знавшую, с кем на самом деле живет ее внук, подхватила тяжелые пакеты и направилась к дому. Джип стоял до тех пор, пока Марина не взялась за ручку ворот, только после этого Юрка развернулся и поехал в город. Баба Настя копалась в огороде, услышав лай собак, не сразу признавших гостью, вышла и охнула, всплеснув руками:

– Мариша, дочка! Приехала!

– Приехала, бабуля, пойдем в дом – жарко.

– А ну, цыц, паршивцы! – махнула она палкой на кинувшихся к Марине ласкаться собак. – Навязались на мою голову!

Коваль стало смешно: маленькая, сухонькая старушка – и два огромных кавказца, поджавших хвосты и спрятавшихся в будки…

В доме было прохладно, Марина с удовольствием скинула джинсы и майку, достав из шифоньера сарафан:

– Господи, как же здесь хорошо! А в городе жарища, асфальт плавится… Как здоровье, баба Настя?

– Да какое теперь здоровье-то у меня? – отмахнулась она, садясь в кресло и снимая с головы платок. – Ночами не сплю, все об Женьке думаю… опять влип, беспутный! Чего не хватало-то? Нашел деваху, все путем, ну и жил бы себе, так нет же – потянуло обратно! Вся молодость за заборами прошла, весь в батьку своего – тот тоже полжизни отмотал. Кровинка…

Бабка пригорюнилась, подперла кулаком морщинистую щеку и устремила взгляд на висящую над телевизором фотографию – Женькин отец, совсем молодой, еще, видимо, без тюремного опыта, смотрел на мать и Марину чуть прищурившись, улыбался широкой, открытой улыбкой. Простой деревенский парень, он мог быть кем угодно – таких раньше рисовали на плакатах, изображавших передовиков уборочной кампании. Но стал вором, вскрывавшим любой сейф за несколько секунд…

– Не горюйте, баба Настя, я завтра на свидание к Женьке поеду, – обняв ее за плечи, сообщила Коваль, и бабка вскинулась:

– На свидание? Как добилась-то, ты ж не родня вроде?

– О, бабуля, деньги – вещь великая, с ними и в тюряге рай! – засмеялась Марина, направляясь на кухню разбирать привезенные продукты.

Баба Настя пошла за ней, села на табуретку в уголке, подперев щеку кулаком.

– Вот гляжу я на тебя – ты ж молодая еще совсем, красивая, и чем тебя так Женька мой прельстил? Неужели не нашла нормального мужика, чтоб для жизни, спокойный, не шалавый, как он?

– Не надо мне никого больше, баба Настя, – присев напротив нее, тихо сказала Коваль. – Кроме Женьки, никого не надо.

– Ох, намыкаешься ты с ним! – вздохнула она. – Вишь, опять в тюрьме, неизвестно, сколь дадут еще… Так и будешь по свиданкам с сумками мотаться.

– И буду, – кивнула Марина. – Ну что, может, чайку попьем? Я печенье привезла, такое, как вы любите, – овсяное, с шоколадом.

Они чаевничали, когда неожиданно заявилась соседка – здоровенная молодуха лет двадцати, рослая, белокурая:

– Здрасьте, баб Настя! Гляжу, гости у вас? Не помешала?

– Не помешала вроде, – отозвалась старушка, приглашая ее к столу, но деваха отказалась:

– Я на минутку. Там Натка наша приехала с дитем, хотела попросить, чтоб вы посмотрели, не сглазил ли кто мальчишку – уросит постоянно, сладу нет.

– Зайду потом. А чего это она вдруг заявилась? Пять лет зенки не казала, городчанка, а тут приехала вдруг? Замужем, что ли?

– Да какой там – замужем! – махнула рукой соседка. – Был какой-то у нее мужик, да потом сбег от нее к какой-то девке. А потом убили его, – округлив глаза, шепотом сообщила она, косясь в Маринину сторону, и это не укрылось от проницательной бабы Насти.

– Ты не коси глазом, Нинка, это Женьки моего жена, погостить приехала.

– Когда это дядя Женя жениться-то успел? – удивилась она, разглядывая Коваль уже в открытую и с нескрываемым интересом. – Я ж его почти и не помню – все по тюрьмам…

– А это не твово ума дело, девка! – пресекла баба Настя. – Так что у Натки-то случилось?

– Так я и говорю – убили мужика-то этого, а Натка беременная осталась, теперь вот с пацаном…

– Ну, пусть завтра зайдет, я сегодня что-то занемогла, лечить не буду.

– Ой, спасибочки, баба Настя! – обрадовалась соседка. – Пойду, мамке скажу! – И она резво для своей комплекции развернулась и убежала.

– Кто это? – спросила Марина, слушавшая разговор краем уха.

– Соседей младшая дочка, Нинка. Мать у них шалава, пятерых настрогала от разных мужиков, старшую, Натку, отец к себе в город забрал, он большой человек был раньше, да и потом, говорили, при деньгах остался. Куда-то за границу отправил ее учиться перед смертью, да вишь ты, кровинка-то мамкина бушует, нагуляла ребятенка все же.

Что-то зашевелилось в голове, что-то такое… тревожное, неспокойное, но Коваль отогнала эти мысли от себя – она впервые в этой деревне, здесь не может быть никаких знакомых.

До самого вечера они с бабкой убирали в доме – Марине вдруг жутко захотелось навести порядок во всех углах, и это удалось, хотя потом все болело с непривычки. Зато порядок навели идеальный и, довольные, сидели во дворе, под развесистой черемухой.

– Ох, Маринка, гляжу я на тебя, и жалко становится, – говорила баба Настя, по привычке разглаживая на коленях цветастый фартук. – Пропадешь ты с Женькой ни за что!

– Бабуля, да с чего взяла-то? – спросила Марина, закурив сигарету и вытягивая ноги. – Мне с ним хорошо и спокойно, он меня любит, на руках носит – чего еще?

– Да сегодня-то на руках, а завтра и по зубам врежет – они такие, сидельцы-то, потом извиняться будет, плакать, прощения просить.

Марина рассмеялась – бабка неплохо знала взрывной характер внука, но совсем не знала ее, Марину. Видела бы, как ее строптивый внучек моментально делается послушным и готовым на все, едва только Коваль поднимет на него глазищи.

– Нет, баба Настя, он со мной никогда так не поступит. С кем угодно – но не со мной.

– Ну, дай бог, настырная, дай бог! – вздохнула бабка, погладив Марину по голове. – Куришь-то сколь – ужас, как Женька прямо!

Коваль всю ночь не спала, представляя, как завтра встретится с Хохлом, что скажет… В голову лезла всякая чушь, Марина гнала ее прочь, но бесполезно, сна не было и в помине, вот и утро уже, вставать пора, собираться. Она достала телефон и позвонила Севе-охраннику, велев ждать в начале улицы в десять часов. Наскоро позавтракав, собрала сумку, не забыв сунуть в нее бабкины пирожки с капустой, которые та пекла с утра пораньше, чмокнула старушку в щеку, пообещав вернуться не очень поздно, и пошла к выезду из деревни, туда, где находилась старая автобусная остановка.

Черный «Хаммер» и «Ровер» стояли уже прямо за ней, охранники курили, открыв окна. При виде хозяйки из «Хаммера» выпрыгнул Гена и, подхватив сумку, засунул в багажник:

– Что ж вы, Марина Викторовна, такие тяжести носите? Зачем сказали здесь ждать, мы б и к дому подъехали.

– Гена, не лезь, куда не понимаешь, – попросила она. – Мне не надо, чтобы кто-то знал, кто я на самом деле. Поехали, а то стоим тут… как на паперти…

В городе было просто невыносимо – духота такая, что дыхание останавливалось, можно только представить, как сейчас в тесной камере СИЗО, набитой под завязку… Бедный мальчик.

Возле СИЗО Марину уже ждал Бармалей, сказавший, что половину денег отдал своему человеку. Она полезла в сумку, чтобы вернуть пятьсот баксов, но он только руками замахал:

– Бес запретил.

– Ну, смотри.

Марину провели во внутренний двор, потом в помещение, где стоял продавленный диван и стол с двумя стульями. Человек в капитанских погонах попросил подождать, предложил присаживаться. Она опустилась на диван, достала сигареты, закурила, глядя в мутное, плохо вымытое окно. Ждать пришлось долго, минут двадцать, потом наконец дверь открылась, и на пороге возник Хохол в наручниках. Коваль выронила сигарету, едва не получив ожог на голом животе, вскочила ему навстречу:

– Женя…

Следом за ним вошел капитан, отомкнул наручники:

– У вас два часа, – и вышел, заперев дверь с той стороны.

Хохол кинулся к ней, схватил, прижал к груди, подняв над полом.

– Котенок мой любимый, ты приехала! – Он лихорадочно целовал ее в глаза, в губы, в шею. – Родная моя… приехала, я даже и не ждал…

– Женя, остановись, – попросила Марина, отбиваясь. – Поставь меня.

– Котенок, ты не представляешь, что я почувствовал, когда тебя увидел, – признался он, усаживаясь вместе с ней на диван. – Я думал, меня к следаку опять, а тут ты… Родная моя, как ты?

– Хреново, Женька, – призналась она, уткнувшись носом ему в грудь. – Мне так плохо, как давно уже не было. Я ведь у бабки твоей живу, мне там легче.

– Ты молодец, там тебя никто не достанет, – поглаживая ее по волосам, проговорил растроганный Хохол. – Да и бабке полегче, все не одна.

– Женя, как ты тут? – спросила Марина, подняв глаза и погладив его по небритой щеке.

– Мне ж не привыкать, котенок. Попытались, конечно, поломать, закрыли в пресс-хату, но я там одному лицо в кашу замесил, другому руку сломал, а третьего не успел – вертухаи прибежали, отбили.

– Бандюга ты, – грустно усмехнулась Коваль, понимая, что и ему потом очень здорово подкинули охранники. И точно – задрав его майку, увидела темно-фиолетовые кровоподтеки на теле, осторожно прикоснулась к ним губами. – Больно?

– Уже нет, котенок. Иди сюда, я тебя поцелую хотя бы, соскучился ведь. – Он притянул ее к себе, завладев губами. Марина села к нему лицом, обняла, прижав его голову к груди.

– Женька, я только сейчас поняла, каково мне без тебя… я вытащу тебя отсюда, мне Бес обещал помочь. Мы с тобой уедем куда-нибудь на море, будем валять дурака… – прошептала она, глядя ему в глаза. – Ты мне веришь?

– Конечно, родная моя, – тоже шепотом ответил он, целуя ее. – Я знаю, что ты меня не бросишь, ты ведь никогда не бросаешь того, кто тебе хоть немного дорог… Котенок, скажи – ты делаешь это потому, что тебе без меня плохо?

– Мне без тебя никак, – прижавшись к нему еще сильнее, проговорила Коваль. – Я все время вспоминаю твои руки, твои губы…

– Раздевайся! – велел он негромко, и Марина, не задумываясь, сбросила с себя джинсы и майку, оставшись в черных стрингах с цепочками.

То, что произошло дальше, больше напоминало плохой немецкий порнофильм – Хохол за считаные минуты отделал ее так, словно это был последний секс в его жизни…

– Господи… – простонала Коваль, падая на продавленный диван прямо поверх своей одежды. – Я только в СИЗО еще этого не делала! Что ты натворил, а?

– Прости, котенок… я так давно тебя не видел… – пробормотал довольный и расслабившийся Хохол, осторожно укладывая ее на себя и поглаживая по спине руками. – Я тебя обидел?

– Спятил! Я же не о том – знаешь, чем любит развлечься местная охрана? В скважинку подглядеть!

– Тебе чего стыдиться-то? Фигура отпадная, тело сумасшедшее, пусть смотрят, уроды ушатые! – заржал Женька, шлепнув ее по заду, и Марина вскрикнула от неожиданности:

– Больно ведь, Женька!

А он, резво перевернув ее на живот, навалился сверху, покрывая поцелуями спину и ягодицы:

– Прости…прости…прости меня, девочка моя…

Она смеялась, пытаясь вырваться из его крепких объятий, и, когда это удалось, встала и подошла к зарешеченному окну, потягиваясь, как после сна. Обернувшись, Марина вдруг увидела, как смотрит на нее лежащий на диване Хохол.

– Жень… ты что? – удивилась она, заметив слезы на его глазах.

– Иди ко мне, – попросил он, смахивая их и точно стыдясь, что Коваль стала свидетельницей того, как он не смог справиться с эмоциями.

Марина подошла к нему, села рядом, набросив майку. Женька взял ее за руку:

– Маринка, мне теперь ничего не страшно больше в этой жизни, я только сейчас понял – вот есть ты, остальное совершенно неважно. Ты просто есть у меня, я люблю тебя, ты меня ждешь, живешь у бабки моей, хотя на фиг бы сгреблось тебе это все? Разве не нашлось бы человека, который хотел бы быть на моем месте? Да толпы их, я-то знаю, любого возьми, хоть из наших, хоть из лохов-обывателей. Тот же мент погибший – разве он не хотел бы быть с тобой? За то и погиб, я думаю…

– Не надо про это, – попросила Коваль, потрясенная его признанием. – Я ни на кого не поменяю тебя, слышишь? Мы всегда будем вместе, я дождусь тебя, вытащу отсюда, ты же знаешь, что слов на ветер я не бросаю, сказала – сделаю.

– Я же не о том, котенок мой, я не сомневаюсь, что ты сделаешь… Я о другом… Я вдруг понял, что не смогу без тебя, ты нужна мне. Я понимаю, вряд ли ты будешь любить меня так, как любила Малыша, это невозможно и не нужно, наверное, каждому свое. Я хочу просто хоть что-то значить для тебя, что-то большее, чем просто привязанность к телохранителю, с которым ты иногда спишь…

– Ну, ни фига себе – иногда! – попыталась она разрядить напряженную атмосферу шуткой. – Ты гасишь меня даже в СИЗО, да где вообще только мы этого не делали и как!

– Котенок, не шути, я сейчас серьезно говорю, – попросил Хохол, целуя ее руку.

– Что ты хочешь? Моей любви? Она с тобой, иначе меня бы здесь не было.

Она не могла оторваться от него, гладила его лицо, целовала, все смотрела, смотрела, словно видела впервые. Хохол тоже вцепился в нее и не выпускал, то и дело прикасаясь губами к ее губам, вдыхая запах духов, исходящий от волос и кожи. За дверью то и дело раздавались какие-то шорохи, и Марина ни секунды не сомневалась, что контролеры развлекаются, не веря своей редкой удаче – полуголая Наковальня в объятиях своего телохранителя прямо на продавленном диване в дежурке СИЗО.

«Повезло ушатым, будет о чем внукам рассказать…»

Они совсем потеряли счет времени, забыли, что есть всего только два часа, казалось, что они не закончатся никогда и они будут вместе еще очень долго… Но в дверь деликатно постучали:

– Время, Марина Викторовна…

– Черт, как же мало… – простонала она, натягивая джинсы. – Женька, как же это мало – два часа…

– Ничего, котенок, все наладится, – грустно сказал Хохол, тоже одеваясь.

– Я там тебе от бабы Насти сумочку привезла, – улыбнулась Марина, подергав его за майку. – Снимай, там все чистое…

– Спасибо, родная, – прижав ее к себе, сказал он. – Мне важнее то, что ты побыла со мной.

Он переоделся, и Коваль, поддавшись какому-то непонятному желанию, прижала к лицу его майку, пахнущую тюрьмой и Женькой. Подняв глаза, объяснила удивленному любовнику:

– Я ж по запаху людей различаю, что ты так смотришь? Пахнет тобой… Я приеду еще, но, думаю, это не понадобится, ты скоро выйдешь отсюда, только держись, ладно? Ради меня держись, обещаешь?

– Конечно, котенок, я все делаю ради тебя. Бабулю поцелуй, скажи, чтобы не переживала, я в порядке. Береги себя, девочка, очень тебя прошу…

Они вцепились друг в друга и так стояли до тех пор, пока не открылась дверь и не вошел капитан:

– Ну, идем, Хохол, пора, а то спалишь меня. Вы посидите пока, Марина Викторовна, я сейчас вернусь и выведу вас.

Женька обернулся на пороге и подмигнул:

– Держись, котенок!

– Да… – выдохнула она, отворачиваясь и пряча лицо в его майку, чтобы он не видел, как она плачет.

Его увели, а Марина осталась в комнате, которая теперь выглядела особенно пустой и казенной, убогой. Странно, но за эти два часа Коваль словно и не заметила, где именно находится, ей было совершенно неважно, как здесь, – ничего, кроме Женьки, не интересовало, а теперь… «Господи, как же мне вытащить его отсюда?».

Вернулся капитан, прикрыл дверь и выразительно посмотрел на Марину.

– А… сейчас. – Поняв, что он ждет, Коваль полезла в сумочку, вынув оттуда пятьсот долларов, протянула ему. – Спасибо за помощь.

– Не за что, – пряча деньги, улыбнулся он. – Обращайтесь, если вдруг.

Выйдя за ворота СИЗО, Марина почувствовала дикое желание напиться в дрова, как бывало раньше, поэтому махнула к Ветке.

Подруга была в восторге от ее визита – час назад она вдребезги разругалась с Марининым племянником, выкинув на площадку его вещи и запретив приближаться к своей квартире даже на пушечный выстрел. Словом, почва была подготовлена, и они радостно пустились во все тяжкие, отправив домой охрану Коваль. Два литра текилы, освоенные на удивление быстро, дали себя знать – обе валялись на персидском ковре в зале полуголые и пьяные до изумления, курили и хохотали… Потом у Марины вдруг началась такая истерика, что она сама испугалась, не говоря уже о Ветке, вмиг протрезвевшей от рыданий подруги.

– Коваль, да ты что?! Чего убиваешься-то? – теребила она Марину.

– Ветка… если бы ты знала, как мне без него плохо… он опять прикрыл меня собой, ведь это я должна была сидеть сейчас в СИЗО… а сел он…

– Он поступил, как мужик, как настоящий мужик, Маринка, – ему не в новинку это дело…

– Тогда почему я не могу дать ему то, чего он ждет от меня уже несколько лет? Почему я не могу полюбить его так, как он заслуживает?

– Ты еще просто не готова, наверное… пройдет время, ты успокоишься и поймешь, что и без Егора жизнь не замерла, не остановилась, а идет дальше, катится, как вагон по рельсам, – монотонным голосом говорила Ветка, прижав к себе Маринину голову и раскачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. – Настанет день, и ты поймешь, что нужно продолжать жить. Что в этой жизни нужен кто-то, кому ты можешь доверять, с кем сможешь поделиться проблемами, кто поймет и поддержит. И тогда окажется, что и искать-то не надо никого, потому что Женька рядом, только протяни руку и скажи, что он тебе нужен, и он расшибется в лепешку… Время, Маринка, время – только оно все расставляет по местам, только оно лечит и учит…

Коваль всхлипывала все реже, успокаиваясь то ли от ее слов, то ли от монотонного голоса и однообразных мягких движений.

– Успокоилась? – убрав с ее глаз челку, спросила Ветка. – Ну и молодец, хватит плакать, у тебя все будет в порядке, у тебя и так всегда все хорошо, ты только посмотри на себя со стороны – в твоей жизни было столько дерьма, но ты выбралась, не сломалась. Все, хватит слезы лить, давай лучше еще по стаканчику пропустим.

– Давай…

Стаканчик перерос в другой, потом в третий, пятый…

Утро принесло только тяжелое похмелье и головную боль, зато на душе полегчало – Ветка внушила Марине что-то такое, от чего вся жизнь вдруг слегка окрасилась в розоватые тона. Осталась мелочь – вытащить Женьку и уже никуда не отпускать от себя.

Ее занимала еще вот какая мысль – если Бес поклялся, что не имеет отношения к смерти Ромашина, в чем сомневаться оснований не было, то кто же тогда его убил? Кто знал, что он будет на даче в эту ночь? Коваль решила нанять частного детектива, чтобы получить максимум информации. Поручить это пришлось Барону, оказалось, кроме него, некому. Отдав все необходимые распоряжения, она отбыла в Горелое, к бабе Насте.

Едва Марина вошла в ворота, как бабка кинулась к ней:

– Ты где же пропала, Маришка? Я все глаза проглядела, думала, случилось что!

– Простите, баб Настя, задержалась вчера, решила в городе переночевать, чтобы по темноте не добираться.

Коваль прошла в дом, скинула одежду, переоделась в сарафан. Баба Настя хлопотала у стола, собирая ужин.

– И сегодня жду, пирожки твои любимые напекла, поостыли давно, может, в печку сунуть?

– Не надо, холодные съем, – вспомнив, что с утра не ела, сказала Марина, усаживаясь за стол.

Баба Настя села напротив и по привычке подперла щеку кулаком, глядя на нее и не решаясь начать расспрашивать. Коваль уминала пирожки с капустой, запивая их молоком, и, только когда поняла, что сдвинуться с места не может, откинулась на спинку стула и сказала:

– Ой, бабуля… умру от обжорства! Все, давайте про дела. У Женьки все нормально, просил передать привет и поцелуй, выглядит неплохо, оброс только, но это ерунда. Я там в городе связи пошевелила свои, помогут, чем получится, думаю, скоро его выпустят, потому что нет за ним ничего. А так…

– Да что там! – махнула рукой старушка. – То, что ему тюрьма – дом родной, я не хуже твоего знаю, поди, два раза уже сидел-то. Ты мне другое скажи – если вдруг посадят его, ждать-то станешь?

«Определенно, у бабки провалы в памяти! Я ж ей когда еще сказала… но простим старость», – удивилась Коваль про себя, а вслух произнесла:.

– Конечно, баба Настя. Но его не посадят, я не дам.

– А скажи-ка мне, дочка, чем ты на жизнь себе зарабатываешь? – вдруг спросила она, пристально глядя ей в глаза. Но в гляделки Коваль еще никто не обыгрывал, и та, сделав невинное лицо, призналась:

– Бизнес у меня – рестораны, казино, ночные клубы.

– И как ты справляешься?

– Помощников полно, да и отлажено все давно, поэтому проблем нет.

Бабуля вроде немного успокоилась, Марина и раньше замечала, что ей не дает покоя вопрос о том, как же именно новоявленная Женькина подруга делает свои деньги, но спросить она решилась только сегодня. Но это только лишний раз убедило Коваль в том, что расслабляться не стоит. Она встала из-за стола и взяла тазик, чтобы помыть посуду, но бабка отняла:

– Сиди уж, а то ногти-то поиспортишь свои, ишь, красотища какая! – Да, маникюр она подправила, успела, и длинные черные ногти были покрыты поверх лака еще и тонким слоем серебристых блесток, как дымкой. – Иди на улицу, покури, да спать пора укладываться, ночь уж давно.

И точно – было темно и тихо, только в соседнем дворе поскуливала собака да где-то дальше по улице было слышно, как поют под гармошку. Надо же – вон люди как умеют, не разучились. Марина села на лавку, вытянув ноги и закинув голову так, чтобы было видно звездное небо, и задумалась. Интересный зигзаг выписала жизнь – сидит Коваль в деревне на лавке, в простом сарафане, рядом лежат два огромных пса, и никаких телохранителей, никаких джипов – ничего, только вот это темное звездное небо над головой…

Она сидела в этой позе довольно долго, не решаясь шевельнуться и разрушить свою нирвану. Вышедшая на крыльцо баба Настя по-своему истолковала ее выражение лица и застывшую фигуру:

– Что, дочка, об Женьке задумалась? – Она погладила Марину по голове старческой рукой с чуть искривленными ревматизмом пальцами. – Ты за него шибко не убивайся, он, шалопутный, себя в обиду не даст. С мальства такой был – чуть что, сразу в драку. Ох, как просила я Наталью, невестку-то, мне его оставить, когда она снова замуж собралась! Да где там! Ни в какую не уступила, в город увезла, а там он окончательно свихнулся. Одного не пойму – где он с тобой-то встретился, ты девка видная, навряд ли с такими, как он, общалась. И не ври-ка ты мне, девка, – вдруг серьезно сказала бабка, глядя в упор такими же, как у Женьки, серыми глазами. – Я хоть и старая, а все ж телевизор-то смотрю иногда. Ты ведь та самая Коваль, про которую что ни день, то новая история.

– Что значит «та самая»? Да, я Коваль, и что это меняет, баба Настя? – Марина закурила, поежилась – стало вдруг холодно, или это от волнения? – Разве я плохо отношусь к Женьке или к вам? Разве я вас чем-то обидела?

– Не в том дело. Просто не по себе сук рубит внучек мой, вот что. Разве ж пара он тебе, уголовник-то? – вздохнула бабка, разглаживая на коленях юбку.

– Да все равно мне, баба Настя, – взяв ее за руку, сказала Коваль. – Ведь я с первого дня знала, кто он, и это меня не оттолкнуло. Ведь человек он неплохой, просто жизнь так сложилась. За то, что сделал, уже отсидел, ведь так? А кто я, чтобы его судить? Мне только одно важно – что за меня он подставлял свою голову много раз, и сейчас тоже подставил. И я не брошу его ни за что. Да, замуж за вашего внука я не собираюсь, потому что был уже у меня муж, один на всю жизнь, но и с Женькой мы уже много лет вместе, он родной мне. Я очень не хотела, чтобы вы знали, кто я, но раз уж вышло так, может, оно и лучше. Если вам неприятно то, что я сказала, я уеду к себе.

– Да что ты несешь-то такое, господи! – всполошилась баба Настя, хватаясь за нее обеими руками. – Куда это ты собралась, зачем? Да Женька мне до смертушки не простит! Не думай даже, тут живи!

Но пользоваться бабкиным гостеприимством Марине пришлось совсем недолго – в футбольном клубе назревали перемены, требовавшие ее непременного участия и присутствия в городе, поэтому пришлось вернуться. Хохла освободили через две недели, ну, дело ясное – ничего против него у милиции не было и быть не могло. Коваль приехала за ним к зданию СИЗО в сопровождении двух джипов с охраной.

– Президента встречаешь, котенок? – улыбнулся Хохол, подхватывая ее на руки.

– Лучше – тебя, Женька! – Она поцеловала его, пахнущего тюрьмой, тесной камерой, табачищем и еще черт знает чем. – Поедем домой, я соскучилась. Хотя… – Марина прищурилась, разглядывая его небритое, похудевшее лицо, провалившиеся от недосыпания глаза. – Может, сначала в «Шар», а домой успеем? Не возражаешь?

– С тобой – хоть назад, на кичу, – усмехнулся Хохол. – Только, котенок, не одет я для ресторана, да и в душ бы мне…

– А меня это возбуждает, – прошептала она ему на ухо. – И душ я тебе потом сама устрою, да такой, что век не забудешь…

Глазищи Хохла блеснули в предвкушении, а Марина невозмутимо села за руль «Хаммера» и повезла его обедать в «Шар».

По обыкновению, обед затянулся, и домой они добрались только к вечеру. Отпустив всю охрану и Дашу отдыхать, Марина увлекла Женьку за собой в душ, там содрала с него все тряпки, пропахшие тюрьмой, и велела вставать в кабину. Хохол, неплохо изучивший ее за эти годы, подчинился. Она тоже быстро разделась, распустила волосы и шагнула к нему. Теплая вода струилась по их телам, Коваль выдавила на себя из тюбика гель с зеленым чаем и яблоками и скользила по Женьке вверх-вниз, насколько хватало роста. Он прикрыл глаза, откинувшись на стенку кабины и одной рукой придерживая Марину.

Но и это было еще не все – помня о его неземной страсти к эротическим фильмам, Марина припасла в спальне баллончик взбитых сливок, протянула его Женьке, растягиваясь на постели:

– Все, что захочешь сам…

– Ты – мой праздник, – прошептал он, ложась сверху. – Мне больше ничего не нужно.

Они уснули, обнявшись, и так провели всю ночь, не выпуская друг друга из объятий.

– Котенок мой любимый… – бормотал Хохол сквозь сон, поглаживая ее. – Сладкая моя…

Марина спрятала на его груди лицо и чувствовала себя абсолютно счастливой.

Утро началось с запаха свежесваренного кофе с корицей – Хохол вернулся домой.

Коваль сидела в постели, держа обеими руками чашку с крепким ароматным напитком, в ногах у нее устроился Женька, лежа на боку и подперев голову кулачищем.

– Ты чего? – спросила она, заметив, каким взглядом он смотрит на нее.

– Соскучился, – улыбнулся Хохол.

– А-а! – протянула Марина, отпивая кофе. – Я подумала – злишься за вчерашнее.

– Не злюсь, – он переместился на подушку, обнял Марину за талию.

– Мы вставать будем сегодня? – поинтересовалась Коваль, поглаживая его по бритому затылку.

Женька уткнулся носом ей в шею и пробормотал:

– Нет. Сегодня суббота, будем весь день лежать.

– Знаешь, дружок, мне вообще-то не мешало бы в салон съездить, маникюр кошмарно выглядит, волосы тоже, да и массаж не помешал бы.

– Массаж могу и я.

– Можешь, кто бы спорил, но не тот и не там! – засмеялась она. – Давай быстренько слетаем и вернемся, даже охрану не возьмем, ну, Жень?

– Я тебе дам – не возьмем охрану! Думать забудь! – отрезал он. – Тот, кто завалил Ромашина, знал, что там была ты, мало ли что случиться может. Вспомни, столько раз было: не берешь охрану и попадаешь!

– И берешь охрану, все равно попадаешь, – сказала Марина весело. – Вставай, бугай чертов, поехали!

– Да я-то тебе зачем?

– О-па! А ты что, уволился? – удивленно повернулась Коваль к нему, стоя на пороге ванной.

– Нет. Но у меня выходной.

– И кто ж его тебе дал-то, болезный мой?

– Я не прошу ничего, я все беру сам! В том числе и тебя! – зарычал шутливо Хохол, срываясь с постели, хватая Марину в охапку и засовывая под ледяной душ. Она визжала так, что во дворе зашлись лаем собаки…

Через два часа Коваль была уже в салоне, лежала на массажном столе и расслаблялась под умелыми руками массажиста Виталика.

– Запустили вы себя, Марина Викторовна, – сетовал он, разминая ее спину и плечи. – Да и нога опять плохо двигается.

Она порой даже сама забывала о том, что правая нога так и не пришла в порядок после тяжелого ранения в позвоночник, и комплексов по этому поводу давно не испытывала, потому за помощью к массажисту обращалась крайне нерегулярно и бессистемно. Хромота была почти незаметна, хотя трость свою Марина и не забросила, а Женька любил ее любую и совершенно не выносил, когда кто-то напоминал о ее больной ноге. Вот и сейчас, сидя в углу кабинета в кресле, он моментально вскинулся:

– Ты давай руками работай, а не языком чеши, умник!

Виталик вздрогнул – он прекрасно знал, как больно может вывернуть руку Маринин телохранитель.

– Поворачивайтесь, Марина Викторовна, – проговорил он, и Коваль легла на спину. Виталик нервно сглотнул – она лежала перед ним почти совершенно голая, если не брать в расчет узкую голубую полоску стрингов.

– Ну, что замер? – поинтересовалась Марина. – Работай дальше.

Краем глаза она заметила, как прикусил губу Хохол, наблюдая за скользящими по ее телу руками массажиста.

– У вас такая кожа нежная, сразу синяки, – заметил Виталик, поливая ее массажным маслом.

– Так ты аккуратнее, чтобы не оставались, – дружелюбно посоветовал Хохол. – А то ведь синяки дело заразное, враз и сам посинеешь.

Марина захохотала, не вынеся его юмора:

– Виталик, все в порядке, Женя шутит!

– Да если бы! – вздохнул Хохол…

Словом, Виталик был только рад, когда Коваль, наконец, закончила процедуру и встала с его стола.

Поправив маникюр и покрасив заново волосы, она осталась довольна тем, что отражало теперь огромное зеркало, да и макияж, умело наложенный визажистом, убрал с лица лет пять-семь жизни, и сейчас ей было едва ли двадцать пять, только глаза…

Их не спрячешь, не замажешь косметикой, даже яркие зеленые линзы не маскируют выражение, застывшее в них намертво, – ее глаза больше не улыбались. Коваль могла хохотать во все горло, но в глазах не мелькало и намека на веселье.

– Кошмар какой-то, – всегда бормотал Хохол, когда видел это.

Перед тем как покинуть душный город, Коваль заглянула в клуб к племяннику. Колька обрадовался, долго кружил ее по своему кабинету:

– Ты где же была так долго? Не заехала ни разу!

– Дела были. У тебя-то что?

Он усадил ее в кресло и сам приземлился напротив:

– Ты знаешь, что меня Виола выгнала?

– Знаю. Я предупреждала, что так и будет – она тебе не пара, – спокойно отозвалась Марина. – Не переживай, найдешь молоденькую девочку.

– Не хочу.

– Ну и дурак. А с Веткой все равно ничего больше не будет – я ее не первый день знаю, она в одно болото два раза не лезет. Забудь, легче станет. Ладно, это проехали. Что с делами?

– Дела дерьмо, Мариш, – признался племянник, опустив глаза. – До меня тут слух дошел, что Марандин с пятью ведущими игроками уже расписал на второй круг, каким командам сдать игры и за какие деньги.

– Даже так? – тихо протянула Коваль, прищурившись. – Понятно. И это была большая тактическая ошибка с его стороны… Хохол! – заорала она внезапно так громко, что Колька уронил пепельницу на пол, а Женька едва не выбил дверь, торопясь на ее голос. – Вызвони Комбара, скажи, что через час я жду его с пацанами в «Роще».

– Что случилось?

– Все потом. Давай, шевелись.

Сама же велела Кольке написать фамилии и координаты всех игроков, замешанных в афере, вызвала Севу и попросила его привезти горе-подпольщиков по тому же адресу. Потом, взяв трубку, позвонила Марандину.

– Марадона? Привет, солнце мое незаходящее. Не хочешь пообщаться? – предложила она вкрадчивым голосом.

– Да вот некогда сегодня, – вальяжно протянул он. – Может, в понедельник?

«Ну, песец, это вообще выше крыши!» – вспыхнула было Марина, но сдержалась – еще успеет…

– Нет, Вася, сегодня. По деньгам порешаем с тобой.

Волшебное слово «деньги» сразу настроило Марадону на нужный лад:

– Хорошо, где?

– В «Рощу» прикатывай, мы там шашлыки решили пожарить, заодно и пообщаемся.

– Заметано, буду.

– Ну, сука, подавишься, – пробормотала Марина, положив трубку.

– Ты чего задумала? – изумленно хлопал ресницами племянник, глядя на развитую теткой бурную деятельность. – Они у тебя за спиной сговор устроили, а ты их же на шашлык зовешь?

Тут захохотал во все горло Хохол, откидываясь на спинку стула и демонстрируя оскал, но Марина уставилась на него в упор, и он, смешавшись, отвел глаза.

– Что там Матвей, отзвонился? – спросила она, вставая из кресла.

– Да, они едут.

– Ну, и мы тогда рванули, Сева потом подъедет. Коля, завтра в гости приезжай, посидим по-семейному.

Марина чмокнула племянника в щеку и покинула офис «Строителя» в сопровождении Хохла. В машине она недовольно сказала, глядя на него:

– Жека, я не хочу, чтобы Колька знал, каким образом я улаживаю свои дела, не надо это пацану.

– Да можно подумать, он этого не знает! О твоих чудесах только глухой не слышал! – возразил Женька, лениво перекатывая в зубах спичку.

– Это слухи.

– Ну, еще бы!

В «Роще» уже ждали Комбар с бригадой и Сева, привезший всех пятерых игроков. Футболисты не ожидали подвоха, весело трепались с Мариниными охранниками, и только Марадоны еще не было. Любимчик Коваль Вилли посиживал в ее кресле, поставленном посреди двора, и моментально вскочил при появлении хозяйки:

– Ой, Марина Викторовна! Красавица такая, аж мороз по коже! Можно ручку поцеловать?

Он дурашливо упал на колени и потянулся руками в сторону хозяйки. При этом его широкое, румяное, как свежеиспеченный блин, лицо озарилось совершенно детской улыбкой. Глядя на несоответствие габаритов и выражения лица, Коваль всегда вздрагивала, хотя никогда не была слабонервной. Но она прекрасно знала, что за этой невинностью скрывается злобное и жестокое животное, которому только дай волю, и оно разорвет на куски любого.

– Это ты где же манер понахватался, Вилли, в морге своем? – натянуто засмеялась она, протягивая руку, которую он аккуратненько поцеловал.

– Ох, Марина Викторовна, шутница вы! В морге только синие бабки, им шибко-то ручки лобзать не будешь.

– Некрофил поганый, – сплюнул Хохол, брезгливо скривившись.

– Да ладно, Жека, я ж шучу, – осклабился Вилли. – У нас, гляжу, обширная программа сегодня? – он кивнул в сторону футболистов. – Может, коньячку для разгона?

– Тебе или мне? – поинтересовалась Коваль, сев в кресло и переместив очки с макушки на нос.

– Да и мне не помешает, и вам разрядка.

– А давай! – согласилась она. – Комбар, сюда иди, коньячку забросим!

Приглашение было принято, и вчетвером они быстро уговорили пол-литра «Хеннесси».

– Что-то тренеришка наш пропал, – заметил лениво Хохол, сидя рядом с Мариной и держа ее руку в своей. – Вдруг прочухал и не приедет?

– Не волнуйся, за бабками пешком придет, – уверенно сказала Коваль и не ошиблась – Марадона просигналил за воротами буквально через пять минут.

Впустив его машину, Сева запер ворота и поставил около них Данилу. Марадона, оглядевшись, заподозрил неладное – не первый день знал Марину, сам раньше был в бригаде погибшего вместе с Серегой Розановым Дрозда. Озираясь по сторонам, увидел Вилли, поигрывающего огромным десантным ножом, перевел взгляд на Хохла, на хозяйку:

– Что… происходит?

– А вот мы сейчас и выясним, что происходит-то, – спокойно отозвалась Коваль, покручивая в пальцах стакан с остатками коньяка. – Сам расскажешь или помощь тебе требуется?

– Что рассказывать? Ты ж про деньги говорить позвала?

– А мы давно на «ты» перешли? Не помню что-то. Деньги любишь, Марадона? Настолько сильно, что страх потерял?

– Не пойму, за что базар, – растерянно проговорил он, стараясь не встретиться с ней взглядом. – Вы же сами, Марина Викторовна, позвонили…

– А что мне еще оставалось, раз ты возомнил, что стал очень деловой и самостоятельный? Команду развалил и решил напоследок нажиться? – Коваль выпила коньяк и зло посмотрела на стоящего перед ней Марадону. – Умнее меня стал? Заговор устроил за моей спиной? Забыл, насколько вредно для здоровья?

– Ка-какой за-заговор? – начал заикаться перепуганный Марадона.

– Та-такой! – передразнила она. – Сдать оставшиеся игры и сложить выручку в карман!

– Не было этого! Вот крест – не было! – открестился он, и тут Марина потеряла остатки терпения:

– Так, вижу, не понимаешь по-хорошему! Будем делать, как всегда. Вилли! – окликнула она, и тот мгновенно обхватил Марадону сзади за горло. Глаза у главного тренера полезли из орбит, он вцепился пальцами в руку Вилли, стараясь ослабить хватку, но тщетно.

– Вася, не доводи до греха! – попросила Марина, вглядываясь в его побуревшее лицо. – Ты ведь меня знаешь – я все равно заставлю тебя признаться, но живым ты отсюда уже не уйдешь. Комбар, ну-ка, зрителей поближе, партер свободен! – обернулась она к Матвею, и его пацаны подогнали пятерых игроков прямо к тому месту, где стоял Вилли. Их лица были больше похожи на белые больничные простыни, в глазах у всех застыло выражение ужаса.

– Что, пацаны, страшненько? – поинтересовалась Коваль, закуривая сигарету, протянутую Хохлом. – Так это еще присказка, сказка дальше будет. Вот только счастливого конца не обещаю – мои истории всегда плохо заканчиваются. Я внимательно слушаю – кто расскажет мне, что произошло и чья это была блестящая идея – надуть Наковальню? Вилли, отпусти его, пусть воздуха глотнет, а то отрубится раньше времени, – велела она, заметив, что Марадона вот-вот потеряет сознание, и снова повернулась к футболистам: – Ну, не молчим.

– Да мы-то чего… – начал капитан команды Андрей Суровцев, высокий, крепкий на вид парень лет двадцати восьми. – Дело-то ясное – команда на вылет, а жить надо, денег не платят…

– Что?! – не поверила Марина. – Как не платят? А чем, по-твоему, я занимаюсь тогда?

– Не знаю, Марина Викторовна, – продолжил Суровцев, честно и прямо глядя ей в лицо, – но денег мы не видели последние три месяца, а премиальных вообще ни одних не получили.

Коваль оперлась подбородком о поставленную на подлокотник кресла руку и задумчиво посмотрела на валяющегося неподалеку Марадону. Стало вдруг очень тихо, все ждали ее реакции, прекрасно понимая, что главный тренер теперь так просто не отделается, за подобный косяк Марина, скорее всего, сдерет с него шкуру, но она только постукивала по щеке ногтями и молчала. Значит, все это время под шумок Марадона прикарманивал практически все, что она переводила на счет клуба… Ну что ж – теперь ее не будут мучить угрызения совести. Коваль встала, вырвав руку из руки Хохла, подошла к Марадоне, подняла его голову носком босоножки:

– Банк и номер счета, на который ты переводил деньги, быстро! Тогда просто сдохнешь, а иначе даже в морге не поймут, где что было. Ну?!

– В машине бумажник… там карточка… – обреченно выговорил он.

– Принеси, – кивнула Марина Комбару, и тот притащил требуемое. – Сегодня же снимешь все до копейки и выплатишь игрокам то, что они не получили.

– Сделаю, Марина Викторовна, – кивнул Матвей, убирая пластиковую карту в карман.

– Теперь с вами, – обернулась она к футболистам. – О том, что видели, советую молчать, дешевле выйдет. И не дай бог воплотить в жизнь свои планы относительно сдачи игр – окажетесь на месте бывшего тренера. Чао, буратины. Сева, развези по домам.

– Да, Марина Викторовна, – отозвался Сева. – Мне потом сюда вернуться?

– Нет, сегодня все свободны. Вилли, кончай и убери здесь, – распорядилась она, направляясь к джипу. – Хохол, домой!

В машине Марина забилась в самый угол, отодвинувшись от Хохла и надев очки. Давно уже ей не приходилось заниматься такими делами. Оказывается, она успела забыть, как потом бывает противно и мерзко на душе, как хочется поскорее оказаться дома, смыть с себя дерьмо.

– Котенок, что с тобой? – Женька попытался взять ее за руку, но Марина дернулась:

– Не трогай меня!

– Прекрати! – рявкнул Хохол, сгребая ее в охапку. – Что ты как маленькая? Первый раз, что ли?

– Отпусти! – отбивалась она.

– Поцелуешь – отпущу.

– Я не могу сейчас, не хочу, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Иди ко мне… – Он уложил ее к себе на колени, преодолевая сопротивление. – Брыкается еще! Все, успокойся, сказал! – пресек он очередную попытку вырваться. – Все, вот так полежи, я больше тебя не трону, – пообещал Хохол, поглаживая по волосам. – Успокойся, котенок, все прошло. Сейчас приедем домой, полежишь в сауне, расслабишься, коньячку еще добавишь – и порядок.

– Ты так думаешь? – с иронией спросила Марина, но Хохол не повелся.

– Я это знаю, котенок. – Он погладил ее по лицу и поцеловал. – Прекрати казниться – есть вещи, которые не прощают, и есть люди, которые не понимают иначе.

– Мне противно, Женька, я так устала от этого… Давай заедем на кладбище, – попросила она, почувствовав вдруг непреодолимое желание посидеть хоть немного на могиле Егора.

Хохол стукнул в перегородку и велел Юрке свернуть на проселок, ведущий к кладбищу.

У ворот он сам вышел из машины, купил в ларьке шесть белых роз, и Коваль благодарно посмотрела на него – ему тяжело давались эти визиты, здесь, как нигде, он чувствовал себя лишним.

По дорожке навстречу попалась полноватая молодая женщина с мальчиком на руках. Ребенку было месяцев пять-шесть – темноволосый, синеглазый карапуз в красном костюмчике и белой панамке… Марина скользнула по ним равнодушным взглядом, и что-то показалось ей знакомым в этой женщине, где-то видела она уже эту блондинку с ямочками на щеках. Но потом отогнала от себя эту мысль – мало ли таких по улицам ходит…

Коваль подошла к могиле Егора и едва не упала, вовремя успев вцепиться в решетку ограды – могила была чисто убрана, мрамор памятника еще сверкал каплями воды, как мелкими бриллиантами.

– Женя…

– Ну, чего ты? – обнял ее Хохол. – Это небось Иваныч бабки отрабатывает, кому ж еще-то?

– Женя… эта девка… я поняла теперь – это ведь Нателка, помнишь, с Малышом из Англии приехала? – проговорила она помертвевшими губами. – Это она сейчас была, она – и Егоров сын…

Марина упала на колени и заплакала, закрыв лицо руками. Вот и еще один пинок судьбы – она не могла родить Егору ребенка, а эта девица не побоялась. Да и кого ей было бояться, уж не Марину ли?

– Маришка, котенок, не плачь, – уговаривал Хохол, опустившись перед ней на корточки и пытаясь заглянуть в глаза. – Не надо, родная моя…

– Ты не понимаешь… и не поймешь никогда… – захлебывалась слезами Коваль. – Он всегда хотел детей, а я не могла… и он молчал, зная, что я расстроюсь, если он вдруг скажет… и теперь… И это точно его сын, просто вылитый… неужели ты не заметил, Женя?

– Все, все, хватит! – Хохол положил на могилу розы и поднял ее на руки. – Поехали домой, котенок, а то снова голова разболится, поехали, девочка…

Он нес ее по дорожке к машинам, а Марина все плакала и не могла успокоиться, раздавленная неожиданным открытием. Егор так ничего и не узнал – после того, как они снова стали жить вместе, он не отходил от Марины ни на шаг. А потом погиб. Интересно, как повернулось бы все сейчас, будь он жив? Ушел бы он от Коваль, чтобы быть вместе с таким желанным и долгожданным ребенком, которого она, увы, так и не смогла ему подарить?

Дома Женька сразу отнес ее в спальню и, уложив, зашторил окна и включил кондиционер.

– Ты хочешь побыть одна или мне прийти?

– Приходи.

Марина была абсолютно безучастна ко всему происходящему вокруг, смотрела в одну точку и чувствовала, как в виски словно гвозди вколачивают, настолько сильно болела голова. Вернувшийся снизу Хохол увидел ее закушенную губу и побежал за Геной – бывший спецназовец был асом в вопросах первой помощи. Сделав Марине укол, Гена покачал головой и тихо сказал, обращаясь к Хохлу:

– Жека, ее бы врачу показать, что-то вид какой-то…

– Ладно, разберусь, – буркнул тот. – Спасибо, можешь идти отдыхать.

– Ты зови, если что.

– Сказал же – иди! Позову.

Устроившись возле Коваль на кровати, Хохол прижался губами к ее макушке, осторожно обнял, едва касаясь ручищами.

– Спи, котенок, когда спишь, все проходит, – шептал он, целуя ее волосы. – Досталось тебе сегодня, маленькая моя… спи, я с тобой…

Его голос обволакивал, как одеялом, Марина закрыла глаза, прижав к груди Женькину руку, и пробормотала:

– Не уходи, Женька… не оставляй меня, у меня ведь больше никого нет…

– Нет, котенок, не оставлю. Спи.

Но сном то, что происходило с ней в эту ночь, вряд ли можно было назвать. К утру она устала и измучилась сильнее, чем за весь вчерашний день. Хохол тоже не спал, вскакивая всякий раз, едва только Марина начинала шевелиться. Часов в шесть он забылся, раскинувшись во сне по постели, и она выскользнула на балкон, прихватив плед и сигареты, села в кресло и замерла, глядя на встающее солнце. Сколько же опять навалилось, ужас просто… и тренера теперь нет, а до начала круга всего неделя, и где взять хоть мало-мальски приличного человека за такое короткое время?

«Ох, завязать бы глаза и валить отсюда, чтобы не нашли…»

В спальне залился трелью телефон, Марина вскочила, чтобы скорее взять трубку и дать Хохлу возможность хоть немного поспать, но чуткий Женька уже протягивал мобильник:

– Сдурел племянник твой, еще семи часов нет!

– Алло, Коленька, привет! – Марина мимоходом чмокнула Хохла в помятую со сна щеку и вернулась на балкон. – Не спится?

– Мариш, извини, что разбудил… Тут отец позвонил, сказал, что есть человек, который может нам помочь, – сообщил племянник, и Коваль не сразу поняла, о чем он.

– Еще раз, а то я плоховато соображаю.

– Я понял, что главного тренера у нас теперь нет, ведь так? Ну, позвонил в Москву, и отец сказал, что есть один специалист, правда, венгр, но всю жизнь живет здесь, даже в «вышке» тренировал.

Наконец-то до нее дошло – это ж Колька тренера искал и, видимо, нашел.

– Так-так, отсюда поподробнее! – включилась она. – Что за кадр?

– Мирко Младич, сорок семь лет, женат, детей нет, хороший тренер, сейчас рассматривает несколько выгодных предложений, но согласен выслушать и твое, – отрапортовал Николай. – Пиши телефон.

– Жека, ручку! Диктуй.

Записав координаты тренера, Марина попрощалась с племянником и бросила на лежащего Хохла весьма недвусмысленный взгляд, облизнув губы и томно улыбнувшись. Он захохотал:

– Ты невыносима! Тебя только дела возбуждают в последнее время!

– Неправда! – подкрадываясь к нему по постели на четвереньках, возразила Коваль. – Твои татуировки меня тоже возбуждают… и твои руки… и твое тело… – говоря это, она скользила грудью по его ноге, поднимаясь выше.

– Не делай этого! – взмолился Хохол, видя, куда она тянется губами, но было поздно. – Черт тебя возьми! – простонал он, вцепляясь ей в волосы. – С утра такая зарядка!

– Ты не очень возражал, – заметила Марина, потягиваясь, как сытая кошка.

– Отдохну пять минут и пойду кофе варить, – пробормотал он, прикрыв глаза, но Коваль поцеловала его, прикрыла простыней:

– Полежи, родной, я сама.

На кухне уже суетилась Даша, приветливо улыбнувшаяся хозяйке:

– На обед что готовить, Марина Викторовна?

– Борща хочу, Даш, нормального борща. – Марина насыпала в турку кофе и корицу, поставила на плиту.

Взгляд ее задержался на экране включенного телевизора – по музыкальному каналу крутили клип известного шансонье.

– Нет, Марина Викторовна, уж лучше я! – засмеялась Даша, ловко выхватывая у нее из руки турку, над которой поднялась шапка пены.

– Ой, черт, задумалась, чуть не проворонила! – виновато сказала Марина, доставая из шкафа поднос и чашки. Заметив удивленный Дашин взгляд, объяснила: – Хочу Женьку побаловать, а то все время он мне кофе варит.

– Он, Марина Викторовна, так изменился в последнее время, даже не верится. Я ж помню, какой он к нам пришел, все зыркал исподлобья, а теперь улыбается, шутит.

– Влюбился! – засмеялась Коваль, забирая поднос и отправляясь в спальню.

Хохол лежал, закинув за голову руки, и смотрел телевизор. Марина опустила поднос с чашками на кровать и сама забралась с ногами, устраиваясь удобнее. Женька перевел на нее взгляд, отрываясь от экрана, улыбнулся:

– Знаешь, котенок, это уже почти семья – ты кофе мне приносишь, я в постели лежу, как барин.

– И еще у нас борщ на обед, прикинь? – засмеялась она, вытягивая ноги. – И давно уже семья у нас с тобой, если вдуматься. Мне кажется, если ты вдруг уйдешь, я не переживу.

– И не надейся! Только если меня завалят.

– Дурак! – заорала она, едва не пролив кофе. – Не смей говорить этого!

– Это наша с тобой жизнь, котенок, – спокойно ответил он, беря с подноса чашку. – Я говорю так о себе, потому что тебя закрыть успею, если вдруг.

– Ну, не надо, пожалуйста! – взмолилась Марина, глядя на него. – Я прошу тебя, не надо, я не могу слышать этого! Ты ведь все, что осталось у меня в жизни…

– Все, не плачь, я больше не буду, – пообещал Хохол, погладив ее по щеке. – Чего Колька-то звонил?

– Тренера нашел, – вытирая глаза, пробормотала Марина. – Позвоню, поговорю. Думаю, что придется соглашаться на все условия – выбора нет, нужно играть. Знаешь, я давно поняла, что городу команда не нужна – где их хваленый попечительский совет? Егор погиб – и все, никому ничего не надо, все любят только победителей, а проигравших добивают, как гладиаторов в Древнем Риме.

– А чего ты ждешь, собственно? – поинтересовался Женька, отхлебывая кофе. – Звони.

Коваль взяла телефон и листок с номером, набрала и долго ждала ответа. Наконец услышала низкий мужской голос с едва заметным акцентом:

– Младич.

– Доброе утро, господин Младич, – произнесла она. – Вас беспокоит сестра Дмитрия Викторовича, Марина.

– А-а! – протянул он. – Я, признаться, не ждал, что вы позвоните, милая барышня.

– Почему? – удивилась она.

– Если честно, не понимаю, зачем вам. Футбол – дело не женское, и я никак не могу взять в толк, зачем вы влезли в это.

– Я не стану переубеждать вас…

– Мирослав Йожефович, – помог он, поняв причину паузы.

– Так вот, Мирослав Йожефович, я не буду доказывать вам что-то. Мне важно совсем не это. Согласитесь ли вы помочь мне, вот что занимает меня сейчас.

– У меня есть ряд предложений, которые я рассматриваю, так почему вам я должен оказать предпочтение? – неприязненно спросил Младич.

– Потому что я заранее согласна на все условия, которые вы выдвинете, – твердо ответила Марина, шаря по тумбочке в поисках сигарет. Женька легонько шлепнул ее по руке и протянул прикуренную сигарету. – Так что?

– Вы меня озадачили, – признался он после непродолжительного молчания.

– Хотите подумать?

– На вашем месте, Марина Викторовна, я не мне советовал бы подумать, а крепко задумался бы сам, взвесил все, прежде чем давать подобные обещания.

– На своем месте я разберусь сама, – отрезала она, устав от его высокомерия. – Запишите номер факса и отправьте список ваших требований мне в офис, а я рассмотрю их и перезвоню. Всего доброго, Мирослав Йожефович!

– Что, котенок, не по зубкам рыбка оказалась? – засмеялся Хохол, слышавший весь разговор от первого слова до последнего.

– Прожую как-нибудь. Ты подумай, разве кто-то отказался бы от таких сладких условий? Если этот венгр не дурак, то факс придет в офис часа через два-три, я в этом просто уверена.

– А если нет?

– Будем искать дальше, – пожала Марина плечами, закурив новую сигарету. – Ты думаешь, в этой стране мало бесконтрактных тренеров?

Хохол отнял сигарету, сделал пару затяжек, скривившись от вкуса ментола, ткнул ее в пепельницу и взял Марину за руку.

– Котенок, насчет вчерашнего… – начал он нерешительно, но она осекла:

– Не желаю ничего обсуждать!

– Как скажешь, давай не будем. Но тогда прекрати изводить себя, ведь ты все равно будешь думать об этом пацаненке, о сыне Малыша.

– Не буду. У него есть мать, вот она пусть о нем и думает.

Но настроение испортилось, и в основном оттого, что Хохол был абсолютно прав – Марина не могла не думать об этом ребенке как раз потому, что он был сыном ее Егора, его частью. У него были Егоровы глаза и волосы, и, когда вырастет, он наверняка будет похож на своего отца. На ее мужа, на ее Малыша… И это сводило с ума.

Хохол прекрасно понял причину ее кислого выражения лица.

– Котенок, перестань. Хочешь, я съезжу к этой курице, дам ей денег, пусть валит отсюда подальше? – поглаживая ее пальцами, предложил он.

– Женечка, я ценю твое желание облегчить мне жизнь, – искренне сказала Марина, прижимая его руку к губам и глядя в глаза. – Но пойми, родной, есть вещи, которые мы с тобой не в состоянии контролировать. Она пошлет тебя подальше и будет совершенно права, я на ее месте поступила бы так же. Я обещаю тебе, что постараюсь не думать об этом, хорошо, любимый?

– Как ты назвала меня сейчас? – переспросил Хохол, точно не понял, не расслышал.

– Любимый мой, любимый мой Женечка… – прошептала она ему на ухо, искренне веря в свои слова.

– Котенок… – Они начали целоваться, увлекаясь все больше и больше. – Девочка моя… обожаю тебя, котенок…

По традиции ужинать поехали в «Шар», насладились там шедеврами японской кухни и получили моральное удовлетворение. Коваль валялась на диване и курила, сняв наконец-то парик, от которого болела голова. Идиллию нарушил Бес, вломившийся в татами-рум, несмотря на протесты мэтра.

– Да отвали ты, хрен беспонтовый! – рявкнул он на вошедшего следом за ним Кирилыча. – Я по-доброму прошу – скройся, а то огорчу! Коваль, скажи ему!

– Кирилыч, расслабься, это ко мне, – лениво махнула Марина, отпуская мэтра и в душе поливая Беса, сломавшего весь кайф, последними словами. – Ну, чего тебе?

– Тебя! – заявил наглый Гришка, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, но она увернулась:

– Берега попутал, родственничек?

– Ой, да брось ты целку строить, Маринка! – отмахнулся он, садясь напротив них и наливая себе сакэ из кувшинчика. – Ехал мимо, смотрю – «Хаммер» твой стоит, дай, думаю, зайду поздороваться.

Что-то в его лице Марине не понравилось, да и голос был какой-то… Сев к нему поближе, она увидела широченные, необыкновенно блестящие зрачки. Это было что-то новенькое…

– И на чем торчим? – как можно небрежнее спросила Коваль, исподтишка показав кулак вскинувшемуся было Хохлу.

– В смысле? – переспросил Бес, залпом выпив сакэ и швырнув чашечку на пол.

– А в том смысле – чем накачался так?

– Забазарилась совсем?

– Нет, просто на своей шкуре испытала, что это такое. И еще знаю, как тяжело соскочить. – Она встала и вышла в зал, где за столиком у двери в татами-рум расположилась охрана Беса.

Приблизившись, Марина наклонилась к сидящему прямо перед ней Бармалею и произнесла:

– На пару слов выйдем?

Остальные открыли рты, глядя, как Бармалей шагает вслед за ней к выходу, а он сам, похоже, вообще не понял, что происходит. В холле Марина резко повернулась к нему и схватила за черную рубаху на груди:

– Вы что там, спятили, на хрен?! Что за дела?! Давно он на дурь подсел?

– Кто? – моргал глазами в светлых ресницах Бармалей, пытаясь оторвать ее руки от своей рубахи, но она держала крепко.

– Ты что из себя дурака строишь? Бес, говорю, давно торчит?

– Недавно, месяца два, наверное, – пробормотал он, пряча глаза. – Только, пожалуйста, не говорите ему, что я сказал…

– Кто поставляет и что именно? – продолжала допрашивать Коваль, надеясь выяснить все немедленно и до конца.

– Макар…

– Вот сука… – прошипела она, выпуская рубаху Бармалея из рук. – Я его живьем зарою.

– Марина Викторовна… если кто-то узнает, что я сдал вам Макара…

– Не плачь! – насмешливо отозвалась Коваль. – Русские своих не сдают. Макар привозит сам или кто-то из ваших к нему ездит?

– Когда как. В основном наши катаются, но бывает, что Макар приезжает сам, у них дела какие-то, тогда привозит.

– Что именно? – не отставала она, и Бармалею ничего не оставалось, как выложить:

– Сначала кокс, а теперь уже и герыч…

– Ох, твою мать! – пробормотала Марина. – Ну, сука Макар, придется мне с ним пообщаться…

– Марина Викторовна, вы бы поаккуратнее с ним, – неожиданно произнес Бармалей, глядя куда-то в сторону. – Он на вас очень большой зуб имеет, постоянно толкает что-то Бесу про вас, что, мол, обурела баба, надо бы на место поставить.

– Ну, это не новость, хотя все равно спасибо.

– Я серьезно говорю, – настаивал бесовский охранник. – Вы бы без Хохла вообще не выходили, мало ли…

– А тебе-то что? – удивилась Марина. – Ты ж вроде ко мне никогда не пылал, а тут?

– Жалко будет, если завалят наглухо такую женщину, – осклабился Бармалей, поднося зажигалку к кончику ее сигареты.

Хохол потерял Марину – вышел в холл и недовольно посмотрел на них с Бармалеем:

– Что за сходняк?

– Обсуждаем, что с паханом делать. Знаешь, кто его подсадил? Макар.

– Не удивился я, – сообщил Женька, подходя и обнимая Марину за плечи. – Он же давно наркоту толкает, еще Строгачу, когда тот жив был, тоже кокс иногда поставлял.

– Не знала я, что Серега, покойничек, баловался…

– Ну, с кем не бывает, – развел руками Хохол.

– Так, Бармалей, иди к своим, и забирайте бренное тело своего хозяина, – распорядилась Коваль, направляясь к татами-рум. – А с Макаром я сама решу.

Пока охрана выносила отключившегося Беса, Марина напряженно думала о том, как же предотвратить то, что непременно случится с ним, если он не прекратит свои упражнения с наркотой. Человек, подсевший на дурь, уже не может принимать адекватных решений, не может оценивать ситуацию, ему легко можно навязать свою волю и заставить делать то, что тебе надо. Ясно, что Макар затеял это все с единственной целью – убрать Марину руками Беса, потому что у самого духу не хватало. Но ведь это дело очень хлопотное, особенно если Коваль уже в курсе его планов. Заканчивать ужин ей расхотелось, и они поехали домой.

– Женька, как ты думаешь, я смогу заставить Беса соскочить?

– Зачем тебе? Своего не хватает?

– Жень, он ведь не чужой мне, – напомнила Марина, взяв из бардачка пачку «Вог».

– Тебе все не чужие, кроме меня!

– Это еще что? – не донеся до рта зажженную сигарету, переспросила она, удивленно уставившись на мрачного Хохла.

– Да ничего! Ты никогда не думаешь обо мне, надо – встала, пошла, с Бармалеем уединилась, секреты у вас!

– Ты совсем поплыл? К кому приревновал, к дегенерату этому? Себя не уважаешь?

– Не в уважении дело.

– А в чем?

– А в том, что ты привыкла жить так, как сама считаешь нужным! Но ведь ты не одна, еще есть я, могла бы и меня спросить, – процедил Хохол, сжимая руль так, что костяшки побелели.

– Да? – прищурилась Марина, выпуская дым. – Я теперь что же, разрешения у тебя спрашивать должна, если мне вдруг приспичит пообщаться с кем-то?

– Я – почти муж тебе.

– Зарвался ты, вот что. «Почти муж»! – ехидно поддела Коваль, стараясь не выйти из себя. – Я сплю с тобой, и не надо передергивать. Мы сто раз обсуждали эту тему – муж у меня один, и по-другому не будет.

– Я устал от тебя, Коваль, – проговорил Хохол, резко затормозив и поворачиваясь к ней. – Я люблю тебя и не могу сделать так, чтобы ты была моей до конца, меня это злит и раздражает. Я не могу контролировать тебя…

«О, блин, ну, понеслось! Что за манера у мужиков пытаться взять меня под контроль? И Егор таким был, и Череп, и вот Хохол теперь… Не понимают они никак, что это гиблое дело, а главное, совершенно безнадежное».

– Женя, – устало произнесла Марина, погладив его по щеке, – ты ведь не дурак и прекрасно понимаешь, что нет такого человека, который смог бы подчинить меня, если только я сама не захочу этого. А я не хочу.

– Понятное дело! – усмехнулся он, стряхивая ее руку. – Ты ведь привыкла быть свободной и делать только то, что сама хочешь!

– У тебя приступ, что ли? – спросила она, взяв его за подбородок и заглядывая в глаза. – С чего ты завел бодягу?

– Надоело чувствовать себя не пойми кем. Не муж, не любовник, не охранник – кто я тебе, скажи? А, молчишь? Сама не знаешь?

– Я не пойму – тебя интересует слово, которым можно назвать наши отношения, или все-таки сами отношения? – разозлилась наконец Коваль, выведенная из себя его упрямством.

– О чем ты говоришь, какие отношения? То, что ты позволяешь мне гасить тебя тогда, когда ты сама этого хочешь, это – отношения?

Марина ахнула его по щеке со всей силы, даже ладонь заболела, Хохол мотнул головой, но стерпел, только зубы сжал.

– Домой! – велела она, отворачиваясь и надевая черные очки, хотя на улице уже было совсем темно.

– Как скажете, хозяйка! – с иронией высказался Женька, заводя двигатель.

– Заткнись, ради бога! – процедила Коваль, еле сдерживаясь, чтобы не добавить ему еще оплеуху.

До самого «Парадиза» ехали молча, Марина курила, Хохол вглядывался в темную дорогу, освещаемую только фарами джипа, в машине просто физически ощущалось напряжение, возникшее между ними. Едва только «Хаммер» остановился во дворе, Коваль выпрыгнула и побежала в дом, не дожидаясь, пока Хохол загонит машину в гараж.

– Даша, ты еще здесь? – крикнула она, но никто не отозвался – домработница уже ушла к себе, в комнату в коттедже охраны.

Марина прошла на кухню – там на столе стоял коричневый чайник со свежезаваренным зеленым чаем и тарелочка с ломтиками лимона. Она налила в керамическую чашку мутноватую жидкость с запахом жасмина, бросила туда же желтый кружочек, присыпанный сахаром, и пошла в каминную, столкнувшись в коридоре с Хохлом. Он вопросительно посмотрел на нее, но Коваль проигнорировала этот взгляд, давая понять, что его слова ее обидели и задели.

Так и было на самом деле – манера Женьки давать определения Марину раздражала и обижала. Она не задумывалась над тем, как назвать то, что происходит между ними, просто жила в этом, получая удовольствие от близости с Женькой, а ему постоянно хотелось какого-то статуса, какого-то четкого места, которое принадлежало бы только ему, Хохлу. Что скрывалось за этим желанием, она так и не могла понять, и это бесило.

Коваль села в свое любимое кресло перед камином, вытянула ноги на решетку и отпила чай, наслаждаясь его тонким вкусом и ароматом. Интересовало другое – как надолго хватит терпения у Хохла, чтобы выдержать фасон и не дать ей вновь одержать верх над ним? Марина пила чай и размышляла о том, что же предпринять, чтобы обезопасить себя от Макара и заодно помочь Бесу не съехать с катушек, не погрузиться на дно, к чему неизбежно приведет его новое увлечение. Она прекрасно помнила, как нелегко далось Егору ее лечение от зависимости, как долго и трудно Марина выздоравливала, через что прошла, пока, наконец, не стала вновь нормальным человеком, а не безумным животным, живущим от укола до укола.

В коридоре послышались шаги, потом в темной каминной вспыхнул свет, и Хохол, придвинув кресло, сел рядом с ней, взяв ее руку в свои:

– Котенок… прости меня… я не могу понять, что со мной происходит, я измучился и тебя измучил…

– Дурачок, – прошептала она, касаясь губами его лба. – Ты такой дурачок, Женька… я ведь люблю тебя, родной мой… и не надо никаких слов выдумывать. Разве я такая, как ты сказал мне там, в машине? Ведь это неправда…

– Конечно, неправда, – прижимая голову к ее груди, пробормотал он. – Ты совсем другая, я знаю, ты меня любишь, хоть и говоришь об этом редко и неохотно. Но зачем слова, когда уже то, что ты приехала ко мне в СИЗО и вытащила оттуда, то, что ты даже бабку мою не бросила, поддержала… Уже только за это я в долгу перед тобой.

– При чем тут долги? Разве ты не сделал бы этого для меня? Ведь ты не то еще проворачивал, вспомни. – Марина погладила его по затылку, чувствуя под пальцами колючую щетину. – И не говори больше, что нужен мне только тогда, когда я сама этого хочу, ладно? Мне обидно это слышать.

– Прости меня, – покаянно шептал Женька, целуя ее в грудь через ткань майки и тяжело дыша, словно только вернулся с пробежки. – Конечно же, это все не так, я просто разозлился, хотел обидеть… Я знаю, что нужен тебе не только в спальне, я знаю… Можно, я поцелую тебя? – Он поднял глаза, и Марине стало его жалко. Как всегда, Хохлу не хватило выдержки и характера, чтобы обломать ее.

– Я поцелую тебя сама, идем. – Она встала из кресла и потянула его за собой в спальню.

– …Ты невообразимая, невозможная, – говорил спустя час Хохол, прикрыв глаза и поглаживая Марину по спине кончиками пальцев. Они лежали поперек кровати, обнявшись и отдыхая. – Мне всегда воздуха не хватает, когда я с тобой, кажется, стоит остановиться, и ты исчезнешь, растворишься…

– Ты заговорил стихами, дорогой, – заметила Коваль, сладко потягиваясь и переворачиваясь на спину.

– Я ради тебя еще не на то способен, – нежно поцеловав ее, сообщил он. – Я только с тобой рядом понял, что в жизни есть что-то кроме понятий и всего этого. Слушай, котенок, а что ты там толкала Бесу про наркоту?

– Историю из жизни, – грустно усмехнувшись, Марина закрыла глаза, прижав к груди Женькину руку.

– Из твоей?

– А ты не знал? Меня подсадил на героин Ваня Воркута, больше месяца кололи по три-четыре раза на дню, я уже не соображала, кто я и что со мной. А потом Егор сумел вытащить меня, лечил, вытягивал буквально с того света. И ему удалось – я лежу рядом с тобой здоровая и нормальная, а не сдохла где-нибудь под забором от передоза или ломки.

Хохол помолчал, переваривая полученную информацию, потом погладил ее по голове тяжелой ручищей и прижал к себе.

– Ну, что ты, родной? Это было очень давно, так давно, что я уже и не помню почти. – Марина вывернулась из его объятий и села сверху, глядя в его потемневшее лицо. – Я думала, что ты знал об этом.

– Я слышал только о том, как они тебя втроем… а про наркоту не знал. Сколько же ты перенесла всего за свою жизнь, а? – поглаживая ее по бедрам, спросил Женька.

– Я об этом стараюсь не думать, иначе не будет времени жить. Какой смысл себя жалеть, когда все уже случилось?

– Ложись, котенок, давай поспим немного, – бережно укладывая ее рядом с собой, проговорил он. – А уж завтра будешь думать, как вытащить из дерьма своего родственника.

Сказать легко, а вот сделать… Да плюс к тому – через день Марина получила факс от господина Младича, содержавший список требований из пятнадцати пунктов, который подмахнула, не читая – времени до начала второго круга почти не осталось, поэтому думать было некогда. Колька, правда, попенял на легкомыслие, но Марина осекла его, напомнив, что и он, как директор клуба, тоже мог бы на досуге почитать факс.

– Ты пойми, у нас нет выбора, нам до зарезу нужен главный тренер, поэтому пусть покобенится пока, а там разберемся и обломаем, если будет нужда, – объяснила она племяннику, когда тот приехал к ней на чашку кофе, проделав путь почти в сто километров.

– А не получится как с Марадоной? В смысле, не зарвется он в связи со своей нужностью? – с сомнением проговорил Колька, вытягивая сигарету из Марининой пачки.

– Там увидим. Проблемы, детка, решают по мере их поступления, вот что. – Она потрепала его по идеально подстриженной голове, разрушив укладку, и племянник фыркнул недовольно:

– Что за привычка? Прямо достала уже!

– Полегче, пацанчик! Даже тебе я не позволю молотить про нее языком, усек? – зло прищурился Хохол, сжимая в пальцах чайную ложку так, что она свернулась в кольцо. Марина отобрала эти останки и покачала головой:

– Так мы без столовых приборов останемся. Что ты завелся? – Она чмокнула его в щеку, пахнущую туалетной водой, и Женька немного остыл, погладив ее голый живот над короткими джинсовыми шортами, в которых Марина ходила дома. – Чего рамсите-то?

– Все, котенок, не буду больше, – пообещал Женька. – Колек, ты не обиделся, я надеюсь?

Ну, и кто рискнул бы ответить Хохлу на этот вопрос не так, как он того ожидал? Уж точно, не Маринин племянник!

Солнце жарило нестерпимо, и Марина решила провести пару часов у бассейна. Хохол последовал за ней, растянулся прямо на прогретом кафельном бортике, лениво поглаживая ногу Марины, расположившейся в шезлонге.

– Ты самая лучшая, и я никогда не променяю тебя на сотню разных там… – проговорил он внезапно. – Знаешь, еще тогда, в Египте, я понял, что уже никогда и ни с кем не смогу быть рядом, только с тобой. Если бы ты в тот момент позвала меня, я прибежал бы, виляя хвостом, лежал бы перед дверью твоей спальни, туфли в зубах приносил бы… Я никогда не говорил тебе, почему вдруг осмелился поднять руку на Строгача, хотя знал прекрасно, что мне за это смерть при любом раскладе, если кто узнает. Но когда я увидел тебя там, в спальне, в наручниках, у меня в башке что-то взорвалось – мою женщину, с которой я только и узнал, что такое любовь, эти козлы собирались…

Она осторожно погладила его по затылку и прошептала:

– Женька, не надо, родной, давай забудем. Я безмерно тебе благодарна за то, что ты сделал в тот день, мне до сих пор стыдно, что я подумала о тебе плохо, решив, что именно ты, а не Ветка, сдал меня Строгачу. Прости меня, ладно?

– Котенок, я тебя не виню. Но поверь – никакая сила в мире не смогла бы заставить меня причинить тебе вред, даже если бы Строгач тогда меня на ремни резал, я не сказал бы ему ни слова. Я понял, что ты подумала на меня, у тебя в глазах такое что-то мелькнуло, что я сразу все понял. – Хохол поднял на нее глаза и слегка усмехнулся: – Если б ты только знала, как обидно мне было это видеть. Ты смотрела на меня так, словно я не человек, а насекомое, мерзкое, противное, на которое даже наступить отвратительно…

– Женя, хватит.

– Да, котенок, хватит, не буду больше. Но с тех пор я боюсь снова увидеть это выражение…

Марина задумчиво гладила его по затылку, и так они лежали долго-долго, ей показалось даже, что она успела задремать, до того хорошо было.

Женька крайне редко заводил разговоры о прошлом, не любил вспоминать то, что было у него до Марины, словно стыдился своей жизни. Ей же было совершенно все равно, что происходило с ним, и разговоры, которые шепотом велись за ее спиной разными людьми, ее не трогали.

А говорили всякое – ну еще бы, самая заметная женщина в городе имела в любовниках бывшего уголовника, отсидевшего половину жизни, покрытого тюремными наколками и заслужившего даже в криминальном мире репутацию отмороженного и беспредельного. Коваль знала, что эти разговоры часто достигают ушей Хохла, и он злится и пытается изо всех сил сделать вид, что это не так, но куда спрячешь нутро, которое прет из-под цивильных костюмов? Марине постоянно приходилось убеждать его в том, что ей безразлично, кто и что говорит о ней и о нем, о их связи и отношениях, но Хохол упрямо считал, что наносит вред ее репутации, что ей стыдно рядом с ним. И вот это последнее сводило Коваль с ума, поскольку было совершеннейшим бредом.

– Ты пойми одно, – убеждала она своего упертого любовника, – я из тех, кому глубоко начхать на общественное мнение, я всегда жила с тем, с кем хотела, и так, как хотела, не обращая внимания на то, что люди говорят. И если я хочу жить с тобой, то можешь быть кем угодно, я все равно буду с тобой, потому что люблю тебя.

Вот это последнее приводило Хохла в трепет, за эти слова он мог с крыши прыгнуть, рвануть один против толпы, только бы услышать их еще раз. Марине было странно иногда видеть его по-детски счастливое лицо. Но она понимала, что он прав в главном – до встречи с ней в его жизни не было ничего хорошего. Да, деньги, да, разные возможности, да и бабы тоже, но такого, как с ней, не было ни с кем, и он отчаянно старался не потерять это, не упустить.

«…Черт, ну кого это несет в такую рань?» – пронеслось в Марининой голове, которую она с трудом оторвала от подушки, недовольно взглянув на часы, показывавшие половину восьмого. Но звонок исходил с тумбочки, там вертелся и блажил мобильник. Марина взяла его и, открыв крышку, взглянула на номер – ничего он ей не сказал о раннем абоненте, который рискнул здоровьем разбудить ее.

– Да, Коваль! – раздраженно проговорила Марина.

– Марина Викторовна? Это Младич, – раздался в трубке низкий, хрипловатый голос с легким акцентом. – Вы уже не спите?

«Идиот! Конечно, нет, раз ты меня слышишь!»

– Я не сплю, доброе утро, Мирослав Йожефович, – ответила она, подавив в себе острое желание послать его в недалекое эротическое путешествие. – Вы что-то хотели?

– Собственно, я приступаю к исполнению своих обязанностей, думал, что вы представите меня команде.

«Ну, блин, а как же! Принц датский! Представить я его должна!»

– Знаете, Мирослав Йожефович, на это существует директор клуба Николай Дмитриевич Коваль, а мое дело – обеспечить финансовую поддержку. Все остальное меня касается мало, – сообщила Марина, нашарив на тумбочке сигареты и закуривая. От щелчка зажигалки проснулся Хохол, молча забрал у нее сигарету и затушил ее в пепельнице, показав кулак. – Если я сочту нужным и возможным, то подъеду на тренировочную базу, но обещать не буду, у меня есть кое-какие дела. Всего хорошего, – и она шмякнула телефон на кровать, повалилась на подушку и накрылась с головой тонкой простыней. – Блин, совсем больной – звонить мне полвосьмого! Самоубийца!

– Так все равно пора вставать, тебя же сегодня Барон ждет, – напомнил Женька, целуя ее через простыню. – Давай, котенок, пойдем, побегаем, и все пройдет.

– Ни за что! Даже не проси!

– Давай, давай, лентяйка, поднимайся! – Он забрался рукой под рубашку, погладил по животу. – Вставай, а то унесу в душ и оболью водой.

– Не надо! Ну, не надо, пожалуйста! – отбивалась она от настырного борца за ее здоровье.

Хохол со смехом отстал, прекрасно зная, что никуда Марина не пойдет. Коваль всегда было трудно вставать по утрам, она могла очень поздно лечь, но ранний подъем… это было выше ее сил.

Женька ушел на пробежку, а Марина еще немного понежилась в постели, сняв рубашку и ощущая телом прохладный шелк простыней. Откуда в ней такая любовь к комфорту и роскоши, Коваль до сих пор не могла понять, в ее детстве не было шелковых простыней и широченных кроватей с водяным матрасом, никто не приносил по утрам в постель кофе в тонкой фарфоровой чашечке.

Это вошло в ее жизнь гораздо позже, когда она стала работать в больнице и оказалась в постели с тогдашним заведующим отделением. Марине нужно было как-то зацепиться в городе, остаться в своем отделении, а не ехать работать в деревню, поэтому пришлось поступиться принципами. Обалдевший от неожиданно свалившегося на него счастья Константин Дмитриевич готов был звезду с неба достать, баловал красавицу, как мог, водил в дорогущие рестораны, пытался даже делать подарки, но ей не это было нужно от него, совсем не это. А кроме того, Коваль уже и сама могла многое позволить себе, потому что работала на Мастифа, получая от него вполне приличные деньги, превышавшие официальную зарплату раза в три.

Только тогда Марина узнала наконец, что такое дорогое и красивое белье, которое сидит на теле абсолютно незаметно, что такое хороший, классный парикмахер, который сделает именно такую прическу, как хочешь ты, а не как ему бог на душу положит. Вкус у нее был всегда, но что такое вкус без наличных средств? Потом, выйдя замуж за Малыша, Коваль окунулась в атмосферу роскоши и комфорта, которыми окружал ее и себя муж, знавший толк в хороших вещах, в ювелирных украшениях и в умении обустроить быт таким образом, чтобы все было удобно и красиво. Коваль привыкла жить так и, к счастью, могла себе это позволить и после гибели Егора.

Хохол только фыркал всякий раз, когда она покупала себе очередной комплект белья, стоивший ровно столько, сколько получал в месяц молодой врач в больнице:

– Зачем покупать тряпку, которую едва видно на теле, да и смотреть на нее никто, кроме меня, не будет?

– Я делаю это не для кого-то и даже не для тебя. Я делаю это исключительно ради собственного удовольствия, просто потому, что люблю чувствовать себя привлекательной и соблазнительной, пусть даже никто не видит того, что надето на мне.

– Ненормальная, – смеялся Женька.

– Так за то ты меня и любишь, правда же?

… – Ты все еще валяешься? – раздался снизу удивленный возглас вернувшегося с пробежки Хохла, вырвавший Марину из размышлений о роскоши и комфорте. – Я думал, что она мне завтрак готовит, а она и не вставала! – Он вошел и остановился на пороге, с улыбкой глядя на лежащую в постели женщину.

– Оборзел совсем! – отозвалась она, даже не пошевелившись. – С какой стати я должна готовить тебе завтраки, у нас что, Дарья уволилась?

– Нет, Дарья не уволилась и даже уже что-то варит, но мне было бы приятно, если бы ты сама, вот этими ручками, приготовила мне что-нибудь, – проговорил он, садясь на постель и беря ее за руку.

– Не входи в роль мужа, это очень опасно! – предупредила Марина, вставая и отправляясь в ванную.

Женька присоединился к ней, обнял в душе и мешал мыть голову, все пытался раскрутить на менее безобидные ласки, чем просто поглаживание по груди, но она не поддалась на его уговоры.

– Женька, прекрати, иначе мы сегодня ничего не успеем, – оттолкнув его, проговорила Коваль, откидывая мокрые волосы за спину. – Вечером я вся твоя, можешь делать все, что захочешь, но сейчас давай собираться.

Хохол недовольно поджал губы, но промолчал, зная, что возражать и спорить бесполезно.

«Чувствую, ночью он мне отомстит…»

– Да, кстати – завтра устрою проверку в одном из клубов, – вспомнила вдруг она, уже выйдя на крыльцо, и Хохол ухмыльнулся.

Это было ее любимым фокусом – неожиданно нагрянуть в какое-нибудь заведение и лично проверить качество обслуживания, персонал, кухню и все остальное. И если что-то ей не нравилось… об этом Барон, управлявший всем, что связано с клубами, предпочитал не думать. Зато такие финты позволяли Марине держать и управляющего, и всех работников в клубах и казино в постоянном тонусе.

– Что, котенок, едем ужас сеять? – усмехнулся Хохол, открывая дверку «Хаммера».

– Типа того, – согласилась она. – Хочу посмотреть, что за фрукт этот новый главный тренер.

– Может, Коляну звякнем, чтобы ждал?

– Ты что? Лучший метод знакомства – неожиданный визит, ты же знаешь. Заодно и в деле его посмотрим, сядем тихонько на трибунке, не привлекая внимания, поглядим, как господин специалист будет работу налаживать.

– Ох, любишь ты авантюры! – покачал головой Хохол. – Не можешь без этого?

– Нет, не могу! – Марина показала ему язык, что не совсем соответствовало возрасту и положению, зато нравилось любовнику – он просто обожал, когда она становилась похожей на разбалованного ребенка.

– Люблю тебя, – прошептал он, слегка прикусив мочку уха с черной топазовой серьгой.

…Команда была на поле, бегали как ошпаренные, а на бровке стоял крепкий, коренастый мужчина с роскошной седой шевелюрой, одетый в дорогой серый костюм. Даже не глядя на ярлык, Марина могла сказать, что это настоящий «Армани» – Егор носил такие, не признавая ничего другого. Не бедствует тренер, гонорары хорошие, видимо. Странно только, что на тренировку он явился, как на свидание к любимой женщине, тут более уместен был бы спортивный прикид и кроссовки, а не дорогущий стильный костюм и туфли из натуральной крокодиловой кожи. Оказалось, это заметила не только Марина – Хохол, сощурив глаза и перекатывая в зубах свою неизменную спичку, тоже оценивающе оглядывал нового тренера.

– Пижон, однако, – процедил он. – Вырядился, как жених на свадьбу!

– Может, он всегда такой. За границей тренеры только так и выглядят, – наблюдая за действиями команды, сказала Коваль.

– Так мы-то не за бугром. Подозреваю, это ради госпожи президентши он так выёживается, – мрачно отозвался Хохол, и Марина поняла, что он имеет в виду.

– Ты опять за свое?

– Нет, за твое! Давай забьемся с тобой по мелочи на то, что он обязательно попробует тебя в койку затянуть и что ты, возможно, даже не откажешься?

– Ты совсем головой тронулся? – удивленно и зло поинтересовалась она, отодвигаясь от него и чувствуя, как вскипает что-то в душе. – Я что, по-твоему, шлюха подзаборная?

– Да я не об этом, – с досадой отмахнулся Хохол. – Меня просто вымораживает, что опять кто-то будет варежку на тебя разевать…

– Дурак! – констатировала Коваль со вздохом, забираясь под полу его ветровки и обнимая за талию. – Дурак ты, Женька, хоть и пятый десяток тебе уже. Никто мне не нужен, кроме тебя, никакие импортные пижоны, разве же я поменяю тебя на кого-то еще? Ну, успокойся, родной.

– Что ты со мной как с пацаном сопливым! – взбрыкнул он, не отталкивая ее, однако, а прижимая к себе с силой.

– Так и не веди себя, как сопливый пацан.

Снизу прибежал Колька, весь в мыле, возбужденный и злой.

– Привет, Мариш! Ну и козла мы с тобой нашли, я тебе скажу! – без перехода начал он, плюхаясь на лавку рядом с ней. – Это ужас что он творит! Велел разогнать все нападение, вратарей убрать, половину полузащитников посадить на лавку. А где я ему новых-то возьму?! Второй круг вот-вот, и дозаявка тоже со дня на день закончится, хоть вешайся, а он не понимает – это, говорит, не мои проблемы, я вам дам кандидатуры, шевелитесь, договаривайтесь, если хотите остаться в лиге. Иначе – первенство комитета физкультуры.

– Нормально, однако! – растерянно произнесла Марина, отрываясь от Хохла и хватая сигарету. – И как он себе это представляет, интересно?

– Он мне сказал, что, мол, пусть у президента болит голова на эту тему. – Колька тоже вытянул сигарету из ее пачки и закурил.

– Я говорил тебе – пробей сначала, что за фрукт, – заметил Хохол, отбирая у Марины сигарету. – Не кури столько!

– Задолбал! – заорала она, стукнув его кулаком по плечу. – Я уже объясняла, что у меня нет выбора! Придется пока терпеть этого хмыря, а дальше видно будет! Коля, пусть он сюда поднимется.

– Не-а, – покачал головой племянник. – Не пойдет он, я ему уже предложил. Я, говорит, привык к официальному варианту общения, а так, на трибуне, не желаю.

– Ух ты, сука, модный какой! – зло протянул Хохол, прищурив холодные серые глаза. – Я ему объясню, пожалуй, что у нас, когда Коваль зовет, летят на крыльях, теряя штиблеты, а не рассуждают об официозе!

– Остынь! – велела Марина, положив руку на его сжатый кулак. – Пусть покобенится пока. Хочет официоза – получит. Коля, сегодня вечером в «Шаре», и скажи нашему пижону, что все особо важные дела я решаю именно там. Женька, домой поехали, будем готовиться к официальной встрече.

– Давай я ему просто ноги сломаю, – противным голосом предложил Хохол, но Коваль, естественно, отказалась от подобного рода услуги. – Падла, угробил мне весь вечер и всю ночь, – пробормотал вполголоса Женька, спускаясь вслед за Мариной по лестнице с трибуны.

– Не переживай, все успеешь.

Коваль никак не могла придумать, что же такое надеть, чтобы не выглядеть неприлично и вызывающе, но в то же время подчеркнуть все, что у нее имеется. Пока она в раздумье стояла в гардеробной в одном белье, Хохол тоже сделал все необходимые приготовления – велел Юрке до блеска отполировать «Хаммер», проверил лично всех охранников и теперь сидел в кресле, наблюдая за Мариной.

– Котенок, я останусь с пацанами? – не то спросил, не то сказал он, и она возмутилась:

– С какой радости? Ты кто – охранник?

– А кто? Охранник и есть.

– Так, прекрати! – зло прищурилась она. – У меня и так голова раскалывается, а тут еще и ты со своими проблемами! Ты должен быть рядом со мной, и точка, больше не заводи шарманку! И дай мне возможность спокойно собраться, будь так добр!

Марина снова принялась передвигать вешалки с одеждой, но ничего не устраивало, она недовольно фыркнула, и Хохол ехидно заметил:

– Проблема? Нечего надеть и маленькая гардеробная?

Коваль засмеялась, перестав злиться и нервничать, вытащила черное узкое платье, плотно обтягивавшее тело, к нему еще прилагался жакетик без пуговиц – из черного же лионского кружева ручной работы. Безумно дорогая вещь, обошедшаяся мужу в Англии в полторы тысячи фунтов, но она стоила этих денег, особенно когда оказывалась на Марине: они просто созданы были друг для друга, Коваль и это платье. Добавив черные чулки и лодочки на невысокой шпильке, она повернулась к Хохлу, и тот хмыкнул:

– Ага, простенько и со вкусом! Могла бы и вообще ничего не надевать, это платье примерно так и выглядит.

– Тебе не нравится? – спросила Марина, подходя вплотную и беря его лицо в ладони.

– С ума сошла? Конечно, нравится, проблема в том, что может понравиться не только мне.

– Тогда все в порядке! – Она отошла к зеркалу и, взяв флакон духов, окружила себя облаком тонкого аромата. – Я готова, можем ехать.

– Прошу! – Хохол галантно подставил согнутую в локте руку, Марина оперлась на нее, и Женька, не сумев все-таки справиться с собой, осторожно поцеловал в шею. – Не сердись, я просто хочу тебя попробовать…

– Успеешь.

– Ну, конечно!

Коваль всегда умела обставить свое появление так, как положено, чтобы произвести впечатление и немного припугнуть клиента – восемь человек охраны, три огромных джипа, Хохол на шаг позади со своей зверской рожей. Это всегда было эффективно, и сегодняшний вечер исключением не стал – Младич, приехавший в ресторан раньше, был явно удивлен и слегка шокирован. Небрежно кивнув ему, Марина предложила проследовать в приготовленную заранее исполнительным Кирилычем татами-рум, куда сначала вошли Сева с Геной, проверили все, потом Хохол, а за ним – Коваль и растерявшийся Младич.

– Присаживайтесь, Мирослав Йожефович, – любезно предложила хозяйка, устраиваясь на низком, удобном диване. – Надеюсь, вас не очень утомит необходимость пробовать блюда с помощью хаси?

Выражение его лица подсказало, что утомит, да еще как, но гордый венгр ни за что не признает этого.

– Я взяла на себя смелость сделать заказ заранее, чтобы не ждать, пока приготовят и подадут, так что вам придется положиться на мой вкус, – продолжила Коваль, стараясь не встретиться взглядом с Хохлом, который едва сдерживал смех. – Я, знаете ли, очень давно увлекаюсь японской кухней, поэтому можете полностью доверять мне в этом вопросе.

– Да-да, конечно, – протянул Младич, рассматривая множество чашечек, мисочек и маленьких подносиков, которые расставляли перед ними на столе две официантки в красных кимоно. – Это немного… неожиданно, но интересно.

– Ну, что же, тогда давайте выпьем за знакомство, господин Младич? – предложила она, поднимая чашечку с сакэ.

– Тогда, возможно, более уместно перейти на «ты»?

– Не думаю, – спокойно ответила Коваль, выпив подогретый напиток, – но вы можете звать меня просто по имени, если вам так удобнее.

– Хорошо, но тогда я для вас тоже просто Мирко, – улыбнулся Младич и повернулся к Хохлу. – А к вам как я должен обращаться?

– Хохол, – осклабился Женька.

– Как? – не понял тренер, и Хохол снова повторил свою кличку. – Странно. Это прозвище такое?

– Типа того, – кивнул Женька.

– Прекрати! – приказала Марина, устав от его приколов. – Зовут его Евгением, это просто мы так бездарно шутим, да, дорогой?

Женькины глаза опасно блеснули – Коваль ткнула его носом при постороннем человеке, а этого строптивый Хохол терпеть не мог.

– Так вот какой вопрос возник у меня сегодня, Мирко, – начала Марина вкрадчивым голосом после третьей чашки сакэ, – а чем продиктовано ваше желание поменять половину игроков накануне начала круга? И где, по-вашему, я должна их взять за столь короткое время?

– Видите ли, Марина, я не привык, что президентом клуба является женщина, это несколько нехарактерно, ведь так? Я не привык также и к тому, что придется объяснять очевидные вещи. Обычно я говорю, что нужно, и дальше это выходит из поля моего зрения, так как президент клуба берет все на себя. А с вами, чувствую, у меня будут проблемы.

– Тогда зачем вы согласились работать в моем клубе? – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Младич слегка покраснел, вынул платок и вытер лоб, словно ему стало жарко, хотя в татами-рум всегда поддерживалась одинаковая температура и было прохладно.

– Честно? Не знаю. Я слышал, что деньги вкладывают приличные…

– И результат спрашивают жестко, уверяю вас, – перебила Марина. – У меня никто просто так денег не получает.

– Я это понимаю. Мне было бы интересно попробовать работать с вами.

– Тогда смиритесь с тем, что кое-какие вещи вам придется мне объяснять, тут ничего не поделаешь. Но директор клуба разбирается во всей кухне лучше меня, поэтому можете смело обращаться к нему.

Младич помолчал, изучающе глядя на нее, потом потянулся к налитой чашке сакэ и поднял:

– Что ж! Давайте выпьем за сотрудничество.

«Туповат, конечно, ну да ладно! – подумала она, поднося чашку к губам. – Не будем разубеждать человека».

Тренер откинулся на спинку диванчика и слегка поморщился, глядя на то, как Коваль затягивается очередной сигаретой.

– Вы слишком много курите для такой молодой женщины, – заметил он. – Не боитесь испортить цвет лица?

– Нет. Меня никогда не беспокоили подобные проблемы, – совершенно спокойно ответила она, продолжая курить. – А вы боретесь за здоровый образ жизни?

– Ну, во всяком случае, игроков команды буду беспощадно штрафовать, так что не удивляйтесь, если поступят жалобы.

– Да-а! Бедные комбаровские пацаны! – протянул Хохол, ехидно прищурив глаза. – Это ж как тяжко-то им придется, ведь постоянно рядом с футболистами, следовательно, тоже курить бросят…

Марина засмеялась, затушив окурок в пепельнице, взяла чашечку с сакэ:

– Такими темпами моя бригада превратится в общество трезвенников и язвенников! Заведем традиционные посиделки с соком, будем английских классиков в подлиннике читать – красотища!

– А вы напрасно смеетесь, Марина. Я всегда делаю так, как говорю, и бесполезно пытаться принудить меня изменить решение, – заметил Младич, не оценив юмора.

– Упаси бог! – заверила она, выпив. – Даже в мыслях не было!

– И потом – кто эти молодые люди в черном, что постоянно присутствуют на тренировках? – продолжал он, решив, видимо, сразу уточнить, что за народ крутится вокруг команды.

– А это и есть ребята Матвея Комбарова, они обеспечивают правильный ход тренировочного процесса и, если надо, корректируют его.

– То есть?

– Знаете, Мирко, давайте начистоту – вы ведь прекрасно понимаете, куда попали и с кем имеете дело, – решительно сказала Коваль, устав ходить вокруг да около, – и понимаете, надеюсь, что я не позволю вам взять все в свои руки. Я привыкла контролировать свои дела сама, привыкла сама решать проблемы. Поэтому вам придется терпеть присутствие Матвея и его ребят постоянно, такое у меня правило, и обсуждать его мы больше не станем ни при каких условиях! Более того – Матвей присутствует на всех выездных матчах, на всех сборах, везде и всюду, это его основная задача, и это тоже мы обсуждать и менять не станем. Я не лезу туда, где не понимаю, но во всем, что касается моих финансовых затрат, я люблю порядок, потому Матвей и находится всегда рядом с командой.

Марина не была уверена, что это заявление очень уж понравилось господину тренеру, но это уже его проблемы, и ей они безразличны.

– Вы хотите сразу внести ясность в наши отношения? – поинтересовался Младич, не сводя глаз с ее лица. – Тогда я, в свою очередь, тоже кое-что скажу вам. Я терпеть не могу, когда на меня пытаются давить и особенно пугать. Я не потерплю никакого вмешательства в мою профессиональную деятельность, так и запомните. Все, что касается финансов, меня не интересует, если только это не моя зарплата. Так что туда я и не лезу. Но все, что касается конкретно футбола… тут уж, извините, король я, а не кто-то другой.

– Ты что, урод, не просек, с кем базаришь? – вскочил Хохол, нависая над сидящим Младичем. – Да от тебя фрагментов не останется, стоит только тебе еще раз открыть свой рот в ее присутствии, я лично тебя порву, запомни!

– Остынь, – велела Коваль, стукнув по столу так, что подпрыгнула посуда, и Женька опустился на диван, продолжая, однако, сжимать кулаки и злобно смотреть на слегка напуганного его выходкой тренера. – Господин Младич, на вашем месте я думала бы все-таки, кому и что говорить, вы же прекрасно понимаете, что этот парень здесь не для мебели. Надеюсь, этот маленький инцидент не испортит наших отношений, правда?

– Простите, Марина, если я обидел вас чем-то, но мы ведь говорили начистоту, так? – Младич поднялся, взяв ее руку и поднося к губам. – Я был рад возможности пообщаться с вами, вы очень интересная женщина. Если когда-нибудь вы сочтете возможным, то мы устроим подобный вечер.

– С удовольствием, Мирко! – очаровательно улыбнулась Марина, тоже вставая. – Вас отвезут в гостиницу.

– Да, спасибо.

– Хохол, распорядись.

Женька вышел из татами-рум следом за Младичем, Коваль села обратно на диванчик и взяла в руки тарелочку с семгой. Тонкий запах свежайшей рыбы возбуждал аппетит, Марина наслаждалась вкусом любимого блюда, и тут явился Хохол:

– Что, наигралась? Поехали домой!

– Поехали. Но орать-то зачем? – согласилась она, не вполне понимая причину праведного гнева.

– Я не ору. Поехали, поздно уже.

Они вернулись в «Парадиз», и Марина направилась в душ, не ожидая подвоха, но когда вышла, то просто обомлела – Хохол стоял у постели и поигрывал ремнем:

– Ну, теперь что расскажешь, красавица? Про футбол поговорим?

– Спятил, что ли? – удивленно спросила она, запахивая халат, и направилась к зеркалу, чтобы разобрать прическу.

Но он схватил ее за руку и, швырнув на кровать, сильно вытянул ремнем по спине. Обожгло так, что Марина зажмурилась и закусила губу. Еще пара ударов убедила ее, что шутки кончились.

– Куда? Я с тобой сейчас разговариваю! Ты вела себя сегодня, как подзаборная лярва, только что ноги не раздвинула перед этим козлом! – произнес Хохол свистящим шепотом, подтягивая к своему лицу ее голову. – Маринка, я не могу этого терпеть, слышишь?

– Женя, пусти, мне больно, – прошипела Коваль, пытаясь ослабить хватку, но тщетно – тот держал крепко.

– Я устал от твоих приколов, ты меня слышишь?

– Ну, накажи меня, – насмешливо предложила она, но Хохол не был настроен на игры, он разозлился всерьез.

– Да, сучка, я тебя накажу, но позже. И не дай тебе бог схлестнуться с этим гастролером – оба пожалеете. Я не посмотрю, кто ты для пацанов, для меня ты – моя женщина, и делать будешь то, что я скажу!

Он оттолкнул ее и вышел, бросив ремень на кровать.

«Да-а, точно – шутки кончились… Это не Малыш с его всепрощением, права была баба Настя – этот и по шее даст, если что…Но, черт его знает, может, со мной только так и надо? Нечего топтать мужика, да еще и прилюдно».

Марина встала и пошла на кухню, где нервно курил Хохол, шагая туда-сюда, от окна к двери.

– Жень… прости меня… – прошептала она, останавливая его и прижимаясь к груди лбом. – Я не хотела, правда, просто так всегда выходит, я даже не могу объяснить… это еще с молодости у меня – стоит только появиться где-то, как сразу вокруг куча мужиков, не знаю почему…

– Да не строй ты из себя овцу, – устало поморщился Хохол. – Не понимает она! Прекрасно ты все понимаешь и знаешь, дорогая моя девочка, – от тебя просто волны идут, до того ты любишь нравиться мужикам и вызывать у них желание!

– И что мне теперь делать прикажешь? – поинтересовалась Коваль, не поднимая головы. – Я с детства такая, от этого только проблемы были, но как изменить это, а? Я не виновата, что мужики ведутся, ведь и ты сам не исключение, вспомни, как мы с тобой познакомились!

– Нечего тут вспоминать – ты с Мастифом приехала к Строгачу, были на тебе белые джинсы в облипку, красная майка и красные лодочки на шпильках, – отозвался он, усаживаясь на стул и увлекая за собой ее, устроив на коленях. – А волосы у тебя были нормального цвета, как у людей, а не как у ведьмы, ты их заколкой подкалывала, так небрежно вроде, но красиво. Потом ты приехала к нам одна, со Строгачом в сауну пошла, я еще тебя обыскивал, помнишь?

– Говорю же, повелся! – засмеялась Марина, уткнувшись носом ему в шею.

– Не спорю – повелся, – согласно кивнул Женька, удобнее устраивая ее голову на своем плече. – А уж потом и вовсе чудо случилось – ты прикатила к нам после того, как Малыш от тебя ушел, Ветка уже с Серегой жила. Ты напилась до безобразия…

Коваль попыталась что-то вставить, но Женька закрыл ее рот рукой:

– Т-с-с! Сейчас я говорю. Ты вломилась ко мне в комнату, совершено раздетая, пьяная, и потребовала продолжения. А я не смог, побоялся. И только в следующий раз, в Египте, набрался смелости прикоснуться к тебе. Балдел от каждой минуты, что был с тобой, от каждого твоего вздоха, от каждого движения, от взгляда… Ты помнишь это, котенок?

– Конечно, помню, Женька, – тихо ответила Марина, дыша ему в шею. – Мне до сих пор стыдно за то, что мы делали тогда…

– Не надо, родная, возможно, именно в ту ночь я понял, что должен быть с тобой рядом. Я никогда не видел таких, как ты, ты ведь не притворялась, не играла, тебе ничего не нужно было от меня, ни денег, ни обещаний каких-то, ты просто хотела меня, и забрала меня – всего…

Да, иногда в любовнике просыпался философ и отчасти даже поэт, и тогда он мог говорить красиво и образно, так, что Марина заслушивалась его речами, забывая о том, кто он на самом деле. Вот и сейчас она развесила уши, как последняя лохушка-пэтэушница, замерла в его руках и наслаждалась каждым произнесенным словом. Хохол поглаживал ее по спине, чуть раскачиваясь на стуле, и Коваль почувствовала, как глаза потихоньку закрываются… Через десять минут она уже спала крепко, как ребенок.

Младич дал Кольке фамилии нескольких футболистов, с которыми Маринин оборотистый племянник за два дня успел встретиться, помотавшись по разным городам, и заключить контракты. Никто не отказался, как ни странно, все приехали. Видимо, авторитет тренера был высок, раз все приглашенные им игроки моментально согласились. На бедного Николая навалилась гора дел – нужно было искать квартиры, так как администратор один не справлялся, нужно было присутствовать на тренировках, выслушивая претензии главного тренера. Словом, парень крутился, как волчок.

Коваль тоже пару раз приезжала на тренировочную базу, наблюдала, так сказать, за процессом. Комбар, переселившийся туда, чтобы не мотаться каждый день, объяснял ей, что к чему, рассказывал про обстановку в команде, про то, что думают по поводу нового тренера игроки.

– Матвей, как думаешь, есть шанс удержаться? – спросила она накануне первой игры, и Комбар вздохнул:

– Прогноз – дело неблагодарное, Марина Викторовна. Как тут говорят – это футбол, мяч круглый, всякое бывает.

– Понятно.

Марина закурила, мрачно глядя на поле, по которому бегали футболисты. Младич стоял на бровке, орал какие-то команды. Он по-прежнему был одет в безукоризненный костюм от Армани и дорогие ботинки, что смотрелось странновато.

– Комбар, этот клоун вообще в чем-то другом ходит? – поинтересовалась Коваль у Матвея. – Такое ощущение, что и спит он в «Армани», пижон.

Хохол и Комбар заржали, оценив юмор, Женька протянул ей бутылку минералки:

– Попей, жарко.

– Не хочу. Ну, ладно, завтра поглядим, что вышло, – сказала Марина, поднимаясь с лавки. – Пока, Комбар.

– До свидания, Марина Викторовна, – отозвался Матвей.

На выходе со стадиона их поджидал сюрприз. Держась за руку Хохла, Марина вышла из центральных дверей и на парковке обнаружила картину весьма неприятную. Ткнув Женьку в бок, она кивнула головой в сторону своих машин.

– О-па! – протянул Хохол, глядя на окруженные милицейскими «уазиками» джипы и стоящих с руками на капотах охранников. – Что за финт?

– Сейчас выясним.

К Марине подошел невысокий майор, козырнул и попросил документы. Жизнь приучила ее носить все с собой, поэтому она протянула майору паспорт и права, он долго их крутил, словно сличая фотографии, потом вернул и посмотрел на Хохла:

– А вы?

Женька тоже спокойно предъявил паспорт.

– В чем дело, господин майор? – спросила Коваль, внимательно глядя на мента. – Что происходит?

– Ничего. Обычная проверка.

– Что-то новое, – заметила она. – Боретесь за правопорядок?

Но майор не настроен был шутить или вступать в дебаты, просто вернул Хохлу паспорт и приказал своим отпустить Маринину охрану.

– Можете ехать, госпожа Коваль.

Она недоуменно проводила взглядом милицейские машины, посмотрела на не менее удивленного Хохла:

– Женя, что это было?

– А хрен знает! – сплюнул он. – Сева, джипы шмонали?

– А то! – отозвался подошедший охранник. – Каждый коврик перетрясли, каждый винтик пощупали. Да, они с кинологом были, собаку запускали в «Хаммер».

– Так, стоп! Все понятно, – мгновенно сообразила Коваль. – Это ж они наркоту искали в моем джипе, вот что! Значит, кто-то запустил, что я толкаю. Поехали-ка к Бесу, пообщаемся.

– Думаешь, это он?

– Да при чем тут он, – поморщилась она, садясь в машину. – Я больше чем уверена, что это Макар, явно знает, что я в курсе его махинаций с Бесом. Не пойму только, зачем он опять на меня попер, просто наказание какое-то – никак не врубится, что я могу устать уговаривать и несколько сокращу продолжительность его жизни?

– Нет, Маринка, тут что-то другое, кто-то стоит за этим идиотом, вот я тебе клянусь, нечисто здесь, – задумчиво проговорил Хохол, сжимая зубами спичку.

– Женя, я ни с кем не конфликтую в последнее время, сам ведь видишь – живу себе тихонько, никого не напрягаю.

Он усмехнулся, перекинул спичку в другой угол рта:

– Да? Тогда кто же завалил вместо тебя, любимой, твоего Малыша? Ведь так концов и не нашли, ни наши, ни менты, – напомнил он, и Марине пришлось с этим согласиться.

У дома, где жил Бес, стояла красная «бэшка» Макара. «Очень кстати, – подумала Марина, выбираясь из джипа. – Сейчас все и выясним, раз уж сам приехал».

Хохол не разделял ее оптимизма:

– Я не стал бы при Бесе разборки чинить, особенно если он уже под кайфом. Неизвестно, чью сторону примет, что там в башке у него творится.

– Посмотрим, – уклонилась Марина, и они пошли в подъезд.

Охрана Беса расположилась на диванах прямо на площадке пятого этажа, здесь, кроме него, никто не жил, все три квартиры принадлежали ему.

– Здорово, бойцы, – поприветствовал пацанов Хохол. – Хозяин принимает?

– Ну, – отозвался худощавый, высоченный парень по кличке Гвоздь.

– Что – ну? Сходи, скажи, что Марина Викторовна приехала, – подстегнул Хохол.

– У него Макар.

– И что? – не понял Женька, и охранник пояснил:

– Просил не беспокоить.

– Гвоздь – вобью! – спокойно пообещал Хохол. – Оторви зад и скажи Бесу, что Наковальня ждет.

Гвоздю ничего не осталось, как встать и пойти в квартиру, откуда через пару минут он выскочил как ошпаренный:

– Входите, Марина Викторовна!

Хохол оттер его плечом, пропуская Марину перед собой, и она вошла в просторный холл.

– Сюда иди, Наковальня! – раздалось из глубины квартиры.

Картина, открывшаяся ее взору в гостиной, не порадовала – Бес полулежал на диване, рядом в кресле так же растекся Макар. На столике перед ними был рассыпан дорожками кокаин, валялись шприцы, резиновый жгут и мятая стодолларовая бумажка, через которую, видимо, кокаин и употребляли. Оба красавца были уже под кайфом, что явно читалось по их остекленевшим глазам и вялым движениям. Коваль молча приблизилась к столу и с размаху пнула его так, что он опрокинулся. Бес захохотал, а Макар вскочил на ноги и заблажил:

– Курва, твою мать! Тут дури на косарь зеленых, сука!

Хохол взял его за шиворот и поднял над полом:

– Извинись, тварь бацилльная! Кому говорю?!

– Пошел ты, псина! – огрызнулся Макар, суча ногами над паркетом. – Кто ты такой, чтобы мне указывать? Шлюхе своей будешь команды давать, понял?

Женькины глаза налились кровью, он размахнулся свободной рукой и врезал Макару в лицо:

– Я предупреждал, что порву тебя за каждое слово, урод?

– Отпусти его, Хохол, – перестав идиотски ржать, велел Бес, но Хохол не подчинялся ничьим словам, кроме хозяйкиных, а Марина молчала, в упор глядя на Беса. – Что уставилась?

– Да вот смотрю, во что ты превращаешься, Гришка, – спокойно отозвалась она, усаживаясь в кресло и доставая сигареты. – Хохол, отпусти страдальца.

Женька разжал пальцы, и Макар мешком плюхнулся на пол.

– Куда? Лежать! – заметив, что он собирается подняться, Хохол наступил Макару на руку, и тот взвыл от боли. – Я же сказал – лежать и не рыпаться!

Бес наблюдал за происходящим как-то отрешенно, без интереса, словно неважно ему было это все, не касалось, не трогало.

– Гришка, ты же умный мужик, – заговорила Коваль, наклонившись к нему и взяв за запястье. – Подумай, какой смысл калечить себя? Ради чего? Чтобы потом вот это дерьмо руководило тобой? – Она кивнула в сторону корчившегося на полу Макара. – Давай я помогу тебе?

– Как ты мне поможешь? – вяло поинтересовался Бес, перехватив ее руку и рассматривая висящий на ногте среднего пальца цветок из платины.

– Я устрою тебя в клинику, никто и не узнает, кто ты, полежишь пару месяцев, отдохнешь, все наладится.

– Зачем тебе?

– Ты мне не чужой. Егор сказал бы то же самое и сделал бы то же самое. Ты послушался бы своего брата, Гриш, я знаю, так послушайся и меня, ведь я его жена…

И тут они услышали мерзкий, козлиный смех Макара – он катался по полу и заходился, хватаясь за живот:

– Ой, не могу! Сука, ну, вы даете оба! Родня! Вот, оказывается, что связывало вас, а я и не допер сразу, почему ты отказываешься валить ее, Гришаня! Да-а, ситуация! Я-то думал, грешным делом, ты просто запал на нее, как все, как придурок Малыш, как Строгач, как мент этот, а оно совсем в другом, дело-то! Родня! Эх, черт, лоха я нанял, когда заказывал эту курву, уж прости, Гришаня, промахнулся он и завалил брательника твоего, хотя против него лично я ничего и не имел никогда. Мне сука эта жить мешала, сколько раз рамсили с ней, да все никак мне не удавалось подловить ее, уж больно осторожная и грамотная!

У Коваль в голове словно граната разорвалась от услышанного… Так вот кто заказал ее – Макар! Ей и в голову это не приходило, а напрасно, оказывается.

– И на что ты рассчитывал, когда сейчас толкал это фуфло? – тихо поинтересовался вмиг протрезвевший Бес, сжимая Маринины пальцы и с ненавистью глядя на Макара. – Ведь ты не выйдешь теперь отсюда, неужели не понятно? Малыш – мой брат…

– Да по херу мне ваши индийские фильмы! – огрызнулся Макар, вставая и отряхивая брюки. – Мне все равно жить осталось от силы пару месяцев, но и ты сдохнешь теперь, Гришаня – у меня ВИЧ, а кололись мы с тобой в последнее время одним шприцем. Ку-ку, Гриня, увидимся на том свете! Так что хоть напоследок душу облегчу, выскажусь. Жаль, Наковальня, что тебя не успел нигде прижать, чтоб подыхала подольше и мучилась, как я, но ладно – тебе и так досталось. Я даже обрадовался, когда узнал, что Малыша завалили, ты ж его любила до одури, так я отнял у тебя самое дорогое, будешь меня век помнить! И тебе, Бес, тоже награду оставил за все, что ты мне сделал, за то, как унижал меня и на бабки кидал. Теперь они тебе пригодятся – лечение дорогое, а эффекта нет почти, я-то знаю. Попомните еще Макара, суки! Каждый день будете вспоминать!

Он плюнул на пол и пошел к двери, но не успел сделать и трех шагов, как в шею ему воткнулась брошенная Хохлом финка. Макар рухнул, как подкошенный, а Марина заорала Хохлу, присевшему, чтобы вынуть оружие:

– Оставь, на ней кровь!

Хохол растерянно заморгал, Коваль оттащила его к дивану, на котором сидел в шоковом состоянии Бес:

– Не трогай, я сказала – она вся в крови, мало ли какие у тебя где царапины! Гришка, Гришка, очнись! – Она похлопала Беса по щекам, но тот не реагировал, раздавленный информацией. – Черт, вырубился… Женя, крикни пацанов, пусть найдут резиновые перчатки и какой-нибудь мешок плотный, а лучше – полиэтилен.

– Зачем? – не понял Хохол.

– Труп убирать, не понимаешь?! Если этот урод не соврал, то лучше голыми руками к нему не прикасаться, кровищи-то натекло из него – жуть просто!

– Что с финкой делать? – угрюмо спросил он, жалея любимый инструмент, но Марина категорически запретила вытаскивать:

– Новую закажешь там же, где и эту приобрел. Труп сжечь надо вместе с финкой.

Пока охрана суетилась, упаковывая тело Макара, Коваль сидела на диване рядом с впавшим в ступор Бесом и уговаривала его, как ребенка:

– Гриша, мы сейчас поедем в больничку, там сделаем анализы, а уж потом начнем пугаться и думать, как быть. Возможно, что ничего не произошло, и тебе повезло, ведь может же быть такое, правда? Полежишь, отдохнешь… Все равно сразу никто ничего не скажет, нужно время…

Он послушно кивал головой, как китайский болванчик на камине, и все держал ее руку, не выпуская, словно только это могло спасти его. Марина искренне хотела ему помочь, он был единственным человеком, связывавшим ее с Егором, даже все совершенные им пакости не могли изменить ее отношения. Осторожно высвободив пальцы из его руки, Коваль набрала номер Валерки Кулика и попросила организовать все тихонько и без шума.

– Готово, Марина Викторовна, – отрапортовал Сева, вернувшийся вместе с бесовскими пацанами с пустыря, на котором они сожгли тело Макара.

– Хорошо, скажи Бармалею, пусть собираются, в больницу поедем.

– Случилось что-то?

– Бесу плохо, – уклонилась она, не желая посвящать еще кого-то в происходящее. – Перебрал, похоже.

Бармалей и Гвоздь под руки вывели Беса из квартиры, усадили в «крузер» и уставились на Коваль, вычислив, кто сейчас отдает команды и рулит всем происходящим.

– Езжайте за мной, парни, – она села в «Хаммер», за ней Хохол. – В больничку, Юра.

В машине по дороге из больницы домой у Марины появилось наконец-то время, чтобы обдумать все, что она услышала сегодня. Значит, вот от чьих рук погиб ее муж, вот в чем причина, вернее, в ком… Сутенер несчастный, не зря она ненавидела его с первой встречи, старалась поменьше общаться и вообще не замечать, насколько это возможно. Ну, что же, значит, теперь можно считать себя в полной безопасности – Макар мертв. И тут, словно подслушав ее мысли, высказался Хохол:

– А про мента он так ничего и не сказал.

– Думаешь, не он его?

– Думаю, не он, – кивнул Женька. – Иначе непременно раскололся бы перед смертью. Ведь про Малыша выложил. Сама же слышала, как похвалялся. И про мента сказал бы, если б его работа была.

– Значит, не он, – повторила Коваль, уставившись в лобовое стекло на убегающую под колеса дорогу.

Хохол обнял ее за плечи, притягивая к себе:

– Успокойся, котенок, все прошло. Ты наказала его.

– Это ты его наказал.

– Я не смог сам его найти, так хоть сам грохнул – уже легче.

– Спасибо тебе.

– Глупая ты, – вздохнул Хохол, прижимаясь губами к ее виску. – Я же хотел, чтобы тебе стало легче.

– А так бывает? Чтобы вдруг стало легче?

– Не знаю, – снова вздохнул он. – Но хочу, чтобы так было, ты слишком давно живешь в кошмаре, Маринка, так ведь нельзя, можно умом тронуться. Поедем к бабке моей, – предложил он вдруг, чуть отстраняясь от нее и заглядывая в глаза. – Поедем, котенок, ты там отдохнешь и расслабишься, ненадолго, хоть на недельку, я прошу тебя, согласись.

И она неожиданно для себя согласилась. Они наспех побросали дома в сумку какие-то вещи и уехали вдвоем на «Хаммере», даже не посмотрев, что на дворе уже глубокая ночь.

Но перед этим Коваль сделала то, что была должна, – они поехали на кладбище, и там она, прижавшись щекой к черному мрамору памятника, заговорила, обращаясь к мертвому мужу:

– Ну вот, Егорушка, теперь ты можешь лежать совершенно спокойно – я нашла того, кто отнял тебя у меня. Нашла и наказала. Не бойся, не сама – Хохол помог. Я знаю, ты не хотел бы, чтобы я делала это своими руками. Теперь все, Егор, все кончилось. Ты жди меня, ладно? Рано или поздно мы с тобой увидимся, я знаю. И я прощу тебе все, что было. Даже сына твоего тебе прощу, видишь, я и это уже знаю.

– Идем отсюда! – взмолился Хохол, не в силах больше выносить ее помешательство.

– Да, сейчас. Мне пора, Егорушка. Я приеду к тебе сразу, как только вернусь.

Марина тяжело поднялась с колен и побрела прочь от могилы мужа, едва не упав в обморок перед самой калиткой кладбища. Хохол подхватил ее и уложил на сиденье.

…Баба Настя гостей не ждала, в доме не было света, а по двору носились отпущенные кавказцы. Женька легко перемахнул через запертые ворота, свистнул, подзывая собак, привязал обоих кобелей к будкам и только потом открыл двери и махнул Марине, чтобы заезжала. Едва только огромный «Хаммер» замер во дворе, на веранде вспыхнул свет, а на крыльцо вышла баба Настя в накинутом халате, растрепанная и… с карабином наперевес! Коваль едва не вывалилась на землю, а Женька, увидев, как бабулька решительно целится в колесо джипа, заорал благим матом:

– Маринка, ложись! Бабка, ты сдурела совсем?! Это ж я, Женька!

– Ты, что ли, шалопутный? – опуская карабин, подслеповато прищурилась баба Настя, и тогда Женька вышел из-за машины, выхватил у нее из рук оружие:

– Охренела, старая?! Чуть не пришила, на фиг!

Марина тоже вышла из джипа и подошла ближе:

– Ну, вы даете, баба Настя! Такого даже я не придумала бы – с карабином!

– Ага, ты у меня только с «калашом» работаешь! – не удержался, чтобы не подколоть, Хохол. – Тоже мне, пацифистка! Ладно, чего отсвечиваем, идем в дом. Мы, бабуль, к тебе погостить, а то у Маринки нервы расшалились что-то, отдохнуть бы ей немного.

– Да я что – живите, хоть совсем переселяйтесь, – забормотала бабулька, запирая за ними дверь на засов. – Проходите в избу-то, не стойте в сенках.

Хохол обнял Марину, поднял ее голову за подбородок и поцеловал тайком от бабки:

– Вот видишь, какая семейка у меня – бабка и та за карабин хватается, чего удивляться, что я с малолетки по тюрьмам?

Она засмеялась, вспоминая комичную картину, прижалась к Женькиному плечу и прошептала:

– Люблю тебя…

Хохол поплыл…

Чуть позже, лежа уже в постели под теплым одеялом, она уютно устроилась в Хохловых ручищах, уткнулась лицом куда-то ему под мышку и счастливо проговорила, пряча набежавшие вдруг слезы:

– Женька, я так благодарна тебе, если бы ты только знал!

– Завтра с утра по хозяйству займусь, а потом на речку рванем, – пообещал он, накрывая одеялом ее обнажившееся плечо. – Правда, купаться уже нельзя, но мы просто съездим и посмотрим, хочешь? Да и ягода в лесу, ты ж ведь никогда не видела, как это бывает?

– Откуда?

– Ну вот, посмотришь, да и грибков поднимем на ужин. Прикинь, картошечка молодая с грибками да молоко свежее… это тебе не роллы твои, между прочим!

– Ты так рассказываешь вкусно, что я проголодалась, – тихо призналась Коваль, почувствовав, как засосало в желудке.

– Сейчас принесу что-нибудь.

Женька сходил в кухню и притащил кусок хлеба, совсем еще теплого, видимо, вечером печенного, и большую кружку молока. Марина сидела на кровати, по-турецки поджав ноги, обхватив кружку двумя руками, и пила так, словно ничего другого никогда и не пробовала. Управившись с хлебом за считаные минуты, она допила остатки молока и взглянула на Хохла – он улыбался.

– Ты чего?

– Ничего… – Он протянул руку, чтобы вытереть ее губы от следов молока, но потом передумал, наклонился и приник губами. – От тебя пахнет теперь, как от маленькой… Наелась?

– Да… – Она довольно погладила себя по животу и улеглась. – Вкусно было…

– Ну, и хорошо.

Женька нырнул под одеяло, обнял Марину, поворачивая на бок – они всегда так спали, причем он обязательно спиной к выходу, чтобы прикрыть ее, если вдруг. Коваль, по привычке уже, прижала его руку к груди и закрыла глаза, погружаясь в спокойный, сладкий сон.

До конца августа Коваль не показывалась в городе, они жили у бабки, в тихом, сонном поселке, где почти не было машин. Хохол провернул в доме столько работы, что Марина диву давалась – как он ухитряется отпахать еще и ночью «вторую смену»…

Она же расслабилась настолько, что было ощущение, словно вокруг нее вообще ничего не движется, даже воздух, все замерло и напоминает какое-то приятное, мягкое желе, в котором она и находится. Марина постоянно находилась рядом с Женькой, наблюдала за тем, как он управляется в огороде, как чинит что-то в сарае или во дворе, как колет дрова для бани. Ей было так неожиданно хорошо, что она сама удивлялась, потому что никогда прежде ей не доводилось жить такой жизнью.

– Здесь время будто остановилось, – сказала Коваль как-то, сидя в огороде на чурке.

Хохол возился в теплице, собирал огурцы на засолку, не подпуская ее к своему занятию. Он обернулся и внимательно на нее посмотрел:

– Ты тоже заметила? Я вот думаю всегда: жил бы я в деревне постоянно, то и не было бы со мной ничего – ни зоны, ни разборок. Копался бы себе в огороде по тихой грусти, жил бы, как все.

– Так и сейчас не поздно еще – кто мешает-то?

Женька бросил ей пупырчатый огурец:

– Ешь давай, это тебе не химия городская. Что мешает, говоришь? А ведь ты со мной не поедешь сюда, Маринка. Не можешь ты в деревне, а я не могу без тебя.

– То есть опять Коваль виновата? – уточнила она, откусывая от огурца приличный кусок и чувствуя, как весь рот заполнился свежим сладковатым соком.

– Я разве сказал, что ты виновата? Просто ты совсем другая, тебе здесь не место, и не подходит тебе здешняя жизнь. Да и ты ей не подходишь. Я же вижу, как ты страдаешь без своей сауны, без джакузи, без шелковой постели. Тебе хорошо здесь, да, но только потому, что ты знаешь, что в любой момент сможешь сесть в машину и уехать. – Хохол подошел к ней, погладил по щеке рукой, пахнущей огурцами. – Ну, что ты расстроилась? Я ж не упрекаю тебя, котенок, я просто говорю то, что вижу.

– Ты прав, – со вздохом констатировала Марина, уткнувшись лбом в его живот. – Я могу жить только в городе, потому что слишком люблю комфорт и роскошь, всякие там салоны и прочую ерунду…

– Женька! – раздался с крыльца бабкин голос. – Где огурцы-то? Полдня валандаешься!

– Несу, бабуля, – отозвался Хохол, подхватывая корзину с огурцами. – Пойдем, котенок, там баня готова уже.

– О-о! – простонала она, вставая с чурки и направляясь вслед за ним.

Воспоминания об этом каждонедельном кошмаре под названием «баня» были ужасны… Хохол отрывался там по полной, молотил Марину в два веника так, что она едва выползала из этого ада и спала потом как убитая.

На веранде баба Настя солила огурцы в большой бочке, перекладывая их смородиновыми листьями, укропом и чем-то еще пахучим. Пока она возилась с рассолом, Марина перемыла принесенные огурцы в чашке, поставила около бочки и уселась на табуретку, поджав ноги. Смешно – взрослая женщина никогда прежде не видела, как солят огурцы и вообще готовят всякие соленья-варенья. Но у нее в доме этим заниматься было некому, а потому лет до десяти Марина была уверена, что все это берется исключительно в магазинах, причем сразу соленое и в банках, а как туда попадает – загадка. Сейчас, наблюдая за тем, как ловко управляется со всем этим хозяйством баба Настя, она жалела, что в ее детстве не было таких вот моментов, никто не учил ее, как и что надо делать, как быть хорошей хозяйкой. Так что выросло из нее то, что выросло, и еще не худший вариант, если честно.

– Чего задумалась, дочка? – заметив ее состояние, спросила бабка, вытирая руки полотенцем.

– Не знаю… так… накатило что-то, – пробормотала Марина, пряча заслезившиеся почему-то глаза. – Сижу как чурка, даже помочь вам не могу, не умею…

– Да разве ж мне помощь твоя нужна? – ласково погладив ее по голове, отозвалась старушка. – Я вот на Женьку смотрю, и мне на сердце спокойнее – он ради тебя такой сделался, хорошо ему возле тебя, а мне и не надо больше ничего. Теперь и помирать не страшно, спокойна я за него, не один останется.

– Ой, баба Настя, да разве ж я жена? Разве такая нужна ему?

– Какая ни есть, а другую он не хочет, – решительно отвергла эти слова бабка. – Я ж с ним сколь заговаривала, а он все одно твердит – отстань, мол, старая, вот моя женщина, никого мне больше не надо, только б она рядом была. Деток вот не будет у вас, плохо это, но судьба, видно. А Женька за тебя в огонь и в воду полезет, я же вижу. Никогда прежде он таким не был, спокойный, не орет, не грубит. Да и не пьет, смотрю – до тебя-то здорово зашибал, по неделе мог не просыхать, а тут как отрезало.

«Ну, еще бы! Как он может пить по неделе, если я регулярно под кайфом, и ему, бедному, приходится притаскивать любимую Коваль на руках из разных мест! Так что некогда ему пить».

Но вслух она этого, конечно, благоразумно не сказала. Пока они беседовали, Женька разговаривал с кем-то по мобильному, Марина все поглядывала на его лицо и пыталась угадать, кто же звонит. Оказалось – Комбар, которому Женька категорически запретил тревожить хозяйку.

– Ну, поздравляю! – сказал Хохол, убирая трубку в карман. – Наши футболисты пока не проиграли ни одной игры и даже вничью не сыграли, представляешь?

– Вот видишь! А ты ругал меня за то, что я согласилась на условия нашего венгра, – заметила Коваль, доставая со шкафчика пачку сигарет и направляясь на крыльцо.

Хохол перехватил ее, поцеловал, потерся носом о щеку:

– Был неправ, признаю. Готов загладить свою вину, как только пожелаете, мадам…

– Тогда… я не пойду с тобой в баню, вот!

– О нет, только не это! – запротестовал он, не выпуская ее. – Придумай что-нибудь другое, но не лишай меня удовольствия увидеть тебя без одежды…

– Можно подумать, никогда не видел! – фыркнула Марина, вырываясь. – Просто я боюсь, что умру от твоих оздоровительных процедур и не узнаю, на каком месте закончит сезон моя команда!

Женька захохотал и пошел за ней на крыльцо, сел рядом и тоже закурил. Коваль положила голову на его плечо и задумчиво затягивалась сигаретным дымом, глядя на садящееся солнце. Значит, все-таки чертов венгр сдержал слово и смог заставить команду играть так, как положено, как нужно за те деньги, что она платит. Что ж – придется по окончании сезона выдать ему премию за ударный труд. «Интересно, а жену свою он привезет в наш город или нет? Любопытно было бы взглянуть, что за мадам у такого холеного дядечки».

– О чем задумалась, котенок? – Хохол выбросил окурок в стоявшее у крыльца ведро и осторожно коснулся пальцем ее щеки.

– О футболе.

– А что о нем теперь думать? Все вроде в порядке, дела идут – контора пишет. Конечно, первое место не займут, это ясно, но и не вылетят точно. Молодец этот импортный, грамотно все делает, как и обещал.

– Да.

– Ну что, накурилась? Пошли в баню, а то жарко станет сильно, опять умирать будешь. – Женька встал и пошел к бане на самом краю огорода, а Марина со вздохом отправилась в дом за бельем и полотенцами.

В бане было невыносимо, у нее сразу закружилась голова и заломило в висках, но Женька пообещал открыть дверь и в парилку не тащить. Марина, однако, пошла туда сама, легла на полок, вытянувшись на горячих досках. Пахло смолой от стен, обшитых доской, вениками, заваренными в тазу, эти запахи расслабляли и успокаивали. Хохол не утерпел, конечно, пришел к ней, уселся рядом, положив руки на ее бедра.

– Не надо, – попросила она, не открывая глаз. – Здесь очень жарко, мне будет плохо.

– Я и не собирался, просто ты лежишь так… сразу хочется тебя потрогать. Хочешь, я тебе массаж сделаю?

– Хочу.

Он долго мял ее, гладил, естественно, не забыв пустить в ход губы, но потом отстранился:

– Все, продолжение следует. Не устала?

– Нет, – Марина перевернулась на спину, подложив под голову руки. – Ты париться хочешь?

– Лежи, я потом. – Он вытянулся рядом, потеснив ее к стенке. – Что там тебе бабка толкала сегодня?

– Так… про жизнь, – уклонилась Марина, не желая обсуждать с ним то, о чем говорила с бабой Настей. – Рада, что внучек за ум взялся, водку жрать перестал, не орет, по дому помогает – ангел с крылышками!

Хохол фыркнул, шлепнул ее по заду:

– Не прикалывайся, котенок, ты бы видела, какой я был после первой ходки! Поселок на ушах стоял – Жека Хохол вернулся, пил почти месяц, пока снова в город не отвалил. Меня бабка коромыслом лупила, вот ей-богу!

– Да ладно? – не поверила она, но Женька подтвердил:

– Вот тебе крест! Прямо по спине молотила, с маху. Ты ж видела, как она с карабином во двор выкатилась, а уж коромысло-то ей вообще схватить!

Марина хохотала до слез, представляя, как маленькая, сухонькая баба Настя молотит огромного Хохла коромыслом.

– Бандюга ты, Женька, – сквозь выступившие слезы проговорила она, погладив его по щеке.

– Какой уродился, – засмеялся и он, вставая с полка.

Марина тоже поднялась, выходя из парной:

– Ты парься, я пока голову вымою.

Но Хохол задержал, прижав к себе:

– Поцелуй меня.

– Ты такой странный иногда, Женька, – улыбнулась она, вставая на цыпочки и дотягиваясь губами до его губ. – Вроде как стесняешься меня, вроде как первый день меня знаешь и боишься обидеть.

Хохол приподнял ее над полом, закрыл ее рот своим и так замер на мгновение.

Потом он с диким ревом хлестался в парилке веником, а Марина успела вымыться и потихоньку сбежать домой, чтобы все-таки не попасть ему под горячую руку. Упав поперек кровати в маленькой комнате, она раскинулась, сбросив полотенце, и попыталась хоть немного перевести дух после невыносимо жаркой бани. Через полчаса ввалился Хохол, распаренный и довольный, завалился рядом, шумно и тяжело дыша:

– О-о-о. Люблю это дело. Сейчас кваску бы…

– Я принесу. – Марина поднялась с кровати, накинула халат и вышла на веранду.

Бабки что-то не было, видимо, пошла к соседке; Коваль достала из холодильника трехлитровку с квасом, налила в большую железную кружку. Женька мигом опустошил ее, перевел дыхание и похлопал рукой по кровати рядом с собой:

– Ну, иди, пока бабка потерялась.

Она скользнула к нему, устроившись под боком. Хохол со вздохом обнял ее обеими руками, прижав к груди:

– Знаешь, что говорят о тебе пацаны? Что у тебя нет сердца совсем, что тебе наплевать на все и на всех, если это только не касается твоих дел.

– Женька, ты ведь со мной уже не один год, а слушаешь всякую чушь, – засмеялась Марина, потершись носом о его нос. – Это ведь только имидж, причем не мною созданный, это еще Мастиф, покойничек, пустил такие слухи, а потом Розан поддерживал. Ну, кое-что из этого, конечно, правда, но далеко не все, ты ж понимаешь. А с другой стороны, ты прикинь – разве я удержалась бы на этом месте столько лет, если бы все знали, что я могу быть не такой, как они думают? Стали бы мои отморозки так безропотно подчиняться мне? Я не уверена.

– Котенок, дело не в том – просто ты грамотная баба, все продумала. Уже одно то, что ты сама, без старого барбоса Мастифа, развела стрелки с Сеней Лодочником, убедило многих. Строгач ждал, что ты придешь к нему за помощью или Малыша напряжешь, ведь он тогда уже был на все готов за тебя, а ты не пришла и Малыша не ввязала. Кошка ты, – улыбнулся он, заметив, как она выгибается под его руками. – И вся в шрамах – кошмар какой-то…

– Это, Женька, не шрамы, а визитные карточки, – не открывая глаз, пошутила Коваль. – Практически от каждого мужика, бывшего со мной, осталось что-то на память. Вот эти – от Нисевича, а вот эти три – от Малыша, – она погладила пальцами шрамы на груди и животе, от которых не пожелала избавиться, хотя в швейцарской клинике ей это предлагали не раз.

– Да, а на спине – от меня, – хмуро отозвался Хохол. – Только Череп на тебе не расписался.

– Он в душе зато расписался так, что и никому не снилось. – Марина тяжело вздохнула и открыла глаза. – И что это мы с тобой вечер воспоминаний устроили, не знаешь?

– Мы редко разговариваем с тобой вот так, просто о жизни, а мне иногда очень хочется рассказать тебе о себе, – вдруг признался он.

– Так говори, я слушаю.

– А сегодня лучше ты мне что-нибудь о себе расскажи.

– Женька, я тебя умоляю – ты и так знаешь обо мне много лишнего.

– Ты думаешь, что я с кем-то этим поделюсь? – с обидой спросил Хохол, чуть укусив ее за нижнюю губу.

– Я знаю, что не поделишься. Просто мне иногда бывает не по себе оттого, что ты знаешь такие вещи, которые и не стоило бы. Например, что моя мать была конченой алкоголичкой, родившей меня от заезжего москвича, что я вынуждена была сама прогрызать себе дорогу в этой жизни, через что мне пришлось пройти, чтобы стать тем, кто я есть…

Марина села, потянувшись к лежащим на стуле сигаретам и зажигалке, закурила, набросив халат на плечи.

– Дай мне потянуть, – попросил Женька, забирая у нее сигарету и затягиваясь. – Ментол этот твой… сердце посадишь.

– Отстань. Знаешь, это только кажется, что все просто – не хочешь, так отказываешь, а на деле обиженный отказом мужик готов на любое западло, особенно если женщина выше его положением. Но меня, слава богу, подставить сложно. Постоять за себя с детства умела, иначе не выжила бы рядом со своей мамочкой и ее дружками-алкашами. Ох, Женька, как же иногда мне хотелось, чтобы дома меня ждал человек, которому можно было бы поплакаться в жилетку, чтобы он пожалел, подсказал, как быть и что делать! Но я была одна, всегда одна – днем и ночью, только собака встречала и провожала. И потом появился Мастиф со своими братками, которым постоянно требовалась моя помощь. Я так ненавидела все это! Даже деньги, которые он мне платил, не радовали. – Коваль передернулась, глубоко затянулась дымом и замолчала.

Воспоминания всегда давались с трудом и болью, она не любила возвращаться в то время, и, как ни странно, все чаще приходилось делать это. Парадокс.

Хохол тоже молчал, закинув руки за голову. Марина посмотрела на его лицо, ставшее почему-то темным, каменным, провела по щеке рукой. Он вздрогнул так, словно она его ударила, и Марина невольно отдернула руку:

– Ты что?

– Прости, котенок, задумался. – Женька поймал ее руку, прижал к губам. – Я почему-то никогда не думал о том, что ты могла быть одинока. Такая красивая, видная девочка – и вдруг никого рядом. Ладно я – отсидел, вышел – песец, никого, только бабка. Но ты!

– Женя, да разве ж дело только во внешности? – Коваль легла рядом, положив голову ему на грудь. – Просто с моим характером очень тяжело построить серьезные отношения с мужчиной. Ты ведь знаешь, как со мной жить. Приходится на многое закрывать глаза, но ведь людей, способных на это, единицы. Только Егор да ты сам, но и то стараешься как-то повлиять, изменить меня.

– Я не пытаюсь тебя поломать, котенок, – покачал головой Хохол. – Но я – мужик, и есть вещи, на которые я просто не могу смотреть сквозь пальцы. А ты… ты ведь любишь довести все до края, так, чтобы земля под ногами горела. И чем сильнее горит, тем тебе больше кайфа, разве нет?

Марина захохотала, шлепнув его по бедру – он был абсолютно прав. Вечер воспоминаний ей надоел, и Коваль начала плавно переводить его в ночь любви, что, разумеется, удалось с блеском и присущей ей фантазией.

– Я тебя обожаю, родной! – выдохнула она, когда Женька уже задремал.

Она ничуть не покривила душой, говоря это – на самом деле чувствовала так и все сильнее привязывалась к нему, понимая, что это единственный родной ей человек. Да, порой из него так и лезло его уголовное прошлое, но ведь и Марина сама тоже не гимназистка. И не воспитание является в человеке главным, не то, как он образован, а что-то совсем другое: умение понять, помочь, просто выслушать – наверное, это.

Только в начале сентября они вернулись в город, причем настоял на этом Хохол, Марина уже и свыклась с деревенской жизнью.

– Расслабилась ты совсем, моя дорогая, пора бы и делами поинтересоваться, – нравоучительно сказал он, укладывая в багажник джипа сумки с вещами.

Баба Настя наблюдала за сборами, сидя на лавке и время от времени вытирая платком слезившиеся глаза. Коваль присела рядом с ней, обняла, ткнувшись лбом в плечо:

– Бабуля, не плачьте. Мы ведь снова приедем.

– Дай тебе бог, детка, – проговорила она, поглаживая ее по голове морщинистой рукой. – Какая тебе доля досталась тяжелая-то, не приведи господь никому. Но ты не бойся, все вознаграждается, за каждое страдание посылается благодать, так и запомни. И не забывайте уж старую-то, навещайте хоть изредка.

– Конечно, бабуля, обязательно.

Марина настояла, чтобы баба Настя взяла деньги, которые они с Женькой оставили ей, и она, покачав головой, спрятала их в угол, за иконку, и потом долго еще стояла в воротах, прижав к глазам платок. Марина тоже плакала, представив, как бабка останется в пустом огромном доме, старенькая, одинокая, и сердце сжималось, напоминая о собственном прошлом. Хохол поглядывал в ее сторону настороженно, потом не выдержал:

– Ну, хватит уже! Что ты плачешь? Съездим через месяцок, проведаем. Да и привыкла она, давно одна. Успокойся, котенок.

– Да-да, сейчас, – пробормотала Марина, вытирая глаза. – Ты не хочешь пригласить меня в ресторан вечером?

Женька засмеялся, погладил ее колено, обтянутое кожаными брюками:

– Базара нет, котенок, я приглашаю тебя в ресторан. Но платить буду сам.

– Ты ограбил банк, дорогой? – улыбнулась она, положив руку поверх его руки, лежащей на колене.

На самом деле Коваль прекрасно знала, откуда у него деньги – полгода назад он ухитрился в обход подмять под себя нескольких хозяев крупных автосервисов, и теперь они весьма щедро делились с ним прибылью. Хохол не борзел, чтобы не привлекать к себе повышенное внимание правоохранительных органов, брал со «слесарей» двадцать процентов, а потому никому в голову не приходило отказаться. Так что теперь Женька мог позволить себе водить ее в рестораны без ущерба для своего самолюбия.

Приняв душ и решив не укладывать волосы, а просто распустить их по спине, Коваль вышла в спальню и, сев к зеркалу, начала накладывать макияж. Но потом вдруг передумала и смыла все, что успела нарисовать. Она вставила яркие синие линзы и чуть тронула ресницы тушью, накрасила губы красной помадой и повернулась к лежащему на постели Хохлу:

– Ну, что скажешь?

– Супер.

– И все?!

– А что ты еще хочешь? – удивился он, и она в шутку накинулась на него, укусив за плечо. – Больно, Маринка! Все плечо изодранное, что за придурь у тебя?

– А ты меня не подначивай! Быстренько скажи мне, что я самая красивая и желанная женщина в мире! – приказала она, сев на него верхом.

Женькины руки забрались под короткий шелковый халат, добрались до груди, сжали ее.

– Ты самая красивая и желанная женщина из всех, которые вообще бывают, Коваль, – пробормотал Хохол.

По традиции они поехали в Маринин любимый «Стеклянный шар» – она соскучилась по японской кухне, успев привыкнуть к пирожкам, борщам и жареной картошке с малосольными огурцами. Пробуя изумительного вида и вкуса суши с семгой и креветками, она в очередной раз убедилась в том, что не ошиблась в выборе кухни для своего лучшего ресторана, да и шеф-повар был мастером и знал все тонкости приготовления этих блюд.

– Удивляюсь я тебе, котенок, – произнес Женька, отправляя в рот кусочек тонкацу с соусом. – Ты можешь есть эти свои штучки целыми днями, а ими наесться невозможно.

– Дорогой ты мой, дело ведь не в том, чтобы желудок набить, а в том, чтобы получить удовольствие, – наставительно сказала Марина, окуная очередной шарик в соевый соус. – Это ведь не столько пища, сколько философия.

– Умеешь ты подо все подвести какую-нибудь ерунду. Еда – она еда и есть.

– Да ну тебя, – обиделась она вполне серьезно. – Ты вечно все испортишь.

– Обиделась? Я же пошутил, – Хохол взял ее за руку, но Марина вырвалась. – Котенок, чего ты? Я не буду больше.

Он вышел из татами-рум и через десять минут вернулся с огромнейшим букетом хризантем. Коваль сменила гнев на милость и улыбнулась:

– С ума сошел! Это же дикие деньги!

– Что такое деньги? – пожал плечами довольный Хохол. – Так, стопка бумажек. У меня есть ты – больше ничего не имеет цены.

– Правда? – тихо спросила она, спрятав лицо в букет и вдыхая любимый аромат семечек.

– Конечно, – просто ответил он, глядя на нее с легкой улыбкой.

– Я очень люблю тебя, Женька.

– Скажи это еще раз, – попросил он, уткнувшись носом ей в волосы.

– Люблю тебя, люблю, люблю…

Марина отбросила цветы и села к нему на руки, стала целовать его лицо, чувствуя, что не кривит душой и говорит чистую правду – она любила его. Возможно, не так сильно и безоглядно, как Егора, но ведь невозможно прожить и прочувствовать что-то во второй раз. Она видела, как дорого Женьке то, что происходит сейчас между ними, как старается он изо всех сил не спугнуть чувство принадлежности друг другу, доверие, нежность.

– Ты не боишься быть со мной? – внезапно спросила она, и Хохол удивленно захлопал ресницами:

– В смысле?

– Ну, в прямом смысле – ведь знаешь, как заканчивают все, кто оказывается в моей постели, – невесело усмехнулась Марина, и Женька заглянул ей в глаза, убирая со лба челку:

– Это глупости, котенок. Я ничего не боюсь, и неправда это все. Перестань придумывать себе какую-то вину, зачем? Ты не виновата в том, что случилось. И со мной не будет ничего, вот увидишь, котенок мой любимый, солнышко мое.

Марина закрыла глаза, прислушиваясь только к движениям гладящих ее рук.

– Женька, поехали домой, – пробормотала она.

Позвонил Николай и ехидным голосом осведомился, не соизволит ли госпожа президент почтить своим присутствием очередной футбольный матч, если, конечно, она не подзабыла еще, что это такое. Коваль засмеялась:

– Не надейся, что отсутствие в городе ослабило мои умственные возможности! Я приеду и спущу с вас всех по три шкуры, если что-то пойдет не так!

– Мариш, да все в порядке, я тебя уверяю! Дела идут просто отлично, ребята стараются, как могут.

– Коленька, в конце первого круга ты говорил то же самое, но вспомни, к чему это привело. Больше я не собираюсь спускать твои косяки на тормозах, имей это в виду, пожалуйста.

– Я на тебя деду пожалуюсь! – предупредил он. – Скажу, что ты притесняешь его единственного и горячо любимого внука.

– И я должна сейчас испугаться?

– Ну, типа того.

– Так заруби у себя на носу, дорогой ты мой племянничек, – я слишком долго жила одна и слишком привыкла сама отвечать за себя, чтобы теперь, на четвертом десятке, начать кого-то бояться! – отрезала Марина совершенно серьезно, и Колька понял, что перегнул с шутками:

– Мариш, я пошутил… не сердись, это же так, болтовня, ты ведь понимаешь?

– Ладно, расслабься. Так что, все в порядке? Могу не волноваться?

– Конечно, можешь, все на самом деле очень хорошо складывается – мы ни одного очка не потеряли с начала круга, – обрадованно заговорил племянник, поняв, что гроза миновала.

На том и расстались. Коваль сладко потянулась в кресле, допила остывший чай и пошла в кабинет – там ждала целая куча бумаг по «Империи», привезенная вчера вечером Бароном. Марина долго читала отчеты, стараясь вникнуть в суть происходящего в конторе, но это почему-то удавалось с трудом.

«Надо сделать перерыв, а то глаза уже как песком засыпанные».

Спустившись вниз, Коваль обнаружила на кухне Хохла в компании молодого человека весьма странной наружности – маленького роста, худой и щуплый, он больше напоминал подростка, хотя по одежде было видно, что это далеко не так. На незнакомце был дорогой строгий костюм, а на столе перед ним лежал кейс из натуральной крокодиловой кожи, стоивший приличных денег. При появлении Марины мужчины вскочили, но она махнула рукой и сама уселась в стоящее у окна плетеное кресло.

– Добрый день. Ты не хочешь представить меня своему приятелю? – обратилась она к Хохлу и в ответ услышала:

– А это скорее твой приятель, дорогая. Частный детектив Иван Сорокин.

– К сожалению, не припомню, что мы когда-то встречались.

– Мы не встречались, Марина Викторовна, – неожиданно низким голосом, совершенно не вязавшимся с его почти подростковой фигурой, заговорил детектив. – Меня нанял ваш заместитель, Андрей Михайлович.

«А-а, вот в чем фишка, – дошло наконец до Марины. – Это ж тот самый детектив, которого Барон нанял, чтобы выяснить причину гибели подполковника Ромашина! Я уже и забыла».

– Простите, Иван, совершенно вылетело из головы. – Она закурила и внимательно посмотрела на сидящего перед ней человека. – У вас есть информация?

– Разумеется, иначе я бы не приехал.

– Я слушаю.

– Это конфиденциальная информация.

– У меня нет секретов от мужа, – заявила Марина, и Хохол едва не упал со стула от этих слов. – Излагайте, Иван.

Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли, потом посмотрел на нее, на Хохла, напряженно замершего рядом, и начал:

– Дело в том, Марина Викторовна, что я нашел человека, видевшего вас вместе с Ромашиным в ту ночь на даче. И не только вас.

– Ну! – подстегнула она нетерпеливо. – Не разводите тут антимонии, Иван, не люблю этого.

– Терпение, Марина Викторовна, все узнаете. Так вот, есть человек, который точно знает, кто убил подполковника. Но проблема в том, что он боится общаться с сотрудниками органов – прошлое мешает, документы, что ли, поддельные у него.

– Я что, здорово похожа на мента? – зло спросила она, закурив новую сигарету, хотя буквально только что смяла в пепельнице предыдущую. – Что за бред? Я не прошу его общаться с сотрудниками, мне нужно, чтобы он со мной пообщался. И в документы тоже могу не заглядывать – поди, не под венец собираюсь.

Манера детектива раздражала, неужели так и придется тянуть из него информацию? Марина привыкла к тому, что на любой ее вопрос немедленно следовал четкий и понятный ответ, и теперь злилась от невозможности повлиять на ситуацию. Сорокин же, кажется, не замечал, что действует клиентке на нервы, – он вообще не смотрел на нее, перебирал что-то в кейсе, и это тоже раздражало Марину. Но она сдерживала себя, понимая, что нельзя демонстрировать характер, пока в руках нет информации. Наконец детективу надоело рыться в бумагах, или он нашел то, что искал; крышка кейса захлопнулась, а руки Сорокина, прежде суетливо рывшиеся в многочисленных папках, спокойно легли на стол по обеим сторонам чемоданчика.

– Я предложил ему встречу, но, к сожалению, вас он боится еще сильнее, – вздохнул Иван, барабаня по столу пальцами. – Увидев вас в ту ночь, он понял, что нажил проблем, хотел скрыться, но уже слишком слаб – у него туберкулез в последней стадии, поэтому…

– Так, короче – сейчас мы собираемся и быстренько едем к этому вашему боязливому приятелю. – Коваль решительно встала из кресла, но Хохол удержал:

– Не кипи! Ты ведь слышала – тубик у него, нельзя тебе туда.

– Отвали! Я целоваться с ним не стану, как ты понимаешь. Надену маску, ничего не будет.

– Да с твоими легкими там и в противогазе появляться опасно! – рявкнул Хохол. – Я поеду сам, а ты останешься дома. Все, я сказал! – заметив, что она собирается возразить, еще громче заорал он. – Прекрати этот гнилой базар, Коваль!

– Давайте все дружно остынем и не будем пыль до потолка поднимать, – спокойно предложил детектив, с интересом наблюдавший за тем, как кто-то осмелился повысить голос на саму Наковальню. – Вам, уважаемый, тоже вряд ли удастся пообщаться с клиентом.

– Это почему? – поинтересовался Хохол, у которого, если надо, даже камни разговаривали.

– Если не ошибаюсь, вы и есть Жека Хохол? Ну, так о вас отдельная тема была, так сразу и предупредил – Хохол, мол, пусть вообще не появляется.

– Не пойму, что за хрен с горы. – Хохол закурил и посмотрел на Марину. – Тебя боится, меня боится, ментов боится – в зеркало-то хоть смотрит или тоже в дрожь кидает?

– Поверьте, у него есть основания бояться всего и вся.

– Ну и что – тупик? Как с ним общаться? – спросила Коваль, немного успокоившись. – Вы не узнали, кто он, Иван?

– Узнал, Марина Викторовна, – со вздохом сказал Иван. – Хотя, если честно, это удалось мне с огромным трудом.

– Понятно, в долгу не останусь, – перебила она нетерпеливо. – Кто?

– Дело не в деньгах. Я не уверен, что вам стоит слышать его имя.

– Все, бля, достал! – заорала Марина, вскакивая. – Говори – КТО?!

– Как его зовут сейчас, я не знаю, но в прошлом его звали Денис Нисевич.

Марина почувствовала, как шатается потолок над головой, как из-под ног ускользает кафельный пол. Если бы не Хохол, мгновенно заметивший ее состояние, она разбила бы голову о плитки, выстилающие кухню.

– А я ведь предупреждал, – донеслось до ее затухающего сознания. – Этот человек сразу сказал, что Марина Викторовна вряд ли обрадуется тому, что он жив. И в его планы совсем не входит новая встреча с ней.

– Так, короче, Пинкертон, – решительно проговорил Хохол, поднимая Марину на руки. – Ты пока свободен, езжай в город. Я позвоню тебе вечером, и мы решим, что и как делать. Но никому ни слова обо всем, надеюсь, тебе не надо это объяснять?

– Конечно. Жду звонка.

Коваль никак не могла уложить в голове все, что услышала от Сорокина. Этого просто не могло быть, ведь она сама, лично приказала убить и Боцмана, и Нисевича, и розановские пацаны сделали все. Не может быть, чтобы кто-то ослушался, такого просто не могло быть! Она с трудом, но вспомнила, кому именно поручила это – Груздю, Лысому и Вятскому. Из этой троицы в живых остался только Лысый, двое других погибли в разборках с Сеней Лодочником.

– Женя, – прошептала Марина, с трудом открывая глаза. – Найди мне Лысого, как можно скорее найди, понял? Это важно, Женя…

– Прекрати. Никого я не буду искать, – уперся Женька. – Тебе лежать надо, вон, белая вся, как стенка…

– Хохол! – заорала она. – Ты что, слов нормальных не понимаешь?! Быстро!

– Все, пошел, не ори только, – поморщился он. – Но пообещай, что расскажешь мне, что происходит, а то я ничего не понимаю.

– Я все расскажу, но только после разговора с Лысым, по-другому не будет.

Женька уехал, а Коваль, тяпнув стакан текилы и пару таблеток снотворного, задремала.

Хохол вернулся через три часа, вошел к Марине потихоньку, боясь разбудить, но она уже не спала. Лежала под покрывалом с книжкой в руках и пыталась прочесть хоть строчку, но безрезультатно. Услышав звук открывающейся двери, Коваль подняла глаза:

– Ну?

– Внизу ждет, – буркнул Женька.

– Дай халат, пожалуйста.

Он протянул ей валявшийся на пуфике перед зеркалом черный шелковый халат, помог попасть руками в широкие рукава, развернул к себе лицом и отшатнулся, увидев ее выражение – она снова стала железной Наковальней, которая не знает ни жалости, ни сочувствия, ничего, когда дело касается ее интересов.

– Отпусти, – тихо приказала она, и Хохол опустил руки, отошел от двери.

Марина спустилась вниз, где в гостиной маялся неизвестностью Лысый, сорокапятилетний мужик в спортивном костюме и белых кроссовках, наголо выбритый, с широченной золотой цепью на шее и массивной печаткой на среднем пальце правой руки. Вскочив из кресла при ее появлении, он опустил в пол глаза и пробормотал:

– День добрый, Марина Викторовна, звали?

– Звала, – кивнула она, садясь и внимательно глядя на него. – Давай по душам пообщаемся, Лысый. Расскажи-ка мне, будь так добр, как вышло, что ты ослушался моего приказа? Неужели ты не знаешь, что за этим последует? – Марина говорила тихим голосом, глядя прямо в глаза покрывшегося мелкими бисеринками пота Лысого.

– Ка-ка-кого приказа? – в ужасе пробормотал он, вытирая лоб татуированной рукой.

– А ты вспомни, – проникновенно посоветовала она, не сводя с него взгляда. – Я не настолько часто пользовалась твоими услугами, ведь так? Это было один раз, всего один раз – и ты так прокололся. Помнишь, как вам троим – тебе, Вятскому и Груздю – я велела убить двоих людей? Это было в доме Мастифа, помнишь? И теперь я узнаю, что один из этих людей жив. Как мне понимать это, Лысый? И что мне делать с тобой?

– Марина Викторовна, гадом буду – все чисто сделали, мы ж проверили, ништяк все было! – поклялся Лысый, заметно побледнев.

Марине стало ясно: ничего они не проверили, взяли слишком много водяры, нарезались еще до того, как приступить, а потому такая мелочь, как контрольный выстрел в голову, ускользнула из их поля зрения. Все просто, как пряник – Денис был только ранен, ему удалось выбраться из могилы и улизнуть, вот и вся недолга.

– Что ты замолчал? Так интересно рассказывал, – Коваль затянулась, медленно отняла руку от губ, разглядывая тлеющий кончик сигареты. – Продолжай, будь добр. Значит, проверили, говоришь?

Лысый молчал, прекрасно понимая, что сейчас каждое слово выйдет боком. Разумеется, он помнил тот день в подробностях – это был первый приказ, отданный не Мастифом, а вот этой молодой красивой сучкой, что появилась в жизни старика. Они с пацанами тогда еще раздумывали – подчиниться или послать ее куда подальше, однако приехавший Розан в двух словах объяснил, что будет, если они откажутся. Подчиняться девке все трое не хотели, но Серега намекнул, что это глупо. Мол, не сегодня-завтра все может поменяться, и тогда неповиновение может сыграть плохую шутку.

Набрав водки, они погрузили пленников в замызганную «Ниву» Вятского и вывезли на пустырь за поселком, чтобы не тащиться далеко. По дороге больше молчали, жалея Боцмана, которого хорошо знали. А тот как почувствовал, промычал разбитым ртом:

– Братва… может, разойдемся, а? Я свалю, скроюсь… никто не узнает…

– Не проси, кентуха, не выйдет, – отвернулся Груздь. – Сам понимаешь – не обсуждают приказы-то…

– Да эта сука… она еще старого дурака натянет, вот попомните… – завелся Боцман, и Лысый, опасаясь возможных последствий, заклеил ему рот куском скотча.

Второй приговоренный молчал, только щурил черные глаза. Его тоже знали – это был Доктор, заменивший Коваль на «посту» медика. Знали также и то, что старик не особенно дорожит им и разрешает охранникам иной раз размять на нем кулаки, и в такие моменты особо усердствует Череп, ставший теперь охранником Коваль. Этого жалко не было – чужой человек, прибившийся случайно.

Как стреляли, кто, куда, в кого – этого Лысый сейчас не помнил, как не помнил и тогда, проснувшись утром в квартире Груздя с какой-то девицей. Но в том, что приказ выполнили, он был уверен. Даже помнил слова Вятского в ответ на предложение произвести контрольный в голову: «Хрен ли возиться? Как решето оба, столько патронов извели. И так сойдет, валим отсюда».

И вот сегодня, спустя столько лет, ему приходится отвечать за чужой косяк, потому что и Вятский, и Груздь погибли. Повезло…

Марина же раздумывала, что ей делать с Лысым и с так некстати воскресшим Нисевичем. Решение было, как всегда, простым и незамысловатым.

– Хохол! – Женька вошел почти сразу, сидел в каминной, видимо. – Возьми этого и отвези в «Рощу», в подвал, я потом решу, что с ним сделать. Только сам отвези, я очень тебя прошу. Никому нельзя доверять, все лучше делать самой! – бросила она с досадой.

– Как скажешь.

– Марина Викторовна… – начал Лысый, но она отрезала:

– Все, я сказала!

Хохол взял его за плечо и вывел из дома, во дворе взревел мотор «Навигатора», и все стихло. Марина отошла от окна, обхватила себя руками за плечи.

«Черт побери, только восставшего из ада Дениса не хватало в моей и без того непростой жизни!»

От одного только воспоминания об этом человеке Марину бросало в дрожь, она до сих пор не смогла отделаться от этого кошмара, и вот все воскресло. И ей придется ехать к нему, потому что только она сможет вытрясти из него то, что нужно – имя или хотя бы приметы убийцы Ромашина. Только ей он скажет все, что видел и слышал в ту ночь, потому что именно Марину он хочет видеть, хотя и сказал, что боится. Ерунда это все, никогда он ее не боялся. Коваль совсем не была уверена в том, что сможет вынести эту встречу, сохранив рассудок, но выбора не было. Все как всегда…

Когда из «Рощи» вернулся Женька, она была уже одета и накрашена, курила в каминной, стараясь унять нервную дрожь.

– Ты куда? – удивился он.

– Звони Ивану, – Марина протянула ему телефон. – Узнай адрес, и поедем.

– Спятила? Никуда ты не поедешь!

– Прекрати базар! – отрезала она таким тоном, что Хохол сразу понял – спорить и возражать бесполезно, нужно звонить и ехать.

Через десять минут Коваль уже сидела в «Хаммере», рядом с ней – Женька, впереди – Сева и Юрка. Второй джип тоже был под завязку набит охраной. Подняв перегородку, Хохол повернулся к Марине и сказал:

– Рассказывай.

Пришлось выложить ему то, чего он еще не слышал о ее отношениях с Денисом. Хохол слушал внимательно, периодически закуривая, а потом переспросил неожиданно:

– Говоришь, в августе, когда ты к нам приезжала с Мастифом в первый раз?

– Да, а что?

– А то, красавица, что этот твой доктор потом почти год жил у нас в доме, а потом его Строгач заставил кое-что на себя взять и на кичу сесть на долгих восемь лет. Стало быть, вышел он недавно и, скорее всего, по актировке, раз тубик у него в последней стадии. Вот так, моя сладкая. Отсюда он меня и знает, а боится потому, что видел, как быстро я могу человека на тот свет прописать. А уж за тебя…

– Погоди, как это – у вас в доме жил? – не поняла Марина, внимательно глядя на своего любовника.

– Да вот так – твои бараны, видимо, не доперли в голову-то шмальнуть, чтоб уж наверняка, вот он и выбрался, полз, полз – ну и выполз аккурат к нашему участку, прямо за сауной и нашли его пацаны. Видно, твоим лень было тащить их куда-то подальше, вывезли на пустырь за поселком и там шлепнули.

– Го-о-споди-и! – простонала она, откидываясь на спинку сиденья. – Уроды! Все и всегда нужно делать самой, только самой, никому не поручая! Строгач знал, кто он?

– Нет. Он только рассказал, что работал у Мастифа в доме, больше ничего. И Серега решил, что за ним просто есть какой-то косяк, за который его Мастиф и приговорил. А потом вышла нужда у Сереги сдать кого-нибудь Корнееву, чтобы план выполнить. А своих-то жалко, вот и упрятал он Доктора на зону, тот и не рыпнулся, потому что пригрозил ему Серега, что сдаст тебе. Мастифа-то уже в то время в живых не было. Вот так. – Хохол выбросил очередной окурок в окно и притянул Марину к себе: – Ты не бойся ничего, котенок, я с тобой рядом, а раз так – то и не случится никакой ерунды.

– Женя, я не этого боюсь, – призналась она, прижимаясь к его груди под распахнутой курткой. – Ты знаешь, что такое гипноз? Так вот то, что происходит со мной при появлении Нисевича, еще хуже. Я перестаю соображать, перестаю быть собой… Мне невыносимо страшно, этот страх вяжет меня по рукам и ногам, и я уже не та Коваль, которую все видят, а безвольная кукла, с которой можно сделать все, что угодно. Это сводит меня с ума, Женя, я боюсь, ты представить себе не можешь, как мне сейчас страшно. Но я не могу не ехать, потому что только мне Денис скажет, кого видел в ту ночь во дворе дачи Ромашина.

– Все, все, мой котенок, перестань, – Женька поцеловал ее, погладил по голове. – А хочешь – я его потом грохну? – зашептал он ей на ухо. – Я ведь не лох, я все чисто отработаю, да так, чтобы он сам меня просил о смерти за то, что сделал с тобой. Котенок, позволь мне, иначе я сам.

– Посмотрим, – неопределенно ответила Марина, хотя на самом деле ей больше всего на свете сейчас хотелось, чтобы Нисевич был УЖЕ мертв. Тогда не пришлось бы с ним общаться, видеть его, говорить с ним.

«Хаммер» остановился прямо напротив дачи Ромашина, возле неприметного ветхого домика, спрятавшегося в глубине заброшенного яблоневого сада за старыми деревьями. Коваль в прошлые визиты сюда даже не обращала на него внимания, а зря, оказывается. Пацаны из второго джипа вошли во двор, осмотрели все, и Данила крикнул Севе:

– Можно, Сева, чисто все.

Сева пошел вперед, за ним Марина, а потом уж Хохол, незаметно для хозяйки переместивший «макаров» из кобуры в карман. Скрипнула просевшая дверь, по обеим сторонам от которой сразу оказались Данила и Аскер с оружием наготове, но Хохол негромко велел:

– Всем стволы убрать – там один инвалид, если что, я сам успею.

Марину подкидывало, как с перепоя, перед глазами все плыло, но она старалась не поддаться панике, боролась, как могла – нельзя дать понять пацанам, что есть что-то, способное напугать Наковальню. В сенях было темно и сыро, из комнаты доносился надсадный кашель, и Марина остановилась, велев Севе и Хохлу остаться, но упертый Женька отказался наотрез:

– Я не пущу тебя одну. Сева, иди отсюда: клиент – туберкулезник.

– А вы как же? – нерешительно остановился Сева, но Марина показала ему две плотные маски, прихваченные в аптеке:

– Не переживай, мы ж профессионалы. Иди к пацанам, я ведь не одна – с Женькой.

Охранник ушел, а они с Хохлом двинулись дальше, в комнату.

Денис сидел у окна на стуле, курил, отрешенно глядя на улицу, равнодушно повернул голову на звук шагов, но, увидев Марину, дернулся и едва не упал:

– Ты?! Как ты нашла меня?!

Коваль ни за что не узнала бы Нисевича – до того он изменился за эти без малого десять лет. Его некогда красивое лицо теперь напоминало череп, обтянутый кожей, черные глаза потускнели и ввалились, он очень сильно похудел, что и неудивительно при его заболевании.

– Дурацкий вопрос, – стараясь вести себя спокойно, ответила она. – Я тебя не искала, насколько ты понимаешь. Но, раз так сложилось, давай быстро покончим с делами, и я уеду.

– Не держи маску в руках, Коваль, надень ее – ведь знаешь, наверное, что со мной, – снова закашлявшись, попросил он. – А ты совсем не изменилась, Маринка, все такая же красотка, как была, – продолжил Денис, разглядывая бывшую любовницу внимательно и пристально. – Только волосы… раньше они не такие были, зачем покрасила?

– Мы о моей внешности будем говорить? – Она осторожно присела на край стоявшего рядом с дверью стула, и Хохол моментально оказался сзади. – Скажи мне все, что знаешь о той ночи, Дэн, и мы с тобой больше не увидимся. – Коваль вынула из кармана пачку сигарет, закурила.

– А с чего ты взяла, что я не хочу тебя видеть? И разве ты сама не рада меня видеть? – усмехнулся Нисевич, потянувшись за новой сигаретой.

– Ты прекрасно знаешь, что я была бы рада видеть тебя мертвым.

– Крутая стала, – оценил Денис, закурив. – Ты бы не курила, красотуля, – насмешливо посоветовал он. – Табачный дым не защищает. А лучше пойдем во двор, на воздухе вообще риск минимальный.

– Нет, – отрезала она, прекрасно понимая, что не может позволить ему распоряжаться собой даже в мелочах. – Мы будем разговаривать здесь.

– Ну, смотри, моя совесть чиста, я предупредил тебя. Что, Хохол, а ты помнишь меня? – обратился он к Женьке. – Помнишь, как я пулю у тебя из плеча вынимал?

– Дальше что? – прищурился Хохол, переместив руку со спинки стула на плечо Коваль.

– Ничего, так, к слову. Теперь, значит, саму Марину Викторовну охраняешь? Молодец, высоко залез. А знаешь, кто для меня твоя хозяйка? Эта стерва мне всю жизнь испоганила, с самой юности, как змея, возле меня была, все сердце изжалила.

– А ты? – по-прежнему спокойно спросила Коваль. – Ты что сделал с моей жизнью, Дэн? Со мной?

– Тебя что-то не устраивает в твоей жизни, моя дорогая? Ты, насколько я вижу, в шоколаде, упакована по полной программе, живешь в свое удовольствие. Мужиков меняешь, и муж у тебя очень непростой был, и любовники тоже сплошь видные люди. Так что грех тебе жаловаться, Маринка. Это я в дерьме по уши – отсидел ни за что, туберкулез подхватил, недолго осталось землю топтать. Знаешь, что это такое – когда тебя, здорового, суют в камеру к туберкулезникам? Когда кругом все кусками легких харкают и нет возможности скрыться? – Денис закашлялся, отвернувшись к окну, а Хохол повернул Марину лицом к себе, прижал к куртке. – Правильно, Хохол, ты береги ее – дорогая игрушка-то. И ведь вот что интересно – это я научил ее всему, что она умеет в постели, только я, с малых лет приучал, делал из нее то, что мне было нужно. Прикинь, как мне было здорово сознавать, что вот эта офигенно красивая девка, такая гордая, стервозная, в любой момент будет делать то, что захочу я, и в голову не придет ей сказать мне «нет». И так было много лет, ты помнишь это, Коваль? А я вот помню, каждый твой жест помню, взгляд, позу каждую, да вообще все. О, черт, Хохол, ты не видел, как это красиво – черные чулки, связанные руки, распущенные волосы… губы чуть приоткрытые и влажные… – Нисевич прикрыл глаза, словно воскрешая в памяти моменты их близости. – Это непередаваемо. И глаза… взгляд – смесь ненависти и покорности… Ты и сейчас такая, как была? Можешь не отвечать, я видел тебя с этим ментом – о, я потом три ночи не спал, все представлял тебя, Коваль…

– Так, ты закончил дрочить? – зло перебил его Хохол. – Хватит нести чушь, иначе я тебе облегчу страдания. Говори по делу.

– Не кипи, Хохол, всему свое время. Я так давно не видел свою девочку, соскучился, могу продлить удовольствие? Иначе ничего не скажу. И вообще – шел бы ты на крылечко курить, – неожиданно заявил Денис. – Вот, точно – пойди, погуляй, а мы пообщаемся.

Это было как раз то, чего Марина и боялась, – остаться наедине с Нисевичем. Но и Хохол тоже это знал:

– Я ни шагу из этой комнаты не сделаю. А ты, если не хочешь умирать долго и в страшных мучениях, выкладывай все, что знаешь.

– Я за жизнь не цепляюсь – уже незачем.

– Врешь. А физических страданий боятся все, поверь мне на слово – я не таких ломал.

– Да-а, Коваль, не выйдет у нас интима, к сожалению, – проговорил Нисевич, устремив на Марину пристальный взгляд. – А ты помнишь, как у нас с тобой все было? Помнишь, как бегала ко мне на дежурствах? И как я тебя любил…

Она вздрогнула, но взяла себя в руки и, глядя ему в глаза, прочла:

– До сих пор на свете

не было людей,

что не забывают!

Ведь и у нас так много

лет прошло различных…

– Обалдеть! – засмеялся Нисевич. – Это ж кто так вложился в твое образование, дорогая? Не иначе как Череп твой поработал, помню, любил он это дерьмо японское – единоборства, кодекс самурая… И тебя, значит, приучил? Ресторан-то японский в его честь открыла, а, Коваль? Памятник погибшему любовнику? Молодец, не забываешь тех, кто добро тебе сделал. А со мной-то как же? Что ты оставишь в память обо мне?

– Шрамы, сука, которыми ты меня украсил, – стараясь не потерять контроля над собой, процедила Марина. – И татуировку, которая так навсегда и останется.

– Ну, хоть что-то. А могла бы и еще кое-что сделать для меня в обмен на информацию.

– Что ты хочешь? – нетерпеливо спросила она, заранее согласная на его условия, если они не коснутся ее лично.

– Забери меня к себе, я хочу умереть рядом с тобой, чтобы ты закрыла мне глаза.

У Марины внутри все похолодело от ужаса, ей и в голову не могло прийти, что он запросит такое…

– Братан, рамсы попутал? – удивленно протянул Хохол. – Куда тебя забрать с твоим диагнозом, к себе? А ты там больно нужен? Да еще после того, что натворил?

– Я буду разговаривать только на этих условиях! – отрезал Денис, и Коваль не вынесла, встала и, шатаясь, вышла из дома.

Он прекрасно видел, что Марина по-прежнему не может сказать ему «нет», что в душе она все та же запуганная им девчонка, и попытался воспользоваться своим шансом вернуть контроль над ней… Но он не учел главного – Коваль больше не была одна, с ней рядом был Женька. Из дома раздался такой душераздирающий крик, что у Марины волосы зашевелились, но она сдержалась, схватив за руку стоящего рядом с ней Севу. Он понял и слегка обнял ее за плечи:

– Ничего, Марина Викторовна, все в порядке будет. Жека разберется.

– Да… – пробормотала она, спрятав лицо на его груди. – Жека всегда разбирается…

Хохол вышел из дома через двадцать минут, вытер платком лезвие финки, молча вынул из багажника джипа канистру с бензином и, намочив этот же платок, поджег его и бросил в сени. Туда же полетела и канистра.

– Все, валим, – приказал Женька, заталкивая в «Хаммер» безвольно обвисшую в его руках Марину. – Надо успеть раньше ментов и пожарных. Данька, вы дуйте в ту сторону по улице, а мы напрямик рванем, за постом ГАИ стыкуемся. Все, по коням!

Машины стремительно вырвались из поселка, Коваль молча лежала на сиденье, уткнувшись лицом в сложенные руки, Женька гладил ее по голове и тоже молчал. Так они добрались до дома, Женька донес ее до спальни, уложил, сняв кожаные брюки и водолазку, коснулся лба губами:

– Котенок, все кончилось, поверь мне, больше ты его никогда не увидишь. Это я тебе обещаю, а я никогда не говорю зря.

Он ушел вниз и вскоре вернулся с бутылкой текилы и стаканом:

– Давай, маленький мой, накати чуть-чуть, отпустит. – Он налил стакан почти до края, поднес его к Марининым губам, и она послушно выпила, а потом вцепилась в его майку и зарыдала, не выдержав нервного напряжения. – Поплачь, котенок, поплачь, родной, ты ведь девочка у меня, тебе можно…

Марина долго не могла успокоиться, сама себе не могла объяснить причину своих слез. Они просто текли из глаз, капая на Женькину голубую майку и оставляя на ней черные дорожки. Прошло какое-то время, прежде чем она сумела взять себя в руки, Хохол терпел, вытирая ее глаза и пережидая истерику.

– Ну, вот и умница, вот и все, – прошептал он, когда Марина, наконец, перестала всхлипывать. – Пойдем, умоем личико, а то завтра будешь страшная, как моя прошлая жизнь.

Он потащил ее в ванную, преодолевая сопротивление, запихал в душевую кабину и сам присоединился, включив теплую воду. Марине стало лучше, она обняла его и, прижавшись всем телом, соскользнула к его ногам и снизу посмотрела в лицо:

– Женька… что мне сделать, чтобы отблагодарить тебя за то, что ты провернул сегодня?

– Встань и поцелуй меня, – совершенно серьезно ответил он.

Коваль подчинилась, оказавшись мгновенно у него на руках, и так они простояли под водой довольно долго, целуясь и лаская друг друга. Позже Женька гладил ее, растянувшуюся блаженно на водяном матрасе в спальне, бормотал что-то тихонько, Марина даже слов не разбирала. Но ей и не нужно это было, главное, что он был с ней, рядом, что он любил ее и помог избавиться от кошмара, который неизбежно вернулся бы с появлением Нисевича. Теперь все…

Наутро Коваль все-таки решилась поговорить с Хохлом о том, что же он узнал у Нисевича прежде, чем отправить его туда, откуда он уже не сможет ее достать. Женька принес диктофон, запасливо прихваченный им вчера, поставил его на столик в каминной, сам сел в кресло напротив Марины. Она долго не решалась нажать на кнопку, словно боясь, что от этого не только голос Дениса, но и он сам вдруг появится в ее доме. Но послушать было необходимо…

– …Случайно я это увидел, – хрипло и глухо говорил Денис, прерывая свою речь надсадным кашлем. – Они и до этого приезжали сюда, весной, на его машине. Я ее когда узнал, чуть не умер – такая красивая стала, уверенная. И всегда-то штучка была, а уж теперь… сердце остановилось – моя Коваль! Они в дом пошли, а я огородом к окнам, стыдно признаться, на дерево влез, в щель между штор смотрел, как она с ментом этим… Никогда не думал, что и через десять лет буду ревновать ее так бешено… я ведь любил ее, Хохол, так любил… меня к ней как магнитом тянуло – увижу, и все, ничего не хочу больше, никого не надо. Она мне раньше говорила – лечись, мол, Нисевич, а то крыша поедет, а я не хотел – зачем? Мне без нее жить тяжело было, как наркоману без укола, понимаешь? А она ушла от меня… ладно, это только мое, не надо тебе знать. Так вот – подглядывал я за ними всю ночь, чуть не рехнулся от ревности. Но больше они не приезжали. Я вроде и успокоился уже, знал, что не подобраться мне к моей красавице, ты не подпустишь. Я ведь все про нее знаю, она все, что у меня осталось, жена ушла сразу, как только я у Мастифа оказался, забрала сына и свалила куда-то, сука неблагодарная. Да и хрен с ней – это ведь она виновата, что я не женился на Коваль, потерял ее. Ну, а в ту ночь… – Он закашлялся, потом долго восстанавливал дыхание, щелкал зажигалкой. – Вот так же у окна сидел, смотрю – джип в соседний двор влетает, а из него баба выходит. Темно уже было, пригляделся – мать моя, да это ж Коваль! Ну, думаю, опять приперло, будет мента ублажать. А она в дом не идет, на капот запрыгнула, закурила и сидит. Через какое-то время и сам подполковник приехал, машину рядом поставил, за руку девочку мою взял. Ушли они, я только-только через ограду перемахнул, до дерева добрался, смотрю – еще кто-то подъехал, иномарка такая маленькая. Я в траву лег, притаился, гляжу – вышел из машины кто-то, по фигуре вроде баба, а так не видно, темно же, ночь глубокая. Совсем рядом со мной прошла, точно – баба, молодая, полная, никогда не любил таких. Она на лавку встала под окном в кухне, в дом заглянула осторожно, потом соскочила и обратно, в машину. А тут Коваль из дома выходит, в джип свой садится и отваливает. Ну, думаю, все просмотрел из-за сучки этой! Хотел встать, да тут деваха эта снова явилась, из кармана ствол вынула – и к дому. Постучала, мент открыл, видно, решил, что это Коваль вернулась. Девица ему что-то сказала, он ее впустил, а потом – бах, бах – два выстрела, дамочка бегом в тачку, по газам – и поминай как звали. Я обалдел, к дверям кинулся – а там, в коридорчике, уже мент отдыхает, две дыры в груди, и весь пол кровищей залит. Вот так, Хохол. А про джип ваш навороченный не я ментам стукнул, а сосед мой, его ночью по нужде в туалет потянуло, вот он машину и засек. А кто там в ней, что случилось – только по телику и узнал, патриот… – Монолог снова прервался кашлем, потом раздался голос Хохла:

– А ты девку эту рассмотрел? Ведь говоришь, рядом с тобой прошла?

– Молодая, полная, волосы светлые. Да, знаешь, пахло от нее странно – так кормящие матери пахнут, молоком и еще чем-то таким… детским. И еще сказала она странную фразу, когда с крыльца сбегала, что-то типа «вот тебе, сука, за то, что отца у ребенка отняла», что ли? Да, точно, про отца и ребенка. Все, Хохол, больше не знаю ничего. А Коваль передай, что я ее любил. Как умел, так и любил… – зашелестела пленка, обрывая фразу на половине, видимо, Женька выключил диктофон, не желая больше выслушивать излияния, больше напоминающие монолог душевнобольного или маньяка.

Марина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Все оказалось предельно просто – это Нателла отомстила сопернице, решив подставить по обвинению в убийстве подполковника милиции. Умно придумала, все просчитала, только одно не учла – никто не знал о том, с кем именно крутит роман подполковник Ромашин, только Хохол. А он не сдал бы свою любовницу ни при каких обстоятельствах. Вот и вышло, что погиб начальник ГУВД от рук неизвестного. Против Хохла улик не было – он никогда не бывал в этом доме, его отпечатков там быть не могло. Да-а! И что теперь делать с этим знанием?

«Сдать дуру на кичу? Я не докажу, что это она. И никто, кроме Нисевича, не видел ее там, а он теперь мертв. Круг замкнулся. Черт…»

– Я думаю, что нам с тобой только одна дорога – предъявить ей эту кассету и припугнуть, что Нисевич согласился дать показания в суде, – заговорил Хохол, поняв, о чем думает Марина. – Никто ведь не знает, что мы его… Пусть валит по-доброму отсюда вместе с пацаном своим.

– Я не могу… понимаешь, не могу – там этот ребенок, сын Егора… – простонала она, вцепившись себе в волосы. – Стоит мне только его увидеть, и я поплыву, сломаюсь. А я не могу позволить кому-то думать, что взял верх надо мной, особенно этой соплячке! Женька, не могу, понимаешь?

– Успокойся! Это единственный реальный шанс выкинуть ее из города тихо и почти без криминала. Я не хочу смотреть, как ты мучаешься при мысли о том, что она здесь живет. Я поеду к ней сам.

– Нет!

– Тогда решайся, Маринка, – жестко произнес Хохол, глядя ей в глаза. – При этом раскладе менты никогда не нароют, кто завалил Ромашина, с меня все обвинения сняли, тебя вообще никто не видел. А этой мартышке тоже нечего бояться – кассету мы у себя оставим, а не ментам сольем, пусть живет и радуется.

– Я бы на ее месте потребовала отдать запись, – машинально почти отметила Марина, но Женька не согласился:

– Если бы она была ты, мы с тобой сейчас не беседовали бы дома в креслах, а кормили клопов на киче. Если вдруг заикнется, скажем, что это гарантия того, что она не появится здесь больше.

– Господи, когда ж это все кончится-то? – вздохнула она, сжав пальцами переносицу.

– Никогда, – пожал плечами Женька. – Это наша жизнь, котенок.

– На хрен такая жизнь…

– О, понесла! Прекрати это, Коваль, я серьезно тебе говорю. Ты молодая, вполне благополучная девка – грех жаловаться.

– Да, грех, – эхом откликнулась она.

К Нателле Марина поехала через неделю, настроившись на долгий и непростой разговор. Перед этим заехала в «Бэлль», сделала прическу и обновила маникюр. Хохол фыркнул:

– Не к мужику на свидание, чего выделываешься?

– Отвали. Это для себя лично.

Женька замолчал, понимая, как ей трудно сейчас, как она пытается собраться перед тем, что предстоит ей увидеть и услышать.

Нателла жила в самом центре, совсем недалеко от дома Беса, находившегося сейчас за границей. Пахан лечил потрепанные нервишки, диагноз ВИЧ-инфекции, к счастью, не подтвердился, но у Гришки началась депрессия, да и от наркоты ему нужно было отойти.

Стоя перед дверью квартиры, Марина сделала два глубоких вдоха, сжав руки в кулаки и потом резко их расслабив – это помогало сбросить напряжение. Коротко взглянув на стоящего рядом Хохла, тихо велела:

– Звони.

Он сжал ее руку и надавил на кнопку звонка.

– Да-да, иду! – раздался за дверью женский голос. – Сейчас!

Дверь распахнулась настежь, и в полутемном коридоре Коваль увидела Нателлу в домашнем платье.

– Не стоит открывать дверь, не спрашивая, – машинально посоветовала Марина, входя в квартиру.

Обалдевшая девица даже рот закрыть не могла, так и стояла на пороге, комкая в руках кухонное полотенце. Женька запер дверь и подтолкнул Нателлу в комнату:

– Только не ори, и ничего не случится. Ты одна?

– Что?.. А… да, я одна, только сын… – забормотала она, не сводя с Коваль испуганных голубых глаз.

Марина села в кресло, достала сигареты:

– Можно?

– Да, конечно, курите…

– Не стой в дверях, присаживайся, – пригласила Коваль так, словно это не она пришла в гости. – Я приехала поговорить с тобой.

– Нам не о чем говорить, Марина Викторовна, – взяв, наконец, себя в руки, сказала Нателла, сев во второе кресло.

– У меня несколько другое мнение. Хохол, диктофон.

Женька включил диктофон, и комнату заполнил голос Нисевича. Прослушав запись, Нателла съежилась в своем кресле и затравленно посмотрела на Марину:

– Кто это?

– Это неважно. Важно другое – этот человек подтвердит, что видел тебя в ту ночь возле дома убитого подполковника. Опознает на очной ставке. Как ты думаешь, сколько тебе дадут за убийство, взятое на контроль лично мэром города? – спросила та, постукивая ногтями по подлокотнику кресла. – Мне что-то подсказывает, что никак не меньше пятнадцати лет. Сколько тебе будет, когда ты освободишься? Пятый десяток, жизнь кончится, не успев толком начаться. Сын вырастет, у нас в стране полно детских домов, знаешь ведь.

– Что вы хотите от меня? – заплакала Нателла, уткнувшись лицом в полотенце, которое так и не выпустила из рук.

– Уезжай отсюда.

– Куда я поеду с ребенком? – выкрикнула она, вмиг ожесточившись. – У меня никого нет, отец умер, а матери и без нас тяжело! Дядя Женя, вы-то знаете, ведь из одной деревни! – повернулась она к замершему за Марининым креслом Хохлу. Но тот проигнорировал ее слова, сделав каменное лицо. Его ничего не могло взволновать, кроме того, чтобы у его Коваль все было в порядке, и ничьи проблемы Хохла не интересовали. А Марина меж тем продолжила:

– Я дам тебе денег, хватит на квартиру в любом городе, хоть в Москве, и на жизнь еще останется.

– Мне ничего не надо от вас! – запальчиво бросила она. – И я никуда не поеду!

– Ты не дергайся, дуреха, – спокойно сказал Хохол, подойдя к ней и кладя руку на плечо. – Мы ж тебе плохого не желаем. На месте Марины Викторовны любая другая тебя в порошок бы стерла уже за то, что ты с ее мужем крутила. И теперь, имея на руках такие улики, сдала бы тебя ментам и забыла, в какое именно отделение при этом позвонила. Но ей это не нужно, потому и предлагает тебе – вали потихоньку, осядь, где захочешь, и все будет по уму. Не будь дурой, Нателка, я тебе серьезно говорю – ведь закроют тебя, про пацана подумай!

Нателла опустила голову, Коваль курила, глядя на стену, Хохол тоже вынул сигарету. Молчание стало таким тягостным, что у Марины заболело сердце, в душе она уже раскаялась, что позволила Женьке уговорить себя пойти на такой шантаж – давить на молодую девчонку с маленьким мальчиком на руках. Наконец Нателла взглянула на Марину и тихо сказала:

– Хорошо, я уеду. Но у меня есть одно условие, которое вы должны выполнить.

– Говори.

– Мой сын и я должны носить фамилию Юры… то есть Егора, – чуть запнувшись, выпалила девушка.

– Охренела, лярва? – вызверился Хохол, моментально смекнувший, к чему клонит не такая уж и беззащитная девица. – Этого не будет, даже не надейся!

– А тогда и разговора нет, дядя Женя! – уже совершенно спокойно отрезала Нателла. – Только на этих условиях я уеду отсюда, а больше никак! Юра хотел, да не успел. Что вы так смотрите? – усмехнулась она, заметив изменившееся выражение Марининого лица. – Да, Юра знал, что ребенок родился, правда, не приезжал ни разу и не видел его, только деньги присылал. Думаю, что вы в этом виноваты. Так что подумайте, Марина Викторовна.

– Я подумаю. Давай встретимся с тобой завтра вечером в «Стеклянном шаре», знаешь, где это?

– Да, мы там бывали с Юрой… с Егором, – с вызовом глядя на нее, ответила девица, вставая из кресла.

«Щелкнула еще раз по носу, – подумала Марина. – Но ничего, я ж и не таких обламывала, уж как-нибудь и с тобой справлюсь».

– Поедем, Хохол.

– Замутить чего-нибудь не пробуй, – предупредил Нателку Хохол, задержавшись на пороге. – Шаг в сторону – и эта пленка у ментов на столе, имей в виду.

– Спасибо за совет! – фыркнула та, захлопывая за ними дверь.

– Ну и как тебе? – поинтересовалась Коваль уже на улице, остановившись возле джипов и закурив.

– Обнаглела, сука, – сплюнул Хохол, сдвигая темные очки со лба на глаза. – Поняла, что ты очень хочешь убрать ее отсюда, а потому согласишься, скорее всего. А этого нельзя делать, котенок, – она сообразила, что, взяв фамилию Малыша, она через пацана может претендовать на половину его денег, если не на все.

– Подавится, – спокойно произнесла Марина, понимая, что Женька прав – у Нателки нет и не может быть никаких прав на наследство. А вот у мальчишки и у Коваль права абсолютно одинаковые. Сын и законная жена. Хотя… доказать еще надо, чей это сын.

– Эта не подавится, не надейся.

– Ладно, подумаем, как быть, – выбросив окурок, вздохнула Коваль.

Дома она сразу поднялась к себе и легла, мучаясь от невыносимой головной боли. Хохол принес таблетку, но она не помогла, пришлось звать Генку и делать укол в вену. Марина кое-как уснула, а среди ночи ее разбудил дикий крик Хохла:

– Вставай, Коваль, быстрее вставай!

– Что случилось? – не понимая, что надо ему от нее так поздно, Марина села на постели и сонно хлопала глазами.

– Авария, Маринка, жуткая авария на Кузнецовском шоссе! Там семь машин всмятку, гора трупов!

– Блин, ты что, дурак?! – взревела она, разозлившись. – А я, по-твоему, начальник городского морга?! На хрен мне это известие посреди ночи, ты, придурок?!

– Погоди орать! Знаешь, чью машину я там видел? – перебил ее Хохол, хватая за плечи и сильно встряхивая. – Нателкину!

– Что?! – сон как рукой сняло, Марина моментально очнулась и скинула с плеч Женькины руки. – Ты откуда знаешь?!

– Я мимо ехал, у меня вечером стрелка была с моими «слесарями», сидели в шашлычке на выезде из Кузнецова. А обратно поехал – там все шоссе ментами запружено, «Скорых» штук десять, жуть просто.

– Ну, а Нателка при чем?

– Да при том – погибла она, ее «Тойота» в гармошку сложилась, а мальчишку при мне в больницу увезли…

– В какую?! – Коваль слетела с кровати и заметалась по комнате, ища брюки и майку. – Ты узнал?!

– Не кипи, узнал – в детское отделение нашей городской.

– Поехали!

– Куда? – заморгал глазами Хохол.

– В больницу, идиот! – Она кое-как оделась, схватила сумку и мобильный и выбежала из дома, забыв даже надеть куртку.

Шел такой дождь, что, стоя на крыльце, Марина не видела ворот гаража, и это ее немного отрезвило – с ее любовью к быстрой езде недолго и с Нателкой встретиться. Хохол набросил ей на плечи кожаную куртку, открыл зонт и шагнул под струи воды, направляясь к гаражу. Через пять минут «Хаммер» подъехал к самому крыльцу. Марина села вперед, но Женька вылез из-за руля и велел пересесть назад.

– Зачем?

– Юрка поведет, дорога мокрая.

– Быстрее нельзя? – Коваль недовольно поморщилась, но Юрка уже бежал к машине, на ходу надевая куртку.

– В город, Жека? – спросил он у Хохла, усаживаясь за руль и заводя двигатель.

– Да, в больницу.

Больше вопросов Юрка не задал, памятуя о том, какие ответы обычно дает хозяйка, если не хочет посвящать кого-то в свои планы. Ездить с ним было сплошное удовольствие – бывший каскадер прекрасно чувствовал машину и дорогу, гонял на высокой скорости, но при этом никогда не рисковал зря.

До больницы долетели минут за двадцать, в городе дождь кончился, и только огромные лужи напоминали о том, что он был. Хохол задержал Марину на ступеньках приемного покоя:

– Что ты задумала?

– Женя, я еще сама не знаю, – честно призналась она. – Только вот что… пока я здесь, прогуляйся на квартиру Нателки, найди документы пацана, все, какие есть, понял? Сможешь?

– Я с собой Форточника возьму. – Хохол всегда понимал ее правильно, можно было даже не договаривать. Витя Форточник был весьма известным квартирным вором, вскрывал любую дверь за двадцать секунд…

– Я тебя люблю. – Марина встала на цыпочки и поцеловала Хохла в губы. – Только осторожно, Женька, я тебя прошу!

– Не бойся, котенок, все будет красиво! Из больницы не выходи, пока я не приеду.

Он направился к машине, а Марина вместе с Севой вошла в приемный покой. В просторном коридоре приемного покоя было тихо, только в перевязочной потрескивала кварцевая лампа, ее синий свет выбивался из-под двери, образуя на полу пятно. В регистратуре сидела молодая девочка, клевала носом – немудрено, пятый час! Коваль тихо постучала в окошечко, и она вздрогнула:

– Что вы хотели?

– Сегодня привезли ребенка, недавно, может, часа два назад. Мне нужно поговорить с врачом.

– Я посмотрю… – Девушка зашелестела листками журнала, а потом проговорила: – Да, неизвестный мальчик, на вид – одиннадцать месяцев или около того, сильный ушиб грудной клетки и подозрение на сотрясение мозга. А вы ему кто?

– Мать… – выдавила Марина, не понимая, что говорит.

Слава богу, девчонка не стала вникать в обстоятельства, а просто впустила в отделение, показав, где найти дежурного педиатра. Коваль вошла в знакомую ординаторскую и там обнаружила Валерку Кулика в компании привлекательной молодой женщины с огненно-рыжими волосами – они пили чай и о чем-то беседовали. Заметив Марину, Валерка вскочил и кинулся навстречу:

– Маринка! Ты какими судьбами к нам? Я нужен?

– Нет… а может, нужен, не знаю…

– Да что с тобой? – легонько встряхнул ее хирург. – Лица нет, случилось что-то?

– Я уже не понимаю, Валера… где дежурный педиатр?

– Я дежурный педиатр, – приятным голосом откликнулась женщина. – Вы ко мне?

– Да… к вам сегодня поступил ребенок из автомобильной аварии на Кузнецовском шоссе… мальчик…

– Есть такой мальчик, – кивнула она. – Вы ему кто?

– Я ему мать, – сжав руку Валерки так, что он тихонько охнул, произнесла Коваль.

– Что ж вы, мамаша, ребенка на ночь глядя с незнакомой девицей отправили, да еще по такой дороге? – укоризненно спросила докторша, покачав головой. – Сколько ребенку?

– Не знаю… – растерялась Марина, и тут уже Валерка выручил:

– Лара, ты не видишь, женщина в шоке? Завтра выясним все, проводи ее к ребенку. Нет, я лучше сам, отдыхай.

Он взял Марину под руку и повел из ординаторской.

– Погоди, Валера, – остановилась Коваль на самом пороге. – Как он?

– Ничего жизненно важного не задето, просто ушиб, а голову посмотрят завтра нейрохирурги. Сделаем томограмму, там видно будет, – откликнулась пышноволосая докторша, с любопытством глядя на странную мамашу.

– Спасибо…

В темном переходе между отделениями Валерка прижал бывшую коллегу к стене и спросил:

– Что за финт? Какой ребенок? У тебя их отродясь не было!

– Валера, это долгая песня, я не могу сейчас… ты просто помоги мне, ладно? Это мой ребенок, я тебя очень прошу… – Она ткнулась лбом в его плечо и всхлипнула, Валерка погладил ее по голове:

– Ну-ну, ты чего, Маринка? Твой так твой, как скажешь. Идем.

Он привел ее в детское отделение, в самый конец, к дальнему боксу у самого балкона, где лежали брошенные дети, «отказники», как их тут называют. В предбоксе сидела пожилая медсестра, пила чай и читала книжку в потрепанной обложке, а в самом боксе надрывались от крика шесть или семь ребятишек. Появление в палате врача не заставило сестру оторваться от приятного занятия, и Марина с Валеркой сами прошли к кроватке у окна, из которого нестерпимо сквозило, даже занавеска шевелилась и надувалась парусом.

– Вот он, – показав на сидящего в кроватке ребенка, проговорил Валерка. – Плачет…

Малыш держался обеими ручками за плохо покрашенные металлические прутья больничной кроватки, смотрел на вошедших и продолжал плакать.

Коваль приблизилась и взглянула на надрывающегося от плача мальчика, и в ней вдруг что-то перевернулось… Ребенок смотрел на нее такими же, как у Егора, глазами, полными слез. Осторожно, чтобы не причинить боли маленькому человечку, Марина взяла его на руки и прижала к себе, укачивая. Он был весь мокрый, как, впрочем, и все остальные его собратья по несчастью, но до этого никому не было дела – медсестра пила чай и читала книгу…

– Валерка, я ее сейчас грохну, – сквозь зубы процедила Коваль, еле сдерживаясь, чтобы не надавать бессердечной бабе по морде.

– Спокойно, мамаша, забирай своего и иди в коридор, я тут сам разберусь.

Марина прошла мимо медсестры, удержавшись от желания выбить из-под ее толстого зада стул, и остановилась в полутемном коридоре, по-прежнему прижимая к себе успокоившегося мальчика.

«Что я делаю? – пронеслось у нее в голове. – Что я делаю, господи, зачем?..»

Но потом вдруг Марина очень ясно поняла, что и зачем – ведь это сын Егора, его частичка, значит, это судьба. Он вернулся к ней таким образом, и она ни за что не откажется от этого ребенка, никому не отдаст. Да он никому и не нужен, скорее всего, ведь не пьющей же бабке его отдавать! В голове у Марины мгновенно созрел план, как оградить себя от маловероятных посягательств Нателкиной родни.

«Боже, скорее бы приехал Женька, скорее бы утро!»

Тем временем из бокса вышел Валерка, наподдавший, видимо, сестре по первое число:

– Ну, завтра я еще с заведующей переговорю! Заразы, как не дети тут лежат, а бичи и алкоголики! Идем, я у Ларки ключ от платной палаты возьму. Ты ведь тут останешься?

– Конечно. Ты сходи, я на посту посижу.

Пока он бегал в приемник и обратно, Марина сидела в кресле на посту, боясь шевельнуться, чтобы не разбудить уснувшего на ее руках пацаненка. В кармане куртки зажужжал мобильник, Коваль вздрогнула, но потом поняла, что это приехал Женька.

– Да, Женя.

– Ты где? – спросил Хохол.

– Я в детском отделении. Женька, он так плакал… представь, лежит в мокрых ползунках и плачет, и никто не подходит…

– Сама только не плачь, – остановил Женька. – Выйти можешь?

– Пока нет, я сижу с ним в коридоре, Валерка пошел за ключами от отдельной палаты. Я здесь останусь, с мальчиком…

– А Валерка в приемном?

– Да.

– Сейчас я с ним приду, – и Женька отключился.

Они появились через десять минут. Валерка открыл отдельную палату, отремонтированную, с хорошей мебелью, провел Марину внутрь, кивнул Хохлу, чтобы присоединялся, а потом, замкнув дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на обоих:

– А теперь, уважаемые, колитесь – что задумали? Чей это киндер?

– Мой, я же сказала, – укладывая ребенка в кроватку, откликнулась Марина.

– Марина Викторовна, дорогая, не лечи меня – не первый день знакомы. Ты еще на пятом курсе сделала себе одну хитрую и необратимую операцию, я ж тогда медбратом в гинекологии работал, запамятовала? Так я слушаю – чей ребенок?

Выбора не было. Кулик сказал правду – об ее операции он знал, потому что действительно работал в отделении гинекологии и дежурил в тот день, когда Марина уговорила врачей помочь ей решить проблему с нежелательными беременностями. Так что не было смысла упираться и выдумывать что-то дальше. Коваль вздохнула:

– Валера, это ребенок моего мужа. Но теперь он остался круглым сиротой – мать разбилась насмерть, а ему повезло. Я все сделаю, как положено, никто не узнает, но я тебя прошу – никому не проговорись. – Она пристально посмотрела в его глаза. – Валера, ты меня знаешь – если вдруг…

– Ой, опять за свое? – поморщился Кулик. – Я работаю на тебя, а ты все мне угрожаешь! Совет хочешь? Легализуй его как можно скорее, лучше прямо завтра с утра, вернее, сегодня уже – время-то к шести, – взглянув на часы, проговорил Валерка. – Скоро менты приедут, спецсообщение ушло уже. Пока он неизвестный, ты еще можешь как-то повлиять, а потом… При матери не было документов, иначе была бы фамилия.

– У меня все ее документы, – буркнул Хохол, протягивая Марине газетный сверток, в котором оказался Нателкин паспорт и свидетельство о рождении Ильи Петровича Лаврова. – Шняга, а не имя! – заглянув в бумаги, прокомментировал Женька.

– А ему всего десять месяцев, это он просто с виду такой большой, – заметил Валерка, тоже всматриваясь через плечо Коваль в документы.

– Прекрасно. – Она взяла зажигалку и пошла в туалет, подожгла все бумаги и спустила пепел в унитаз. – Все, нет больше никакого Ильи Лаврова, есть только Егор Егорович Малышев, которому в ноябре исполнится ровно год.

– Ох, аферистка ты, Маринка! – покачал головой Хохол. – В ЗАГС-то сама поедешь?

– Сама. Только с кем теперь Егора оставлю? Тут сестры – жуть просто, дрова охранять – и то не доверишь.

– Дашку привезу.

– Долго…

– Так, с вами все ясно, а мне работать надо, – подал голос Валерка. – Пойду я, а то мне еще весь день.

– Спасибо тебе. – Коваль взялась за сумку, но Валерка замахал руками:

– Сдурела? Ничего не надо, это ж ребенок! Я к тебе еще приду после смены.

– Валер, последняя просьба – врача нормального подыщи, а?

– Не вопрос – Ларке скажу, она будет вести. И вообще… ты ведь у нас мать молодая, неопытная… ты бы ее на зарплату к себе посадила, как меня, – она девка грамотная, я ей и своих доверяю, – посоветовал Валерка. – Поговорить с ней?

– Не надо, я сама. Пусть придет, как сможет.

– Договорились. Зовут ее Лариса Алексеевна. Ну, бывайте, родители! – и Валерка ушел.

Марина опустилась на кровать и обхватила руками голову, не зная, с чего теперь начать расхлебывать заваренную кашу. Хохол присел рядом, обняв за плечи:

– Ну вот, стал мой котенок мамкой, а что делать с этим, не знает!

– Не смешно! – отрезала она. – Дай куртку, там телефон.

– Зачем тебе?

– Ветке позвоню, пусть подскочит, посидит с Егором, пока я в ЗАГС поеду.

– Тоже верно. А то пока это я за Дашкой мотну, пока обратно…

Ветка спросонья не могла никак сообразить, о чем речь, и тогда Марина просто попросила ее приехать в больницу и снизу позвонить на мобильный. Пока Коваль разговаривала с подругой, Женька подошел к кроватке, где спал Егор, и, облокотившись о металлический бортик, рассматривал мальчика.

– Знаешь, а ведь он вылитый Малыш – и глаза, и лоб, и рот… как сфотографировала, курва!

– Так и хорошо – никто не докопается. Жень, ты езжай, поспи. – Марина потрепала его по волосам, и он обнял ее за талию, привлекая к себе:

– Лучше ты ложись, вздремни, а то скоро пацан проснется. Ложись, я посижу.

Марине удалось немного поспать до обхода, Женька разбудил ее, едва только вошла докторша.

– Вставай, Марина, доктор…

– Да-да, сейчас, – Коваль села на постели и потрясла головой. – Черт… Доброе утро, Лариса Алексеевна.

– Доброе утро, Марина Викторовна, – улыбнулась она приветливо. – Как мальчик?

– Спит…

Докторша осторожно откинула одеяло в кроватке, потрогала животик, и Егор завозился, открывая глаза.

– Проснулся, красавчик? Вот так, потянемся немного, молодец… – приговаривала она, осматривая его. – Ну, что, Марина Викторовна, думаю, проблем особых нет, мальчик хороший, здоровый, зубки режутся… Сегодня с нейрохирургами проконсультируем, головку посмотрим, полежите недельку, а там видно будет. Мне бы только данные в историю записать, а то идет как неизвестный. – Она вопросительно посмотрела, и Марина ответила:

– Зовут его Егор Егорович Малышев, родился седьмого ноября прошлого года, прописан в поселке «Парадиз», улица Новая, семь. Отец погиб, есть только я… мои данные тоже нужны?

– Да, конечно.

– Коваль Марина Викторовна, прописка та же.

– Беременность первая? – не отрываясь от истории, спросила Лариса, и Марина вздрогнула – какая беременность…

– Что? – пробормотала она растерянно, стараясь не встретиться взглядом с сидящим на кровати Женькой. – Я бы хотела поговорить с вами, Лариса Алексеевна. Женя, выйди на пять минут.

Хохол вышел, плотно закрыв дверь, а Коваль повернулась к севшей за столик докторше:

– Лариса Алексеевна, Валера рекомендовал мне вас как грамотного педиатра. У меня есть предложение – вы не хотели бы стать в моем доме кем-то вроде семейного врача? Я не буду беспокоить вас по пустякам, только если вдруг мне понадобится консультация специалиста. Естественно, услуги оплачиваются отдельно, плюс ездить в «Парадиз» на электричке вам тоже не придется.

– Марина Викторовна, давайте начистоту, – сказала докторша, глядя на сложенные перед ней на столе стопкой одноразовые пеленки. – Валера намекнул мне, кто вы такая, да я и сама тоже наслышана. Я соглашусь, но только если моя работа будет исключительно по специальности.

– А я разве предложила что-то другое? Мне казалось, я довольно четко изложила просьбу – мне нужен свой педиатр, которому я смогу доверить здоровье моего сына. В чем вы увидели подвох?

– Нет-нет, не подвох, – облегченно улыбнулась докторша. – Я согласна.

– Вот и хорошо. Теперь у меня первый идиотский вопрос – чем я должна кормить ребенка? Я надеюсь, вы поняли, что я не настоящая мать, не биологическая, скажем, поэтому мои вопросы могут показаться… странными.

На красивом лице докторши не мелькнуло ни тени удивления. Она не первый день работала в больнице и могла отличить родную мать от приемной.

– Я напишу список того, что нужно ребенку возраста Егора, а вы отправьте кого-нибудь по магазинам.

– Спасибо. И еще одно – возле этой палаты через два часа будет охрана, мои люди, поэтому предупредите заведующую отделением. Я обещаю, что шума от них не будет.

– Хорошо.

Она накидала на листке приличный список и вышла, вместо нее появился Женька с горячей пиццей в коробке и пачкой яблочного сока:

– Котенок, «Шар»-то еще закрыт, а тебе поесть надо. О, боец проснулся? – заглянув в кроватку, улыбнулся Хохол. – Здорово, кореш!

– Отойди, на хрен! – вполголоса рявкнула Марина. – Чтоб я не слышала, как ты рядом с ребенком по фене чешешь, – прибью!

Хохол фыркнул:

– Доброе утро, маленький лорд! Дозволено ли будет мне, недостойному, облобызать щеку вашей достопочтенной маменьки? Так пойдет? – спросил он, насмешливо глянув на Марину, и она тоже засмеялась:

– Пойдет. Прости меня.

– Нормально, котенок, ты правильно сказала. Ешь, а то Ветка скоро прискачет.

Пока Коваль пыталась запихнуть в себя хоть кусочек пиццы, Женька носил по палате на руках не желавшего лежать в кровати Егора. Удивительно, но мальчик совершенно не боялся чужих людей, и это было скорее минусом при их образе жизни. Хорошо, что он еще маленький, можно воспитать его так, как нужно. Зазвонил телефон – это оказалась Ветка.

– Женька, встреть ее внизу.

Передав Марине ребенка, Хохол пошел вниз, а она присела на кровать, усадив на колени Егора:

– Что, братец, посидишь сейчас с Веткой, а я поеду дела делать. Да и приодеть тебя надо, негоже Малышеву в чужих обносках ходить. Ты ж у меня наследник всего на свете, Егор Егорыч, вот так…

Вошедшая Ветка едва не рухнула, увидев подругу с ребенком на руках:

– А я решила, что Хохол гонит! Значит, правда?

– Как видишь. Слушай, мне некогда, ты побудь здесь с Егором, я только в ЗАГС и по магазинам, а потом поговорим. – Марина передала ей мальчика и оделась, прихватив мобильник и сумку. – Ничего не бойся, за дверью Сева, если что – звони! – чмокнув подругу в щеку, а Егора в макушку, она вышла из палаты, бросив сидящему на стуле Севе: – Севочка, никого не пускать, кроме той докторши, что приходила.

– Хорошо, Марина Викторовна. Генка с пацанами внизу.

– Спасибо.

В ЗАГСе Маринин кошелек сделался легче на полторы тысячи долларов, зато в руках она держала свежевыписанное свидетельство о рождении Егора Егоровича Малышева, в графе «отец» значился Малыш, а в графе «мать» – Марина Коваль. «Все, теперь попробуй, докажи, чей это ребенок!»

Сев в «Хаммер», Коваль закурила и велела водителю:

– В торговый центр, Юра.

Он вздернул брови, но подчинился, подкатив к самому крыльцу. Гена пошел с хозяйкой, незаметно оглядываясь по сторонам, и удивленно остановился возле дорогущего бутика детских товаров:

– А сюда-то вам зачем?

– Сыну хочу гардероб подобрать, – спокойно отозвалась она, игнорируя вытянувшееся от удивления лицо телохранителя, и вошла в бутик.

Вокруг сразу забегали две продавщицы, оценив стоимость вещей и ювелирных украшений:

– Вам помочь, подсказать что-нибудь?

– Девочки, моему сыну десять месяцев, он довольно крупный парень, будьте добры, подберите мне все, что нужно, на осень и на зиму, хорошо? – Коваль улыбнулась им, и девочки поняли, что чаевые в кармане.

– Может быть, кофе? – предложила одна из них, и она с удовольствием согласилась.

Марина пила кофе, девочки-продавщицы старательно подбирали вещи, а Гена изучающе смотрел на нее.

– Что? – не вынесла Коваль взгляда телохранителя.

– Я не понял – мы сейчас кому тряпки покупаем?

– Гена, для бывших спецназовцев повторяю – для моего сына. Понимаешь, сын у меня, Егор, десять месяцев. Догнал?

– Не особенно, – признался он.

– Ладно, приеду домой, соберу вас всех и растолкую. А пока просто прими к сведению, договорились?

– Чудите, хозяйка, – покачал головой Гена. – Господи, они что – весь магазин сюда притащили? – ахнул он, оглядев принесенные девочками вещи.

Марина долго и придирчиво копалась в тряпочках, отобрала только то, что ей понравилось, но и этого оказалось изрядно. Бросив на стол кредитную карту, добавила к ней еще сто долларов:

– Это вам за помощь, девочки.

– Приходите к нам, будем рады помочь, – почти хором отозвались они.

Гена подхватил три огромных пакета, и они поехали в больницу, по дороге заскочив на рынок за фруктами. Этот момент Марина поручила Гене, иначе директор рынка Гурген умер бы от страха, узнав, что Наковальня гуляет по фруктово-овощным рядам. Телохранитель справился с заданием «на ура», принес целый пакет винограда, яблок, груш и персиков.

– Ну, думаю, на сегодня все, поехали, а то там Ветка с непривычки воет, наверное.

Но Марина ошиблась – ведьма прекрасно поладила с Егором, они чему-то весело смеялись, глядя в окно.

– Ой, Егорка, а вот и мама приехала! – повернувшись к двери, сказала Ветка, и Коваль вздрогнула от неожиданного определения.

– Привет! Как вы тут, не подрались? – Она пошла в душевую помыть руки, потом взяла Егора на руки, потрепала его за щеку: – Ты тетю не обижал?

Он широко улыбнулся ей, демонстрируя четыре зуба, как у зайца. У Марины опять что-то защемило в груди, и она едва не заплакала, уткнувшись лицом в грудь мальчика. Но спрятаться от подруги не удалось – Ветка заметила, подошла, обняла сзади за талию, положив на плечо голову:

– Ну, что ты? Все хорошо, Маринка, не надо. Смотри, какой мальчишка славненький, не плачь, а то он тоже надулся, заревет.

– Все, Ветуля, не буду, – пробормотала Коваль, стараясь справиться с собой.

Ветка еще посидела, помогла Марине накормить Егора, выпросила утюг у сестры-хозяйки, погладила несколько ползунков и пару кофточек, а остальное забрала с собой:

– Постираю и завтра привезу. Ты давай держись, не реви, маманя! Ой, блин, умора: Коваль – мамочка! Поеду, Кольку обрадую, что он дядей стал!

– Вета, ты поняла? Никто не должен знать, где мать этого ребенка, он мой, – предупредила Марина. – Просто никто не знал, я не говорила.

– Не переживай, дорогая, все будет хорошо. – Ветка поцеловала ее, поправила одеяльце на уснувшем Егоре и уехала.

Коваль умылась, собрала волосы в хвост и села у кроватки, задумчиво глядя на спящего ребенка. Вот и приобрела себе головную боль на всю оставшуюся жизнь. Но поступить по-другому просто не было возможности – это сын ее мужа, и позволить ему отправиться в детдом Марина не могла. Значит, он будет жить с ней, будет считать ее матерью. Размышления прервала Лариса Алексеевна, вошедшая в палату вместе с заведующим нейрохирургией Алексеем Ивановичем.

– Ба, какие люди! Марина Викторовна? – протянул он, разглядывая бывшую пациентку. – А я слышу – Коваль, Коваль, даже не понял, что это о вас! Сын? – кивнул он на кроватку.

– Да, Алексей Иванович, сын. Попал в аварию с няней, – соврала Марина легко и естественно, словно всю жизнь этим и занималась.

С эскортом в виде Севы они добрались до нейрохирургии, там Егора долго укладывали в кабину томографа, потом так же долго изучали полученные снимки, но, к счастью, ничего не нашли, и Марина с облегчением перевела дыхание.

– Забирайте своего крикуна, Марина Викторовна, вот уж точно, мамин сын, – пошутил заведующий, и она тоже улыбнулась – пусть. – Как же вы решились рожать? Возраст, ранение в позвоночник, да и в голову тоже ведь было, кажется?

Она пожала плечами и не ответила, устав придумывать что-то и нагромождать одну ложь на другую.

Обратно возвращались вдвоем с Севой, и он, стараясь не смотреть на хозяйку, проговорил:

– Трудно будет, Марина Викторовна… всю жизнь менять придется, все предусмотреть – теперь вы вдвое уязвимы, чем раньше.

– Знаю, Севочка. Слава богу, войны нет, Макар мертв, с Вороном у нас любовь и взаимопонимание, так что время есть. Придется няню найти, только где взять?

– Так ведь надо такую, чтоб у нас жила и язык за зубами держать умела.

– Правильно мыслишь. Дальше.

– А дальше… у Генки сестра есть старшая, в прошлом году муж погиб в Чечне, ребенок умер, когда ему три года было. У нее педагогическое образование, женщина надежная, спокойная. Я поговорю с Генкой, хотите? Не понравится, другую поищем.

– Давай попробуем, – согласилась Марина.

В палате ждал Хохол с букетом желтых хризантем и пакетом Марининых вещей.

– Вы где бродите? – накинулся он на Коваль. – Я чуть с ума не сошел! Звоню, а телефон вне зоны!

– Да не ори ты так! Ребенка напугаешь! На обследование ходили, в подвале телефон не принимает, – прошипела она, осторожно укладывая задремавшего Егорку на свою кровать.

– Спит? – перейдя на шепот, спросил Хохол. – Все нормально?

– Нормально.

– Иди-ка сюда. – Он притянул Марину к себе, выталкивая из комнаты в душевую. – Я соскучился, котенок…

– Остановись! – Она уперлась руками в его грудь, и Хохол отступил, усмехнувшись, прислонился к стене, глядя на Марину влюбленными глазами.

Выйдя из-под душа, Марина первым делом кинулась к Егору – он уже не спал, сидел на кровати и ковырял ее мобильный, оставленный впопыхах на подушке.

– Ах ты, разбойник! – засмеялась Коваль, забирая у него телефон. – Я думаю, он спит, а он тут мою мобилку разбирает! Жень! Он мне всю трубу обжевал!

Марина переодела Егора в сухие штанишки и носочки, усадила на колени и стала кормить кашей. Аппетит у парня оказался отличным, немудрено, что у новоявленной мамаши руки болели после сегодняшней прогулки. Хохол от этой картины впал в маразм – опустился на колени рядом со стулом, на котором они сидели, обхватил Марину вместе с Егоркой обеими руками и прослезился:

– Ты не представляешь, как сейчас выглядишь… красивая такая… и мальчишка… Господи, котенок, ведь я так мечтал об этом…

– Теперь имеешь. Неси салфетки, наследник штаны опять намочил.

Хохол фыркнул, легонько щелкнул Егора по носу:

– Ты такой же, как твой папка, – чуть только кто-то к вашей мамке хоть на шаг приблизился, так сразу все сделаете, чтобы отогнать!

Марина улыбнулась, дотягиваясь до столика, на котором лежали сухие ползунки, переодела Егора и сунула его на руки Хохлу:

– Подержи-ка, я халат переодену.

Женька наблюдал за ней блестящими глазами, осторожно прижимая к себе маленького Егорку…

Через неделю Марину с сыном выписали, не найдя у мальчика никаких отклонений. Сидя вместе с ним в джипе, Коваль думала о том, как теперь повернется жизнь – его, ее, Женькина. Конечно, Бес не будет в восторге, но ведь здесь другой случай, и, в конце концов, этот мальчик – его двоюродный племянник, так что…

В доме начался переполох – Женька еще в первый день велел переделать одну из гостевых спален, отчего Даша просто обалдела. Но за неделю бригада строителей перепланировала любимую Веткину комнату в красивую, уютную детскую, пробив туда еще и дверь из Марининой спальни. Хохол вместе с Веткой выбрали мебель, а Колька привез полмашины мягких игрушек, завалив ими целый угол. Даша, глядя на то, как Марина поднимается по лестнице с Егоркой на руках, украдкой вытерла глаза.

– Не реветь! – шутливо пригрозила хозяйка. – Никто не умер, наоборот даже – родился, да, Егорушка? Пойдем посмотрим, что они тут нам за комнату приготовили! Не понравится – головы пооткручиваем, правда, мой маленький?

Егорка смеялся, ухватив ее за выбившуюся из узла волос прядь. Комната привела его в полное замешательство – едва оказавшись на полу, он уцепился за Маринины брюки и попытался встать на ножки, она помогла, и мальчик, пошатываясь, смотрел на валяющиеся повсюду игрушки и машинки.

– Что, нравится? – Марина присела на корточки, придерживая его, чтобы не упал, и потянулась к лежащему рядом медвежонку. – Смотри, сынок, какой мишка!

Егорка схватил его двумя руками и не удержался, упал на попку, и Марина испугалась, что сейчас раздастся рев, но он был так увлечен игрушкой, что не заметил такой мелочи. Коваль погладила его по головке, он улыбнулся, повернувшись к ней, и снова занялся медвежонком.

– Вы идите, Марина Викторовна, займитесь собой, я с ним побуду, – предложила Даша, у которой просто руки чесались потискать малыша.

– Я только в душ и кофе выпью.

– Не торопитесь, отдыхайте, у меня все равно уже дел нет.

Марина приняла душ, выпила кофе, покурила на балконе, глядя на бегающих по двору собак.

«Придется цепи укоротить и намордники надеть, ведь Егору нужно гулять, а эти волки запросто могут его покалечить или напугать».

Сзади раздались шаги, потом перед глазами возник огромный букет хризантем, протянутый из-за спины Хохлом:

– Котенок, с возвращением тебя, любимая!

Она повернулась к нему, поцеловала в губы:

– Спасибо тебе, родной. Я обожаю хризантемы… Денег взял, дорогой? – Марина потерлась носом о его плечо и заглянула в серые глаза.

– Немного, котенок, – на подарки хватило. Егорке машину купил – закачаешься, настоящая «Ауди», только маленькая, на аккумуляторе. Завтра опробуем.

– Обалдел, Женька! Он ведь еще маленький!

– Вырастет.

– Жень, надо собак в намордники нарядить, а то вдруг ребенка напугают, – поделилась она своими опасениями, но Женька и без нее догадался:

– Уже, котенок, уже все сделано, это просто пока они так бегают, завтра утром все будет как надо, Кот в город вечером смотается, купит. Где пацан-то наш?

В это его «наш» было вложено столько нехарактерной для Хохла нежности и заботы, что Марина почувствовала огромную благодарность.

– Жень… ты не сердишься, что я с тобой не посоветовалась?

– Что ты глупости городишь? – с укоризной произнес Женька, целуя ее в нос. – Он же сын Малыша, как я могу тебе советовать? Мое дело принять твое решение. Раз он нужен тебе, значит, и мне тоже нужен, и теперь я буду ему за отца, которого у него нет.

– Женя… Женечка, спасибо тебе, любимый, – проговорила она, пряча лицо на его груди и всхлипывая. – Ты у меня такой… такой…

– Какой? Ну, какой я у тебя, котенок? – ласково спросил он, вытирая ее глаза. – Я просто тебя люблю и люблю все, что и ты любишь. Идем, а то Дашка прихватила там нашего сына.

Спокойная, рассудительная Дарья походила сейчас на расшалившуюся школьницу – они вместе с Егоркой ползали по полу на коленях, катая машинки.

– О, ну, все! Впала Даша в детство! – прокомментировал Хохол, садясь на пол и поманив Егорку к себе. – Иди, мужичок, поиграем. А тетки вон пошли отсюда! Не бабское дело с машинами возиться.

– Пойдем, Даша, пора Егору ужин готовить, будешь меня учить, – поняв, что Женька хочет остаться один с ребенком, Марина потащила домработницу на кухню.

– Оно вам надо? Я вроде не увольняюсь, – протестовала Даша. – Сама приготовлю.

– Даша, пусть Женька с ним пообщается, – тихо сказала Коваль, усаживаясь на высокий табурет перед барной стойкой. – Ему хочется быть отцом, понимаешь? Он так хотел ребенка и теперь получил его, так пусть прочувствует.

– Как же вы теперь будете, Марина Викторовна? С ребенком-то?

– Няню наймем, охрану приставим. Что же делать, Дашенька, ведь нет у него никого, кроме меня. Егор Сергеевич не простил бы мне, если бы я отдала его в детдом.

– Какой детдом, вы что! Я же не об этом, – у Даши едва кастрюлька не выпала из рук от этих слов. – Как можно! Я про то говорю, что трудно будет с делами управляться, когда ребенок в доме.

– Я и говорю – няню поищем.

На лестнице раздались шаги и смех, потом в кухню ввалился Хохол, на шее которого закатывался от радости Егорка.

– Вот и мама наша! Егорка, где мама? – Но мальчик никак не реагировал на эти слова, он просто весело смеялся, глядя на Марину с Дашей. – Котенок, возьми его, я покурить схожу.

Взяв у него Егорку, Коваль пошла в гостиную, села на диван, чуть покачивая мальчика на руках. Он положил одну ручку ей на грудь, засопел носиком… и Марина вдруг расплакалась, пожалев о том, что никогда уже Малыш не увидит этой картины – жена и сын, мирно посапывающий у нее на руках. За этим занятием ее поймал Хохол:

– Если ты не прекратишь распускаться, я тебя выпорю! Что ты плачешь?

– Ты не поймешь…

– Объясни, чтоб понял.

– Женя, я не могу отделаться от мысли, что Егор так и не смог взять на руки своего сына и что в этом виновата я…

– Если даже это так, то теперь тебе не в чем себя упрекнуть – мальчик живет в твоем доме, именно ты заботишься о нем, именно ты – его мать, – спокойно сказал Хохол, садясь рядом и осторожно погладив Егорку по розовой щечке. – Не грузи себя тем, чем не надо. Видишь, как дремлет? Ох, котенок, если бы ты знала, что у меня сейчас в душе творится!

– Представь, что творится у меня! – невесело усмехнулась она в ответ. – Скоро вернется Бес, мне придется ему рассказать. Знаешь, что будет?

– Знаю. Но ведь с тобой вообще все не так, как обычно бывает, братва и так на многое глаза закрывает. Значит, и это проглотят.

Хохол старался говорить уверенно, но в душе тоже переживал. То, что люди не задумывались о своем бригадире как о женщине, было следствием огромного труда Сереги Розанова. Да и Женька постоянно пресекал все разговоры на эту тему, которые пусть редко, но все же возникали. И вот теперь появление у Коваль ребенка… Никто не возьмется предсказать реакцию пацанов на этот шаг Марины. И потом – Бес… И Коваль тоже думала об этом:

– А если нет? Если Бес рогом упрется, ведь у него бывает? Что тогда? – Марина смотрела на дремлющего ребенка и понимала, что теперь ни при каких условиях не расстанется с ним, не отдаст никому, даже если сто Бесов на шею сядут.

– Маринка, не надо раньше времени. Все обойдется, вот увидишь – ты ж никогда не лезла вперед, а это что-то значит. Ведь могла после Строгача все под себя забрать, да и после Бурого тоже, но ты ж не стала, ты ж понимаешь, что тогда тебе не жить – не по понятиям, чтобы баба над мужиками стояла. Я тебе отвечаю, все это уважают. И сейчас объясним – поймут.

– Женька, я знаю, что делать. Я все отдам тебе, буду жить спокойно, Егорку воспитывать, а ты встанешь на мое место.

– Я не к тому, – смутился Хохол. – Ты что, думаешь, будто я сплю и вижу, как бы тебя подвинуть?

– Женя, я никогда не думаю настолько плохо о своих близких, – положив голову на его плечо, сказала Коваль. – Ни про Серегу Розана я так не думала, ни тем более про тебя. Просто сейчас такой момент, что мне придется выбирать между ребенком и делом.

– Да не придется тебе выбирать, я тебе точно говорю. Знаешь, какой базар пошел среди наших пацанов? Что, случись Бесу на тебя наехать, беспредел начнется, мы его и устроим, не сомневайся. Малыша все помнят, он, хоть и бывал крутоват, зря никого не притеснял. Так что, если вдруг чего, – неизвестно, кому хуже будет.

Словом, Хохол ее успокоил. Конечно, беспредела она не допустит, помнит, как это бывает, но теперь зато она знала, что никто из ее людей не осудил этот поступок, скорее наоборот.

Понемногу Марина привыкла к своей новой роли, с удовольствием возилась с Егоркой, он тоже вполне освоился в доме, ковылял пока еще неуверенно, то и дело шлепаясь на коленки и продолжая путь на четвереньках. Коваль брала его с собой всюду, боясь оставить хоть на секунду, пока не найдет няню. Хохол купил специальное кресло для машины, и Егорка теперь все время был рядом с ними. Больше всех доставалось в этой ситуации водителю Юрке – Хохол орал, как подорванный, если стрелка спидометра приближалась к отметке «сто»:

– Ты что, урод, не понимаешь?! У тебя ребенок в машине!

– Марина Викторовна, да скажите вы ему! – отбивался Юрка. – Что теперь – сорок километров в час ездить будем? Это внедорожник, а не велосипед!

– Остыньте оба! Женька, прекрати маразм – Юра нормально водит, это ведь не я за рулем, успокойся.

Но Хохол все равно оставался при своем мнении.

Марине очень помогала Ветка, постоянно приезжала, оставалась с Егоркой, если Коваль не могла взять его с собой, привозила ему подарки, баловала. Хохол даже ревновал ее к мальчику. Кроме того, он постоянно заводил разговоры о том, что недурно бы ведьме выйти замуж и завести своих детей, а не зариться на чужого сына.

Последний такой разговор состоялся во время футбольного матча, куда они явились все вместе и сидели в крытой отапливаемой ложе.

– Да за кого? – отбивалась Ветка, порядком уставшая от однообразия темы.

– А Колян – чем не жених? Живете все равно вместе, осталось только узаконить.

– Ой, Женька, отстань! – отмахнулась Виола. – И про Кольку… я ведь не живу с ним, ты не знал?

– Опять? – удивилась Марина, отбирая у Егора программку, которую тот пытался попробовать на зуб. – Я думала, у вас все наладилось.

– Маринка, ты подумай, как может наладиться то, что изначально не должно было начинаться? Ты была абсолютно права, когда едва не прибила меня за эту интрижку с твоим племянником. – Ветка достала было свои сигарки, но вспомнила, что здесь ребенок, убрала обратно.

– Женя, возьми Егора, прогуляйся вниз, пока игра не началась, – попросила Коваль, передавая ему мальчика. – Только пусть с тобой Сева идет.

– Не доверяешь?

– Боюсь.

– Понятно, – усмехнулся Хохол. – Вот так, Егорыч, мамка у нас стала такая трусиха, даже мне не доверяет. Ладно, прихватим дядю Севу.

Он вышел, и в стекло ложи Марина увидела, как он подзывает Севу, и они вместе спускаются на поле, как почтительно пропускает их стоящий на лестнице мент в лейтенантских погонах. Вынув сигарету, Марина закурила, протянула руку к стоящему на столике термосу:

– Кофейку хочешь, Ветуля?

– Давай. Знаешь, я только теперь поняла, насколько ты оказалась права. Он такой восторженный, романтичный мальчик, он горя в жизни не видел, ему все в розовом цвете рисуется. – Ветка вздохнула, выпуская дым колечками. – Я просто не могу портить ему жизнь. Как подумаю, что будет, если он вдруг узнает обо всем… о тебе, о своем отце… Господи, жить не хочу.

– Так, прекрати! – решительно отрезала Коваль, доставая из сумки фляжку с коньяком. – Взбодримся?

– Ты стала как продуманная алкашка – в сумке заначку носишь! – улыбнулась подруга, смахивая с ресниц слезы. – От кого прячешься?

– От высокоморального уголовного элемента! – пошутила Марина, разливая коньяк в стаканчики. – Правильный стал – кошмар! Не пей, не кури, на машине не гоняй. Уже не помню, когда за рулем сидела, в постели скукотища – орешь, мол, на весь дом, ребенка напугаешь! Караул, короче! Не дом, а зона строгого режима.

Ветка посмеялась, взяла стаканчик, и они выпили за себя, красивых и умных.

– И что теперь думаешь делать, Ветуля? – спросила Марина, морщась от резкого вкуса коньяка, принятого без закуски.

– Да не знаю я, – с досадой отмахнулась ведьма. – Жить буду.

– Тебя не поймешь – то не хочу, то буду… Неужели нет в этом городе мужчины, с которым ты смогла бы нормальные отношения создать, а?

– Нет, – подтвердила она, снова закурив. – Да ты и сама знаешь – посмотри, кто рядом с тобой.

– А что не так?

– Ой, Коваль, прекрати – сейчас будешь меня убеждать, что у вас любовь до гроба? Кому очки втираешь – мне? Я тебя насквозь вижу – разве такой мужик должен быть с тобой? Это так, от безысходки.

– Сейчас поругаемся, – спокойно предупредила Марина. – Прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда ты лезешь в мою жизнь.

– Я не лезу. Мне просто обидно, что такая баба пропадает рядом с уголовником.

– Ветка, пошла ты на хрен! – разозлилась Коваль, опрокинув в одиночку еще стаканчик. – Это моя жизнь, и она меня устраивает, понимаешь? И мне наплевать, кем он был раньше!

– Ой, ты стала похожа на заезженную пластинку! – поморщилась Ветка. – Одно и то же по сто раз! Самой-то не смешно?

– Не смешно.

– Да-а, дорогая, стареешь. Захотелось гнезда и насиженных яиц.

– Так, все! Еще слово – и не обижайся!

Неизвестно, чем кончилась бы беседа, но вернулся Хохол с Егоркой, и лицо ведьмы мгновенно преобразилось, став приветливым и кукольным, как обычно:

– Мальчик мой пришел! Ну-ка, иди к тете! Вот так, садись, будем футбол с тобой смотреть.

От Хохла не укрылось выражение Марининого лица и закушенная губа – верный признак того, что она очень зла и не может справиться с собой.

– Что-то случилось? – спросил он, наклонившись к ее уху.

– Отвали!

– Понял. – Он сел за ее спиной, закинув ногу на ногу. – А какого хрена вы тут бухаете, интересно?

– Я же сказала – отвали!

Хохол замолчал, а Коваль так и не могла успокоиться, встала и вышла из ложи, прихватив сигареты. Возле нее сразу возник Сева:

– Куда вы, Марина Викторовна?

– Покурю пойду, а то там Егор.

– Я провожу.

Они спустились в подтрибунное помещение, Марина села на диванчик в холле, закурила, Сева устроился рядом.

– Слушай, Сева, а ты не в курсе, что за дела у него с автосервисами? – спросила она, зная, что Хохол несколько раз брал его с собой.

Сева замялся – вопрос ему совершенно не понравился, она это видела.

«Та-ак, значит, Женечка замутил что-то не совсем законное, раз Сева мается и мучительно придумывает, что бы такое сбрехать хозяйке…».

– Что молчишь? Не придумал?

– Марина Викторовна, это не мое дело, вы бы у него спросили…

– И у него спрошу, не сомневайся, но сейчас хочу тебя послушать.

– Марина Викторовна…

– Я тридцать четыре года Марина Викторовна, и дальше? Сева, говори, я Хохлу не скажу, обещаю.

Охранник тяжело вздохнул, потупив глаза, а потом тихо ответил:

– Там возле Кузнецова в сервисе угнанные машины перебивают и отправляют дальше, Женька в доле.

«Ну, прекрасно! Нашел маленький прибыльный бизнес!»

– Сева, в следующий раз, когда он туда поедет, намекни мне.

– Зачем?

– Лишний вопрос.

– Я понял.

«Я покажу ему, как за моей спиной такие дела проворачивать! Эти сервисы раньше принадлежали Мамеду, теперь вроде как бесхозные, но кто их, горцев, разберет… И потом я хрен докажу, что это лично Женькина инициатива».

Половину игры Марина пропустила, но не потеряла ничего – счет так и не открыли, Младич нервно бегал по бровке поля и размахивал руками. В ложе царила идиллия – Егор так внимательно наблюдал за происходящим на поле, что Коваль даже удивилась – обычно шебутной и беспокойный, он вдруг сидит себе спокойно и только головенкой крутит.

– Ты где была? – поинтересовался Хохол, когда она вошла.

– Курила.

У Марины просто руки чесались съездить ему по физиономии, но она сдержалась – успеет. В перерыве Коваль взяла Егорку и пошла с ним на поле, сопровождаемая Севой и Данилом. Егорка увидел мяч, потянул к нему ручки, и один из разминавшихся запасных катнул ему желаемую игрушку. Сева с Данилой встали с двух сторон и подталкивали Егору мяч, когда тот выкатывался слишком далеко на поле, а мальчик старался ударить его ногой, что, разумеется, удавалось с большим трудом, так как толком ходить он еще не мог. Забаву прервал начавшийся дождь, Сева подхватил на руки Егора, Данила достал зонт, раскрыв его над ними, и все вернулись в ложу.

– Холодно стало. – Марина поежилась, пряча руки в рукава куртки, Хохол повернул ее к себе и стал согревать вмиг замерзшие пальцы своим дыханием.

– Перчатки принести?

– Да, в бардачке лежат.

Отправив Севу за перчатками, Женька внимательно посмотрел ей в глаза:

– Ты мне не нравишься – что случилось?

– Не нравлюсь – уходи, не держу.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, не переводи стрелки! С кем ты ходила курить?

– Не твое дело.

– Хорошо, не мое. И что это «не мое дело» тебе сказало такого, что ты в лице изменилась?

– Отвали, Женька! – Но продолжить разговор не пришлось – вбежал Сева, почему-то без Марининых перчаток, что-то прошептал на ухо Хохлу, и тот, стремительно сорвавшись с места, выскочил из ложи.

– Что происходит? – недоуменно спросила Коваль у Ветки, но та тоже не поняла. – Данила! – крикнула Марина и, когда он вошел, спросила: – В чем дело?

– Не знаю, Марина Викторовна.

– Врать не умеешь, – заметила она, вставая. – Кто у двери?

– Аскер.

– Идем к машине.

– Марина Викторовна, Жека велел не выпускать вас, – твердо произнес Данила, вставая в дверном проеме.

– А кто, на хрен, такой Жека?! – заорала Коваль, забыв, что здесь ребенок. – Я тебя спрашиваю – кто такой Жека?!

– Ну…

– Так вот – это «ну» ничего не может велеть мне, понятно?! Пошли! – Марина оттолкнула растерявшегося Даньку и полетела вниз, успев крикнуть Аскеру:

– Войди внутрь и там замкнись! Башку оторву, если что!

Данила едва поспевал за хозяйкой, даже каблуки ботинок не мешали ей бежать по скользким мокрым ступенькам, даже больная нога.

Возле джипов, припаркованных за стадионом, подальше от любопытных глаз, стояли Хохол, Сева и Юрка, о чем-то разговаривали, отчаянно жестикулируя.

– Так, и что за сходка без меня? – поинтересовалась Коваль тоном, не предвещавшим ничего хорошего, и все трое вздрогнули.

– Ты как здесь оказалась? – рявкнул Хохол. – Я же сказал – не выпускать! – накинулся он на Даньку, но Марина пресекла разборки:

– Мне по хрену, что ты там сказал! В чем дело?

– Да в том дело, что кто-то машину нам слегка подтюнинговал тротилом! – заорал в ответ Хохол.

– Что?!

– А то! Если бы не Севка, через час уже с Малышом своим беседовала бы!

«Ну, ни фига себе новости!».

– Я тебе говорил – не надо машины в глухой угол загонять, так ты все – «сигналка, сигналка»! Где твоя «сигналка» хваленая?! Сняли влет, даже не пискнула! – Хохол был в ярости, даже побелел весь, из глаз искры летели.

– Так, и что стоим-то? Надо делать что-то.

– Что, ментов вызвать? – заорал опять Хохол. – Кто там у нас теперь в управе главный?

– Грищук, – отозвался Сева.

– Во, Грищук! Точно! Давай звякнем, пусть подъедет!

– И пусть подъедет – в чем проблема? – Марина закурила сигарету, стараясь унять дрожь в руках.

– Тебе надо это?! Сейчас потащат в управу, опять прошмонают всех, до ночи продержат, а у нас ребенок, если ты забыла!

– Я не пойму – ты чего вскинулся? Отойдем на пару слов. – Она потянула его за рукав, отвела метров на двадцать, развернула к себе лицом и зашипела, схватившись за отвороты куртки: – Я предупреждала, чтоб не смел за моей спиной дела делать?! Допрыгался, урод?!

– Ты сдурела? Я при чем тут?

– Ты что, совсем меня за лохушку держишь? Я же видела, чью тачку зарядили – не «Хаммер», между прочим, а «Навигатор» твой! «Хаммер» стоит с неснятой сигнализацией, вон лампочка моргает на приборной доске! Значит, это не мои разборки, а твои! И сделал это тот, кто знает, что ты сам ездишь именно на «Навигаторе», вот и прикинь теперь! – Коваль со злостью оттолкнула его от себя и пошла обратно к машинам. – Сева, ты ж подрывник у нас, сможешь?

Сева опустился на корточки, заглянул под машину, потом, подстелив куртку, улегся на нее, снова устремив взгляд куда-то за левое колесо. Все вокруг молчали, словно звуки могли как-то повлиять на дальнейшее развитие событий. Сева лежал на асфальте довольно долго, Марину трясло от напряжения и неизвестности, да и погода тоже добавляла дискомфорта. Хохол осторожно обнял ее, пытаясь согреть, но она только дернула плечами, освобождаясь от его рук. Женька отошел. Наконец Сева поднялся, отряхнул куртку и нерешительно посмотрел на хозяйку:

– Я давно не практикую, могу не разобраться. Может, саперов все же лучше вызвать?

– Тогда не лезь. Вызывайте ментов. Даня, Ветку и Егора в «Хаммер», сами с Аскером туда же – и в «Парадиз», – распорядилась Марина. – И шум не поднимайте, ради бога!

Исполнительный Данила побежал обратно на стадион, Марина же закурила, стараясь успокоиться хоть немного.

– Сама тоже езжай, – виноватым голосом попросил Хохол, снова подойдя к ней сзади.

– Нет! – отрезала она. – Юра, поедешь аккуратно, смотрите, чтобы следом не пристроился никто.

– Понял, Марина Викторовна.

От центрального входа стадиона уже приближались почти бегом Ветка с ребенком на руках и оба охранника.

– Случилось что-то? – спросила Ветка, передавая Марине Егора.

– Нет, просто холодно, и дождь идет, поезжайте к нам, а у меня еще дела есть. Переночуй у меня, хорошо? – Коваль надела Егору капюшон поверх вязаной шапочки, поправила задравшиеся брючки, поцеловала в щеку и протянула его Ветке, но он вцепился в мать и заорал во все горло. – Егорка, сынок, я приеду скоро, езжай с тетей на машине, ладно? Иди, маленький. – Но Егор продолжал плакать, не выпуская из кулачков ее волосы и воротник куртки. – Вета, возьми его! – Даже Ветка, с которой у него были совсем дружеские отношения, не смогла оторвать пацана от Марины, он отворачивался и от нее тоже. – Ладно, я до машины его донесу.

Юрка отогнал «Хаммер» метров на триста от второй машины, Ветка села назад, и Марина кое-как усадила Егора к ней на руки. Он ревел и молотил Ветку кулачками, а потом вдруг отчетливо прорыдал:

– Ма-ма! Ма-ма!

– Да езжай ты уже, Юрка! – не выдержала она, захлопнув дверь и возвращаясь к «Навигатору».

– Заговорил паренек наш, – заметил Сева, но Марина зыркнула на него, и он замолчал.

Хохол обнял ее за плечи, виновато прижавшись лбом к ее затылку:

– Прости меня, котенок…

– Засунь себе свое «прости»!.. Ментов вызвали? – огрызнулась она, дрожащей рукой вытаскивая из пачки очередную сигарету.

– Да, скоро приедут. Маринка, я виноват… прости, я не подумал, что могу тебя подставить… – снова начал он, но она перебила:

– Я же сказала – хватит! Надо головой думать, а не тем, чем ты обычно это делаешь! Ты не меня – ты себя подставил, неужели не понимаешь? Женя, мне не нужны твои деньги, если при этом ты рискуешь остаться без головы!

– Тебе, может, они и не нужны – ты у нас барышня обеспеченная, за всю жизнь не освоишь всего, еще и Егору не успеть, я думаю, – ощетинился Женька. – А как я должен чувствовать себя, скажи? Когда даже в ресторан не могу тебя сводить, чтобы самому расплатиться!

– Опять началось? Ты заколебал меня своими первобытными понятиями, вот ей-богу! Не води меня в ресторан – я переживу! Но таких инцидентов я тоже не хочу больше, понял? – Марина взяла его за подбородок, но он вырвался. – Гордый, да, Женечка?

– Был бы гордый, врезал бы тебе давно и не разговаривал, а так терплю, хвостом виляю.

– Так и врежь, в чем проблема? – насмешливо поинтересовалась Коваль, выбрасывая сигарету и пряча замерзшие руки в рукава куртки. – Или духу не хватает?

– Не подначивай – не по понятиям бабу лупить.

– Ой ли? А Ветке подкидывал, я помню.

– То Ветка, а то – ты, – отрезал он, снимая куртку и накидывая ее Марине на плечи. – Замерзла?

– Замерзла. Там у Севы моя сумка, в ней фляжка была, принеси, погреемся.

Хохол принес фляжку с коньяком, но сам пить не стал, протянул ей:

– Не увлекайся только, опять засекут.

Это он о том, как однажды Марину показали в «Криминале», буквально через месяц после похорон Егора, она выходила из офиса «Империи» с этой самой фляжкой в руках, на ходу заправляясь коньячком, чтобы вернуть душевное равновесие. Откуда вынырнул этот парень с камерой, черт его знает, но Коваль, увидев объектив, нацеленный в ее сторону, выдала такую матерную очередь, что покраснела даже ее привычная ко всему охрана. Сюжетец получился, хоть сейчас на «Оскар» – поддатая Наковальня, с идеальной прической, макияжем и в безупречном деловом костюме, кроет матом как последняя вокзальная бомжиха. Да еще и фляжка в руке…

– Не боись, Хохол, прорвемся, – пробормотала Марина, отхлебывая коньяк. – О, блин, менты нарисовались! Тут же полквартала взлететь могло!

Среди приехавших было полно начальства, а полковник Грищук, новый начальник ГУВД, галантно поцеловал Марине руку, отводя подальше от оцепления:

– Замерзли, Марина Викторовна? Может, в машину ко мне?

– Спасибо, не стоит, – отказалась она.

– Ну, как знаете. Что на этот раз?

– Понятия не имею. Охранник пошел за перчатками, а машина стоит с отключенной сигнализацией, он под колеса заглянул, а там подарок.

– От кого, не думали?

– Вот как-то и не знаю! – развела Марина руками, едва не уронив в лужу Хохлову куртку.

– А ваша-то машина где? – полюбопытствовал Грищук, оглядывая площадь.

– Дома.

– Что так?

– Решила изменить привычке.

– Странно, не находите?

– Нет. У меня не только «Хаммер», еще и «Лексус» есть, и «Ауди», так что могу для разнообразия.

– А я вот другое слышал – что вы удивительно постоянны в выборе автомобиля, много лет ничего, кроме своего черного «Хаммера», не признаете, – протянул мент.

– Женская натура – штука забавная, господин полковник, а уж непостоянная какая – не дай бог! – Коваль насмешливо посмотрела на высоченного, худого Грищука снизу вверх.

Это граничило с хамством и пошлостью, но у Марины не было желания объясняться по поводу отсутствия «Хаммера», чтобы не вызвать ненужных вопросов и отвести подозрения от Хохла, а потому и пришлось удивить своей наглостью слишком уж дотошного мента. Грищук чуть смешался и отступил назад. Марина удовлетворенно улыбнулась, закуталась поплотнее в Женькину кожанку и, вынув телефон, набрала Ветке:

– Ветуля, вы уже дома?

– Да, приехали минут десять назад, – откликнулась подруга. – Ох, настырный пацан у тебя, Маринка! Всю дорогу лопотал: «Мама, мама!», ничем не уболтаешь! Данька ему и сказку включил, и сам чего-то рассказывать пробовал, а он ни в какую – мама, и все! Вы скоро приедете?

– Не знаю, Ветка, – вздохнула она. – Вы не ждите, ложитесь спать. Только Егора в детской укладывай, а не у меня, а то потом не уговоришь.

– Хорошо, не волнуйся.

Убрав трубку в карман, Марина представила, как ее мальчик плакал всю дорогу в машине, выговаривая свое первое слово, и ей захотелось поплакать самой, но нельзя, к сожалению, – не поймут.

Со стадиона тем временем спешно эвакуировали всех зрителей, персонал и игроков, игру пришлось отложить, Марину вызвал Колька, чтобы согласовать все с комиссаром матча. Уклонившись от объяснения истинной причины отмены игры, Коваль попросила решить все вопросы с директором клуба и главным тренером, сославшись на необходимость отлучиться по неотложному делу.

Уже почти совсем стемнело, когда приехал, наконец, сапер из МЧС, и милиция расширила кольцо оцепления, заставив Марину и ее людей отойти на безопасное расстояние. Специалист возился долго, Коваль от нетерпения дрожала, злясь на все и вся. Сложив взрывное устройство в контейнер, он отнес его в свою машину, что-то сказал Грищуку и уехал, а полковник подошел к Марине и сообщил:

– А взрывчатки-то солидно подложили вам, Марина Викторовна, не поскупился кто-то.

– Значит, завелся кто-то богатый и дурной в этом городе, – пожала она плечами. – Знать бы еще, кто именно.

– И я бы не отказался. А где, кстати, господин Орлов? Что-то ни слуху ни духу? – вдруг спросил Грищук, глядя на нее в упор.

– А ваша агентура не сообщила?

– Сообщила, – улыбнулся он.

– Тогда к чему лишние вопросы?

– Хотел услышать подтверждение от вас.

Марина посмотрела на него взглядом, в котором ясно читалось – дурак ты, ментяра, нашел, о чем спросить и, главное, у кого!

– Ладненько, давайте теперь в ГУВД прокатимся всей компанией, – пригласил радушно полковник, и отказаться от столь заманчивого предложения она не смогла.

Таких идиотских вопросов ей не задавали, кажется, никогда, а уж опыт общения с ментами был к этому моменту вполне достаточный. Марина злилась, путалась и еле сдерживалась, чтобы не послать допрашивавшего ее следователя по одному хорошо известному адресу.

– Что ж за козел-то, господи, – пробормотала она под нос, однако следователь услышал.

– Как там у вас – за козла ответишь? – недобро улыбнулся он. – Советую не забываться, гражданка Коваль!

– А заявление на стол начальнику ГУВД не хочешь?

– Да хоть жалобу в ООН! Так на чем остановились? Правильно, на том, какое отношение имеет ваш охранник Евгений Влащенко к кузнецовскому автосервису.

– У него и спроси, – огрызнулась она.

– И у него спрошу, не сомневайтесь. Так что?

– Я не слежу за личной жизнью охранников, мне бы как-нибудь со своей разобраться.

– При чем тут личная жизнь? Насколько я знаю, личная жизнь Влащенко и ваша – это одно и то же понятие.

– Которое, кстати, совершенно не касается вашего ведомства, – отпарировала Марина.

– Не скажите, Марина Викторовна. И все же настаиваю на своем вопросе – так что за дела у Влащенко в кузнецовском сервисе?

– Я не понимаю – какое это имеет отношение к тому, что я чуть на воздух не взлетела?

– Да самое прямое, Марина Викторовна, – сегодня ночью на сервис был совершен налет, остались одни головешки.

– И что – кто-то оставил там визитку Хохла?

– Вы напрасно иронизируете. Его видели там неоднократно, и за сутки до налета он тоже был там.

«О, твою мать! Ну, и как теперь мне выкрутиться, скажите? И как спасти безмозглого Женьку? Я-то знаю, что не его рук дело ночной налет, он всю ночь со мной был, мы занимались любимым видом спорта, но не рассказывать же об этом следаку в качестве алиби!»

– А вот меня вчера видели в торговом центре, и что – если сегодня ночью его, не дай бог, ограбят, вы припаяете это мне? – без тени иронии спросила Коваль, глядя на следователя.

– Марина Викторовна, вам самой-то не надоело нести чушь? Я ведь слушаю-слушаю, да и устану, оформлю на трое суток в КПЗ, там и пошутите свои шутки, – положив на стол ручку и сжав руки в замок, пообещал следователь.

– Да? И на каком это основании, интересуюсь знать?

– А имею право без предъявления обвинений, до выяснения, так сказать, – совершенно серьезно ответил он. – И за трое суток обязательно что-нибудь нарою. Ведь не мне вам рассказывать, что на таких, как вы, всегда можно что-то найти, да?

– Вот только не надо, а? Я вполне законопослушная женщина, так что приберегите эти сказки венского леса для кого-нибудь другого, хорошо? – Она откинулась на спинку стула и всем своим видом давала понять, что разговор утомил и стал бесполезен.

– Даже законопослушные иногда этот самый закон нарушают.

– Не мой случай.

– Ну-ну.

– Так, все, я устала. Либо предъявите обвинение, либо выпускайте – у меня дома ребенок с подругой, а мне еще за город сорок минут добираться, – заявила Коваль, перекидывая ногу на ногу.

Следователь набрал какой-то номер, переговорил минуту, а потом подписал ей пропуск.

– Можете быть свободны, гражданка Коваль. Пока свободны, – уточнил он, протягивая бумажку.

– Поживем – увидим, – проникновенно сказала она. – Всего доброго.

От души пнув дверь носком ботинка, Марина спустилась вниз, где возле джипа прохаживались охранники. Она вышла из дверей управы, и тут же рядом оказался Сева, раскрывший над ее головой зонт:

– Долго они вас, Марина Викторовна!

– Женька где?

– Нету еще.

– Та-ак! Ладно, подождем. – Она села в машину, вынула сигареты – пачка оказалась пуста, Марина ухитрилась высадить все в кабинете у следователя. – Сева! Тут рядом ларечка нет никакого? У меня ни одной сигаретки не осталось.

– В бардачке пачка валялась, Женька ж всегда возит, – откликнулся охранник.

Коваль в душе возблагодарила запасливого любовника, достала пачку «Вог» с ментолом, закурила, чуть опустив стекло.

Они просидели в машине почти до двенадцати, пока, наконец, на крыльце управы не появился злой и взбешенный Хохол. Сев на заднее сиденье, он выматерился так, что Коваль поморщилась:

– Сократи текст речи, будь добр!

– Прости, Маринка, не могу сдержаться. Достали, бля, шерстяные! Шьют мне налет на автосервис в Кузнецове, прикинь?! Я – и на подкрышный автосервис?! Что ж я, совсем беспредельщик, чтоб дойную корову резать?! – Женька все никак не мог успокоиться, кипел праведным гневом.

– Вот-вот, кстати об этом! – перебила Коваль. – Мне тоже жутко любопытно знать, за что я парилась столько времени в кабинете следака? Объяснись, будь так добр!

– Я, на хрен, сожгу эту контору к едрене фене! – взревел Хохол, разворачивая ее к себе.

– Так, рот закрой, да? Быстро колись, что произошло!

– Да клянусь тебе – я не при делах! Сам офигел! Я ж тебе говорю – это мои «слесаря», я их крышую! Так есть мне смысл устраивать беспредел?! У них в работе пять тачек отличных было, прикинь, как попали?!

– Так я ж про это и спрашиваю – про хорошие тачки, на которых твои умельцы номера перебивали, а потом гнали дальше «по этапу», в Сибирь, – спокойно бросила Марина, внимательно следя за выражением его лица. Хохол дернулся, как от удара:

– Кто тебе сказал?

– Неважно, кто, важно, что. Так я услышу что-то внятное? Давай, не молчи, а то дома орать не с руки будет – Егор спит, ночь на дворе.

– Ну, было, было! – рявкнул он. – Но это не моя идея, они эту тему еще год назад разработали, я только свел их с парой классных водил, которым тачку вскрыть – как тебе ресницы накрасить. За это они и отдавали мне процент, за это – и еще за то, что больше никто не пытался их доить, вот так! И больше ничего, я сам к этим тачкам даже не касался!

– Ваша любовь к роскоши погубит вас, поручик Ржевский! – насмешливо сказала Коваль, похлопав его по щеке.

– Маринка, родная, я тебе клянусь – никакого криминала! – прижав к груди ее руку, проговорил Женька.

– Ну, еще бы! Что криминального в том, чтобы распустить пару-тройку лохов на дорогие тачки! Ты абсолютно невинен, кто бы спорил! – согласилась она совершенно серьезным тоном. – Вот это все ты потом следаку и расскажи, посмотрим, что будет.

– Ты мне не веришь?

– Абсолютно, – подтвердила она.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила?

– Скажи правду.

– Я клянусь тебе самым дорогим, что есть у меня в жизни, – тобой. Я сказал тебе все, что было на самом деле, – глядя ей в глаза, тихо сказал Женька. – Никогда в жизни я не был так честен, как сейчас.

– Хорошо, родной. Но больше никогда не пытайся мутить за моей спиной: узнаю – пришибу!

– Я люблю тебя, котенок, так люблю… – пробормотал он, обнимая ее и забираясь руками под куртку. – Домой приедем, замучаю – соскучился…

– А еще меня обвиняют в том, что я решаю проблемы в койке! – заметила Марина, и Женька засмеялся, целуя ее в грудь через тонкий свитер.

– Я у кого учился-то?

В «Парадизе» все спали, только охранник в будке у ворот смотрел телевизор. В доме не горело ни одно окно – значит, Ветка уложила Егорку, а сама улеглась в гостевой спальне. Стараясь не шуметь, они на цыпочках поднялись на второй этаж, и Марина пошла в детскую. Егор разметался в кроватке, вскинув вверх обе ручки и сбросив одеяло, она осторожно укрыла его, поцеловала в теплую щечку, поправила медвежонка, лежавшего рядом.

«Господи, ну на фиг бы мне было надо мотаться по ночи, сидеть у какого-то следователя, разбираться с Хохлом, когда дома – вот это чудо? Ребенок сказал первое в жизни внятное слово, а это осталось почти незамеченным, потому что матери было некогда, машину ей, видишь ли, взрывчаткой начинили, не до этого! Чертова жизнь…».

В спальне уже ждал Женька, принявший душ и расстеливший постель. Он смотрел ночной выпуск новостей и пил шампанское прямо из горлышка. Марина удивленно вскинула брови:

– Это что еще?

– Хочешь? – Он протянул ей бутылку. – Иди, котенок, расслабимся чуть-чуть.

– Что, есть повод? – Она взяла и тоже сделала пару глотков ледяного напитка.

– Есть – я люблю тебя.

– Ну, это уважительная причина! Сейчас ты подробнее расскажешь мне, как именно ты меня любишь, дорогой… – прошептала Марина, отправляясь в душ.

Разумеется, Хохол дождался и показал все, на что был способен.

– Тс-с-с! – Он закрывал ей рот ладонью, но и это не помогало. – Котенок, там ведь Егорка, напугаем… не кричи…

– Раньше ты всегда просил – громче, дорогая, громче… – простонала она.

– Раньше мы были одни, – прошептал он, целуя ее закрытые глаза. – А теперь мне так редко удается получить тебя в свое распоряжение, девочка моя любимая…и ты почти перестала сама просить меня об этом…

– Ты ревнуешь? – Марина задала вопрос, мучивший ее уже несколько дней – ей показалось, что Женька чувствует себя заброшенным, что ему мало того внимания, которое она уделяет ему теперь, когда в доме появился Егор.

– Я не знаю, как это называется. Я понимаю, что глупо ревновать к ребенку, которому еще и года нет, к сыну… но, Маринка, мне так тебя не хватает… мне мало тебя, я постоянно проверяю, моя ли ты… – Он положил голову ей на живот, поглаживая рукой грудь. – Я люблю тебя, моя девочка…

– Я тоже люблю тебя, Женька… Знаешь, сегодня Егорка впервые назвал меня мамой… – сказав это, Коваль вдруг заплакала.

– Котенок, это же здорово! Он ничего не говорил, только лопотал, а теперь зовет тебя мамой, и ты плачешь, дурочка. – Женька сел, поднял ее на руки, укутав простыней, и поцеловал: – Мамка ты, мамка! Ребенок первое слово сказал, а она в ментуре заседает!

В соседней комнате раздался плач, и Марина вскочила, но Женька опередил, набрасывая халат и устремляясь туда. Через минуту он вернулся с Егоркой на руках – мальчик проснулся и плакал.

– Иди ко мне, мой родной. – Марина протянула к нему руки, и он улыбнулся ей сквозь слезы:

– Мама!

Коваль прижала его к себе, укачивая:

– Жень…пусть с нами поспит сегодня?

– Что ты спрашиваешь? Пусть. Ему приснилось что-то, я зашел, а он сидит и ревет, маленький такой, беспомощный… – Хохол погладил Егора по темным волосенкам на макушке. – Укладывай его со своей стороны.

– Упадет.

– Я кресло подвину. Мне просто тоже нужно рядом с тобой… – шепотом признался он.

Всю ночь они так и спали втроем, Женька обнял Марину и ребенка, прижав к себе и по привычке прикрыв спиной от входной двери. Утром тихонько выбрался из постели, накрыл их одеялом и на цыпочках пошел на кухню варить кофе. Марину же разбудил Егорка, проснувшийся и теперь возивший ручками по ее лицу. Она поймала его губами за пальчик, и он завизжал, отдергивая руку.

– Ах ты, разбойник! Это кто маму трогает? – Марина повалила его на спину и принялась целовать в животик, открытый задравшейся пижамной кофточкой. Егор хохотал и визжал, отбиваясь от нее, они катались по постели, разбрасывая подушки и одеяла.

– Мама! Мама! – верещал мальчик, пытаясь уползти, но Марина то и дело ловила его за ножку или ручку и продолжала баловаться.

Вошедший в комнату с чашкой кофе в руке Хохол остановился на пороге и смотрел на них, улыбаясь. Картина для этого дома была совершенно нехарактерная – маленький мальчик в голубой пижамке заливисто хохотал на руках у молодой женщины, ласково глядящей на него. Ее иссиня-черные волосы были небрежно закручены в узел, а синие глаза светились счастьем и нежностью. И никто сейчас не узнал бы в этой любящей матери жестокую и не знающую жалости Наковальню, для которой чужая жизнь ничего не стоила.

– Егорка, смотри, кто пришел! – Марина повернула его лицом к двери, и мальчик отчетливо и громко выговорил, показывая на Хохла пальчиком:

– Папа!

Звякнула выброшенная в коридор чашка, Хохол с размаху упал на кровать, подмяв под себя и Марину, и Егора, обнял обоих, пряча свое лицо в Марининых волосах.

– Ты слышала, что он сказал? – глухо спросил он.

– Слышала. Что тебя удивило, не пойму? По-твоему, он должен был назвать тебя Хохлом?

– Нет, но… знаешь, я как-то не думал, что могу быть его отцом…

– И кем же ты собрался ему быть?

– Не знаю…

– Ой, господи! – Коваль кое-как выбралась из его объятий и вытащила оттуда Егорку, начавшего хныкать. – Вроде тебе уже пятый десяток, но ума… как у Егора, наверное!

– Выходи за меня замуж, Коваль, – вдруг сказал Женька, взяв ее за руку.

Она растерялась. Только что дурачились, и вот – трах-бах – Коваль, выходи за меня замуж! Марина опустила глаза и машинально теребила Егоркину пижаму, пытаясь лихорадочно придумать очередной мотив для отказа.

– Отмазку ищешь, котенок? – спросил проницательный Хохол, и она виновато кивнула. – Чего ты боишься, не пойму? Нарушить слово, данное Малышу? Он мертв, а ты воспитываешь его сына, так почему должна делать это одна?

– Женя… это сложно – я не ему, я себе обещала, что у меня будет в жизни только один муж. Мы ведь и так с тобой вместе, разве обязательно связывать себя еще и штампами?

– Дело не в том, – вздохнул Хохол, понимая, что опять проиграл. – Я хочу чувствовать, что ты моя, по-настоящему моя, понимаешь? Что ты жена мне, а не любовница, что семья у нас, и ребенок вон растет. Что ты будешь говорить ему, когда он подрастет? Почему папа и мама не носят колец, как все остальные? Почему у них разные фамилии?

– Да? А почему у папы все тело в картинках, а при упоминании маминого имени взрослые дяди в дорогих машинах бледнеют и нервно курят – этого он не спросит, как думаешь? – зло бросила она, прижимая Егорку к себе. – И на какой вопрос сложнее будет ответить?

Хохол молчал, опустив голову, Егорка, не понимая, что происходит, крутил головенкой, пытаясь заглянуть Марине в лицо, но она отворачивалась, и он вдруг заплакал так горько и обиженно, что у нее сжалось сердце – неужели он решил, что мать сердится на него?

– Маленький мой, не плачь, я люблю тебя, – укачивая его, пробормотала Марина. – Ты же сыночек мой, самый лучший, самый умный, не плачь, детка моя…

Женька сел за Марининой спиной, обнял ее и мальчика:

– Прекратите вы, ради бога, мне душу рвут ваши слезы, сам скоро буду реветь, как малолетка! Давайте я вас в лес свожу – на улице благодать, тепло, сухо! Поедем, котенок?

– Поедем. Ветка где? – спросила Коваль, вставая и направляясь в детскую.

– С утра Колька приезжал, забрал.

«Вот же ведьма, а мне на уши присела – все, расстались, не живем! Ладно, мне не до них сейчас, пусть пока кувыркаются, дальше видно будет».

Пока Марина возилась с Егоркой, умывая его и переодевая, прибежала Даша и тоже включилась в процесс:

– Идите, Марина Викторовна, собой займитесь, а мы тут сами, да, Егорушка? Пусть мама душ примет, кофе попьет спокойно, покурит, да?

Коваль засмеялась, разгадав маневр домработницы – явно принесла Егору какое-то несанкционированное лакомство и опасается праведного гнева, потому и выпроваживает хозяйку из детской так настойчиво.

– Хорошо, я быстро.

Через час они гуляли по лесу недалеко от поселка, Женька нес на плечах Егорку, Марина шла рядом, держа его под руку, а за ними на почтительном расстоянии держались Гена и Сева, куда без них-то…

– Ты чего в пальто нарядилась? – полюбопытствовал Хохол, оглядев длинное черное пальто из тонкой шерсти, поверх которого был наброшен белый палантин.

– Захотелось. Сам ведь орешь постоянно, что я в брюках и кожанке хожу, а стоило пальто надеть – опять недоволен.

– Почему? Как раз наоборот – классно выглядишь. Егор, упадешь! – это относилось к расшалившемуся Егорке, пытавшемуся перегнуться через Женькину голову вперед. – Может, ножками? – и в ответ услышал категорическое и жесткое:

– Нет! – До вчерашнего дня это вообще было единственным словом, которое мальчик говорил с удовольствием и по любому поводу.

Женька засмеялся, потрепав его за ножку в маленькой кроссовке:

– Мамкин сын!

– Ну да! Это когда ж ты от меня слышал «нет», интересно?

– Сегодня утром, – отпарировал он, и Марина прикусила язык. – Расслабься, я не обиделся – мы люди привычные.

– Жаль, камеру не взяли, – перевела она разговор на более безопасную тему. – Надо бы отцу фотографию послать, пусть на внука посмотрит.

– Почему не взяли? Вон у Генки под пальто висит. – Женька махнул рукой, подзывая охранников, и те приблизились. – Ген, пригодилась твоя игрушка, доставай.

Женька передал Марине Егорку и отошел, но она посмотрела на него возмущенно:

– Куда?

– Зачем я тебе?

– Вернись! – тихо приказала Коваль. – Что за разборки при охране?

Хохол встал рядом, забрал снова Егора, Марина прижалась к Женькиному плечу, и в такой позе Генка их сфотографировал. «Семья, елки-палки…»

– Как только утрясется все с этим сервисом, я вас в Египет повезу, – вдруг сказал Хохол, опуская Егора на землю и доставая сигареты. – Надо пацану документы делать, в паспорт тебе его вписывать.

Марина сочла за благо не пускать в ход свое ехидство и не спрашивать, много ли денег он успел поднять на этом деле с автосервисом, понимая, как ему важно вот это – возможность повезти семью на море, не прибегая опять к Марининому кошельку.

– А чем дом на Кипре-то не угодил? – поинтересовалась она и получила категоричный ответ:

– Я сказал – в Египет.

– Как скажешь. – Коваль пожала плечами, делая вид, что такие разговоры – дело обычное. – В Египет так в Египет.

– Там у нас с тобой все началось, помнишь? – Он привлек ее к себе, заглядывая в глаза. – Помнишь?

– Конечно, дорогой, помню… – Если бы не Веточка, которой захотелось проверить в деле Марининого тогдашнего телохранителя, то и не началось бы ничего, и вообще вся жизнь, возможно, пошла бы по-другому, но теперь-то что об этом… А Женька постоянно вспоминал, ему были дороги минуты и часы, которые он провел с Мариной на побережье Красного моря.

Женькины губы коснулись ее, и Коваль выбросила из головы все, о чем только что думала. Между ними, вцепившись ручками в полу ее пальто и в Женькины джинсы, стоял маленький Егорка и таращил глазенки на целующихся родителей…

Это было слишком хорошо, чтобы продлиться долго. Услышав шаги за спиной, Марина оторвалась от Хохла и обернулась – к ним торопливой походкой приближался Матвей Комбаров. Его лицо выглядело озабоченным, и сердце у Коваль забилось чаще, предчувствуя неладное.

– Марина Викторовна, – начал Матвей после приветствия. – Можно вас на пару минут?

Она пожала плечами и кивнула Хохлу, чтобы взял ребенка. Отойдя шагов на двадцать от Женьки и Егора, Марина остановилась, вынула сигареты и испытующе уставилась в покрасневшее лицо Комбара:

– Что у тебя?

– Ко мне вчера пацаны заезжали, ну, поддали крепко…

– Я при чем? – нетерпеливо оборвала Коваль, начиная терять терпение.

Матвей поежился и проговорил жалобно:

– Марина Викторовна, я ж по делу… там один чувак был, он с Бесом тусуется. Так вот он прогнал такую тему, что, мол, Бесу один горец бабки забашлял за то, что тот ему протекцию составил, чтоб короновали его.

– Что? – поморщилась Марина, выбрасывая сигарету. – За бабло? «Апельсин», что ли?

– Пока нет, но ему очень этого хочется. Короны, в смысле… И еще сказал горец этот, что его автосервис Жека под себя подмял, мол, не по понятиям так – Хохол не бригадир, куда лезет?

Это была новость… И сразу все стало на свои места – ночной налет на сервис, заряженная тротилом машина Хохла…

– Ну, совсем красиво! – Марина пнула ногой какую-то корягу, круто развернулась и пошла к машинам. Полы пальто развевались от быстрых шагов, напоминая хлопающие крылья.

Пройдя мимо стоящего неподалеку Хохла, она не сделала даже жеста в его сторону, даже не посмотрела, не обернулась. Внутри все кипело от злости – вот к чему привела излишняя страсть Хохла к самостоятельности, к финансовой независимости. Теперь придется разбираться с каким-то оборзевшим горцем, мечтающим о воровской короне. И, если уж быть до конца честной, то этот новоявленный «авторитет» прав – автосервис раньше платил за «крышу» ему, и то, что сделал Хохол, не что иное, как беспредел. Но не признавать же это ей, Коваль!

Она рванула дверку джипа, села внутрь и приказала водителю:

– Едем к Ворону!

– А Жека? – не понял Юрка.

– На второй машине уедет! – отрубила хозяйка, набирая номер Ворона. – Миша? Это Коваль. Мне нужно срочно увидеть тебя, можно? Да, я подъеду, куда скажешь. Хорошо, через сорок минут.

Дверка открылась, и в салон «Хаммера» всунулась недовольная морда ничего не понимающего Хохла:

– Ты чего? Куда полетела?

– Я тебе дома объясню! – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, пообещала Коваль. – Туда и езжай.

– Ага, сейчас! – рявкнул Женька. – Сева, возьми Егора – и домой с ним. Гена, поехали! – это он проорал замершим неподалеку охранникам, возле которых топтался и Егорка.

Гена послушно сел к Марине, а Сева, подхватив на руки заревевшего во весь голос Егора, бегом направился ко второй машине. Хохол прыгнул вперед, хлопнул по плечу водителя:

– Гони, Юрец!

Марина недовольно наблюдала за тем, что происходит вокруг, за тем, какую бурную деятельность развил Хохол. Обрадовал только тот факт, что Женька не оставил ее одну, что поехал вместе с ней, потому что ее проблемы – его проблемы. Поддержка была нужна Марине, как никогда. Беса в городе не было, следовало, конечно, дождаться его возвращения, но вот эта машина, нашпигованная тротилом, наводила на мысль о том, что претендующий на корону вора горец не остановится и постарается разобраться с Хохлом тоже до возвращения «смотрящего». И, значит, сама Марина и ее ребенок оказались под прицелом.

Женька повернулся с переднего сиденья:

– Ты можешь сказать, что происходит?

– Заткнись, будь добр! – процедила Марина, отворачиваясь, чтобы не видеть его. – Не вынуждай меня орать и разбираться при охране!

– У меня нет секретов…

– Я же сказала – заткнись! – рявкнула она, чувствуя, как к лицу приливает кровь и становится жарко. – Почему ты никогда не понимаешь с первого раза?!

Женька отвернулся, но так и не понял, в чем причина гнева, что именно так вывело Марину из себя.

Коваль с трудом сумела взять себя в руки, повернулась и взглянула в заднее стекло – следом за «Хаммером» маячил «Крузер» Комбара и серебристый «Опель» его пацанов. Значит, не решились оставить хозяйку без охраны, увидели, что она отослала вторую машину. Это было ценно, потому что неизвестно, в каком ключе развернется беседа с Вороном.

Марина никак не могла понять этого человека. Ворон был немногим старше ее, образования никакого не имел, однако демонстрировал это крайне редко. Бывают люди, образованные жизнью, а не высшими учебными заведениями, у них почти интуитивное ощущение опасности, рефлекторное умение промолчать в нужное время, а в нужное – сказать веское слово. С Вороном всегда считались, а у Марины было подозрение, что лично ее Мишка недолюбливает. Он не демонстрировал этого явно, однако и приязни особой не выражал. И теперь ей придется просить у него поддержки, потому что в одиночку не справиться.

Ворон назначил местом встречи набережную, недалеко от Марининого развлекательного центра. Там было очень удобное и красивое место – небольшая площадка, выступающая над берегом, огороженная и превращенная в беседку. В ней, правда, частенько собирались компании, но Марина не сомневалась, что Мишкина охрана легко решит эту проблему.

День был сухой и солнечный, опавшая листва застилала газоны и тихо шуршала, тревожимая легким ветром с реки. Но Коваль, казалось, не замечала этого – она шла к беседке с таким видом, словно собиралась разнести ее. Гена и Хохол едва успевали следом, а Комбар со своими отстал шагов на двадцать.

Ворон уже сидел за небольшим круглым столиком, укрепленным в центре беседки, перед ним стояла бутылка «Наполеона» и коробка конфет. Охрана замерла по углам, осматривая почти пустую набережную. Увидев приближающуюся Коваль, Ворон поднялся навстречу, галантно поцеловал ей руку и помог сесть на скамью.

– Чему обязан? – суховато осведомился он, усаживаясь напротив и откупоривая бутылку. Из-за его спины тотчас возник телохранитель с маленькими «походными» стаканчиками в чехле, услужливо подставил два из них под самое горлышко. Коваль усмехнулась:

– Смотрю, ты подготовился?

– Почему нет? В кои-то веки ты просишь о встрече – за это можно и выпить. – Он подал ей стаканчик, чуть коснулся его своим. – Ну что, Наковальня, проблемы?

Она ответила не сразу, покрутила в пальцах никелированный стакан, потом залпом выпила коньяк и зажмурилась, тряхнув головой.

– Черт, отвыкла совсем, – пожаловалась она, когда жидкость перестала, наконец, обжигать внутренности. – Миша, я к тебе по делу.

– Да уж я понял, что не коньячку попить заскочила, – улыбнулся он, протягивая ей коробку с конфетами, но Марина отказалась. – А что так? Обычно бабы сладкое любят.

– Так то бабы! – фыркнула она, и Ворон захохотал:

– Прости, дорогая, совсем забыл! Так что у тебя стряслось?

– Не у меня, Миша, – у нас, – поправила Коваль, вмиг найдя нужную манеру поведения.

Ворон, как настоящий авторитет, не признавал новомодную тенденцию последних лет к коронованию за деньги. И если сейчас все правильно разыграть, то, даже не зная нового претендента на корону, Ворон уже будет против и, следовательно, станет на Маринину сторону при любом раскладе. А это именно то, что ей сейчас и надо. Только бы не переиграть, не сфальшивить…

– Ты слышал, что в городе объявился молодой, но ранний горец? – начала она вкрадчивым тоном, пристально глядя в лицо собеседника. – Вроде как на место Мамеда покойного нацелился. Так мало того – он хочет через Беса получить «добро» на коронование…

– Чтобы Бес подписался за него? – угрюмо переспросил Ворон, и Марина кивнула. – И что, заслуги есть?

– Я тебя умоляю! Какие заслуги – его никто здесь не знает. Мои пацаны говорят, он совсем недавно приехал, вроде какой-то дальний родственник Мамеда, не то двоюродный племянник, не то внучатый – их вечно не разберешь. Зато денег у него вагон, – многозначительно сделав акцент на слове «денег», Марина снова изучающе взглянула на Ворона. – Понимаешь, к чему я клоню?

– Я что – баклан сопливый? Ясно, понимаю. И что Бес?

– А ты как думаешь? За деньги Гриша Бес продаст маму и папу – вспомни только, как он меня шантажировал, меня! А ведь я жена его брата! И если ты сейчас допустишь, чтобы этого горца короновали, все – с этого момента твой голос вообще никто никогда во внимание не примет. Понимаешь? Меня-то никто не спросит, это не по понятиям, но ты! Бес не станет прислушиваться к твоему мнению, если ты позволишь этому горному козлу встать выше нас с тобой.

Повисло молчание, Коваль закурила, ожидая, пока Ворон переварит информацию, а он угрюмо смотрел прямо перед собой. От его решения сейчас во многом зависела Маринина безопасность, и она хорошо это понимала, а потому терпеливо ждала, не смея нарушить тишину, воцарившуюся в беседке.

Ворон молчал очень долго, Коваль успела выкурить пару сигарет и пропустить еще стаканчик. Наконец Ворон оторвал взгляд от стола и предложил:

– Пройдемся немного?

Пришлось согласиться.

Они медленно шли по набережной, впереди, метрах в двух, маячили Гена и Кунгур, телохранитель Ворона, сзади – Хохол и Веня Грек, и Марина про себя посмеялась совпадению кличек по национальному признаку.

– Слушай, Наковальня, я никак в толк не возьму – у тебя-то какой интерес? – начал Ворон, сосредоточенно глядя под ноги на выложенную брусчаткой дорожку.

Вот он, вопрос, подходить к которому Коваль очень не хотела и даже боялась. Она прекрасно понимала, что Женька не прав, да что там – не прав, откровенно напорол, но не признаваться же в этом!

– Понимаешь, – медленно проговорила она, подбирая слова. – Дело в том, что… как бы это объяснить-то…

– Ой, не туфти, Наковальня! – поморщился Ворон. – Думаешь, я не знаю, что полгода назад твой Жека сбеспредельничал немного и увел из-под «крыши» уцелевших мамедовских несколько автосервисов? Тех, что по Кузнецовскому шоссе расположены? Знаю. И базар этот весь ты затеяла сейчас как раз для того, чтобы прикрыть задницу любовнику своему, так ведь?

– Так, – вздохнула Марина, признавая поражение. – Но сам посуди, Миша, мамедовская бригада едва-едва пятнадцать человек насчитывает…

– Ага, после того, как твои ее проредили, – подсказал ехидно Ворон. – Помню-помню…

– Перестань, я там вообще ни при чем была, знаешь ведь! Это Егор…

– Да, устроил он тогда побоище, – задумчиво протянул Мишка. – Ладно, проехали. Значит, бесхозные сервисы Жека подгреб? А теперь появился претендент на хозяйство, и стала у вас под ногами земля гореть?

– Типа того, – смиренно согласилась Коваль, вынимая из кармана телефон. – Я позвоню?

Ворон пожал плечами, и она набрала номер Севы:

– Сева? Вы дома? Все в порядке? Как Егор? А-а… Да, скоро будем. Только пусть Дарья конфетами его не кормит! Все, пока.

Она убрала трубку в карман и наткнулась на недоуменный взгляд Ворона:

– Ты о чем сейчас разговаривала?

– Сын у меня, Миша, – вздохнула Марина. – Сын, Егорка, скоро год ему будет.

– Погоди, – никак не мог понять Ворон. – Откуда сын? Чей?

– Мой.

– Ты гонишь, что ли? А чего ж тебя беременной-то никто не видал?

– Так вышло.

– Ну, меня это не касается, – решил Мишка, поворачивая в сторону парковки. – А вот Бес не обрадуется.

– Да мне-то что? – пожала плечами Коваль. – Ты просто представь, что на той неделе после футбола я вместе с пацаном едва на воздух не взлетела, потому что Женькин «Навигатор» нафаршировали тротилом, как булочку изюмом. А ты спрашиваешь – какой у меня интерес. Простой, шкурный – ребенка хочу вырастить, хочу, чтобы не грохнули меня вместе с ним, чтобы Женьку не завалили, понимаешь? А все эти понты с понятиями от меня сейчас так далеко – не представляешь.

– А ты как думала? Ребенка завела – все, получила еще одно уязвимое место.

– Ну, что делать – теперь поздно уже, – огрызнулась она, понимая, что разговор зашел в тупик.

Ворон ни словом не обмолвился о помощи, вообще никак не высказался о возможности выразить Бесу свое несогласие. На том и разъехались, и всю обратную дорогу Марина промолчала, забившись к самой дверке и не реагируя на тихо переговаривающихся телохранителей.

Дома ждал сын… Коваль сбросила пальто на руки Хохлу, скинула сапоги и прошла в детскую, где на ковре возились Сева и Егорка. Мальчик поднял на вошедшую мать глаза и показал на нее пальчиком:

– Мама!

Сева обернулся и, улыбаясь, сообщил:

– Ну, Марина Викторовна, шебутной парнишка! Еле успокоили его с Данилой, всю дорогу вопил! А домой приехали – встал у двери и подвывает – «мама, мама»! Кое-как Даша его уговорила.

Марина засмеялась и села на пол рядом с Егоркой, взъерошив его волосенки. Мальчик моментально забрался к ней на руки и прижался всем тельцем, смешно сопя носиком. Коваль поцеловала его в темную макушку и повернулась к охраннику:

– Спасибо, Сева, можешь идти.

– Да за что спасибо, – смутился тот, поднимаясь. – Мне самому с ним интересно. Своих-то нет…

– Заводи – в чем проблема? – засмеялась Марина, покачивая Егорку.

– Ага, с моей работой только семью и заводить! – отшутился охранник. – Я уж лучше с вашим понянькаюсь.

– Ну, эту возможность я тебе предоставлю. Сам понимаешь – теперь не только мне, но и ему тоже охрана нужна. Отдыхай, Сева, сегодня больше никуда не поедем.

Охранник ушел, а Коваль, подхватив сына под мышку, пошла к себе в спальню, чтобы переодеться в домашнее. Усадив Егора на кровать и сунув ему прихваченную из детской обезьянку, она открыла дверь в гардеробную и потянулась за лежавшими на верхней полке старыми джинсами, но случайно задела стеллаж с обувью, и оттуда с грохотом полетели на пол многочисленные коробки с туфлями и сапогами. Напуганный шумом мальчик заплакал, Марина рванулась к нему и зацепила вешалку, которая тоже свалилась на пол, попутно шарахнув женщину по плечу. На шум снизу прибежал Хохол, влетел в спальню:

– Что тут у тебя?

– Ничего! – потирая ушибленное вешалкой плечо, отозвалась Коваль. – Гардеробную вон разнесла на фиг!

Она села на кровать, взяла на руки плачущего Егора и стала успокаивать его. Хохол прошел в гардеробную и принялся собирать рассыпавшуюся обувь, заталкивая ее в коробки и расставляя их по местам:

– Какого хрена, спрашивается, разводить столько туфель? Как будто у тебя не две ноги, а сорок!

– Хватит бубнить! Сколько надо, столько и будет! Ты еще белье мое пересчитай!

– И пересчитаю! – пообещал Женька, устанавливая на место вешалку. – Вот вечером и займусь.

– Ага, помечтай! – фыркнула Марина, пересаживая успокоившегося Егора с колен на кровать. – Тебя за твой косяк надо вообще от дома отлучить, чтобы не нарушать безопасности.

– Ну, отлучи меня от дома! Отлучи! Только не отлучай от своей спальни! – с пафосом произнес Хохол, падая на колени и обнимая ее за ноги. – Все, что хочешь, только не это!

– Уйди! – смеялась Марина, пытаясь освободиться, но Женька держал крепко:

– Не уйду! Я буду валяться у тебя в ногах до тех пор, пока ты меня не простишь!

– Отстань, я сказала! Я переодеться не могу уже полчаса – то коробки эти дурацкие, то ты теперь! Сделай чаю лучше, я пить хочу после коньяка.

– Так Ворон поможет? – став серьезным, спросил Женька, выпустив, наконец, Маринины ноги и сев рядом на кровать. К нему тут же подполз Егорка, залез на руки и принялся теребить висящий на цепочке крест. – В рот-то не тащи! – Женька отобрал у него крест и спрятал под майку, но мальчик тут же надул губы и приготовился зареветь. – Ага, поной еще у меня!

Марина переоделась в джинсы и длинную черную футболку, собрала волосы в шишку, сунула ноги в мягкие тапочки и потянулась всем телом:

– Мужики, пойдем пить чай, а?

– А его заварил кто-нибудь? – откликнулся Женька. – Мне, видишь ли, некогда – я нынче няня! – Он легонько хлопнул Егорку по попе, и тот недовольно заворчал. – Вишь – не нравится! Не нравится! – подкидывая мальчика вверх, повторил он. – Вылитая мамка – только целуйте его и облизывайте, а ругать и шлепать – ни-ни!

Егорка заливался смехом, болтая в воздухе ножками, и Марина смотрела на них обоих с нежностью. Вот и семья…

…Поздно вечером, когда выкупанный и накормленный сын крепко уснул в своей кроватке, Хохол вновь вернулся к разговору о поездке к Ворону. Марина уже полулежала в постели, приняв ванну, и сушила феном волосы. Женька сидел у нее в ногах и наблюдал за ее движениями. Ему всегда нравилось смотреть, как она водит расческой по длинным черным волосам, и они послушно ложатся на плечи и спину шелковистым водопадом. Ее красота приводила Хохла в трепет, он мог часами смотреть на свою любимую, просто смотреть – и все. И даже сейчас, когда ему очень нужно было поговорить о делах, он не мог изменить своей привычке, не мог оторвать взгляда. Но поговорить было необходимо, и Хохол, вздохнув, начал:

– Мариш… я хотел про Ворона…

– А что – про Ворона? – откликнулась Марина, отбрасывая назад волосы с плеч.

– Ну, что он сказал тебе? Потянет мазу перед Бесом?

– Не знаю даже, – со вздохом проговорила она, постукивая по щеке расческой. – Даже не знаю…

– В смысле? – не понял Хохол. – Не сказал, что ли?

– Ничего определенного. Не отказал, конечно, но и не согласился. Осторожный, сволочь… Не подпишется, пока не все просчитает.

Марина потянулась к тумбочке, на которой стояла чашка с чаем, и Женька, опередив, подал ей напиток. Она отпила глоточек, зажмурилась, прислушиваясь ко вкусу. Хохол молчал. Он уже понял, во что вылилась его тяга к самостоятельности и независимости, во что он втравил Марину своей глупостью. Но отступать было, во-первых, уже поздно, а во-вторых, не мог же Жека Хохол безропотно вернуть то, что уже считал своим, да еще кому – какому-то молодому сосунку, явившемуся неведомо откуда! Теперь оставалось только ждать решения Ворона.

– Что бы ты сделал на его месте? – спросила Марина, словно подслушав.

– Я? Не знаю. Скорее всего, не подписался бы. Хотя…

– Что?

– Насколько я знаю Ворона, он терпеть не может всех этих «новых», старается жить по понятиям, не нарушая укладов. И если ему покажется, что ему лично что-то угрожает…

– А ведь это тема! – загорелась Марина, смекнув, куда клонит Женька. – Ведь можно организовать маленькую провокацию…

– Рискованно, котенок…

– А что делать? Если я не подтолкну Мишку к решению проблемы, то могу остаться с ней один на один.

– Если потом это откроется, Ворон тебя сожрет, – мрачно предсказал Хохол, кусая ногти.

– Да что ты? – притворно ужаснулась Марина. – А я-то не знала! Вот спасибо тебе, что подсказал! И теперь скажи, будь другом, по чьей милости я вынуждена так подставляться?

Хохол понуро опустил бритую голову, положив руку поверх одеяла на Маринины ноги.

– Молчишь? Так я тебе скажу! Кое-кому защемило его мужское с понтом достоинство! И решил этот кое-кто стать крутым и самостоятельным! Я тебе еще скажу – не будь ты тот, кто ты есть, я бы первая орала на всех углах, что Хохол беспредельщик, и место его где? Правильно – там, откуда не возвращаются! И только то, что ты – мой любовник, вынуждает меня не делать этого и подставить себя!

– Любовник?! – взвился вдруг Хохол, вскакивая с кровати. – И все?! Вот так – любовник?!

Коваль насмешливо смотрела на него, обхватив себя руками за плечи, а он метался по спальне, стараясь унять злобу и досаду – она опять ткнула его носом в то, что он не муж ей, не законный супруг, а любовник.

– Все? Спустил пар? А теперь сядь и успокойся. Дело не в слове, которым это называется, дело в том, что я не могу позволить тебе погибнуть, понимаешь? Не могу – потому что люблю тебя, придурка! Люблю, даже несмотря на то что ты сделал.

Хохол опустился на постель рядом с ней, обнял и уткнулся лицом в сложенные на груди руки:

– Котенок, прости…

– Ой, да ладно! – чмокнув его в макушку, засмеялась она. – Теперь уже поздно – я встряла.

– Я все сделаю, чтобы с тобой и с Егором ничего не случилось, клянусь тебе.

– Сделай все, чтобы ничего не случилось с тобой.

Продумывать свой план Марина начала назавтра с утра. Ей в голову пришла одна мысль, реализовать которую она надеялась с помощью своих личных охранников. Посвящать в это людей со стороны было рискованно и опасно, а пацанам, охранявшим ее много лет, она вполне доверяла. Идея была проста до безобразия, до абсурда – натянув на лица маски, ее парни должны были наведаться в одно из «подкрышных» заведений Ворона и устроить там маленький беспредел. Фишка заключалась в том, что трое из них хорошо говорили по-абхазски, так как один там родился и вырос, а два других отслужили по пять лет в Сухуми. В том, что напуганный коммерс не разберет, на каком языке говорят нападавшие, Коваль не сомневалась, главное, чтобы это был один из кавказских диалектов, и тогда все в полном порядке. Осталось только выбрать место…

– Главное, котенок, чтобы никто не успел ментов вызвать, иначе вообще облом полный, – сказал Хохол, выслушав ее.

– Ну, это понятно! Не считай меня совсем овцой, ага? – усмехнулась Марина, и Хохол смутился. – Лучше скажи, куда бы двинуть, чтобы и ущерб небольшой, и обидно было?

Хохол почесал бритый затылок:

– Думать надо.

– Так давай! Надо быстрее все это провернуть, пока Ворон не отказался, потом уже поздно будет, может догадаться, что это я сделала. – С этими словами Марина поднялась с кровати, набросила длинный шелковый халат и отправилась в ванную.

Прохладный душ взбодрил, осталось только выпить кофе – и можно жить дальше.

Из кухни доносился умопомрачительный запах – Даша пекла яблочный пирог. В специальном детском стульчике восседал умытый и уже накормленный Егор, в руке у него была большая ложка, которую он сосредоточенно пытался затолкать в пластмассовую банку из-под печенья. На барной стойке дымился в тонкой фарфоровой чашке крепкий кофе с молоком и корицей, стояла мисочка с миндалем и большая тарелка с салатом из куриных грудок. Марина чмокнула сына в щеку, забралась на высокий табурет и потянула к себе чашку.

– Вы бы, Марина Викторовна, поели что-нибудь! – укоризненно покачала головой Даша, обернувшись от плиты и наблюдая за тем, как хозяйка одним пальцем отодвигает тарелку с салатом. – Опять с утра голодом?

– Даш! – попросила Марина умоляюще. – Ну, прекрати! Я не маленький ребенок и не твоя дочь, ага?

– Да вы мне больше чем дочь, – вздохнула необидчивая Даша и полезла в холодильник за йогуртом. – Вот, и даже слышать ничего не хочу! – предвосхитила она Маринины реплики и решительно открыла крышечку стакана. – Иначе Женьке пожалуюсь!

– О, боже! – пробормотала Коваль, беря маленькую ложечку и осторожно погружая ее в содержимое стакана. – Замучили воспитанием…

Она осилила йогурт и уже принялась за кофе, когда к ней присоединился Хохол. Он потрепал по волосам Егорку, сел рядом с Мариной и поцеловал ее в висок:

– Чем заниматься будем?

– Пока ничем. Я должна спланировать все, что задумала, так, чтобы не было осечек, а на это нужно время, которого, к сожалению, очень мало.

– Ты опять заставляешь меня чувствовать себя виноватым. – Хохол придвинул к себе тарелку с салатом. – Тебе нравится, да? Любишь, когда от тебя кто-то зависит?

Марина посмотрела на него насмешливо, вновь поднесла к губам чашечку с кофе, сделала глоток. Отвечать на эти вопросы ей не хотелось, она прекрасно понимала, к чему приведет продолжение беседы – как обычно, к ссоре, заглаживать которую Женька ринется в спальню. Так всегда бывает. Марина тихо подозревала, что он и затевает эти разборки как раз для того, чтобы иметь возможность перекинуть ее, Марину, через плечо, с ревом потащить вверх по лестнице, бросить на кровать в спальне и потом… Она улыбнулась, вспомнив, что обычно бывает потом, а Женька, внимательно наблюдавший за ней, удивленно спросил:

– Я что – пошутил удачно? Что тебя так развеселило?

– Ты. Ты меня развеселил, дорогой. Что за привычка задавать глупые вопросы? Разумеется, мне нравится, что ты от меня зависишь, – а как ты думал? Просто посмотри на ситуацию моими глазами – мой любовник втравил меня в разборки, уже весело, да? И теперь еще и страдальца из себя строит – тоже интересно, правда? – Марина положила руку поверх Женькиного кулака, лежащего на столе, и чуть сжала. – Скажи, ты к чему опять завел эту шарманку?

Хохол накрыл ее руку своей, погладил прохладную кожу. Он даже себе не мог объяснить, зачем все это делает. Он хотел ее внимания, постоянного, а не минутного, хотел чувствовать себя нужным, любимым – а Коваль не желала проявлять чувства так, как он. Приходилось постоянно провоцировать ее, делать что-то, чтобы в этой мраморной статуе проснулась пантера, что была с ним по ночам.

– Все, я не буду больше, – пробормотал он, прижимая ее руку к щеке. – Тебе холодно? Пальцы совсем ледяные… – Женька принялся согревать дыханием ее холодные руки, а Марина, кинув взгляд на внимательно наблюдающего за ними ребенка, едва сдержала смех – Егорка сосредоточенно сопел себе в ладошку, щуря хитрые синие глазенки.

– Жень… – прошептала она. – Жень, посмотри…

Хохол, скосив глаза, закатился на всю кухню, у холодильника фыркнула Даша, достававшая салатную зелень, а Егорка широко улыбнулся, демонстрируя зубы. Коваль легко спрыгнула с табурета и подошла к сыну, вытащила его из стульчика и крепко прижала к себе:

– Ты мой зайчик! – От ребенка исходил теплый молочный запах, Марина не могла надышаться, все крепче прижимала мальчика к себе.

Малыш очень сильно напоминал ей своего отца, особенно глазами – такими же яркими, синими и глубокими. Коваль так и не смогла привыкнуть к новому лицу Егора Малышева, к тому лицу, что он обрел после пластической операции. Она всегда помнила то, первое, то, которое полюбила буквально с первых минут знакомства. Даже во сне она всегда видела его таким, каким оно было в первые годы их жизни, и никогда – измененным умелыми хирургами-пластиками. Она просто не воспринимала Егора другим. А маленький Егорка был точной копией Малыша…

Заметив, что она опять едва сдерживает слезы, Хохол серьезно посмотрел ей в глаза и тихо приказал:

– Прекрати немедленно! Если ты будешь постоянно изводить себя, я его сам, своими руками в Дом малютки отвезу! – и тут же получил такую звонкую и болезненную пощечину, что даже оглох на мгновение, а Марина с ребенком на руках вышла из кухни, и ее каблуки застучали вверх по лестнице. – Ни хрена себе… – растерянно протянул Женька, потирая рукой горящую щеку. – Вот это приложила Марина Викторовна…

– А что ты хотел? – спокойно откликнулась Даша, ловко шинкующая на терке морковь для борща. – Думай иногда, что говоришь! Она за этого парнишку в огонь и в воду готова, неужели ты не видишь? Он же вылитый покойный Егор Сергеевич… А ты – «в Дом малютки»! – передразнила она, убирая тыльной стороной руки темно-русую прядь волос, выбившуюся из-под яркой косынки. – У-у, бестолковый!

Хохол вздохнул. Даша продолжала возиться с борщом, сновала туда-сюда по кухне, а Женька все сидел на высоком табурете у барной стойки, машинально потирая щеку и угрюмо глядя перед собой. Да, кругом неправ – мало того, что из-за него теперь у Марины проблемы, так еще и ребенка зачем-то задел, а это уж вообще плохо. Но Хохол знал, почему ведет себя так – он безумно ревновал Коваль к сыну, хотя и не признавался в этом. Ревновал и боялся, что ребенок вытеснит его из Марининой жизни, отнимет внимание и время, которые она дарила до этого только ему, Хохлу. Он и сам понимал, что это глупо и смешно – конкурировать с годовалым пацаненком, которому и так уже по жизни досталось, но сделать с собой ничего не мог.

Даша подошла к нему, погладила по голове, совсем как баба Настя в детстве, и Женька вздрогнул:

– Чего ты?

– Да смотрю вот на тебя… Измаялся совсем, дурачок? Боишься, что Марина Викторовна вся в мальчишку уйдет?

– Откуда знаешь? – пробурчал он, смутившись, и Даша, снова погладив его по голове, засмеялась:

– Ох, Женька, да ведь мужики-то все одинаковые!

Хохол поднял на нее больные глаза и спросил:

– Что мне делать, Дашка? Я сдохну без нее, ведь у меня никого нет больше…

– А ты полюби Егорку, Женечка, так, как ее любишь. Если сможешь – никуда она не денется, мальчонке отец нужен. Да и Марина Викторовна женщина умная, наверняка тоже все видит и понимает. Ты поговори с ней, Женька, вот просто сядь и по душам поговори. – Даша села напротив, подперла щеку кулаком. – Ей ведь тоже непросто сейчас – вон сколько навалилось всего. Давай так сделаем – я сегодня с Егорушкой останусь, а вы поезжайте куда-нибудь, развейтесь.

– Ага, самое время! – криво усмехнулся Хохол, опуская голову на скрещенные на столе руки.

Даша молчала, печально глядя на безвольно мотающего головой Хохла. Это было странное зрелище, обычно Женька никогда не позволял себе слабости.

– Ты иди к ней сейчас, Женька, послушай меня…

– Да выгонит она меня, Даша, как ты не понимаешь?

– Что, очень жалко себя, да? – раздался из коридора насмешливый голос, от которого Женька вздрогнул и поднял голову.

Марина, полностью одетая, стояла в коридоре с Егором на руках. На мальчике была теплая синяя курточка, джинсы и сапожки, одной рукой он обнимал Коваль за шею, а в другой держал ярко-красную лопатку.

– Вы куда? – удивился Хохол, вставая с табуретки.

– В Дом малютки! – отрезала Марина. – Все, чтобы тебе было хорошо!

Она развернулась и пошла к двери, а Даша тихонько охнула и бросилась следом, оттолкнув замершего посреди кухни Женьку:

– Марина Викторовна! Да что ж вы творите-то?!

Коваль остановилась и укоризненно посмотрела на испуганную домработницу:

– Что ты орешь? Неужели я смогу своими руками отдать собственного сына кому-то? Я все-таки женщина, Даша, а не самка каракурта. Мы пошли гулять, я обещала ребенку в песок с ним поиграть.

– Какой песок-то нынче, холодно уже, – смущенно пробормотала Даша.

– Ничего, мы недолго. Ты нас потом обедать позови.

Они ушли во двор, а Даша вернулась в кухню, толкнула кулаком в плечо Хохла и сказала:

– Иди-ка ты, Женечка, тоже погуляй, не мешай мне.

– Куда она поехала? – угрюмо спросил Хохол, и Даша рассмеялась:

– Да никуда, вон, во дворе в песочницу пошли.

Хохол рванулся к окну, отодвинул штору и увидел, что Марина сидит на краешке песочницы, которую специально для Егора сделали пацаны из охраны, а сам мальчик ковыряет лопаткой чуть влажный песок, пытаясь насыпать его в ведерко. Песок был рыхлым, свежевскопанным – только сегодня утром Кот орудовал лопатой, чтобы Егорка мог немного повозиться здесь. Опустив штору, Женька пошел в прихожую, и Даша услышала, как хлопает входная дверь.

– Вот и слава богу, – пробормотала она, принимаясь за подошедшее тесто для пирожков.

Хохол вышел на улицу как был, в серой футболке, сел на край песочницы рядом с Коваль и обнял ее за плечи, притягивая к себе:

– Марина…

Она напряглась всем телом, высвободилась из его рук и, глядя в глаза, проговорила:

– Больше никогда не смей говорить мне таких вещей, понял? Если встанет выбор между тобой и Егором, то я не задумаюсь, понял?

– Понял…

– Вот и прекрасно. Пока я гуляю, позвони Мирзе, пусть подъедет, – распорядилась она, отворачиваясь. – И не сиди в майке – холодно.

Татарин Мирза был «старшим», возглавлявшим одну из пяти подконтрольных Марине организованных групп – своего рода «отрядов быстрого реагирования», способных в короткий срок собраться с оружием и выполнить любую задачу.

– Зачем тебе Мирза? – удивился Женька, не трогаясь с места.

– Не понимаешь? Я не могу отправить на точку Ворона русских – все сразу полетит к чертям, весь мой план! А Мирза со своими как раз подходит. Мне же не нужны все его люди, пусть даст человек пять, да плюс Данила, Мишка и Аскер. Данила за старшего пойдет. – Марина вынула сигареты, покрутила пачку в пальцах, но, передумав, убрала обратно. – Ты подумал, на что нацелимся?

Хохол помолчал немного, что-то прикидывая, потом изрек:

– Авторынок.

– Рехнулся? – удивленно вздернула брови Коваль. – Я же сказала – ущерб должен быть небольшой, а на авторынке – как ты себе это представляешь?

Хохол покачал головой, давая ей понять, что она опять не все выслушала и делает поспешные выводы:

– Смотри – авторынок поделен на зоны. Есть место, где стоят путние тачки, есть – где лохи-обыватели свои «москали» и «Волги» толкают. А есть – где стоят «темные» машины, «утопленники», «перевертыши», просто «конструкторы», понимаешь? Эти тачки настолько левые, что только дурак может купить их, потому что ему перекупы мозги запудривают отличным внешним видом. Это называется «накрасить губы». Ну, когда из никчемной тачки делают конфетку, моют, чистят, полируют так, что она блестит лучше новой. И рассмотреть такую машину как следует перекупы ни за что не дадут, под любым предлогом. И по итогу, купившись на внешний вид, лох приобретает себе груду железа, которое сможет только выехать с авторынка. Ну, как максимум с месячишко прослужить своему горе-хозяину, а потом – все, стопор. И ни один автосервис ничего не сделает.

– Ты, смотрю, не напрасно в Кузнецовском сервисе трешься, научился! – поддела Марина. – Ну, хоть что-то… И дальше?

– А дальше – вот на эту зону и надо налететь. То, что там стоит, цены в принципе не имеет, понимаешь? Покорежить пару-тройку таких тачек – и дело в шляпе. Ну, для красоты и натуральности можно подломить пару нормальных машин, чтобы сомнений не вызвать. – Хохол поежился – было прохладно, а он так и сидел в одной футболке. – Перекупы платят за «крышу» Ворону, к нему и кинутся, как беспредел начнется, потому что в ментовку им самим нельзя – а ну как проверят, что за машины? Вот и сама смотри.

– Отлично, – Марина посмотрела на него даже с некоторым уважением. – Это ты правильно говоришь… так, все, марш домой, звони Мирзе, а мы еще погуляем минут двадцать.

В успехе своего мероприятия она теперь почти не сомневалась.

Через неделю к Марине прямо домой ввалился Ворон. Его перекошенное лицо красноречиво свидетельствовало о том, что Маринин план был реализован на все сто.

– Нет, ты только прикинь – эта бацилла горная оборзела, в натуре! – опускаясь в мягкое кресло в каминной, сообщил Ворон. – Налетели вчера на мой рынок, козлы! Девять машин замесили, девять! А там и «бэха» была, и два джипа, и по мелочи еще… Перекупу одному руку сломали, остальных просто отволохали…

– А ты с чего решил, что это горцы? – спросила Коваль, демонстрируя свою заинтересованность и желание помочь в решении проблемы.

– А ты думаешь, мои люди дураки и не в состоянии отличить своих от чужих?

«Думаю, да, более того, убедилась в этом лично, но тебе об этом знать совершенно незачем!» – улыбнулась про себя Марина, а вслух сказала:

– А ведь я тебя предупреждала, Миша… Женская интуиция – вещь страшная.

Ворон потер пальцами переносицу, пробурчал что-то себе под нос, а потом вздохнул, признавая свою неправоту:

– Да, надо было сразу тебя слушать. Говорят ведь, что ты опасность за версту чуешь. И что теперь делать станем?

– То есть, когда проблемы появились у тебя, ты заговорил о нас, как о едином целом? – уточнила Коваль, сделав упор на слово «у тебя». – А когда они появились только у меня, смысла вмешиваться ты не видел, так, Миша? Хороший, однако, вариант!

Ворон посмотрел на нее удивленно:

– И что – ты откажешься объединиться и заявить Бесу протест? Не поможешь мне предъявить этому оборзевшему молодому отморозку?

– А смысл? – пожала плечами Марина. – Ты ведь отказался мне помочь, когда я этого просила.

Воцарилось молчание. Ворону даже в голову не приходило, когда он ехал в этот дом, что Наковальня откажется помочь, тем более что и ей самой это было выгодно. Причем ее неприятности были куда крупнее, и под угрозой была не только жизнь ее любовника Жеки, но и жизнь невесть откуда взявшегося сынишки. И вдруг строптивая баба с таким равнодушием отмахивается от предложения объединиться. Голова Ворона лихорадочно работала, стараясь придумать какой-то совершенно убойный аргумент, чтобы убедить Марину. Коваль же спокойно курила сигарету, покачивая ногой в сабо на невысокой шпильке, и разглядывала мрачнеющее с каждой минутой лицо собеседника.

– Да ты пойми, Наковальня, если сейчас мы с тобой не дадим понять Бесу, что мы против того, чтобы он поддерживал этого Ашота, то дальше нам придется вообще глотать все, что Бес решит, – горячо заговорил Ворон.

Марина для вида поломалась еще немного, но так, чтобы не перегнуть палку и не унизить Ворона уж очень сильно. Мужское достоинство следовало пощадить… Решили, что сразу по приезде Гришки из-за границы они вдвоем нанесут ему «официальный визит» и постараются отговорить связываться с молодым нахалом Ашотом.

…Ночью, лежа в объятиях Хохла, Коваль про себя думала о том, что, в принципе, конечно, она нарушила все правила, подтолкнув Ворона к решению собственной проблемы таким путем. Но, с другой стороны, разве вся ее жизнь не есть отрицание этих самых правил? Разве то место, которое она занимает, могло принадлежать ей? Разве правильно, что она, совершившая в своей недолгой жизни столько всего, живет, а ее муж – нет? Даже сына она заполучила не совсем законным путем… Но разве ему лучше было бы у пьющей бабки или в детдоме? А теперь у него есть шанс вырасти нормальным человеком, получить ту любовь, которой он никогда не увидел бы во всех этих казенных заведениях. Да и будущее… Какое будущее у воспитанника детдома? В лучшем случае какая-нибудь не слишком престижная и хорошо оплачиваемая профессия, угол в коммуналке и неизбежный алкоголизм. А в худшем – зэковская роба, заборы, вышки с часовыми и колючей проволокой. Хохол иногда рассказывал о том, что многие из тех, с кем ему выпало отбывать срок, вышли именно из детских домов, где росли как волчата, привыкая с детства добывать себе самостоятельно кусок свободы и минимальные материальные блага. И чтобы сын Малыша пошел этим путем… Да ей, Марине, прощения за это не будет. Значит, это не преступление – забрать ребенка туда, где он будет нужен и любим? Кто бы ответил…

Content

Марина Крамер
Карающая богиня, или Выстрел в горячее сердце

Часть I Мент

Часть II Егорка