Тихонова Карина

Пока муж в командировке

Мужчина подошел к зеркалу, висевшему на стене. Прищурился, пристально разглядывая свое отражение, бережно поправил корону на голове, медленно повернул голову влево, затем вправо.

– Посмотри! – позвал он кого-то, находившегося в квартире. – Сидит как влитая!

Никто не отозвался. Мужчина продолжил:

– Знаешь, у нас есть предание, что эта корона может быть впору только наследникам королевского рода. Выходит, не все легенды врут.

Тишина. Мужчина пожал плечами, с удовольствием продолжая рассматривать свое отражение. Что и говорить, было на что взглянуть.

В зеркале отражался высокий стройный человек в изысканном вечернем костюме. Прямые иссиня-черные волосы полукружием обрамляли высокий лоб и красиво опускались к плечам. Широкие темные брови низко нависали над яркими серыми глазами, которые от этого контраста сверкали еще сильнее, еще пронзительнее. Тонкий крючковатый нос был похож на ястребиный клюв и придавал лицу какое-то хищное обаяние. Придирчивый ценитель мужской красоты мог бы счесть рот слишком тонким, но привычка сжимать губы в жесткую прямую линию компенсировала этот недостаток. Одним словом, перед зеркалом стоял редкий красавец.

Корона придавала облику мужчины какую-то странную суровую завершенность. Казалось, в сочетании с современным вечерним костюмом атрибут царской власти должен был выглядеть нелепо. Возможно. На ком угодно, только не на этом человеке.

– Ты слышишь меня? – повысил голос мужчина.

Из соседней комнаты послышались шаги.

– Ну слава богу! Зову, зову, а ответа нет. Тебе нравится? – Он повернулся лицом к своему визави, но тот лишь молча пожал плечами. – По-моему, она мне идет, – продолжил мужчина, так и не дождавшись комплимента.

Он снял корону, покрутил в руках. Тускло блеснуло старое золото, заиграли грани многочисленных драгоценных камней.

– Даже жаль продавать, – задумчиво продолжал мужчина. – А придется. Зато потом – никаких проблем! Домик на Карибах, яхта, девушки, путешествия… Все, что угодно моему величеству!

Он засмеялся. Ему снова никто не ответил, мужчина с раздражением спросил:

– Да что с тобой сегодня?! Не в настроении? Господи, на тебя не угодишь! Продумали все до мелочей, даже выбрали жертвенную овцу! Кстати, тебе ее не жаль? Мне – нет. По-моему, она достаточно пожила в свое удовольствие. Ох, тяжелая… Почти три килограмма чистого золота и редчайших драгоценных камней. Даже подумать страшно, сколько она сейчас стоит! Начнем, пожалуй, со ста миллионов. Да, на меньшее я не согласен!

Мысль о деньгах привела мужчину в состояние эйфории. Он схватил со стола чашку кофе, сделал большой глоток и тут же скривился:

– Фу, какая гадость! Сколько раз просил: не покупай растворимый! Неужели так трудно сварить настоящий кофе? Я же тебя научил…

Мужчина вдруг неожиданно замолчал. Его глаза расширились от страха.

«Что это?» – спросил он самого себя, прислушиваясь к каким-то внутренним ощущениям. Поднял голову, посмотрел на человека, стоящего напротив, и повторил уже для него:

– Что это?..

Тишина. Не отрывая испуганного взгляда от своего визави, мужчина сделал шаг вперед. Его губы внезапно посинели, в глазах мелькнула ярость.

– Иуда… – с трудом прошептал он.

Чашка выпала из его пальцев, упала на толстый ковер. Черная жидкость выплеснулась на бледно-зеленый ворс и моментально впиталась, оставив после себя грязное коричневое пятно.

Мужчина сделал еще шаг вперед, покачнулся в последней попытке сохранить равновесие, вцепился в плечи человека, стоявшего напротив. Тот не сделал ни малейшей попытки помочь: застыл в молчаливом ожидании, не отрывая взгляда от лица умирающего. Мужчина с усилием выпрямился. Густые брови сошлись над переносицей.

– Проклинаю, – четко произнес он. – Не видать тебе красивой жизни. Пойдешь за мной ровно через месяц. Пусть дьявол рассудит…

Из посиневших губ выползла пена, мужчина застонал от боли и упал на ковер. Глаза его остались полуоткрытыми.

Убийца переступил через тело, подошел к дивану. В тишине комнаты прозвучал запоздалый ответ мертвецу:

– А по-моему, мне она подойдет гораздо больше.

Отравитель поднял корону, аккуратно возложил ее на голову. Но корона не обхватила чужой лоб и затылок плотным золотым кольцом. Тяжелый обруч съехал со лба и больно ударил его по носу. Убийца чертыхнулся, пытаясь выровнять корону. Но все напрасно: тяжелый золотой обруч никак не хотел венчать самозванца. Корона то заваливалась набок, то, соскользнув со лба, била по носу. Он снова чертыхнулся, раздраженно сдернул корону и отшвырнул ее прочь. Золотой обруч прочертил в воздухе ровную линию, упал на ковер, прокатился немного и замер, покачиваясь, возле скрюченных пальцев мертвеца. Взгляд покойного, казалось, остановился на огромном изумруде в центре трезубца.

Убийцу пробрала нервная дрожь. Трясущейся ладонью он вытер мокрый лоб и невнятно пробормотал:

– Глупости! Просто совпадение…

Он наклонился, с опаской взглянул на отравленного. И то ли так легли вечерние тени, то ли нечистая совесть сыграла с убийцей мрачную шутку, но ему показалось, будто мертвые синие губы дрогнули в злой усмешке.

Тишину прорезал короткий отчаянный крик убийцы. Он подхватил корону и бросился прочь из комнаты. Ранние осенние сумерки распахнули ему свои холодные объятия.

Мертвец остался лежать на ковре.

Я сидела на набережной и куталась в шаль. Теплый сентябрьский день сменялся прохладным вечером. Как и было обещано симпатичной девушкой из Гидрометцентра, арктический воздух все же прорвал теплый фронт и напомнил жителям средней полосы о том, что лето кончилось.

Кончилось. А жаль.

Я вздохнула, поправила шаль на плечах. Нужно брать с собой свитер. Или шерстяную кофту. Ажурная шаль и от холодного воздуха не спасает.

– Как дела? Что-нибудь продала?

Я подняла голову. Это был мой коллега Иван Сергеевич Тепляков. В просторечии – Ванек.

Мои картины, построенные в ровную шеренгу у парапета набережной, напоминали роту образцово-показательных солдат: начищенные, вылизанные, аккуратные.

– Потерь нет, – ответила я по-военному четко.

Ванек оттаял. Ничто так не радует ранимое сердце художника, как весть о чужих неудачах.

– Да, мать, не повезло. А я сегодня лубок продал. Ну, помнишь, то «лоскутное одеяло». Говорю тебе: кончай копировать классиков, – посоветовал Ванек. – Народ тяготеет к авангарду. Непонятно, но здорово. И объяснять ничего не нужно – любуйся цветовыми пятнами, пока не окосеешь.

– Вань, ты ведь знаешь, мне нравится классика.

– Догадываюсь, – усмехнулся он, окидывая мои копии презрительным взглядом. – Только главное, мать, не то, что тебе нравится, а то, что нравится народу. Если, конечно, хочешь заработать. А что касается копий… – Ванек пожал плечами. – Понятия не имею, какого хрена они тебе сдались? У тебя же дома на каждой стенке по оригиналу! И по какому!..

Черная зависть сверкнула в голубых Ванюшиных глазках.

– Кстати, не надумала продавать Айвазовского? Помнишь, я говорил, что у меня есть покупатель? Он готов добавить…

– Вань, вопрос закрыт, – оборвала я. – Картины не продаются.

– У тебя же еще много останется!

Я повторила, повысив голос, что вопрос закрыт.

Ванек вздохнул, черты его правильного лица омрачились. Интересно, какие комиссионные посулил ему покупатель? Судя по неподдельному огорчению коллеги, не хилые.

– Ну как хочешь, – недовольно сказал Ванек. – Сиди тут как пришпиленная. А могла бы продать пару нетленок и всю жизнь отдыхать на Гавайях.

– Мне климат там не подходит.

Ванек похлопал ресницами, не сводя с меня изумленных глаз, поежился под порывом холодного северного ветра и уточнил:

– А этот подходит?

– Этот подходит.

– Ну, мать, такой дуры, как ты, прости господи… – Однако тут же оборвал сам себя и сменил тон на приветливый: – А, Паша! Привет! Я тут говорю твоей жене, что климат на Гавайях в сто раз лучше, чем в Москве!

– Не знаю, не был, – коротко ответил мой муж. Наклонился с высоты своего двухметрового роста и чмокнул меня в щеку. Мужа я нежно люблю. Понимаю, что звучит почти неприлично, но что делать? Правда есть правда!

Немного оправдывает меня тот факт, что женаты мы всего полгода. Можно сказать, находимся в фазе седьмого медового месяца. Хотя знаю я Пашку давно. Еще со времен учебы в Суриковском училище.

– Я ненадолго, – сказал муж и покосился на Ваньку, который торчал возле нас и ловил каждое слово.

– Ванек, изыди, – сказала я.

Ванек обиделся, но послушался. Сунул руки в карманы и пошел вдоль набережной походкой независимого человека, заработавшего за день двести баксов. Как минимум.

– Есть успехи? – спросил муж.

– Не любит народ классику, – пожаловалась я. – Охладел. Почти до абсолютного нуля.

– Не все охладели, – утешил меня Пашка. – Мой подзащитный спит и видит, как бы украсить свою камеру твоим Левитаном.

– Который подзащитный? – уточнила я. – Нефтяник?

Как вы уже, наверное, догадались, мой муж по профессии адвокат. Причем адвокат грамотный и востребованный, специалист по налогам и корпоративному праву. Деньги он зарабатывает вполне приличные, а иначе… Иначе даже не знаю, на что бы мы жили. Я за прошедший август продала только одну копию. И то за смешную цену. Просила сто пятьдесят долларов, отдала за пятьдесят. Можно сказать, окупила стоимость рамы.

– Сколько предлагает? – поинтересовалась я.

– Сколько попросишь. А ты разве надумала расстаться со своей картинной галереей? – удивился Пашка.

Я засмеялась:

– Да нет! Это я так, из любопытства. Слушай, а зачем твоему клиенту Левитан? Ему же еще несколько месяцев дожидаться апелляции!

– В камере повесит, – ответил муж.

– В камере?! Зачем?! – опешила я.

– Ну, не знаю. У него там приличные люди бывают. Надо соответствовать.

В камере?.. Приличные люди?.. Разве визитерам позволено посещать камеры? Никогда не привыкну к реалиям нынешнего времени. Оно мне напоминает картину Малевича: может, и здорово, но непонятно. То ли дело социалистическое государство: все четко, ясно, помпезно. Как мишки в шишкинском лесу! Наверное, все дело в том, что лучшая часть моей жизни прошла под бодрые марши советских времен. Крушение Союза я до сих пор воспринимаю как гибель Атлантиды, а людей, которые этому факту радуются, считаю предателями.

Впрочем, возможно, что это психология неудачника. Я давно заметила, что люди, добившиеся успеха, охотно закрывают глаза на пороки современного общества. А люди вроде меня, оставшиеся за бортом, цепляются за воспоминания о прошлом, как за спасательный круг.

Впрочем, не будем спорить. История, которую я хочу рассказать, не имеет никакого отношения к политике. Так что расслабьтесь и устройтесь поудобнее.

– Малыш, я пришел попрощаться на месяц, – сказал муж. – Нужно смотаться в Нефтеюганск по делу нефтяника. Будь он неладен!

Я вздохнула, поправила узел галстука на безукоризненно отглаженной рубашке мужа.

– Ну, если нужно… А раньше освободиться не получится?

– Я постараюсь, – пообещал Пашка. – Не знаю, может, и получится. Но на всякий случай говорю крайний срок.

Я сунула руки в карманы и с тоской оглядела широкоплечую фигуру мужа. Когда я остаюсь одна, то ощущаю себя брошенной болонкой. Не привыкла быть одна. Совсем не привыкла. Когда ты единственная дочка у мамы и когда мама – оперная прима, говорить о самостоятельности не приходится. Надо мной всегда трясся целый штат нянек, домработниц и частных учителей. С самого раннего детства я шагу не могла сделать, не поставив в известность десяток взрослых. Вот и выросла из меня малахольная кисейная барышня, которую я сама терпеть не могу. Проклятое оранжерейное воспитание!

– Целый месяц, – повторила я уныло.

– Продержишься? Деньги в итальянской вазе. Оставил немного, пятьсот долларов. Мне не жалко, просто боюсь, что у тебя их кто-нибудь обязательно выпросит. Как в прошлый раз.

Муж неодобрительно посмотрел на меня. Я покраснела. Уезжая в командировку два месяца назад, Пашка оставил мне целую тысячу долларов. Через два дня после его отъезда зашла соседка и, всхлипывая, поведала страшную историю о племяннице, которой срочно нужна дорогостоящая операция. Естественно, я тут же отдала ей все деньги. Правда, впоследствии выяснилось, что никакой племянницы у соседки нет, а деньги пошли на покупку модного норкового полушубка.

Пашка был очень недоволен моей глупостью, напомнив, что деньги эти ему нелегко даются. Я тогда честно пообещала: больше такое не повторится.

– Ладно, не бери в голову. Я поехал. Самолет в девять.

– Как? – вскрикнула я. – Уже?! А вещи?

– В машине. И не забывай ставить квартиру на сигнализацию, – продолжал муж. – Не пей много кофе. Не сиди на холодном воздухе в легкой кофточке. Не…

– …пей сырую воду, – договорила я. – Паш, я помню.

Муж кивнул, еще раз посверлил меня испытующим взглядом. Так сказать, для профилактики.

– И самое главное: не знакомься с посторонними людьми! – напомнил он внушительно. – Даже не разговаривай с ними! Поняла? – Пашка наклонился и чмокнул меня в щеку. – Все, я поехал. Позвоню.

– Счастливо, – сказала я, изо всех сил сдерживая слезы. Господи, как я не люблю оставаться одна!

Муж пошел к машине, оставленной у дороги, открыл дверцу. Обернулся и помахал мне. Я ответила ему вялым жестом. «Опель» медленно тронулся с места, набрал скорость и влился в поток машин на набережной.

– Славный у тебя муж, – заметил Ванек.

Я быстро обернулась и отругала его за то, что напугал. Несмотря на солидную комплекцию, бороду и усы, Ванек часто напоминает мне школьника.

– Злая ты, мать. Нечуткая.

Но мне уже и так стало стыдно.

– Прости. Настроение на нуле. Осталась одна на целый месяц.

Ванек встрепенулся:

– Пашка отбыл в командировку? Ну и чего ты печалишься? Подумаешь, Ярославна на сторожевой башне! У тебя есть отличная возможность пожить в свое удовольствие! Например, пригласить меня в гости и угостить хорошим кофе!

Мне стало смешно. Странные у Ваньки представления о моих удовольствиях. Но сидеть целый вечер одной в огромной пустой квартире еще хуже, чем сидеть там в обществе Ваньки. К тому же у него есть машина. Немолодая потрепанная «Газель» с кузовом, в который так хорошо помещаются картины. По крайней мере доеду до дома со всеми удобствами.

– Договорились, – сказала я. – Собирай манатки.

– О! – обрадовался Ванек. – Незапланированный банкет! А пожрать что-нибудь дашь?

Хозяйка я никудышная, поэтому содержимое своих закромов помню плохо.

– Не знаю. Найдется что-нибудь. Пашка дня три назад ездил в «Ашан», наверное, еще не все съели.

– Понятно, – резюмировал Ванек. – Ну и жена из тебя! Я бы уже давно такую выгнал. Интересно, почему тебя муж терпит? Надо полагать, из-за Левитана.

Ванек рассмеялся, довольный плоской остротой. Меня передернуло.

– Как ты смеешь?!

– Пошутил, пошутил, – сдался Ванек. – Не закипай. Ладно, я сегодня при деньгах. Заедем в магазин, купим продукты. Я еще тебя накормлю, заморыш! Давай собирай барахло.

Картины были уложены в кузов и накрыты брезентом. Через двадцать минут мы с Ванькой уже пили кофе из термоса в теплом салоне «Газели».

– Нет, ты подумай! – возмущался Ванек. – Начало сентября! А холод такой, будто конец октября!

От теплого кофе меня потянуло в сон. Хотелось поскорее добраться до дома, сесть в уютное мамино кресло, укрыться стареньким пушистым пледом и закрыть глаза.

– Ну что? – спросил Ванек. – В магазин? Я тебе не Пашка! Духовностью не питаюсь!

Я с трудом подавила раздражение. Нет, ну сколько можно напоминать даме, что хозяйка она отвратительная?!

– Хорошо, поехали. Только давай побыстрей. Я домой хочу.

– Это я понимаю. В такой дом я бы тоже возвращался с удовольствием. Я другого не понимаю. Какого черта ты сидишь на набережной со своими… – Ванек вовремя спохватился и закончил вполне приличным словом: – копиями?

Я потерла уголок рта. Обидеться, нет? Решила не обижаться.

– Понимаешь, Вань, нормальному человеку нужно работать.

– Зачем?

– Чтобы не превратиться в обезьяну. Я же получила хорошее образование.

– И что? Я получил такое же образование!

– Если мы не станем работать, то для чего мы учились? Зачем время тратили?

Ванек помолчал, переваривая столь серьезную информацию.

– Нет, это, конечно, правильно, – начал он неуверенно. – Я другого не понимаю. Работают для чего? Чтобы денег заработать! А на моей памяти ты это сделала всего два раза. Одну картинку продала за пятьдесят долларов, вторую за восемьдесят. Хороший навар за два месяца! В метро больше насобираешь!

– Я этому не училась, – ответила я холодно.

– Да ладно тебе выпендриваться! Училась, не училась… Жизнь сейчас другая! На коммерческой основе! Не продал – не поел! Вот так! Хотя… – Ванек пожал плечами. – У тебя муж хорошо зарабатывает. В случае чего прокормит.

Я почувствовала скромную гордость за Пашку и подтвердила, что мой муж прокормит.

– Вот я и говорю: какого хрена ты сидишь на этом ветру? – Ванек затормозил возле супермаркета. – Сиди здесь, – велел он. – Следи за картинами. Я быстро.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Ну вот, Пашка уехал, я осталась одна. Не люблю это состояние. Квартира превращается в огромный необитаемый остров, а сутки начинают тянуться как резина. Ни в одну свою командировку дольше чем на неделю Пашка пока не уезжал. А до того как мы поженились…

Я устроилась поудобнее, плотнее запахнула шаль. Кажется, уже побаливает горло. Так, на чем это я остановилась… Ах да!

Так вот. До того как мы с Пашкой поженились, я жила в окружении «придворных». Так моя подруга Катька называла наших многочисленных домашних работников. Мама часто уезжала на гастроли, поэтому ее я помню смутно. Можно сказать, почти не помню. Зато в гостиной висит ее великолепный портрет, выполненный известным художником. Мама там вышла необыкновенной красавицей с холодным выражением гордого лица. На ней костюм принцессы Эболи из «Дона Карлоса», и мама напоминает Снежную королеву. Не люблю этот портрет, но снять со стены рука не поднимается.

Мама умерла внезапно: прямо после концерта, в гримерной. Оторвался тромб. Врачи предупреждали маму о том, что такое возможно. Уговаривали бросить пение и заняться чем-нибудь другим. Мама всегда смеялась, слушая подобные советы. Действительно, чем могла заняться оперная певица в пятьдесят лет? Пледы вязать? Устраивать благотворительные базары? Вышивать крестиком?

В общем, после смерти мамы я осталась одна – глупая девица с опытом домашнего котенка. Гулять по жизни самостоятельно мне никогда не доводилось, поэтому столкновение с реальностью оказалось сокрушительным событием. Штат домашней прислуги мгновенно разбежался, причем после их ухода я недосчиталась серебряных столовых приборов и позолоченных конфетниц. Нужно было заняться организацией похорон, а я не знала, как это делается. Если бы не Катька и не Пашка, даже не представляю, что бы со мной было.

После похорон возникла необходимость как-то зарабатывать себе на жизнь. Несмотря на огромное количество ценностей, вроде ювелирных украшений, дорогой посуды, мебели, современной техники и тому подобного барахла, денег после мамы почти не осталось. Не мудрено. Мы всегда вели рассеянно-богемный образ жизни, и я как-то не задумывалась над тем, что будет дальше.

Несколько робких попыток устроиться на работу не увенчались успехом. Зарабатывать деньги с дипломом Суриковского училища оказалось не так-то просто. Я отнесла в скупку одно из многих маминых украшений и какое-то время продержалась на полученные деньги. Потом ко мне пришла Катька и сурово спросила:

– Так и будешь продавать семейные цацки?

– Не знаю. Наверное, буду.

– А когда все продашь? – поинтересовалась она. – Тогда что? За картины примешься?

И этот вопрос меня просто убил. Картины – для меня святое. Продавать их – все равно что продавать свою душу.

– Никогда!

– Тогда думай, как на жизнь заработать, – приказала Катька. – Рисуй на продажу. Авось, что-нибудь получится. Или выходи замуж.

– За кого?! – опешила я.

Катька нетерпеливо передернула плечами.

– Ну, не знаю… Да хоть за Пашку! А что? Парень со специальностью, прилично зарабатывает, давно в тебя влюблен.

– Влюблен в меня?! – не поверила я. – Пашка?! Ты с ума сошла! Мы ведь дружим!

Катька только вздохнула и покрутила пальцем у виска, сказав наставительно, что надо взрослеть, что просто неприлично в моем возрасте быть такой дурой.

Я запаниковала. Пашка мне очень нравился, знала я его давно, но до сих пор все наше общение сводилось к совместным культпоходам в театр и на выставки. Разговоры мы вели сугубо интеллектуальные, обсуждая книги Мураками и последние переводы Переса-Реверте.

– Ты не ошибаешься? – на всякий случай спросила я. – А почему он мне ничего не сказал?

Катька пожала плечами, будто разговаривала с душевнобольной.

– Тебе скажешь, как же… Можно подумать, ты ему давала такую возможность! Небось, как только наступала многозначительная пауза, ты тут же начинала трещать о малых голландцах.

– Неправда!

– Ну, не о голландцах, так об импрессионистах. В общем, не важно. Ты мне скажи: Пашка тебе нравится?

Я прикусила губу и молча посмотрела на Катьку.

– Ясно, – сделала вывод подруга. – Нравится. Ладно, сиди дома, никуда не уходи, я скоро вернусь. Поняла?

– Поняла, – ответила я послушно.

С детства я привыкла получать четкие указания и всегда точно им следовать.

Подруга покинула меня примерно на час и вернулась с радостной вестью:

– Пашка приедет вечером, после работы.

– Зачем?

– Делать предложение, – невозмутимо объяснила Катька. – Я съездила к нему в офис, провела подготовительную работу. Сказала, что ты хочешь выйти за него замуж.

– Так и сказала?! – ужаснулась я и вскочила с кресла. – Боже, какой стыд! Как ты могла!..

– Сядь! – велела Катька железным тоном, и я покорно шлепнулась обратно. – Должен же кто-то за тобой присматривать. Почему не Пашка? Ты не против, он не против, чего зря время терять? И так уже восемь лет за тобой таскается по культурным центрам, пожалей парня! Ты же не памятник!

Я промолчала. Катька вышла из комнаты, обследовала кухню, вернулась обратно и проинформировала меня:

– В доме шаром покати. Чем ты питаешься, мать, святым духом?

– Кефиром. И пельменями.

Подруга резко отмела мой продуктовый ассортимент, объяснив, что Пашка достоин лучшего. Велела мне стереть быстренько пыль в квартире и побежала в магазин.

Одним словом, Катька устроила мою судьбу. И за это я ей безумно благодарна. Впрочем, подруга всегда спасала меня в критических ситуациях. Просто не знаю, что бы я делала, не будь ее рядом…

На этом мои воспоминания оборвались. Ванек открыл дверцу, потянуло сквозняком, и я вернулась из прошлого в реальность. Большой пакет с продуктами уже стоял между нашими сиденьями. И Ванек строго сказал, чтобы я придерживала его локтем, мол, там стеклянная тара.

Я укоризненно зацокала языком. Тепляков тут же кинулся в атаку:

– Всего одна бутылка вискаря! Хороший вискарь, не паленый! Ну, мать, не ломайся! Нужно же отметить день освобождения от мужа!

Через полчаса мы притормозили возле моего дома.

– Я пока найду, где приткнуть машину, а ты иди вперед и включай чайник, – велел Ванек.

Я буквально выпрыгнула из салона. Ура! Не пришлось просить Ваньку ждать на лестнице, пока я сниму квартиру с сигнализации! Я покрепче ухватила пакет с продуктами за длинные ручки и поволокла его к подъезду.

Мы живем в большом доме старой сталинской постройки. Такие дома очень ценятся из-за удобной планировки комнат, высоких потолков и отличной звукоизоляции. Последнее качество было особенно важным для моей мамы, репетировавшей дома несколько часов в день. Свое раннее детство я провела под роялем: сидела и слушала, как мама громко распевает красивую музыку на красивом, но непонятном языке. Пряталась я потому, что мама не любила моего присутствия на репетициях: она считала, что я ей мешаю.

А может, она не любила меня?

Я тихо вздохнула. Все возможно. Нет, пожаловаться не на что: меня всегда модно одевали, вкусно кормили, хорошо обучали и возили отдыхать к морю. Но все это делали какие-то посторонние люди, без душевного тепла. Люди, получавшие зарплату за заботу обо мне. Мама в моей жизни появлялась редко, можно сказать, наездами. Иногда открывалась дверь моей комнаты, и в нее входила целая делегация с мамой во главе. Помнится, мама почему-то всегда была окружена множеством людей.

Она подходила ко мне, целовала в лоб, задавала какие-то дежурные вопросы: как дела в школе, как отдохнула, что ела?.. А я во все глаза рассматривала красивую, нарядную женщину, от которой пахло чудесными духами и у которой были холодные чужие глаза.

Да, вполне возможно, что мама меня не любила. Наверное, я напоминала ей о каком-то мужчине, которого она хотела забыть раз и навсегда. Как-то раз я набралась храбрости и спросила об отце. Мама побледнела, ответила тотчас, не раздумывая:

– Забудь о нем. – И вышла из комнаты.

Продолжить расспросы я не осмелилась. И до сих пор не знаю, чья же я дочь. Обидно? Конечно.

Я дошла до подъезда, достала ключи, приложила электронный кругляш к домофону. Проиграла веселая трель, дверь распахнулась. Я подняла пакет, вошла в прохладный полутемный подъезд. Возле почтовых ящиков стояла моя соседка Нина Ивановна.

– Здрасьте, Нина Ивановна.

– А я тебя только что видела, – похвастала соседка.

– Когда? – не поняла я.

– Да минут десять назад! Ты в подъезд входила! Забыла, что ли, чего, назад вернулась?

Я удивилась:

– Да нет. Я только что приехала.

– Не может быть! – не поверила Нина Ивановна.

Сняла очки, протерла их, нацепила на нос и уставилась на меня.

– Ну да, – сказала она. – Та же шаль, те же волосы… Слушай, у меня что, галлюцинации начались? Я же своими глазами видела, как десять минут назад ты вошла в подъезд!

Я терпеливо ответила, что Нине Ивановне показалось. А про себя подумала: старость не радость. Стукнет мне семьдесят лет, и у меня глюки начнутся.

– Нет, ну ладно шаль! – не отставала соседка. – Но волосы!.. Такие волосы не часто увидишь. Только у тебя сейчас пучок на затылке, а десять минут назад были распущенные.

Мне надоело пререкаться, тяжелый пакет с продуктами оттягивал руки. И я, можно сказать, невежливо оборвала соседку на полуслове:

– Простите, я тороплюсь. Гостей жду.

Нина Ивановна ничего не ответила. Только проводила меня до лифта удивленным взглядом.

Добравшись до дверей квартиры, я опустила пакет на пол, выложенный плиткой, забренчала тяжелой связкой ключей. Дверь у нас универсальная, со множеством хитростей. Неудивительно, если вспомнить, сколько материальных ценностей хранится в квартире.

Я отперла все замки, ввалилась в коридор, быстро прошлепала к телефону. Набрала заветный номер, сказала заветное слово. В общем, сняла квартиру с сигнализации.

После чего вернулась назад, переобулась в теплые мягкие тапочки и потащила пакет на кухню. Взгромоздила его на стул и принялась выгружать содержимое: ветчина, сыр, лапша «Доширак», фрукты, бутылка виски, коробка конфет, овощи, пачка сигарет. Полный джентльменский набор.

Я спрятала пустой пакет в шкаф и прикинула, как сервировать стол.

Что и говорить, не дом, а мечта взломщика!

В кухонных ящичках – серебряные столовые приборы, в стеклянных горках – мейсенский фарфор и драгоценное богемское стекло. Обыкновенной посуды мама в доме не держала из принципа. Ей нравилось, когда трапеза превращалась в церемонию, а не была тупым поеданием пищи.

Еще в нашей квартире много хорошей бытовой техники. Ну, это уже заслуга моя. Мама технику не жаловала, даже телевизор смотрела редко. Про бытовые приборы, вроде стиральной машины или электромясорубки, я не говорю. О существовании подобных вещей в природе мама не догадывалась! Видеомагнитофон, привезенный из ФРГ в восемьдесят втором году, включала, только когда хотела послушать запись хорошего оперного спектакля. Тогда же мама привезла целый чемодан кассет с записями мировых оперных постановок.

Зазвонил домофон. Я вышла в коридор и сняла трубку.

– Маш, я припарковался у торца дома, – отрапортовал Ванек. – Претензий нет? А ты чайник включила?

– Конечно! – соврала я с благородным негодованием.

Положив трубку, я отперла дверь и оставила ее полуотворенной. Побежала на кухню, включила в сеть электрочайник. Господи, а заварка-то у нас есть? Я похолодела. Кинулась к шкафчику, обшарила его небогатое содержимое. Слава богу, заварка нашлась. И даже пакет с хорошим кофе оказался на месте. Вот и славненько, не ударим лицом в грязь…

– Маш, я не знаю, как дверь закрыть! – позвал Ванька из прихожей.

– Просто захлопни, и все. Там английский замок, сам защелкнется. Тапки в шкафчике под вешалкой! Нашел?

– Нашел, – ответил Ванек, появляясь на кухне. – Что ты орешь, как тюлениха?

Я не ответила на оскорбительный выпад. Достала из шкафчика большую овальную тарелку, велела:

– Нарежь ветчину и сыр. Только руки вымой.

Ванек принял тарелку обеими руками. Немного подержал ее на весу, благоговейно рассматривая неяркую роспись.

– Мейсен? – прошептал он.

– Мейсен, Мейсен! Давай иди в ванную и начинай работать ножом.

– И ты ешь с мейсенского фарфора? – не поверил Ванек.

– И я ем, и муж. А что с ним делать, солить, что ли?

– Ну, Машка… – Ванек окинул завистливым взглядом просторную кухню, мгновенно подсчитал стоимость богемского стекла и драгоценного фарфора на полках за стеклом и тяжело вздохнул.

– Не завидуй, – заметила я. – Желчь разольется.

– Да уж такой удар по печени, как сейчас, мне дорого обойдется. Раскладывать магазинную ветчину на мейсенском фарфоре – охренеть можно!.. Вы что, не догадались купить обыкновенную посуду?

– А чем тебя эта не устраивает?

Продолжать прения Ванек не стал. Осторожно поставил тарелку на скатерть и удалился в ванную.

* * *

Через пятнадцать минут мы сидели за накрытым столом и угощались Ванькиными деликатесами. Уложить магазинные дары на мейсенский фарфор Ванек так и не решился: пришлось сервировку взять на себя. Так же испуганно Ванек шарахнулся от переливающейся темной синевой стопки богемского стекла.

– Ты что? – сказал он. – А если разобью?

Я разлила виски по стопкам и ответила:

– Тогда, Тепляков, мы тебя задушим.

– Кто это «мы»?

– Мы – это я.

– Раздвоение личности, мать, это серьезная душевная болезнь, – сделал Ванек ценное замечание и с опаской взял стопку. Осторожно поднес ее к губам и так же осторожно опрокинул в себя содержимое. Скривился, затряс головой, что означало: «Здорово!»

Я сделала маленький глоток. Виски наждаком проехалось по пищеводу и обожгло желудок.

Ванек подцепил кусок ветчины, откусил половину.

– Ничего, свежак, – довел он до моего сведения.

Меня невольно передернуло:

– Не говори так. Пашка называет «свежаком» неразложившиеся трупы.

Ванек раскатисто захохотал. Подхватил бумажную салфетку, откинулся на спинку стула, вытер пальцы. Бросил салфетку на скатерть и с интересом спросил:

– Слушай, вот, наверное, здорово, когда муж адвокат? Ну, в смысле, есть о чем поговорить. Приходит мужик с работы и давай жене рассказывать про трупы, экспертизы, эксгумации… И все это за чашечкой кофе! – Ванек снова заржал.

– У тебя примитивное представление о профессии адвоката.

– Да ладно, пошутил, – отмахнулся Ванек. – Я уверен, что вы беседуете только об искусстве.

– Вот ты, например, о чем с женой беседуешь? – перевела я стрелки.

Ванек удивился и задумался.

– Ты знаешь, а ни о чем не беседую. Вот уже года полтора-два.

Мне стало интересно. Я подперла щеку ладонью, поставила локоть на стол.

– А сколько вы женаты?

– Ужас! Нормальные люди столько не живут! Восемь лет!

– И уже не о чем говорить? – удивилась я.

– Нет, почему… Она спрашивает, я отвечаю.

– И что она у тебя спрашивает?

– Да одно и то же: где деньги, где деньги?.. А я отвечаю: какие?

Я сняла локоть со стола, откинулась на спинку стула и со вздохом констатировала:

– Грустная история.

– Обыкновенная, – не согласился Ванек. – Житейская история. И тебя, мать, ждет то же самое.

– Через восемь лет?

– А это у всех по-разному, – утешил Ванек. – Может, вы с Пашкой дольше продержитесь.

– Вот спасибо! Добрый ты, Тепляков!

Ванек плеснул себе щедрую порцию виски. Я быстро накрыла свою стопку ладонью.

– Мне не нужно.

– Как хочешь, – не стал он уговаривать. – Мне больше достанется.

Зазвонил телефон. Опередив меня на секунду, Ванек поднял трубку.

– Слушаю вас!

Я вырвала у него трубку. Господи, неужели Пашка? Что он про меня подумает?! Но, услышав знакомый голос, перевела дух. Это была Катька, моя лучшая и единственная подруга.

– Мария, в чем дело?! Что за хмырь у тебя сидит? – бушевала Катька.

– Это не хмырь. Это Тепляков.

– Придурок! Он что, решил устроить тебе развод?

– Да нет, – ответила я, наблюдая за Ванькой, который резво опрокидывал стопку за стопкой. – Просто он уже ничего не соображает.

– Пьяный, что ли? И чего ты его дома держишь?

– Сейчас допьет свою бутылку и уйдет.

Ванька ухмыльнулся и пообещал:

– Щас! И не мечтай! Я у тебя ночевать останусь. Лягу в зале, под Левитаном.

– Где Пашка? – потребовала отчета Катя и, узнав, что в командировке, резюмировала: – Ну понятно! Муж в дверь, а жена в Тверь!

– Кать, не говори глупости. Лучше приезжай в гости. Сейчас Тепляков окончательно окосеет, и я с ним не справлюсь. Он у меня в гостиной ночевать собирается. Под картиной Левитана.

– Скажи Теплякову, чтобы губу не раскатывал. Ночевать он будет у себя на диване под собственным лубочным шедевром «Москва пряничная».

– Не получится, – ответила я. – Шедевр сегодня продали.

– Отлично! – обрадовалась Катерина. – Выходит, Тепляков при деньгах? Держи его крепко! Он мне до сих пор две тысячи должен! С прошлого года, представляешь?! Все, еду.

– Тепляков, сейчас нагрянет Катерина, и тебе придется расплачиваться.

– За что? – не понял уже изрядно окосевший Ванек.

– За все! Ты почему ей долг не отдал? С прошлого года зажулил, крохобор! Какие-то две тысячи!

Ванек хитро прищурил один глаз, шепотом сообщил:

– А я и теперь не отдам! Оставлю деньги себе! На память!

Он сцапал бутылку и вытряс остатки виски в синюю стопку. Уже без всякого почтения подхватил творение богемских стеклодувов и опрокинул виски в рот. Крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони и подцепил последний кусок ветчины. Я молча наблюдала за действиями коллеги.

Все, Ванек почти готов. Бутылка небольшая, но Теплякову много не нужно. Тем паче закуска более чем скромная. Хорошо, что Катерина пообещала приехать. Одной мне выставить его не удастся.

– Угощайся, мать, – предложил гостеприимный Тепляков, икнул и не извинился; ясно – добрал нужный градус. – Слушай, организуй мне чашечку кофе, – попросил он и неожиданно признался: – Катьку боюсь. Подруга у тебя, прямо скажем, термоядерная. Налетит, как цепная реакция, я без последнего гроша останусь.

– Ты можешь умотать до ее прихода, – предложила я.

Ванек съежился, в сомнении глядя на дверь. Надо же, он Катьку и впрямь боится!

– Знаешь, мать, я пожалуй воспользуюсь парадным выходом, – решил он. – Не хочется лететь из окна седьмого этажа.

Я обрадовалась, подхватила Теплякова под мышку и поволокла в прихожую. Надела ему кроссовки, завязала шнурки, подала куртку и потребовала:

– Давай!

– Чего? – не понял Ванек. – Чаевые?

– Ключи от машины давай, придурок! Ты что, думаешь, я тебя в таком виде за руль пущу?

Ванек икнул. Почесал затылок, осведомился:

– А на чем я домой поеду?

– На городском транспорте.

– Вот еще!

– Езжай на такси.

– Денег нет! В магазине потратился!

Я только вздохнула. Пьяный-пьяный, а выгоду свою ни на минуту из виду не выпустит!

Я пошла в комнату, открыла зеркальную дверцу серванта. В самом нижнем отделении переливалась красным стеклом роскошная итальянская ваза в виде ладьи. На дне ее уютно покоились пять сотенных долларовых купюр. Я подцепила одну, вернулась в коридор, протянула деньги Теплякову.

– Вот спасибо, мать. – Ванек цепко схватил бумажку и даже поблагодарил. – Я все свои трудовые в магазине оставил!

– Давай топай, – сказала я, открывая дверь.

Ванек послушно встал, но на пороге затормозил и спросил:

– Ё-моё, а картины? В машине остались три мои картины!

– И пять моих, – напомнила я.

– Ну, твои каракули, предположим, никому не нужны… А мои народом востребованы. Я свой хлеб на ночь во дворе не оставлю.

Я мученически вздохнула. Желание поскорее отвязаться от Теплякова было настолько велико, что я добровольно впряглась в ярмо:

– Хорошо, хорошо! Я твои картины на ночь домой занесу!

– Не забудешь? Смотри! – пригрозил Ванек. – Добро денег стоит! Восемьсот баксов, не меньше! Так что несешь полную ответственность.

Застраховав таким образом свое имущество, мой приятель, довольный собой, икнул, переступил порог квартиры и направился к лифту. Я мысленно поблагодарила Господа за то, что легко отделалась, и закрыла дверь.

Я вернулась на кухню и принялась убирать со стола, раздумывая о мнимой неприсобленности художников к реальной жизни.

Возьмем, к примеру, моего коллегу по искусству Ивана Сергеевича Теплякова. Кроме жалоб на жизнь и безденежье, я из его уст ничего не слышала. При этом на моей памяти человек дважды поменял машины. Причем обмен происходил по возрастающей; от старого «жигуля» к подержанной «Газели». Недавно он проговорился, что достроил дачу в Домодедово и решил сделать ремонт в квартире. Если Ванек проявляет гуманизм и жертвует личными накоплениями в пользу голодного коллеги, то эти деньги всегда с избытком возвращает. Вот сегодня: потратил в магазине рублей шестьсот, сам же все выпил и съел и удалился с хорошим наваром в кармане. Я имею в виду сто долларов, которые я добровольно выдала, лишь бы он отвалил.

Не дай бог, кто-нибудь утащит хотя бы одну его картинку!..

Я облилась холодным потом при этой мысли. Сомнений нет: придется возмещать коллеге убыток, и возмещать его с процентами. Нет, нужно поскорее перетащить тепляковские шедевры в дом.

Я быстро домыла посуду, вытерла руки и рванула в коридор. Влезла в растоптанные кроссовки, открыла дверь, выскочила на площадку. Орудовать ключами не стала; достаточно автоматического английского замка. Все равно через десять минут вернусь обратно.

Я не стала дожидаться лифта и понеслась вниз со скоростью метеора. Нужно вернуться до Катькиного прихода. Подруге на дорогу потребуется не больше двадцати минут. Это в случае, если Катерина не задумает вначале навести марафет. А если задумает, то не меньше часа.

Я выскочила на улицу, огляделась по сторонам. Ванек сказал, что припарковал машину у торца дома. Теперь нужно выяснить, с какого именно торца. Минут десять я потратила на то, чтобы обежать дом и найти «Газель», спрятанную между двумя джипами. Открыла дверцу кузова, влезла внутрь. Отыскала тепляковские шедевры, выволокла их наружу.

Уф… Прямо камень с души. А мои жалкие копии пускай остаются. Все равно завтра поедем на набережную. Я захлопнула дверцу, закрыла ее на замок. Подхватила картины и потопала домой.

Катька ждала меня на лестничной площадке. В руке у нее была сигарета, у ног приткнулся большой пакет с продуктами.

– Ничего себе! – сказала подруга, оглядев меня, увешанную картинами. – Ты чего, нанялась работать рекламным «бутербродом»?

Я засмеялась. Опустила на пол тепляковские шедевры и ответила:

– Пока нет. Но я об этом думаю. Там наверняка больше заработаю, чем на набережной.

Через десять минут мы сидели на кухне и пили вино. Катька притащила свой пакет, разложила содержимое на столе, быстренько приготовила ужин.

– Ты что, вообще ничего не ешь? – спросила она недовольным тоном. – Морда уже треугольная стала!

Я пожала плечами. Что делать? Какая есть, такая есть!

– Ух, устала. Вроде уже сутки в отгуле, а все равно толком не отдохнула. – Катерина тяжело вздохнула. – Следующий рейс через неделю, в Стокгольм.

– Здорово! – позавидовала я.

Катька равнодушно пожала плечами:

– Ты же знаешь: я, кроме аэропортовской гостиницы, ничего не вижу.

Катерина работает стюардессой на международных линиях. Имея диплом института иностранных языков, она вполне могла рассчитывать на лучшее. Например, на научную карьеру. Почему Катька решила стать стюардессой, я не знаю, но догадываюсь: там лучше платят. Надеяться в этой жизни Катерине не на кого, да и не привыкла она на кого-то надеяться. Сколько ее помню, подруга всегда была особой самостоятельной. В отличие от меня.

Катерина сделала глоток чая, огляделась и вспомнила про Теплякова:

– Где он? Надрался и дрыхнет под картиной Левитана?

Мне стало стыдно. Из чистого эгоизма отправила этого стервеца с глаз долой и лишила подругу возможности вернуть свои деньги.

– Кать, ты прости, я его выперла.

– Выперла? – не поверила Катька. – Как это выперла? А мои деньги?

Я просто не знала, куда глаза девать.

– Прости, – повторила я пристыжено. – Как-то не сообразила у него сначала деньги забрать.

Катька широко раскрыла глаза и минуту молча изучала мою покрасневшую физиономию.

– Не сообразила, – повторила она вполголоса. – Ну конечно, не сообразила! Да ты наверняка ему еще свои отдала! Что, неправда? Выходит, этот проходимец потратил триста рублей на вискарь и сам же его выжрал!

Я поторопилась уточнить:

– Закуску тоже он купил! Ветчину, сыр, коробку конфет, лапшу…

– Лапшу, – повторила Катька насмешливо. – Лапшу он купил. На уши тебе вешать. Дура ты, Мария, прости господи, непонятно только, в кого. Мамаша твоя была женщина трезвая, царство ей небесное…

– Наверное, в папашу, – предположила я смиренно.

Подруга сразу замолчала. Что-что, а бить лежачего не в ее духе.

– Кать, ты прости меня, глупую, – покаялась я. – Деньги я тебе отдам. Прямо сейчас отдам. Правда, у меня только доллары, но это не страшно, правда? Дам тебе стольник…

– Заглохни! Слушать тошно! Блеешь, как овца! Ваньке тоже стольник сунула? Одну глупость уже совершила, зачем со второй торопиться? Деньги небось Пашкины?

Я прикусила губу. Господи, ну почему я такая несуразная? Почему я такая дура? Почему?!

– Кать, не ругайся! Знаю, что я бестолковая. Умоляю, не напоминай лишний раз!

Катерина отчаянно махнула рукой:

– Да ладно! Думаешь, я из-за себя переживаю? Мне тебя жалко! Сил нет смотреть, как ты в копирку сворачиваешься!

– Я исправлюсь, только не ругайся. Ладно?

Она вздохнула. Характер вспыльчивый, но отходчивый. Зла она долго не помнит.

– Как у вас дела? – спросила Катя. – Пашка надолго уехал?

– На месяц, в Нефтеюганск.

– Нашел тоже, где месяц проводить! Потеплее местечка не мог выбрать?

– Он же не отдыхать, а работать поехал, – объяснила я. – Клиент перспективный. Один нефтяник. Его осудили на пять лет, кажется, за неуплату налогов, он подал на апелляцию. Вот Пашка и поехал на место преступления, так сказать…

– Клиент-нефтяник? – задумчиво переспросила Катя. – Это, случайно, не Яганов?

– Яганов. А ты его знаешь?

Катерина хмуро улыбнулась:

– Мне ли Яганова не знать! Он, считай, каждые выходные в Ниццу мотался! На Лазурный берег! Его у нас каждая девочка на линии знает! Большой шалун этот Пашкин клиент. Представляешь, как-то раз он нас с Томкой домой зазвал.

– Томка – это которая «мисс Самара»? – уточнила я, заинтригованная новостями.

– Она, она. Хорошенькая девочка, просто картинка. Ну, про себя не говорю, и так понятно. – Катерина небрежно поправила короткие золотистые волосы.

– И зачем он вас зазвал? – спросила я.

Катька коротко взглянула на меня, и я невольно покраснела.

– Извини. Понятно.

– Ничего тебе не понятно! – отрезала подруга. – Мы с Томкой в гости-то зашли, коньячку попили да тут же свалили. Нефтяник и обломался.

Я смущенно хмыкнула. Такая независимость кажется мне чересчур рискованной. Впрочем, возможно, что рискованная она только для дур вроде меня. А для настоящих женщин, как Катька, это нормальный стиль жизни.

Я поторопилась сменить тему и рассказала, что этот Пашкин потерпевший предлагал мне Левитана продать.

– Да? – с интересом спросила Катя. – А ему зачем?

Я пожала плечами и предположила, что, может, он любит искусство.

– Любит, – подтвердила Катька. – У него в доме сплошняком статуи понаставлены. В основном копии греческих богинь. Естественно, в натуральном виде. Ошеломительное зрелище. Такое ощущение, будто попала в женскую баню. Вот я и не понимаю, зачем ему картина Левитана? Там же ни одной бабы нет, даже одетой!

– Пейзаж в чистом виде. Безлюдный, – подтвердила я и добавила: – Пашка говорил, что нефтяник хочет повесить картину в камере. У него там солидные посетители бывают, надо соответствовать.

– А-а-а, если в камере, тогда понятно, – согласилась Катька. – Даже приятно. Смотришь на пейзаж, свободу вспоминаешь… Да, если в камеру, то может купить. И что? Ты согласилась?

– Еще чего! – возмутилась я. – Что ж ты думаешь, я Левитана отправлю в тюрьму?

– Тоже верно. На фиг ему такой сокамерник, как Яганов?

– Кать, умоляю, не говори пошлости!

– Нежная у тебя душа, Мария. Просто сплошной трепет. И как у тебя это получается в наше-то время?

– Так воспитали, – вздохнула я.

– Ну да, ну да… Вот ты мне скажи: какого черта лепить из ребенка нечто возвышенное, если все эти воздушные идеалы несовместимы с реальной жизнью? Какого черта делать из человека святого, когда жизнь требует обратного? Почему не сказать ребенку правду? Почему не научить его быть сильным, стойким, изворотливым, жестким, хитрым…

Катька задохнулась от возмущения. Молчала и я, так как не знала, что ответить подруге.

Катька нахмурила красивые брови и сосредоточенно уставилась в скатерть. Наконец вздохнула и первая прервала затянувшееся молчание:

– Понесло меня… Прости, Машка, что-то я сегодня не в духе. Ты наелась? Тогда пошли в комнату, – предложила Катька. – Полюбуемся Левитаном и Айвазовским. Кстати, мне твой Айвазовский нравится больше Левитана! Если бы у меня были деньги, я бы его купила!

Я промолчала, но мне снова стало неловко перед подругой. Я все время испытываю тягостное чувство, когда Катька напоминает о нашем социальном неравенстве. Честное слово, я бы ей эту картину подарила! Ведь Катьку я знаю с детства, нежно люблю, и останавливает меня только одно: Катерина такой подарок не примет. Сочтет шубой, брошенной с барского плеча, оскорбится – нашей дружбе конец. И что я тогда буду делать? Разве я умею жить самостоятельно?

Мы вошли в гостиную, и Катькино внимание переключилось на парадный мамин портрет, встречавший входящих холодным гордым взглядом. Катерина остановилась у картины, задрала голову.

– Да, красивая была женщина Елизавета Петровна, царствие ей небесное… И сильная. Петрова дочь, иначе не скажешь. Сколько ей было лет, когда она умерла?

– Пятьдесят, – ответила я.

– Значит, тебя она родила в двадцать один год?

– Ну да! Мне сейчас тридцать…

– Студенткой была, – продолжила Катя. – Представляешь? Это же сумасшедшая нагрузка! Ей кто-нибудь помогал?

Я покачала головой. Помогать было некому. Бабушка с дедом умерли, когда маме исполнилось восемнадцать. Она сама пробивалась. Слава богу, был талант, голос, характер.

Катя еще раз задрала голову, посмотрела маме прямо в лицо.

– Уважаю, – призналась подруга. – Мало таких женщин в жизни видела.

Я отошла от портрета, села в кресло, взяла из вазы яблоко.

– Веришь, я ее тоже мало видела, – сказала я с грустной улыбкой. – Мы с мамой почти не общались. Я даже не знаю, какая она была. Ну, то есть помню нечто царственное, богиню, снизошедшую к смертным, а больше ничего.

Катерина оторвалась от созерцания маминого портрета, подошла ко мне и плюхнулась на диван.

– Зато я своих предков часто лицезрею, – сказала она сердито. – Так часто, что выть хочется. Как деньги на водку понадобятся, так сразу вспоминают, что у них дочка есть. Алкаши проклятые! Ненавижу!

– Кать, может, их полечить? – предложила я неловко. – Есть же хорошие клиники.

– Ага! – Катька покрутила пальцем у виска. – Ты чего, с дуба упала? Да разве они согласятся?! Разве они добровольно откажутся от такого удовольствия?!

– Можно отдать их на принудительное лечение. Давай посоветуемся с Пашкой…

– Прекрати! – перебила Катя.

Она выбрала яблоко, повертела его в пальцах и вдруг раздраженно швырнула в сторону. Закрыла лицо ладонями и просидела в этой позе целую минуту. Я испуганно застыла в кресле, не зная, что сказать. Да и надо ли что-то говорить в такой ситуации?

– Прости, – встрепенулась Катя, отрывая ладони от лица. – Что-то я совсем расклеилась. Не стану я ими заниматься. Мне бабка квартиру оставила, и спасибо ей за это. Хоть небольшая квартирка, но все же моя. А эти уроды пускай живут как хотят! Не желаю вмешиваться!..

Тут подруга прервала сама себя. Помолчала и вдруг решительно сказала:

– Мария, нужно выпить. Иначе я за себя не ручаюсь. Упаду, забьюсь в истерике. Тебе это надо?

Я вскочила с дивана. Катька приподнялась, поймала меня за руку и усадила рядом.

– Не мельтеши! Я принесла бутылку виски. Думала дома напиться. Давай, Машка, тащи бутылку и рюмки. И конфеты прихвати, которые купил этот жлоб Тепляков. С паршивой овцы хоть шерсти клок… И лед тащи.

Катерина откинулась назад, положила голову на изголовье дивана, закрыла глаза. Я с сочувствием смотрела на ее бледное лицо. Подруга выглядела очень усталой.

Я бросилась на кухню. Быстренько собрала все на большой расписной поднос. Катька сидела в прежней позе: голова запрокинута назад, глаза закрыты, губы твердо сжаты. Лицо у подруги было бледное и какое-то неживое.

Я опустила поднос на журнальный столик, осторожно дотронулась до Катькиного плеча.

– Катерина!

Подруга не ответила. Я испугалась и, вцепившись в ее плечи обеими руками, хорошенько встряхнула.

– Голову оторвешь! – резко остановила меня подруга.

– Слава богу! А мне показалось, что ты не дышишь!

– Не дождешься!

Катька открыла глаза, осмотрела принесенный мной поднос. Отлепилась от спинки дивана, расставила стопки, открутила крышку бутылки. Разлила виски, взяла стопку за короткую толстенькую ножку и выпила единым духом, молча, без тоста. Поставила стопку на стол, выбрала конфету.

– Ничего себе! – удивилась я. – Даже тоста не произнесла! Прямо как на поминках.

– Ты давай, давай, пей! – напомнила Катька. – Мне одной как-то не «комильфо».

Я послушно поднесла стопку к губам. Спиртное не люблю, у меня от него желудок болит. Да и выпила я уже с Ванькой. Мне одной стопки вполне достаточно.

Я сделала малюсенький глоток и уже хотела поставить стопку, но у моих губ ее твердо придержала Катька. И мне пришлось допить все до последней капли. Огненный столб прошелся по пищеводу, на глаза навернулись слезы. Я схватила салфетку, приложила к ресницам, всхлипнула.

Катька убежала на кухню. Вернулась она через пару минут с пакетом апельсинового сока и большим хрустальным бокалом. Плеснула щедрую порцию оранжевой жидкости. Я схватила бокал, сделала несколько судорожных глотков. Слава богу, пожар удалось затушить в самом начале.

– Полегчало? – спросила Катька.

Я кивнула. Поставила бокал на стол и проскрипела, что не умею пить.

– Пора учиться, девочка моя. Иногда это просто необходимо. Надо же как-то стресс лечить. Вот ты чем лечишься? Хотя какие у тебя стрессы… – пробормотала Катька и громко велела наливать по второй. – Будешь, будешь! Вот мы виски соком разбавим, даже не почувствуешь, – приговаривала Катька, словно не замечая моего «больше не буду» и разливая виски по стопкам.

Мою порцию налила в стакан с остатками сока, бросила туда несколько кубиков льда. Накрыла бокал ладонью, энергично встряхнула.

– Пей. Это коктейль. Ничего с тобой не случится.

Мне стало страшно, и я взмолилась:

– Катюша, я же не умею пить…

– Ты это уже говорила! Учись!

Я взяла бокал, нерешительно заглянула в желтую глубину с плавающими льдинками. Закрыла глаза и влила в себя порцию коктейля, проглотила. Задержала дыхание, почмокала языком. А что? Ничего! Я удивилась. Сделала второй глоток, побольше. Тоже ничего страшного не ощутила. Приятный вкус, кисловато-горьковатый, с перчинкой, но совсем не обжигает.

Я осмелела. Взяла бокал двумя руками, допила все до капли и лихо впечатала его в столик.

– Молодец! – одобрила Катерина.

Она взяла свою стопку, опрокинула ее в рот единым махом. Даже не поморщилась, только потянулась за надкушенной конфетой. Тут мою голову начал обволакивать теплый туман, настроение явно улучшалось.

– Катюша, я пьяная, – не то похвасталась, не то пожаловалась я.

– И что? Тебе это не нравится? – поинтересовалась Катька, снова разливая виски по бокалам и разбавляя мою порцию соком.

– Знаешь, по-моему, нравится.

– Тогда давай выпьем, – пригласила Катя.

И понеслось. Последнее, что я помню, – это Катькино лицо, склонившееся надо мной, и голос подруги:

– Не вставай, я захлопну дверь.

Я ничего не ответила. Язык налился теплой тяжестью, веки сомкнулись. Комната завертелась в водовороте, и меня потащило в мутную глубину.

Не знаю, сколько продлилось мое пребывание во хмелю, но когда я открыла глаза, за окном была ночь. Я нащупала над головой кнопку светильника, нажала на нее. Комната залилась неярким светом. Знакомый интерьер. Все как обычно, ничего примечательного.

Одно гадко: во рту такая сухость, словно я целый день бродила по Сахаре без глотка воды. Язык присох к гортани, а десны приклеились к щекам. Мерзкое ощущение. Я нашла взглядом часы, висевшие на стене. Прищурилась, сфокусировала зрение, насколько это было возможно.

Половина второго ночи?

Я с трудом провела кончиком языка по губам. Губы сухие, растрескавшиеся… Противно. Ужасно противно.

Откинула плед и увидела, что лежу на неразобранной кровати в полном облачении: в джинсах, свитере, носках. Видимо, у Катерины не хватило сил меня раздеть. Интересно, сама-то Катька как? Добралась благополучно? Надо было сказать, чтобы она осталась у меня ночевать. Невероятно, скоро утро, а я в таком состоянии, как будто меня разобрали на запчасти!

Я села на кровати, повернула шею налево, потом направо. Нет, голова не болит. Странно.

Я встала, но покачнулась. Ухватилась за спинку кровати, удержала равновесие. Немного постояла, привыкая к частичной потере координации, и пошла на кухню. Так сказать, на водопой.

– Господи, видел бы меня Пашка! – сказала я вслух и засмеялась.

Голос прозвучал в полутемной квартире как-то удивительно громко. Я отчего-то испугалась. Добралась до гостиной, включила свет. На журнальном столе валялись скомканные бумажные салфетки, надкушенные шоколадные конфеты и огрызки яблок. Пустая бутылка из-под виски покоилась на полу, рядом с пакетом сока.

– Неужели мы все выпили? – пробормотала я себе под нос и покачала головой.

Мама взирала на все это безобразие с холодной брезгливостью. Я только на одно мгновение встретилась с ней взглядом и тут же потупилась. Представляю, что бы она сказала. Хотя нет, даже представить себе этого не могу.

Я отлепилась от стены, дошла до столика, подняла пакет с соком. Пустой. Аккуратно поставила пакет на стол и отправилась в дальнейшее странствие. На кухню.

Темный коридор казался гигантским капканом, молчаливой мышеловкой, ждущей меня с нетерпением и жадностью. По коже побежали ледяные мурашки, я невольно поторопила себя.

Миновала коридор, ведущий к кухонной двери. Слава богу, почти пришла. Справа на стене есть выключатель. Сейчас я до него дотянусь, и все будет в поря…

Додумать не получилось. Потому что я за что-то зацепилась ногой, ойкнула и упала.

Удивительно, но удара я не ощутила. Похоже, что лежу на чем-то большом и мягком. Что же это такое? Я зашарила в темноте дрожащими от страха руками. И тут мои пальцы запутались в чьих-то волосах. Я замерла.

– Катька?

Мне никто не ответил.

Я резко отдернула руку. Неужели подруга лежит на кухонном полу? Почему? Напилась и потеряла сознание? Глупости, Катерина никогда не напивается до бесчувствия! Может, ей стало плохо?

«Да включи же свет, дура!» – сердито приказал внутренний голос.

Да, точно. Я забарахталась, пытаясь подняться на ноги. Со второй попытки мне это удалось. На вибрирующих коленях я добралась до стены, с трудом выпрямилась. Нашарила выключатель и нажала пластмассовую клавишу.

Оглянулась я не сразу: отчего-то мне было очень страшно. Мысленно посчитала до пяти, медленно повернулась… И тут же обеими ладонями зажала рот, заглушая рвущийся наружу крик!

На полу моей кухни лежал совершенно незнакомый мужчина в черном вечернем костюме. Галстук-бабочка сбился набок, ворот белоснежной рубашки неряшливо расстегнулся. Губы мужчины были странного синего цвета, в уголках рта запеклось что-то белое. Полуоткрытые глаза с остановившимися серыми зрачками, казалось, смотрели на меня с какой-то затаенной злорадной насмешкой.

Я захрипела и медленно сползла по стенке вниз, не отрывая взгляда от жуткого зрелища.

Прошла минута. Я сидела и пялилась на мертвеца, лежавшего на чистом полу моей собственной кухни. Откуда я знала, что этот человек мертв? Честное слово, если бы вы его видели, то подобных вопросов не задавали бы!

Часы на стене отсчитали шестьдесят секунд. Каждая из них делала меня старше, наверное, на год. И когда я наконец встала, то была не цветущей молодой женщиной, а дряхлой напуганной бабкой.

На трясущихся ногах я подошла ближе к мужчине и буквально свалилась рядом, больно стукнувшись коленями о керамическую плитку. Протянула дрожащую руку, коснулась щеки незнакомца. Зачем? Не знаю!

Пальцы ощутили холод мертвой человеческой плоти.

Я уронила руку на колено и еще минуту просидела неподвижно. Мыслей никаких не было. Чувств не было. Сил не было. Ничего не было. Только шок.

Наконец я заставила себя встать и оглядела накрытый стол. Хорошо помню посуду, которая там стояла. После ухода Теплякова я успела прибраться, и Катька достала из шкафчика две чистые тарелки: для себя и для меня.

Тарелки стояли на своих местах. Но теперь рядом появилась еще одна. Третья. Это было похоже на детскую игру «найдите десять отличий». Я увидела еще одну рюмку, наполненную желтоватой жидкостью, еще одну чашку с остатками кофе, столовые приборы, положенные возле третьей тарелки, шоколадную плитку, надкушенную с краю. Отчетливый след зубов наводил на мысль о каком-то «слепке». Кажется, слепок зубов снимают при проведении экспертизы. Интересно, при чем тут экспертиза?..

Я дотронулась рукой до лба и ощутила холодные капли пота.

А экспертиза тут вот при чем, моя дорогая. В твоей кухне находится труп. Как сказал бы мой Пашка, «свежак».

При мысли о муже у меня снова подкосились колени, и я чуть не упала. Господи, как я объясню Пашке наличие в нашей квартире свеженького трупа?! Как?! Как?!

Я тихо застонала и с силой стукнулась головой об стенку. Как ни странно, боль немедленно отрезвила меня и помогла собраться с мыслями. Я хрустнула пальцами и начала размышлять.

Будем логичны. Мужчину этого я не знаю, никогда раньше его не видела и понятия не имею, как он сюда попал.

«Интересно, кто в это поверит?» – ехидно поинтересовался внутренний голос.

Да, действительно. Никто не поверит. Я сама не поверила бы, если б это произошло с кем-то другим. Но это произошло со мной. Что делать, что делать, что делать?..

Я взялась руками за голову и стала медленно раскачиваться.

Спокойно, Маша, спокойно! Продолжай рассуждать. Значит, так: вечером я напилась до бесчувствия и отключилась. Катерина была в адекватном состоянии, потому что уложила меня в кровать и укрыла пледом. Еще она сказала, что захлопнет входную дверь. Там стоит английский замок, он должен сам защелкнуться… Ну-ка проверим.

Я отправилась в жутковатое путешествие по темному коридору. Добралась до входной двери, нашла ручку в форме львиной головы, потянула ее на себя. Послышался едва уловимый скрипучий звук, и дверь открылась.

Не заперто. Заходи кто хочет.

Я поспешно толкнула ручку от себя. Щелкнул замок.

Что же получается? Получается, Катька забыла захлопнуть дверь? Или захлопнула ее недостаточно сильно, вот замок и не защелкнулся! И что дальше? Какой-то человек увидел открытую дверь, вошел и прямиком на кухню… Я пошла обратно, следуя предполагаемым маршрутом незнакомца. Он снова достал посуду, сел за стол, поужинал. А потом упал и умер. Почему умер? Я уставилась на мертвеца. Почему умер, почему умер?.. Вскрытие покажет! Может, сердце больное, может, еще что-то. Интересно другое: зачем он сюда зашел? Вот вопрос!

Вдруг пришло простое объяснение, и я тихо ахнула.

Картины! Этот человек – квартирный вор! Он зашел сюда для того, чтобы меня ограбить! Я сорвалась с места и добежала до зала, оглядела стены. Все на месте. Интересно, а деньги целы?

Открыла дверцу серванта. На дне итальянской вазы лежали четыре сотенные долларовые купюры. Ничего не понимаю!

Я разом обессилела и плюхнулась в кресло.

Если это грабитель, почему он в вечернем костюме? Да еще этот галстук-бабочка! По принципу «на работу, как на праздник»? Бред какой-то.

Тут мой взгляд упал на телефон, стоявший на рояле. Я сняла трубку и набрала Катькин номер.

Почти пять минут мне в ухо неслись длинные ровные гудки. Потом гудки прекратились, и сонная Катька вяло произнесла:

– Чтоб вы провалились, сволочи! Денег нет и не будет.

– Катя, – позвала я дрожащим голосом.

Несколько секунд царило молчание. Потом она откашлялась и спросила:

– Маш, ты? А то я уж подумала, что мои проклятые предки на опохмелку собирают. Тебе чего нужно в такое время? Опохмелиться не на что?

– Кать, – сказала я, не обращая внимания на ее хмурый тон, – ко мне вечером кто-нибудь приходил?

– В каком смысле?

– Ну, когда я уснула, приходил какой-нибудь мужчина?

Катька удивилась, затем раздраженно сказала:

– Маш, давай утром поговорим.

– Приходил или нет?! – закричала я. – Ты никого в квартиру не впускала?

Катька встревожилась. Голос в трубке был уже громкий и четкий:

– Маш, ты чего, с ума сошла? Кого я могу пустить в твою квартиру? Я тебя уложила в кровать и ушла. Со стола убирать не стала, уж извини…

– Дверь захлопнула? – перебила я.

Катька помолчала и ответила, что захлопнула, но как-то не очень уверенно.

– Точно захлопнула?!

Катька вспоминала. Наконец она спросила совершенно трезвым ясным голосом:

– Мария, что произошло?

– Приезжай ко мне. Немедленно!

– Ты с ума сошла?

– Быстро! Это вопрос жизни и смерти!

Секундная пауза. И Катя ответила по-военному коротко и четко:

– Еду.

Я закрыла лицо руками. Что мне делать? Вызвать милицию? Наверное, именно так я и должна поступить. Но что я им расскажу? Правду! Кто поверит в такую правду?

И самое главное: что я расскажу своему мужу? Этот вопрос меня добил.

Услышав стук, я насторожилась. Прислушалась, может, померещилось? Стук повторился. Я встала, подошла к двери и тихо спросила:

– Кать, ты?

Услышав тихое «Угу», я открыла дверь. Подруга стояла такая же собранная и деловитая, как обычно. Из-под полы короткого плаща торчал край ночной рубашки, на ногах тапочки. В чем была, в том и прилетела. Настоящий товарищ.

Катька вошла в коридор, потянулась к выключателю, но я перехватила ее руку, покачала головой.

– Что произошло? – спросила Катерина шепотом.

Я закрыла дверь и кивнула в сторону кухни. Говорить не могла: не было сил.

Катька направилась к повороту коридорной кишки. А я вернулась в гостиную и упала на диван. Последовать за подругой не хватило мужества. Несколько минут стояла мертвая тишина. Потом послышалась Катины шаги. Она была страшно бледная. Подошла ко мне, села рядом, сложив руки на коленях.

Минуту мы молчали. Потом Катя спросила:

– Кто это?

Я разомкнула плотно стиснутые губы и ответила, что не знаю.

– Он мертвый, ты в курсе?

Я кивнула. Катерина бросила на меня странный взгляд и снова уставилась в пол.

– Как он сюда попал?

Я пожала плечами:

– Понятия не имею! Проснулась ночью, встала, чтобы воды выпить. Дошла до кухни, а там темно. Не успела свет включить, споткнулась и упала прямо на него…

Меня передернуло при этом воспоминании. Катька успокаивающе положила холодную руку мне на колено.

– Милицию не вызвала? – спросила она. – Почему?

Я взглянула подруге в глаза.

– А что я им скажу? Они, наверное, поинтересуются, как он сюда попал. И что я им отвечу? Извините, понятия не имею, как он тут оказался!

– Правда, что ли?

Я горько усмехнулась:

– Даже ты мне не веришь! Неужели посторонние поверят? А главное, Пашка…

У меня сдавило горло. Молчание повисло между нами как тот пресловутый меч. Если бы мою проблему можно было решить так же просто, как в легенде! Разрубить узел, и все!

«Ничего не получится», – напомнил внутренний голос.

«Без тебя знаю!» – огрызнулась я.

– Там на столе третий прибор, – сказала Катя. – И рюмка.

– Я заметила.

– Получается, он поужинал, прежде чем умер?

– Получается, так, – согласилась я.

Катька снова бросила на меня быстрый взгляд.

– И ты ничего не слышала?

Я покачала головой. Безнадежная ситуация. Деваться мне некуда: впереди тюрьма.

Катерина сгорбилась, поставила локти на колени, обхватила ладонями щеки.

Я посмотрела на подругу. В гортани стоял комок слез, страха, ярости и бессилия.

– Кать, ты мне веришь?

Подруга медленно повернула голову. Я увидела незнакомые мрачные глаза и испугалась. Впрочем, Катька тут же оторвала руки от лица, выпрямилась и твердо ответила, что верит.

– Не реви, – сказала она. – Лучше давай подумаем, как в твоей квартире мог оказаться незнакомый мужчина. Либо он вошел, когда ты спала, либо… но я его не впускала, клянусь тебе! Ты мне веришь?

– Верю, – ответила я так же твердо, как Катерина минуту назад.

– Значит, он сам открыл замок, – продолжила вслух размышлять Катька. – Хотя… Не могу точно сказать, захлопнула я дверь или нет. По-моему, захлопнула, а может, и нет. – Катька виновато пожала плечами. – Нет, не помню. Пьяная была. Прости, Маш.

Я вытерла ладонями мокрые щеки.

– Даже если ты ее захлопнула, открыть этот замок можно ногтем. Пол-оборота, и все.

– Да, – согласилась Катька. – Не вовремя мы с тобой расслабились. Ой, не вовремя!

Она хлопнула себя по коленям и решительно встала.

– Милицию вызывать не станешь? Надо действовать, время не ждет.

Я в ужасе затрясла головой. Катька критически поджала губы.

– Чего ты боишься? Я подтвержу все, что ты скажешь!

Я безнадежно усмехнулась:

– Да кто мне поверит?

– Муж!

– Пашка не поверит в первую очередь. Он решит… Ну, не знаю. Например, решит, что это мой любовник. Или подумает, что я по собственной дурости познакомилась с кем-то и привела его в дом. А он меня предупреждал перед отъездом, чтобы я с незнакомыми людьми в разговоры не вступала.

– Маш, я расскажу Пашке, как было. Неужели он мне не поверит?

Я посмотрела на Катерину. Она и вправду такая наивная или притворяется?

– Кать, ты же моя подруга.

– Ну и что? – не поняла Катя и тут же хлопнула себя по лбу. – Ах да! Он решит, что я тебя покрываю.

Я опустила голову. Ситуация представлялась мне тупиковой. Либо тюрьма, либо развод с мужем, либо то и другое, вместе взятое. Дивная перспектива, иначе не скажешь!

– Значит, мы должны отвезти его подальше от дома и где-нибудь спрятать, – вдруг предложила Катька.

Я поразилась до такой степени, что даже не сразу нашлась, что ей ответить. А подруга стала развивать свою мысль:

– Это очень просто. Ты же сказала, что Тепляков оставил тебе ключи от машины.

Я захлопала ресницами. Катька схватила меня за плечи и с силой встряхнула.

– Приди в себя! – потребовала она жестко. – Одной мне не справиться! Где машина?

Я постаралась взять себя в руки и объяснить, как найти машину с обратной стороны дома.

– Слушай, а как мы его туда донесем?

– Очень просто, – ответила Катька сквозь зубы. – Я подгоню машину к подъезду, потом мы возьмем его с двух сторон, как пьяного, и дотащим. Понятно?

Я молча кивнула. Слезы высохли, но зубы начали выбивать нервную дробь.

– Дай мне какую-нибудь одежду, – продолжала распоряжаться Катя. – Ночью на дорогах полно патрулей, не могу же я перед милиционерами разгуливать в рубашке.

При мысли о патрулях и милиционерах мои ноги снова подкосились, и я шлепнулась на диван. Катерина злобно прищурилась, разглядывая мое зареванное лицо, и предупредила вполголоса:

– Я тебе сейчас ударю.

Я мгновенно вскочила и понеслась в спальню.

Раскрыла створки гардероба, вывалила на пол содержимое полок. Достала чистые джинсы, носки, свитер и кроссовки. Вернулась в комнату, протянула Кате вещи.

– Времени в обрез. Сколько уже? – спросила она, быстро переодеваясь.

Я взглянула на часы.

– Половина третьего.

– Вот видишь, скоро утро. Мы должны управиться до рассвета. Давай ключи от машины. Жди. – Катя открыла дверь и бесшумно растворилась в полутемном подъезде.

Я осталась одна. Точнее, один на один с трупом, лежавшим на полу в кухне. Громко тикали напольные часы, и этот звук заставлял сердце совершать дикие прыжки от желудка до самого горла. Я не выдержала испытание страхом, вышла на лестничную клетку и остановилась, придерживая дверь открытой.

Вот так гораздо спокойнее. С двух сторон квартиры соседей, если что, начну кричать «Пожар!», как учат психологи… А что, собственно, может произойти? Труп оживет? Я потрясла головой, отгоняя наваждение. То, что днем кажется смешным, ночью способно довести до инфаркта.

Внизу хлопнула подъездная дверь, загудел лифт. Я задержала дыхание, была напряжена.

Кабина доехала до нашего этажа, распахнулась дверь, Катька на цыпочках вышла на площадку.

– Ты чего здесь стоишь? – спросила она шепотом и подтолкнула меня к дверям. Я ввалилась в темный коридор и замерла. Катя похлопала меня по плечу, кивнула в сторону кухни. Ну и работенка нам сейчас предстоит!

– Иди вперед, – шепотом попросила я.

Подруга пожала плечами и двинулась на кухню, а я потащилась следом, как больная собака.

– Так, – сказала Катька, оглядев мертвого мужчину еще раз. – Сейчас поднимаем его и тащим в машину. Как пьяного, понятно? Если нас увидят, не паникуй. Просто молчи и делай каменную морду. Говорить буду я. Ясно? Ну, с богом!

Катерина вошла на кухню, присела рядом с мертвецом. Ухватила его за плечи, попыталась усадить. Я видела только руки мужчины, болтавшиеся в воздухе как плети.

– Помоги, – велела Катька.

Я послушно обхватила руками широкие мужские плечи. Мертвый холод просачивался даже сквозь рубашку и пиджак, леденя мои пальцы. Белое лицо с полуоткрытыми серыми глазами оказалось прямо перед моим. Я зажмурилась и, выполняя приказ Катерины, подхватила труп под руку. Труп оказался гораздо тяжелее, чем могло показаться на первый взгляд. К тому же он начал коченеть, а это создавало дополнительные трудности. После долгих усилий нам все-таки удалось поднять его с пола.

– Клади его руку себе на плечо, – продолжала командовать Катя.

Кажется, так вытаскивают раненых с поля боя. Вот и хорошо. Представим, что этот человек не мертвый, а раненый. Нам нужно донести его до санитарной машины. Спасем его и получим медаль «За отвагу».

Мы вышли из квартиры, Катя ногой захлопнула дверь. Щелкнул английский замок, но, честное слово, мне было на это наплевать. Даже если бы он не защелкнулся, я бы пальцем не пошевелила. Сейчас мне было наплевать на все: на картины великих художников, на дорогой фарфор, на столовое серебро, на деньги, на ювелирные украшения в сейфе… на все!

Я хотела только одного: отвезти мертвеца подальше от моего дома и забыть о нем, как о страшном сне!

Мы спустились вниз на лифте. В ночном подъезде порадовала пустота и тишина. Соседи спали, как полагается всем порядочным людям, и не интересовались, каким способом я избавляюсь от трупа. И на улице ни одного позднего или раннего собачника, ни одного бомжа, ни одного пьяного на лавке. Тишина, спокойствие, беспробудный сон. Как говорится, «в Багдаде все спокойно».

Мы дотащили мужчину до машины, и здесь наши мнения разошлись.

– Куда ты его тащишь? – зашипела Катька и приказала: – Давай сажай его в кабину.

– А в кабине труп не обнаружат? – попыталась отбиться я.

– А в кабине будет не труп, а пьяный человек! – втолковывала Катька хриплым шепотом. – Посадим его так, будто он спит, и все!

Ничего не соображая, я помогла подруге взгромоздить тело на высокое сиденье. Мертвец как-то странно скрючился и застыл в неестественной позе: огромная неуклюжая кукла, вызывающая отвращение.

Катька оглядела его со стороны и осталась недовольна.

– Нет, так у него неживой вид. Давай садись рядом.

– Рядом с ним?! – не поверила я.

– Ну да! А ты как полагала, в кузове доехать?

Я молча села в салон. Мы образовали живописную группу: две симпатичные девушки, а между ними труп.

Катя грубо встряхнула мертвеца. Задвинула его ноги под приборную доску, придала телу наклон и велела мне выпрямиться. Не успела я опомниться, как голова мертвеца упала прямо мне на плечо!

Я подскочила и чуть не заорала. Зашарила по стенке дверцы в поисках ручки, но Катерина цепко перехватила мою ладонь.

– Сидеть! Только твоей истерики сейчас не хватало!

– Катя, он холодный!

– Не нравится?

Подруга коротко рассмеялась, не разжимая губ. Мне стало так жутко от этого смеха, что я перестала биться и затихла на сиденье.

– Если тебе что-то не нравится – справляйся сама, – предложила Катя. – А я домой поеду. Не хочешь? – догадалась Катя, взглянув на меня. – Боишься не справиться? Ну тогда заткнись и делай, что тебе велено! Ясно?

– Ясно! – быстро ответила я.

– Истерика кончилась? Можно ехать?

Катерина внимательно оглядела меня, удовлетворенно шмыгнула носом. Воткнула ключ зажигания в гнездо, повернула вправо. Машина заурчала сиплым голодным звуком.

– Ты деньги взяла? – вдруг спросила Катя.

– Какие деньги? – не поняла я; зубы выбивали отчетливую дробь то ли холода, то ли страха.

Катя вздохнула:

– Ладно, проехали. У меня с собой двести долларов, надеюсь, хватит.

Катерина тронула педаль газа, выкрутила тяжелый руль. Машина неохотно развернулась и поползла к дороге. Голова мертвеца запрыгала у меня на плече.

«Картина Гойи!» – подумала я и закрыла глаза, чтобы не видеть того, что происходит. Ехать с закрытыми глазами было значительно удобнее. Во-первых, я не видела в сантиметре от себя заострившегося носа мертвеца. Во-вторых, не замечала, куда мы едем. И даже не поинтересовалась у Катерины, каков наш маршрут. Ей лучше знать, решила я мудро и положилась на подругу так, как привыкла это делать всегда.

Немного пугали фары встречных машин. Даже сквозь плотно стиснутые веки я замечала впереди источник света и тут же съеживалась в диком животном страхе. Только бы не патруль, только бы не патруль! И накликала.

Впереди замаячил очередной проблеск света. Катька негромко чертыхнулась, и я открыла глаза. На обочине дороги приткнулась постовая машина, а рядом с ней стоял гаишник в ярком жилете. Полосатый жезл, вытянутый горизонтально, мало напоминал шлагбаум, но Катька послушно затормозила, словно не могла проехать мимо.

Гаишник неторопливо направился к нам, помахивая жезлом. Катька отворила дверцу и обольстительно улыбнулась.

– Документики прошу, – сказал гаишник, даже не подумав представиться.

Его глаза цепко обежали нас двоих. Вернее, троих, хотя одному из пассажиров было уже наплевать на любого представителя власти.

Катерина извлекла из внутреннего кармана плаща паспорт.

– Пожалуйста!

«Надо же, – отметила я, – одеваться не стала, а документ не забыла! Молодец, что тут еще скажешь!»

Постовой изучил паспорт, вернул его и попросил документы на машину.

Катерина снова обольстительно улыбнулась:

– Видите ли, это не наша машина.

– Так, – ответил гаишник, оживляясь. – А чья?

Катька небрежно кивнула на мертвеца:

– Вот этого придурка. Наш знакомый. Упился, скотина, вусмерть… и дал храпака, – продолжала Катерина как ни в чем не бывало. – Пришлось нам с подругой тащить его домой.

Постовой открыл дверцу пошире, заглянул в лицо мертвецу. Вернее, попытался это сделать, так как ему был виден только затылок.

– Тряхните его! – потребовал гаишник.

Катерина схватила труп за плечо и потрясла.

– Ванька! – позвала она громко. – Очнись, придурок, проверка документов!

Я не смогла сдержаться и громко лязгнула трясущейся челюстью. Мертвец, как и следовало, остался неподвижен и нем.

– Бесполезно, – сказала Катька с сожалением. – Если хотите – будите его сами. Только из машины вытащите. Придурка тут же тошнить начнет, он вам всю обувь заблюет.

Такая перспектива, видимо, гаишника не вдохновила. Он поджал губы и в нерешительности уставился на затылок мертвеца.

– Маш, открой бардачок, – сказала Катька. – Посмотри, может, он там документы держит.

Я послушно открыла пластмассовую крышку, надеясь, что в полутьме не видно, как у меня трясутся руки.

– Точно! – сказала Катя. – Вон справа лежат, в уголке. Да вот они, не видишь, что ли?

Она раздраженно отбросила в сторону аудиокассету и схватила кожаную корочку, лежавшую под ней. При этом успела незаметно так ущипнуть меня за руку, что я чуть не вскрикнула.

– Вот, – сказала Катька, вручая гаишнику права. – Тепляков Иван Сергеевич, если он нам опять не соврал.

Постовой принял документ, изучил его, но как-то без особого восторга.

– Где доверенность? – спросил он.

– Какая? – прикинулась дурой Катька.

– На вождение чужого автомобиля!

– Да какой же он нам чужой? – снова удивилась Катька. – Родной брат, можно сказать!

– А права у вас имеются? – продолжал наступать гаишник. – Предъявите!

Катерина вздохнула, смиряясь с неизбежными финансовыми потерями. Выпрыгнула из кабины, взяла гаишника под руку, отвела его куда-то назад, за машину. Оттуда тут же послышалось глухое гудение голосов, изредка прерываемое игривым смехом Катерины и редкими междометиями постового.

Я сидела, закрыв глаза и поручив свою душу богу. Мысленно я уже видела себя в наручниках, а Катьку… Господи, Катька тут совершенно ни при чем! Нужно ее как-то вытаскивать. Что бы мне такое придумать? О! Скажу, что обманула подругу. Она понятия не имела, что везет мертвого человека! Нет, это неуклюжая версия. Просто смехотворная. Нет, не годится… Тогда нужно…

На этом месте мои мысли прервались и разлетелись в стороны, как стая непуганых ворон. Потому что дверца распахнулась и Катька шумно плюхнулась на сиденье. Осмотрев то, что от меня осталось, она поинтересовалась, жива ли я.

– Не знаю, – ответила я шепотом.

Тут в мое окошко кто-то стукнул, мы одновременно заорали и подскочили на месте.

Удивленный гаишник стоял рядом с моей дверцей и хлопал глазами. Я нашарила ручку, немного опустила стекло. Голова мертвеца по-прежнему лежала на моем плече.

– Какие вы нервные! – усмехнулся гаишник.

Я растянула резиновые губы в не поддающейся описанию улыбке. Гаишник поморщился. Наверное, моя улыбка ему не понравилась.

– Ночью все нервные, – нашлась Катерина, наклоняясь к окну рядом со мной.

– Да какая ночь?! Уже утро! – успокоил нас постовой. – Половина пятого.

Сердце у меня упало в пятки. Ночь кончается! Скоро станет светло, а мы до сих пор не избавились от трупа!

– Сколько-сколько? – в отчаянии переспросила я.

– Половина пятого, – повторил гаишник и подозрительно уставился на меня.

– Господи, Ванькина жена уже обзванивает морги! – пришла на выручку Катерина. – Мы поедем, а? А то она ваших коллег изнасилует!

– А она симпатичная? – поинтересовался гаишник игриво.

Катька неопределенно пожала плечами, и постовой быстро сориентировался:

– Понятно. Тогда не надо. Ладно, поезжайте. Я что хотел сказать… Там впереди еще один пост, если остановят, скажите, что Самойленко вас проверил.

– Спасибо, – сказала Катька и кокетливо повела бровями.

Гаишник обошел машину. Катерина приоткрыла свою дверь.

– Значит, как договорились? – спросил он многозначительно. – Завтра в пять?

Катерина что-то ответила, а что, я уже не разобрала. Только услышала, как дверца наконец захлопнулась, и ухмыляющийся постовой отошел назад.

– Господи, неужели пронесло? – вырвалось у меня.

Катерина смотрела вперед не отрываясь. Улыбка сползла с ее лица, и оно мгновенно стало измученным и хмурым.

– Не пронесло, – ответила она. – Все выдоил, скотина. До последнего цента.

– Я возмещу.

– Это само собой, – сказала Катерина сквозь зубы и мрачно ухмыльнулась.

Несколько секунд я молчала, потом робко поинтересовалась:

– Куда мы его везем?

– За город, – ответила Катерина. – Доедем до Немчиновки, там видно будет. Была в Немчиновке? Нет? Сейчас побываешь, – пообещала подруга и с силой надавила на педаль газа.

Мы выехали за кольцевую. Катерина сбросила скорость, свернула на узкую проселочную дорогу. Машина поползла по неровным ухабам.

– Я здесь когда-то была, – объяснила Катя, не отрывая взгляда от лобового стекла. – Давно. Года два назад. Насколько я помню, недалеко должен быть пруд. Если, конечно, его еще не засыпали.

Я немного пришла в себя и сделала то, что давно хотела: подняла безжизненную голову со своего плеча и уложила ее на изголовье сиденья. Мне сразу стало намного легче.

– Зачем нам пруд? – спросила я.

– А ты не понимаешь?

Я посмотрела на Катьку. Катька посмотрела на меня. Мне стало страшно.

– А что с ним еще делать? – прочитав мои мысли, огрызнулась подруга. – Предлагаешь оставить прямо под кустиком? Чтобы его обнаружил любой деревенский пацан через пару часиков? Ну, тогда к тебе большая просьба: побудь дома, никуда не уходи. За тобой приедут.

– Откуда милиция узнает? – захныкала я, но Катька перебила меня яростным возгласом:

– От верблюда! Да приди ты в себя хоть ненадолго, идиотка! Нас только что остановил постовой! Ты думаешь, он не сможет узнать мужчину в вечернем костюме с галстуком-бабочкой? Он на труп полчаса пялился! К тому же описать нас – пара пустяков! Нет, милая моя, нам его оставлять на видном месте никак нельзя.

Я посмотрела на мертвеца. Бледные рассветные лучи замерцали в стекляшках глаз. Я содрогнулась.

– Катя, я не смогу.

– Еще раз это скажешь, выйду из машины, поймаю тачку и уеду домой, – пообещала подруга. – Я для кого тут стараюсь?! Для себя, что ли?!

Я отвернулась и стала смотреть в окно. Асфальтированная городская местность закончилась, вокруг нас живописно раскинулись пригорки и рощи деревни Немчиновка.

– Слава богу, пруд на месте, – вздохнула Катерина.

Я посмотрела в лобовое стекло. Впереди маячили берега обширного пруда. Водоем, как и полагается, был очень мутным, очень грязным и очень заболоченным. Катерина подвела «Газель» почти вплотную к берегу и остановилась.

– Все, – сказала она. – Дальше придется как-то приспосабливаться.

Подруга открыла дверцу, спрыгнула вниз. Негромко выругалась, предупредила, что после дождя здесь грязно до ужаса. Я открыла свою дверцу, оглядела размытую влажную почву. Ну, была не была… Я перекрестилась и прыгнула вниз.

Катерина уже бродила вдоль берега, что-то разыскивала на земле. Нашла большой увесистый камень, подняла его, вернулась к машине.

– Вот, – сказала она, не глядя на меня. – Веревка нужна. Иначе всплывет.

Я молчала. Подруга бросила камень на землю, посмотрела на меня:

– Ты в сознании?

– К сожалению, да, – ответила я, обретая голос.

– Тогда подумай, где нам взять веревку.

Я приложила руку к голове, сосредоточилась на поставленной задаче. Не нужно думать для чего понадобилась веревка, нужно подумать, где ее взять. Так… Веревка, веревка, веревка… Вспомнила!

– В кузове! Я свои картины перевязывала, прежде чем уложить. Только не знаю, насколько она прочная.

Но Катерина меня уже не слушала. Рванула к кузову, распахнула дверцы, нырнула вглубь.

Я огляделась. Кругом было безлюдно, но ночь уже не казалась такой непроглядной. Небеса на горизонте приняли неприятный пепельный оттенок. К Москве приближался рассвет.

Катерина вернулась, на ходу разматывая веревку. Ее новый немецкий плащ избороздили грязные разводы, кроссовки потерялись в налипшей на них грязи.

– Машину придется помыть, – сказала я.

Катька подняла на меня взгляд:

– Чего? А-а-а… Машину помыть… – Она обернулась, осмотрела заляпанную «Газель», одобрительно кивнула: – Здравая мысль. Только мыть ее будем в городе, ладно?

Я не ответила, так как меня уже волновала новая проблема.

– Кать, а как мы его… – я проглотила слюну и с трудом договорила: – утопим?

– Очень просто, камень на шею, и в воду.

– Да, но не у берега же…

– Конечно, не у берега. Нужно дотащить его до середины пруда.

– Нет!

– Ты это мужчинам почаще говори, – посоветовала Катька. – А мне не надо. Значит, так. Раздеваемся, берем покойника с двух сторон, тащим в пруд. Доплываем до середины пруда, отпускаем покойника, плывем обратно. План ясен?

– Я не смогу!

Катька пожала плечами, бросила веревку и демонстративно пошла к дороге.

– Стой! Я согласна.

Катерина вернулась и, не замечая, как меня всю колотит, приказала:

– Торопись. Скоро в деревне жизнь начнется. Если нас увидят – всё.

Я присела и быстро расшнуровала грязные кроссовки. Неловко стащила их вместе с носками, взялась за край свитера.

Кожу словно обожгло холодным предутренним воздухом. Я поежилась. Если воздух такой холодный, то вода… Нет, об этом лучше не думать. Иначе я с ума сойду. Стараясь не трястись, сняла с себя свитер, стянула джинсы, босиком прошлепала к машине и уложила вещи на водительское сиденье. Катерина возилась рядом с мертвецом. Что она делала, я не видела, но догадаться было не сложно: вязала петлю с камнем вокруг его шеи.

Мы вытащили покойника из машины. Он изрядно окоченел, поэтому тащить его стало значительно труднее. Руки трупа не желали складываться, голова не желала пригибаться, ноги растопыривались в разные стороны, как у сломанной куклы, и весь он был холодный, омерзительный…

Сейчас мне кажется, будто происходило это не со мной, а с какой-то другой, незнакомой женщиной. Я бы не смогла затащить труп незнакомого человека в деревенский пруд. Я бы не смогла раздеться до трусов холодным сентябрьским утром. Я бы не смогла шлепать босыми ногами по грязной размытой земле. Я бы не смогла нырнуть в ледяную мутную воду, не выпуская из рук чужой мертвой ладони. И я никогда бы не доплыла до середины пруда, даже налегке… Так что скорее всего это была не я. Это была другая, не вполне нормальная женщина. Нормальному человеку проделать нечто подобное просто не под силу.

Холодная мокрая ладонь тронула мое плечо, и я в ужасе отшатнулась. Мне показалось, что мертвец выплыл из мутной глубины, выбрался на грязный берег и схватил меня, чтобы утащить за собой.

– Ты чего? – спросила Катя, отряхивая ноги от налипшей грязи.

– Ни… ничего.

– Тогда одевайся. А то вся уже синяя.

Подруга побрела к машине. Я двинулась за ней как сомнамбула.

– Не дрейфь, – сказала Катька, натягивая свитер. – Все позади. Сейчас вернемся в город, первым делом помоем машину. Потом вычистим квартиру. Приборы, которыми пользовался этот… потерпевший… Так вот, приборы, которыми пользовался потерпевший, лучше выбросить. Пожертвуешь богемским стеклом и мейсенскими тарелками?

Я кивнула. Зубы стучали так сильно, что говорить не было никакой возможности.

– Потом переберем продукты, – продолжала Катька. – От них тоже лучше избавиться. Потому что его скорее всего отравили.

– Отравили?

– Мария, ты не горное эхо. Да, я думаю, его отравили, – подтвердила Катька. – Видела пену в уголках рта? И губы синие. Ну, губы, предположим, у мертвых всегда синие, а вот пена…

– Хватит! – не выдержала я.

– Ладно. Садись в машину, – велела Катька. – Поехали домой.

На негнущихся ногах я обошла тепляковскую «Газель», взгромоздилась на сиденье. Оно было холодным, словно мертвая кожа покойника. Господи, ну почему меня преследует этот образ?!

Катерина захлопнула дверцу, повернула в замке ключ зажигания.

– Сейчас, немного прогреем кабину, – сказала она и сунула руки под мышки. Я последовала ее примеру.

Катерина помолчала еще минуту и вдруг спросила, есть ли у меня дома яды. Я даже перестала стучать зубами.

– С ума сошла! Откуда?!

– Ну, не знаю. Ты же художник, а художники иногда пользуются химикатами. Белилами, сурьмой…

– Ничего подобного у меня нет!

– А у Павла?

Я испуганно уставилась на Катьку. Подруга сосредоточенно смотрела прямо перед собой. Мне показалось, что она избегает моего взгляда.

– У Павла? Зачем ему яды?

– Не знаю, – повторила Катька все тем же двусмысленным неопределенным тоном, который мне страшно не нравился. – Не знаю. Может, с работы принес. Из адвокатской конторы. Или клиент попросил взять на хранение.

– Прекрати! – сказала я. – Порешь всякую чушь, противно слушать!

Катька поджала губы. Нехотя повернулась ко мне и встретилась со мной взглядом.

– Но чем-то же он отравился…

Я замерла. Что же это получается? Получается, что в моих шкафчиках хранится ядовитое вещество? Причем хранится рядом с продуктами? Или в продуктах?.. Стоп, стоп! Я провела трясущейся рукой по щекам.

Не может этого быть. Кофе я вчера пила, причем пила не одна, вместе с Ванькой. Катерина заваривала чай, и его мы тоже пили. Значит, кофе и чай чистые. А что может быть отравленным? Что?! Да нет, ерунда. Кому понадобится подсовывать мне отраву? Кто заинтересован в моей смерти? Пашка?.. Не верю. А кроме мужа, никаких родственников и наследников у меня нет.

– Поехали домой, – попросила я дрожащим голосом.

Катька вынула руки из-под мышек, взялась за руль. Через двадцать минут мы выползли из поселковой грязи на ровную асфальтовую дорогу и прибавили скорость.

Городские многоэтажки уже вырисовывались на горизонте, а я все еще сидела неподвижно, придавленная страшными сомнениями.

Неужели кто-то мог желать моей смерти?

Кто?.. За что?..

Ответа не было.

* * *

Мы доехали до центра города, и небо окончательно прояснилось.

– Смотри, – сказала Катька, пригибая голову и выглядывая в окно, – солнышко!

– Кать, как мы машину-то мыть будем? – заволновалась я. – Уже без пяти шесть. Народ выползать начнет! Кто на работу, кто с собаками погулять. И что? На виду у всех начнем с колес грязь счищать? Да и негде во дворе, там машин полно, соседи ругаться будут…

– Да. Ты права, – вздохнула Катька и решила: – Ну, делать нечего. Давай искать автомойку. Есть же круглосуточные.

Прошло не меньше часа, прежде чем мы нашли работающую мойку. Заспанный рабочий, зевая, оглядел нашу «Газель», облепленную грязью по самые уши, и заломил двойную таксу. Я тут же согласилась.

А Катерина подтолкнула меня в бок и прошипела:

– Деньги откуда возьмем? Я свои гаишнику отдала!

– Значит, так: сиди на месте и следи, чтобы машину хорошенько отмыли. – Я быстро сориентировалась в ситуации. – А я смотаюсь домой за баксами. Если есть круглосуточные мойки, то есть и круглосуточные обменники. В любом случае выбора у нас нет. Я поехала?

– Давай. Только побыстрей, а то что я ему скажу?

И Катька кивнула на рабочего, приступившего к своим обязанностям.

Я чмокнула ее в щеку, выскочила на обочину и замахала руками. Поймала раннего таксиста, быстренько объяснила ситуацию. Водитель заколебался, подозрительно осматривая мой внешний вид, но я пообещала чаевые в баксах, и шофер дрогнул.

– Ладно, давай садись, – сказал он, распахивая дверцу, но, увидев мои ноги, по колено обляпанные грязью, сморщился: – Подожди, сначала газетку постелю. И где тебя носило с утра пораньше?

Я, как вы понимаете, ничего ему не ответила.

До дома мы доехали быстро. Полупустые утренние дороги не мешали нам развивать предельную для города скорость. Шофер въехал во двор, остановил машину, подозрительно поинтересовался:

– А черный ход тут есть?

– Нет, – ответила я. – Хотите, можете со мной пойти.

– Ладно, дождусь. Только ты побыстрее.

Я нырнула в подъезд, взлетела на седьмой этаж, молясь только об одном: чтобы меня никто не увидел. И на этот раз боженька смилостивился и не стал посылать навстречу соседей.

Я открыла дверь, скинула кроссовки в оболочке из глины. Подбежала к серванту, вытащила из вазы оставшиеся четыреста долларов. Сунула их в карман джинсов, вернулась в прихожую. Немного поколебалась и направилась в ванную. Мертвый холод намертво застрял в моих ладонях, и мне хотелось поскорее смыть это ощущение. Я схватила кусок мыла и вдруг остолбенела.

На туалетной полочке лежали мужские часы. Дорогие часы, кажется, «Ролекс».

Я уронила мыло в раковину, двумя пальцами взялась за ремешок, приподняла часы с полки. Действительно, «Ролекс». Выходит, покойник, прежде чем сесть за стол, вымыл руки, как и полагается приличному человеку. Снял часы, чтобы не намочить, и забыл их на полке.

Я на секунду прикрыла глаза, но времени на мои дамские слабости уже не оставалось. Во дворе томился ожиданием шофер, на автомойке страдала Катерина.

Я бросила часы под ванну. Вот так. Пусть полежат пока. Потом сообразим, что делать дальше.

Я вышла из ванной, погасила свет. Вспомнила, что так и не вымыла руки, но возвращаться не захотела. Достала из обувного шкафчика старые кеды, обулась, постояла в раздумье: ставить квартиру на сигнализацию или не надо?

Решила, что лишние свидетели раннего ухода мне не нужны, и не стала звонить на пульт. Вышла из квартиры на цыпочках, бесшумно прикрыла за собой дверь.

На этот раз я не поленилась, тщательно закрыла дом на все замки. Выдернула ключ, обернулась и встретилась взглядом с Ниной Ивановной.

Она неприлично таращилась во все глаза на мой бомжовый прикид.

– Боже, в каком ты виде! – возмутилась Нина Ивановна, рассматривая разводы грязи на джинсах.

– Я машину мою, – сказала я и стукнула по кнопке вызова лифта. Тут же подумала: «Дура, зачем это сказала?» Но было уже поздно.

– Машину? – не поняла соседка. – Какую машину? Пашину? А почему…

Договорить она не успела. Я прыгнула в кабину лифта и попрощалась. Двери захлопнулись прямо перед изумленной соседкой, и только тут я сообразила, что она тоже собиралась спуститься вниз.

Я нервно засмеялась. Одним свидетелем стало больше. Не убрать ли и Нину Ивановну? Как говорится, аппетит приходит во время еды!

Я выскочила из подъезда. Увидев меня, пожилой таксист заметно обрадовался.

– В обменник! – сказала я, едва захлопнув за собой дверцу. – Вы не знаете, тут поблизости круглосуточного нет?

– Должен быть! – ответил шофер, трогая машину с места. – Здесь центр! Тут все должно быть!

И не ошибся. Еще через десять минут мы уже летели обратно к автомойке, на которой томилась моя подруга.

– Успела? – крикнула я, выскакивая из машины.

Катька обернулась и сообщила, что рабочий уже пошел выписывать счет.

– Кузов мыть не стали, – сказала Катя. – Изнутри, я имею в виду. Там не грязно. Внутри вымыли только салон. Слушай, ты не догадалась захватить мне что-нибудь на ноги? Сама-то переобулась!

– Кать, это последние ботинки, – оправдывалась я. – Остались только туфли на шпильках. На носок не влезут.

Катька еще раз осмотрела свою обувь и решила:

– Ладно. В носках поеду. Не пачкать же педали!

Машин на дороге изрядно прибавилось, скорость пришлось сбросить до сорока километров в час.

– Я сейчас умру, – сказала Катька и широко зевнула. – От недосыпания!

– Не вздумай!

– Что, испугалась? Сама-то машину водить не умеешь!

– Я не поэтому, – тихо ответила я. – Кать, не умирай, пожалуйста. Я без тебя не смогу.

Катерина посмотрела мне в глаза. Тут же отвела взгляд, нахмурилась и за оставшееся время не произнесла ни слова.

Мы припарковали «Газель» возле подъезда. Соседи разъехались по своим рабочим делам, и двор опустел.

– Надеюсь, этот кретин заберет машину до вечера, – сказала Катерина. – А то вернутся обитатели дома, скандал устроят.

Я отперла замки, и мы ввалились в коридор. Катерина швырнула на пол кроссовки, которые несла в руках, потянулась, разминая косточки.

– Все, – сказала она. – Слава богу, вот и все.

– Носки тоже лучше снять, – посоветовала я. – Подъезд у нас далеко не стерильный.

Катерина стащила с себя носки, бросила их на измазанную обувь. Я подошла к подруге, крепко обняла ее за шею. Катька замерла в неудобной позе, но сама до меня так и не дотронулась.

– Ты чего? – Она мягко оторвала мои руки, отодвинулась в сторону.

– Кать, я этого никогда не забуду…

– Зря.

– Нет, ты не поняла. Я не забуду, как ты мне помогла…

– Хватит! – перебила Катерина.

Мне показалось, она сердится. Вот глупая! За что сердиться? За мою бесконечную благодарность?

Тем не менее спорить я не стала. Я просто не умела спорить с подругой. Достала из кармана две помятые бумажки по сто долларов, протянула Катьке.

– Вот. Должок! Ты же расплатилась с гаишником! – напомнила я.

Катерина потянулась к деньгам, но тут же отдернула руку и с подозрением спросила, осталось ли у меня на жизнь.

– У меня еще есть, – заверила я подругу. – Мне хватит.

Я выгребла из кармана остатки наличности. В обменнике я разменяла сто долларов. Получила две тысячи семьсот рублей. Почти тысяча рублей ушла на помывку «Газели». Еще восемьсот – таксисту. Значит, у меня осталось девятьсот рублей и сто долларов.

Катерина постучала пальцем по моей голове.

– На целый месяц? Приди в себя, подруга! Тебе этого хватит на две недели!

– Перебьюсь, – ответила я упрямо.

Катерина с жалостью посмотрела на меня, но спорить не стала. И на том спасибо.

– Давай поделимся, – предложила она. – Сто долларов я заберу, у меня с деньгами напряженка, а сто ты себе оставишь.

Я разозлилась, но не на подругу, а на себя. Что же я за создание такое? Вечный балласт на шее у родных и близких! Когда это кончится?!

– Нет! – отрубила я. – Деньги ты возьмешь! Без разговоров! Свои материальные проблемы я буду решать самостоятельно! Я взрослый человек! Понятно?!

Катька молча сгребла с моей ладони двести баксов и сунула их в карман плаща. Я немного успокоилась.

– Вот так. Извини, что наорала: я не на тебя, я на себя злюсь.

Катерина кивнула с какой-то странной полуулыбкой. Похоже, ее насмешила моя претензия стать самостоятельным человеком.

Я поспешила перевести разговор на другую тему:

– Ладно, займемся уборкой. Или ты устала? Хочешь, пойди прими душ. А я пока посуду соберу. На выброс…

Катерина оглядела себя и неожиданно согласилась, заметив при этом, что мне тоже не мешало бы потом принять душ.

– Я после тебя.

– Ладно. Давай полотенце.

Через две минуты Катька закрылась в ванной, а я пошла на кухню наводить порядок.

Я села за стол, оглядела остатки пиршества.

На тарелке незваного гостя лежали нетронутый кусок сыра, огрызок яблока и сигаретный бычок. Фу, какая мерзость! Ненавижу застоявшийся запах табака!

Я уже было хотела выкинуть окурок, но… Нет. Нельзя ни к чему прикасаться. Надо надеть резиновые перчатки, собрать посуду, которой пользовался незнакомец, сложить ее в отдельный пакет и вынести на улицу. А перед тем как бросить в мусорный бак, хлопнуть пакетом о его железную стенку, чтобы посуда разбилась. Иначе это будет выглядеть более чем подозрительно: нетронутый мейсенский фарфор и богемское стекло на помойке!

Я осмотрела тарелку, которую мне предстояло разбить и выбросить. Хорошая тарелка. Это из сервиза на двенадцать персон. Сервиз практически целый, не хватает одной десертной тарелки. Теперь не будет хватать еще одной: обеденной. Ну и что? Подумаешь, трагедия!

А вот стопку очень жалко.

Я наклонила голову, оглядела сине-золотую стопку на толстой слоновьей ножке, в которой плескались остатки жидкости. Приблизила нос к хрустальному краю, осторожно принюхалась.

Кажется, виски. Ну да, виски! Ничего другого у меня вчера не было. Мы с Пашкой алкоголь дома не держим: если есть повод, покупаем бутылку вина и выпиваем ее за один вечер.

«Да, рюмку жалко, – продолжила я ход своих рассуждений. – У меня таких всего шесть. Если эту выкинуть, останется пять. Жалко. Рюмки красивые, уж не говоря о том, сколько они стоят! Может, не выбрасывать?..»

Я воровато оглянулась на ванную, из которой доносился шум льющейся воды.

Припрятать рюмочку, пока Катька не видит? Сейчас быстренько выплесну остатки виски в раковину, вымою стопку какой-нибудь «Досей» и поставлю в шкаф. Да, так я и сделаю.

Но тут шум воды в ванной стих. Я замерла, словно воришка, пойманный на месте преступления.

Поздно. Сейчас Катька появится на кухне и намылит мне шею. Действительно, чего я жадничаю? Все преступники погорают из-за этой отвратительной черты! А если в рюмке находится отрава? Смыть следы до конца не удастся, и дома останется улика против…

Против кого?

Я рухнула на стул. Страшные сомнения, обуревавшие меня часом раньше, снова вернулись.

Неужели у меня дома хранилась какая-то отрава? Чушь, не может этого быть. Может, Катерина права, Пашка принес домой какую-то дрянь по просьбе клиента? На время… Опять-таки полная чушь. Не станет мой муж выполнять подобные идиотские просьбы. А если он не знал, что это отрава?

Я подумала и решительно покачала головой.

Нет, Пашка – человек ответственный и осторожный. Хранить дома неизвестные пакеты не в его духе. Нет, не верю, что он притащил домой какую-нибудь гадость и не знал, что это такое.

– А если знал? – спросила я вслух.

Сказала – и сама испугалась. Что же это получается? Мой муж хотел меня отравить?

Катерина появилась в моем банном халате, с накрученным на мокрые волосы полотенцем. Она обвела взглядом разгромленный стол, который я так и не убрала.

– Кать, я не хочу выбрасывать эту стопку, – начала оправдываться я. – Нельзя ее оставить?

– Нельзя. Пойми, глупая, это в твоих интересах! В доме не должно остаться никаких следов… хм… потерпевшего. Просекаешь?

Тут мой взгляд упал на стол, и я так громко вскрикнула, что Катька подпрыгнула и схватилась за сердце. Я вытянула дрожащую руку и указала на кружку, стоявшую между тарелками и стопками.

– Это не моя… Это не моя посуда! – повторила я. – У меня такой никогда не было! Понимаешь?

Кружка выглядела слишком дешевой, чтобы моя мама согласилась принести ее в дом. Обычный керамический ширпотреб, который продается в любом универсаме, разрисованный цветочками, с толстой ручкой… Ничего особенного.

Внутри кружка была покрыта грязными темными разводами, похожими на кофейные.

– Точно не твоя? – потребовала ответа Катерина. – Ручаешься?

– Стопроцентно!

– Может, Пашка купил, а ты не заметила?

– Не может, – ответила я твердо. – Пашке нравилась наша посуда. Он бы не стал покупать такую дешевку.

Катерина задумчиво кивнула. Наклонилась к кружке, принюхалась.

– Кажется, кофе. Что же это получается? – спросила она. – Выходит, этот… потерпевший явился в твой дом со своей кружкой? И при этом на нем был вечерний костюм с галстуком-бабочкой?.. Полный маразм!

Я плюхнулась на стул, яростно растерла ладонями лицо. Голова, уставшая от недосыпания и постоянного стресса, гудела как колокол.

Минуту мы сидели молча и, ничего не понимая, растерянно пялились друг на друга. Тут тишину разодрал громкий звонок в дверь, и мы с подругой, не сговариваясь, подпрыгнули на стульях.

– Господи! – произнесла я.

А Катька добавила:

– Совсем плохие стали.

Звонок повторился. Требовательный, настойчивый звонок, вызывающий желание вытянуться по швам и замереть.

– Может, не открывать? – спросила Катька.

– А если милиция? – возразила я.

– Не могли они так быстро нас вычислить!

– А если смогли?

Чья-то властная рука нажала на звонок и не отпускала его целую минуту. Я встала. Катька перехватила мою ладонь.

– Не открывай!

– Дверь выломают, – сказала я.

– Пускай ломают!

– Ну да! Мало Пашке из-за меня неприятностей, еще и дверь менять придется! Нет уж, мать, пойду открою.

Катька побледнела. Я сжала ее пальцы и тихо попросила:

– Ни о чем не беспокойся. Ты тут вообще ни при чем. Я сама разберусь.

Звонок заголосил как ненормальный. Мне даже показалось, что звук стал громче, чем обычно. Милиция. Как пить дать милиция. А у меня улики на столе… Да ладно, плевать! Скорее бы все кончилось!

Я подошла к дверям комнаты, окинула прощальным взглядом все ее великолепие. Наверное, меня сразу заберут и я всего этого еще долго не увижу. Лет восемь как минимум.

Я встретилась взглядом с мамой на портрете. Мама смотрела на меня со стены, и глаза ее были мрачными.

Я помахала ей рукой, тихо сказала:

– Вот такая я дура. Прости меня, ладно?

Повернулась к входной двери, отперла замок и, увидев посетителя, тут же плавно съехала вниз по стеночке: настолько неожиданным и огромным было облегчение.

На площадке стоял мой заклятый друг и коллега Тепляков.

– Привет! – загрохотал Ванек, жизнерадостно перешагивая через меня, как через труп. – Ты чего не открываешь? Оглохла? Или любовника в окно выбрасывала? А?..

И Тепляков захохотал, довольный своим плоским юмором.

Я с трудом забарахталась, пытаясь встать. Выпрямилась, схватилась за ручку двери. Почему-то меня ноги не держали.

– Сволочь ты! – сказала я с чувством. – Чего явился с утра пораньше?

– Как это? – удивился Ванек. – За машиной! У тебя моя машина осталась, ты не забыла?

Ванек снял куртку и повесил ее на вешалку. Ясно. Он у меня еще и позавтракать собирается. Доесть лапшу «Доширак», до которой вчера очередь не дошла. Имеет право! Как говорится, за все уплачено!

– А картины? – продолжал перечислять Ванек. – Три шикарные картины в шикарных рамах! Надеюсь, ты их забрала на ночь в дом?

– Забрала, забрала. Вот они, твои шикарные в шикарных рамах.

Я кивнула на картины, прислоненные к стене.

– На пол бросила! – возмутился Ванек.

– Не бросила, а поставила!

Ванек крякнул, выставил вперед толстую руку и с наслаждением принялся подсчитывать убытки:

– Ну, мать, я не знаю, что тебе сказать. Поцарапала – раз. – Он загнул мясистый палец, похожий на баварскую колбаску. – Пыль на краски натащила – два. Ты же грамотный человек, должна понимать, что…

Тут Тепляков неожиданно заглох, как отработавший мотор. Я обернулась и увидела Катерину. Она прислонилась к стене, сложила руки на груди и с интересом прислушивалась к нашему содержательному диалогу.

Увидев мою подругу, Тепляков как-то сразу усох и стал меньше ростом. Я бы даже сказала, что он съежился, выискивая пути к бегству. Но я уже сориентировалась и вытащила из двери ключ. Ванек смирился с поражением и тяжело вздохнул.

– Что ж ты меня вчера не дождался? – осведомилась Катерина задушевным тоном, которым, как я думаю, она обращается к своим пассажирам.

– Я… это… торопился…

– Куда? – удивилась Катя. – Куда тебе торопиться, Тепляков? Твои поезда давно ушли! Да я смотрю, ты мне совсем не рад, – огорчилась она.

– Почему? Рад, – отозвался Ванек, но как-то не очень убедительно.

– Это приятно. А уж как я рада!..

Катька не договорила и широко развела руками, словно собиралась заключить Теплякова в объятия. Наверное, Ванек подумал то же самое, потому что быстро попятился в гостиную.

– Ты куда пошел? – закричала я. – В грязной обуви!

Ванек замер на месте, тяжело дыша. Его глазки забегали по сторонам. Он уже понял, что удрать без потерь не удастся, и теперь судорожно прикидывал, как вырваться с наименьшим уроном.

– Я слышала, ты вчера картинку продал, – продолжала Катерина, надвигаясь на Теплякова, как предвестник цунами.

– П-продал… За пятьдесят баксов!

– Мне сказал – за двести, – уличила я.

– Пошутил, – быстро открестился Тепляков.

– А вот мы сейчас проверим, – сказала Катька.

Прежде чем Тепляков что-то сообразил, она запустила руку во внутренний карман его куртки и выудила бумажник.

– Не смей! – заверещал Тепляков. Дернулся с места, но я быстро подставила ему ногу, и коллега с грохотом растянулся на полу.

– Растешь на глазах! – похвалила меня Катерина. – Просто не узнаю!

Я скромно потупилась. Да уж, заслужила комплимент. Сама себя не узнаю. Подруга расстегнула толстый бумажник, пересчитала купюры.

– Ты смотри, как хорошо живут нищие художники, – удивилась она. – В рублях… раз, два, три, четыре… пять тысяч. А в долларах… почти семьсот. Тепляков, ты котируешься не хуже Рембрандта!

– Это на стройматериалы, – хмуро ответил Ванек. – Я дома ремонт начинаю. Будь человеком, не трогай, я тебе все завтра отдам.

– Ай-яй-яй! – укорила Катерина. – Как не стыдно так нагло врать! Про то, что ты мне завтра отдашь, я слышу с прошлого года! Тепляков, неужели трудно придумать что-нибудь другое? Ну, например, что тебе предстоит операция по смене пола. Или что на тебя наехал художник Шилов, ревнующий к славе и таланту… А, Тепляков? Слабо?

Ванек не ответил. Он сидел на полу и хмурился, потирая толстую ногу.

– Ушибся? – догадалась Катерина. – Бедняжка. Ну ничего, до старости заживет. В общем, так: свои две тысячи я забираю. Ты не против? Кстати, сколько ты у этой дурочки вчера увел? Сотню баксов?

Катерина достала из бумажника стодолларовую бумажку и протянула мне. Я сунула деньги в задний карман брюк.

– Не смей! – взревел Ванек. – Она мне сама отдала! Я на продукты потратился! Один вискарь четыреста рублей стоил!

– Ваня, ты сам его и выпил, – напомнила я.

– Ну и что?! Все равно непорядочно!..

Договорить он не успел. Катерина вынула из бумажника еще одну стодолларовую бумажку и задумчиво пошелестела ею в воздухе. Ванек умолк, испуганно глядя на Катьку.

– Вань, одолжи сотню, – попросила Катерина. – Я завтра отдам.

– Не могу!

– Почему? Я тебе одалживала!

– А я не могу!

Я снова пришла на помощь подруге:

– А мы твою машину помыли! А тебе все некогда.

Тепляков смотрел на нас, подозревая новый подвох, однако все же поблагодарил.

– И все? – удивилась Катерина. – А чаевые?

– Отдай кошелек! – взревел Ванек, доведенный до белого каления.

Катерина засмеялась, сунула сотню в его бумажник, бросила Ваньке.

– Жадный ты, Тепляков, – сказала она. – Жадность тебя и погубит.

Получив бумажник, Ванек сразу успокоился. Достал купюры, тщательно пересчитал их, шевеля губами. С сожалением вздохнул, поднялся с пола. Поразительно, но он мгновенно заулыбался и расцвел, словно ничего не произошло!

– Ладно, кровососы, мы в расчете. Завтраком угостите рабочего человека?

– И не подумаем! – отрезала Катька. – Забирай свое барахло и топай отсюда. Кстати, а с чего ты решил называться рабочим человеком?

– Работаю много! – объяснил Тепляков. – Рисую и рисую… По восемь часов в день! Рука отваливается!

Катерина опустилась на корточки, перебрала картины, стоявшие у стенки. Подняла голову, внимательно посмотрела на их автора.

– Знаешь, Тепляков, если бы у тебя был КПД хотя бы как у паровоза, ты бы, наверное, стал хорошим художником.

Ванек искренне обиделся и даже рискнул назвать Катьку дурой необразованной.

– Много ты понимаешь! Да я в месяц шесть картин загоняю… По двести баксов минимум!

– А говоришь, денег нет, – поймала я.

Тепляков понял, что заврался, и махнул рукой:

– Ладно, не хотите кормить – дайте хоть чашку кофе. Одну! Я сегодня еще не завтракал.

– Это ты жене объясняй! – не дрогнула Катерина. – Ишь рожу отъел! В два дня не обгадишь!

– Значит, я жадный, да? – рассердился Ванек. – На себя посмотри, оглобля!

Отодвинул Катьку в сторону и широкими шагами устремился на кухню. Катька ахнула и бросилась следом. Не успели они скрыться, как я услышала возню и испуганный Катькин возглас. Следом раздался звон разбитого стекла. Тут я очнулась и побежала к ним.

Тепляков стоял, склонившись над столом, в позе бегемота на водопое. В руке он сжимал узорную слоновью ножку. Сине-золотые осколки разлетелись по кухне, на скатерти медленно расползалось мокрое пятно виски.

Катька держала в руке столовую ложку. Она смотрела на Теплякова со страхом и облегчением.

– Успел выпить? – спросила я, тоже испугавшись.

– Слава богу, нет, – ответила Катерина.

Тут Тепляков обрел дар речи. Швырнул ножку на стол и заревел, как раненый буйвол:

– Крохоборки проклятые! Жлобихи! Прямо по рюмке долбанула, дура! А если бы стекло мне в глаз попало? Или в щеку? Изуродовала бы человека! Насрать ей на это! Лишь бы не дать глотка сделать! Пропадите вы пропадом, дуры! Ужритесь, упейтесь сами!

– Заткнись! – прикрикнула я, но Теплякова уже несло на всех парах.

– Конечно, я слепой! А кому это ты третью тарелку поставила? Кто это к тебе на ночь глядя в гости зарулил? Примерная жена! На вид такая скромница, не приведи господь! Ах-ах, она и слова на матерном не знает! Лицемерка!

– Высказался? – осведомилась Катька.

Я не могла говорить, придавленная тепляковской проницательностью. Еще одним свидетелем больше!

– Не высказался! – запальчиво ответил Ванек.

– Тогда иди ораторствуй на улице, – посоветовала Катерина. – Там народу больше. Все, топай отсюда, надоел.

– Ключи отдай, – потребовал у меня Тепляков.

– Какие ключи… Ах да! – вспомнила я. – Катерина, проводи его и отдай ключи от машины.

Катька толкнула гостя в толстую спину. Ванек оглядел меня на прощание суровым взглядом и припечатал:

– Не ожидал от тебя, мать.

Развернулся и затопал на выход. Катька пошла следом. Полотенце размоталось и упало ей на плечи, короткие золотые вихры вызывающе растопырились во все стороны.

Я услышала, как открылась входная дверь, потянуло сквозняком. Потом Катька что-то неразборчиво сказала, Тепляков внезапно охнул, дверь захлопнулась.

Катерина вернулась на кухню, потирая бедро.

– Все-таки ущипнул, гад, – пожаловалась она.

– Ты тоже в долгу не осталась.

– Не осталась. Заехала коленом ему в самое драгоценное. Ничего страшного, пусть передохнет немного от личной жизни. – Катерина плюхнулась напротив меня, взъерошила и без того лохматую голову и весело спросила: – Ну что, мать? Первый раз в жизни Тепляков убрался от тебя без навара?

– Нет, – ответила я. – Тепляков не может убраться от меня без навара. Это противоречит его природе. У него в кузове осталось пять моих картин.

Минуту Катька смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Потом задумчиво сказала:

– Знаешь, что самое смешное? Ему, пожалуй, удастся их продать!

Тут мы обе согнулись пополам и огласили кухню истерическим смехом. Напряжение, копившееся внутри нас, все-таки нашло выход.

Прошло два дня.

Они пролетели в какой-то неразберихе и суете: сначала мы перемыли всю домашнюю посуду, предварительно избавившись от приборов незнакомца. Потом учинили генеральную ревизию в шкафах и холодильниках. Поскольку мы не знали, в каком именно продукте может находиться отрава, то решили избавиться сразу от всего. Опустошили холодильник, опорожнили шкафы, сложили продукты в плотный непроницаемый пакет, перевязали его веревкой и выбросили в мусорный контейнер. Катька, правда, предлагала оставить кусок мяса, лежавший в морозилке, но я была неумолима: никаких исключений.

Таким образом, я осталась без пропитания в прямом смысле этого слова. Но деньги у меня еще были, и мы с Катериной совершили набег на ближайший универсам, где и набили две полные сумки.

Приволокли их домой, наготовили разносолов.

– Эх, жалко, Пашки нет, – сказала Катька, снимая пробу с роскошного огненного борща. – Такое изобилие, и не перед кем похвастаться! Прямо хоть Теплякова приглашай, не к столу будет сказано…

Я промолчала. Упоминание о муже снова больно резануло мою подозрительную душу. Неужели Пашка… Нет, не хочу об этом думать.

Я стукнула ложкой по краю тарелки.

– Что с тобой? – спросила Катерина. – Ты такая бледная. Не заболела после купания в пруду?

Я отложила ложку в сторону, так и не попробовав борщ.

– Ох, прости, – спохватилась Катерина. – Забыть не даю. Но я почему спрашиваю… По-моему, я точно простудилась. У тебя парацетамол есть?

– Не знаю. Кажется, лекарства мы тоже выбросили.

– Придется ехать домой, – подвела итог подруга, услышала мое испуганное «ох» и напомнила: – Маш, я живу у тебя два дня!

– Ну и что? Живи хоть всю жизнь!

Катерина усмехнулась. Не спеша доела борщ, бесшумно положила ложку на край тарелки.

– Спасибо. Мне нужно отоспаться, прийти в себя, если ты не против. Через пять дней у меня рейс.

Что ж, нужно так нужно. Ничего не поделаешь. Я только спросила, надолго ли она улетает.

– На два дня. А потом, Маша, я вернусь. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

Я с тоской посмотрела на Катьку и грустно сказала, что так не бывает. Или бывает, но только в сказках.

Подруга собралась и уехала домой. Я осталась одна.

Навела порядок на кухне, послонялась по квартире, постояла перед картинами, перебрала немногочисленные семейные фотографии в альбоме. Интересно, зачем маме понадобилось лепить из меня художницу? Наверное, было стыдно, что у нее, такой талантливой и знаменитой, родилась такая бесталанная девочка. Слуха у меня нет, голоса тоже, поэтому в музыкальной школе меня из милости продержали три года. Потом мама попробовала впихнуть дочку в балетный кружок. Но тут выяснилось, что у меня неудачное сложение, да и способности ниже средних. И маме не осталось ничего другого, как проложить дорожку в Суриковское училище.

В училище меня держали, так сказать, в приказном порядке. Существовали студенты, которые должны были получить диплом, и все тут. Педагоги это прекрасно понимали, поэтому много времени на нас не тратили. Поправляли грубые ошибки, давали несложные задания и рысью устремлялись к другим ученикам: талантливым и интересным.

Вот так я и окончила училище: вполне грамотным дилетантом. Искусство я люблю, можно сказать, разбираюсь в некоторых его тонкостях. В общем, я теоретик. Думаю, что из меня мог бы получиться неплохой искусствовед. Или, например, музейный гид. Язык подвешен хорошо, кругозор вполне приличный, образование тоже не подкачало. Может, попробовать себя в этой роли? Нужно посоветоваться с Пашкой.

И я снова ощутила, как сердце кольнула длинная острая игла. Пашка… Неужели он мог… Нет-нет! Хватит! Я изо всех сил замотала головой. Не верю!

Затрезвонил телефон, я подбежала, подхватила трубку.

– Машуня, привет!

Пашка! Я на секунду прикрыла трубку ладонью и сделала глубокий вдох. Только после этого я могла говорить обычным приветливым тоном.

– Привет.

– Как дела, Маш?

– Нормально, а у тебя?

Муж ответил, что хорошо. Мы немного помолчали. Потом Пашка осторожно поинтересовался:

– У тебя точно все в порядке?

Интересно, почему он спрашивает? Надеялся, что меня уже нет на свете?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, не знаю… У тебя голос какой-то неестественный.

Я засмеялась и сказала, чтобы он не выдумывал.

Пашка снова замолчал. Я решила, что теперь моя очередь проявить инициативу, и спросила:

– А почему ты не звонил целых два дня?

– Машунь, я сразу уехал на скважину, она в сорока километрах от города, там сотовой связи с Москвой нет.

– А обычная связь там есть?

– Прости, закрутился. Было много работы с документами. Вот только-только вернулся в город, устроился в гостиницу и сразу тебе позвонил. Пиши номер.

– Диктуй, – сказала я, вооружаясь ручкой. – Но ты все же сотовый не отключай, – попросила я. – Мало ли что.

– Нет, конечно, не отключу!

– Вот и хорошо. Ладно, Паш, я перезвоню.

– Маша, – окликнул меня муж, немного помолчал и пробормотал: – Нет, ничего.

– Пока, – сказала я и положила трубку.

Выходит, мужа два дня не было в зоне видимости! На скважину его носило! В сорока километрах от города! Очень удобное алиби!

Тут до меня дошло, о чем я думаю, и я снова испугалась. Похоже, у меня развивается мания подозрительности. И каждое слово, сказанное Пашкой, будет эту болезнь подпитывать.

– Возьми себя в руки! – приказала я вслух.

Пошла в ванную, хорошенько умылась. Сняла обручальное кольцо, положила его на край раковины. Размяла палец, который немного затек от толстенького золотого обруча, не рассчитала движения и смахнула его на пол. Оно подскочило на кафельной плитке с легким стуком и покатилось под ванну. Пришлось встать на колени, вытянуть руку и шарить по полу. Кольцо я нашла, но пальцы зацепили что-то длинное, похожее на ремешок. Я вытянула предмет наружу.

Часы. Надо же, я про них забыла! Тот самый «Ролекс», который покойный оставил на полочке в ванной. Что же это был за человек? Почему он оказался в моем доме? Почему он умер? Или, вернее, от чего умер? Как его зовут? Что нас может связывать?

Я постаралась отогнать наваждение. Еще немного, и я окончательно сойду с ума. Неожиданно я решилась на отчаянный шаг. Быстро оделась. Положила часы в сумочку и побежала в ювелирный магазин, расположенный неподалеку от нашего дома.

Пожилой армянин, хозяин магазина, встретил меня приветливо. Он хорошо знал мою маму: по-моему, она была его постоянной покупательницей.

– Здравствуй, барышня, – приветствовал он меня. – Давно тебя не видел!

– Здравствуйте, Феликс Ованесович! Как ваше здоровье?

– Слава богу, не жалуюсь. А ты как живешь? Как муж?

– Все хорошо, – ответила я лаконично.

– Я рад.

Ну вот, обмен необходимыми любезностями закончился, можно переходить к делу. Я достала из сумочки часы, протянула их ювелиру. Он принял «Ролекс», уважительно хмыкнул.

– Хорошие часы. Хочешь продать?

– Нет, – ответила я. – Феликс Ованесович, можно по часам установить личность хозяина?

Ювелир осторожно положил «Ролекс» на стойку витрины.

– По таким часам можно, – ответил он. – Такие часы большая редкость. Ведь они изготовлены на заказ, – пояснил ювелир. – Не на потоке.

– Но это же обычный «Ролекс»…

– «Ролекс» не бывает обычный, – строго поправил меня ювелир. – Часы этой марки не однотипные. Есть партии, предназначенные для состоятельных людей. От тысячи долларов и выше. А есть часы, сделанные по индивидуальному заказу. Такие намного дороже. Вот твой «Ролекс» потянет на десятки тысяч.

– Господи! А почему так дорого? – испугалась я.

Феликс Ованесович взял часы, поднес их к моим глазам.

– Смотри: корпус из белого золота. Стрелки украшены изумрудами… Маленькими, но все равно изумрудами. А в цифрах маленькие бриллиантики. Это только внешний декор. А что у них внутри – подумать страшно. Обычно швейцарцы используют в таких часах настоящие рубины. Этот камень практически не изнашивается. Ну и точность хода соответственно увеличивается. Думаю, начинка у этих часиков такая же дорогая, как внешность.

Феликс Ованесович полюбовался часами на расстоянии вытянутой руки.

– Красивая игрушка! Даже очень красивая. Мало кто может себе такую позволить. – Раскрыл мою сумочку, аккуратно положил в нее «Ролекс». – Всем не показывай, – предупредил он. – Не вводи людей в искушение.

– Не буду, – ответила я. И тут же спросила: – А как мне узнать, кто их хозяин?

– Очень просто, – ответил ювелир. – У этих часов должен быть индивидуальный номер. Достаточно обратиться на фирму с запросом, и узнаешь, кто их заказал.

– В Швейцарию? – протянула я разочарованным тоном.

– Ну да. Больше их пока нигде не делают. Но ты попробуй обратиться в представительство «Ролекса» в Москве. У них есть фирменный магазин, там тебе наверняка помогут.

– Правда? – обрадовалась я. – А адрес не подскажете?

– Подскажу, – добродушно ответил Феликс Ованесович. – Сейчас напишу, подожди немного.

Он удалился в служебное помещение и через пять минут вернулся с листком из отрывного блокнота.

– Спасибо вам. Вы мне очень помогли.

– Не за что, детка, – ответил Феликс Ованесович. – Кстати! Ты не хочешь продать тот бирюзовый браслет, о котором я тебе говорил? Дочка школу закончила, в институт поступила, хочу ей подарок сделать…

Я вздохнула. Серебряный мамин браслет, украшенный россыпью бирюзы, мне очень нравился, и продавать его было жалко. Но я не стала огорчать ювелира и вежливо ответила, что подумаю.

– Хорошо заплачу! – поторопился уточнить хозяин магазина.

Я кивнула и поспешила к выходу. Меня подгоняло нетерпеливое любопытство человека, увидевшего кусочек скрытой мозаики.

Фирменный магазин «Ролекс» располагался буквально в двадцати шагах от метро. Я прошлась вдоль зеркальной уличной витрины, осмотрела сияющие стенды и эффектные рекламные снимки. Красиво, ничего не скажешь!

В салоне магазина не было ничего демонстративного, ничего бьющего в глаза, ничего вызывающего. Строгий классический декор и сдержанная хорошим вкусом роскошь.

Молодой охранник в темной униформе бегло оглядел меня с головы до ног. Я торопливо стянула с плеч шаль, перекинула ее через руку. Так сказать, продемонстрировала, что я не вооружена и совсем не опасна.

Меня вежливо приветствовала симпатичная продавщица.

Я быстро повернулась к ней и увидела объектив камеры, нацеленный на входную дверь. Невольно поправила воротник рубашки, улыбнулась продавщице, всем своим видом выражавшей готовность прийти на помощь.

Я положила часы на стеклянную витрину. Продавщица осторожно взяла сияющий «Ролекс», осмотрела его и взглянула на меня уже с другой улыбкой – улыбкой узнавания. Так смотрят на старых добрых приятелей.

– А я думаю, почему ваше лицо мне знакомо!

– Знакомо? – глупо переспросила я.

– Ну да! – Продавщица похлопала длинными ресницами и объяснила: – На часы посмотрела и вспомнила. А почему вы их обратно принесли? Вашему другу не подошли? Он хочет их вернуть? Это проблематично. Часы изготовлены на заказ, поэтому…

– Подождите, подождите, – прервала я ее монолог. – Давайте по порядку. Вы меня знаете?

Продавщица снова похлопала ресницами.

– Ну… Имени, конечно, не знаю, но я вас видела. – Она внимательно посмотрела на меня и уточнила: – Вы ведь приходили в наш магазин? Да, точно! Я вас видела ровно неделю назад!

Я провела рукой по лбу. Кажется, это ощущение называется дежа-вю.

– Я узнала адрес вашего магазина полчаса назад, – сказала я.

Продавщица очень удивилась. Подумала и покачала головой.

– Нет, я не могу ошибаться, – сказала она. – Я прекрасно вас помню. И волосы, и шаль, и глаза… Я еще подумала, как это красиво: темные волосы и голубые глаза. Простите, вы не краситесь? Это естественный цвет волос?

Я механически подтвердила, что естественный. Что все это значит? О каком посещении говорит эта девушка? Все перепуталось…

Я помассировала висок и переспросила:

– Значит, вы говорите, что неделю назад я у вас была?

Продавщица слегка нахмурилась.

– Я вас не понимаю, – сказала она сухо. – Разве вы сами этого не помните?

Я приложила руки к груди и заверила со всей возможной убедительностью:

– Я пришла к вам сегодня первый раз в жизни!

Девушка с сомнением оттопырила нижнюю губку.

– Первый раз?.. Значит, у вас есть двойник!

Я вспомнила Нину Ивановну. Кажется, соседка говорила мне что-то подобное: будто видела меня в подъезде за десять минут до того, как я туда действительно вошла. Полный кошмар!

– Бред какой-то, – пробормотала я.

Продавщица обиделась и окликнула охранника. Тот мгновенно материализовался возле меня.

– Посмотри на девушку, – предложила продавщица.

Серые маленькие глазки охранника быстро обыскали мое лицо.

– Ты ее помнишь, Юрик? – спросила девушка.

– А то! Конечно, помню! Была у нас неделю назад с мужчиной, который купил вот эти часы. А в чем дело? У нас снова проверка боевой готовности? Вы проверяющая, что ли?

– Нет, – отказалась я. – Вас я не проверяю. Можно сказать, проверяю себя. И узнаю о себе много нового и интересного.

Охранник переступил с ноги на ногу, вопросительно взглянул на продавщицу.

– Девушка страдает потерей памяти, – вполголоса объяснила та. – Не помнит, что была в нашем магазине.

– Были, были, – заверил Юрик. – Я вас прекрасно помню. У меня профессиональная память на лица.

У меня мелькнула глупая мысль, что это розыгрыш. Но я посмотрела в лицо охраннику и отказалась от этой идеи. Такой человек шутить не может.

– Да что же это такое! – воскликнула я в отчаянии. – Говорю вам: не было меня тут до сегодняшнего дня!

– Можете говорить что угодно, – стоял на своем охранник. – Я вас прекрасно помню. Если не верите, давайте посмотрим запись! У нас же есть камера слежения.

– А разве сохранилась запись недельной давности? – спросила я.

– Конечно! У нас все кассеты хранятся ровно неделю! Завтра ее сотрут, так что сегодня еще можете посмотреть и убедиться, что вы у нас были!

Охранник не выдержал и засмеялся, такой забавной показалась ему игра. Я не поддержала веселья и попросила:

– Давайте посмотрим! Это очень важно.

Юрик перестал смеяться. Обменялся с продавщицей взглядом, почесал затылок. Продавщица спросила:

– И как мы это сделаем? Кто постороннего человека в служебку пустит?

– Об этом я не подумал, – признал Юрик. – Слушайте, я не понимаю, зачем вам все это?

– Я подозреваю, что у меня есть двойник, – сказала я. – И этот двойник пытается использовать наше сходство.

– Зачем?

– Вот я и пытаюсь выяснить – зачем?

– То есть вы думаете, что ваш двойник приходил в наш магазин? – разобрался в ситуации Юрик.

– Уверена в этом!

– А часы? Если вы не знакомы с хозяином этих часиков, то откуда они у вас?

Я невольно закашлялась. Вот ведь странно как! Вроде выглядит человек не слишком умным, а попадает не в бровь, а в глаз. Я не была готова к такому вопросу, а зря. Отвечать-то придется.

– Мне их подбросили, – сказала я правду.

– Подбросили? – переспросил охранник и снова переглянулся с продавщицей, на этот раз без улыбки. – Подбросили шикарные часы, стоимостью под сто тысяч долларов? Интересно, где такие придурки водятся?

– Вот я и хочу выяснить где. Пожалуйста, помогите мне!

Милая продавщица неожиданно пришла мне на помощь, затараторив, что читала про двойников, что все это вполне возможно.

– Что возможно? – повысил голос охранник, но тут же спохватился и огляделся кругом.

Магазин был пуст, свидетелей его несдержанности, кроме нас, не было. Юрик глубоко вздохнул, взял себя в руки и продолжал обычным спокойным тоном:

– Я не говорю, что это невозможно. Ну есть какая-то женщина, похожая на вас. И что с того? Это преступление?

Я показала пальцем на «Ролекс» и спросила, что он думает по поводу того, зачем мне это подбросили.

– Может, не подбросили? – предположил Юрик. – Может, хозяин потерял часы, а вы нашли? Или… – Он запнулся, отвел взгляд.

– Или я их стибрила? – договорила я. – Тогда почему я здесь?!

– Действительно! – поддержала меня продавщица. – Юрка! Человек, укравший такие часы, нам их не принесет!

– Так чего вы хотите? – совсем запутался охранник.

– Во-первых, – ответила я, – надо просмотреть пленку с записью. Хочу увидеть своего двойника. Может быть, я узнаю эту женщину. Во-вторых, я хочу узнать имя хозяина часов и его адрес. Хочу встретиться с ним, расспросить… В общем, хочу добиться ясности.

– Юра, надо помочь, – настойчиво повторила продавщица. – Вынеси кассету наружу, – подсказала она.

– Не имею права… – стал юлить охранник, но девушка перебила его:

– Да ладно тебе! Через десять минут начнется перерыв, все разбредутся! Возьми кассету, придумай что-нибудь… После перерыва вернешь на место, вот и все!

– А смотреть где будете?

Продавщица оказалась на редкость сообразительной.

– Напротив, в магазине бытовой электроники. Попросим, коллеги не откажут.

Я умоляюще посмотрела на Юрика. Губы мои пересохли, сердце взволнованно стучало. Юрик взглянул на меня и сдался.

– Ладно. Только я с вами пойду! – предупредил он. – И кассету из рук не выпущу! Вот вляпался! Ждите. Начнется перерыв, вынесу кассету. Раньше не получится.

Я прижала руки к груди:

– Даже не знаю, как вас благодарить! – И достала из сумочки кошелек.

– Вы с ума сошли?! – возмутился охранник. – Хотите, чтобы меня уволили?! Уберите деньги! Я ребятам объясню про двойника, они поймут. Кто знает, может, наш магазин ограбить собираются… В общем, мы тоже заинтересованы в том, чтобы разобраться.

Охранник не спеша удалился на свой пост у дверей. Продавщица проводила его взглядом и сказала:

– А мы пока посмотрим, кто купил эти часики.

Достала журнал, полистала страницы. Нашла дату, проехала пальцем по короткому списку фамилий. Ее пальчик с жемчужно-розовым ногтем уперся в строчку.

– Вот! Он, – сказала продавщица уверенно. – Это он заказал часы.

– Вы не посмотрели серийный номер, – рискнула пискнуть я.

– Мне и не нужно. За последние полгода это был единственный крупный заказ. Корпус из белого золота, декоративные элементы: изумруды и бриллианты… Правильно? Говорю вам: такие экземпляры часто заказывают. Я не путаю: это тот человек, с которым вы приходили… То есть приходила женщина, похожая на вас.

Она развернула журнал ко мне. Я прочитала строчку, в которую упирался розовый ноготь. Очевидно, это было имя заказчика шикарных часов. Странное имя: Штефан Батори.

– Штефан Батори, – повторила я вслух. – Иностранец?

Девушка пожала плечами:

– Не знаю. Внешность экзотическая, но по-русски говорит не хуже нас с вами. И вообще… шикарный мужчина. Сами увидите.

– Увижу? – удивилась я. – Ах да! На кассете?

– И на кассете, и лично. Вы же хотите с ним поговорить?

– Очень хочу! – твердо ответила я.

– Вот и увидитесь. Адрес запомнили?

Продавщица захлопнула журнал, отложила его в сторону. Взглянула на часы и сказала:

– Ну все. Через две минуты у нас перерыв. Вы подождите на улице, мы с Юркой к вам подойдем.

Я в сотый раз повторила: «Спасибо».

Вышла из магазина, спотыкаясь, дошла до остановки, села на скамейку. Отчего-то ноги меня не держали.

Посидев несколько минут, я опомнилась. Достала из сумки блокнот, ручку, записала адрес таинственного незнакомца с экзотическим именем. Интересно, кто он по крови: румын, венгр?..

Я убрала блокнот и ручку в сумочку, огляделась по сторонам. Почему так долго нет Юрика? Может, ему не разрешили взять кассету? Тогда все пропало. Завтра запись сотрут, и никаких доказательств существования двойника у меня не останется.

Все-таки интересно, что это за женщина? Она действительно похожа на меня или загримирована? Если загримирована, мое дело плохо. Просто так под чужого человека не гримируются.

Меня хотят подставить. Кто?.. Зачем?.. Как?! Бред, бред…

На скамейку упала тень мужчины, он вежливо поздоровался.

Я подняла голову. Надо мной возвышался незнакомый человек с видеокассетой в руках. Из-за его плеча торчала голова Юрика, с другой стороны мне ободряюще улыбалась молоденькая продавщица.

– Колобов Игорь Леонидович. Начальник охраны магазина, – представился мужчина.

– Светлова Мария Сергеевна.

– Очень приятно. – Мужчина взял меня под руку, отвел подальше от остановки и показал кассету: – Это вы хотели просмотреть запись? Зачем?

Я вздохнула, собралась с силами и начала объяснять в десятый раз:

– Понимаете, мне кажется, что у меня есть двойник.

– И что из этого?

– Мне не нравится, что этот двойник ходит вокруг меня, – ответила я мрачно.

– В каком смысле?

Я почесала переносицу. Говорить, не говорить? Эх, была не была!

– Соседка сказала, что видела меня входящей в подъезд.

– А это были не вы, – уточнил мужчина. – Так. Что-то еще?

– Мне подбросили дорогие часы.

Я достала из сумочки «Ролекс» и продемонстрировала начальнику охраны.

– Куда подбросили? – тут же спросил он.

Но я уже продумала версию и не задумываясь ответила, что нашла часы в своем почтовом ящике.

Игорь Леонидович недоверчиво выпятил губы. Он был готов слушать мой рассказ дальше.

– Я сразу приехала сюда. И узнала, что будто бы приходила в ваш магазин неделю назад.

– А вы не приходили?

Я вздохнула. Терпение, терпение…

– Не приходила. О существовании вашего магазина я узнала час назад от знакомого ювелира. Я показала ему часы, спросила, как можно установить хозяина. Он посоветовал обратиться к вам и дал адрес. Ювелир может подтвердить, что я говорю правду.

– Понятно, – подвел итог начальник охраны. – Значит, в наш магазин приходила женщина, как две капли воды похожая на вас. Причем приходила не одна, а с человеком, которого вы тоже не знаете. С хозяином этих часов. И вы хотите узнать, что это была за женщина? – Игорь Леонидович немного пожевал губами и неожиданно одобрил: – Разумно. Лучше подстраховаться заранее, пока ничего не случилось.

Я вспомнила мертвеца, лежавшего на полу моей кухни, и невольно сжала кулаки. К сожалению, кое-что уже случилось, и теперь мне нужно подстраховаться для того, чтобы не попасть в тюрьму.

Мы пошли в магазин бытовой электроники. Игорь Леонидович обратился к старшему продавцу, о чем-то потолковал. Тот кивнул и быстро удалился в служебное помещение. Через минуту вернулся вместе с менеджером. Снова состоялся короткий деловой разговор, в ходе которого продавец с менеджером бросали на меня любопытные взгляды. Я съежилась от столь пристального внимания. Продавщица коснулась моего плеча.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Шеф у нас грамотный. Уговорит кого угодно.

– Хорошо бы, – пробормотала я сквозь зубы.

Кассета в руках начальника охраны действовала на меня как красная тряпка на быка. Наконец переговоры увенчались успехом. Игорь Леонидович обернулся к нам и сделал рукой приглашающий жест.

Юрик взял нас с продавщицей под руки, и мы направились к мужчинам, стоявшим неподалеку. Игорь Леонидович сказал, что нам любезно разрешили воспользоваться кабинетом управляющего.

– Спасибо вам, – затянула я привычную песню, адресуя ее новым действующим лицам.

– Не за что, – отозвался менеджер. – Всегда готовы помочь коллегам. Прошу вас…

Мы вошли в длинный коридор, по обе стороны которого располагалось множество закрытых кабинетов.

Кабинет управляющего был небольшим и уютным. Я не могла оторвать взгляд от большого плоского телевизора «Шарп» и видеомагнитофона, стоявшего на специальной выдвижной полке.

Менеджер вставил кассету в приемник, взял пульт. Экран замерцал матовым светом, и через секунду я увидела входную дверь магазина. Камера была нацелена так, чтобы лица посетителей оказывались прямо в центре объектива. В левом нижнем углу появился таймер. Неразборчиво замельтешили секунды.

– Танечка, посмотри, – пригласил Игорь Леонидович продавщицу. – Не помнишь, во сколько они приходили?

Танечка выдвинулась вперед из-за мужских спин. Наморщила лоб, пригляделась к часам на экране.

– По-моему, гораздо позже, – сказала она неуверенно. – Кассета на начале стоит, на девяти утра. А они приходили после обеда.

– Точно, после обеда, – вклинился в диалог Юрик, поддерживая коллегу. – Кажется, часа в четыре. Или около того.

Менеджер нажал на кнопку ускоренной перемотки. Минуту мы стояли молча. Стоп! На экране снова возникло изображение входа, внизу высветились цифры: 15:48.

Мы застыли у телевизора, впившись взглядом в экран. Не знаю, как у других, а у меня от напряжения взмокли ладони. Прошла минута, другая, третья, четвертая… Менеджер, видимо, хотел спросить, не перемотать ли немного вперед. Но Игорь Леонидович жестом остановил его.

На экране в дверях магазина появились двое. Мужчина задержался, пропуская даму вперед. Я невольно сделала шаг к телевизору, чтобы лучше ее рассмотреть.

Женщина вошла в магазин, огляделась по сторонам. Сняла черные очки, закрывавшие половину лица, тряхнула длинными пышными волосами.

– Это вы? – спросил менеджер.

Я отрицательно покачала головой. Сердце мое гулко билось.

Женщина была очень похожа на меня. Если бы она стояла не двигаясь, то я и сама не отличила бы ее от себя. Но мимика, жестикуляция, походка – все это было таким чужеродным, что сомнений не оставалось: это мой двойник.

– Походка другая, – заметила Танечка.

Женщина скинула шаль независимым царственным жестом, снова тряхнула волосами. Я никогда так не делаю. Я вообще очень редко хожу с распущенной гривой.

– Жесты другие, – сказал Юрик. – Вы по-другому шаль снимаете.

Игорь Леонидович не отрываясь смотрел на экран. По лицу начальника охраны невозможно было догадаться, о чем он думает.

Спутник женщины легким игривым жестом обнял ее за плечо. Сомнений нет: это не я. Ни один мужчина, кроме моего мужа, не имеет права меня обнимать. Даже в шутку. Я вообще не терплю чужие прикосновения.

Вот на экране мужчина поднял голову, улыбнулся, что-то спросил… Я вскрикнула и тут же прикрыла рот двумя руками.

Это был он! Мертвец, лежавший на полу моей кухни! Человек в черном вечернем костюме, которого мы с Катькой утопили в деревенском пруду!

Он, мой кошмар! Вечный укор моей совести!

– Что случилось? – спросил Игорь Леонидович. – Вы ее узнали?

Я отняла руки от губ и через силу произнесла:

– Нет.

И не покривила душой. Я не узнала женщину, но узнала мужчину. Однако сообщать об этом не собиралась.

Даже в обыкновенном джинсовом костюме незнакомец выглядел бы как с картинки из модного журнала. Сильный, подтянутый, гибкий, как леопард. Длинные черные волосы, спускавшиеся до плеч, нисколько не убавляли ему мужественности. Длинный крючковатый нос, прекрасные белые зубы… В этом человеке был своеобразный шарм хищника.

– Вот видите? – сказала Танечка. – Он забирает часы.

Незнакомец внимательно рассматривал сияющий корпус «Ролекса». Приложил его к руке, полюбовался, склонив голову к плечу. Что-то спросил у спутницы. Она пренебрежительно передернула плечами. Незнакомец рассмеялся.

Почему я все время называю его незнакомцем? Теперь я знаю, как его зовут! Его имя Штефан Батори, и оно подходит этому странному хищному красавцу, словно родная кожа!

– Вот… упаковываю, – продолжала говорить Танечка, но я ее не слушала.

Что же это получается? Я каким-то образом связана с человеком, которого никогда в жизни не видела? Или видела? Почему у меня все время такое ощущение, словно его лицо мне знакомо? Не мертвое лицо, а живое! Словно мне уже приходилось видеть его, только где?.. В толпе? В метро? На набережной?

Я снова с трудом удержалась от крика. Вспомнила! Вспомнила! Этот человек разговаривал с Ванькой Тепляковым на набережной! Ну да! И случилось это примерно две недели назад. Я задышала часто-часто, стараясь не упустить неожиданно всплывшее воспоминание.

Они с Ванькой стояли чуть в стороне от картин и курили. О чем говорили, я не знаю. Я тогда вообще решила, что этот человек – потенциальный покупатель, уж больно тепло Ванек ему улыбался. Они постояли минут пять, потом незнакомец медленно пошел вдоль каменного парапета, разглядывая прислоненные к нему картины. Осмотрел все, в том числе и мои. Но почему-то смотрел не на картины, а на меня. Можно сказать, что он меня разглядывал. Отчего-то мне показалось, что я ему неприятна. Незнакомец смотрел на меня и хмурился. Почему? Обычно я не произвожу на людей отталкивающего впечатления!

Да, точно! Я уже отмечала про себя странную непривычную красоту его лица, но это было короткое, ничего не значащее ощущение. Незнакомец скрылся из глаз, и я про него тут же забыла. А зря. Хотя не могла же я тогда подумать, что увижу его снова, да еще мертвым на полу моей кухни!

На экране незнакомец с моим двойником вышли из магазина и растворились среди прохожих. Менеджер остановил воспроизведение, вынул кассету из магнитофона.

– Да, – кивнул Игорь Леонидович, отвечая на какие-то свои мысли. – Веселое кино. Это были не вы, – уверенно сказал он.

– Не вы, – эхом отозвалась Танечка. – Я вспомнила: на той женщине было очень много грима. Глаза подведены, тени очень яркие, форма губ изменена. А вы почти совсем не краситесь.

Мы еще раз поблагодарили гостеприимного хозяина кабинета, распрощались и вышли на улицу. Я спросила Игоря Леонидовича, можно ли мне забрать кассету.

– Это служебная запись. Я не имею права отдавать ее в чужие руки.

– Но вы же завтра все сотрете! – воскликнула я в отчаянии. – А вдруг нам еще пригодится?

– Я не сотру, – пообещал Игорь Леонидович. – Я вам больше скажу: спрячу-ка я эту кассету в своем сейфе. Есть у меня смутное предчувствие, что увиденное нам еще понадобится. Я вижу, что вы были правы. Есть что-то странное во всей этой истории.

Если бы я только могла рассказать ему, сколько в этой истории не только странного, но и страшного! Но я молча проглотила комок в горле.

– Берегите себя, – напутствовал меня на прощание Игорь Леонидович.

– Может, имеет смысл обратиться к частному детективу? – посоветовал Юрик. – Пускай разберется в этой чертовщине!

– Да нет, – ответила я. – Думаю, что ничего страшного со мной не случится.

Но, если честно, сама себе не поверила.

Вернувшись домой, я просмотрела список входящих звонков. Звонила Катерина, звонил Пашка, а еще в памяти аппарата осталось несколько неопределившихся звонков.

Странно. Мои немногочисленные знакомые не прячут номера своих телефонов.

Я набрала номер подруги. Она ответила сразу.

– Катюша, что с тобой? – встревожилась я, услышав ее хриплый голос.

– Простудилась, – ответила подруга.

– Господи! Сильно? Температура высокая?

– Да нет. Тридцать семь и пять. Плохо, что грудь заложило. Ни вздохнуть, ни продохнуть. По-моему, это бронхит.

– Врача вызвала?

– Зачем? – удивилась Катерина. – Что я, маленькая? Сделаю компресс, подышу паром над картошкой. Не впервой!

– Я еду к тебе. Что привезти? Продукты есть? Сейчас зайду в магазин, посмотрю, что купить. А ты пока вызови врача. Слышишь?

– Зануда! – сказала Катерина и повесила трубку.

Я пересчитала деньги и покачала головой.

Тают денежки! Быстро тают! Пожалуй, месяц я не продержусь. Придется просить Пашку о помощи. Я поморщилась. Последнее время мысли о муже рождали в душе странное неприятное чувство.

Нет. Не стану ни о чем его просить. Просто продам браслет, на который положил глаз Феликс Ованесович. Пускай сделает дочери хороший подарок. Кажется, он предлагал за него пятьсот баксов. Правда, это было давно, месяца три назад. Может быть, сейчас предложит больше.

Раздумывая над своими невеселыми проблемами, я вышла на лестничную клетку и столкнулась с Ниной Ивановной. Мы поздоровались.

– Как твои дела? – спросила соседка. – Я смотрю, ты в последнее время дома сидишь. Не заболела?

– Да нет. Решила передохнуть. Нина Ивановна, помните, вы меня видели два раза в течение десяти минут?

– Конечно, помню! – отозвалась соседка не раздумывая. – Я потом еще посидела, повспоминала… Точно тебя видела два раза! Вроде ты вошла в подъезд передо мной. Я у почтового ящика задержалась, газету вынула, гороскоп просмотрела. Вдруг смотрю – снова ты входишь! В той же шали, в тех же джинсах! Только знаешь, что странно?

– Знаю, – ответила я. – Волосы.

– Да. В первый раз волосы у тебя были распущены. Я еще подумала: жалко, что Мария так редко волосы распускает. Вон какие красивые. А когда ты второй раз в подъезде появилась, волосы были собраны. Странно все это, – продолжала соседка. – Я уж думала, думала… Если бы у нас в подъезде были молодые женщины, похожие на тебя, то и вопросов бы не было; ну обозналась я, старая, что с меня взять! Но ты сама подумай, кто тут на тебя похож? Динка со второго этажа? Она так растолстела, что вас и ночью не перепутаешь! Регина низенькая, Алла, наоборот, каланча… Остальные все старые!

– Может, эта женщина приходит к кому-то в гости? – предположила я.

– Может быть, – не стала спорить Нина Ивановна. – Чего не знаю, того не знаю.

Я немного поколебалась. Соседки у нас словоохотливые, обожают вечерком на скамейке у дома перемыть косточки жильцам.

– Если вдруг что-то узнаете… Случайно, конечно! – поторопилась уточнить я. – Так вот, если узнаете, к кому она приходила… расскажите мне, пожалуйста. Хорошо?

– Конечно, детка! – пообещала Нина Ивановна. – Сегодня же всех баб расспрошу!

– Ну, специально не стоит. Так, если к слову придется… – Я не договорила и изобразила на лице просительную улыбку.

Разрешив таким образом часть своих забот, я поехала к Кате. По дороге зашла в супермаркет и загрузила сумку доверху, потратив почти все оставшиеся деньги.

Все. Завтра же отнесу браслет ювелиру. Еще лекарства понадобятся. Странно, что заболела она, а не я. Катерина здоровая и выносливая, как полковая лошадь. Я в сравнении с ней полная доходяга.

Погода начала портиться: небо затянули дождевые облака, усилился ветер. Я плотно закуталась в шаль и лишний раз порадовалась тому, что Катькин дом недалеко от метро.

Я вошла в знакомый подъезд, поднялась на третий этаж. Аккуратно поставила сумку с продуктами на половичок, потрясла затекшей рукой и позвонила в дверь.

Ждать пришлось долго. Наконец послышались шаркающие шаги. Отчего-то Катерина носит тапочки на три размера больше собственного, и задники вечно шлепают по полу. Нужно купить подруге нормальную домашнюю обувку.

Дверь отворилась, я открыла рот, чтобы спросить, почему так долго не открывала, но, увидев страшно изменившееся Катькино лицо, молча подхватила сумку и вошла в квартиру.

– Катюша! На кого ты похожа?!

Катька поморщилась и взмолилась не доводить до ее сведения то, что она и сама отлично знает.

– Врача вызвала?

Катерина не ответила и побрела в спальню. Я сбросила туфли и двинулась следом. Катька немедленно снова забралась под одеяло. Натянула его до самого подбородка, устало закрыла глаза. Глубокие темные впадины под ними обозначились еще сильнее.

Я настойчиво повторила свой вопрос, вызывала ли она врача.

Катька шевельнулась. Открыла глаза, смерила меня с головы до ног недовольным взглядом.

– Вот пристала! Не вызвала! Сама справлюсь! Ты лучше… дай чего-нибудь поесть.

Следующие полчаса прошли в хозяйственных хлопотах. Есть у подруги было нечего: холодильник не только сиял чистотой и пустотой, но еще и был выключен. Бедная девочка! Сколько же она голодает?

Я разобрала сумку, разогрела молоко, бухнула в него большую ложку меду. Нарезала ломтиками обезжиренную ветчину, положила на тарелку сыр и овощи. Поставила все на поднос, отнесла его в спальню.

Катерина оживилась, приподнялась на кровати, сунула под спину две подушки. Она была очень бледной, но красивые голубые глаза блестели по-прежнему ярко.

– Класс! – сказала подруга. – Давай сюда, хлеб забыла.

– Сейчас принесу. Ты пока перекуси, а я обед приготовлю. Что ты хочешь? Я купила курицу, свежую семгу, кусок парной телятины. Что приготовить?

– Все равно, – ответила Катька, жадно запихивая за щеку кусок ветчины. – Мне без разницы, сама решай… У, как вкусно!

Я немного постояла, наблюдая, с каким аппетитом подруга ест, и спросила, давно ли она так постится.

– Хлеб принеси, – велела Катерина, проигнорировав мой вопрос.

Из нас двоих лидером всегда была только Катька. Я, как послушный теленок, топала за ней, куда она прикажет. Не подумайте, что жалуюсь! Я действительно считаю, что Катерина лучше меня разбирается в жизни, поэтому доверяю ей принятие любых решений. Точно так же я относилась до последнего времени к своему мужу…

Впрочем, не хочу об этом. Подумаю о неприятном завтра. Сначала нужно сделать то, зачем я сюда явилась: включила холодильник, набила его принесенными продуктами, поставила вариться курицу; засолила кусок семги, обернула его фольгой, положила на подоконник.

Через несколько часов можно будет есть. Катерина обожает малосольную рыбку.

Телятину я, немного поколебавшись, решила положить в морозильник. Из курицы отлично получится и первое и второе, подруге хватит на несколько дней. А потом разберемся, что делать с мясом.

Закончив дела на кухне, я зашла в спальню, посмотрела, что делает Катька. Она крепко спала, рядом с кроватью на полу стоял поднос: закуску съела почти всю, молоко с медом выпила до последней капли.

Вот и славно. Пускай поспит, а я пока наведу порядок в квартире.

Я плотно прикрыла за собой дверь. Плохо, что комнаты смежные. Придется убирать без пылесоса, чтобы не разбудить больную.

Я разглядывала творческий беспорядок, царивший кругом. Все же Катерина – поразительная девушка. У меня дома она не терпит даже малейшего намека на пыль: сразу поднимает крик и тычет меня носом в беспорядок, как нашкодившего котенка. Или хватается за тряпку и начинает производить влажную уборку. А до собственного быта руки, конечно, не доходят.

Я засучила рукава и взялась за дело. Через час комната сияла сказочной чистотой. Я хорошенько проветрила помещение, подумала, что нужно будет сделать то же самое в спальне, когда Катерина проснется. Перетащу ее сюда, на диван, заодно приберусь в спальне.

Я вернулась на кухню, сварила картошку, размяла ее в пюре. Вот и второе готово. Вареная курочка с картофельным пюре. По-моему, вполне аппетитно. Овощи и зелень можно есть, так сказать, в натуральном виде, а можно готовить салаты.

Что касается первого блюда, то я решила не мудрить. Оставила бульон таким, какой он получился: густым и наваристым. Я прикупила несколько пакетиков с разными супами, можно каждый день готовить себе что угодно. Пускай Катерина сама решает, чего ей больше хочется.

Я навела порядок на кухне, вернулась в комнату. Чем бы заняться?

За окном начали сгущаться ранние осенние сумерки, и я включила большой оранжевый торшер, стоявший возле кресла. Комнату залил приглушенный теплый свет, стало уютнее. Телевизор, что ли, посмотреть? Нет, не хочется. Да и зачем шум поднимать.

Может, книжку почитать? Я прошлась вдоль книжных полок.

Поразительно, до чего мало у подруги книг! Катерина умный, хорошо образованный человек, но отчего-то мало читает. Книги, стоявшие на полках, в основном достались ей по наследству от бабушки с дедом. Дикая смесь: несколько томов классиков марксизма, произведения советских авторов в жанре соцреализма, роскошное издание американской фантастики в двух томах и современные любовные романы. Жуткий коктейль. Просто несовместимый с жизнью.

Нет, это все не для меня. Фантастику я не понимаю, любовные романы слегка презираю за откровенное вранье, произведения классиков марксизма не осилю по причине слабого здоровья.

Тут мой взгляд наткнулся на фотографию, сделанную много лет назад. Мы с Катькой, тогда еще ученицы седьмого класса, на первомайской демонстрации. На нас смешные клетчатые куртки, которые мама привезла из Германии, в волосах торчат огромные белые бантики.

Я взяла фотографию и села в кресло.

Господи, как давно это было! У меня невольно защипало глаза.

Поразительно, как мало меняются люди с годами! На снимке шестнадцатилетней давности у меня обычное испуганное выражение лица, а Катька смотрит в объектив дерзко и уверенно. Одну руку подруга покровительственно положила мне на плечо, я напряглась и съежилась, ощущая себя в центре внимания.

Я не сдержала слезы. Вот дурочка сентиментальная!

Тишину квартиры прорезал приглушенный звонок моего мобильника. Я ринулась в коридор, к сумке. Достала мобильник, посмотрела на определитель номера.

Муж объелся груш, названивает.

Я нажала кнопку сети, приложила телефон к уху, сказала приглушенным тоном:

– Паша, привет.

– Ты где? – ринулся в атаку супруг. – Я целый день звоню домой! А там никто не отвечает!

– Паш, я у Кати.

– А почему шепотом разговариваешь?

– Катерина спит.

– Почему она спит в такое время?

– Потому что болеет, простужена сильно. Паш, позвони Антону Савельевичу. Пускай приедет, осмотрит Катьку.

Пашка надменно фыркнул:

– Еще чего! Профессор медицины, крупнейший диагност поедет осматривать здоровую молодую девку, которая просто простудилась!

Я почувствовала, как в груди закипает гнев.

– Во-первых, Катя тебе не девка! Во-вторых…

Пашка досадливо крякнул.

– Ладно, ладно, извини, не злись, Машуня. Я считаю, что сначала Катерину должен осмотреть участковый врач. Если врач скажет, что положение серьезное, я позвоню Антону Савельевичу. Хорошо?

Я только вздохнула в ответ.

– Ну вот и умница, – с облегчением завершил обсуждение муж и перешел на семейные темы: – У тебя деньги есть?

Я прикусила нижнюю губу. Говорить, не говорить? Просить, не просить? И я решила соврать, совсем немного.

– Все в порядке, деньги есть.

– Надо же! – удивился Пашка. – Не раздала! А я был уверен, что у тебя уже ни рубля, ни цента.

– Ты ошибся, – сказала я холодно.

Наступило короткое молчание. Потом муж неуверенно позвал:

– Маш! Ты чего такая странная? Неласковая какая-то…

– Связь плохая, – ответила я.

Пашка еще немного помолчал. Потом спросил:

– Ты скоро домой пойдешь?

– Не знаю. В зависимости от того, как Катерина будет себя чувствовать.

– Симулянтка твоя Катерина! – проворчал Пашка.

Я невольно стиснула кулак и, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, отчитала мужа, чтобы он не смел так говорить о моей лучшей и единственной подруге!

– Она мне не нравится! – не сдавался мой муж.

– На здоровье! Я тоже не в восторге от некоторых твоих друзей, но не позволяю себе их обсуждать!

– Маш, ты с ума сошла, – начал Пашка, но я не дослушала и отключила аппарат…

По коридору зашаркали шаги. Катерина вышла из-за поворота, остановилась, сунула руки в карманы старенького халата. Оглядела меня с головы до ног и спросила:

– Чего орешь?

– Я не ору, – ответила я. – Я с мужем разговаривала.

Катька прошлепала к угловому диванчику, плюхнулась на него, широко зевнула.

– И давно ты так с мужем разговариваешь?

– Нормально разговариваю.

Катька насмешливо фыркнула и ехидно заметила:

– Любовь прошла, завяли помидоры?

Я нахмурилась. Обсуждать свои отношения с Пашкой мне совершенно не хотелось. И я перевела разговор на более актуальную тему:

– Зачем ты встала?

– В туалет захотела. Нельзя? – Катерина оглядела сияющую чистотой кухню, похвалила: – Плюнуть некуда. Молодец!

– Кать, я тут бульон сварила. Видишь, сколько пакетных супчиков? Тут тебе и харчо, и грибной, и лапша, и гороховый с копченостями… Выбирай что хочешь, заливай бульоном – и вперед!

Катька молча кивнула. Я внимательно посмотрела на нее. Сон не пошел подруге на пользу. Выглядела она так же плохо, как и двумя часами раньше. Мне ее вид очень не нравился.

– Катюша…

– Если ты еще раз скажешь про врача, я тебя придушу, – перебила Катерина. – Заткнись!

Я заткнулась. Катька подцепила из вазочки маковую сушку, с хрустом разгрызла ее пополам.

– Как дела у Пашки? – спросила она, не глядя на меня. – Почему вы ругаетесь?

– Это не мы ругаемся, это он ругается, – ответила я с досадой. – Он, видишь ли, звонит целый день на городской номер, а дома никого нет.

Катерина положила половинку сушки на стол, помолчала и спросила:

– А почему он звонит домой? Ты же в это время всегда сидишь на своей набережной и торгуешь искусством!

Я открыла рот и тут же его закрыла. Крыть было нечем. Действительно, почему муж названивает домой днем? Разве не знает, что обычно я возвращаюсь не раньше семи часов вечера? Что за дела?

– Ты ему что-нибудь рассказала? – спросила Катерина.

Я замахала руками, мол, конечно, нет! Подруга пожала плечами и обронила вполголоса:

– Тогда тем более странно.

Она встала, пошла в ванную, закрыла за собой дверь. Через минуту оттуда донесся шум льющейся под напором воды. Я в смятении взяла оставшуюся половину сушки.

«Что же это происходит? – подумала я, разгрызая сушку. – Откуда Пашке знать, что последние несколько дней круто изменили мой привычный образ жизни?»

Я стиснула голову руками, но от этого ситуация яснее не стала.

Катерина вышла из ванной, вытирая полотенцем мокрое лицо, и попросила поставить чайник.

– Может, хочешь поесть? – засуетилась я, вскакивая. – Есть пюре, вареная курочка, могу сделать салат из свежих овощей…

– Нет, спасибо, – отказалась подруга. – Просто чай, и все.

Через десять минут мы с ней сидели за столом и попивали чаек с конфетами.

– Новости есть? – спросила Катя, откусывая конфету. – О, смотри, внутри орех!..

Новости? Я подумала, что не стоит грузить Катерину всеми неприятными известиями. В частности, не стоит рассказывать о часах незнакомца и о том, что я узнала в магазине. Поведаю обо всем потом, когда она поправится. Но я не удержалась, и одна новость все-таки сорвалась с кончика языка:

– Представляешь, я вспомнила, где его видела!

Катерина поставила чашку на стол, посмотрела на меня покрасневшими воспаленными глазами, в которых стоял немой вопрос: «Кого?»

– Да потерпевшего! На кухне я его сразу не узнала, мертвый человек выглядит совсем иначе…

Катька широко раскрыла глаза.

– Ты хочешь сказать, что видела его раньше? Еще… живого? Ну, мать!.. Нет слов! И где же ты его видела?

– Недели две назад он разговаривал с Тепляковым на набережной, – поделилась я. – Да, точно, в конце августа – начале сентября.

– А что он там делал? – удивилась Катерина. – Картинки покупал?

– Я тогда тоже подумала, что он тепляковский клиент. Но сейчас понимаю, что он там был не ради картин. Он приходил посмотреть на меня. Не понимаешь? Я тоже. Тем не менее это так. Он ничего не купил. Прошелся вдоль нашей выставки, делая вид, будто рассматривает картины. А сам все время на меня косился!

Катерина наконец обрела дар речи:

– Ты хочешь сказать, что он на тебя запал? Выследил, где ты живешь, а потом пришел к тебе домой и там умер? От любви?

Я раздраженно стукнула кулаками по коленям.

– Ничего он на меня не запал! Я даже думаю, что он меня терпеть не мог…

– Подожди-подожди! – Катерина затрясла лохматой головой. – Говори медленнее, я блондинка! Ты говоришь – «терпеть не мог»? Но для этого человека нужно как минимум знать! Вы что, были знакомы?

Я старательно подбирала слова, пытаясь объяснить свои не столько предположения, сколько ощущения. Да и те на уровне интуиции.

– Ну… не совсем. То есть я его точно не знала. А вот он меня… Он так смотрел, словно что-то обо мне знал! И за это ужасно меня невзлюбил! – Я посмотрела на ошарашенную Катьку и виновато спросила: – Муть, да?

– Не знаю, – ответила подруга. – Ты не гони лошадей, я сейчас плохо соображаю. Немного подумаю, потом скажу, муть или не муть.

– Подумай, – попросила я. – Не нравится мне вся эта история. Жуткая какая-то!

Мы молча допили чай. Потом Катька посмотрела на часы и велела мне собираться домой.

Я опешила:

– Ты что? Я у тебя останусь! Вдруг понадобится помощь…

– Если мне что-то понадобится, я в состоянии сделать все сама! – отбрила меня Катька. – Нечего тебе тут ночью делать. Потом вы с Пашкой поссоритесь, а я переживать буду.

Я попыталась успокоить подругу, что мы с мужем не поссоримся, но Катерина осталась неумолимой.

– Мария, угомонись! Я знаю, что не нравлюсь твоему Паше. Честно говоря, мне на это наплевать, я не с ним дружу, а с тобой. Но быть предметом ваших ссор тоже не хочу. Так что давай, подружка, собирайся, пока не очень поздно.

Я встала, чувствуя себя подопытным кроликом. Интересно, почему всю жизнь мной кто-то распоряжается?

Катька вышла меня проводить, прислонилась к стене, скрестила руки. Я сухо попрощалась, сказав: если что понадобится, пусть звонит.

Катька отлепилась от стенки и чмокнула меня в щеку.

– Не обижайся. Так надо.

Я кивнула и открыла дверь, но на пороге все-таки настойчиво повторила, чтобы она вызвала врача.

Катерина молча захлопнула за мной дверь. Я постояла на площадке, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам.

* * *

Домой я прибыла ровно через двадцать минут. Вошла в квартиру, сразу скинула туфли и, с наслаждением размяв затекшие пальцы ног, пошла в гостиную, включила свет… и чуть не упала.

В комнате царил полный разгром. Все шкафы были распахнуты, ящики выдвинуты, их содержимое валялось на полу. Крышка рояля поднята, телевизор почему-то на полу… Господи! В доме побывали воры! Картины! Они унесли мои картины!

Я оглядела стены. Полотна великих русских живописцев висели на месте. Очевидно, их снимали, но потом вернули обратно. Две картины перепутали местами. Левитан висел над диваном, а не над роялем. Впрочем, все это ерунда. Главное, что картины целы и невредимы.

Я перевела дух. Странные грабители. Не польстились на оригиналы русской живописи. Господа предпочитают модернизм? Или просто не поняли, сколько все это стоит? Может, они пришли не за картинами? А зачем?..

Знаю! За драгоценностями!

Я побежала в спальню. Сейф, вмонтированный в стену, был распахнут, кожаные и бархатные футляры валялись прямо на полу. Я застонала, стукнула себя кулаком по голове.

Идиотка, идиотка! Не поставила квартиру на сигнализацию перед уходом! Вот тебе и результат!

Я подобрала кожаный футляр, в котором хранилось мамино сапфировое колье. Машинально подняла крышку… Боже мой! Колье сияло на черном бархате все так же ослепительно и заманчиво! Оно в целости и сохранности! Через минуту я уже ползала по полу, подбирая футляры. Открывала их трясущимися от волнения руками, перебирала сверкающее содержимое. Абсолютно все драгоценности находились на своих местах! Ну выкатилась пара колец, которые я обнаружила под кроватью, а так…

Все на месте! Я с силой растерла ладонями виски и щеки.

Как прикажете понимать? Грабители подумали, что все это чешская бижутерия? Или мамины драгоценности показались им недостаточно драгоценными? Ничего себе запросы у современных домушников! Одно колье с сапфирами стоит минимум двадцать пять тысяч долларов!

Я с трудом поднялась и отправилась осматривать странный погром в квартире. Страх прошел, теперь мной руководило обыкновенное бабье любопытство: за чем же ко мне приходили?

Серебряные столовые приборы? На месте.

Старинный фарфор? На месте.

Отличный дорогой ноутбук? На месте.

Музыкальный центр, телевизоры, видеомагнитофоны, плейеры, кинокамера, микроволновка…

Все на месте. Ничего не тронуто. Или я сошла с ума, или в моем доме что-то искали. Искали, но не нашли. Интересно – что?

Очевидно, искали вещь необычайной ценности. Такой ценности, что грабители проигнорировали картины, ювелирные изделия, дорогую технику… Что же они искали? Может, Пашка добыл какой-то компромат огромной важности? На кого? На нефтяника Яганова? Глупости.

Еще полчаса я прикидывала различные варианты, один фантастичнее другого. Так ни до чего и не додумалась и начала наводить порядок в разгромленном доме.

Через полтора часа квартира обрела такой царственный парадный вид, что можно было водить экскурсантов в музейных тапочках.

Я еще раз прошлась по комнатам. Нет, зацепиться глазу решительно не за что. Идеальный порядок. Как выражается Катерина, просто плюнуть некуда.

Я сложила пылесос, убрала его в кладовку и пошла в ванную. Заткнула пробкой водосток, открыла краны на полную мощность, плеснула под струю ароматическую жидкость. На воде немедленно выросло облако пенных хлопьев. Я села на край ванны и стала наблюдать за тем, как растет душистая пена, одновременно размышляя о своем, о девичьем.

Итак, у меня побывали воры. Хотя назвать их ворами язык не поворачивается. Пришли, разбросали вещи и ничегошеньки не украли. Пошутили. Интересно, каким образом они попали в квартиру? Только вот ведь странность какая: замки целы. Выходит, дверь открывали ключами! У кого есть ключи от нашей двери? Только у меня и у мужа.

Когда мы ставили новую дверь, я хотела заказать три комплекта ключей: два для нас с Пашкой и один для Катерины. Но подруга запротестовала и наложила на мой проект решительное вето. Она заявила, что не собирается отвечать за дорогостоящее барахло и что навязать ей ключи не удастся даже решением суда.

Выходит, дверь открыли либо моими ключами, либо ключами мужа. И не только открыли, но еще после ухода предупредительно закрыли на все замки! Воистину свет не видел таких благородных домушников!

Однако не будем отвлекаться. Я думала о ключах. Мой комплект все время у меня в сумке. А где комплект мужа, ведает только он сам.

Пенное кружево выросло до верхнего бортика ванны, коснулось моих пальцев. Я перекрыла воду и отправилась в комнату. Взяла телефонную трубку, набрала гостиничный номер мужа.

Гудки раздавались мне в ухо долго, очень долго. Наконец я поняла, что мужа в номере нет. Набрала номер его мобильника, молясь, чтобы он не был отключен.

Муж ответил мгновенно, словно ждал моего звонка.

– Машуня, привет!

– Привет, – обрадовалась я; отчего-то я испугалась, будто с Пашкой что-то случилось.

– У тебя все в порядке? – спросил он, словно прочитав мои мысли.

– У меня да, а у тебя?

– Все прекрасно!

Я прислушалась. По-моему, у него играла музыка.

– Ты где? – спросила я.

– Как где? В гостинице! Машунь, у нас тут уже половина одиннадцатого!

Я переступила с ноги на ногу. Ненавижу уличать людей во лжи, а придется.

– Я только что звонила тебе в номер, – сказала я тихо.

– Что? Не слышу!

Я набрала в грудь побольше воздуха и закричала:

– Звонила тебе в номер! Только что! Там никто не ответил.

– Ну само собой, – тут же нашелся муж. – Я в ресторане, ужинаю.

– С кем? – вырвалось у меня.

Пашка засмеялся:

– Ну надо же! Оказывается, ничто человеческое тебе не чуждо! А я думал, что ты выше ревности и всего такого…

– Я и не думала тебя ревновать. Просто испугалась, вдруг с тобой что-то случилось.

– Машуня, ну что со мной может случиться? Кому я нужен, кроме тебя?

Я усмехнулась. Действительно, кому может понадобиться молодой, красивый, хорошо зарабатывающий мужчина? К тому же не обремененный детьми!

Сколько раз Катька говорила мне: «Не тяни с потомством, уведут мужа, как теленка!» А что отвечала я? Несла всякие интеллигентские благоглупости, типа «не буду удерживать», «это не метод», и тому подобную ересь. Вот, похоже, и дождалась.

– Маш, у тебя неприятности? – с тревогой спросил муж. – Голос у тебя стал какой-то странный, и звонишь после того, как мы уже пообщались… Маш, это не телефонный разговор, да? Хочешь, я приеду?

Я не удержалась от проверки на прочность.

– Вот так прямо бросишь своего денежного клиента и приедешь решать мои проблемы?

– Вот так прямо брошу и приеду, – просто ответил муж и добавил: – Ты для меня дороже любого клиента, дурочка. Я же тебя люблю.

Испытанная мужская уловка, древняя, как этот мир. «Женщины любят ушами», – уверены мужчины. И не ошибаются.

Услышав объяснение, я дрогнула и растаяла. Как-то не-похоже, что такую фразу можно сказать жене в присутствии любовницы. Хотя многие, наверное, назовут меня наивной. Что ж, не стану возражать.

– Маша, мне приехать? – повторил муж.

Я вздохнула. Искушение было огромным. Попрошу Пашку вернуться, перевалю на него свои неприятности и предоставлю ему почетное право их расхлебывать. Тем более что деньги уже закончились и нужно на что-то жить.

«Болонка!» – презрительно произнес внутренний голос. Я стиснула зубы, топнула ногой. Набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

– Даже не вздумай приезжать! У меня все в порядке. Занимайся своими делами и не отвлекайся на всякие глупости. Я вот что хотела спросить… Паш, ты ключи от дома не терял?

– Ключи? – изумился муж. – Нет. А что?

– Проверь, пожалуйста.

– Подожди минутку, сейчас…

Воцарилось недолгое молчание, потом в трубке послышался приятный металлический перезвон.

– Слышишь? – осведомился муж и потребовал: – Свистни!

Я свистнула. Тут же раздался пронзительный писк. Я поморщилась и отодвинула трубку подальше от уха.

Ясно. Этот брелок я подарила мужу специально для того, чтобы он мог быстро отыскать свою связку с ключами.

– Слава богу! Я боялась, ты потерял ключи.

– Да с чего ты взяла? – начал было муж, но тут же испуганно оборвал сам себя на полуслове: – Обокрали квартиру, да? Мария, не скрывай от меня ничего!

«Как бы не так, – подумала я. – Прямо взяла и рассказала о том, что у меня тут на кухне чужие мертвые мужики валяются! Представляю, что ты со мной сделаешь! Хотя нет. Не представляю».

Я не стала вдаваться в подробности и успокоила мужа:

– Не обокрали. Все в целости и сохранности! Тебе уже нельзя задать ни одного вопроса, чтобы ты не перевозбудился!

Пашка помолчал, переваривая информацию, и уточнил:

– Значит, все в порядке и я могу заниматься делами? – Услышав мой утвердительный ответ, муж снова немного помолчал. Потом сказал: – Тогда ладно… Прости, пожалуйста, у меня садится батарейка. Ты ничего не хочешь сказать на прощание?

– А что ты хочешь услышать? – притворилась я валенком.

– Ну, не знаю. Что хотят услышать от любимой женщины? Что-нибудь нежное, ласковое, супружеское…

– Приятного аппетита, – ласково сказала я и разъединила связь.

Не умею сюсюкать. Тем более по телефону.

Я включила телевизор, увеличила звук и пошла в ванную.

Разделась, нырнула в душистую пену, со вздохом облегчения откинула голову на резиновую подушечку и закрыла глаза. Хорошо!

Мысли были теплые, неспешные, что очень странно. Не так должна размышлять хозяйка квартиры, которая обнаружила в своем доме погром. Но то ли я за последние дни закалилась, то ли просто утратила остроту ощущений. Во всяком случае, паники не было.

Итак, ключи мужа на месте. Мои тоже. Очень интересно. Каким же образом открыли нашу дверь незваные гости? Из комнаты донеслись звуки эстрадной песни. Я прислушалась.

Молодых эстрадных исполнителей я почти не различаю, но радует один факт: молодежь стала серьезно заниматься вокалом. Поют грамотно, появилась даже определенная техника. Не то что десятью годами раньше, когда на сцене тусовался любой ноль, имеющий богатого спонсора. Нынешние певцы, помимо голосовых данных, имеют еще и школу. Это хорошо. Значит, люди трудятся.

Петь совсем не так просто, как это кажется со стороны. «Джяник, открой рот и пой», – произносит учительница пения в старом азербайджанском фильме, который я видела в далеком детстве. Даже тогда меня насмешила эта фраза. И вовсе не из-за непонятного милого слова «джяник». Насмешила потому, что я знала, как это трудно: открыть рот и петь. Помню, как много и упорно работала мама каждый день. Я читала, великий пианист Святослав Рихтер, возвращаясь с концерта, садился за рояль и несколько часов отрабатывал свои мелкие огрехи, которые публика даже не заметила. Работа, или «кухня», как называют ее музыканты, – главная часть закулисной стороны профессии. Публика обсасывает гонорары звезд, маленькие и большие скандальчики, связанные с их именами, и даже не догадывается, что все это занимает только десятую часть их жизни. Основную занимает труд.

Когда я слышу, с какой легкостью Мэрайя Кэри гуляет голосом в диапазоне трех октав, переходя наверху в ультразвук, я мысленно снимаю перед ней шляпу. Что и говорить, природные данные у девушки фантастические. Но меня поражает не только мощь ее голоса. Меня поражает умение, с которым она им владеет. И я прекрасно понимаю, сколько часов своей жизни она отдала упорным, скучным, ежедневным, выматывающим занятиям до того, как стала звездой. И уже этим заработала каждый цент своих колоссальных гонораров, которыми ее попрекают завистники…

О чем это я? Не о певцах мне надо сейчас размышлять. Нужно подумать о том, чтобы сменить замки. Или дверь, если уж принимать решительные меры. Как-то неприятно жить в квартире с ощущением, что к тебе в любой момент могут нагрянуть неизвестные люди.

Вода в ванне остыла, я выдернула пробку и минуту наблюдала за водоворотом, образовавшимся над водостоком. Потом со вздохом встала под горячий душ и продолжила свои размышления.

Ну, поменяю я дверь. И что дальше? Откроют новые замки так же просто, как открыли эти! Ясно же, что ко мне приходили не простые домушники, а мастера своего дела! Так сказать, звезды криминального мира.

Я закрыла воду, вылезла из ванны и завернулась в банный халат. Прошлепала на кухню, оставляя за собой мокрые следы, включила чайник. Достала из холодильника сыр, сделала пару бутербродов. За всеми сегодняшними хлопотами я не успела даже пообедать, что уж говорить об ужине!

День оказался насыщенным событиями, я чувствовала себя уставшей и разбитой даже после душа. Сейчас перекушу, выпью чашку чаю и упаду в кровать. И читать на ночь не стану: нет сил. Хорошенько отосплюсь, а утром поразмыслю обо всем.

Не успела я настроиться на позитивную программу действий, как негромко задребезжал городской телефон. Интересно, кому это я понадобилась на ночь глядя? На кухне стоит аппарат без определителя, поэтому невозможно узнать, кто звонит. Может, не снимать?

Я в сомнении уставилась на телефон. Тот упорно выдавал дребезжащую натужную трель.

Нет, надо ответить. А вдруг это Катерина? Может, ей стало хуже?

Я испугалась, схватила трубку, выкрикнула:

– Катя! Тебе плохо?

В трубке закашляли. Потом кашель прекратился, и незнакомый мужчина вежливо осведомился:

– Я имею честь говорить с Марией Сергеевной?

Я взяла себя в руки. Голос был мне совершенно незнаком. Понятно, что это не Катя. Что ж, уже хорошо: значит, подруга спит и видит сны.

– Да, я Мария Сергеевна.

– Очень приятно. Вас беспокоит Ираклий Андронович.

И что с того? Понятия не имею ни о каком Ираклии Андроновиче!

– Чем обязана? – спросила я, невольно попадая в возвышенный тон собеседника.

– А вы не догадываетесь?

Я вздохнула, стараясь подавить раздражение.

– Ираклий Андронович, я понятия не имею, кто вы и зачем вы звоните. Объясните, пожалуйста, сами. У меня был тяжелый день, я хочу отдохнуть.

– В таком случае давайте перенесем разговор на завтра, – тут же пошел на попятную собеседник. – Простите за беспокойство, мне не хотелось вас утомлять.

– Ничего, – ответила я, удивляясь все больше.

Вот чудик! Разговаривает по телефону так, словно роман прошлых веков пишет!

– В котором часу вам удобно со мной встретиться? – продолжал собеседник изливать на меня потоки вежливости и благожелательности.

– Ну, не знаю. Давайте в двенадцать.

– В двенадцать, – повторил собеседник. – Прекрасно! Вышлю за вами машину. Я живу за городом, – любезно объяснил Ираклий Андронович. – Вам будет сложно добраться самой.

– Я и не собираюсь к вам ехать! – ответила я довольно резко. – Давайте встретимся в каком-нибудь кафе.

– Деточка! – укорил меня собеседник. – Вы же понимаете, что тема нашей беседы довольно щекотливая. Какое кафе? О чем вы говорите?

Я постаралась вежливо объяснить этому странному человеку, что не поеду за город, в гости к незнакомому мужчине.

– Незнакомому? – удивился собеседник. – Вы хотите сказать, что меня не знаете?

Я потеряла терпение.

– Извините, Ираклий Андронович, может, вы знаменитый писатель, может, знаменитый продюсер, может, спонсируете начинающих певиц или разводите бойцовых собак… Но я понятия об этом не имею! Так что, если вам необходимо со мной поговорить, давайте встретимся на нейтральной территории. Хорошо?

– Деточка, – продолжал свое собеседник, но я уже рассердилась и терпение мое лопнуло.

– Я вам не деточка!

Швырнула трубку на рычаг, вырвала вилку из розетки. Вот так-то лучше! А то звонит непонятно кто на ночь глядя, беспокоит рабочего человека, как сказал бы мой друг Тепляков.

Интересно, он уже успел впихнуть кому-нибудь мои картины? Вот будет прикол! Впрочем, чему я радуюсь? Осталась без денег, без картин… Можно сказать, на бобах! Придется нести в скупку браслет с бирюзой. Иначе мне не выкрутиться.

Я не спеша выпила чай, съела бутерброд. Убрала все со стола.

Спала я как убитая. Тьфу, вот ведь вырвалось слово… В общем, спала на удивление хорошо. И никакие кошмары меня отчего-то не мучили. Понятия не имела, что я такая толстокожая.

Проснулась я непозволительно поздно: почти в одиннадцать. Сладко потянулась, сползла с кровати, отодвинула плотную штору.

Прекрасно. На улице солнышко и никакого намека на дождевые облака. Конечно, собраться им недолго, но в данный момент на улице скорее позднее лето, чем середина осени.

А середина осени не за горами. Сегодня у нас двадцатое сентября, значит… до середины октября остается три с половиной недели. Не так уж много.

Я еще раз потянулась, зевнула и отправилась в ванную. Умывшись и одевшись, позвонила Катерине. Подруга ответила не сразу, и голос ее мне решительно не понравился.

– Привет, – сказала я, выслушав сонное «алло». – Как ты?

– Понятия не имею, – ответила Катерина. – Я еще не проснулась.

Я мельком взглянула на часы. Половина двенадцатого.

– Ничего себе ты спишь! Скоро полдень!

– А мне спешить некуда, – сказала Катерина и сильно закашлялась. – Только не намекай на врача.

– И не собираюсь намекать! Я прямо говорю!

– Сейчас брошу трубку!

– Все, – сдалась я. – Ладно, отдыхай. Перезвоню попозже, когда вернусь.

Подруга тут же проснулась окончательно.

– А куда это ты намылилась?

Я повертела перед глазами мамин браслет с бирюзой.

– Да так… Пройдусь, прогуляюсь.

– Ну да! – не поверила Катерина. – Ты и прогуляешься? Не верю! Ты же не любишь непродуктивно тратить время!

– Не люблю, – подтвердила я. – А что прикажешь делать? Картины продавать? Ты сама прекрасно понимаешь: у Теплякова их теперь не вырвать. Наверняка он их уже кому-нибудь толкнул. Новых у меня нет, работать не хочется. Остается что?.. Правильно, остается гулять на все четыре стороны.

– Зачем на все четыре? – не согласилась подруга. – Приезжай ко мне! Посидим, поокаем!

Я бросила браслет в сумочку и коротко ответила:

– Позже, нагуляюсь и приеду.

Катерина помолчала и очень серьезно сказала:

– Не нравится мне вся эта таинственность. Ты что-то задумала, да? Ну скажи, а то изведусь в ожидании!

– Ничего я не задумала. Катя, я обязательно приеду. Если что-то понадобится – звони на мобильник. Хорошо? Будь умницей, пей молоко. И поесть не забудь.

– Не забуду, – пообещала Катька и бросила трубку.

Я набросила на плечи шаль, взяла ключи, покрутила их в пальцах. Посмотрела на дверь.

Решительно вернулась к телефону, набрала номер пульта и поставила квартиру на сигнализацию. Посмотрим, сможет ли это остановить незваных гостей.

После чего вышла на лестничную площадку, закрыла дверь и тщательно заперла ее на все замки. Спустилась во двор и сразу же столкнулась с Ниной Ивановной. Мы поздоровались, после чего я нерешительно спросила:

– Нина Ивановна, новостей для меня нет?

Нина Ивановна поняла, о чем идет речь, без всяких дополнительных уточнений.

– Пока нет, – ответила она с сожалением. – Я поговорила с девочками, но они не в курсе. Говорят только, что видели тебя днем много раз.

– Меня? Днем? – поразилась я. – Я же днем на набережной!

– Вот именно! – подтвердила Нина Ивановна. – Я тоже удивилась, говорю девочкам, вы не путаете? Они уверяют, что не путают. Ты не унывай, я еще поспрашиваю, – ободрила меня соседка.

После этих слов мы расшаркались и отправились каждая в свою сторону. Я в скупку, Нина Ивановна – домой.

На улице я остановилась, высматривая просвет в автомобильном потоке. Рядом со мной бесшумно притормозила сверкающая черная иномарка, открылась задняя дверца. И не успела я понять, что происходит, как с двух сторон меня подхватили и бесцеремонно впихнули в салон.

Дверца захлопнулась, защелкнулся блокиратор. Машина плавно тронулась с места. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем я немного пришла в себя.

Рядом со мной развалился здоровенный бугай с бритым затылком. На носу у него плотно сидели непроницаемо-черные очки, квадратные челюсти без устали пережевывали жвачку.

– В чем дело? – спросила я с негодованием.

Бугай не ответил. Я еще раз оглядела салон.

Кроме меня, бугая и шофера, никого больше в машине не было. Интересное кино. Меня похитили? Я сделала еще одну попытку вступить в контакт. Бугай перестал жевать и уставился на меня сквозь непроглядную черноту стекол.

– Умолкни, – велел он коротко.

– А если не умолкну?

Бугай слегка ткнул меня двумя пальцами в солнечное сплетение. Я со свистом выдохнула воздух, но вдохнуть его уже не могла. Вернее, могла, но почему-то очень мало. Так мы и проделали этот длинный путь. Я безуспешно глотала воздух, бугай с интересом наблюдал за моими попытками. Но в переговоры не вступал. Как, впрочем, и шофер.

Бугай приоткрыл окошко так, чтобы на меня попадала воздушная струя, ароматизированная бензином. Как ни странно, загазованный воздух мегаполиса оказал свое бодрящее действие, и я довольно быстро пришла в себя. Настолько, что даже сумела поблагодарить бугая за заботу.

Тот фыркнул и закрыл окно. Скрестил руки на груди и снова принялся гонять за щекой жвачку. Вступать в дальнейшие разговоры я сочла неблагоразумным.

Мы миновали город и помчались по свободной трассе. Минут через двадцать подъехали к старому дачному поселку. Шофер подвел машину к дому, стоявшему чуть в стороне, коротко просигналил. Медленно открылись тяжелые чугунные ворота. Автомобиль въехал во двор, украшенный огромными цветочными клумбами. Плавно подкатил к парадному входу и остановился.

Я посмотрела на бугая. Тот обошел машину, открыл передо мной дверцу и велел мне выходить. Сопротивляться ему было так же смешно, как встречать цунами на доске для серфинга. Я покорилась своей участи и вышла. Бугай крепко взял меня под локоть, повел в дом.

Я была сильно напугана, однако автоматически отмечала прекрасный вкус, с которым были обставлены комнаты. Похоже, хозяин дома не только богат, но и образован. Это хорошо. Интуиция подсказывает: ничего страшного со мной здесь не произойдет. Образованный человек не может быть преступником. Хотя почему я так решила? А профессор Мориарти?..

Бугай провел меня по длинному коридору и так толкнул в открытую дверь, что я пролетела несколько шагов вперед. Несколько секунд постояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам своего конвоира, затем огляделась вокруг и тихо ахнула. Мама дорогая!

Огромная светлая комната. Паркетный пол, натертый до зеркального блеска, отражал яркий верхний свет. Мебели в комнате не было, а на стенах висели картины… картины, которые я видела только в каталогах известных музеев.

Копии были сделаны превосходно: тот, кто их писал, был не менее гениален, чем создатели шедевров. Я пошла вдоль стен, восхищенно разглядывая полотна. Вот знаменитая «Весна» Боттичелли, вот чудесный Пинтуриккьо, две копии «Святых» Сурбарана, «Мадонна» Мурильо, «Портрет фрейлины» Рубенса, автопортрет Рембрандта…

Фантастика!

Кто бы ни был хозяин этого дома, он мне уже нравится. Вкусы у нас совпадают! Я тоже люблю позднее Возрождение, а вот импрессионистов и сюрреалистов не жалую. А уж про авангардистов и говорить нечего!

Тут мой взгляд упал на большой настенный термометр. Ого! В доме установлена очень дорогая система поддержки микроклимата! Это значит, что все триста шестьдесят пять дней в году здесь одна и та же температура воздуха и неизменный уровень влажности! Ничего себе! Так разоряться ради копий! Нет, копии отличные, но это же только копии. Хотя, возможно, хозяин дома выдает их за оригиналы.

Я подавила смешок, перешла к другой стене зала, осмотрела продолжение экспозиции. Надолго задержалась перед портретом инфанты Маргариты, когда-то позировавшей знаменитому Веласкесу. Очаровательная двенадцатилетняя девочка в роскошном платье. Белокурые локоны распущены по плечам, в них алая роза. Глаза смотрят грустно и чуть подозрительно, словно девочка уже привыкла не доверять окружающим ее льстецам.

– Любите Веласкеса? – спросил меня кто-то.

Я обернулась.

В дверях стоял грузный пожилой человек, похожий на Бармалея. Лицо у него было некрасивое от природы, и длинный шрам, шедший от правой щеки к подбородку, очарования мужчине не прибавлял. Он опирался на толстую трость с золотой насечкой, и я заметила, что правая нога у него заметно короче левой.

Впрочем, неказистую внешность вошедшего в какой-то мере компенсировала прекрасная одежда. Костюм, несомненно, был сшит хорошим кутюрье и обладал неброским шармом дорогой эксклюзивной вещи. Расстегнутый вырез белоснежной рубашки украшал дорогой шелковый платок, на пальце правой руки сверкал тяжелый перстень с черным матовым камнем. Стильная штучка.

– Очень люблю, – ответила я, сочтя затянувшееся молчание неприличным.

Мужчина улыбнулся, обвел долгим взглядом картины. Так смотрят на безнадежно любимую женщину: с покорностью и страстью. Примерно так на меня смотрел когда-то Пашка. Еще до нашей женитьбы.

Мужчина переступил с одной ноги на другую, оперся на трость.

– Прекрасный портрет, – сказал он, кивая на юную наследницу испанского престола. – Гениальный художник должен быть немного пророком, вам не кажется? Вглядитесь в эту девочку. По лицу не скажешь, что ее ожидает блестящее счастливое будущее. Есть в ней обреченность ягненка перед закланием. Нет?

Я посмотрела на Маргариту. Принцесса ответила мне долгим грустным взглядом.

– Поздняя дочь стареющего короля Филиппа, – продолжал мужчина, делая еще один шаг ко мне.

Тяжело стукнула трость, я почувствовала запах хорошей туалетной воды. Сибарит мой гид, ничего не скажешь.

– Он, кажется, правил Испанией в семнадцатом веке? – спросила я.

Мужчина кивнул. Вблизи шрам на его лице показался мне еще уродливее, чем издали. Но неожиданно я почувствовала, что попадаю под странное обаяние этого пожилого некрасивого, искалеченного человека.

– Последний из рода Габсбургов. Точнее, предпоследний. Последним был его сын. Полный и законченный идиот. – Тут он поймал мой удивленный взгляд и сразу поправился: – Сказав «идиот», я имел в виду медицинский диагноз. Ну, если вам не нравится это слово, назовем его дауном. И Маргарита дожила лишь до двадцати лет.

– Болезнь? Эпидемия? – предположила я.

Мужчина с легкой усмешкой покачал головой.

– Вырождение, – ответил он коротко. – Полное и окончательное истощение крови. Бесконечные браки между родственниками и, как следствие, нежизнеспособные дети. Последняя жена Филиппа приходилась ему племянницей, то есть дочерью его родной сестры. В те времена не знали законов генетики! Думая, что спасает династию браком с племянницей, Филипп только довершил ее вырождение. – Собеседник склонил голову к плечу, любуясь очаровательной девочкой, и сказал: – Замечательная работа! Правда, мне больше нравится другой портрет принцессы, из Венского музея, но – увы! – получить его нет никакой возможности. Пока нет.

– Заказали бы копию, – предложила я.

Брови мужчины изумленно поползли на лоб.

– Копию? – повторил он, словно не поверил своим ушам. – Копий я в доме не держу.

Я остолбенела. Оглянулась назад и встретилась взглядом с испанской принцессой. По спине побежали ледяные мурашки.

– Конечно, это оригиналы, – спокойно подтвердил хозяин дома.

Я посмотрела на него и отчего-то мгновенно поверила. Подняла дрожащую руку, чтобы дотронуться до холста, которого касалась кисть великого Веласкеса, но не успела. Рядом с тяжелым стуком упала трость. Пальцы хозяина дома цепко перехватили мое запястье и рванули руку вниз.

Не знаю, каким чудом мне удалось не упасть. Силы в руках странного незнакомца было достаточно, чтобы сбить с ног любого человека. Я выпрямилась, в упор взглянула на своего визави.

Нет, этот человек не любит искусство. Он им болеет и болеет хронически. Так страдают от неизлечимых болезней: до последнего вздоха. Для него это страсть, а страсти, доводящие до фанатизма, всегда опасны.

Я осторожно высвободила руку. Мужчина смутился, отвел глаза в сторону и извинился.

– И вы простите, – ответила я. – Просто меня потрясло то, что вы сказали. Я хотела убедиться, что это не мираж.

– Я не люблю, когда картины трогают руками, – объяснил мужчина тем же виноватым тоном.

Я подняла трость с узорного паркета, подала хозяину. Тот поблагодарил меня коротким кивком.

– А можно мне дотронуться хотя бы до рамы? – спросила я.

Пауза затянулась. Мужчина пристально посмотрел на меня и неохотно разрешил:

– До рамы, пожалуй, можно.

Я осторожно прикоснулась к старинному дереву, покрытому позолотой. И мгновенно почувствовала, какие мучения доставляю этим прикосновением человеку, стоящему рядом.

– Позвольте! – не выдержала я. – Но эта картина находится в известном музее!

– Она там находилась, – подтвердил хозяин дома. – До последнего времени. А сейчас там висит копия.

Я промолчала. По-моему, комментировать такие заявления просто глупо.

– Идите за мной, – пригласил меня хозяин дома.

Повернулся и захромал к стоявшему у стены небольшому столику из потемневшего дуба. Склонился над ним, оперся на трость, поманил меня. Я, как лунатик, пошла к нему.

– Смотрите, какое чудо.

Я наклонилась над столом. Под стеклом лежал кусок картона с угольным наброском: портрет мужчины в высокой прямоугольной шапочке, умное сухощавое лицо с холодным взглядом прищуренных глаз было мне незнакомо.

– Это эскиз портрета итальянского кардинала Гаспара Борхи. Незадолго до смерти Веласкес побывал в Италии. У художника было громкое имя, и несколько влиятельных людей заказали ему свои портреты. Портрет папы Иннокентия вы, конечно, знаете.

Я кивнула.

– Ну вот. А портрет кардинала остался незаконченным. Странно! Ведь набросок очень подробный. Очевидно, его преосвященство не мог часто позировать, и Веласкес сделал тщательную заготовку. Смотрите, какое замечательное лицо у этого человека. Какие невероятные глаза: умные, лукавые, проницательные… Посмотрите на кардинала Борху и сравните его с проповедниками Сурбарана.

Хозяин дома оглянулся, сделал жест в сторону противоположной стены.

– Священники на картинах Сурбарана – это люди, стоящие на земле одной ногой. Как у них подняты руки, как они запрокинули головы куда-то вверх. Земля для них только трамплин в небеса. Они ее не замечают. А этот человек… – Мужчина снова склонился над портретом кардинала. – О! Это человек совсем другой породы. Он прекрасно понимает, что стоит на земле, а небеса – где они? Слишком далеки, чтобы до них добраться! Вот вам два священника в интерпретации придворных испанских художников. Они жили и писали примерно в одинаковых условиях, а какая разница в характерах!

– И что же изменилось? – спросила я невольно.

Слушать собеседника было так интересно, что я позабыла все на свете.

– Время! Изменилось самое главное – время! Одному английскому королю потребовался развод с одной женщиной и венчание с другой! Развести его мог только папа, но папа не соглашался благословлять королевскую прихоть. Вот Генрих Восьмой и изобрел Реформацию, дабы стать самому себе хозяином. Он объявил, что главой церкви в государстве должен быть король, а не римский папа. Сам себя развел, сам себя женил. И между прочим, проделал это не один раз. – Хозяин дома остановился, снова пристально посмотрел на меня и, не скрывая насмешки, спросил: – Как вам это нравится? Целая страна выпала из сферы влияния! Каков пример для подражания? Римская церковь немедленно подготовила ответный удар, который вошел в историю под названием Контрреформации. Это была интересная эпоха, даже очень интересная! И потребовала она выдвижения сильных, изворотливых церковников. Таков был и кардинал Борха, упокой, господи, его душу. Видите, какое лицо, какой характер, как колоритен…

Верхний свет бросал блики на стекло, я прищурилась и попросила достать картон из-под стекла, хотя бы на минутку.

Хозяин развел руками:

– К сожалению, нельзя. Под стеклом вакуум. Видите ли, картон был в таком состоянии, что потребовалась серьезная реставрация. Так что…

Он вновь развел руками, вежливо демонстрируя огорчение. Я кивнула, не в силах говорить.

Неизвестный набросок Веласкеса!.. Вакуум!.. Ну что тут можно сказать?!

Хозяин дома шел вдоль стены, перечисляя экспонаты, лежавшие в стеклянных витринах:

– Офорты Рембрандта, перстень Александра Борджиа, тот самый, ядовитый, с шипом… Подвеска Екатерины Великой, бриллиантовый гарнитур Марии Антуанетты, обручальное кольцо маркизы Ментенон…

Я шла следом за гидом и скользила невидящими глазами по стеклянным витринам. В голове стоял непрерывный гул, уши заложило, словно в самолете на большой высоте.

– А вот очень интересный экспонат.

Хозяин остановился. Под стеклянным колпаком лежала алая бархатная подушка. Я замерла на месте, впилась в подушку напряженным взглядом. Интересно, в истории есть знаменитые подушки? Наверное, есть. Предположим, подушка, которой задушили какого-нибудь монарха. Существует же книга о соколиной охоте, пропитанная ядом! Французский король полистал слипшиеся страницы, послюнявил пальцы и умер.

Я ждала сопроводительной лекции, но мужчина молчал. Под его пронизывающим взглядом я вдруг запаниковала.

– Что это за подушка? – спросила я наконец, не выдержав тяжелой паузы.

– Обыкновенная подушка. Ничего примечательного.

– А почему она лежит под стеклом?

– Под стеклом лежит не подушка, а то, что было на ней.

Я снова выдержала паузу. Ничего не понимаю. Шарада.

– И что на ней лежало?

Глаза мужчины сверкнули голодным блеском.

– Мой самый ценный экспонат.

– Где же он?

Хозяин дома резко повернулся ко мне. Его глаза вцепились в мое лицо, как зубы пираньи.

– А вот это, деточка, я хотел спросить у вас, – сказал он мягко.

Минуту я стояла молча, оглушенная, растерянная. Потом произнесла имя человека, которого узнала по дурацкому обращению «деточка»:

– Ираклий Андронович!

Мужчина слегка поклонился, не спуская с меня глаз.

– Конечно, это я. Простите, что не представился сразу. Мне казалось, вы и так догадались, куда вас привезли.

– Я об этом и думать забыла. Меня все это… – я обвела рукой комнату, – просто заворожило.

Мужчина опустил глаза в пол и ничего не ответил. Немного постоял, разглядывая сверкающий паркет, постучал палкой по мыскам мягких замшевых туфель. Я замерла, боясь привлечь к себе внимание. Наконец хозяин дома очнулся от своих мыслей и сделал молчаливый жест в сторону двери.

Мы прошли через длинную анфиладу комнат. По пути я оглядывалась на Ираклия Андроновича, но тот молчал и только ладонью указывал мне дорогу. В просторном холле хозяин дома опередил меня и галантно открыл передо мной высокие деревянные двери.

– Прошу!

Это было первое слово, которое он произнес за прошедшие десять минут. Мы вышли на длинную террасу, обставленную легкой плетеной мебелью.

– Присядем, – пригласил Ираклий Андронович.

Я выбрала плетеное кресло с большой мягкой подушкой, осторожно присела на краешек. Хозяин дома подошел к дивану, медленно согнул здоровую левую ногу, вытянул короткую правую и почти упал на сиденье. Отставил трость в сторону и улыбнулся:

– Простите за отсутствие эстетики. Сам понимаю, что выгляжу не лучшим образом, но что делать?..

– Не стоит извиняться.

– Вы очень любезны, – похвалил меня хозяин. – И хорошо воспитаны. Думаю, что и умом вас природа не обидела.

Я скромно промолчала. Спорить не стану, как говорится, со стороны виднее.

– Тогда не будем тянуть время? – предложил собеседник. – Может, вы сразу скажете мне, где она? Без всяких прелюдий и интермедий? А?

– Кто – она? – искренне удивилась я.

Ираклий Андронович взял со стола бутылку минералки, разлил воду по стаканам, подвинул вазу с фруктами.

Но мне было уже не до угощения. Ощущение опасности подступило к горлу, от страха у меня перехватило дыхание. Я сделала над собой усилие, чтобы не дрожал голос, и сказала:

– Ираклий Андронович, я ничего не понимаю. Объясните, чего вы от меня хотите?

– Правда не понимаете?

– Честное слово!

Хозяин дома вздохнул, запасаясь терпением. Взял свой стакан, благовоспитанно сделал бесшумный глоток.

– Я вижу, что без прелюдий нам все-таки не обойтись. Хорошо, начнем. Вы встречались с человеком, которому я доверил очень ценную вещь. Какую – вы и сами прекрасно знаете, и не надо так удивленно хлопать глазками. Не знаю, в каких отношениях вы находились с этим человеком, и знать не хочу. Но мне достоверно известно: эти отношения закончились трагически. Вы отравили его, а потом вместе со своей подругой вывезли за город труп и утопили его в пруду. Ну как? Достаточно прелюдий?

В горле снова образовался противный комок, мешающий дышать.

– Не подумайте, что я вас упрекаю или шантажирую, нет! – продолжал Ираклий Андронович, не дождавшись ответа. – Собственно говоря, вся эта история меня абсолютно не волнует. Меня интересует только моя собственность. И я прошу: верните ее. Поверьте, я не хочу причинять вам вреда. Не заставляйте меня становиться монстром.

Я взяла стакан с водой, сделала судорожный глоток. Минералка плеснула через край, облила подбородок. Я поставила стакан на стол и закашляла, прикрывая рукой рот. Ираклий Андронович молча протянул мне стопку бумажных салфеток. Я промокнула подбородок и глаза. Как ни странно, щеки тоже были мокрыми. Неужели от слез? Неужели я плачу?

– Успокойтесь, – мягко сказал хозяин дома. – Ничего плохого с вами не произойдет. Если, конечно, вы будете умницей и вернете то, что вам не принадлежит. Расскажите, куда вы ее девали? В вашей квартире ее нет, мы проверили.

– Значит, это ваши люди были вчера у меня в доме?

– Мои, – подтвердил Ираклий Андронович и тут же тревожно спросил: – Надеюсь, у вас ничего не пропало? Очень рад. Я своим людям строго-настрого запретил брать чужое, но кто их знает? Нынешнее поколение настолько измельчало, что доверять ему нельзя! Рад тому, что ваши ценности остались на месте, – повторил собеседник. – А теперь поговорим о моих. Когда прикажете получить?

Я прижала руки к груди и закричала:

– Да нет у меня ничего вашего! – Тут я вспомнила о дорогих часах, найденных в ванной комнате, и оборвала себя на полуслове: – Где моя сумка?

Ираклий Андронович достал из нижнего отделения плетеного столика замшевую сумочку, протянул мне.

Я схватила ее, как утопающий хватается за соломинку. Машинально отмечая, что все на месте: и браслет с бирюзой, и пустой кошелек, и дорогие мужские часы, попавшие ко мне в недобрый час, – вынула «Ролекс» из сумки, протянула Ираклию Андроновичу.

– Вы об этом? – с надеждой спросила я.

Тот поморщился, как морщится хорошо воспитанный человек от плоской остроты. Бросил на часы короткий взгляд, недовольно произнес:

– Вы шутите?

Я уронила часы на колени. Все. Это конец. Я пропала.

Именно эти последние слова я от волнения повторила вслух.

– Почему? – сердито спросил явно удивленный хозяин дома.

– Потому, что ничего другого я вам предложить не могу.

Ираклий Андронович нахмурился:

– Наверное, мы друг друга не поняли…

– Я вас прекрасно поняла! – перебила я. – Тот человек, которого сначала отравили, а потом я утопила, что-то у вас украл. Не знаю что… и не хочу знать. У меня этой вещи нет. Куда он ее девал – понятия не имею. И вообще я того человека видела только два раза в жизни. Причем второй раз – уже мертвым на полу своей собственной кухни. Вот так.

Я шмыгнула носом, спрятала часы в сумочку, уставилась в пол мрачным взглядом. Сейчас меня начнут пытать. Медленно и долго, чтобы я рассказала, где «она». А я не смогу ничего рассказать, потому что понятия не имею, о чем идет речь.

– Рассказывайте, – велел вдруг хозяин дома. – Рассказывайте все сначала, по порядку, очень подробно.

Значит, казнь откладывается? И я рассказала. Все.

Слушая себя со стороны, я снова и снова не верила, что все это произошло на самом деле. Если бы мне поведал эту историю другой человек, я бы посоветовала ему писать сказки. Или любовные романы, где все – сплошная выдумка. Но Ираклий Андронович слушал, не перебивая, словно мои россказни не казались ему такими уж глупыми.

Говорить было нелегко, но я старалась сдерживать свои эмоции и не скрывала никаких постыдных подробностей. Рассказала даже о том, как мы с Катериной утопили тело в пруду деревни Немчиновка. Впрочем, эта часть повествования слушателя как раз не поразила. У меня сложилось впечатление, что люди Ираклия Андроновича присутствовали при этой «церемонии» и довели до сведения шефа все детали.

После этого я поведала о небольшом расследовании, проведенном в представительстве фирмы «Ролекс». Упомянула о видеопленке с изображением моего двойника. В общем, не утаила ничего. И даже выдохлась в конце, таким долгим и непростым было это повествование.

Ираклий Андронович молчал, разглядывая кольцо на своей руке. Молчала и я, не зная, что еще добавить.

Наконец хозяин дома оторвался от лицезрения перстня. Вздохнул и приказал:

– Посмотрите на меня!

Я подняла голову. Мрачные огненные глаза мгновенно продырявили меня насквозь, словно две смертоносные рапиры. Проникли в мой мозг, обшарили каждую извилину, выяснили подробности каждой провинности, совершенной мной в далеком детстве и ранней юности. Разложили на атомы все мои маленькие тайны, разглядели даже то, в чем я сама боялась себе признаться. Меня будто сканировали два беспощадных рентгеновских луча. Могу сказать, что это было отвратительное ощущение: словно стоишь перед посторонним человеком абсолютно голой.

Не знаю, как долго продолжалось это молчаливое зондирование, но вода, выпитая мной десятью минутами раньше, вдруг поднялась из желудка и подступила к горлу.

«Меня сейчас стошнит!» – поняла я с ужасом. Схватила салфетку, прижала ее к губам, не в силах оторвать взгляд от страшных огненных глаз напротив.

Но Ираклий Андронович узнал уже достаточно, чтобы отпустить меня на свободу. Его глаза внезапно потускнели, погасли, словно выключили два мощнейших прожектора. Он откинулся на спинку дивана, отвел взгляд в сторону, выпустив меня из-под прицела живой и невредимой.

Вода с бульканьем упала в желудок. Слава богу, не оскандалилась!

Я положила салфетку на стол. Говорить боялась. Да и не знала, что можно сказать человеку с такими страшными рентгеновскими глазами. Разве ему нужны какие-то слова, чтобы узнать правду?

Ираклий Андронович взял трость, покрутил в пальцах резной набалдашник. Он вдруг стал выглядеть таким же уставшим, как и я.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Я принимаю ваш рассказ. Не знаю, насколько верю, но принимаю. – Посмотрел на меня уже нормальным, человеческим взглядом, не выворачивающим душу наизнанку, и усмехнулся. – Вы или очень наивный человек, или гениальная притворщица. И в том и в другом случае я вам сочувствую.

– Вы меня отпустите? – спросила я.

Хозяин дома кивнул. Я возликовала.

– Не торопитесь. Я вас отпущу, но с одним условием. – Ираклий Андронович стукнул тростью по полу. – Вы пообещаете мне никуда не уезжать. И вообще, оставайтесь все время на виду. Хорошо?

– Хорошо, – послушно ответила я. – Это надолго?

– До тех пор, пока я не пойму, что произошло на самом деле и у кого находится моя вещь. Если она не у вас – можете спать спокойно.

Я снова не сдержала вульгарного бабьего любопытства:

– А что это за вещь?

Хозяин дома немного поколебался, прежде чем ответить. Потом засмеялся и сказал:

– Если вы мне соврали, то прекрасно знаете, что это за вещь. А если не соврали… если не соврали, то лучше вам этого не знать. Спокойнее будет. И еще. – Ираклий Андронович протянул мне прямоугольный кусочек картона, похожий на визитку. – Возьмите. Здесь номер моего личного телефона. Если вы что-то вспомните или узнаете – звоните в любое время. Это в ваших интересах.

Я не посмела отказаться. Странная это была визитка: только семь цифр, и больше ничего. Ни имени, ни фамилии, ни званий, ни регалий. Очевидно, предполагалось, что все и так знают, кто ее хозяин.

Я спрятала визитку в сумочку, допила воду, оставшуюся в стакане, и робко спросила, можно ли поехать домой.

Ираклий Андронович очнулся от своих невеселых дум и снова превратился в любезного хозяина дома.

– Конечно, конечно!

Взял трость, завозился в мучительной попытке подняться на ноги. Я отвела глаза в сторону. Если брошусь ему помогать, он может обидеться. Во всяком случае, я так думала. Поэтому сидела в кресле, обозревая цветущие клумбы. Вот стукнула трость, послышались звуки неровных шагов. Ираклий Андронович уже стоял возле кресла, протягивая мне руку.

– Прошу вас!

Я вложила пальцы в его теплую ладонь. Она была мягкой, надежной и успокаивающей. Это была ладонью человека, на которого можно положиться.

«Кругом сплошной обман!» – подумала я, вставая.

Ираклий Андронович прочитал мои мысли и тут же выпустил мои пальцы.

– Я распоряжусь, чтобы вас отвезли обратно в город.

– Благодарю.

– Ну что вы, какие пустяки! Это я вас благодарю, что нашли время заехать.

Я промолчала, чтобы не затягивать обмен любезностями. Мне мучительно захотелось домой, в мою ненадежную крепость, куда могли прийти незнакомые люди и перевернуть все вверх дном.

Но все равно это был мой дом, и я рвалась к нему всей душой.

Трость застучала, удаляясь от меня к двери. Перед тем как войти в дом, Ираклий Андронович остановился, обернулся ко мне и с искренним беспокойством спросил:

– Надеюсь, мои люди вели себя вежливо? Я приказал, чтобы они соблюдали максимум корректности!

Я опустила голову, прикусила губу, скрывая улыбку. Интересно, его люди знают о слове «корректность»? Впрочем, жаловаться не стала.

Ираклий Андронович кивнул. Открыл дверь и скрылся в доме, не прощаясь со мной. Из чего я заключила, что мы с ним еще увидимся. И возможно, второе свидание не закончится для меня так же благополучно, как первое.

Через мгновение на террасу вышел молодой человек с бритым затылком. На его носу по-прежнему сидели черные очки. Видимо, с этим киноатрибутом американских гангстеров молодой человек был не в силах расстаться ни днем ни ночью.

– Машина у ворот, – довел он до моего сведения.

– Показывайте дорогу, – ответила я.

Так состоялось мое знакомство со странным человеком по имени Ираклий Андронович. Лично я бы предпочла наше общение на этом и завершить. Однако мои пожелания здесь, видимо, в расчет не принимались.

Правила в этой игре устанавливали иные силы.

На обратном пути я не отрываясь смотрела в окно машины пустыми невидящими глазами и думала о своем. Мысли были не очень веселые.

Да, попала я в историю. Интересно, почему именно я? В опасные приключения обычно попадают бесстрашные героини романов. Я же человек совсем другого склада: обычная серая мышка, которая высовывает из дома нос только для того, чтобы заработать на пропитание! Почему же все это случилось именно со мной? И что за человек Штефан Батори? Почему он решил умереть именно в моем доме? Лучшего места не нашлось?

Я села поудобнее, прикрыла глаза ладонью.

Неужели все это произошло на самом деле? Неужели это я, своими руками, избавилась от трупа? Причем таким жутким способом! Никогда бы не подумала, что я на такое способна! Странно, что меня почти не мучает совесть. И кошмары не снятся. Вывести меня из равновесия обычно очень легко: достаточно недоброго взгляда, колючего слова. А тут такое произошло, и ничего!.. Живу как ни в чем не бывало!

Удивительно. Наверное, дело в том, что я совсем не знала умершего. В его смерти я никак не замешана, ни прямо, ни косвенно, вот совесть меня и не мучает. Действительно, с какой стати он решил явиться ко мне в дом и умереть? Кто его звал? Кто он вообще такой, этот Штефан Батори?! Зачем он приходил на набережную? Почему смотрел на меня таким неприязненным взглядом? Почему решил разрушить мою спокойную жизнь? Что я ему сделала?..

Раздумывая над этими вопросами, я и не заметила, как мы доехали до дома. Опомнилась, только когда шофер обернулся и спросил, где меня высадить.

Машина стояла на том самом перекрестке, где меня похитили два часа назад. До дома рукой подать, можно, конечно, выйти и здесь. Но тут я вспомнила про пустой кошелек и браслет, лежавшие в сумочке.

Нет, миновать магазин Феликса Ованесовича мне никак не удастся.

На лобовое стекло упали крупные дождевые капли, вдалеке тяжко загрохотали небесные литавры. А у меня нет зонта! Я нерешительно посмотрела на водителя. Тот ждал моего ответа почтительно и терпеливо.

– Простите, а вы не могли бы подвезти меня во-он до того угла? – попросила я.

– Конечно, – ответил шофер и тронул машину с места.

Мы доехали до угла, шофер, следуя моим указаниям, свернул направо. Я обнаглела от собственной безнаказанности и заставила его довезти меня до самых дверей магазина. Поблагодарила, выскочила из машины, нырнула под навес.

Немного отдышалась и потянула на себя ручку. Раздался негромкий серебряный перезвон колокольчика. Тут же из подсобки вышла молоденькая продавщица.

– Добрый день! Чем могу помочь?

– Добрый день, – ответила я. – Мне нужен Феликс Ованесович.

– А по какому вопросу?

Я переступила с ноги на ногу. Говорить о цели моего визита с посторонним человеком не хотелось.

– Скажите, его спрашивает Маша Светлова, – сказала я. – Он знает, по какому поводу.

Продавщица бросила на охранника многозначительный взгляд, так сказать, поручая меня его заботам. После чего удалилась в служебное помещение.

Я подошла к витрине и принялась рассматривать ювелирные украшения. Вообще-то к побрякушкам я совершенно равнодушна. А может, не считаю себя достаточно красивой, чтобы заботиться о внешнем виде. Может быть…

Через пять минут дверь подсобки распахнулась, оттуда выкатился Феликс Ованесович с радушной улыбкой на усатой физиономии.

– Машенька! Вот приятная неожиданность! Какими судьбами?

– Феликс Ованесович, я по делу, – начала я без околичностей.

– Неужели надумала? – еще больше обрадовался ювелир и пригласил к себе в кабинет.

Мы спустились на несколько ступенек вниз и оказались в уютном подвальчике. Миновали комнату персонала, вошли в маленький отдельный кабинет. Феликс Ованесович усадил меня в кресло у стола, сам сел на стул, стоявший напротив.

Я достала из сумочки браслет, протянула его ювелиру. Тот принял украшение на удивление ловкой, хотя и толстой рукой.

Повертел перед глазами, немного похмыкал.

– Не нравится? – спросила я с улыбкой: ясное дело, сначала покупатель попытается сбить цену.

– Очень нравится, – против ожидания ответил ювелир. Отложил браслет в сторону, посмотрел на меня с какой-то странной нерешительностью.

– Вы раздумали его покупать? – удивилась я.

– Нет, не раздумал. Только, понимаешь… – Феликс Ованесович замялся. – Понимаешь, это очень дорогая вещь.

– Вы в прошлый раз предлагали пятьсот долларов.

– Браслет стоит дороже, – твердо сказал ювелир.

Очевидно, он принял какое-то нелегкое для себя решение, потому что вдруг успокоился.

– Ну, заплатите дороже, я не против.

Феликс Ованесович вздохнул.

– Я не смогу тебе заплатить столько, сколько он стоит. В антикварном магазине тебе дадут тысяч пять.

– Долларов?! – Я в изумлении откинулась на спинку кресла. Ничего себе! Мамин браслет такой дорогой! Я об этом даже не подозревала! – А почему так много? – спросила я. – Это ведь серебро с бирюзой. Материал недорогой.

– Недорогой, – согласился ювелир. – Зато работа исключительная. Я думаю, она выполнена сирийским мастером, жившим примерно двести лет назад. Видишь, какой орнамент, а какова филигранная отделка… Это очень тонкая работа. Может быть, уникальная. Так что… – Феликс Ованесович снова вздохнул и развел руками. – Не хочу тебя обманывать, не хочу брать грех на душу. Ты одна, без матери, без отца… Нет, не стану тебя обманывать. Вещь очень дорогая.

– Значит, вы советуете отнести в антикварный салон? Но там же придется ждать, когда продадут! – вырвалось у меня невольно.

– Придется. А тебе что, деньги нужны? – догадался ювелир.

– Очень! – подтвердила я. – Очень нужны! Дома ни копейки, а муж в командировке. Подруга заболела, ей лекарства нужны, фрукты… Даже не знаю, что делать.

Феликс Ованесович задумчиво поскреб небритый подбородок.

– Ладно, – решил он вдруг. – Дам тебе взаймы. Двести долларов спасут?

Я взяла браслет, подвинула его ближе к ювелиру.

– Давайте так, – предложила я. – Вы мне даете семьсот долларов под залог этого браслета. А через месяц я выкупаю у вас браслет за семьсот пятьдесят.

– А если не выкупишь?

Я подумала и решительно ответила, что если не выкуплю, то вещь будет его.

– Ты серьезно?

– Вполне. У вас свои проблемы, почему вы должны вешать на себя еще и мои? Вы честно мне объяснили положение дел, я вам за это очень благодарна. Поэтому предлагаю компромисс. Согласны?

Феликс Ованесович колебался недолго, подошел к сейфу, достал семь стодолларовых купюр. Положил их передо мной на стол и торжественно объявил:

– Договорились!

С моей души свалился огромный камень. Вот и решена одна проблема. Причем решена с минимальным ущербом. Я ведь могу выкупить браслет обратно. Одно плохо: чтобы выкупить свою вещь, придется брать деньги у Пашки. И как я ему все объясню?

Впрочем, об этом подумаю потом, когда придет время. На сегодня у меня полно других забот.

Я забрала деньги и вышла на улицу. Дождь разошелся не на шутку, по тротуару потоком неслась грязная мутная вода. Я немного постояла под навесом, поглядывая на низкое небо.

Нет, просвета мне не дождаться. Дождь зарядил надолго. Значит, придется сначала зайти домой, взять зонт и одеться потеплее. Заодно позвоню Катерине, узнаю, что купить.

Я собралась с духом и выбежала из укрытия. Дождевые потоки обрушились на меня, как гнев божий. Я прикрыла голову сумкой и побежала к дому.

Я ворвалась в квартиру, стуча зубами. На мне не было ни одной сухой нитки. Я позвонила на пульт и сняла квартиру с охраны. Потом быстро сбросила грязные туфли и, на ходу сдирая с себя мокрую одежду, бросилась в ванную. Встала под душ и замерла под горячей струей, обхватив руками голые плечи. Меня тряс холодный озноб.

Минут через пять я немного пришла в себя, взяла жесткую мочалку и хорошенько ее намылила. Яростно растерла синюю, как у ощипанного цыпленка, кожу, отдраила себя с головы до ног… Закутавшись в широкое полотенце, я вышла на кухню, открыла холодильник, с удовольствием оглядела продуктовое изобилие.

Дома было так хорошо, а за окном так плохо, что я чуть не поддалась искушению обо всем забыть и остаться в уютной квартире. Но тут же вспомнила о Катерине и устыдилась своего малодушия. Сняла со стены телефонную трубку, набрала номер подруги. Катя взяла трубку не сразу и ответила таким голосом, что у меня перехватило дыхание.

– Что с тобой? – спросила я.

– Не знаю, – прошептала Катька и судорожно закашляла. – Маш, приезжай. Что-то мне нехорошо.

– Еду!

Я быстренько оделась, схватила с вешалки куртку, сунула ноги в сухие кроссовки. Выскочила из квартиры, чуть не забыв самое главное: сумку с деньгами. Вовремя спохватилась, заперла дверь на все замки, побежала вниз по лестнице, не вызывая лифт. Уже внизу вспомнила, что снова забыла поставить квартиру на сигнализацию. Плюнула и не стала возвращаться.

Я выскочила из подъезда, набросила на голову капюшон, рванула к дороге. Поймала частника и попросила ехать как можно скорее.

Так. Что бы сейчас Катька ни говорила, вызываю «скорую помощь». У подруги вовсе не обычная маленькая простуда. Возможно, пневмония.

Мы доехали до Катиного дома за рекордное время: пятнадцать минут. Я отдала водителю последние двести рублей, заскочила в обменник и разменяла двести долларов. Если обычная «скорая» начнет тянуть резину, позвоню в платную. Говорят, что эта помощь никогда не опаздывает. Еще бы, за тысячу рублей в час!

«Господи, как быстро тают деньги! – размышляла я, бегом поднимаясь по лестнице. – Не успеваешь даже в руках подержать. А-а, плевать! Катька мне дороже любой валюты».

Я остановилась перед дверью ее квартиры, сбросила с головы капюшон, нажала кнопку звонка. Катька добиралась так долго, что я чуть не поседела от волнения.

Едва взглянув на подругу, я тут же сказала:

– Все! Игры кончились! Вызываю «скорую»!

Катерина подумала и согласилась. Я схватила телефон, не отрывая взгляда от бледного лица Кати. Вот, значит, как дела обстоят. Плохо обстоят, если такая упертая особа, как Катерина, со мной согласилась.

– Минут через тридцать приедут. Кать, может, вызвать платную «скорую»?

– А ты что, разбогатела?

– Разбогатела.

– С чего это? Отобрала у Теплякова свои картины?

Я засмеялась:

– Ты ведь знаешь, это невозможно.

– Тогда откуда деньги? – потребовала отчета подруга. – Небось продала семейные цацки?

– Не продала. Отнесла в ломбард. Вернется Пашка, я у него возьму денег и выкуплю браслет…

– Значит, отнесла бирюзовый браслет, – поймала меня Катерина. – Ну и дура. Такая прекрасная вещь!

– Я же не насовсем его отнесла… – не успела договорить я.

Катька вдруг начала медленно оседать на пол. Я подхватила ее под мышки, с трудом удержав от падения. Поволокла тяжелое податливое тело к дивану, уложила на потертые пуфики. Похлопала подругу по щекам.

Катерина открыла глаза. Минуту они оставались бессмысленными, потом подруга посмотрела на меня и улыбнулась:

– Испугалась?

– Господи! Еще как! Ты же сознание потеряла!

– Глупо, – прошептала Катька и снова закрыла глаза.

Я схватила ее за руку, умоляя потерпеть.

– Не мельтеши, – попросила Катя слабым голосом. – И не дави пальцы, больно…

Я выпустила ее горячую руку. Метнулась в спальню, схватила плед, сложенный на стуле, и укрыла Катю.

– Сядь рядом, расскажи, какие у тебя новости.

Я села на край дивана, поправила плед под Катиным подбородком.

– Новости? Да какие у меня новости? Сплошные старости.

– Что-нибудь выяснила про него?

– Про кого? А! Ты имеешь в виду…

Я чуть не произнесла вслух имя человека, которого мы с подругой утопили. Новостей у меня много. Рассказывать, не рассказывать?

Я посмотрела на измученное Катино лицо. Нет, не время сейчас. Пускай подруга хоть немного поправится. Тогда все и расскажу.

– Я имею в виду именно его, – подтвердила Катя. – Ну, признавайся, начала собственное расследование?

– Да ну тебя! – отмахнулась я. – Какое расследование?! Я и расследование – вещи несовместные!

– А чем ты занималась?

Я пожала плечами, лихорадочно придумывая себе занятие, и соврала, что чистила дома серебро. Мы немного помолчали. Потом Катька разомкнула белые губы и сказала:

– Не вовремя все эти болезни. Ты одна остаешься. Я волнуюсь.

– Кать, ну это же ненадолго. Поправишься, вместе и займемся поисками правды.

Катя растянула губы в резиновой улыбке.

– Не успокаивай, я не маленькая. Нет, Машка, я надолго зависла. Черт, с рейса сорвалась, теперь вообще не ясно, когда и куда полечу!

Я погладила руку подруги, умоляя ее не переживать из-за какого-то рейса.

– Не все так просто, моя дорогая. Свято место пусто не бывает. На хороший рейс всегда найдется достойный претендент. Когда я выберусь из больницы, мне достанется что-нибудь вроде бывших братских республик. Или в лучшем случае Центральная Африка.

– А ты была в Африке? И я не была, – сказала я. – Нигде не была. Валенок валенком.

Катерина сжала мою ладонь. Ее пальцы были сухими и горячими.

– Ничего. У тебя все еще впереди.

– У нас, – поправила я. – У нас с тобой все впереди. Все самое хорошее.

Наш разговор прервал долгий требовательный звонок. Я пошла открывать дверь.

– Где больная? – не здороваясь, спросила пожилая тетенька в белом халате, наброшенном поверх свитера.

– Там, – ответила я, показывая на комнату.

Врачиха кивнула и отодвинула меня в сторону. Через десять минут осмотр был завершен.

– Собирайте ее вещи, – сказала врачиха. – Отвезем в больницу.

– Доктор, что с ней?

– Пока не знаю. Сделаем снимок. Там видно будет.

– Пневмония у меня, чего там скрывать, – вклинилась Катька.

Врачиха рассердилась:

– Если вы такая грамотная, зачем нас вызывали? Вы кто по профессии? Стюардесса? Вот и давайте каждый будет делать свое дело!

Хотя я ожидала чего-то подобного, все же на минуту растерялась, присела на краешек дивана. Катерина дотронулась до моей руки горячими пальцами, прошептала:

– Достань новый халат, ночнушку, тапочки, чистое белье. Полотенце, зубную щетку…

Я уложила все необходимое в спортивную сумку.

– Мы готовы. Только я с ней поеду, – предупредила я. – Хорошо?

– Хорошо, хорошо, давайте побыстрей! У нас еще вызовов полно!

Остаток дня прошел сумбурно. Катерину доставили в больницу и тут же отправили на обследование. Я поговорила с лечащим врачом, неловко сунула ему в карман халата тысячу рублей. Врач сделал вид, что ничего не заметил.

Я заручилась его обещанием позвонить мне, как только будут известны результаты обследования, оставила Кате немного денег, узнала график посещений. Пообещала прийти завтра и отправилась домой. На душе у меня было муторно.

Как правильно заметила Катерина, я осталась одна. А я не привыкла быть одна, не привыкла к тому, что принимать решения в этой жизни придется самой!

Я брела домой, не обращая внимания на проливной дождь. Муж в отъезде, подруга в больнице… А больше у меня никого нет.

Я чувствовала себя несчастной домашней собакой, забытой хозяевами на улице. Это было унизительное чувство.

До дома я добралась, когда на улице начало темнеть. Отперла многочисленные замки, включила свет в прихожей. Захлопнула за собой дверь, огляделась вокруг: не посетили ли меня снова незваные гости?

Беглый осмотр показал, что гостей не было. Ну и слава богу!

Я, не раздеваясь, упала на банкетку, стоявшую возле вешалки, несколько минут посидела, тупо разглядывая рисунок на обоях. Мыслей не было, сил не было. Ничего не было.

Наконец я пришла в себя. Стянула намокшие кроссовки, сбросила на пол куртку. Пошла на кухню, достала из холодильника кастрюлю борща, поставила разогревать. Правильнее было бы отлить пару половников в маленькую кастрюльку, но сил на все это у меня уже не было.

Устала. Ну и развлечения у меня в последнее время, не позавидуешь! Не жизнь, а роман Майн Рида!

И самое смешное то, что завтра я продолжу «развлекаться», то есть отправлюсь по адресу, который узнала в магазине «Ролекс». Никакой Штефан Батори там уже не живет, но мне просто необходимо все посмотреть. Если повезет, попадется словоохотливая соседка, которая выложит подноготную рокового красавца. А там посмотрим, что делать дальше.

Конечно, Ираклий Андронович тоже не станет сиднем сидеть. Он будет землю копать голыми руками, украшенными старинными кольцами, чтобы только вернуть свое добро. Но, как говорится, на бога надейся, а сама не плошай. Поведем с ним параллельное расследование. Глядишь, быстрее докопаемся до правды.

Все же любопытно, что за вещь лежала на красной бархатной подушке под стеклянным колпаком?

Ясно, что это не картина и не статуэтка. Тогда что?.. Знаю, украшение! Какая-нибудь массивная нагрудная цепь! Интересно, что это должна быть за цепь, если ее не положили даже рядом с бриллиантовым гарнитуром Марии Антуанетты? Так сказать, не сочли гарнитур французской королевы достойным соседом.

Да… Интересный человек Ираклий Андронович, даже очень интересный. Думаю, что и биография у него соответствующая. Кем он может быть?

Ну, это и ребенку понятно. Какой-нибудь воровской «авторитет» на пенсии. Говорят, раньше воры жили «по понятиям». Что это были за понятия, не знаю, но догадываюсь. Этакий своеобразный воровской кодекс чести, идущий, вероятно, со времен Робина Гуда. В одной телепередаче говорилось, что некоторые старые воровские «авторитеты» были образованными людьми. Даже очень образованными. Что ж, вполне возможно. Я в этом сегодня убедилась.

Интересно, как там Катька? Почему не звонит врач? Глупо, что я ушла, не дождавшись результатов осмотра. Нужно было сидеть в приемном покое и капать врачам на мозги каждые пять минут, тогда бы они быстрей шевелились…

Не успела я так подумать, как зазвонил телефон. Я схватила трубку.

– Мария Сергеевна?

– Да-да, это я!

– Вас беспокоит врач больницы, где находится ваша подруга. Простите, днем не успел представиться. Меня зовут Валерий Павлович.

– Очень приятно. Что с Катей?

– Пневмония, – без предисловия ответил врач. – Двусторонняя пневмония. Не знаю, где ваша подруга умудрилась так застудиться, но заболела она надолго.

«Зато я знаю где», – подумала я мрачно. И ощутила еще один взрыв ярости, направленный против этого мертвого Штефана Батори. Мало того что он явился без приглашения, умер на моей кухне, прибавил мне седых волос, так еще и Катерину довел до больницы! Вот уж поистине мерзавец! Правильно мы его утопили!

– Как она сейчас? – спросила я.

– Хреново. В реанимации ваша подруга. Говорю, состояние очень тяжелое. Есть побочные эффекты, сердечко пошаливает, давление скачет… Насколько я понял, девушка работает стюардессой?

– Да, – подтвердила я.

– Тогда все понятно.

Мы немного помолчали. Я проглотила комок в горле и спросила:

– Что мы можем сделать?

– Мы можем ее лечить.

– Это понятно. Что для этого нужно? Деньги, лекарства?.. Не обижайтесь, но, может, имеет смысл созвать консилиум? Только, ради бога, не подумайте, что я вам не доверяю!

– Мария Сергеевна, я все прекрасно понимаю, – оборвал меня врач. – Вы беспокоитесь за подругу, какие тут могут быть обиды? Мы, кстати, тоже заинтересованы в том, чтобы она поправилась. Давайте посмотрим, как будут развиваться события. Девушка она сильная, лекарства у нас есть, диагноз сомнения не вызывает. Ну, а если возникнут сомнения, тогда вы созовете консилиум. Договорились?

– Валерий Павлович! Мне можно ее навещать?

– К сожалению, пока нет. В реанимацию посетители не допускаются. Звоните в регистратуру, вам все скажут. Как только вашу подругу переведут в общую палату, вы ее сразу навестите. Хорошо?

– Я все равно приеду, – упрямо сказала я.

– Ну, это как вам угодно. Всего доброго.

* * *

Я проснулась рано, по привычке подскочила на кровати, проверила часы. Половина восьмого.

Я зашарила ногами по полу в поисках тапочек. Сейчас быстренько приму душ, выпью чашку кофе и рвану на набереж…

Тут я остановилась и стукнула себя кулаком по голове.

О чем это я?! Какая набережная? Продавать-то мне нечего!

Я оглянулась на разобранную постель. Полежать еще немного? Подумала и решительно отказалась от этой мысли: не люблю просто так валяться в постели. Значит, буду заниматься делом.

Я набросила на плечи халат, отправилась на кухню, включила чайник. Привела себя в порядок, позавтракала на скорую руку. Собрала вещи и отправилась на разведку. Но предварительно позвонила на пульт и поставила квартиру на сигнализацию.

От вчерашнего ливня осталось только плохое воспоминание. Даже лужи на асфальте успели подсохнуть. Деревья сбрасывали первую листву, но зелени еще было много, и она по-прежнему радовала глаз.

Дом, в котором жил Штефан Батори, находился в самом центре города: на Садово-Черногрязской улице. Я доехала на метро до «Красных ворот», поднялась на улицу и остановилась.

Господи! И как тут люди живут?!

Центр города давно превратился в загазованный ад. Дороги были забиты автомобилями, и все они выдавали из выхлопных труб такую порцию вредных газов, что воздух явственно окрасился в темно-бурый цвет. Представляю, как часто местные жители стирают свои занавески. Да они должны работать на один только стиральный порошок! Просто поразительно, что находятся самоубийцы, готовые платить большие деньги за квадратные метры в этом районе!

Нужный мне дом оказался длинным строением сталинского типа, жилых помещений на первом этаже не было. Там располагались магазины и салон красоты.

Я прошла целый квартал, прежде чем нашла вход во двор, но высокую арку перекрывали массивные железные ворота, возле них приткнулась будка охранника.

Я остановилась у железной решетки, попыталась сквозь нее осмотреть огромный двор. Ясно. Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен. Как же мне сюда проникнуть? Я еще раз прошлась вдоль дома, рассматривая объявления, расклеенные на стене. Может, кто-то из жителей продает мягкую мебель или старую бытовую технику? Вот и будет повод для визита.

Но жители закрытого элитного дома подержанными вещами не торговали. Я приуныла, и тут мой взгляд задержался на объявлении, отпечатанном на старой пишущей машинке. Я перечитала его три раза и мгновенно кинулась к воротам дома.

Нажав на кнопку звонка, машинально поправила воротник куртки.

– К кому? – спросил железный голос из динамика над головой.

– Я по объявлению, – произнесла я магические слова. – Вам требуется дворник.

Минуту тянулась пауза, потом замок на калитке щелкнул, и я вошла под арку. Неужели прорвалась? Даже не верится.

Охранник открыл дверь будки, поманил меня к себе и сказал:

– Тебе нужно идти в контору. Как во двор войдешь, сразу направо и в подвал. Там спросишь Валентину Ивановну. Она все объяснит. Поняла? Ну, иди.

Я дошла до поворота, оглянулась. Охранник стоял на прежнем месте и наблюдал за мной. Пришлось идти в указанном направлении.

Да, найти словоохотливую соседку в таком доме не так-то просто. Вон какие меры безопасности оплачивают местные жильцы! Такие люди с кем попало во дворе говорить не станут!

Я преодолела ступени в подвал, толкнула железную дверь и оказалась в длинном коридоре, похожем на подземный тоннель. Пошла вперед, заглядывая в открытые двери.

– Вам кого? – проявил бдительность пожилой мужчина, сидевший за столом в одной из комнат.

– Мне нужна Валентина Ивановна.

– Прямо до конца, потом направо.

Я поблагодарила, но мужчина не ответил и снова уткнулся в какие-то бумаги.

Я дошла до конца коридора, свернула направо. Дверь была открыта, я увидела краешек стола, за которым сидела высокая худая женщина и смотрела в компьютер. Лицо женщины было таким сосредоточенным, что я долго не решалась ее побеспокоить.

Наконец она заметила появление постороннего человека и оторвалась от своего занятия. Подняла брови, произнесла начальственным голосом:

– Вы ко мне?

– Если вы Валентина Ивановна, то к вам.

– Я Валентина Ивановна. По какому вопросу? Да вы входите, входите, неудобно через порог беседовать!

Я вошла в комнату, ощущая себя ходоком к Ленину. Если бы на мне была шапка, я бы немедленно стянула ее с головы и начала мять в руках.

– Я по объявлению. Вам нужен дворник?

Лицо женщины расплылось в улыбке.

– Господи! Ну наконец-то!

Она выскочила из-за стола, подвела меня к диванчику, усадила и мгновенно перешла на ты.

– Вот молодец, что пришла! Мы тут совсем запаршивели! Жильцы недовольны, что дворника нет, а где я им возьму добросовестного и непьющего?.. – Валентина Ивановна оборвала себя на полуслове, посмотрела на меня и строго спросила: – Ты не пьешь?

– Нет.

– Добросовестная?

– Надеюсь.

– И я надеюсь, – произнесла Валентина Ивановна все так же строго. – Учти, мы не муниципальная служба! Мы хозрасчетная организация на полной самоокупаемости! Знаешь, что это такое?

– Знаю, – ответила я. – Жильцы платят за уборку двора и вывоз мусора вам, а не коммунальщикам.

– Не только за уборку и вывоз, но, в общем, ты права. Зарплата у дворника неплохая, десять тысяч…

– Сколько? – перебила я, не веря своим ушам.

– Я говорю, десять тысяч! Только ты заранее не радуйся. Работы столько, что тебе эти деньги фантиками покажутся. Видела, какой двор? Вот и думай. Зимой нужно лед долбить и снег убирать. Ну, до зимы еще дожить надо… Зато осень уже наступила, а хрен, я тебе скажу, редьки не слаще. – Валентина Ивановна принялась загибать пальцы: – Листву убирать – раз. Следить за порядком во дворе – два. Вытаскивать мусорные баки из мусоропровода, сгружать их в общий контейнер для вывоза – три. Уборка подъездов…

– Как уборка подъездов? – перебила я. – Разве этим занимается дворник? А уборщица что делает?

– Мы совместили должности, – ответила Валентина Ивановна. – Иначе ни один человек на работу не шел. У уборщицы оклад шесть тысяч, да у дворника четыре. Кого это интересует? А десять тысяч все-таки деньги!

Я кивнула. Что и говорить, для меня это большие деньги. Если учесть, что за последний месяц я заработала только пятьдесят баксов.

– Я готова начать, – сказала я не раздумывая.

– Прекрасно! – Начальница энергично кивнула. – Теперь о документах. Что у тебя с гражданством?

– Гражданство московское, – ответила я.

Валентина Ивановна удивленно покачала головой:

– Надо же! Москвичи редко на такую работу подписываются, обычно приезжие… Ну ладно, не мое это дело. Бумаги в порядке, это хорошо. Меньше головной боли. Что с жильем?

– С жильем порядок, – отрапортовала я.

Валентина Ивановна снова удивленно хмыкнула. Оглядела меня с головы до ног, осторожно поинтересовалась:

– Слушай, подруга, а зачем тебе тогда эта работа?

Что бы такое соврать? Врать в последнее время мне приходилось часто, версия возникла мгновенно. И даже не была такой уж наглой ложью.

– Понимаете, муж уехал, а я осталась без копейки.

– Бросил, что ли? – перефразировала Валентина Ивановна.

Я подумала и решила не отказываться от такой трактовки.

– Вот негодяй! – посочувствовала начальница. – Небось приударил за молоденькой?

Я испугалась. Неужели я выгляжу таким старым пугалом?

Может, Валентина Ивановна, конечно, прекрасный руководитель, но воспитание у тетки хреновое, чтоб не сказать сильней! Два раза за минуту умудрилась довести до моего сведения, что я старая уродливая лошадь!

– Уж не подружка ли тебе рога наставила? – продолжала допытываться начальница.

Я вздохнула. Называется, понимай как хочешь.

– Уж эти мне подружки! – вознегодовала Валентина Ивановна. – Вот послушай меня… Была у меня одна подруга…

Я отключилась и принялась рассматривать небольшой кабинет. Симпатичная комнатка. И вообще, судя по всему, порядок в этой хозрасчетной организации железный. Подвал отремонтированный, ухоженный, значит, деньги есть. А если есть деньги, значит, люди свою работу делают добросовестно.

Филонить здесь явно не принято, а работа дворника довольно тяжелая. Справлюсь ли?

«Справлюсь, – ответила я сама себе. – Куда деваться?»

Голос начальницы журчал над ухом звонким ручейком, я в тоске оглядела кабинет еще раз. Господи, когда ей надоест откровенничать с посторонним человеком? Почему людям так нравится рассказывать о своих личных делах? Как говорил Маяковский: «любите и Машу, и косы ейные, это ваше дело семейное»…

– И как тебе это понравится? – спросила меня Валентина Ивановна, очевидно, закончив рассказ.

– Ужас! – ответила я не раздумывая.

– Вот и я говорю: избави меня от друзей, а от врагов я как-нибудь сама избавлюсь. Ну ладно, – сказала моя начальница. – Давай договариваться о сроках. Когда приступишь?

– Да хоть завтра!

– Прекрасно. График у тебя будет скользящий: два через два. Рабочий день с семи утра до семи вечера. Успеешь к семи приехать? Живешь-то где? Далеко?

– Нет, – ответила я. – Возле Университета.

– Хорошее место, – одобрила начальница. – Ладно, давай свой паспорт и трудовую книжку.

– Паспорт вот, а трудовой книжки у меня нет.

– Никогда раньше не работала? – удивилась Валентина Ивановна.

– Работала, но без оформления.

– На мужа, что ли?

Я промолчала.

– Ладно, – сжалилась начальница. – Нет так нет, не страшно. Заведем тебе книжку. – Она оглядела меня с головы до ног и озабоченно поделилась: – Знаешь, боюсь я тебя брать. Уж больно ты хлипкая. Работа тяжелая, справишься ли?

– Справлюсь! – заверила я. – Еще как справлюсь! Вы не смотрите, что я худая, – я жилистая! Не волнуйтесь, не подведу!

Валентина Ивановна еще раз оглядела меня с головы до ног и сдалась:

– Ну ладно. Сделаешь в шестом кабинете ксерокопию паспорта и можешь идти. А завтра ровно в семь – на работу.

– Приду, – пообещала я, срываясь с места.

– Смотри, проверю! – крикнула мне вслед начальница.

Прошло два дня.

Это были мои первые рабочие дни, и устала я так сильно, словно перепахала всю целину. Работы у дворника было действительно очень много, и работа была очень тяжелой.

В первый же день у меня на ладонях образовались кровавые мозоли от метлы и грабель, а плечи затекли от таскания тяжестей. В конце второго дня я вернулась домой в слезах и прокляла все на свете: свою авантюрную затею, дурацкую историю, в которую я вляпалась, цепь неприятностей, которая преследовала меня в течение последней недели…

«Может, плюнешь и уйдешь? Гори она синим пламенем, эта работа!» – сочувственно предложил внутренний голос-провокатор.

Но, поразмыслив, я стиснула зубы и решила пересилить первый капитулянтский порыв.

Если я сдамся при первых трудностях, то в дальнейшем мне уготована судьба домашней болонки. Я больше никогда не рискну самостоятельно пуститься в плавание. Конечно, очень заманчиво провести жизнь в тепле и уюте, но при этом нужно что-то есть и во что-то одеваться. Можно, конечно, перевалить решение всех проблем на Пашку, но существует одно большое «но». Если женщина соглашается быть домашней кошкой, то должна мириться со всеми минусами своего положения. Под хорошее настроение хозяин может почесать киску за ушами, а под плохое – пнуть ногой под хвост.

Нравится мне такая перспектива? Нет. Значит, стисну зубы, возьму себя в руки и буду работать.

Я собирала опавшую листву, складывала ее в мешки для мусора, драила подъезды, вывалила содержимое мусоропровода в общий контейнер и при этом ни на миг не приближалась к своей цели.

Зачем я сюда нанялась? Чтобы узнать что-то о человеке по имени Штефан Батори! Но пока мне неизвестен даже номер его квартиры!

Ничего, успокаивала я себя. Какое-то время должно уйти на установление внешних контактов. Жителям дома надо привыкнуть к моему лицу, я стану своей, родной. Вот тогда и постараюсь воспользоваться ситуацией. Одно дело, когда вас расспрашивает незнакомый человек. Совсем другое, когда вы сами останавливаетесь поболтать со знакомым дворником.

Да, нужно немного потерпеть. Для начала я взяла за привычку здороваться со всеми жильцами, пробегающими мимо меня. Некоторые отвечали на ходу, не глядя. Другие останавливались, задавали вопросы о том, кто я такая, новый дворник или новая уборщица, как долго буду работать, давно ли меня взяли?.. В общем, обычные житейские разговоры.

Я старалась отвечать обстоятельно и приветливо. Не скрывала того, что я москвичка, это только прибавляло мне доверия. Охала, жалуясь на жизнь и негодяя мужа, бросившего жену без копейки. В общем, к концу рабочей недели я заработала полное несгибание позвоночника, зато приобрела несколько хороших знакомых среди жильцов. Нужно ли говорить, что это были бабульки пенсионного возраста!

А сегодня!.. На такую удачу я даже не рассчитывала!

Но давайте по порядку.

Я, как обычно, прилетела на работу к семи утра. Первые дни я страшно мучилась оттого, что вставать приходится ни свет ни заря, но постепенно втянулась и привыкла. И даже стала находить в своем графике множество положительных моментов.

Во-первых, так рано на дороге нет пробок.

Во-вторых, у меня выработался четкий распорядок дня: в девять – сон, в половине шестого – подъем.

В-третьих, я так сильно уставала, что забыла о снотворных таблетках. Я проваливалась в сон, как проваливаются в охотничью яму: незаметно и неожиданно. И во сне меня не мучили никакие кошмары.

В-четвертых, я обрела неземной цвет лица. Мой обычный бледный оттенок кожи сменился здоровым розовым румянцем, между прочим, совершенно естественным, а не парижского производства!

И в-пятых, если трудотерапия стоила мне кровавых мозолей на руках, то почти атрофированные мышцы неожиданно воскресли и даже немного округлили костлявую конституцию.

В общем, разочарование первых дней уступало место здоровому прагматичному взгляду на вещи. Я радовалась, что чуть ли не впервые в жизни проявила характер. Причем сделала это безо всяких понуканий со стороны.

Короче говоря, жизнь моя обрела смысл, дня мне не хватало, начальство было мной довольно, жильцы почти привыкли видеть во мне своего, родного человека.

Вот и сегодня я прибежала на работу раньше на десять минут, чтобы успеть переодеться в смешную рабочую спецовку ярко-оранжевого цвета, которая надевалась на огромный стеганый тулуп. Впрочем, красоваться было не перед кем, и меня мой внешний вид вполне устраивал.

Чем еще хороша моя работа, так это тем, что можно думать о своем. Я привычно взялась за опавшую листву, прикидывая, как же все-таки узнать номер квартиры Штефана Батори, познакомиться с его соседями. Несмотря на то что дом сталинский и стены между квартирами массивные, все равно найдутся люди, которые что-то видели, что-то слышали, что-то знают… Меня интересовали любые мелочи, которые могли пролить свет на темную личность покойного, простите за плоский каламбур, с кем он общался, кто к нему приезжал, какие женщины посещали рокового красавца… В общем, интересовало все!

Я собрала опавшую листву, уложила ее в специальные пакеты для мусора. После этого методично обошла с тачкой все шесть подъездов, выгрузила содержимое мусоросборников, свезла его к общему контейнеру. Первое время меня тошнило от специфического запаха, я даже боялась упасть в обморок. Но через несколько дней перестала замечать подобные пустяки.

Правду говорят: человек привыкает ко всему. Даже к самым неприятным вещам. Впрочем, может быть, меня поддерживала мысль о том, что все эти трудности временные. Вот соберу сведения о роковом красавце и покину свой боевой пост.

Нет, не сразу, конечно! Предупрежу Валентину Ивановну заблаговременно, дам ей возможность найти человека на мое место. А то как-то непорядочно получается.

Размышляя таким образом, я столкнулась с начальницей нос к носу. Валентина Ивановна приходит на работу к восьми, потому что дома ей скучно, одиноко и некем руководить. Наша начальница – закоренелая холостячка. Она окинула меня одобрительным взглядом:

– А ты молодец, я даже не ожидала! Вид у тебя был какой-то… нерабочий… Такое ощущение, словно ты за всю свою жизнь ни разу тарелку не помыла.

– Серьезно? – поразилась я и пожала плечами. – Странно. С детства привыкла мыть за собой посуду.

– Да ты не оправдывайся, – добродушно заметила начальница. – Я уже поняла, что была не права. Ты женщина работящая. И убираешь добросовестно, и раньше времени домой не уходишь. Я уж не говорю о том, что приходишь ровно в семь утра!

Я не удержалась:

– Раньше.

– Что? – не поняла Валентина Ивановна.

– Я прихожу раньше семи. Чтобы успеть переодеться.

Начальница потрепала меня по плечу:

– Умница. Поговорю с шефом, пускай выпишет тебе премию. Небось деньги нужны?

– Еще как нужны! – ответила я честно.

– Вот и поощрим тебя в середине месяца, как добросовестного работника. Да, совсем из головы вон! Маш, хочешь подработать?

– Хочу, – ответила я. – А как?

Валентина Ивановна достала из сумки тяжелую связку ключей, показала их мне.

– Вот. У нас тут один тип живет… Одинокий мужик, хозяйством не занимается. В общем, у нас с ним договор: два раза в месяц в его доме проводить генеральную уборку. Сегодня у нас двадцать восьмое, пора убираться. А женщину, которая приходила к нему, радикулит замучил. Я как раз думала: кого бы попросить? А тут ты!

Валентина Ивановна закончила свой бессвязный монолог и с надеждой уставилась на меня.

– Ну как? – спросила она. – Сделаешь? Ты не думай, он хорошо платит! Сто баксов за раз!

– Сто баксов? – не поверила я.

– Вот именно! Считай, треть твоей зарплаты!

Я, конечно, сразу согласилась, только спросила, много ли уборки.

– Да нет, мужик дома почти не бывает. У Штефана двойное гражданство, он в России редко появляется.

Я сделала стойку, как охотничий пес, почуявший добычу.

– Что вы сказали? – переспросила я. – Как его зовут?

– Штефан, – повторила Валентина Ивановна. – Штефан Батори. Он венгр. Папаша его был партийным работником при старом режиме, Штефан учился в Москве. Кажется, в институте Мориса Тореза. Он журналист. Вечно мотается по всяким загранкам, командировкам…

Валентина Ивановна понизила голос, придвинулась ко мне вплотную.

– Я тебе скажу, такой самец!.. Ну, ты понимаешь… – Она многозначительно повела бровями. – К нему постоянно какие-то бабы таскаются, разные! И все красотки! – Валентина Ивановна поджала губы и признала: – Ну, в смысле внешности он и сам не подкачал. Красивый мужик, просто загляденье. И одет как картинка. Да-а-а… Кому все, а кому ничего…

Она еще немного покивала головой, отвечая каким-то своим, невысказанным мыслям. Потом спохватилась и спросила прежним деловым тоном:

– Ну что? Готова прийти на помощь братскому венгерскому народу?

Я с трудом проглотила слюну и тихо ответила, что всегда готова.

И мы пошли к последнему, шестому, подъезду.

Этот подъезд мне нравился больше всех остальных. Начнем с того, что он был угловым, поэтому на каждой площадке находилось всего две квартиры. Если учесть, что в доме семь этажей, и то, что на первом этаже квартир нет, то легко посчитать количество соседей: двенадцать семей. Это значит, что каждый человек знал своих соседей в лицо и по имени. Очень ценное преимущество в разобщенной московской жизни.

Во-вторых, этот подъезд был самым чистым и ухоженным в доме. Нет, в остальных квартирах тоже не свиньи жили. Дом, в общем, населен благополучными людьми, но этот подъезд выделялся даже на их фоне.

Меня сразу поразил идеальный порядок возле мусоропровода. Никто не позволял себе просыпать содержимое мусорного ведра мимо отверстия и гордо удалиться, оставив картофельные очистки на полу. На каждой площадке стояли венички с совочками, и жильцы не гнушались ими пользоваться.

Еще меня поразило огромное количество живых цветов на лестничных клетках. Это был не подъезд, а какая-то удивительная оранжерея. Причем никому не приходило в голову стряхивать пепел в цветочные горшки; для курящих отводились специальные уголки с красивыми пепельницами и удобными угловыми диванчиками.

В общем, это был нормальный европейский подъезд, увы, нехарактерный для московских домов. И конечно, роковой красавец Штефан Батори должен жить именно в таком ухоженном цивильном месте.

Мы с Валентиной Ивановной поднялись на третий этаж, остановились у бронированной двери. Я механически отметила, что у нас дома точно такая же. Может, и ключи у нас одинаковые? Тогда понятно, каким образом Штефан попал в мой дом!

Да нет, не может быть. На фирме меня заверили, что не существует одинаковых замков в дверях этого типа. Хотя стоит ли доверять заявлениям рекламного типа?

– Квартира большая, – предупредила начальница, отпирая дверь. – Я долго тут торчать не смогу. Сама-то справишься?

Я кивнула, не в силах произнести ни одного слова. Дверь распахнулась, из коридора на меня повеяло запахом ароматизированного табака и дорогой туалетной воды.

– Входи, – пригласила меня начальница.

И я ступила в полумрак просторной прихожей, как на запретную вражескую территорию.

Впереди расстилалось неизвестное минное поле.

Из прихожей в квартиру вели три двери. Валентина Ивановна отворила крайнюю правую.

Я заглянула в комнату – это был кабинет, – но от волнения ничего толком не разглядела.

– Штефан ненавидит пыль, – продолжала Валентина Ивановна. – Как следует протрешь всю мебель, стол тоже нужно отполировать. Боже тебя упаси перекладывать бумаги! Подняла, вытерла, положила, как лежали. Иначе Штефан нам голову оторвет. Поняла?

Я хотела сказать, что Штефан уже никому ничего не оторвет, но вовремя спохватилась и промолчала.

Мы миновали огромную квадратную прихожую с роскошным ковром посередине и вошли в просторную гостиную. Валентина Ивановна окинула ее опытным взглядом и сказала:

– Ну, тут работы немного. Как видишь, все на своих местах, никакого бардака. Тебе повезло. Иногда Штефан устраивает посиделки, после которых сюда войти страшно. А сегодня просто идеальный порядок. Надо же, не успел нагадить. Видимо, мотался по своим командировкам.

Третья комната была отведена под роскошную, я бы даже сказала, кокетливую спальню. Валентина Ивановна взглядом указала мне на игривую акварель в духе Ватто, висевшую над кроватью, и многозначительно хмыкнула:

– Чуешь, какое место в квартире самое главное? Говорю же: самец, каких мало. Айда на кухню.

Длинный коридор привел нас на кухню: современная мебель, отличная техника. Здесь тоже царил образцовый порядок, только в раковине стояла чашка с засохшими коричневыми разводами.

– Ну, мать, – сказала начальница, – повезло тебе. Получишь сто долларов, можно сказать, на халяву. Значит, так: протрешь пыль, почистишь ковры и мягкую мебель. Кстати, где-то я видела у него пылесос…

Валентина Ивановна вышла в коридор, открыла дверь кладовки.

– Маша! Вот пылесос. Пользоваться таким умеешь?

Я присмотрелась. Новая модель моющего пылесоса, у меня дома точно такая же. Я ответила, что умею.

– Вот и славно – обрадовалась Валентина Ивановна. – Значит, так: уберешься, закроешь квартиру на все замки, ключи принесешь мне, и я сразу расплачусь. Штефан деньги на уборку оставляет за месяц вперед, как раз последняя сотня в сейфе лежит. Интересно, куда он пропал? Должен еще деньжат подкинуть… Ну ладно, это ерунда. Ты все поняла?

Я кивнула. Почему-то разговаривать в этой огромной квартире было немного страшно. Мне казалось, что дух Штефана находится рядом и насмешливо смотрит на мою испуганную физиономию.

Валентина Ивановна еще раз обвела взглядом высокие потолки, поделилась со мной мыслями:

– Нехилая квартирка. Ее в советское время дали папаше Штефана. Ну, тому венгерскому партайгеноссе.

– А где он сейчас? – спросила я.

– На том свете. Давно помер. Говорят, его жена убила. – Казалось, начальница была очень довольна тем, какое впечатление произвел на меня ее рассказ, и продолжила: – Мне кто-то из соседей говорил. Вроде приревновала она его к какой-то бабе, ну и пырнула ножом. Видно, тоже был кобель, каких мало. Историю замяли, мужика похоронили с партийными почестями. Помнишь, как раньше в газетах писали: «Смерть нежданно вырвала из наших рядов…» – Валентина Ивановна посмотрела на меня и спохватилась: – Хотя ты не помнишь. Маленькая была.

Я кивнула и вернула начальницу к прежней теме:

– А что сталось с его женой?

– Жену отправили в какую-то закрытую лечебницу для нервнобольных. Там она и померла лет пять назад.

Я выслушала историю с напряженным вниманием.

– Как давно это было? – спросила я.

– Что именно?

– Ну, когда погиб этот партайгеноссе?

– Не знаю, давно, наверное. Может, еще в восьмидесятые. – Валентина Ивановна пожала плечами и закруглила тему: – Да ладно, какая разница? Главное, ты убери как следует, чтобы ни пылинки, ни соринки. Добро?

Процокали ее каблучки по паркету, громко хлопнула массивная дверь, отсекая меня от остального мира.

Я вздрогнула, затравленно огляделась вокруг.

Солнечные лучи длинными рапирами пронзали большое окно, пылинки плясали в них, как феи на радуге. Царила полная, абсолютная тишина, молчание завораживало и тревожило.

Я робко покашляла, отгоняя страх. Почему мне все время кажется, что за моей спиной кто-то стоит?

Немного помедлив, я резко обернулась: никого. Как и следовало ожидать.

– Плохо твое дело, девочка моя, – сказала я вслух. – Есть такая болезнь: невроз.

Мне никто не ответил.

Я скинула с себя тяжелое дворницкое облачение. Подошла к раковине, открыла воду, тщательно вымыла чашку. Открыла висячий шкафчик над мойкой, где обычно хранится кухонная посуда. Если я не ошибаюсь, то чашку нужно поставить именно сюда.

Шкафчик был забит посудой. Хорошей, дорогой, но ей было далеко до нашего мейсенского фарфора. Добротный новодел, не более того.

Я ощутила легкую гордость хоть за какое-то свое превосходство. Впрочем, тут же подавила это недостойное чувство, перекрыла воду и пошла в кабинет. Как там сказала Валентина Ивановна? «Не перекладывай бумаги, а то Штефан голову оторвет…»

Глупости. Штефану его бумаги уже не понадобятся, а мне могут очень даже пригодиться. Значит, пойду и внимательно просмотрю их. Почему в комнате так темно? Склеп какой-то! А все потому, что жалюзи на окнах опущены. Я подошла к окну, нашла регулятор и пустила в комнату поток солнечного света. Страх немедленно отступил в темные пещеры подсознания, кабинет стал казаться светлым и радостным.

Я села за письменный стол, устроилась в глубоком кожаном кресле на колесиках. Удобная вещь. Может, прикупить такую же? Но представила такое кресло в своей квартире и тихо засмеялась.

Нет, не стоит. Интересно, куда я его поставлю? Рядом с секретером времен Людовика Шестнадцатого? Такое кресло хорошо смотрится только рядом с современной мебелью, той, что стоит в кабинете Штефана.

Бумаг на столе немного. Еще какие-то коробки с дискетами, плоский компьютерный монитор, деревянная кружка с ручками и карандашами, в углу – прозрачные папки с распечатанным материалом. Интересно, что там?

Я подтянула к себе папку, открыла ее. Написано не по-русски. И даже не по-английски. Видимо, Штефан писал на своем родном языке: венгерском. Увы! Я включила компьютер, придвинула к себе клавиатуру.

Через минуту на мониторе возникла непонятная надпись, из которой я поняла только одно слово: Password. Компьютер требовал ввести пароль.

Я подумала и напечатала в окошечке «Штефан». Компьютер отказался признать его правильным. Какие еще есть идеи? Да никаких! Слишком мало я знаю о человеке по имени Штефан Батори, чтобы что-то предполагать.

Пришлось выключить машину варварским способом: через сеть. Если бы Штефан был жив, то сразу обнаружил бы, что в его компьютере кто-то копался. Но поскольку хозяин этой машины уже никогда не сможет ею воспользоваться, будем считать, я ее не включала.

Я побарабанила пальцами по столешнице, еще раз огляделась кругом. Неужели не найду ничего интересного? Мое внимание привлекла табличка, висевшая на стене между двумя окнами. Я подошла к простенку, сняла табличку с гвоздя. Села в кресло и положила табличку на стол.

Написано не по-русски, но что это такое, догадаться несложно: генеалогическое древо. На самом верху значилось имя, выведенное старинной готической вязью. Я прочла его как «Матиаш». Видимо, так звали основателя рода. Над буквой «М» была нарисована корона, выглядевшая словно зеркальное отражение самой буквы. Смотрелось красиво. Интересно, что означает этот знак? Просто украшение, или…

Или основатель рода, неизвестный мне Матиаш действительно носил корону? Не знаю, не знаю… Нужно полистать справочники по истории Венгрии. Вполне возможно, что был у венгров такой король.

Генеалогическое древо имело странную форму, похожую на острие копья. Расширенное наверху, оно с каждой строчкой становилось все уже, пока не сошлось внизу на одном-единственном имени. Я наклонилась ближе; солнечные блики играли на стекле, покрывавшем надпись, и разглядеть последнее имя было трудно.

Но я все-таки прочитала последнюю запись. Медленно откинулась на спинку кресла и несколько минут после этого просидела в оцепенении, глядя в стену перед собой.

Последним в роду значился Штефан Батори.

Через какое-то время я пришла в себя. Еще раз осмотрела табличку, зачем-то подышала на стекло и протерла его рукавом. И правильно сделала. Выяснилось, что рядом с именем Штефана когда-то было написано еще одно имя. Потом его тщательно стерли, да так, что не осталось даже намека на буквы. Видимо, паршивая овца в роду, которую прокляли, лишили наследства или что-то еще в этом духе.

Я повесила табличку на место, постояла перед ней, как перед памятником.

Что же это получается? Человек, которого мы с Катериной утопили в пруду, – последний представитель королевского рода? Сознание отказывалось принимать этот факт. Какой он королевский наследник?! Папаша Штефана состоял в венгерской компартии! Разве это совместимо с королевским саном?

Хотя… похожее бывало. Некоторые аристократы, дабы сохранить жизнь, шли на компромиссы с любой властью. Даже с властью, которую они втайне презирали. Пример? Пожалуйста! Граф Алексей Николаевич Толстой.

Принял революцию, так сказать, с потрохами. И всячески обслуживал интересы новой власти, за что получил возможность жить так же барственно, как и раньше. Он даже сохранил прежних слуг.

Говорят, что дверь особняка Толстого всегда открывал старый сморщенный лакей в парадной ливрее, напудренном парике и белых перчатках. Посетители, увидевшие это чудо, впадали в ступор. Особенно после того, как «чудо» открывало рот и скрипучим голосом выдавало следующий текст: «Их сиятельство изволили отбыть на заседание Малого Совнаркома!»

Вот такие коллизии случались в российской истории. Да и не только в российской. Если покопаться в истории Французской революции 1789 года, то подобных коллизий тоже отыщется немало. Например, Шодерло де Лакло, автор знаменитых «Опасных связей», перешедший на службу к захватившему власть народу. Не знаю, какие причины двигали потомственным аристократом, знаю только, что человек он был талантливый и яркий. А «Опасные связи», по-моему, великолепная книга на все времена, независимо от того, кто в оные правит.

Выходит, Штефан Батори происходит из королевского рода?

Может, и так. А может, это дань нынешнему увлечению. Стало модно искать в собственных корнях голубую кровь. Люди, которые еще вчера гордились родством с сельской беднотой и рабочим классом, сегодня, не смущаясь, ведут свой род от Бельских, Романовых и Юсуповых. Вполне возможно, что роковой красавец Штефан Батори не чужд подобного снобизма. И король Матиаш – это только плод его воспаленного воображения.

Я вернулась в коридор, достала из кладовки пылесос и приступила к уборке.

Да, грустно получается. Вот я и попала в квартиру «своего» покойника. А что выяснила? Да ровным счетом ничего! Только то, что Штефан либо претендует на родство с венгерскими королями, либо действительно имеет к ним отношение. Проливает это хотя бы какой-то свет на таинственную смерть красавца в моей квартире? Никоим образом!

Печально, печально…

Я быстро привела в порядок кабинет. В гостиной мебели было немного, так что уборка отняла у меня не больше получаса. Я тщательно протерла все деревянные поверхности, словно Штефан на самом деле мог предъявить мне претензии за некачественную работу. Ну что поделаешь? Не привыкла я получать деньги просто так!

Никаких интересных вещей здесь я для себя не обнаружила.

Уже совсем пав духом, я перешла в спальню. Постояла в дверях, рассматривая роскошную мебель, громадную кровать, дорогое атласное покрывало, изящные статуэтки на туалетном столике, игривую акварель на стене…

Права была Валентина Ивановна, именно эта комната в квартире самая главная!

Я не удержалась. Подошла к туалетному столику, открыла многочисленные ящички. Как и следовало ожидать, роковой красавец заботился о своей внешности. И ни в чем себе, любимому, не отказывал.

Столик был набит упаковками с дорогой туалетной водой. Надо полагать, подарки женщин. Что ж, следует признать, что женщины Штефана на нем не экономили. Например, вот эта коробочка «Джорналс мен» стоит почти триста долларов. Хорошая туалетная вода, даже очень хорошая. Я хотела купить такую Пашке, но у меня не хватило денег.

Еще здесь стояли баночки с различными мужскими кремами и средствами для ухода за усами и бровями. Есть, оказывается, и такая мужская косметика. Усы Штефан не носил, а вот брови у него были роскошные, соболиные. Надо же, оказывается, он их холил и лелеял! Впрочем, у каждого человека есть свои слабости.

Я отдраила туалетный столик, полюбовалась изящными статуэтками балерин, сделанными по эскизам Дега. Затем подошла поближе к кровати. Тут меня ждал сюрприз. На ночной тумбочке лежала книга, очевидно, оставленная Штефаном. Интересно, что читал роковой красавец незадолго до своей смерти?

Я взяла книгу. Слава богу, написано по-русски. «Венгерские исторические хроники». Выходит, Штефан увлекался историей родного края. Похвально, похвально! Честно говоря, я рассчитывала увидеть на его ночном столике последний номер «Плейбоя».

Я присела на край кровати, полистала книгу. Блестящая обложка заскользила под пальцами, и я чуть не выронила книгу из рук. Дернулась, ухватила переплет уже в воздухе. Мягко прошелестели страницы, и на пол плавно спикировала фотография, хранившаяся между ними. Упала вниз лицом и осталась лежать на сияющем паркете.

Заинтригованная сверх всякой меры, я подняла снимок. Интересно, чью фотографию Штефан хранит на почетном месте? Не скажу, что «рядом с сердцем», зато рядом с кроватью!

Я бросила на фото только один взгляд, вскочила, и фотография второй раз полетела на пол.

– Не может быть! – сказала я вслух. Мне ответила насмешливая тишина.

Это была моя фотография.

Старое фото, которое мы с Катькой сделали в день окончания школы. Как сейчас помню: у меня было три таких снимка. Один я отдала Катерине, а она взамен отдала мне свой. Второй мама вложила в наш семейный фотоальбом. А третий стоял у меня на письменном столе. После свадьбы Пашка выпросил его и сунул за пластиковую рамочку своего бумажника.

Каким образом моя фотография могла оказаться в этом доме?!

Я пригляделась, и мне показалось, что это не я, а женщина, похожая на меня. Та самая, которая приходила в мой дом. Та самая женщина, которая была в магазине вместе со Штефаном. Та самая незнакомка, сходство с которой сулит мне большие неприятности.

Я присела, подняла фотографию, тщательно ее осмотрела.

Вот режьте меня на части, но я ничего не понимаю! Если это не я, а мой двойник в юности, то почему у моего двойника точно такая же кофточка, которая была на мне в тот день? И почему она сидит в той же позе, что и я? И почему…

Я положила фотографию в карман брюк, одернула рабочий свитер. Здесь этот снимок оставлять нельзя. Не знаю, каким образом он оказался у Штефана, но это легко установить. Посмотрю в Катькином альбоме, потом в Пашкином бумажнике. И если не обнаружу, это будет означать…

Я остановилась. Что это будет означать? Да ровным счетом ничего! Пашка мог потерять снимок, то же самое могло случиться с Катериной! А Штефан мог его просто найти!..

Нет, не складывается. Предположим, вы нашли на улице фото постороннего человека. Станете вы хранить этот снимок как семейную реликвию? Принесете домой, вложите в книгу, которую читаете?.. Нет? Вот и я думаю, что нет.

И потом, я же прекрасно помню, как Штефан приходил на набережную. Разговаривал он не со мной, а с Тепляковым, но могу дать голову на отсечение, что приходил туда только из-за меня!

Я закрыла глаза и припомнила красивое лицо с широкими нахмуренными бровями. Вспомнила мрачный взгляд исподлобья, и главное – вспомнила свое ощущение от этого взгляда: будто напоролась на колючую проволоку.

Да. Штефан приходил, чтобы посмотреть на меня. Зачем ему это понадобилось? Чтобы получше загримировать под меня двойника?

Не верю. Он смотрел на меня не изучающим взглядом. Он смотрел на меня, как смотрят на врага. Господи, да что я ему сделала?

Я не выдержала напряжения и громко повторила в пустоту:

– Что я тебе сделала?!

Мне снова никто не ответил. Только из кабинета внезапно раздался странный звук: словно упала на пол деревяшка.

Я застыла на месте. Надо проверить, что упало. Страшно…

Я пересилила себя и осторожно пошла навстречу неизвестности.

Приоткрыла дверь кабинета. На полу, возле книжного шкафа, лежала круглая деревянная ваза. Хорошо помню: она стояла на полке, причем далеко от края. Интересно, как она могла упасть?

На полу рядом с вазой были разбросаны выпавшие из нее предметы: записная книжка и связка ключей.

Первым делом мое внимание сосредоточилось на записной книжке. Я осторожно, двумя пальцами взяла ее за самый край кожаного перелета, положила на колени. Открыла наугад, проглядела записи, сделанные на русском языке: сплошь женские имена и номера телефонов. Понятно, донжуанский список. Нужно забрать его с собой и хорошенько проработать на досуге.

Затем я подняла с пола ключи, осмотрела и их. Что это? Запасная связка? Вряд ли. Ключи не похожи на те, которыми Валентина Ивановна открывала дверь. К тому же отсутствует ключ от английского замка. Интересно, сколько квартир у Штефана в Москве? А может, это связка от квартиры в Будапеште? Наверняка роковой красавец имел квартиру на родине!

Да, но зачем хранить ключи от дома в другой стране? Нормальные люди держат запасную связку поближе к дому. Например, у соседей или у друзей. Или у любовниц. Ну, в общем, там, где их быстро взять в случае необходимости. А так что получается? Потерял Штефан ключи от своей будапештской квартиры, покупает билет в Москву, летит сюда, забирает ключи. После чего возвращается в Венгрию и отпирает дверь своей тамошней квартиры.

Бред! Если ключи хранятся в Москве, то и дверь, которую они отпирают, должна быть здесь.

Я в задумчивости покрутила связку на пальце. Брать, не брать? Решила, что если возьму, хуже не будет.

Через час я закончила свои дела, убрала пылесос в кладовку, надела спецодежду, затем вернулась в спальню и прихватила «Венгерские исторические хроники». Посмотрим, что заинтересовало Штефана в книге, которую он читал перед смертью. Возможно, это как-то поможет мне в расследовании. Я спрятала книгу под тулуп, понимая, что совершаю банальное воровство, а что делать? Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!

Я прошлась по комнатам, проверила, все ли в порядке. Квартира сияла сказочной чистотой. На мгновение мне стало грустно оттого, что Штефан уже никогда не сможет сюда вернуться. Но моей вины в этом нет.

Я подошла к двери, взяла ключи, брошенные Валентиной Ивановной возле вешалки, тщательно заперла все замки и, не вызывая лифта, побежала вниз.

– Закончила? – спросила меня начальница, когда я постучала в открытую дверь ее кабинета.

Валентина Ивановна, как обычно, сидела за столом и смотрела в монитор. Сначала я заподозрила, что она играет в компьютерные игры, но когда подошла поближе, то увидела на экране таблицу с именами и цифрами. Ясно. Деловая документация.

– Закончила, – отрапортовала я, выкладывая ключи Штефана на стол.

– Ничего не разбила? Вот и хорошо.

Валентина Ивановна открыла сейф, вмонтированный в стену, бросила в него связку ключей, достала стодолларовую банкноту, протянула мне.

Я замялась, глядя на купюру с портретом американского президента. Отчего-то мне показалось, что я не имею права ее брать.

– В чем дело? – удивилась Валентина Ивановна.

Но на этот вопрос я не могла ответить даже себе самой. Просто не хотела брать деньги Штефана, и все тут!

– Может, не стоит? – сказала я нерешительно. – Там работы было – кот наплакал.

Валентина Ивановна поднялась из-за стола, подошла ко мне и решительно сунула деньги в карман тулупа.

– Это не твоего ума дело! – отрезала она. – Хозяин установил таксу – значит, бери. Мало работы, много работы, какая разница? Ты трудилась! А Штефан, между прочим, от потери ста долларов не обеднеет! Богатый мужик! Ну что я тебе рассказываю, ты сама видела. И не делай такое лицо! Ты эти деньги заработала, а не украла! Понятно? Все, иди работай, – завершила беседу Валентина Ивановна.

И я побрела исполнять свои трудовые обязанности.

В семь часов я переоделась, переложила в сумку трофеи, добытые в квартире Штефана. Попрощалась с коллегами и охранником у ворот. Вышла из арки и влилась в людской поток, двигавшийся к метро.

По дороге я размышляла о том странном чувстве, которое вызвали у меня деньги Штефана. Интересно, почему мне было так неприятно их брать? Я что, испытываю к венгерскому красавцу личную неприязнь? Как сказал в «Мимино» гениальный актер Мкртчян: «Слушай, такую личную неприязнь испытываю к потерпевшему, что даже кушать не могу!»

Ну, не знаю, не знаю. Повод для неприязни к потерпевшему у меня, конечно, есть. Создал массу сложностей, среди которых главная: как мне объяснить мужу присутствие в доме постороннего мужчины? Да еще и мертвого!

Я нервно усмехнулась.

Да, это, конечно, основательный повод для неприязни. Но что-то подсказывало, что моя неприязнь к потерпевшему не идет ни в какое сравнение с неприязнью, которую испытывал ко мне он. Да что там неприязнь! Потерпевший меня ненавидел! Будем называть вещи своими именами!

Это как нужно ненавидеть человека, чтобы прийти к нему домой и умереть прямо на его кухне! Какая-то извращенная форма ненависти, честное слово!

И вдруг я замерла на месте. А замерла потому, что вспомнила огромное количество туалетной воды и средства для ухода за бровями, виденных в спальне Штефана. Думаете, я сошла с ума? При чем тут вся эта ерунда? Объясняю.

Вся эта ерунда означает, что относился к себе человек трепетно. Не мог мужчина, любовно холивший собственные брови, покончить жизнь самоубийством! Да еще на чужой кухне! Ну никак не мог! Что же это значит? А означает это только одно: Штефан не кончал жизнь самоубийством. Его убили и после этого перенесли на кухню.

Так сказать, небольшой сюрприз к моему пробуждению. Господи, как же я раньше до этого не додумалась?!

Меня подтолкнули в спину. Женский голос язвительно осведомился, не сплю ли я. Я пришла в себя. Оказывается, меня окружала толпа людей, двигавшихся к эскалатору. Люди за моей спиной возмущенно роптали. Все они, усталые, возвращались с работы, все были раздражены и обидчивы. Поэтому я не стала вступать в полемику.

До дома я добралась, как обычно, за полчаса. Все-таки очень удобно, что не надо пользоваться наземным транспортом. В час пик попасть в пробку так же просто, как чихнуть.

И, словно в доказательство, я немедленно чихнула. Простыла, что ли? Кстати, о простуде.

Я достала из сумки мобильник, набрала номер регистратуры. Эту процедуру я проделывала каждый день. А вы решили, что за своими хлопотами я забыла о подруге? Плохо вы меня знаете!

Дежурная ответила привычным казенным голосом. Я набрала в грудь побольше воздуха и выдала заученный текст:

– Я хотела узнать о состоянии Востряковой Катерины. Она находится в реанимации с двусторонней пневмонией.

Дежурная пошуршала бумажками, постучала по компьютерной клавиатуре. Помедлила и спросила:

– А вы ей кто?

– Сестра, – ответила я, не раздумывая ни минуты, и тут же пошла в атаку: – Ей стало хуже, да? Умоляю, ничего не скрывайте!

– Да подождите вы! – перебила меня дежурная. – Вот паникерша, слова сказать нельзя! Я хотела сообщить, что с завтрашнего дня ваша сестра переводится в обычную палату. Можете ее навещать.

Я обрадовалась. Наконец-то увижу Катьку! Я очень соскучилась по подруге. Кажется, тучи над моей головой начинают понемногу рассеиваться. Во всяком случае, мне хочется думать, что Катькино выздоровление – добрый знак. Я даже начала потихоньку напевать себе под нос. Дошла до подъезда, достала ключи…

– Маша!

Я вздрогнула от испуга и выронила связку. Обернулась на голос и увидела нашего местного бомжа. Васек – существо совершенно безобидное, и жители дома его подкармливают в меру возможностей. А еще Васек всегда прилично одет, потому что жильцы снабжают его ненужным барахлом. Васек держит свой гардероб в камере хранения Киевского вокзала и по мере надобности сдает в стирку одни вещи и переодевается в другие. Так что выглядит он благообразно, и вы можете принять его за полноценного члена общества. Если, конечно, страдаете насморком.

Васек подобрал мои ключи и протянул мне.

– Спасибо, – сказала я и спросила: – Ты голодный?

– Есть немного, – признался он. – Утром Нина Ивановна пирожками угостила, только у меня их отобрала братва с соседнего двора. Им закусить было нечем.

– Так ты целый день ничего не ел?

Не знаю, как вы, а я всегда вздрагиваю, когда слышу, что человек страдает от голода в обществе сытых.

– Пошли, – сказала я, открывая подъезд. – Накормлю, чем бог послал.

– Маш, может, денег дашь? – нерешительно попросил Васек.

Я вздохнула. Поругать и отказать? Ясно, что Васек хочет выпить. Впрочем, кто я такая, чтобы его судить? Я достала кошелек. Васек деликатно отвернулся. О! Вот и нашлось применение деньгам Штефана! Просто удивительно, до чего мне не хотелось их брать! Даже невольно отложила банкноту в пустое отделение, чтобы не смешивать со своими деньгами!

Я протянула стольник Ваське, но тот взглянул на купюру и замер, не дотронувшись до нее.

– Маш, ты ошиблась. Это сто долларов.

– И что? – насмешливо спросила я. – Ты доллары не принимаешь?

– Не знаю, мне пока не предлагали, – простодушно ответил Васек.

Мне стало стыдно за свой неуместный сарказм.

– Извини. Я знаю, что это сто долларов. Даю тебе их совершенно сознательно. Бери.

Васек захлопал глазами, но с места не двинулся.

«Какие-то проклятые деньги, – подумала я. – Даже бомж ими брезгует».

– Маш, разменяй их в обменнике, – попросил Васек. – У меня документов нет.

Я тяжело вздохнула. Может, выдать Ваське рублевый эквивалент, а проклятые доллары разменять завтра? Устала до чертиков, сил нет тащиться в обменник!

Но деньги Штефана жгли мне руки, и я наплевала на усталость. Бросила кошелек в сумку и согласилась идти.

– Давай сумку понесу, – предложил благодарный Васек.

Я протянула ему сумку, хотя она была нетяжелой. Мне не хотелось, чтобы мой отказ выглядел так, словно я Ваське не доверяю. Не люблю обижать людей. Тем более таких, как Васек, и без того обиженных жизнью.

– Крепче держи, – сказала я. – Там документы.

– Не бойся, не потеряю, – пообещал Васька.

Мы дошли до ближайшего обменника. Васек остался ждать снаружи, я взяла у него сумку и вошла в маленькое помещение. Положила проклятую сотню в плавающий железный ящик. Кассирша проверила бумажку под каким-то прибором, отложила в сторону. Купюра смешалась с остальными зелеными братьями и сестрами, а я почувствовала, как внутри меня разжалась цепкая лапа.

Слава богу, избавилась от денег Штефана!

Я вышла из обменника и отдала Ваське рублевые купюры.

– Машуня, спасибо тебе!

– Не за что. Умоляю, не напейся до смерти! А то я себе не прощу.

Васек стыдливо отвел глаза в сторону.

– Не напьюсь. Давай сумку до дома донесу.

Ясное дело, хочет меня отблагодарить. Я позволила ему взять сумку, и мы пошли домой. По дороге я вспомнила о двойнике, которого видела Нина Ивановна. Может, эту женщину видела не только соседка, но и местные бомжи? И я спросила Васька, не видел ли он во дворе женщину, похожую на меня?

– Это ту, которая над тобой квартиру снимает?

Я остановилась. Если бы в эту минуту началось землетрясение, я бы его не заметила.

– Что ты сказал?

– Я говорю – видел. Она снимает квартиру прямо над тобой.

Я приложила руку к горлу. Отчего-то мне стало трудно дышать. Постояла, проглотила спазм. Мы молча дошли до подъезда, и Васек протянул мне сумку.

– Ну, я побежал.

Я схватила его за рукав. Васек заплясал на месте от нетерпения. Его распирало от желания выпить, тем более что желание совпадало с возможностями. Я сделала вид, что не замечаю его состояния, и сказала, что у меня к нему серьезное дело.

– Ну, Ма-аш… Давай завтра…

– Нет! – отрезала я. – Завтра ты будешь опохмеляться, и послезавтра тоже. И вообще, с такой суммой не скоро придешь в сознание. А мне нужно срочно, понял?

Мы поднялись на мой этаж, я отперла дверь. Надо же, опять забыла перед уходом поставить квартиру на сигнализацию!

– Входи, – пригласила я.

– Прямо в квартиру? – Васек робко замер у порога. Я подтолкнула его вперед, заперла дверь, сунула ключ в карман. На всякий случай, если гость надумает удрать.

– Разувайся. Поужинаем.

– Маш, давай я потом поем. Ты ужинай, а я тут подожду, – заскулил Васек, смущенный необычным предложением.

– Разувайся и топай в ванную мыть руки! – приказала я.

Васек вылез из своих вполне приличных туфель. Снял куртку, огляделся в поисках места, куда бы ее пристроить. На вешалку не повесил, положил прямо на пол. Я сделала вид, что ничего не заметила: не знаю, как у нашего бомжа обстоит дело с насекомыми.

Я распахнула дверь ванной, протянула Ваське полотенце, которое я собиралась пустить на тряпочки. Скажете, некрасиво? Может, и так. Но от Васьки шел такой запах, что поступить по-другому я просто не смогла.

Васька вымыл руки под моим наблюдением, тщательно вытер их выданным полотенцем. Я усадила его на стул в кухне, поставила на плиту кастрюлю с борщом. Достала из холодильника ветчину, овощи, сыр, нарезала хлеб.

Бомж следил за приготовлением жадными голодными глазами. Я подтолкнула к нему тарелку с закуской, и Васек немедленно набил рот ветчиной.

– Не торопись, я у тебя ничего не отниму.

Васек немного снизил темп. Я достала из шкафчика глубокую фарфоровую тарелку. Видела бы эту картину моя мама! Бомж, хлебающий борщ из тарелки мейсенского фарфора!

А впрочем, что ж он, не человек, что ли? Человек, только несчастный. Я без колебаний поставила тарелку перед Васьком. Шмякнула в нее щедрую порцию сметаны.

– Сто лет не ел борщ, – признался Васек и потянулся за куском сыра.

– Ну вот, а ты идти не хотел.

Я немного помедлила, давая гостю возможность заморить червячка. Но долго выдержать не смогла и спросила:

– Значит, ты ее видел?

– Кого? – не сразу сообразил Васек. – А-а-а! Ты про ту бабу!

– Про нее. Кстати, почему ты решил, что это посторонняя баба, а не я? Соседка приняла ее за меня.

– А я видел, как она открывала дверь квартиры. – Васек ткнул пальцем в потолок. – Я на лестнице грелся. Она вышла из лифта, увидела меня и сразу очки надела. Большие такие, в пол-лица. Только я все равно понял, что это не ты.

– Как ты это понял? Лицо не похоже?

Васек пожал плечами:

– Да нет. Лицо как раз похоже. Просто она накрашена сильно, а ты косметикой почти не пользуешься. И еще знаешь что? По-моему, на ней был парик. Форма очень похожа на твою прическу, только сами волосы… Не знаю, как сказать. По-моему, они не живые. Прямо как у куклы.

Я задумалась. Прошла минута, другая…

– Закипел, – деликатно напомнил Васек.

Я разлила по тарелкам огненный борщ. Васек схватил ложку и с энтузиазмом приступил к трапезе. У меня же аппетит пропал при мысли о том, как близко от меня была разгадка.

Интересно, кто сдает эту квартиру? Найти хозяина, наверное, не составит большого труда. Соседи должны знать, кому она принадлежит. А если я узнаю, кто хозяин, то смогу узнать, кто квартирант.

Васек осторожно постукивал ложкой по краю пустой тарелки. Я предложила добавки, и гость тут же согласился.

Я налила тарелку до краев, осторожно донесла ее до стола.

– Ешь на здоровье. Скажи, а кто-нибудь еще приходил в ту квартиру?

Васек энергично закивал, оторвался от борща и сказал, что часто видел какого-то мужика.

Сердце совершило стремительный кульбит и вернулось на место.

– Мужика? Какого мужика?

– Шикарный мужик. Красивый такой… Всегда в классном костюме, на шикарной тачке. В общем, олигарх.

– А какой он из себя? Черноволосый, да? – спросила я.

Васек снова энергично закивал:

– Угу. Волосы длинные, как у бабы, до плеч. Брови такие широкие, густые. Лицо сердитым кажется. А так он ничего. Да что я рассказываю, ты же его знаешь!

Я подпрыгнула на месте.

– Я знаю?! С чего ты взял?

– А он у меня спросил номер твоей квартиры. Где, спрашивает, квартира Марии Светловой? Ну, я ему показал.

Я взялась рукой за ворот свитера, потянула его вперед, потом в сторону.

– Он поблагодарил. Денег дал. Стольник в рублях.

– Значит, он спросил номер моей квартиры, а сам ходил в ту, которая этажом выше, – уточнила я.

Васек перестал есть и растерянно спросил:

– Слушай, правда… Зачем тогда про тебя спрашивал?

Я не ответила. Встала из-за стола, включила чайник, взяла чашки. Расставила на столе чашки, конфеты, печенье, сахарницу. Забрала у Васьки тарелку, спросила для очистки совести:

– Может, еще?

Васек нежно погладил живот, сказал, что наелся.

Зазвонил телефон. Я схватила трубку и услышала слабый Катькин голос:

– Маша…

– Катюша! Как ты там?

Глаза немедленно стали мокрыми. Я отвернулась от гостя и вышла в коридор.

– Лучше всех, – ответила подруга. – Правда, чуть не подохла, но это не считается.

– Я бы с тебя шкуру сняла, если б ты подохла!

– Я тоже так подумала. Маш, ты завтра будешь у меня? Приходи обязательно, а то я волнуюсь, что с тобой.

Я незаметно вытерла глаза. Она за меня волнуется! Вот дурочка!

– Катюша, у меня все в полном порядке. Честное слово!

– Ладно, завтра увидимся, – решила Катя. – Ты прости, я не могу долго говорить, телефон не мой.

Я постояла на месте, обдумывая завтрашний день. У меня, слава богу, два дня выходных. Значит, с утра побегу на рынок. Затарюсь фруктами, овощами. Притащу Катьке свежевыжатый сок, ей сейчас витамины нужны…

Из кухни послышался звон разбитой посуды. Я метнулась обратно, остановилась в дверях, тяжело дыша.

На полу валялись осколки Васькиной тарелки. Вернее, моей тарелки драгоценного мейсенского фарфора из сервиза на двенадцать персон. Васька стоял над осколками, как почетный караул над гробом.

– Я вымыть хотел, – сказал он в оправдание. – А она из рук выскользнула. Прости, Маш. Я тебе новую куплю.

Я присела на корточки, покрутила в руках осколки.

Может, склею? Да нет. Слишком мелкие.

Я не удержалась и назидательно произнесла:

– Этой тарелке было сто пятьдесят лет.

– Да? – обрадовался Васька. – Вот здорово! А я испугался, думал, новая! Хочешь, я тебе завтра набор куплю? Из шести тарелок? Симпатичный такой, голубой, прозрачненький… И цветочек в серединке.

Я достала веник, собрала на совок разлетевшиеся останки тарелки. Выбросила их в мусорное ведро, сказала:

– Не надо, Вася. Не траться на меня.

– А я все равно куплю! – стоял на своем Васька. – Разбил же! Хоть и старая посуда, все равно нужно возместить!

– Спасибо. Ты очень ответственный человек. Давай пить чай.

И мы сели пить чай.

На следующее утро у меня были грандиозные планы.

Поэтому, проснувшись, как обычно, очень рано, я не стала валяться в кровати. В ванной я стянула с себя ночнушку и покрутилась перед большим зеркалом, вмонтированным в стену.

Честное слово, приятно взглянуть! На тощих руках появилось что-то похожее на мускулатуру. Ноги тоже перестали напоминать две палки, вялые икры стали упругими, на бедрах заиграли живые мышцы. Спору нет, я по-прежнему худая, но уже не костлявая, а подтянутая.

Ничего не скажешь, физический труд пошел мне на пользу. Я еще немного полюбовалась своим похорошевшим телом. Красиво! Вот только руки…

Я осмотрела ладони с поджившими кровавыми мозолями. Они огрубели и превратились в твердые бугорки. Подавать такую ручку для поцелуя как-то неловко. Но мне-то некому ее подавать! Мужчин вокруг меня нет и не предвидится. По крайней мере не предвидится еще целых две с половиной недели. А к Пашкиному приезду я что-нибудь придумаю. Схожу в косметический салон, приведу руки в порядок. Надеюсь, к возвращению мужа я сумею разобраться во всей этой страшной истории и работа дворника уже не будет мне нужна.

Я встала под тонизирующий горячий душ, привела себя в порядок и отправилась за покупками.

Для начала я решила заглянуть в супермаркет. Я хочу сделать для Катьки сырники. Многометровое, почти пустое пространство. Утренние покупатели в основном состояли из старушек, привыкших подниматься ни свет ни заря. Я подхватила корзинку и пошла вдоль рядов отыскивать подсолнечное масло и обезжиренный творог.

Спору нет, супермаркеты в больших городах вещь полезная и даже необходимая. Где еще измученный житель мегаполиса может купить и свежее мясо, и батарейки для плейера, и цветочную рассаду? Только в супермаркете!

Одно плохо: эти магазины такие огромные, что просто обойти их из конца в конец и то проблема. Не зря служащие здесь лихо носятся на роликах от одной кассы к другой.

Еще мне не нравится, что работники магазина часто пускаются на всякие недостойные хитрости. Например, переставляют товары с одного места на другое. Привык человек, что чай находится в одном месте, приходит и вдруг обнаруживает на этих полках рыбные консервы. Начинает бродить в поисках чая по всему магазину, заодно осматривая другие товары. И волей-неволей попадается на крючок. Почему бы не прикупить на распродаже пару симпатичных половичков? Дома им всегда найдется применение! Или не прихватить пижамку по бросовой цене? Можно носить самому, а если размер не подойдет, можно подарить кому-нибудь.

Вот так и набирает покупатель полную корзину дешевого ненужного барахла. И уже возле кассы с ужасом узнает, что сумма покупки перевалила все разумные пределы.

Да, ловят нас в магазинах. Причем ловят все изощреннее и незаметнее.

Я дошла до полок с подсолнечным маслом, прошлась вдоль выставленных образцов. Взять привычное или попробовать что-то новенькое? С одной стороны, брать новое страшно – вдруг фуфло? С другой стороны, интересно – вдруг окажется хорошим?

И тут дребезжащий голосок за моей спиной нерешительно позвал:

– Деточка!

Я живо обернулась. Вообще-то авторские права на это слово принадлежат Ираклию Андроновичу, но сомневаюсь, чтобы он решился на утреннюю пробежку по супермаркету. К тому же голосок был женский.

Позади меня стояла маленькая худенькая бабушка в длинной бесформенной юбке и стеганом тулупчике. На голове у бабушки был повязан роскошный пуховый платок, но мне больше всего понравились ее глаза – голубые, выцветшие и очень добрые.

– Деточка, – повторила бабушка, – а где тут масло для глухонемых? Очки дома забыла, не вижу ничего.

Я остолбенела. Конечно, товаров сейчас пруд пруди, в том числе и самых фантастических, но масло для глухонемых! Про такое слышу впервые.

– А разве бывает такое масло? – спросила я. – Вы ничего не перепутали?

Бабушка немного обиделась.

– Ничего я не перепутала! Зрение у меня плохое, а с головой все в порядке! Рекламу я видела, ее каждый вечер показывают в сериале. Женщина там, приятная такая, молодая… Да вот беда, глухонемая! Видно, что мужа любит без памяти, все время еду готовит! Хочет сказать, что его любит – сладкое делает. А муж тоже симпатичный. Молодец, не бросил жену, есть же порядочные мужчины на свете. Ласковый такой, кушает и приговаривает: «Ах ты, моя затейница!»

Я поняла, о какой рекламе идет речь, и опустила голову, скрывая улыбку.

– Ну что? Есть тут такое масло?

– Есть. – И я сняла с полки пластиковую бутыль с наклейкой «Затея». – Пользуйтесь на здоровье.

– Вот спасибо! – обрадовалась бабушка. – Хочу деду пирожков нажарить. Он у меня глухой стал, не докричишься. А так – нажарю пирожков и кричать не надо. Сам к столу прибежит.

Приговаривая все это, она двинулась дальше. Я проводила ее взглядом, улыбнулась и все-таки взяла проверенное масло. По крайней мере эта марка не скомпрометирована идиотской рекламой.

Я пошла вдоль рядов, размышляя о том, что у всего на свете должен быть предел. Даже у глупости. Но наши рекламщики каждый день доказывают, что глупость бывает беспредельной. Например, реклама этого масла для глухонемых. В самом деле, что за идиотка эта приятная молодая женщина! Не может набраться храбрости и поговорить со своим мужем на нормальном русском языке? Если и впрямь не может разговаривать, то объясните мне, зачем целыми днями торчать у плиты? Не проще ли выучить азбуку для глухонемых?

Ответа на этот вопрос я так и не нашла. Как, впрочем, и на множество других вопросов, которые возникают у меня после показа очередной порции рекламной видеочуши. Поэтому, купив все необходимое, я отправилась на Черемушкинский рынок.

Через полтора часа я вернулась домой, нагруженная сумками и пакетами. Приятно, что у меня есть деньги и их можно тратить, ни перед кем не отчитываясь. Нельзя оставаться без работы, нельзя. Плохо то, что я совсем не умею пользоваться компьютером. Казалось бы, чего проще, иди и запишись на курсы! Спрашивается, почему я столько лет сиднем сидела? Все! Завтра же выберу офис поближе к дому и пойду учиться. А что? Я же не работаю все семь дней в неделю! Есть свободное время, почему не использовать его столь полезным образом?

Я быстро перемыла и почистила яблоки. Яблочный сок Кате очень даже полезен. Сделаю примерно литр. Она же не одна в палате лежит, наверняка захочет угостить соседок. Еще нажарю ей сырников, которые Катька любит. Сварю курочку, белое мясо легкое и не содержит холестерин. Еще притащу ей помидорчиков-огурчиков, овощи всегда хороши. Нужно будет проконсультироваться с врачами, что можно есть выздоравливающему человеку. Говорят, у выздоравливающих зверский аппетит.

Чтобы не было скучно, я включила приемник, нашла позывные «Радио-джаз». Оставила волну с легкой приятной музыкой, принялась за дело.

Нет, новая работа меня просто преобразила! Раньше я возилась на кухне долго, а теперь все делаю буквально за две минуты! Я стала гораздо мобильнее и собраннее! А все почему? Потому что стала ощущать себя независимым достойным человеком, а не домашней собачкой на полном пансионе.

Работа, работа!.. Это то, что держит человека на плаву и никогда не обманывает. Вложишь труд – получишь результат. Иногда он будет значительно меньше затраченных усилий, что обидно. Но иногда результат превосходит самые смелые ожидания. Не течет вода только под лежачий камень. Нужно двигаться! Все время двигаться! И тогда есть надежда на маленькое чудо: тебя заметят и оценят.

Размышляя о своем преображении, я приготовила сырники, упаковала их в специальный контейнер, сохраняющий тепло, выжала сок. За это время успела свариться дивная бело-розовая курочка, купленная на рынке. Я отделила грудку от остальной тушки, завернула ее в фольгу. Перемыла овощи, вытерла насухо, уложила. Огляделась вокруг. Неужели все сделала? Все. Я решительно начинаю себя уважать.

Прием в больнице начинается с двенадцати, сейчас ровно половина. Полчаса уйдут на дорогу, значит, буду на месте вовремя. Привычка к пунктуальности продолжала руководить мной не только на работе.

Перед шестнадцатой палатой я остановилась. Поправила волосы, словно собиралась предстать перед строгим критиком. Впрочем, Катерина и есть мой самый строгий критик.

Я постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Окинула взглядом четыре койки в поисках подруги. Боже мой! Это Катька? Не может быть! Я подошла к ней, присела на край кровати, опустила сумки на пол.

– Ты чего с вещами явилась? – спросила Катерина. – Решила у нас поселиться?

Катерина превратилась в тень бойкой шумной девушки, которую я знала раньше. Лицо ее сжалось до каких-то смешных кукольных размеров, и от этого возникло неприятное ощущение, будто Катька внезапно состарилась. Состарилась за неполные две недели.

Но характер у нее остался прежним.

– Что ты на меня уставилась, как страус на дверную ручку? – раздраженно спросила Катька, которой наскучило молчание.

Я спохватилась и сказала, что соскучилась.

– Успела меня позабыть?

Я нашла руку подруги, молча пожала ее. Катерина шумно вздохнула, сказала чуть тише:

– Не успела явиться, как уже расстроила. Что, сильно страшная? Только не ври!

– Ну-у-у… Немножко изменилась, конечно, – заюлила я.

– Слава богу, разродилась. От тебя, Мария, добиться правды – как от козла молока.

– Кать, все поправимо! Пройдет немного времени, станешь краше прежнего.

Мы немного помолчали. Потом я начала разбирать сумку.

– Кать, смотри, что я принесла. Это свежевыжатый яблочный сок. Выпей побыстрей, его долго не хранят.

Я поставила на тумбочку литровую пластиковую бутыль из-под минералки.

– Ничего себе! – выразила недовольство Катька. – Куда мне столько?

– А ты угости соседок, – ответила я, выкладывая содержимое сумки на тумбочку. – Вот смотри. Это сырники, еще теплые. Со свежим соком самое оно. Это вареная куриная грудка. Здесь помидоры, огурчики. Вот хлеб, твой любимый, «Бородинский». Вот соль, смотри не просыпь. Ну и шоколадка. Не знаю, можно тебе сладкое или нет, просто помню, что ты любишь «Аленку».

Катерина молча наблюдала за моими манипуляциями. Мне показалось, она мрачнеет на глазах.

– Понатащила! Кому столько? Мы вчетвером не съедим!

Это был откровенный беспричинный наезд из-за дурного настроения. Неделю назад я бы сникла от этих слов, как цветочек под холодным ливнем. Но между той пугливой драной кошкой, какой я была раньше, и нынешней самостоятельной женщиной пролегла целая пропасть. Поэтому я не стала комплексовать и спокойно ответила:

– А вы постарайтесь.

Катерина фыркнула. Я вздохнула, запасаясь терпением, и спросила, неужели она мне не рада?

– Рада? – Катерина, пристально посмотрев на меня с удивлением, добавила: – Ты стала какая-то другая.

– Приятно слышать.

– Что тут приятного? Может, я хотела сказать, что ты изменилась к худшему!

– Я же знаю, что это неправда, – спокойно ответила я. – Выходит, ты мне просто завидуешь. Попалась?

И я рассмеялась. Представить Катерину в припадке зависти просто невозможно. Подруга живет по принципу «хочешь – добейся» и всегда достигает любой поставленной цели.

– Попалась, – признала Катька. Ее губы наконец тронула слабая улыбка. – Прости меня, Машка. Что-то я становлюсь раздражительной.

– Все выздоравливающие становятся раздражительными, – успокоила я подругу. – Серьезно. Прочитала в каком-то околонаучном издании.

– Господи, что за муть ты читаешь!

Я снова рассмеялась. Катерина похожа на маленького домашнего ежика. Сначала исколет своими иголками, потом начинает проситься на ручки.

– Проголодалась? – спросила я. – Будешь сырники?

– Спрашиваешь!

Я налила сок в кружку, стоявшую на тумбочке. Достала из контейнера живые, дышащие теплом румяные кругляши. Подержала их в руках, осмотрелась вокруг. Вот досада, забыла тарелку.

Я подала Катерине стопку бумажных салфеток. Подруга буквально выхватила у меня из рук сырник, откусила половину и застонала от наслаждения.

Катерина запихала за щеку остатки сырника, запила соком. Откинулась на подушку, блаженно закрыла глаза.

– Балдеешь? – спросила я.

– Балдею. Ну, давай рассказывай.

– Что рассказывать?

– Все! С чего ты так цветешь и пахнешь?

– Цвету? – удивилась я.

– Цветешь, цветешь.

Я потерла кончик носа. Признаваться, не признаваться? Рассказать Катьке, какую прекрасную я нашла себе работу, или не стоит ее волновать?

Катерина взяла меня за руку.

– Отомри, подруга! Отвечай на вопрос…

Она не договорила. Медленно перевернула мою ладонь, осмотрела жесткие бугорки мозолей. Я вырвала руку и покраснела. Катерина снова откинулась на подушку и уставилась в потолок.

– Ничего себе! – сказала она. – Вот что значит мозолистая рука пролетариата! Колись! Что это значит?

– Кать, ты только не ругайся. Я на работу устроилась.

– На какую работу? Улицы подметаешь? Или на заводе слесаришь?

Я не удержалась и фыркнула.

– Между прочим, ты угадала. Подметаю.

– Кончай хохмить, я серьезно! – вспылила Катька.

– Я тоже! Серьезней не бывает!

Рассказать Катерине всю свою одиссею? Нет, не стоит. Она с ума сойдет от страха за меня, поэтому я рассмеялась и сказала:

– Да ладно! Я смотрю, ты вообще шуток не понимаешь! Представь: я и вдруг с метлой! Это возможно?

– А почему ладони в мозолях? – тут же поймала меня в капкан подруга.

– Затеяла дома генеральную уборку. Представляешь, стукнул бзик! Мебель передвигала!

– Сама?! – Катерина покрутила пальцем у виска. – Вообще рехнулась. Как Мартовский заяц.

– И не говори, – поддержала я. – Зато теперь дома такая чистота! Зайти приятно!

Катька посверлила меня недоверчивым взглядом.

– Да у тебя и раньше не казарма была.

– Сейчас гораздо лучше, – заверила я. – Поправишься – оценишь.

Катерина оттаяла:

– Ну ладно. А я боялась, что ты снова вляпалась в какое-нибудь дерьмо. У тебя просто редкое умение! Ни у кого больше так не получается!

– Ты же знаешь: добрая свинья завсегда свою лужу сыщет, – заметила я примирительно. – Ладно, Кать, не ругайся. Лучше скажи – как ты себя чувствуешь?

– Лучше всех! А то сама не видишь!

Я промолчала. Действительно, глупый вопрос. Как может себя чувствовать человек, находящийся в больнице с пневмонией?

– Что тебе принести?

Катерина поразмыслила.

– Принеси что-нибудь почитать. Детектив какой-нибудь. – Катька подумала еще немного и попросила: – Зайди ко мне домой. Проверь, там все в порядке?

– Хорошо, только не волнуйся, Катюш.

– Ну, тогда все.

– Аудиенция окончена? – уточнила я.

Катерина засмеялась, сжала мою ладонь.

– Прости, Маша. Я очень рада тебя видеть. Просто устала. Спать хочется. Не обидишься? Ладно. Когда снова придешь?

– Да завтра и приду. Или ты не хочешь видеть меня так часто?

– Дурочка!

Я поцеловала Катерину, встала с кровати и попрощалась с остальными женщинами.

До Катиного дома я добралась без приключений. Открыла замки, вошла в прихожую, осмотрелась вокруг.

Да, следы беспорядка мы оставили знатные. В тот день, когда Катьку забрали в больницу, шел сильный дождь. Врачиха, естественно, не разувалась, и вот вам – грязные следы в коридоре и комнате! Нужно наводить порядок.

Я разделась и уже привычно взялась за дело.

Для начала уберу спальню. До этой комнаты у меня постоянно руки не доходят.

Не успела я войти в полутемную комнату, как на меня обрушилось что-то большое и мягкое. Я взвизгнула от неожиданности, изо всех сил заработала руками, пытаясь отбиться. Отбиться удалось легко. Я отбежала в сторону и остановилась, тяжело дыша.

Что это? Еще один труп на мою голову?

«Истеричка! – презрительно заметил благоразумный внутренний голос. – Трупы такими легкими не бывают».

Я вернулась на прежнее место, присела, пошарила руками по полу. Пальцы нащупали мягкую человеческую ногу, одетую в бархат. Я ахнула и замерла. Но тут же вспомнила, что это, и в сердцах обозвала себя дурой.

Я встала, включила свет. На полу лежала громадная кукла, набитая тряпьем: роскошный двухцветный Арлекин. Его Катьке подарили подружки-стюардессы на день рождения. Арлекин всегда стоит в дверях спальни. Катька шутит, что это ее телохранитель.

Стоять на ватных ногах оказалось не так просто, вот кукла и не выдержала. Упала на меня в самый неподходящий момент.

Я подошла к Арлекину, подняла его с пола. Надо же, а он вовсе не такой легкий, как я думала!

Я встряхнула Арлекина за плечи, заглянула в разрисованное лицо, полуприкрытое маской.

– Эх ты! – попеняла я. – А еще друг, называется! Что ж ты гостей пугаешь?

Арлекин не ответил. На его накрашенных губах играла лукавая усмешка.

Я вернула куклу на место, поправила бубенчики, свисавшие с громадного шутовского колпака.

– Вот так-то лучше, – заметила я.

Арлекин снова ничего не ответил. Но его глаза под маской неотрывно и внимательно следили за мной. Отчего-то мне стало не по себе. Возникло странное ощущение, что кукла ожила и наблюдает за каждым моим движением.

Я с усилием отвела взгляд от Арлекина, повернулась к нему спиной и начала уборку. Но, даже не видя куклу, я постоянно чувствовала на затылке неприятный загадочный взгляд.

Что-то нервы стали барахлить. Пора лечиться у невропатолога, подумала я и ускорила уборку.

Быстро вымыла пол и поспешила перейти в комнату. Здесь меня не подстерегал странный взгляд из-под маски и двигаться стало намного легче.

Неприятная кукла. Нет, дело не в кукле, дело во мне. Я расклеилась, выбилась из колеи. Надо как-то приходить в норму.

А все эта проклятая история с трупом. Господи, мне везде мерещатся враги и шпионы, даже там, где их быть не может! Взяла и обругала обычную тряпичную куклу! Взгляд мне, видите ли, не понравился! Кукла-то в этом не виновата! Она себе глаза не рисовала!

Пристыдив себя, я немного успокоилась. Ничего, пройдет время, и я смогу смотреть на мир прежним трезвым взглядом.

Скорее бы. Скорее…

Повторяя эти слова как заклинание, я закончила уборку. Перемыла полы, отполировала до блеска мебель, навела порядок на кухне. Собрала продукты, лежавшие в холодильнике, сунула их в пакет. Катерины не будет дома еще долго, примерно месяц. За это время курица испортится, овощи и фрукты сгниют. Снесу-ка я все это местным бомжам, пускай порадуются.

Закончив дела, я прошлась вдоль книжных полок, еще раз осмотрела корешки книг. Взгляд зацепился за кожаный переплет фотоальбома и напомнил об одном интересующем меня факте. Я сняла альбом с полки и села на диван. Раскрыла тяжелую книжку, начала медленно перебирать страницы, разглядывая снимки.

Фотографий было много, и все они были так или иначе связаны со мной. Вот школьные снимки, а вот мы с Катькой на студенческом пикнике в Кусково. Помню, подружка тогда чуть не вывалилась из лодки в пруд.

Я увлеклась и почти забыла о том, зачем взяла этот альбом. Но перевернула еще одну страницу и остановилась.

Вот она. Та самая фотография, которую я подарила Катерине уже после окончания школы. Я вынула снимок из альбома, перевернула его. Так и есть. Вот и моя дарственная надпись: «Дорогой подружке Катеньке на добрую память». Про эту надпись я уже забыла.

Я отложила альбом в сторону, достала из своей сумки фото, похищенное у Штефана, и сравнила оба снимка.

Сомнений нет. На фотографии я, а никакой не двойник. Причем это оригинал, а не копия. Бумага успела немного пожелтеть.

Что же получается? Получается, что к Штефану каким-то волшебным образом попала моя фотография. Если у него не Катькин снимок, значит, это снимок из нашего семейного альбома. Или тот, что я подарила Пашке.

Я вложила Катин снимок в альбом, закрыла его и поставила на полку. Ладно, приду домой – проверю свои фотоархивы. А пока поищу детектив для Кати.

Детективов не оказалось. Ничего страшного, принесу свои книжки. Чейза или Чандлера… Хотя нет. Катерина не любит читать книги про «их» жизнь. Говорит, что ощущает себя полной неудачницей.

Я вышла из квартиры. Заперла дверь и пошла вниз по лестнице, продолжая размышлять. …Тогда притащу ей Донцову. Она пишет легко и смешно, думаю, Катьке понравится.

Я поправила на плече сумку и пошла к метро. Домой! Планов на сегодня у меня никаких. Поваляюсь на диванчике, почитаю книжку, посмотрю телевизор. В общем, отдохну.

Хорошо, когда не нужно никуда спешить. Странно, что раньше я этого не замечала. Да куда я раньше ходила? Только на набережную, торговать искусством! И сидела там, как приклеенная, шесть дней в неделю. А если Пашка работал в воскресенье, то и все семь. Опоздать на такую работу я не могла, сидела себе, разглядывала редких прохожих. Обменивалась с Тепляковым парой предложений и вечером тащилась домой. Вот и все кино.

Зато теперь… Боже мой, какой насыщенной жизнью я живу! Какое разнообразие ощущений, сколько экспрессии! С кем бы поменяться? Нет желающих? Желающих не нашлось, и я пожала плечами. Отчего-то меня этот факт не удивил.

Впрочем, не так все плохо в моей новой жизни. Деньги есть? Есть. Работа есть? Есть. Перспективы есть? Туманные, но есть. Вернее, наоборот: есть, но туманные. То есть ни зги не видно. Бреду куда-то, а куда – непонятно. Страшно?

Я прислушалась к себе. Да нет. Очень бодрящее ощущение!

Я остановилась и расхохоталась. На меня удивленно оглянулись две девушки. Я спохватилась: нужно следить за своими эмоциями, а то я в последнее время веду себя неадекватно.

Я вошла во двор дома, окинула его пристальным взглядом. Где мой друг Васек? Обычно они с друзьями пьют в беседке. Но скандалов и разборок не устраивают, мусор после себя всегда убирают. Поэтому жильцы на них не ворчат.

Васьки в беседке не было, как, впрочем, и других его дружбанов. Ну да, понятное дело. Осень в этом году дождливая, на улице холодно. Наверняка бомжи нашли себе местечко поуютнее.

Я вошла в подъезд, вызвала лифт. Вошла в кабинку, не глядя, ткнула пальцем в привычную кнопку. Повернулась и застыла, разглядывая свое отражение в большом настенном зеркале.

Как там сказала Катька? «Цветешь и пахнешь»? А подруга права. Мне бы еще продумать свой имидж, и я стану хорошенькой. Надо что-то решать с волосами. Мама не разрешала мне стричься с первого курса училища. За прошедшие двенадцать лет грива отросла почти до пояса. Красивая грива, ничего не скажешь, но ухаживать за ней – сплошное мучение. Может, постричься покороче?

Мысль показалась такой крамольной, что я чуть не поперхнулась. Вечное терзание «что сказала бы мама» напомнило о себе болезненным всплеском, и я устыдилась своего порыва.

Двери распахнулись, я вышла на лестничную клетку. Подошла к дверям квартиры, достала ключи. Вслед за ними потянулась и выпала на пол другая связка, захваченная мной в доме Штефана. Господи, как я про нее могла забыть?!

Я подобрала ключи. Повертела на пальце кольцо, прикинула одну интересную идею. Идея показалась мне многообещающей. Во всяком случае, попробовать стоило.

Я поднялась по лестнице на восьмой этаж. Остановилась у дверей квартиры, расположенной прямо над моей. Тишина. Никого.

Я приложила ухо к черной бронированной двери, прислушалась. В квартире тоже царила тишина. На этом я не сочла проверку оконченной. Надавила кнопку дверного звонка, подождала ответа. Никого. И тогда мной овладел бес любопытства.

Я поднесла длинный зазубренный ключ к скважине английского замка, медленно вставила его в гнездо. Ключ вошел, как к себе домой. Родной ключ от родного замка.

Я выпустила связку, и она повисла на вставленном ключе. Я снова воровато оглянулась, вытерла ладонью мокрый лоб. Волнуюсь. Еще бы мне не волноваться!

Я снова взялась за ключ, медленно повернула его вправо. Замок едва слышно щелкнул. Порядок, путь наполовину открыт. Теперь попробуем второй ключ.

Второй ключ подошел к замку так же идеально, как и первый. Дверь скрипнула и приоткрылась. Я попятилась. Не вовремя я испугалась, ох как не вовремя!

Из квартиры потянуло странным будоражащим запахом. Я втянула носом воздух. Духи. Женские духи, смешанные с мужским парфюмом. Запах мужской туалетной воды напомнил мне квартиру Штефана, а вот запах духов не был похож ни на одну знакомую марку.

Войти или нет?

Дверь снова заскрипела, словно негодуя на меня за нерешительность. Я, как под гипнозом, открыла сумку, достала из нее тонкие кожаные перчатки. Натянула их на руки и вошла в полуоткрытую дверь, за которой, возможно, скрывалась разгадка тайны.

Странно. Коридоры у нас одинаковые, но ощущение такое, будто эта квартира больше. Наверное, потому что здесь нет встроенных шкафов, как у меня. Я приоткрыла матовую дверь в левой стене. В моей квартире эта комната служит гостиной. И здесь тоже.

Сервант для посуды, полки с книгами, подставка под телевизор. Все новое, модное, сверкающее, но какое-то безликое, типовое, лишенное индивидуальности. Комната напомнила мне трехзвездочный гостиничный номер.

У стены стоял удобный большой диван, над ним висело длинное овальное зеркало. Я подошла к зеркалу, взглянула на свою бледную, перекошенную от страха физиономию. Мягкий бледно-зеленый ковер на полу заглушал мои шаги, и от этого возникало неприятное ощущение, что я сплю и вижу сон. Причем очень страшный сон, похожий на кошмар.

В спальне тот же набор стандартной современной мебели. Нет ничего, что говорило бы о вкусе и пристрастиях хозяев. Все вычищено, вымыто, стерилизовано. Никаких следов проживания людей.

Я открыла большой гардероб. Как и следовало ожидать, никаких вещей. Ну вообще никаких! Ни платочка, ни салфеточки, ни галстучка! Кто бы здесь ни жил, он позаботился о том, чтобы уничтожить все следы своего пребывания.

Я закрыла гардероб и перешла в третью комнату. У нас дома это Пашкин кабинет. Там стоит большой красивый секретер, в котором муж хранит свои рабочие папки. Там же находятся книжные шкафы, до отказа набитые книгами. Мама любила читать и собрала дома хорошую библиотеку. Да и мы с мужем пополняем ее как можем.

Почему говорю «как можем»? Потому что мы с Пашкой обожаем детективы и покупаем их на всех развалах, мимо которых проходим. А мама ни за что не потерпела бы в доме такой низкопробной литературы. Ну, на худой конец согласилась бы на Агату Кристи или на Реймонда Чандлера. Какие-никакие, а классики жанра.

Я открыла дверь следующей комнаты и остановилась на пороге, потому что входить было незачем. Здесь царила абсолютная пустота. Только стояла у стены старая ободранная раскладушка с порванным брезентом на петлях. А больше ничего не было. Кроме пыли, конечно.

Я прикрыла дверь, пошла на кухню.

Минимум мебели перестал меня удивлять. Видимо, хозяева квартиры изначально предназначали ее для сдачи, вот и не ломали голову над обстановкой. Девиз «только самое необходимое» смягчался новыми вещами хорошего качества. Очевидно, плата за жилье была здесь немаленькой.

Я по очереди открыла все шкафы, осмотрела все полочки. Ничего интересного. Только упаковка растворимого кофе на мгновение привлекла мое внимание. Этот сорт покупает мой муж. Пашка не любит возиться с молотым кофе. А из многочисленных сортов растворимого кофе этот ему нравится больше всего.

Я открыла холодильник, осмотрела пустые полки. Не за что зацепиться. Вообще не за что. Очень обидно. Такого страху натерпелась, и все зря!

Я вышла на лестничную площадку, заперла квартиру на все замки. Нужно узнать, кто тут хозяин и где он находится. А уже потом можно будет выяснить, кому квартира сдавалась. Значит, завтра я так и сделаю. Поговорю с соседями. Кто-нибудь что-нибудь знает, как же иначе? Зачем же существуют на свете соседи?

Размышляя о плане действий на завтра, я спустилась на свой этаж. И неожиданно наткнулась на Теплякова, подпиравшего стенку возле моей двери.

– Привет! – сказал он угрюмо.

– Что ты тут делаешь? – Я была крайне удивлена.

– Тебя жду. – Ванек нервно передернул плечами и тут же пошел в атаку: – А чего ты по чужим квартирам шастаешь?

Мне почему-то вспомнилась квартира Штефана, и я не сразу сообразила, что Тепляков имеет в виду. Наверное, поэтому так испугалась.

Ванек ткнул пальцем вверх:

– Слышал, как ты дверь запирала!

Я перевела дух. Только и всего? А я уже затряслась как заяц!

Несмотря на облегчение, я не сразу нашлась что ответить. Ну почему я так медленно соображаю?

Теплякова вдохновило мое молчание. Он оживился, придвинулся ко мне, подмигнул и без того косящим правым глазом.

– Давай, мать, колись! Любовника завела, пока муж в командировке? Удобно! Съемная хата прямо над головой, далеко ходить не нужно! И разговоров лишних не будет, домой-то к себе никого не водишь… Молодец!

Сердце билось гулко, как оловянный язык в колокольные стенки, но говорила я небрежно, даже кокетливо. Откуда что взялось – сама не знаю.

– Дурак ты, Тепляков, – ответила я. – Всех по себе не меряют. Соседи уехали отдыхать, попросили поливать цветы. Такая мысль тебе в голову не приходила?

Лицо Теплякова медленно вытянулось.

Я пожала плечами, сохраняя на лице презрительную гримасу. Достала из сумки ключи от дома, отперла замки. Толкнула дверь, сухо пригласила незваного гостя. Ванек не заставил упрашивать себя дважды. Вошел в коридор, окинул высокие потолки завистливым взглядом.

– Да, мать, – произнес он в сотый раз. – Хорошая у тебя хата.

Я закрыла дверь, сняла куртку, переобулась и пошла на кухню. Если Ванек приперся в гости, без ужина он не уйдет. Ладно, пускай доест борщ, все равно у меня ничего больше нет. Хотя почему нет? Остались вареные куриные ноги. Вообще-то я хотела съесть их сама, но разве Тепляков позволит? Изо рта вырвет.

Я достала из холодильника кастрюлю, поставила на плиту. Ванек следовал за мной бесшумно, как тень.

– Маш, ты не хлопочи, я ненадолго.

– Даже есть не станешь? – не поверила я и, услышав, что нет, так и села.

Вот этот текст из уст Теплякова я не слышала ни разу. Равно как и другие наши общие знакомые.

– Болеешь, что ли? – спросила я. – Желудок ноет, или сосуды барахлят…

– Ничего у меня не ноет и не барахлит! – отмел Тепляков мою жалкую версию. – Просто не хочу тебя напрягать.

Если бы я могла сесть второй раз, я бы это сделала. Но поскольку под моей попой уже находился стул, я только развела руками.

Почему я так изумилась? Поясняю.

До глобальных проблем человечества моему другу и коллеге Теплякову всегда есть дело. Он готов часами разглагольствовать о проблеме перенаселения планеты, потеплении климата, защите окружающей среды, возврате к естественному образу жизни, нетрадиционной медицине и тому подобных модных темах. Но на проблемы конкретного представителя человечества Теплякову откровенно наплевать. И если Ванька хочет кушать, то любую мою жалобу на усталость коллега воспримет как уклонение от прямого долга. «Ты ведь женщина!» – скажет он возмущенно.

Теперь вы понимаете, в какой ступор меня загнало новое заявление коллеги о том, что он не хочет меня напрягать. И не только вогнало в ступор, но и насторожило. Поэтому я не стала тянуть и задала простой конкретный вопрос:

– Тепляков, что тебе от меня надо? Если ничего, тогда зачем пришел?

– Деньги принес.

Я страшно удивилась и, ничего не понимая, переспросила:

– Какие деньги?

Тепляков глубоко вздохнул, словно собираясь с силами перед прыжком в воду. Достал из внутреннего кармана куртки тонкую стопку долларовых купюр, пересчитал их, шевеля губами, сложил вместе, не удержался и снова пересчитал. Затем поднял на меня страдальческий взгляд и протянул доллары:

– Вот, бери. Твое.

Я взглянула в глаза коллеги, полные нечеловеческой тоски, и ужаснулась. Никто и никогда не слышал от Теплякова таких крамольных слов. Слово «бери» в лексиконе моего коллеги используется крайне редко из принципиальных соображений. А уж применить его в отношении денег!.. Нет, это что-то несусветное. Не может Ванька, находящийся в здравом уме и трезвой памяти, добровольно отдать кому-то деньги. Да еще в твердой валюте! Попробуйте отобрать кость у голодного волкодава – и вы получите слабое представление о том, что значит попросить у Теплякова взаймы. Скажу честно: в случае с волкодавом шансов у вас значительно больше!

Поэтому я очень испугалась и спросила, заглядывая коллеге в глаза:

– Ванек, миленький, что с тобой? Не заболел?

– Ты уже спрашивала! – громыхнул коллега, как Зевс. – Бери деньги, пока дают! Ну!

Чтобы не волновать больного, я деньги приняла. Правда, вырвать их из цепкой лапы художника было не так-то просто, но я постаралась. Опять-таки из самых гуманных соображений. Может, Тепляковым овладела мания раздавания денег? И ему этот процесс принесет потом облегчение?

Однако внешний вид коллеги свидетельствовал об обратном: он страдал. Ванек проводил доллары скорбным взглядом.

– Я продал твои копии, – выдавил он из себя наконец.

– Все пять? – ахнула я.

– Все пять. По двести баксов за каждую. – Тепляков тяжело вздохнул. – Вот и набежала штука.

– И ты принес все деньги мне?! – не поверила я.

– Как видишь.

Я снова развела руками. Отделила от пачки две сотенные купюры, протянула их коллеге.

– Это комиссионные, – объяснила я. – Ты работал, продавал. Двадцать процентов твои, как и полагается.

Ванек протянул руку к деньгам и тут же с опаской отдернул назад. Решительно, я не узнавала коллегу. Принять деньги Иван Сергеевич способен в любом состоянии. В том числе находясь в полном параличе.

– Ты мне их сама даешь? – уточнил он. – И жаловаться не будешь, что я их у тебя выпросил?

Я только пожала плечами:

– Ты с ума сошел. Кому мне жаловаться?

Ванек шмыгнул носом, почесал в затылке и все-таки решился на привычное для него хамство:

– Да ладно тебе! Обзавелась покровителем! Наехала, как на последнего лоха…

– Ванек, я ничего не понимаю. Какой покровитель? Кто наехал?

– Ладно, не гони волну, – завершил тему Тепляков.

Он выхватил у меня из пальцев две бумажки, метнул жадный взгляд на стопку, оставшуюся в левой руке. Понимаю, он предпочел бы получить именно ее. Но за истекшую неделю я научилась худо-бедно отстаивать свои интересы, поэтому демонстративно спрятала деньги в задний карман брюк.

Тепляков проводил деньги голодным взглядом, переступил с ноги на ногу. Снова тяжело вздохнул и сказал:

– Ну, я пошел. – Ванек понурился и медленно побрел в коридор. – Бывай здорова. Не забывай нас, маленьких, на твоих-то высотах. Может, составишь протекцию, устроишь на приличную работенку?

– На какую работенку? – снова не поняла я.

Тепляков махнул рукой, повернул ключ, торчавший в замке, и вышел из квартиры. Дверь с грохотом захлопнулась у меня перед носом.

– Чудны дела твои, господи, – произнесла я вслух.

Тут же выругала себя за то, что часто поминаю Господа всуе, перекрестилась и пошла ужинать.

Следующий день начался гораздо позже обычного. Как я уже говорила, начав карьеру дворника, я забыла, что означает слово «бессонница». Поэтому проспала ночь спокойным, долгим, глубоким сном.

Проснулась относительно поздно: в восемь. Позволила себе роскошь поваляться в постели, размышляя о планах на сегодняшний день. Их было немного: надо сходить к Катерине, рассказать ей, что дома все в порядке, и принести несколько детективчиков. Вот и все.

А потом…

Мне стало грустно. Приближалась дата, которую я ждала с тайным страхом в душе. Годовщина смерти мамы.

Мне еще не приходилось устраивать поминки самостоятельно. Когда мама умерла, вокруг меня находилось множество людей. Они и взяли на себя все хлопоты и заботы. Мне оставалось только сидеть на стуле в траурном платье и черном платке и принимать соболезнования. К тому же и на похоронах, и на девяти днях, и на сороковинах рядом были Катерина и Пашка. А теперь их нет, мне все придется делать самой.

Я не справлюсь.

«Справишься! – сказал суровый внутренний голос. – Ты уже большая девочка! Приучайся решать взрослые проблемы!»

Я согласилась и постаралась взять себя в руки.

Действительно, что я так распсиховалась? Какие неразрешимые трудности передо мной стоят? Пойти на кладбище и навестить маму? Схожу и навещу. Дальше. Нужно накрыть стол. Что подают на поминках? Блины, водку, самые простые закуски вроде колбасы или сыра. Получается, нет ничего страшного. Печь блины я умею. Интересно, сколько людей придут помянуть маму? Насколько я знаю, на поминки гостей не зовут: приходит тот, кто помнит.

Общительным человеком моя мама никогда не была. У нее даже подруг не было, только коллеги по театру. Ну, коллеги придут обязательно. Конечно, не все. Кто-то на гастролях, кто-то болен, кто-то попросту забудет… Но человек десять придет точно. На всякий случай надо рассчитывать, что за столом будет вдвое больше. Пускай еда лучше останется, чем ее не хватит.

Обдумав все хорошенько, я успокоилась. Действительно, чего паниковать? Я смогу все сделать сама, без посторонней помощи. Не маленькая.

Я откинула одеяло, потянулась. Сейчас не торопясь приведу себя в порядок, позавтракаю. Потом уберу квартиру, а то все уже пылью заросло по самые уши. После этого поеду к Катерине, отвезу ей книжки.

Кстати, о Катерине…

Имя подруги вызвало в памяти ассоциацию с фотографией из ее альбома. Я быстренько прошлепала в кабинет, достала из нижнего отделения книжного шкафа семейный фотоархив. Вытерла пыль с кожаного переплета, нетерпеливо перелистала страницы.

Стоп!

На одной странице не хватало снимка. Я точно помню, что свободных мест в альбоме не было. А тут…

Я снова перелистала альбом, внимательно разглядывая каждое фото. Тщательное исследование показало, что двойных снимков в альбоме нет, зато есть одно свободное место. То самое, на котором находилась моя старая фотография.

Я захлопнула альбом. Ничего не понимаю. То есть совсем ничего! Что же это получается? Фотография, которую я нашла в доме Штефана, попала к нему из моего семейного архива? Значит, он бывал в нашем доме? Полный бред!

Так ничего и не придумав, я положила альбом на место. Прошлась вдоль книжных полок, задумчиво разглядывая книжные переплеты. Отобрала несколько романов Донцовой, разбавила их парочкой книг других авторов. Как я уже говорила, Катерину нельзя назвать читающим человеком, поэтому о ее литературных пристрастиях я почти ничего не знаю.

Я уложила отобранные книжки в пакет, повесила его на ручку входной двери, чтобы не забыть. Выполнив всю намеченную программу по уборке дома, я начала собираться в больницу. В половине двенадцатого поставила квартиру на сигнализацию, вышла из дома и побрела к метро.

– Машка! – радостно встретила меня Катерина. – Я соскучилась!

– Я тоже, Катюша, – поцеловала я подругу и присела на краешек ее кровати. – Выглядишь гораздо лучше.

– Я и чувствую себя гораздо лучше, – похвасталась Катька. – Скоро домой пойду.

– Это врач сказал?

Катерина возмущенно хмыкнула:

– Ну да, врач! Он долдонит, что я должна тут проваляться не меньше двух недель. В лучшем случае! Бормочет всякую ересь и глазки мне строит!

– Если врач говорит, – начала я, но Катька негодующе перебила меня:

– Отстань!

Я замолчала. Катерина устыдилась своей выходки, извинилась.

– Кать, я считаю, что нужно прислушаться к мнению врачей. Они же не просто так тебя здесь держат.

– Ладно, там видно будет. Книжки принесла?

Я выложила на кровать пять ярких томиков. Катерина по очереди перебрала все.

– Не знаю, не читала, – сказала она, осмотрев принесенные книжки. – Думаешь, понравится?

– Не знаю, – ответила я честно. – У каждого свой вкус. Мне понравились.

Катерина снова вздохнула:

– Ладно, оставь, я посмотрю. Ты ко мне ездила?

– Да. Все в порядке, – отчиталась я. – Я убрала квартиру, разморозила холодильник.

– Спасибо, Машка.

– Не за что.

Мы еще немного помолчали. Потом Катя неохотно напомнила:

– Скоро годовщина у Елизаветы Петровны. Как ты одна справишься?

– Молча, – ответила я. – Кать, перестань разговаривать со мной, как с ребенком. Что, я не смогу блинов напечь?

– Одних блинов мало. Приготовь борщ, – подсказала Катерина. – Русская кухня в чистом виде. Знаешь, можно купить несколько пакетов готовых пельменей. Не знаешь, сколько придет человек? Тогда обязательно купи пельмени, – посоветовала Катерина. – Вдруг блинов и борща не хватит. Наверняка навалит куча дармоедов… А что? Скажешь, нет? Елизавета Петровна не кто-нибудь, а была прима отечественного оперного театра! Наверняка журналюги мимо годовщины не пройдут. Что же, их не кормить?

– Кать, я буду рада видеть всех, кто помнит мою маму. Независимо от чинов, званий и профессий.

Катерина посмотрела на меня и не удержалась:

– Демократичная наша! Хочешь, я позвоню девочкам с работы? Они придут, помогут тебе приготовить и убрать.

– Сама справлюсь.

– Смотри! – предупредила Катерина. – Работы будет много! Это тебе с непривычки кажется, что все не так страшно! Не разогнешься после приема гостей!

Я повторила, что справлюсь, и перевела разговор на другую тему, спросив, хватит ли ей продуктов на два дня.

– Ну, не знаю, хватит, наверное. А почему именно на два дня? Ты завтра не придешь?

– И послезавтра тоже. Катюша, не сердись. У меня очень много дел. Надо продукты закупить. Я же за один прием все не дотащу. Значит, придется сделать несколько заходов.

– Это да, – согласилась Катерина и тут же спросила: – А деньги у тебя есть? Откуда?

Я воспользовалась случаем развеселить подругу и поведала о вчерашнем приходе Теплякова. К моему удивлению, рассказ не произвел на Катерину хорошего впечатления. И смешным она его вовсе не сочла.

– Говоришь, Ванька отдал тебе деньги за проданные копии? – переспросила она хмурясь.

– Ну да! Представляешь, сам пришел и отдал!..

– Не представляю! – отрезала подруга. – Чему ты радуешься, глупая? Не мог Тепляков просто так отдать деньги!

Я перестала смеяться. Подумала и согласилась:

– Значит, его кто-то заставил. Или что-то заставило. Так?

Подруга покрутила пальцем у виска:

– Совсем не соображаешь? Помнишь, что он тебе напел про покровителей? Улавливаешь?

Я в растерянности смотрела на Катю и ничего не улавливала.

– В дело вмешались люди, которых Тепляков боится до обморока, – подсказала Катерина внушительным шепотом. – Не догадываешься, что это могут быть за люди?

Я молча покачала головой. Не догадываюсь. Катерина приподнялась на подушке, поманила меня к себе и шепнула мне прямо в ухо:

– Люди, связанные с той историей…

Мы отодвинулись друг от друга. Минуту я смотрела на Катьку, ничего не соображая. У меня отчего-то пересохло во рту.

Почему я сразу не подумала о такой простой вещи? Конечно, Ванек не мог просто так отдать мне деньги. Да еще такую огромную сумму! Ясное дело, что его кто-то заставил! И ясно, что он этих людей боится!

Тут меня посетила еще одна мысль, и я поспешила ею поделиться:

– Кать, а зачем этим людям защищать мои интересы? Скорее, они должны вымогать у меня деньги. Может, они для этого и подбросили мне труп?! Чтобы потом шантажировать?

Я позабыла, где нахожусь, и повысила голос. Катерина быстро дернула меня за руку. Я спохватилась и умолкла.

– Это странно, – признала подруга. – Странно, что они заставили Теплякова вернуть деньги. Значит, ты считаешь, что этот… потерпевший… не отравился в твоей квартире? Думаешь, его убили, а тело подбросили тебе?

– Я в этом уверена, – ответила я твердо.

– С чего такая уверенность?

Не хотелось рассказывать о своих последних открытиях здесь, в присутствии трех свидетелей. Я пообещала, что все расскажу, когда она поправится.

Катька снова цепко схватила мою руку, заглянула в глаза.

– Во что ты ввязалась, пока меня не было? Признавайся, Машка! Думаешь, не вижу, какие у тебя хитренькие глазки!..

– Потом поговорим, – оборвала я подругу, метнув многозначительный взгляд на соседние койки.

– А-а-а, – сообразила Катька. Подумала и признала: – Да, так будет лучше. Ладно, постараюсь выкарабкаться отсюда через недельку. Да-да, через недельку! – повторила Катерина, грозно сверкнув глазами. – И не спорь со мной! Я и так себе места не нахожу, все время беспокоюсь: что с тобой происходит?

Я наклонилась и поцеловала подругу. Пожала ее руку, сказала:

– Пойду, пожалуй. Продержишься два дня? Я боюсь, что тебе продуктов не хватит. Давай я быстренько в магазин сгоняю?

– Мария, нас тут кормят! – перебила Катерина. – Не домашними сырниками, конечно, но вполне съедобно! Так что не волнуйся и занимайся своими делами.

Прежде чем отправиться домой, я решила заглянуть к Феликсу Ованесовичу. Благодаря подозрительной совестливости Теплякова у меня образовалась внушительная сумма в долларах. И я могла выкупить мамин браслет, не дожидаясь окончания оговоренного месяца.

Я приготовила семьсот пятьдесят долларов, положила их во внутренний карман куртки и двинулась к ювелирному магазину. Вошла в магазин, поздоровалась с продавщицей, попросила позвать директора.

Продавщица, уже знавшая меня в лицо, приветливо кивнула и отправилась в служебное помещение. Отсутствовала она так долго, что я заволновалась. Феликс Ованесович не хочет меня видеть? А! Наверное, он решил, что мне не хватило семисот долларов и я пришла просить еще. Ничего, сейчас я его приятно удивлю.

Ювелир появился в зале через двадцать минут. Его полное лицо почему-то было багрового цвета.

– Феликс Ованесович! – встревожилась я, забыв поздороваться. – Что с вами? Вы болеете?

– Э-э-э… Нет, не болею, – проблеял в ответ мой знакомый.

Я похлопала глазами. Что происходит?

– Может, я не вовремя? – спросила я. – Вы заняты?

– Э-э-э… Да, то есть нет. Не занят.

Я не переставала изумляться все больше и больше. Ничего не понимаю. Почему старый знакомый нашей семьи не смотрит мне в глаза? Может, он на меня за что-то сердится? Я не стала строить догадки и спросила прямо:

– Феликс Ованесович, я вас чем-то обидела?

Ювелир наконец бросил на меня настороженный взгляд.

– Ничем.

– Тогда почему вы так странно разговариваете?

Феликс Ованесович взял себя в руки, отворил дверь, ведущую в подвальчик, и пригласил:

– Прошу.

Мы спустились по ступенькам, дошли до маленького кабинета директора. Хозяин обогнул меня, прошел к своему креслу, тяжело опустился на сиденье. Я осталась стоять.

– Присаживайся, – пригласил ювелир.

– Я ненадолго, – ответила я сухо. Поведение хозяина магазина мне сильно не нравилось, и я решила не затягивать визит.

Я достала из куртки семьсот пятьдесят долларов, протянула их ювелиру:

– Возьмите.

– Что это? – притворился непонятливым Феликс Ованесович.

– Это деньги за мамин браслет. Семьсот пятьдесят долларов, как договаривались.

Глазки ювелира непрерывно блуждали по комнате, не останавливаясь ни на одном предмете. И меня они пугливо обходили стороной.

– Видишь ли, Мария…

Ювелир умолк. Я тоже молчала, потому что меня охватило неприятное предчувствие.

Феликс Ованесович собрался с силами и завершил фразу:

– В общем, твоего браслета у меня уже нет.

Я ничего не ответила. Наверное, потому, что не удивилась. Таким образом, мы замолчали вдвоем и молчали долго.

– Вы его продали? – наконец задала я вопрос.

Ювелир беспокойно побарабанил пальцами по столу.

– Не совсем…

– Ну что вы юлите? – почти закричала я. – Подвернулся выгодный клиент, да? Так и скажите!

Феликс Ованесович ничего не ответил. Перестав барабанить по столу, он теперь тоскливо рассматривал свои толстые пальцы.

– Не удержались, значит, – сделала я вывод. – Ну и к чему было устраивать эту комедию, разыгрывать из себя честного человека? Купили бы сразу браслет за семьсот долларов и не выпендривались! Зачем было подавать мне надежду?

– Маша, – начал ювелир, но я не стала его слушать.

Забрала свои деньги и вышла из кабинета. Меня душили слезы.

Неужели нет на свете порядочных людей?

Следующие два дня прошли, как обычно, в рабочем ритме. А наступивший за ними выходной был полон хлопот.

Утро ушло на походы по магазинам. Я закупила множество необходимых продуктов. Приволокла домой тяжеленные сумки, быстренько собрала передачу для Кати, съездила в больницу. Катерина выглядела так хорошо, что я втайне понадеялась на скорую выписку и очень этому обрадовалась.

– Катя, я ненадолго, – сказала я, ставя пакет с едой на стул у кровати. – Завтра годовщина, – напомнила я. – Нужно готовиться.

– А-а, ну да, – сообразила Катя. – Тогда не теряй время! Может, все-таки попросить девочек тебе помочь?

– Не надо, – отозвалась я на ходу. – Справлюсь.

– Вот коза упрямая, – с досадой произнесла Катя, но я ей не ответила, чмокнула в щеку и побежала.

Весь день прошел в хлопотах на кухне. Я приготовила большую кастрюлю борща, напекла целую гору блинов. Заранее нарезала сыр, колбасу, ветчину, уложила их в пластиковые контейнеры. Забила морозильник упаковками готовых пельменей, перемыла овощи и зелень. Купила несколько бутылок водки и сухого вина. В общем, сделала все, как полагается.

Вечером я лежала на диване, совершенно обессилевшая. Позвоночник ныл и не разгибался, ломило предплечья. Может, не стоило отказываться от помощи Катиных подруг? Еще придется убирать со стола. Я тихонько застонала, представив себе гору посуду, которую придется перемыть. В памяти всплыла дурацкая рекламная фраза: «Почему Алла Ивановна не боится, что ей придется мыть столько посуды?» Дура, потому вот и не боится!

Я присела на диване, оглядела комнату долгим взглядом. Надо решить, куда я поставлю стол. Впрочем, что за вопрос, конечно, в центре! Да, нужно собрать большой обеденный стол, который хранится в кладовке. Лучше сделать это прямо сейчас, потому что завтра с утра полагается идти на кладбище.

Я встала и поплелась в кладовку, достала столешницу, упакованную в плотную оберточную бумагу, взяла ножки и фурнитуры. Перенесла все в гостиную и принялась за дело.

Зазвонил телефон, я схватила трубку, не глядя на определитель.

– Машуня, привет.

– Привет, муж, – ответила я, прикручивая ножки к столу.

– Чем занимаешься?

– Стол обеденный собираю.

– Что? – не понял Пашка. – Какой? Зачем?

Я вздохнула. Надо же, Пашка забыл.

– У мамы завтра годовщина, – сдержанно напомнила я.

В трубке зазвенела паническая пауза. Потом мужа было трудно остановить.

– Маша! Прости! Я совсем забыл!

– Ничего, – пробормотала я, прикручивая вторую ножку.

– Как это «ничего»?! Свинство это с моей стороны! Машка, как же ты там совсем одна? Господи, я завтра же прилечу…

– Отставить! – велела я жестко. – Все уже сделано, никакая помощь мне не требуется.

Пашка замолчал. Потом недоверчиво спросил:

– Наняла официантов, что ли?

– Глупости! – отрезала я. – Я сама все приготовила!

– Сама?! – Пашка поперхнулся. – А деньги? – спросил он наконец. – Откуда деньги взяла?

Я не стала темнить и честно призналась, что продала мамин браслет с бирюзой.

Пашка застонал. Я услышала, как что-то с грохотом упало на пол. Ясно. У мужа приступ позднего раскаяния.

– Продала браслет! Бедная девочка! Маш, я скотина! Забыл про годовщину и не оставил тебе денег… А ты тоже хороша, могла бы напомнить!

– Паш, не кричи, – попросила я. – У меня и так голова раскалывается.

Муж немного помолчал, подумал и торжественно пообещал, что, как прилетит, сразу выкупит браслет.

– Не получится, – сказала я грустно.

– Что? Говори громче, не слышу!

– Может, ты глохнешь? – предположила я. – Тогда тебе нужно масло для глухонемых.

– Что ты сказала? – снова переспросил Пашка.

– Точно глохнешь, – сделала я вывод. – Все! Покупаю специальное масло!

– Маш, я ничего не понимаю…

Прикрутив последнюю ножку, я полюбовалась со стороны на дело своих рук. Сколько неожиданных талантов открылось во мне за последние две недели!

– Народу много собирается? Кто-нибудь уже звонил?

Вот ведь странно! Почему никто не звонил? Так я мужу и ответила: мол, никто не звонил.

– Никто? – изумился Пашка. – Странно… Должны были позвонить, спросить время.

– А может, нужно было самой гостей пригласить?

– Нет, так не делается. Обычно люди, которые помнят о годовщине, звонят и спрашивают, во сколько приходить. Или во сколько ты на кладбище собираешься, если хотят вместе на могилу пойти. В таких случаях гостей не приглашают, это тебе не банкет.

Я задумалась. Странно получается. Почему же никто мне не позвонил? Может, все на гастролях?

– В общем, не важно. Стол я все равно накрою. Кто придет, тот придет. Правильно Паш?

– Правильно, – одобрил муж. – А Катерина тебе поможет.

– Катька в больнице. – Пришлось потратить еще десять минут на то, чтобы рассказать мужу новости о болезни подруги.

– Значит, ты совсем одна? Как же ты справишься?

Я разозлилась:

– Очень просто! Ручками, ручками! Знаешь, почему Алла Ивановна не боится мыть много посуды?

– Нет, – обалдел муж.

– Потому что она не параличная! – ответила я и положила трубку.

Я поставила стол на четыре ноги. Попробовала, стол стоял устойчиво и не шатался. Я была довольна своей работой. Затем взяла из гардероба скатерть и салфетки. Накрыла стол. Принесла столовый сервиз и принялась расставлять тарелки. Нужно сервировать заранее, может, завтра я уже не успею это сделать. Полюбовалась со стороны. Красиво.

Я закончила свои дела около полуночи. Ноги подкашивались, голова болела, глаза закрывались.

Я не стала принимать перед сном ванну, просто умылась. Случай для меня необыкновенный.

После чего еле добралась до кровати.

Завтра меня ждал трудный день.

Несмотря на усталость, спала я плохо.

Мне снилась странная комната, в которой стоял рояль и много пустых кресел. Все было похоже на небольшой концертный зал.

За роялем сидела мама и что-то тихо наигрывала, заглядывая в ноты на пюпитре. Я ее позвала.

Мама перестала играть, оторвалась от нот, повернулась ко мне. Она выглядела, как всегда, великолепно, только была очень бледной.

– Маша! – сказала она строго. – Что ты себе позволяешь? Думаешь, если родилась восьмой, то все можно?

– О чем ты? – не поняла я.

– Не притворяйся! – еще строже произнесла она. – Все ты прекрасно знаешь! Только не хочешь сложить два и два!

Я выбрала кресло, стоявшее в первом ряду, хотела опустить откидное сиденье, но мама закричала, что не приглашала меня сесть.

Я выпрямилась и покорно застыла на месте.

– Не сутулься! – велела мама. – Соедини лопатки!

Я с трудом разогнула ноющий позвоночник.

– Вот так. И никогда больше не горбись.

– Мам, у меня спина болит, – пожаловалась я.

– А у меня разве не болела? – строго спросила мама. – Я же не позволяла себе раскисать!

Мне стало стыдно, и я пообещала, что больше не буду.

Мама смягчилась.

– Хорошо. Маша, пора заканчивать эту историю. Мне не нравится, что ты такая недогадливая. Ты уже знаешь все необходимое. Просто подумай хорошенько и избавься от лишнего груза.

– Мамочка, не говори загадками, – попросила я дрожащим голосом. – Объясни все нормально! Словами!

– Ты должна догадаться сама! – настаивала мама.

– Хотя бы подскажи!

Мама подумала и медленно, произнесла:

– Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой. – Посмотрела на меня с жалостью, как на слабоумную, и спросила: – Поняла?

Я вздохнула:

– Нет, но постараюсь разобраться.

– Постарайся, – ответила мама. – Тебе пора, нечего тут засиживаться. Да! Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые.

– Кому сказать? – удивилась я, но тут обнаружила, что в комнате никого нет.

Минуту я лежала неподвижно, разглядывая темный потолок. Ну и сон мне приснился, не приведи господи. Хотя почему я так говорю? Выглядела мама чудесно, значит, не все так плохо в том месте, где она сейчас пребывает. К тому же у нее есть собственный концертный зал, а больше маме для счастья ничего не нужно.

Все же странные слова она мне сказала. «Твой номер – восьмой». Интересно, что все это означает? Ерунда! Просто набор бессмысленных словосочетаний! Тоже мне, толковательница сновидений! Девица Ленорман!

Я повернулась на бок и закрыла глаза, но сон не шел.

Король Матиаш. Мама упомянула о короле Матиаше. Значит, был такой правитель… Интересно, откуда мама о нем знает?

«Дурочка, это ты о нем знаешь, а не мама! – поправила я сама себя. – Просто засело имя в голове, вот и приснилось во сне».

Странный сон. Очень странный…

«Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые!» – эхом отозвалась в ушах последняя мамина фраза.

Еще одна нелепость. Кому сказать? Какие розы?

Я села на кровати, свесила ноги на пол. Включила бра, посмотрела на часы.

Половина шестого. Больше поспать не удастся. Ну и ладно. Все равно у меня сегодня полно дел, так что пора приниматься за работу.

Через час, одетая и собранная, я стояла в коридоре и проверяла, не забыла ли чего. Гвоздики я купила еще вчера, причем купила целый ворох, обрадовав продавщицу. Мама любила осенние цветы: хризантемы, астры, георгины… Про гвоздики не знаю, врать не стану, но в цветочном киоске почему-то продавались только оранжерейные розы и гвоздики. Мама терпеть не могла оранжерейные бутоны, словно вылепленные из воска и совершенно лишенные запаха. Говорила, что это мертвые цветы.

А гвоздики пахли острым пряным запахом, и я почему-то подумала, что маме они понравятся. Поэтому купила все, сколько их было в киоске.

Я еще раз окинула взглядом накрытый стол. Пожалуй, даже хорошо, что я так рано поднялась. Первые гости могут прийти рано, часов в десять, я как раз успею вернуться с кладбища.

Я решила не ставить квартиру на сигнализацию. Заперла дверь на все замки, спустилась вниз, вышла к дороге и подняла руку. Через минуту возле меня притормозил частник.

До кладбища я добралась быстро. Ездить по городу ранним утром – сплошное удовольствие. Машин мало, пробок никаких. Просто каталась бы и каталась, если бы время было и деньги.

Я вошла в распахнутые ворота и медленно пошла вдоль центральной аллеи, выискивая нужный ряд.

Мамин памятник виден издалека. Это высокая монументальная стела, украшенная поясным портретом. Памятник роскошный и очень дорогой. Половину стоимости взял на себя театр, иначе я бы такое великолепие просто не потянула.

Я подошла к железной ограде, поклонилась, перекрестилась. Потянула на себя дверцу в ограде и вдруг остолбенела.

На плите у основания стелы лежал огромный букет роскошных красных роз. Длинные стебли были надломлены ближе к цветкам. Тот, кто принес этот роскошный букет, не хотел, чтобы его украли и перепродали.

Я разглядывала розы. Мной овладело странное чувство, что все это происходит во сне.

Я медленно наклонилась, подняла с гранитной плиты сломанный стебель. Поднесла бутон к лицу, вдохнула аромат. А цветок-то пахнет! Живой, не оранжерейный! Да я и сортов таких в Москве не видела! Зато видела подобные розовые кусты на юге, в Гаграх, где мы с мамой однажды отдыхали.

Значит, у мамы есть неведомый поклонник с юга. Воображение тут же нарисовало мне колоритного грузина в кепке с золотым перстнем и платиновыми зубами. Нет, вряд ли такой человек станет ходить на оперные спектакли.

– Мама, кому я должна передать, что ты не любишь красные розы? – спросила я вслух.

Тишина.

Художник изобразил ее в обычном строгом костюме, как на паспорте. Отчего-то мне показалось, что лицо у мамы усталое, а глаза грустные. Как жаль, что я так мало о ней знаю! Я подошла к памятнику, прижалась щекой к холодному граниту. Разбросала гвоздики поверх роскошных роз, зажгла несколько поминальных свечей, просидела на скамеечке почти полчаса, вспоминая свое странное детство.

Наконец холод напомнил мне о времени. Я потерла друг о друга замерзшие ладони, подышала на них теплым паром. Достала из сумки конфеты, яблоки и положила их на столик: пускай кто-нибудь остановится и помянет маму.

Я повернулась к памятнику, поклонилась еще раз. Тихонько сказала:

– Скоро приду еще.

Поплотнее запахнула куртку, поправила косынку и побрела обратно.

Домой я вернулась в половине десятого. Отчего-то мне показалось, что первые гости придут рано, в десять. Поэтому я быстро сунула в микроволновку внушительную стопку ажурных блинчиков, поставила на плиту кастрюлю с борщом. Разложила по тарелкам ветчину, сыр, колбасу, нарезала овощи. Отнесла все в зал, расставила на скатерти. Что-то забыла… Что? Ах да! Соль!

Я метнулась обратно на кухню. Насыпала в солонку мелкий белый песочек, проверила, есть ли в наличии черный перец. Есть, все в порядке.

Я поставила на стол специи, посмотрела на часы.

Без десяти десять. Пора переодеваться.

Я надела строгие черные брюки и черную водолазку. Мне сегодня придется много двигаться, в брюках это делать гораздо удобнее, чем в юбке.

Затем распустила волосы, причесалась и снова тщательно собрала их на затылке, волосок к волоску. Осмотрела себя в зеркало, осталась довольна. Вполне пристойный вид, скромный и строгий.

Я заглянула в ванную, проверила, висит ли там чистое полотенце для рук. Полотенце было на месте.

Микроволновка отключилась с приятным звоном. Я выскочила из ванной на кухню, выложила горячие блины на большую тарелку. Перенесла блюдо в комнату и водрузила в центре стола. Интересно, сметану прямо сейчас на стол поставить или подождать, когда гости придут? Пожалуй, лучше подождать. Долго ли из холодильника вынуть?

Я села за стол, посмотрела на часы. Десять. Сейчас придут первые гости.

Желудок свело судорожным спазмом. Я вспомнила, что с утра ничего не ела, но решила не нарушать красоту накрытого стола. Сейчас появятся гости, тогда вместе и помянем маму, как следует по обычаю.

Я сидела во главе огромного стола, накрытого парадной вышитой скатертью, и смотрела на стрелку часов. В комнате было так тихо, что тиканье часов казалось мне оглушительным.

Прошло пять минут, прошло десять. Двадцать, сорок…

Через полтора часа я встала и унесла остывшие блины на кухню. Гости придут позже. Придется греть все заново. Ну и согрею. Долго ли их греть, если есть такое чудесное изобретение – микроволновка?

Я вернулась за стол и осмотрелась. Все замерло в парадной готовности, все ждало своего часа. Может, перекусить на скорую руку? Боюсь, что долго без еды не продержусь. Меня даже подташнивало от голода.

Напольные часы с маятником пробили полдень. Я взяла кусочек хлеба, положила на него сыр. Откусила половину бутерброда, медленно принялась пережевывать. Во рту было сухо, как в пустыне.

Я открыла бутылку красного вина, налила немного густой багровой жидкости в большой венецианский бокал. Мама говорила, что эти бокалы называют «бокалами дожей». Интересно – почему? Потому что они красивые, с позолотой? Или потому, что они такой странной формы: крупные, расширенные кверху? Так и представляешь себе крепкую мужскую руку, обхватившую узорное стекло. На пальцах драгоценные перстни с большими, грубо ограненными камнями, из-под бархатного рукава выглядывает край кружевной манжеты. Жилет с куньей оторочкой, бархатный берет…

Я настолько увлеклась, что не заметила, как прошло еще полтора часа. Я посмотрела на полупустую бутылку вина и подумала: неужели совсем никто не придет? Неужели такое возможно?

Впрочем, почему я так обижаюсь? Мама рассказывала, как уходил на пенсию великий Мариус Лиепа, человек, можно сказать, прославивший Большой театр. Администрация ознаменовала уход великого танцора так: отобрала у него служебное удостоверение. И тем самым запретила ему вход в театр со служебного подъезда.

Чем моя мама лучше Мариуса Лиепы? Почему к ней должны относиться как-то по-другому? Артист нужен только до тех пор, пока он способен выходить на сцену!

Мысль показалась настолько горькой, что я не удержалась и всхлипнула. Впрочем, тут же вспомнила сон и распрямила плечи. Как мне сказала мама? «Не сутулься!»

Так и сидела я во главе накрытого пустого стола почти до самого вечера. В комнате сгущались сумерки, но я не стала зажигать свет. Сидела очень прямо, сведя лопатки до боли в спине, и не отрываясь смотрела на часы. Когда часовая стрелка коснулась цифры пять, в дверь кто-то позвонил.

Наконец-то!

Я пошла открывать. Распахнула дверь и застыла в изумлении. На пороге стоял мой новый знакомый Ираклий Андронович.

– Здравствуйте, Маша, – сказал он. – К вам можно?

Я отступила назад, не в силах вымолвить ни слова.

– А почему вы сидите в темноте? – спросил Ираклий Андронович, тяжело ступая в коридор. Палка с золотой насечкой стукнула где-то возле меня.

Я не ответила. Видимо, была в шоке.

– Я посмотрел на ваши окна со двора, а они темные, – продолжал гость. – Думал, вас нет дома.

Я по-прежнему молчала, пытаясь проглотить горький ком в горле.

Ираклий Андронович нашел на стене гостиной выключатель, нажал клавишу. Яркий верхний свет озарил большую комнату, овальный стол, накрытый парадной скатертью, нетронутые закуски и полупустую бутылку вина.

Ираклий Андронович оглянулся на меня. В его глазах мелькнуло удивление и сочувствие.

– Никто не пришел, – сказала я дрожащим от слез голосом. – Представляете, у мамы годовщина, а об этом никто не вспомнил!

Я не удержалась и заплакала навзрыд, как девчонка. Меня трясло от обиды и гнева.

Ираклий Андронович мягко прижал мою голову к своему плечу. От темного свитера под курткой едва уловимо пахло приятной туалетной водой и табаком.

– Как это никто? – возразил мой незваный гость. – А я? Я ведь пришел на поминки, Маша. Не прогонишь?

Я оторвалась от плеча пришедшего, подняла голову, заглянула ему в глаза. Я была так поражена, что меня не смутило даже фамильярное обращение «ты».

– На поминки? – переспросила я, размазывая слезы по лицу. – Разве вы знали мою маму?

– Знал, – ответил гость. – Очень много лет знал.

– А почему она о вас ничего не говорила?

– Потому, что твоя мама меня не знала, – ответил Ираклий Андронович.

– Ничего не понимаю, – начала я. Но тут же спохватилась, быстро вытерла лицо и пригласила: – Прошу вас, входите.

Гость вошел в гостиную, поднял голову и замер перед маминым портретом. Он стоял перед ним так долго, что я не выдержала и покашляла.

Ираклий Андронович оглянулся. Меня поразило выражение его глаз, которое я не могу описать. Отчего-то мне стало неловко, словно я подсмотрела что-то очень личное, сокровенное.

– Хороший портрет, – сказал гость. – «Дон Карлос»?

– Да. Мама пела принцессу Эболи, свою любимую партию. Говорят, был прекрасный спектакль в Милане. Жаль, что я не видела.

– Спектакль был прекрасный, – подтвердил гость.

– Вы там были? – удивилась я.

Ираклий Андронович не ответил. Бросил на портрет еще один взгляд и направился к столу, тяжело переваливаясь с хромой ноги на здоровую.

– Где мне сесть? – спросил он так, словно за столом не было места.

– Садитесь куда угодно.

– Ну, тогда поближе к тебе. Можно?

Ираклий Андронович выбрал стул, стоявший возле моего, и неуклюже упал на сиденье. Поморщился, потер больную ногу, вопросительно взглянул на меня.

– Одну минуту, – залепетала я. – Сейчас блины разогрею. Вы любите блины?

– Очень.

– А борщ? Я приготовила борщ!

– И борщ люблю.

На кухне я заметалась между холодильником и плитой. Сунула блины в микроволновку, включила газ под кастрюлей с борщом. Кастрюля огромная, но кипятить ее не буду, просто подогрею – и все.

Я еще немного пометалась по кухне, доставая из холодильника то одно, то другое. Достала майонез, подумала и заменила его сметаной. Потом снова достала майонез, решив, что гость должен выбрать сам, что ему больше нравится.

«Замри!» – приказал внутренний голос.

Я послушно остановилась.

«Вот так, – одобрил внутренний контролер. – И не суетись. Пришел гость, и хорошо, что пришел. Помянете мать вместе, как полагается».

«Он такой странный, – пожаловалась я. – И я его совсем не знаю. По-моему, он какой-то воровской авторитет».

«Ну и что? – возразил внутренний голос. – Сама говорила, что будешь рада видеть всех, кто помнит. Независимо от профессий, чинов и званий. Забыла? Вот и не обременяй себя ненужными мыслями, – продолжал мой контролер. – Делай то, что сделала бы для любого гостя. Больше ничего не требуется».

Я взяла себя в руки. Действительно, пришел гость – и хорошо. Помянем маму.

Я разлила по тарелкам борщ, добавила сметану, покрошила свежую петрушку. На подносе отнесла все на стол.

Поставила тарелку перед гостем, сказала:

– Ешьте на здоровье.

– Спасибо. А ты?

– Сейчас блины принесу и тоже сяду.

Я вернулась на кухню, вынула из микроволновки внушительную стопку блинчиков и поставила поближе к нашим приборам. Села во главе стола, посмотрела на Ираклия Андроновича.

– Все сделала? – спросил он. – Вот и хорошо.

Гость ловко открыл бутылку водки. Я хотела сказать, что уже выпила два бокала вина и что больше мне пить не стоит. Но посмотрела на Ираклия Андроновича и промолчала. Сама не знаю почему.

– Ну, как полагается, без тоста, – сказал мой странный гость.

Я кивнула.

Ираклий Андронович поднес водку ко рту, опрокинул ее коротким точным движением. Даже не поморщился, взял ложку и принялся помешивать сметану в борще.

Настала моя очередь.

Я подняла рюмку к губам и закрыла глаза. Едкий запах спирта тут же опалил крылья носа. Я задержала дыхание, одним движением вылила огненную воду на язык. Торопливо проглотила, словно боялась передумать, и задышала часто-часто, как собака.

– Закуси. Маша, слышишь?

Я открыла слезящиеся глаза. Гость держал наготове бутерброд с ветчиной и зеленью. Я откусила сразу половину, ожесточенно заработала челюстями. Внезапно во мне пробудился зверский аппетит.

Ираклий Андронович, внимательно следивший за мной, успокоился. Опустил глаза, зачерпнул ложкой борщ, поднес ко рту. Проглотил, посмаковал. Приподнял брови и спросил:

– Сама готовила? Молодец, вкусно.

То ли от этой похвалы, то ли от выпитой водки по моим венам разлилось тепло. Огненный обруч, охвативший голову часом раньше, исчез. Мне вдруг стало удивительно легко. И даже появление такого гостя перестало казаться странным. Ну, пришел человек помянуть известную в прошлом оперную певицу. Что тут странного? Скорее, любопытно.

Я помешала ложкой борщ и не удержалась:

– Ираклий Андронович, можно задать вам вопрос?

– Конечно.

Гость доел борщ, аккуратно отставил пустую тарелку. Потянулся за блинчиком, завернул в него кусочек ветчины. Все это он делал не спеша, обстоятельно, словно совершал некий ритуал.

– Вы говорите, что знали мою маму много лет, а она вас не знала. Как это возможно?

Гость пожал плечами:

– Очень просто! Разве Елизавета Петровна знала по имени всех своих поклонников?

– А вы ее поклонник?

– С тридцатилетним стажем.

Неожиданно я испугалась. Слова гостя натолкнули меня на одно смутное подозрение, которое я боялась облечь в слова. Но Ираклий Андронович обладал неприятным свойством читать мысли, потому что тут же спросил:

– Ты боишься, что я твой отец?

Я чуть не подавилась борщом. Все-таки одно дело о чем-то думать, совсем другое – это услышать. И хотя вопрос был сформулирован не в бровь, а в глаз, я еще не настолько опьянела, чтобы забыть об элементарной вежливости. Поэтому притворно запротестовала:

– Ну что вы! Ничего подобного! Почему я должна этого бояться?..

– Боишься, боишься! – уличил меня гость. – Вон как покраснела, значит, угадал.

Отпираться дальше было бессмысленно, и я развела руками.

– Не то что боюсь… Просто вдруг подумала…

Я смутилась и умолкла. Ираклий Андронович несколько секунд ждал продолжения, потом вздохнул и сказал:

– Нет, Маша, я не твой отец. Мне нельзя жениться, и иметь детей тоже нельзя. Впрочем, что я рассказываю… Ты девушка умная, наверное, поняла, кто я такой.

Выпитое спиртное развязало мне язык. Я не удержалась от легкого сарказма и невинно предположила:

– Католический священник?

Ираклий Андронович исподлобья взглянул на меня. Я опомнилась и спохватилась:

– Извините. Глупая шутка.

– Я не обиделся, – спокойно ответил гость. – Это хорошо, что у тебя есть чувство юмора. С ним жить легче. Я вот шутки понимаю, а сам шутить не умею.

Мы немного помолчали. Чтобы сгладить неловкость, я предложила выпить.

Ираклий Андронович тут же разлил водку, поднял стопку и опрокинул ее все так же молча. Я выпила вторую порцию гораздо смелее. Смешно, но никогда в жизни я не пила водку. Виски, да. Бренди, да. Коньяк – пробовала. Водку – ни разу.

Вторая стопка не ударила мне в голову, как первая. Тепло снова мягко разлилось по всему телу, достигло сердца. И мне уже не казалось, что разговаривать с человеком, сидящим рядом, опасно.

– Ираклий Андронович! Вы знаете, кто мой отец?

Гость взял десертный нож, выбрал из вазы с фруктами мягкую сочную грушу, отрезал от нее длинную дольку.

– Я… предполагаю, – сказал он наконец.

– И кто же это?

Гость положил нож на тарелку рядом с недоеденной грушей и попросил:

– Подожди немного, я хочу разобраться до конца. Ладно?

Я покладисто кивнула.

– Значит, вы больше не считаете, что я у вас что-то украла?

– Не считаю.

Я не могла скрыть своего удивления.

– Почему?

– Потому что ты дочь своей матери.

– А разве раньше вы этого не знали? В нашу первую встречу?

Ираклий Андронович покачал головой:

– Нет. Узнал недавно и совершенно случайно.

– Как?

Гость поднялся из-за стола. Вышел в прихожую и вернулся с небольшим свертком. Развернул бумагу, положил на стол серебряный браслет с бирюзой, сказал:

– Вот.

Я озадаченно смотрела на мамин браслет.

– Ничего не понимаю, – сказала я. – Значит, это вы купили его у Феликса Ованесовича? Но зачем?

Ираклий Андронович снова сел рядом со мной. Взял мою руку, аккуратно надел на запястье браслет, щелкнул миниатюрной застежкой. И только после этого ответил:

– Видишь ли, Маша, этот браслет я когда-то подарил твоей матери. Мне хочется, чтобы он остался в вашей семье.

– Вы подарили маме…

Я не договорила и коснулась свободной рукой браслета. Серебро отозвалось в пальцах отрезвляющим холодом.

– Да, – подтвердил гость. – Я иногда делал твоей матери подарки. Но Елизавета Петровна не знала, от кого они.

Я провела пальцами по лбу, сказала внезапно охрипшим голосом:

– Очень романтично.

– Не в романтике дело. Мне не хотелось, чтобы она считала себя обязанной или возвращала подарки. Мне хотелось, чтобы она их носила. Она носила браслет?

– Да, – ответила я. – Это было ее любимое украшение.

– Правда? – обрадовался Ираклий Андронович.

Гостю было явно приятно. Мы немного помолчали.

– А как вы узнали, что я продала браслет Феликсу Ованесовичу? – спросила я.

– Шофер сказал, что ты попросила высадить тебя у ювелирного магазина. Мои люди приехали и выяснили, что ты принесла ювелиру это украшение.

– А вы думали, я принесла ему что-то другое?

Ираклий Андронович утвердительно наклонил голову.

– Господи, да что же у вас украли? – пробормотала я. – Это что-то ювелирное, да? Драгоценность?

– Можно и так сказать.

Я закусила губу. Меня одолевало невыносимое бабье любопытство. Но гость не дал мне возможности развить тему и спросил:

– Говорят, ты устроилась на работу?

Я опешила.

– Откуда вы знаете?

Ираклий Андронович не ответил. Действительно, глупый вопрос. Знает потому, что не выпускает меня из виду.

– Зачем тебе это понадобилось? – спросил гость. – Хочешь поиграть в детектива?

– Хочу отделить себя от всей этой темной истории, – ответила я мрачно. – Хочу разобраться, что произошло на самом деле.

– Получается? – поинтересовался гость.

Я только вздохнула и пожала плечами. Что-то получается, а что – не пойму. Мозаика не складывается. Может, стоит попросить о помощи? Я прикусила нижнюю губу, посмотрела на гостя.

Да. Стоит. Если он мне не поможет, то никто не поможет.

Настала моя очередь подняться из-за стола. Я вышла в коридор, достала из сумки трофеи, добытые в квартире Штефана. Принесла их в гостиную, положила на стол и сказала:

– Вот. Вдруг вам это поможет разобраться, что к чему?

Ираклий Андронович прищурил глаза. Он смотрел на меня, ожидая объяснений.

– Штефан снимал квартиру прямо над моей, – ответила я. – Туда приходила женщина, похожая на меня. Думаю, она была специально загримирована. Чтобы все думали, будто Штефан ходит ко мне. Понимаете?

Гость не ответил, но глаза его стали пронзительными, как буравчики.

– Ты там была? – Ираклий Андронович кивнул на потолок.

– Была, – призналась я. – Только не нашла ничего интересного. Пустой гостиничный номер, не более того.

– Можно забрать? – спросил Ираклий Андронович, указывая на ключи.

Я с готовностью подвинула к нему связку.

– Берите. И записную книжку. Я пока не придумала, что с ней делать. Там только женские имена и телефоны. Надо полагать, список донжуана.

Ираклий Андронович открыл книжку, пробежал глазами по записям. Спросил, не отрывая взгляда от строчек:

– Где ты все это взяла?

– В квартире Штефана, – ответила я честно.

– Как ты туда попала?

– Вы же знаете, кем я работаю, – напомнила я. – Начальница попросила меня убраться у Штефана. В его квартире я и нашла все это.

Ираклий Андронович закрыл записную книжку, сунул ее в карман брюк. Быстро перелистал «Венгерские исторические хроники», почему-то усмехнулся. Посмотрел на меня и спросил:

– А это для чего тебе понадобилось?

Я пожала плечами:

– Во-первых, книга лежала возле кровати. Мне стало интересно, что Штефан читал накануне своей смерти. Во-вторых, в книге была моя фотография.

Гость нервно подался вперед:

– Какая фотография?

Я рассказала все, связанное со снимком. Ираклий Андронович слушал меня с таким напряженным вниманием, что я была польщена. Выходит, трудилась не зря и собрала ценные сведения. Вон как слушает, даже вздохнуть боится…

– Принеси мне эту фотографию, – попросил Ираклий Андронович, когда я окончила рассказ.

Я положила фото перед гостем. Ираклий Андронович бросил на меня пытливо-настороженный взгляд.

– Ты сказала, что было три таких снимка. И пропал именно тот, что был в твоем архиве?

– Да. Катин на месте, в ее альбоме.

– Почему ты уверена, что это именно ее снимок? Может, она вытащила его из твоего альбома и вставила в свой?

Я пожала плечами:

– Зачем ей это? И потом, на Катином снимке есть моя надпись.

Ираклий Андронович сделал паузу. Затем кашлянул и спросил:

– А… третья фотография? На месте?

– Вы имеете в виду тот снимок, который я подарила мужу? – уточнила я.

– Да, да! – нетерпеливо подтвердил гость.

– Я спросила мужа по телефону, и он ответил, что фотография у него в бумажнике.

Взгляд Ираклия Андроновича примерз к точке на скатерти и вдруг стал стеклянным.

– Ираклий Андронович! – позвала я через несколько минут.

– Что? – сразу же откликнулся гость, не отрывая взгляда от стола.

– Как вы думаете, зачем Штефану понадобился мой снимок?

Собеседник поднял глаза, посмотрел на меня. Минуту длилась пауза, потом Ираклий Андронович ответил обычным спокойным тоном:

– Думаю, для того, чтобы все узнали о вашем знакомстве. И даже больше того: о вашем близком знакомстве.

Мне снова стало страшно. По спине пробежали ледяные мурашки страха.

– Меня хотели подставить? – спросила я дрожащим голосом.

– Да.

– Кто?

Ираклий Андронович скривил губы и ничего не сказал. Взял связку ключей от квартиры надо мной, положил в тот же карман, что и записную книжку, слегка подтолкнул ко мне поближе книгу «Венгерские исторические хроники».

– Прочти, – посоветовал гость. – Тебе это будет особенно интересно.

– Хорошо, – пообещала я. – Прочитаю. А почему мне это будет особенно интересно?

– Прочтешь – узнаешь.

Я посчитала неудобным расспрашивать дальше. Не хочет человек откровенничать – и не надо!

Ираклий Андронович коснулся моей руки теплыми пальцами и пообещал:

– Я все тебе расскажу, как только отыщу свою вещь. И все покажу. Хорошо?

Я согласилась, а что еще мне оставалось?

Гость откинулся на спинку стула. Обвел комнату взглядом, сказал странным отвлеченным тоном:

– Да… Тесен мир. Представь мое изумление, когда я увидел этот браслет! И представь, что я почувствовал, когда узнал, чья ты дочь!

– Вы Феликса Ованесовича не обидели? – спросила я неловко. Гость как-то странно на меня смотрел, приподняв брови.

– Маша, ты о чем? Конечно, я ему заплатил! Спросил, за сколько ты отдала браслет, он сказал – за семьсот пятьдесят долларов. Так? Вот он и получил свои деньги обратно! Маш, я понимаю, что неприлично сообщать цену подарка, но этот браслет стоит намного дороже. Если ты все же захочешь его продать, имей в виду, что просить нужно пять тысяч долларов. Минимум.

– Знаю. Мне Феликс Ованесович все объяснил. Я не продавала браслет, я его заложила на месяц. И как раз вчера ходила, чтобы выкупить.

Я невольно улыбнулась, вспомнив выпученные глазки ювелира, его побагровевшее круглое лицо. Интересно, кем он меня теперь считает? Членом мафии?

Ираклий Андронович сдержанно хмыкнул.

– Да уж, представляю его реакцию. Надеюсь, он ничего не рассказал? Я просил не выдавать, хотел устроить тебе сюрприз.

– Он не выдал, – подтвердила я и хихикнула.

Похоже, я уже изрядно опьянела. Однако вдруг вспомнила еще об одном факте и даже икнула от неожиданности.

– Ираклий Андронович! Вы были утром на кладбище?

– Был, милая, – признался гость. – Я специально приехал пораньше, не хотел, чтобы меня кто-то видел. А откуда ты узнала?

– Цветы, – сказала я почему-то шепотом. – Красные розы. Это вы принесли?

Ираклий Андронович утвердительно кивнул.

– Открою тебе тайну: я твоей маме после каждого спектакля посылал букет красных роз.

Я вздохнула, собираясь с силами. Интересно, как он отреагирует на мои слова? Решит, что я свихнулась? Вполне вероятно.

– Мама велела передать, что не любит красные розы. Она просила, чтобы вы приносили желтые.

Гость был озадачен.

– Велела? – переспросил Ираклий Андронович. – Елизавета… когда?!

– Сегодня ночью, – ответила я. – Мама приснилась мне и произнесла следующую фразу: «Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые».

При этом воспоминании по спине снова побежали холодные мурашки. А говорят, что сны – обман. Глупость какая…

Ираклий Андронович ответил не сразу. Он вдруг сгорбился, опустил плечи, печально нахохлился. Наверное, обиделся. Да и кто бы не обиделся на его месте?

– Не обижайтесь! – попросила я.

Гость вздрогнул, пришел в себя, помотал головой.

– Прости, Маша, задумался. Нет, я не обиделся. Жаль, что раньше этого не знал. А я специально заказывал цветы из Абхазии, думал, что они ей нравятся…

– Розы чудесные, – поспешила я с утешением. – Я уже забыла, как пахнут настоящие живые цветы. У оранжерейных цветов запаха нет, сами знаете.

Ираклий Андронович не ответил. Его широко открытые глаза не отрываясь сверлили точку на противоположной стене.

Я побарабанила пальцами по столу, но гость не среагировал. Пора было выводить его из душевного столбняка. Я в последний раз стукнула пальцами по скатерти и спросила:

– Вы Теплякова знаете?

Ираклий Андронович оторвался от созерцания точки в пространстве. Посмотрел на меня, чуть нахмурился и уточнил:

– Художника?

– Ну, если его можно так назвать…

Ираклий Андронович засмеялся.

– Мы знакомы. А что?

– Значит, это вы его заставили вернуть мне деньги за картины?

– Почему заставил? – удивился гость. – Он сам понял, что должен вернуть! Картины-то не его! Значит, и деньги не его!

В глазах гостя замерцала хрустальная чистота, которой я отчего-то не поверила.

– Да, да, – пробормотала я. – Сам понял, значит… Очень трогательно…

Но гость продолжать тему не стал и миролюбиво спросил:

– Маша, у тебя есть записи маминых спектаклей?

– Конечно, – ответила я. – Какой вам нравится больше всего?

Ираклий Андронович подумал.

– «Дон Карлос».

Я прошла в кабинет. Достала из секретера диск с оперой, вернулась в гостиную. Вставила тонкую пластину в проигрыватель, включила воспроизведение и на цыпочках прокралась к столу.

Комнату наполнил глубокий низкий голос, похожий на густой расплавленный шоколад. Честолюбивая испанка Эболи стремительно понеслась навстречу своей гибельной судьбе.

Странно, что мама так любила эту роль. По-моему, ее характер был прямой противоположностью характеру испанской принцессы. Хотя что я знаю о мамином характере?

Я опустила голову, вызвала воспоминания из прошлого. Вот я, двенадцатилетняя девчонка, вбегаю в прихожую и натыкаюсь на мамину секретаршу Олю.

– Тш-ш-ш, – шипит она. – Мама работает!

– Я на одну минутку, – бормочу я и открываю дверь.

Мама стоит, склонившись над журнальным столиком. Ее руки упираются в столешницу, спина выпрямлена. Перед мамой лежит секундомер, от которого она не отрывает глаз. Мама делает вдох полной грудью и очень-очень медленно выдыхает обратно. Нужно, чтобы время выдоха занимало не меньше двух минут. Чем дольше выдыхаешь, тем лучше. Эта дыхательная гимнастика длится очень долго, минут сорок, а то и час. Маме нельзя мешать: упражнение требует полной сосредоточенности.

Я стою на месте и нетерпеливо переминаюсь с одной ноги на другую. Во дворе меня ждут подружки, с которыми мы решили пойти в кино. Я хочу попросить денег на билет и предупредить, что вернусь через два часа.

Но мама не обращает на меня никакого внимания и, делая дыхательную гимнастику, смотрит только на секундомер.

Я жду так долго, что у меня начинают подкашиваться ноги. Наконец мама оборачивается. Выпрямляется, сухо спрашивает – в чем дело?

Я срывающимся от волнения голосом излагаю просьбу. Мама, не дослушав до конца, говорит:

– Деньги в сумке. И, ради бога, не мешай мне больше!

Поворачивается, наклоняется над столом, упирается в него руками. Упражнение начинается снова.

Я выскакиваю из подъезда, радостная, оживленная, озираюсь кругом… Но меня уже никто не ждет. Девчонки ушли в кино полчаса назад. Я стою посреди пустого двора и рассматриваю новенький железный рубль на ладони.

Такое вот детское воспоминание. Смешно, правда?.. До слез.

«Ун ди ми ресто, ун ди ми ресто, ун ди ми ресто», – пела мама все выше и выше, подбираясь к главной высокой ноте. И попала в нее точно, словно дротиком в центр нарисованного круга. Зазвенела и оборвалась высокая нота, оркестр доиграл окончание арии. Наступила тишина. Четвертое действие оперы закончилось.

Проигрыватель остановил диск, с мягким щелчком вытолкнул его наружу. Я взглянула на гостя.

Ираклий Андронович сидел вполоборота ко мне, опираясь локтем на стол и прикрывая ладонью глаза. Услышав щелчок, он вздрогнул, отнял руку от лица и оглянулся.

Я снова поразилась выражению его глаз.

– Как странно, – сказал гость. Покачал головой, подумал о чем-то и еще раз повторил, глядя в пустоту комнаты: – Как странно.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Как говорится в одной испанской пословице: есть покрывало, которое лучше не приподнимать.

Ираклий Андронович встал. Не глядя на меня, отрывисто произнес:

– Мне пора.

Я поднялась следом за ним, вышла в прихожую, чтобы проводить гостя.

Ираклий Андронович снял с вешалки куртку, перебросил ее через руку. Привычно стукнул концом трости по носкам своих ослепительных туфель, сказал, по-прежнему не глядя мне в глаза:

– Спасибо, Маша.

– Не за что, – ответила я.

– Я не прощаюсь. Мы скоро увидимся.

На этот раз я не услышала в обещании никакой скрытой угрозы, поэтому и не испугалась. Кивнула, открыла дверь. Ираклий Андронович сделал шаг за порог и вдруг задержался.

– Значит, желтые?..

– Желтые, – подтвердила я.

Гость кивнул. Вышел на лестничную клетку и медленно пошел вниз, не вызывая лифт.

Я закрыла дверь и несколько минут постояла, прислушиваясь к затихающему звуку неровных шагов.

Так закончился этот странный день. Годовщина маминой смерти.

– Неужели никто не пришел? – в третий раз переспросил меня муж. – Вот сволочи!

Я молча пожала плечами, разглядывая узор на оконных шторах.

Прошло три дня после годовщины. Я отработала положенные два дня и наслаждалась выходными. Утром съездила в больницу, навестила Катерину. Повод для оптимизма был налицо: подруга уверенно шла на поправку. На душе у меня было легко и празднично.

Действительно, в последнее время дела складывались просто прекрасно! Мало того что в моем кармане внезапно осела фантастическая сумма, так еще через неделю я получу огромную зарплату! Верно говорят: деньги к деньгам.

Подозрения в краже с меня сняты. Мой странный гость, Ираклий Андронович, подтвердил это прямым текстом. Узнать бы еще, кто отравил Штефана и пытался меня подставить…

– Машуня, я скоро вернусь, – напомнил о себе муж. – Дня через три-четыре.

Я очнулась от своих размышлений.

– Значит, справился с делами досрочно? Это хорошо.

Пашка немного помолчал и неловко произнес:

– Я соскучился. Домой хочется, сил нет.

– Потерпи, всего три дня осталось. Паш, ты мне сообщи номер рейса. Я хочу тебя встретить.

– Охота тебе мотаться в аэропорт по такой погоде? А-а-а, – догадался муж. – Хочешь убедиться, что я летал в Нефтеюганск по делам, а не на Кипр с любовницей…

– Не говори глупости! – сердито оборвала я.

Пашка засмеялся.

– Прости. Конечно, я тебе перезвоню, когда возьму билет. Целую, Машуня.

– Целую, – эхом откликнулась я. Прошлась по комнате, остановилась у окна, не переставая думать о своем, о девичьем.

Значит, Пашка возвращается немного раньше, чем обещал. Хорошо это или плохо?

Я прислушалась к своим ощущениям. Однако разобраться в этом вопросе было не так-то просто.

С одной стороны, хорошо. Мужа я люблю.

С другой… Есть щекотливые моменты.

Во-первых, все еще не поставлена окончательная точка в истории с убийством Штефана. Посвящать Пашку в подробности у меня нет ни малейшего желания: я пока в своем уме. При всех своих положительных качествах муж невероятно ревнив. И как только я обрисую ему внешность убитого мужчины, можно считать, что свидетельство о разводе у меня в кармане.

Действительно, что может подумать ревнивый муж, когда жена, краснея и запинаясь, сообщает ему, что встала ночью попить водички и обнаружила на кухне незнакомца без признаков жизни?! Риторический вопрос!

Я вздохнула. Надеюсь, Ираклий Андронович за оставшееся время сможет разобраться в этой истории.

Существует еще одно осложнение: моя работа дворником. Что-то подсказывает, Пашка ее не одобрит. Да и самой мне кажется, что всех высот в этой профессии я уже достигла. Слегка накачала мускулатуру, обрела хороший цвет лица, простилась с бессонницей. Добыла некоторые трофеи из квартиры Штефана. А самое главное, перестала ощущать себя домашней болонкой на содержании хозяина!

Решено. С работы я уволюсь, но прежде дам Валентине Ивановне время и возможность найти мне замену. Надеюсь, она на меня не очень обидится.

Я села на диван, запрокинула голову на мягкую спинку. Закрыла глаза и продолжила размышлять о своих делах.

Да-а-а… Сколько же проблем может создать хорошей жене незапланированное возвращение мужа из командировки! Помните анекдот? Муж собирается уезжать, жена, заливаясь слезами, собирает ему сумку. «Не плачь, дорогая, – утешает муж, – еду всего на месяц». «Да, на месяц! – всхлипывает супруга. – В прошлый раз тоже обещал, что на месяц, а вернулся через три недели!»

Вот и у меня ситуация примерно такая же. Не хватает буквально недели, чтобы завершить все дела. Поэтому возвращение мужа создает некоторый дискомфорт.

Ладно, что-нибудь придумаю.

Я взяла с рояля книгу, оставленную мне Ираклием Андроновичем. «Венгерские исторические хроники» были обещаны как интересное чтение.

Что же в них такого особенного? Сейчас посмотрим.

Я села, полистала страницы, поискала иллюстрации. Глупая детская привычка. Сейчас книги редко иллюстрируются, а жаль. Может, мне не хватает собственного воображения, но я до сих пор с удовольствием рассматриваю хорошие рисунки. И даже сделала ряд набросков для разных детских книжек.

В книге, которую я позаимствовала из дома Штефана, иллюстраций не было. Зато были какие-то таблицы с именами и датами. Ясно. Хронология правления венгерских королей. Сейчас посмотрим, существовал ли на самом деле легендарный король Матиаш.

Я раскрыла книгу на одной из таких табличек, разгладила лист. Внимательно прочитала текст, скользя пальцем по строчкам сверху вниз. И совсем не удивилась, когда наткнулась на знакомое имя. Король Матиаш был реальным историческим лицом!

Я забралась на диван с ногами и с головой ушла в чтение.

Король Матиаш правил Венгрией в смутное время: в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века. Тогда не только Венгрия, весь средневековый мир словно ослеп и сошел с ума! Теплым летним ливнем пронеслась и исчезла короткая эпоха Ренессанса, на западе Европы разгорались костры инквизиции.

В Трансильвании и Прикарпатье начались страшные эпидемии неведомой болезни: люди говорили, что мертвецы, погребенные много дней назад, поднимались из могил и приходили к живым в поисках крови. Вымирали целые деревни. Эпидемия приняла такой угрожающий размах, что правительство снарядило на борьбу с ней регулярную армию.

Солдаты прочесывали опустевшие поселения, раскапывали могилы на кладбищах. И находили людей, лежавших в гробах без малейших признаков разложения. Губы у них были алыми, как кровь, глаза смотрели на мир осмысленно и грозно.

Солдаты стаскивали тела в одну громадную кучу, священники наскоро творили обряды. Трупы обливали горючими смесями и поджигали. Солдаты, прошедшие не одну войну, в ужасе отворачивались и затыкали уши: трупы издавали пронзительные крики и пытались выползти из пламени.

Над Трансивальнией повисло огромное дымное облако очистительных костров. Трупы жгли каждый день, как дрова, жгли до тех пор, пока страшная болезнь не отступила.

Живые мертвецы укрылись в темноте, растворились в страшных легендах Средневековья. Испуганные крестьяне, скрывавшиеся в монастырях, начали возвращаться к брошенным очагам.

Но мрачные события того времени были документально зафиксированы очевидцами и отправлены в королевский архив, где и сохранились до наших дней. Примерно в то же время злодействовал герой страшной истории Брэма Стокера – легендарный Влад Цепеш, граф Дракула.

И тогда же в одном почтенном дворянском семействе Венгрии родилась девочка, которую назвали Эржебета. Эта девочка осталась в истории как самая страшная и изощренная садистка. Даже наша русская Салтычиха рядом с ней кажется всего лишь неопытной сумасбродкой.

Эржебета происходила из древнего знаменитого рода воинов – рода Батори. Батори прославились ратными подвигами и необузданной жестокостью. А еще были известны тем, что находились в родстве со множеством королей Восточной Европы.

В маниакальной попытке сохранить «кровь отважных» представители одной семьи столетиями венчались между собой. Множество карет выезжало из родовых замков, везя девятилетних невест к двоюродным братьям, дядям, взрослым племянникам… Кровь скудела, истощалась, вызывала появление страшных физических и умственных патологий. Венцом этого долгого пути к вырождению стало появление на свет Эржебеты Батори, «чудовища из Чейте», как называли ее современники.

Удивительно, как обманчива бывает внешность! До наших дней дошел портрет Эржебеты, сделанный неизвестным живописцем. На нем изображена красивая молодая женщина со спокойным взглядом темно-голубых глаз. Только бледная кожа да монограмма из трех волчьих клыков, обвитых хвостом дракона, намекают на духовное родство с еще одним представителем этого ордена: графом Дракулой.

Именно красота стала манией графини Эржебеты. Ради ее сохранения она занялась изучением древней черной магии, разыскивала старинные манускрипты и пергаменты с заклятиями и рецептами сохранения молодости. Все они сходились на одном: чтобы остаться навечно молодой и прекрасной, нужна человеческая кровь. Если регулярно купаться в ванне, наполненной кровью молодых девушек, можно не бояться уродливой старости, – вот что говорилось в тайных манускриптах. И Эржебета в точности следовала указаниям колдунов и черных магов.

В окрестностях ее родового замка Чейте стали пропадать молодые красивые девушки. Некоторые нанимались в служанки, привлеченные щедрыми посулами и обещаниями, которые раздавали приспешницы Эржебеты. Но проходило совсем немного времени, и девушки внезапно умирали «от таинственной болезни». Их торопливо и скрытно хоронили, не всегда соблюдая при этом христианские обряды.

По окрестностям поползли нехорошие слухи. Говорили, что в замке графини была комната для пыток, где она сама истязала несчастных девушек. Новый пастор деревенской церкви, Янош, решил лично разобраться со всеми этими слухами. А когда все понял, надолго утратил покой и сон.

Он немедленно написал письмо герцогу Турзо и королю Матиашу о страшных преступлениях, творящихся в замке графини Батори, которая к тому времени стала вдовой графа Ференца Надашди. И подробности, изложенные пастором в письме, были настолько ужасны, что потрясали всех, кто жил в те жестокие времена.

Король и герцог немедленно выехали в Чейте. Предлог для посещения был выбран вполне невинный: приближалось Рождество, и высокие гости известили Эржебету, что намерены отметить праздник в ее замке.

Графиня не на шутку перепугалась. От нее не укрылась одна многозначительная деталь: ни герцог, ни король, ни их приближенные не взяли с собой жен. Мужское общество было похоже на судилище. И Эржебета ринулась в атаку.

Для начала она испекла специальный колдовской пирог, который должен был отравить гостей, прибывших в замок. Но король Матиаш и его свита прекрасно понимали, к кому едут в гости. Поэтому оставили угощение нетронутым.

Разговор, состоявшийся после ужина в огромном зале замка, дошел до нас в записи секретаря герцога Турзо. Эржебете предъявили страшные обвинения в пытках и убийствах молодых девушек. Графиня отрицала их с ожесточением, переходящим в ярость, однако доказательства были налицо: в замке обнаружили истерзанные обескровленные трупы, еще несколько девушек тряслись от страха в подвале, ожидая своего конца.

Сразу после допроса состоялось совещание между королем Матиашем и герцогом Турзо. Герцог был настроен осторожно: Эржебета, конечно, чудовище, но нельзя допустить, чтобы чернь видела казнь родственницы короля. Графиню следует тайно судить и отправить в монастырь до конца ее дней.

Но король придерживался иной точки зрения.

Не знаю, что произвело на него большее впечатление: свидетельства изувеченных, но еще живых девушек, найденных в подвале, или записная книжка графини, в которой содержались имена убитых прислужниц и короткие ремарки напротив них? «Она была хороша», – записала графиня напротив имени одной из жертв.

Матиаш был потрясен. «Никакое родство не служит оправданием столь чудовищной жестокости», – заявил он герцогу Турзо и потребовал для графини показательной смертной казни.

Но тут за графиню вступилась семья.

Королю напомнили, что Эржебета – вдова храброго верного вассала, Ференца Надашди, не раз защищавшего корону. Напомнили о детях графини: что станет с ними, когда весь свет узнает о страшных злодеяниях матери? Разве они виновны в том, что их мать – чудовище?

Король Матиаш долго пребывал в сомнениях. И когда наконец принял окончательно решение, то семья графини была напугана им еще больше, чем смертельным приговором.

Король велел заточить графиню в стенах замка, где она творила свои злодеяния. Все окна, все входы и выходы из него должны быть замурованы. Каменщикам надлежало оставить только узкую щель в кладке, дабы через нее подавать хлеб и воду – единственную пищу графини до самой смерти. У каждой стены замка надлежало возвести виселицы – в знак того, что здесь находится человек, приговоренный к смерти.

Семья умоляла короля о снисхождении, но натолкнулась на жесткую отповедь. Король пригрозил, что отправит в заточение с графиней всех сердобольных, дабы они могли облегчить муки «страдалицы». Родственники дрогнули и отступили.

Повеление короля было исполнено в точности. Каменщики замуровали Эржебету в ее родовом замке. Все покинули ее: слуги, родня, друзья. Одиноко стоял мрачный замок, продуваемый всеми ветрами, разрушаясь от времени, проклятия и забвения.

Эржебета прожила два с половиной года, медленно угасая от голода и холода. Именно тогда она прокляла короля Матиаша. Когда графиня умерла, кладку разобрали. Эржебету нашли с кусочком колдовского пергамента в руке, на котором было записано страшное проклятие: все его потомки до седьмого колена погибнут насильственной смертью от воды, огня, яда и меча. Графиню не рискнули похоронить по христианскому обычаю и сожгли так же, как сжигали в соседней Трансильвании тела живых мертвецов. А окрестные крестьяне собрались вместе и разнесли ненавистный замок по камешку, чтобы не осталось от него даже следа.

Такую вот жуткую сказку прочитала я в книге под названием «Венгерские исторические хроники».

Я так увлеклась мрачной средневековой историей, что не заметила, как в комнате потемнело. И лишь когда разобрать буквы стало невозможно, оторвалась от книги.

Полумрак, царивший в комнате, неприятно будоражил взвинченные нервы. В углах трепетали тени, похожие на привидения в старинных плащах с капюшонами.

Я встала и включила свет. Тени дрогнули и растаяли. Слава богу. Только галлюцинаций мне не хватало.

Я отправилась на кухню, включила электрочайник, села за стол и решила подвести хоть какой-то итог.

Итак, во-первых, я узнала, что король Матиаш – реальное историческое лицо. Именно он судил кровавую графиню, несмотря на то что в их жилах текла одна кровь рода Батори.

Во-вторых, теперь я уверена, что генеалогическое древо на стене кабинета Штефана вовсе не выдумка. Иначе зачем бы Ираклию Андроновичу рекомендовать мне чтение этих исторических хроник? Штефан происходит из древнего венгерского рода Батори, в его жилах течет кровь королей и преступников. Адская смесь!

«Что еще мне удалось узнать? – размышляла я, помешивая чай. – Почему события четырехсотлетней давности оказались связанными с сегодняшним днем? Неужели смерть Штефана – часть этой длинной цепи?»

Стоп!

Я выпустила чайную ложку.

Штефана отравили. Он умер от яда! А проклятие кровавой графини говорило, что все потомки короля Матиаша будут умирать насильственной смертью! Как там было сказано дословно?..

«От воды, огня, яда и меча». Вот что напророчила проклятая графиня Эржебета! И проклятие сбылось!

Да, но почему сбылось только в случае со Штефаном? Хотя его отец тоже погиб насильственной смертью. Да-да! Валентина Ивановна говорила мне, что его убила жена! Заколола ножом, приревновав к какой-то любовнице!

Выходит, отец Штефана погиб от меча? Ведь сегодня слово «нож» можно приравнять к слову «меч»: и тот и другой являются холодным оружием…

Интересно, как умер дед Штефана? Не удивлюсь, если он сгорел при пожаре. Или, скажем, утонул. Господи, какой бред!

Я с досадой взяла ложку и снова принялась помешивать чай.

Ну хорошо. Предположим, что все насильственные смерти в роду Батори только совпадения. Непонятно, почему Ираклий Андронович считал, что мне это будет интересно? И даже порекомендовал прочитать историю рода, проклятого до седьмого колена.

Седьмое колено.

Я нахмурилась. Что-то мелькнуло в памяти, какая-то связь с этой цифрой. Цифра семь, цифра семь… Что же это такое? Почему мне кажется, что это важно?

Тут в голове что-то щелкнуло, и я снова выпустила из пальцев чайную ложку. Память услужливо повторила мне тот странный сон: бледное мамино лицо, строгий голос: «Думаешь, если родилась восьмой, значит, все можно?!»

Я вскочила со стула и заметалась по кухне.

Родилась восьмой! Я родилась восьмой! А еще мама подсказала мне несколько важных ключей к разгадке тайны! Она сказала…

Я остановилась, закрыла глаза, вспоминая… Она сказала так: «Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой».

Номер восемь! Опять номер восемь! И родилась я восьмой! Господи, а род Батори проклят до седьмого колена! Что же получается?

Догадка, пришедшая внезапно, была такой сокрушительной, что у меня колени подкосились. Я медленно присела на стул.

Неужели я тоже наследница этого рода? Неужели…

Я судорожно сглотнула, прежде чем продолжить.

…неужели у нас со Штефаном один отец? Тогда все становится на свои места! То есть теперь я понимаю, за что меня мог ненавидеть человек, которого я в глаза не видела! За разрушенную семью! За смерть отца и сумасшествие матери! Я была для Штефана олицетворением семейного кошмара!

– Господи, только не это! – сказала я вслух и сама испугалась своего глухого голоса.

И словно для того, чтобы меня добить, память услужливо нарисовала картинку: генеалогическое древо потомков короля Матиаша. И чье-то затертое имя рядом с именем Штефана. Имя паршивой овцы, которое не хотят упоминать благородные потомки рода. Имя незаконнорожденной дочери. Имя вечного семейного позора.

Мое имя.

Я спрятала лицо в ладонях. Щеки пылали адским пламенем.

Да. Если принять эту гипотезу, то все становится на свои места. Штефан ненавидел меня за то, что я была дочерью своей матери – женщины, которая лишила его родителей. За то, что в наших жилах текла одна и та же кровь. Возможно, он ненавидел меня еще и за то, что я родилась восьмой. И семейное проклятие, висевшее над ним, было уже не властно надо мной.

Наверняка Штефан считал это несправедливым. И решил меня наказать. Подставить.

Как?

Понятно как. Он забрал у Ираклия Андроновича какую-то очень ценную вещь. Пообещал продать или показать покупателю… не важно! Главное, что назад ее не вернул.

План Штефана был гениально прост. Он снял квартиру в том самом подъезде, где жила его ненавистная сводная сестра. И начал демонстрировать нашу тесную связь. Спрашивал у соседей и местных бомжей номер моей квартиры, приходил в дом, якобы ко мне… То есть без моего ведома записал меня в сообщницы.

Конечно, он знал, что за ним наблюдают, но Штефана это не пугало. Наоборот! Люди, следившие за ним, должны были удостовериться, что я его верная помощница! И со временем взять за жабры меня, а не Штефана. Представляю, какая судьба меня ждала!

Я содрогнулась. Отняла руки от лица, схватила чашку с остывшим чаем, сделала большой глоток.

Хорошо. Мозаика почти сложилась. Итак, Штефан решил «кинуть» Ираклия Андроновича, подставить ненавистную сестру, то есть меня, и скрыться с какой-то очень дорогой вещью. Настолько дорогой, что Ираклий Андронович не положил ее даже рядом с бриллиантами французской королевы.

Но Штефана надули. Кто?

Думаю, его сообщница. Та самая, загримированная под меня женщина, которую я видела на видеопленке. Кто она такая? Может, одна из его многочисленных любовниц?

Вполне возможно.

Могу сказать только одно: это страшная женщина. Все продумала. Не отступила перед убийством любовника, сумела перетащить его тело в мою квартиру… Представляю, как я доказывала бы в милиции, что знать не знаю этого человека! Да все соседи видели его в подъезде! А Васек даже подсказал ему номер моей квартиры!

Господи! Я снова закрыла лицо ладонями и просидела так очень долго.

Если бы не Катька, я бы уже была на пути к долгому тюремному заключению. Лет примерно на пятнадцать. Пашка бы мне не поверил, развелся из принципиальных соображений обманутого мужа. И что бы со мной было дальше? Да ничего! Либо сама загнулась бы в колонии, либо не выдержала и повесилась бы! Вот что!

Она все предусмотрела, эта женщина, сообщница Штефана. Даже сунула в книгу Штефана мою фотографию, для большей убедительности. Попробовала бы я доказать, что не сама ее подарила!..

Кстати! Откуда у нее взялась моя фотография? Снова и снова возникает этот проклятый вопрос! Катькин снимок на месте, в моем фотоальбоме на его месте черная дыра, а в Пашкином бумажнике…

Я вздохнула и опустила руки на колени. Не надо впутывать Пашку в эту дурно пахнущую историю! Муж сказал, что мое фото у него, значит, у него! Все! Точка!

Я выключила на кухне свет и отправилась в спальню, повторяя про себя заклинание Скарлетт О’Хара: «Не буду думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра».

Но сделанное открытие подействовало на меня разрушительно. Одно дело вытащить из дома и утопить в пруду труп незнакомого мужчины, к которому не испытываешь никаких чувств, кроме негодования. Совсем другое дело, если это твой сводный брат.

Я застонала и уткнулась лицом в подушку.

Совесть, молчавшая до сих пор, получила повод для реванша. И отыгралась по полной программе. Заснуть мне так и не удалось. Не было даже сил встать и прикрыть форточку.

Лишь под утро я ненадолго провалилась в черноту колодца, полного мутной воды. Но и там меня ждал страшный призрак. Из глубины поднялась рука в черном фрачном рукаве. Холодные мертвые пальцы крепко обхватили мою щиколотку, потащили вниз, на мутное илистое дно.

Я закричала. Вынырнула из кошмара с выпученными глазами, тяжело дыша. Ощущение холода в левой щиколотке сидело занозой, и я невольно посмотрела на изножье кровати, словно хотела проверить, не держат ли меня мертвые руки.

Сон объяснялся очень просто: плед сполз с левой ноги, и она замерзла от прохладного воздуха. Вот и все.

Но как я ни успокаивала себя, совесть не желала принимать никаких оправданий и извинений. Совесть грызла мою печенку, выжимала кровь из сердца, долбила мозг. И когда горизонт немного просветлел, я немедленно встала с кровати. Поблагодарила бога за то, что закончилась эта ночь кошмаров, и поползла в ванную.

Может, горячий душ придаст силы и вернет душевное равновесие. У меня на сегодня запланировано много дел.

После завтрака я достала из холодильника витамины. Вытрясла на ладонь несколько розовых таблеток, проглотила их, запила водой. Вот так будет лучше. Давно я не принимала никаких энергетических стимуляторов, мне вполне хватало физической нагрузки. Но сегодня я вдруг почувствовала себя такой же слабой и беспомощной, как месяц назад.

Гнусное чувство.

Я вышла в коридор, оделась. Бросила взгляд в зеркало. В нем отразилось бледное лицо с испуганными запавшими глазами. Отвратительное зрелище. Почему сегодня мне все видится в черном свете? Наверное, потому, что сегодня – не мой день. В гороскопе написано, что пятница для меня самый неблагоприятный день недели. Сегодня как раз пятница.

«Может, дома отсидеться?» – подумала я с тоской. Но прогнала пораженческие мысли и решила не впадать в меланхолию. У меня же есть девиз, внушенный мамой: «Всегда держаться прямо!» Что бы ни произошло, я должна держать спину прямо, а голову высоко!

Я невольно соединила лопатки. Оптимизма мне это не прибавило, зато появилась уверенность. Какой бы черной ни была для меня эта пятница, я ее переживу. И переживу достойно!

Я вышла из квартиры, тщательно заперла все замки. Сбежала вниз по ступенькам, распахнула дверь подъезда.

Над городом повисло большое серое облако. Я проверила, лежит ли в сумке зонт. Лежит. Значит, можно не опасаться хотя бы дождя. Навстречу мне шел Васек. Наш дворовый бомж улыбался мне радостно, как родной.

– Привет, Васек, – ответила я. – Что-то ты подозрительно веселый. Деньги, что ли, кончились?

Васек охотно подтвердил.

– Ненадолго тебе их хватило, – попеняла я.

– Я же не один тратил, а с друзьями!

Васек окинул грустным взглядом тяжелый горизонт, поежился и жалобно констатировал:

– Холодает. Надо место для зимовки искать.

Я уже хотела попрощаться, но вдруг остановилась. Мысль, посетившая меня, была, конечно, авантюрой, но попробовать стоило.

– Работать хочешь?

Васек махнул рукой и посмотрел на меня как на ненормальную.

– Да кто меня на работу возьмет?! Маш, ты что?

– Я тебя пристрою, – пообещала я. – На хорошую работу, с хорошей зарплатой. Тебе даже комнату дадут.

Васек широко раскрыл глаза, как ребенок, слушающий сказку.

– Комнату?.. Маш, ты что… шутишь?

– Глупый! – сказала я сердито. – Кто шутит такими вещами?! Отвечай мне честно и прямо: сможешь обойтись без водки? Работать сможешь?

– А кем? – полюбопытствовал Васек очень робко.

– Дворником.

Васек поразмыслил. Наконец поднял голову, посмотрел мне в глаза и твердо ответил:

– Смогу. Только знаешь, Маш, все это безнадежно. Не возьмут. Документов нет, прописки нет, ничего нет…

– Не твоя печаль! Дай слово, что не опозоришь меня. Ну!

– Клянусь, – быстро сказал Васек.

– Дай слово, что будешь хорошо работать!

– Даю!

– И дружков в свою комнату таскать не станешь! И пьянствовать!

– Клянусь, – повторил Васек.

Я оглядела Ваську с головы до ног. Вид, конечно, не ахти, но от дворника много и не требуется.

– Поехали, – велела я, схватила Ваську за руку и потащила к дороге ловить такси.

Через полчаса мы уже были на Садово-Черногрязской. Я поздоровалась со знакомым охранником, гостеприимно открывшим мне калитку в воротах. Указала на Ваську, произнесла магические слова «это со мной», и нас пропустили.

У двери в подвальчик я одернула на Ваське куртку и велела ждать. Прежде чем покинуть своего протеже, оглянулась и пригрозила:

– Только попробуй смыться!

– Я не смоюсь! – пообещал бледный от переживаний Васек.

Я кивнула и отправилась в контору пристраивать безработного бомжа.

Валентина Ивановна встретила меня с удивленно поднятыми бровями.

– Мария? Ты чего явилась? У тебя же сегодня выходной!

– Валентина Ивановна, мне придется уволиться, – сказала я без предисловий.

Удивленно задранные брови опустились, лицо начальницы медленно окаменело. Она окинула меня неприязненным взглядом. Я сделала вид, будто не заметила признаков надвигающейся бури, и быстро добавила, что нашла себе замену.

Валентина Ивановна икнула от неожиданности. Похлопала ресницами и сказала строго, но уже не враждебно:

– Ты, мать, давай полегче на поворотах… Почему увольняешься?

– Муж возвращается, – ответила я честно.

Начальница восприняла известие по-своему.

– Нагулялся, что ли? Кобель!

Я не стала возражать. Валентина Ивановна побарабанила пальцами по столу, бросая на меня пристальные взгляды исподлобья.

– Ладно, – решила она наконец. – Удерживать не буду. Не твоя это работа. Нет, баба ты добросовестная, претензий у меня нет. Да и жильцам ты нравишься. Только вот высшее образование у тебя на лбу написано. Так, что ли?

Я засмеялась и ответила:

– Ничего-то от вас не скроешь!

– Не скроешь, – подтвердила Валентина Ивановна, гордясь своей проницательностью. – Только ты работать не бросай. Нельзя в этой жизни от мужиков зависеть. Ненадежные они люди.

– Не брошу, – пообещала я.

Мы еще немного помолчали. Потом начальница нерешительно спросила:

– Маш, это, конечно, не мое дело, можешь не отвечать. Только я понять не могу: зачем тебе понадобилось у нас работать?

– Врачи прописали физические нагрузки. А где я найду их больше, чем у дворника? По-моему, работа пошла мне на пользу!

– Это правда, – признала Валентина Ивановна. – Ты как-то похорошела. А то пришла беспомощная, как сопля… Я поначалу боялась, что метлу не удержишь.

Я снова засмеялась. Валентина Ивановна поддержала меня слабой улыбкой. Значит, не обиделась. Почему-то мне было важно, чтобы мы расстались по-доброму, без обид.

– Ладно, – повторила теперь уже бывшая начальница. – Пиши заявление. Маша, а ты кого на свое место нашла? Человек надежный? Работать сможет?

– Сможет, – ответила я. – Я за него ручаюсь.

– Ну, ручаться – это лишнее. Человек-то этот совершеннолетний?

Я кивнула, оттягивая момент неприятного объяснения.

– Ну вот. Пускай сам за себя отвечает. Прописка московская или нелегал?

Я вздохнула. Все. Пора называть вещи своими именами.

– Валентина Ивановна, это бомж.

Начальница минуту сидела неподвижно, сохраняя прежнее выражение лица. Потом смысл сказанного достиг ее сознания, и Валентина Ивановна начала медленно подниматься с кресла. Я схватила начальницу за рукав:

– Валентина Ивановна, подождите! Умоляю, выслушайте меня!

– Ты что, совсем сдурела?! – разбушевалась Валентина Ивановна. – Рехнулась, дура! Бомжа мне на работу привела!

– Он хороший! – убеждала я. – Он в нашем дворе уже много лет живет! Совершенно безобидный, добрый человек. Только несчастный.

– Нет, ну это же надо додуматься! Бомжа на работу привела!

– Он почти не пьет, – продолжала я убеждать. – И он мне поклялся, что будет работать добросовестно. Валентина Ивановна, ну хоть с испытательным сроком возьмите! Я за него отвечаю!

– Нет, вы подумайте! – негодовала начальница, не обращая на меня никакого внимания. – Бомжа уговаривает принять! Бомжа!

Я потеряла терпение и неожиданно резко спросила:

– А что, бомж не человек, что ли?!

Начальница поперхнулась на полуслове. В комнате наконец-то стало тихо. Минуту Валентина Ивановна разглядывала меня растерянно, потом неуверенно ответила:

– Ну-у-у… Человек, конечно…

– Значит, права у него такие же, как у всех людей? Тогда почему он не имеет права работать?

Валентина Ивановна медленно опустилась в кресло. Подумала и так же неуверенно произнесла:

– Маша, ты же сама понимаешь: есть правила. Не могу я принять на работу человека без документов.

– А нелегалов имеете право? – уличила я. – Просто вы не хотите брать на себя ответственность!

Валентина Ивановна сердито нахмурилась. Посмотрела на меня исподлобья и осведомилась:

– А если он что-нибудь украдет?!

– Что? Метлу? Грабли? Мешки с мусором?

Начальница все еще сомневалась, но она была добрая женщина, и я хорошо это знала.

– А что скажут жильцы? – выдвинула Валентина Ивановна последний аргумент. – Им не понравится дворник-бомж!

– А вы им ничего не говорите, – предложила я невинно. – К тому же без документов он будет недолго.

– Как это? – не поняла начальница.

– Я сделаю ему регистрацию, – объяснила я. – В своей квартире.

– Но это же такая возня, столько бумажек!..

– Ничего, у меня муж адвокат, – оборвала я собеседницу. – Он решит проблему в минимальный срок. А пока что возьмите Ваську на испытание. Может, он вам не понравится.

Валентина Ивановна издала протяжный вздох. Я обрадовалась, поняв, что это значит «да».

– Стерва ты, Мария, – произнесла начальница в сердцах.

– Стерва, стерва, только Ваську возьмите!

– Ладно, скажи, чтоб пришел, – решила начальница и тут же вскинулась: – Но если он хоть раз напьется, или нахамит жильцам, или дружков притащит…

– Валентина Ивановна, он ждет во дворе, – перебила я. – Скажите ему все это сами.

Больше всего я боялась, что Васька не выдержит томительного ожидания и слиняет. Но он стоял во дворе: бледный, трясущийся от страха. Значит, все же хотел получить в этой жизни еще один шанс. Это хорошо. Это означает, что человек будет крепко за него держаться.

Мы вышли из подвальчика, я указала на Ваську и сказала:

– Вот. Знакомьтесь, Валентина Ивановна. Это Василий.

Начальница окинула бомжа суровым взглядом. Васька заметно съежился.

– Ишь ты какой, – произнесла Валентина Ивановна. – Причепудрила мужика перед выходом, одежку ему приличную подыскала…

– Это не я, – сказала я честно, но она не поверила.

– Ладно тебе! Нечего стесняться. Дурой ты была, дурой и останешься. – Вздохнула и договорила: – И я вместе с тобой.

Валентина Ивановна еще раз оглядела Ваську с головы до ног.

– Слушай, Василий, а фамилия у тебя есть?

Васька испуганно кивнул.

– И как же тебя величать прикажешь?

– Беркутов.

– Василий Беркутов, – повторила начальница.

А я только широко раскрыла глаза. Не подозревала, что у тихого Васьки столь хищная фамилия.

– Ладно, Василий Беркутов, возьму тебя с испытательным сроком, – решила Валентина Ивановна. – О том, что ты… как бы сказать… без документов, – никому ни слова! Понял?!

Васька снова кивнул, но уже более уверенно.

– Поселю тебя в служебной комнате. Если ты туда дружков понатаскаешь и кабак устроишь… выкину к чертовой матери в ту же секунду! Понял?! Зарплата у дворника десять тысяч рублей, – продолжала начальница.

Васек широко раскрыл глаза и шепотом переспросил:

– Сколько-сколько?

– Десять тысяч! – повторила Валентина Ивановна. – Глухой, что ли?

– Н-нет в-вроде…

– Не глухой, но заика, – резюмировала начальница. – Ладно, заика, пошли. Покажу тебе хозяйство. Да, еще… – Валентина Ивановна бесцеремонно придержала Ваську за плечо и назидательно сказала, указывая на меня пальцем: – Вот смотри. Она за тебя поручилась. Всю плешь мне проела, умоляла, чтоб тебя на работу взяла. И если ты ее подставишь, значит, падло ты, а не человек. И место твое не среди людей, а на помойке. Понял?

Васька кивнул.

Валентина Ивановна пошла к подсобке, где хранились дворницкие орудия производства. Остановилась на полпути, оглянулась и напомнила:

– Маша, ты зарплату получить не забудь! Заработала!

– Не забуду, – пообещала я, догнала бывшую начальницу, крепко обняла ее и поцеловала в щеку. – Спасибо вам за все.

– Ладно, ладно, – заворчала Валентина Ивановна. – На шею-то не вешайся, я тебе ничего не обещаю! Посмотрим, что из этой твоей затеи выйдет. Лично я считаю, что ничего хорошего.

– Все равно спасибо.

Я обернулась к Ваське, попрощалась с ним, достала из сумки пятьсот рублей, немного поколебалась и протянула их бездомному приятелю:

– Вот, держи. Подъемные.

Валентина Ивановна цепко перехватила купюру еще до того, как Васек сориентировался.

– Деньги пока у меня побудут, – сказала она. – На еду выдам, на остальное – и не мечтай! А то напьешься в первый же день, придется тебя выставить, и кто будет мусор убирать? Нет уж, не надо мне такого счастья! Буду сама расходы контролировать!

Васек бросил на меня умоляющий взгляд.

– Что смотришь? – спросила я. – Все правильно! Тебя же, слабовольного, от соблазна оберегают! Так что скажи спасибо!

Васек молча шмыгнул носом. Было видно, что суровая начальница напугала его до обморока. Валентина Ивановна прикрикнула на него:

– Долго будешь стоять как столб? Сюда иди, работа не ждет! Кончилась вольная жизнь, настали трудовые будни!

Я долго смотрела ему вслед. В душе теплилась робкая надежда: может, у Васьки все получится?..

Время покажет. Во всяком случае, я сделала все, что могла.

Я вздохнула, поправила на плече ремень сумки и пошла к арке. У меня было еще одно неотложное дело.

Катерина вчера попросила съездить к ней домой и привезти в больницу свежее белье. Поэтому, не обращая внимания на начавшийся дождь, я достала из сумки зонт и двинулась к метро. Подумаешь, легкий дождик! Пусть это будет самая большая неприятность, обещанная на сегодня гороскопом!

Катькина квартира встретила меня угрюмым молчанием. Ну да, я же в прошлый раз вырубила из сети все электроприборы и выкрутила пробки! На случай замыкания. Пришлось повторить процедуру, но уже в обратном направлении.

Я вкрутила пробки на место, щелкнула выключателем в прихожей. При свете яркой лампочки квартира выглядела приветливой и уютной. Все было в полном порядке. Нужно только вытереть пыль, вот и вся работа на сегодня. Но это подождет. Сначала главное: взять чистое белье.

Я вошла в спальню. Интуитивно обошла стороной стоявшего возле двери Арлекина, покосилась на куклу и спросила:

– Стоишь?

Арлекин не ответил. Его глаза смотрели на меня из-под маски холодно и проницательно.

– Ну и стой! – Пристальный взгляд куклы начинал меня раздражать. – И как тебя Катька терпит?!

Арлекин, по-моему, усмехнулся. Я включила свет: страхи уползли в темные пещеры подсознания, а большая кукла оказалась только большой куклой.

Я успокоилась.

В больницу лучше отнести то, что попроще. Например, этот кружевной бюстгальтер из «Дикой орхидеи» брать незачем. Такое белье предназначается только для рекламы и интимных свиданий. В рекламе Катька пока не снимается (хотя могла бы с такой прекрасной фигурой!), а вот личная жизнь у подруги всегда бьет ключом. Я не успеваю следить за сменой мужчин в свите моей королевы.

Я отложила хлопчатобумажные пионерские трусики, несколько маечек, нашла чистый халатик. Пожалуй, надо захватить дезодорант.

Я присела на мягкий пуфик перед туалетным столиком, распахнула нижние дверцы. Из глубины шкафчика в нос ударил глубокий тягучий запах, этот аромат показался мне до странности знакомым. С ним было связано какое-то воспоминание, только какое?..

Я отодвинула пуфик, присела на корточки, пошарила в темной глубине и наткнулась на коробочку, упакованную в целлофан. Я извлекла свою находку наружу, внимательно осмотрела.

Коробочка, в которой находился флакон духов, была уже открыта, хотя целлофан ободран только с крышки. Значит, можно полюбопытствовать, что это за духи такие.

Я осторожно двумя пальцами потянула металлическую головку флакона вверх.

И в изумлении уставилась на свою находку.

Это был небольшой, но тяжелый флакон в форме ягоды земляники. Из желтого металла, напоминающего золото. Я перевернула флакон, осмотрела дно и увидела мелкие цифры, означающие пробу.

Страшно сказать, но флакон действительно был золотой!

Об этих духах я только слышала, но никогда не держала их в руках. Знаменитая «Земляника» – любимые духи многих голливудских актрис. Подозреваю, что любят они их не столько за запах, сколько за сногсшибательную цену. Как говорится, «положение обязывает»!

Я осторожно открутила крышечку, поднесла флакон к лицу: на меня поплыл густой сладкий аромат сочной летней ягоды.

Господи, откуда я знаю этот запах?!

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула запах духов. И перед глазами мгновенно возникло видение: дверь, открывающаяся с тихим скрипом, смешанный запах мужского и женского парфюма, плывущий мне навстречу из чужой прихожей.

Тот самый запах земляники!

Я открыла глаза. Пробуждение было страшнее, чем неведение. Я замотала головой и подумала: «Нет, нет…»

Мамин голос напомнил строго и бескомпромиссно: «Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой».

Я бессильно опустила руки. Вот оно, недостающее звено! Вот все и встало на свои места!

– Но почему? – спросила я вслух. – За что, Катя?..

Тишина. Только Арлекин снова смотрел на меня насмешливо и презрительно.

И от этого взгляда я вдруг осатанела.

Неведомая сила подхватила меня с пола, швырнула назад, к гардеробу. Я принялась яростно выгребать его содержимое, роясь в многочисленных тряпках, как фокстерьер роется в ямке, почуяв лису.

И через несколько минут нашла то, что искала.

В самом низу гардероба, прикрытый каким-то барахлом, лежал непрозрачный целлофановый пакет. Я достала его, ощущая под пальцами что-то объемное и мягкое.

Прежде чем вытряхнуть содержимое, я присела на кровать. Колени почему-то отказывались держать вдруг отяжелевшее мое тело. Я взялась за дно пакета и встряхнула.

На пол вывалился роскошный темноволосый парик. А следом за ним – вязаная шаль. Точно такая же, какую ношу я. Шаль подарила мне Катерина: привезла то ли из Стокгольма, то ли из Парижа.

Сомнений не осталось.

Я сидела на кровати в полном душевном параличе и не могла отвести взгляда от этих проклятых вещей.

– Дура ты, Катерина! – прошептала я вслух. – Неужели трудно было все выбросить? Жадность одолела?

Я тяжело поднялась с кровати. Казалось, прошедшие пять минут превратили меня из молодой цветущей женщины в древнюю старуху. Я запихала парик с шалью в пакет, подхватила его за ручки и вышла из комнаты.

В прихожей у меня закружилась голова. Постояла немного, держась за стену, пока туман перед глазами не рассеялся. Оделась, заперла за собой дверь и как сомнамбула вышла на улицу.

Мне предстоял страшный разговор.

Чтобы его отложить, я не задумываясь отдала бы год жизни. Но времени не было. Зловещая тень Ираклия Андроновича уже распластала над Катериной свои крылья. Я должна торопиться. Спасения ей ждать неоткуда.

Не помню, как я доехала до больницы. Не помню, что спросила медсестра и что я ей ответила.

Помню только Катькино лицо, когда я наконец вошла в палату.

Подруга сидела на кровати и с интересом читала принесенный мной детектив. Время от времени Катька хмыкала и теребила челку. Этот жест я хорошо помню еще со школы. При виде меня ее лицо радостно вспыхнуло, но тут же как-то странно обмякло и расползлось. Я подошла к ее кровати и остановилась. Дождевые капли стекали с меня и каплями падали на пол.

Глаза Кати скользнули с моего лица на пакет, зажатый в руке. На мгновение она опустила веки, словно собираясь с силами. Потом снова подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо.

– Уже знаешь? – тихо спросила она.

Я кивнула. Язык присох к гортани, отяжелел, и заставить его двигаться было выше моих сил.

– Слава богу! – усмехнулась Катька. – Если бы ты только знала, как я устала притворяться! Хоть какая-то определенность…

Я подтащила стул ближе к кровати, упала на сиденье. Отдышалась, как после длинного кросса, и прошептала:

– За что?..

Катерина нетерпеливо и раздраженно вскинула голову. От злости ее глаза сузились.

– За все! – отчеканила она сквозь зубы. – За то, что у тебя было все, у меня ничего! С детства! Это справедливо?!

Я закрыла глаза и просидела так очень долго. Может, минуту. А может, все десять. Время разлилось в резиновую реку, утратило форму и очертания. Прошлое и настоящее перемешались в дикую горькую микстуру, которую мне было предписано выпить до дна. Чтобы раз и навсегда излечиться от опасных заблуждений и напрасных иллюзий.

Я открыла глаза и столкнулась с Катькой взглядом. Подруга на мгновение смутилась, отвернулась. Но тут же снова дерзко вскинула голову и взглянула на меня с каким-то смешным детским вызовом:

– Что смотришь?

Я пожала плечами и честно ответила, что не знаю. Положила пакет на пол и спросила:

– Почему ты все это не выкинула?

– Не успела, – мрачно ответила Катерина. – Болячка навалилась, как он и обещал…

– Кто обещал? Штефан?

– Он, – ответила Катерина. – «Пойдешь за мной ровно через месяц, – процитировала она Штефана. – Не видать тебе красивой жизни». – Катька запнулась. Посмотрела на меня, сидевшую как каменная, и с вызовом воскликнула: – А я вот выкарабкалась! Назло этому ублюдку, твоему братцу!..

– Ты знала, что он мой брат? – перебила я.

Катя утвердительно кивнула.

– Откуда?

– От верблюда! От Штефана, конечно, от кого еще я могла это узнать! Мы познакомились на рейсе. Завязались отношения, то-сё… Штефан был тот еще кобель, наверное, у них это наследственное.

Катерина гневно сверкнула глазами. Но обидеть меня сильнее уже не смогла. После того как я нашла в гардеробе парик и шаль, моя душа покрылась пуленепробиваемой броней. Все мелкие стрелы, посланные в мой адрес, ломались, как щепки, не достигая цели.

– Завязались отношения, – напомнила я терпеливо то, на чем она остановилась.

– Нет, ты и правда изменилась. – В глазах Кати мелькнуло удивление.

Я сухо выразила надежду, что она не ошибается, что это именно так. Катерина закрыла книжку, отложила ее в сторону. Запрокинула руки за шею и откинулась на подушку.

– За что ты его убила? – уже допрашивала я бывшую подругу. – Если у вас завязались отношения, значит, он тебе нравился?

– Нравился, – мрачно подтвердила Катя. – Пока я не поняла, что все это он затеял только с одной целью: подобраться к тебе.

– И ты ему помогла.

– Помогла, – подтвердила Катя не задумываясь. – Знаешь, Мария, ты уж прости, но у меня к тебе сложное отношение. С одной стороны, мне тебя жаль, беспомощное ты существо. А с другой… – Катерина рывком села, наклонилась ко мне и сказала яростным шепотом: – Ну почему, почему я должна с тобой возиться?! Объясни!

Я промолчала. Когда друг спрашивает такое, то отвечать ему нечего. Потому что это уже вовсе не друг.

– С самого детства ты имела все: деньги, знаменитую мать, любые игрушки, красивые тряпки. А я? Родителей– алкашей, одну юбку и одно выходное платье! Это справедливо?

Я снова ничего не ответила на эти злобные риторические вопросы. Катерина с ненавистью сверлила меня взглядом, потом поджала губы и резко откинулась на подушку.

– А за Пашку я тебя вообще готова была убить!

Казалось, меня уже ничто не может удивить, но все же я была поражена.

– Да, да! – подтвердила Катя. – Только не делай вид, что ты ничего не знала!

– Ничего? А что я должна была знать?

И Катя с горькой усмешкой напомнила о том, что это она познакомила меня с Пашкой.

Неожиданно для себя я вдруг догадалась, что «лучшая подруга» имеет в виду. Прикрыла ладонью рот и просидела так минуту, не отрывая от Кати испуганного взгляда.

– Господи, как же я его любила! – продолжала Катя, не обращая на меня внимания. – И главное, все у нас получалось! Мы ведь одного поля ягоды, не то что ты… – Она смерила меня презрительным взглядом и уточнила: – Аристократка!

Что я могла ответить? Да Катя и не нуждалась в моих репликах. Она стала разглядывать свои руки.

– У Пашки родители тоже из простых. Вот ты, Маш, задумывалась: почему они к вам в гости не приезжают из своего Челябинска?

Голос куда-то пропал, и я с трудом ответила:

– Я их приглашала. Несколько раз. Но они отказались…

– Потому что Пашка запретил! – жестко оборвала Катерина. – Ты ведь не знаешь его папашу! Он как уйдет в запой, так неделю выбраться не может! Пашка сам рассказывал!

Я стиснула зубы. Помолчала и спросила, почему же он мне ничего не рассказывал?

– Говорю, ты другого поля ягода! Не такая, как я! Наверное, поэтому он в тебя и влюбился. Ты была как видение из другой жизни: чистой, правильной, интеллигентной… Из жизни, в которой слушают классическую музыку, читают хорошие книги, коллекционируют дорогую живопись. Пашка просто болел этой мечтой. Знаешь, как он учился? Как бешеный! Хотел в люди выбиться.

Катя вздохнула и замолчала. Я закрыла глаза. Господи, какой стыд! Я ничего не знаю о собственном муже!

Тут меня как иглой пронзила догадка. Я посмотрела Кате в глаза и четко задала вопрос:

– Вы до сих пор встречаетесь?

– Дура ты, – ответила Катька, продолжая сосредоточенно разглядывать свои руки. – Отшил меня твой муж. Сразу отшил, как только с тобой познакомился. И потом тоже…

– Потом – это после нашей женитьбы? – уточнила я. – Ты все равно пыталась…

Я не договорила. Катя подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и подтвердила:

– Пыталась. А почему было не попытаться? Я что, не имею права на счастье? Между прочим, это ты его у меня увела, а не я у тебя! – Катя помолчала и нехотя завершила: – Можешь не дергаться, ничего у меня не вышло. Твой муж – только твой муж. Он так мне и сказал. Правда, в более популярной форме.

– И тогда ты решила меня подставить, – подытожила я.

– Ничего я не решала! Тогда я познакомилась со Штефаном. Ну и увлеклась… Мужик-то эффектный. Ухаживал красиво, подарки делал дорогие. Правда, была в нем какая-то гнильца, но этого я поначалу не разглядела. А потом из него такое дерьмо поперло, только успевай уворачиваться! Поганка высокородная! Запросы у него!.. Стюардесса для него слишком мелкая фигура – так, девочка на ночь! Он же наследник венгерских королей! – И Катерина вызывающе уточнила: – Родственничек твой… Наследник дегенератов и садистов! Было бы чем гордиться!

– Не все в нашем роду были садистами и дегенератами, – спокойно возразила я.

Катерина злобно расхохоталась:

– В вашем роду!.. Ты уже зачислила себя в семейство Батори?!

– Представь себе, – подтвердила я. – А что делать? Хочу, не хочу, я из их рода. Глупо и подло отказываться от своей даже дальней родни.

Катя хрустнула пальцами и сказала, уже глядя в сторону:

– Штефан тебя за это ненавидел. Он однажды напился и рассказал мне свою семейную драму. Как папашка собрался уходить к твоей матери, как жена его ножом ударила. Прямо на глазах сына, то бишь Штефана. Представляешь?! Наверное, он тогда немного и тронулся. Идея у него была маниакальная: устроить тебе «сладкую» жизнь. Вот он все и придумал. А я только немного подправила.

– Делиться не хотела?

– Да нет, что такое деньги? Деньги – фуфло. Мне за себя было обидно. Этот дерьмократ меня за человека не считал. Вот я его и причесала, как могла. – Катерина усмехнулась. – Видела бы ты его глаза, когда он понял, что я его отравила и он умирает! Никогда не забуду!

Катька снова фыркнула, как разозленная дикая кошка. Я провела ладонью по лбу, стирая то ли невысохшие дождевые капли, то ли проступивший холодный пот.

– А почему ты помогла мне избавиться от тела? – спросила я. – Ты же хотела, чтобы Штефана нашли в моей квартире! Все продумала, перетащила труп… Зачем было мне помогать?

Катя только пожала плечами, подумала и ответила:

– Не знаю. Говорю же, у меня к тебе отношение непростое. Неоднозначное. Приехала к тебе тогда ночью, чтобы уговорить вызвать милицию. А как увидела твою беспомощную морду… – Катерина тяжело вздохнула. – Черт знает что. Жалко стало!

– И на том спасибо, – заметила я не без сарказма. – Как благородно с твоей стороны!

Мы еще немного помолчали. Потом я задала последний интересующий меня вопрос:

– Значит, мою фотографию из альбома ты украла? Зачем? Чтобы подбросить Штефану?

– Ну да! Я ведь как думала? Труп найдут в твоем доме. Соседи подтвердят, что он не раз приходил к тебе. Ты, конечно, будешь все отрицать с пеной у рта, но против правды не попрешь! Осмотрят квартиру Штефана, найдут твою фотку в его книжке. Вот и доказывай, что это не ты ему подарила! Доказывай, что он не твой любовник!

– Он не мог быть моим любовником, – напомнила я. – Мы же родственники.

– Так милиция-то этого не знает, – ответила Катя. – Ты, кстати, тоже не знала. А кто тебе сказал?

Я сделала жест, означающий «какая разница?». Мне не хотелось делиться теперь уже с чужим человеком всеми перипетиями своей жизни и всеми переживаниями по их поводу.

– Что, не хочешь откровенничать с врагом? – догадалась Катерина с недоброй усмешкой. – Ну и топай отсюда.

– Я сейчас уйду. Только скажи, где та вещь, которую вы украли у Ираклия Андроновича?

Сказать, что Катя была изумлена, значит ничего не сказать.

– Ты и про Ираклия знаешь?

– Кать, это уже не важно. Важно другое. Он скоро выйдет на тебя, если уже не вышел. Тогда – все! Церемониться с тобой он не станет, сама понимаешь!

– Конечно, – подтвердила Катя с вызовом. – Он в мою матушку влюблен не был!

Я невольно стиснула кулаки. Но пересилила себя и ответила совершенно спокойно:

– Не в этом дело. Катя, у нас очень мало времени. Скажи, где эта вещь, я верну ее хозяину, и весь этот кошмар наконец закончится. Слышишь?

– А почему ты все время говоришь «эта вещь»?

– Потому что я не знаю, что это такое.

Катя минуту смотрела на меня, высоко подняв брови от удивления. Потом закрыла лицо руками и тихо рассмеялась. Я ждала ответа так же терпеливо, как раньше.

Наконец Катерина отняла ладони от лица и сказала:

– Прикол. Сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Как в сказке.

– У нас мало времени! – напомнила я.

Катя приподнялась на локте, поманила меня к себе. Я наклонилась.

– Попроси у Арлекина, – сказала она мне на ухо.

Я выпрямилась, ничего не понимая.

– Господи, распори его колпак, вот и все дела. – Катя широко зевнула. – Какая же ты тупая! – не сдержалась она.

Взяла книжку, развернула ее на заложенной странице и начала читать, не обращая на меня внимания.

Я встала и пошла к двери. На пороге остановилась, бросила на Катерину прощальный взгляд, но она даже голову не подняла от книги.

Через два часа я сидела на своей кухне. С мокрой головы ручьем стекала вода. Но я сидела как завороженная и смотрела на то, что лежало передо мной: корона венгерских королей. Тяжелый золотой обруч из тусклого желтого золота, напоминающий формой перевернутую букву «М».

Зубцы по периметру круга были щедро украшены огромными драгоценными камнями. Вот этот красный камень, видимо, рубин. Это – желтый бриллиант, а в центральном зубце матово сиял огромный изумруд.

Всего я насчитала десять крупных драгоценных камней и восемнадцать поменьше.

Камни гранились грубо. Наверное, именно поэтому сияние, исходившее от них, было тусклым, приглушенным, словно припорошенным. Но это лишь придавало короне какое-то невероятное великолепие.

Вот что Ираклий Андронович назвал самым ценным своим экспонатом! Я-то думала, он имеет в виду художественное значение, а он, оказывается, говорил в самом что ни на есть материальном смысле!

Да уж! Оценить такое количество золота и драгоценных камней мне не под силу. Даже примерно не могу себе представить, сколько все это стоит. Уж не говоря о том, что сама корона – бесценный исторический раритет.

Я осторожно дотронулась до зеленого камня в центре зубца, ощутила под пальцами неровную холодную грань, обрамленную золотом.

Никогда в жизни не видела таких огромных камней. Наверное, все они имеют собственные имена. Надо будет спросить у Ираклия Андроновича. Наверняка зная все до мелочей, он сможет мне рассказать, как и обещал.

И вообще мне в этой истории еще многое не ясно. Например, как корона венгерских королей попала в Россию? Как она, в конце концов, оказалась в руках Ираклия Андроновича? Вряд ли такое сокровище можно приобрести на аукционе «Сотби»!

Для чего он отдал корону Штефану? Хотел продать? Зачем? Насколько я понимаю, Ираклий Андронович – коллекционер, а коллекционеры подобного масштаба раритетами не торгуют. Они их только приобретают.

В общем, вопросов у меня было много. Но тут за окном ярко сверкнула молния, похожая на фотовспышку, и вывела меня из транса.

Пора приниматься за дело. Время не ждет.

Я вышла в прихожую. Достала из сумки белый картонный прямоугольник с отпечатанными цифрами. Вернулась на кухню, сняла телефонную трубку и набрала номер.

Полетели длинные гудки. Прошла минута, вторая, а мне все еще никто не отвечал. Я испугалась. Неужели Ираклий Андронович выяснил все, что хотел, и мой звонок уже ничего не изменит?

Но вот трубку наконец сняли, и знакомый низкий голос сурово произнес:

– Слушаю.

– Ираклий Андронович, – вдруг оробев, залепетала я, – это Маша Светлова.

Голос мгновенно изменился:

– Машенька, я очень рад тебя слышать. Собирался сам позвонить, но ты меня опередила.

– Вы уже все знаете?

– Думаю, что все.

Я вздохнула. Собралась с духом и спросила:

– А как вы узнали?

– Очень просто, – ответил собеседник. – Очевидно, ты не просмотрела записную книжку Штефана.

Я призналась, что не успела, все как-то недосуг было.

– А если бы просмотрела, то и сама бы сразу догадалась. Там записан номер твоей подруги. И домашний, и мобильный. На страничке с буквой «К». Все очень просто.

Я кивнула. Действительно, смешно! До чего просто, оказывается, решалась эта задачка.

Я теребила провод, нервничая и не зная, как задать главный для меня вопрос.

– Ираклий Андронович, что вы собираетесь делать?

– Собираюсь забрать свою собственность. Вот поправится девушка, выйдет из больницы, тогда и будем разговаривать.

– Не надо, – попросила я охрипшим голосом. – Не трогайте Катю.

– Машенька, я тебя не понимаю, – удивился собеседник.

– Ваша собственность у меня. Приезжайте и заберите.

В трубке повисла долгая пауза. Затем Ираклий Андронович спросил:

– И давно она у тебя?

– Давно. Почти час. Извините, что сразу не позвонила, не могла глаз оторвать.

– А примерить не пыталась? – поинтересовался собеседник.

Я в ужасе перекрестилась, услышав подобное предложение.

– Да что вы! Как можно?!

– Можно, Маша, можно. Между прочим, ты настоящая наследница. И последняя. А по легенде, только наследникам рода впору… эта вещь.

Я посмотрела на корону. Она тускло, но таинственно сияла в умирающем свете дня.

– Я не смогу ее примерить. Даже подумать об этом страшно. Очень вас прошу, заберите ее поскорее!

– Хорошо, – ответил Ираклий Андронович. – Сейчас приедет молодой человек, которого ты видела в тот день, когда мы познакомились. Помнишь его?

– Это такой… в черных очках? А если он удерет вместе с… ней? Мне не хочется снова проходить весь этот круг!

Мы упорно избегали называть вещи своими именами. Корона короля Матиаша лежала на моем кухонном столе, и было в этом факте нечто настолько противоестественное, что язык присыхал к гортани.

– Не удерет, – спокойно ответил Ираклий Андронович. – Ты не волнуйся. Заверни ее в какое-нибудь полотенце, положи в пакет и передай моему человеку. Ничего не бойся. Хорошо?

– Хорошо, – покорно откликнулась я и повесила трубку.

Еще несколько минут просидела, глядя на завораживающее мерцание дорогих камней. С трудом оторвала взгляд и пошла в спальню. Через минуту я вернулась с новеньким махровым полотенцем, купленным перед Новым годом на распродаже в «Ашане». На полотенце были вытканы веселые оленьи упряжки с бубенцами, и в каждой из них сидел Санта-Клаус с огромным заплечным мешком. Я примерилась, как лучше завернуть корону. Сделала несколько неуклюжих движений и бросила эти жалкие попытки.

Корона венгерских королей и веселенькое турецкое полотенце с надписью «Веселого Рождества» сочетались так же хорошо, как вода и масло. У меня возникло неприятное ощущение, словно я совершаю нечто кощунственное, непристойное.

Отложила полотенце и замерла, снова разглядывая корону. Можете мне не верить, но она обладала странным свойством гипнотизировать и притягивать взгляд. Ибо только этим я могу объяснить то, что сделала в следующую минуту.

Не отрывая взгляда от короны, я медленно стянула с головы заколку. Тряхнула волосами, и они рассыпались по плечам до самого пояса. Руки, казалось, сами взяли золотой обруч и поднесли к голове.

Я зажмурилась.

Корона плавно опустилась на мою голову. Тяжелое золото мягко обхватило волосы, оказалось на удивление теплым и живым. Я открыла глаза.

Ну вот. Я надела корону своих далеких предков, и молния меня не поразила. Удивительно, но факт: я все еще жива и чувствую себя… не скажу «хорошо», потому что это не то слово.

Я чувствую себя другим человеком. Совсем другим.

Удивление было настолько огромным, что я захотела взглянуть на незнакомую мне теперь женщину в короне венгерских королей. Плавно встала и пошла в прихожую. Даже походка моя изменилась: корона оказалась настолько тяжелой, что требовалось держать позвоночник очень прямо.

«Не сутулься!» – сказала бы мама строгим голосом. Я свела лопатки и почувствовала, как позвоночник насквозь пронзил металлический штырь. Идти с железным стержнем в спине было не очень удобно. Зато корона, плотно обхватившая голову, перестала казаться тяжелой.

Перед большим зеркалом я медленно подняла взгляд, заглянула в мерцающую глубину. И не узнала отразившуюся женщину. Она была так ослепительно хороша, что я невольно прикрыла глаза.

И сразу увидела…

Огромный мрачный зал, перечеркнутый высокими колоннами. Справа пылал громадный камин, длинные скамьи стояли вдоль стен.

Общество, собравшееся в зале, выглядело странно. Мужчины, одетые в темные средневековые костюмы, тесно примкнули друг к другу, словно маленькая армия, готовая к бою. Впереди стоял невысокий коренастый человек: темный камзол, перехваченный кожаным поясом, на нем – кинжал в бархатных ножнах. Сапоги из тонко выделанной кожи были забрызганы грязью, замшевые перчатки потерлись от частого соприкосновения с конскими поводьями.

Но вся маленькая армия, собравшаяся за спиной мужчины, оказывала ему знаки почтения, какие оказывают только полководцам и королям. И этот мужчина был единственным, кто не снял шляпу, украшенную пером ястреба.

Темные волосы мужчины спускались до плеч. Жесткие черты лица и тяжелая, чуть выступающая вперед челюсть говорили о сильном упрямом характере и привычке повелевать. Широкие соболиные брови, сходящиеся у переносицы, придавали ему суровый и неприступный вид.

На фоне мужчин в потрепанных дорожных костюмах одежда женщины, стоящей перед ними, выглядела особенно изысканно. Дорогое, с белоснежными кружевами черное платье из тончайшего шелка, который изредка попадал в Венгрию от восточных купцов, облегало стройную фигуру хозяйки замка. Она была блондинкой, но только благодаря модной в то время хитрости: частому мытью головы пеплом и отваром фенхеля с ромашкой. Затем волосы полоскали в настое венгерского шафрана и сушили на ярком солнце. А если солнце пряталось за тучами, то слуги часами держали перед горящими свечами длинные локоны хозяйки.

На осветленных волосах покоилась жемчужная диадема. Этот жемчуг венецианцы привозили из Турции, той самой ненавистной Турции, которая оккупировала восточную и центральную Венгрию.

Конечно, следовало из патриотических соображений не носить жемчуг, но с модой не поспоришь! Вся Европа жила под знаком этого лунного камня: законодатель мод – французский двор ввел его в обиход, английский двор могущественной Елизаветы подхватил жемчужное знамя. И самые роскошные платья королевы-девственницы были буквально усеяны жемчужными россыпями. Даже далекая холодная Россия не осталась в стороне от требований моды: воротники, рукава и перчатки бояр при дворе Ивана Грозного расшивались жемчугом.

Но ни изысканное платье хозяйки замка, ни ее фантастическая красота не радовали сердца прибывших. Лица мужчин были суровы и мрачны, а кое-кто смотрел на хозяйку замка с откровенным ужасом.

Неужели это правда, и графине Батори на самом деле исполнилось пятьдесят лет? Ничто в этом спокойном бледном лице, лишенном возрастных признаков, не говорило о старости. Кожа ее свежа и нетронута, как у молоденькой девушки, только выглядела слишком уж бледной, неживой.

Выходит, все страшные слухи, ходящие вокруг вельможной дамы – близкой родственницы трех царствующих королей, – правда? Выходит, она больна страшной болезнью, недавно поразившей Трансильванию: вампиризмом? Если эти слухи правдивы, то король Матиаш стоит перед трудным выбором. Ведь поступить со своей родственницей так, как того требует церковь, значит признать, что кровь королей ничем не отличается от крови простолюдинов. Тех самых простолюдинов, тела которых тысячами жгли на очистительных кострах!

Но и оставить все как есть король не сможет. Уж слишком хорошо известен король Матиаш как строгий моралист и справедливый судья. Если хотя бы десятая часть того, что говорят про графиню, правда, то суд над ней состоится. Не зря же самые знатные люди Венгрии бросили столицу в разгар рождественских праздников и сломя голову понеслись на край света, в родовой замок графини Батори, затерянный среди Карпатских гор!

Молчание, висящее в воздухе, становилось невыносимым. Кто же нарушит эту страшную тишину, у кого хватит духу начать тяжелый разговор?

Пустоту зала прорезал высокий женский голос:

– Добро пожаловать, король, кузен мой. Высокую честь оказали мне господа, прибывшие в скромную мою обитель. И нынешний праздник оттого в два раза дороже моему сердцу…

– Оставь, Эржебета, – перебил человек, стоявший впереди мужской свиты. – Не праздновать мы приехали в Чейте, и ты это знаешь.

Он стянул с пальцев потертые замшевые перчатки, не глядя, протянул их назад. Кто-то услужливо и бережно принял их.

Глаза женщины ярко сверкнули на бледном лице.

– Что же привело тебя, Матиаш, в мой дом? Какая беда стряслась в твоем королевстве? Должно быть, турки вторглись в пределы Верхней Венгрии, коли вся доблестная знать собралась в моем замке? Тронута рыцарской защитой, но прошу храбрых дворян не беспокоить себя попусту. Мои вассалы хорошо вооружены и соберутся у замка по первому зову…

– Не грози мне, Эржебета, – оборвал мужчина ее монолог. – Не соберутся твои вассалы на твою защиту. Защиты от тебя просят они у короля, и мой долг их защитить.

Женщина надменно подняла брови.

– Защиты? От меня? В чем же обвиняют меня эти неблагодарные твари?

Король снова, не глядя, протянул руку. Кто-то вложил в нее свиток на церковной латыни. Матиаш развернул длинный пергамент, нахмурился, заговорил размеренно, словно зачитывая судебный приговор:

– Они обвиняют тебя в сношениях с дьяволом, в том, что ты мучаешь и убиваешь девушек и купаешься в их крови, в том, что в подвале твоего замка есть камера пыток, где ты сама разделываешься со служанками, в том, что тела убитых находят повсюду: в лесу, обглоданные волками, в реке, в старых склепах, в пещерах гор…

– Кто измыслил всю эту гнусную ложь?! – вскричала женщина и в гневе сжала белые костлявые кулаки.

– Это свидетельство пастора Яноша, которому ты повелела тайно похоронить девять молодых девиц, не указывая причину их смерти.

– Пастор Янош – подлый лжец! Я действительно велела ему похоронить девушек, но только потому, что в замке начали болеть! И я должна была предупредить распространение опасной болезни любой ценой!

Мужчина сделал шаг вперед. Женщина, стоявшая перед ним, невольно отступила, столько гнева и мрачного отвращения было в угольно-черных глазах гостя.

– Какая болезнь, Эржебета? – тихо спросил король, упорно называя графиню по имени. – Уж не та ли, от которой вымерла половина Трансильвании?

Лицо хозяйки, и без того мертвенно – бледное, превратилось в восковую маску. Только глаза и жили на этом лице: яркие, голубые, смотревшие на мужчину с бессильной яростью.

– Что же ты молчишь, кузина? – продолжал король, надвигаясь на графиню. – Или неправда, что ты сохраняешь вечную молодость ценой человеческой крови? Или неправда, что ты замучила столько девушек, что в твоих владениях их уже не осталось? Или неправда, что твои приспешники завлекают к тебе на службу крестьянок из самых отдаленных областей? Или неправда, что даже туда дошла молва о «чудовище из Чейте», как тебя называют, и никто не соглашается идти к тебе в услужение? Скажи, что все это ложь, Эржебета, но помни: перед тобой не родственник, а король. Солдаты уже обыскивают замок, и если ты попытаешься солгать, я уличу тебя, не сходя с места.

Женщина молчала. Ничего нельзя было прочесть на ее бледном прекрасном лице.

– Что же ты не отвечаешь, кузина?

Тишина. Оплывшие свечи роняли воск на натертый каменный пол, а армия мужчин, собранная против одной страшной женщины, стояла неподвижно и ждала ответа.

Король опустил взгляд. Еще минуту длилась пауза, затем он поднял голову, сказал ясно и громко:

– Повелеваю отвести графиню Надашди, урожденную Батори, в ее покои! Повелеваю забрать окна комнаты железными решетками! Повелеваю выставить у дверей охрану из шести гайдуков! Повелеваю графине оставаться в своих покоях до суда, который будет назначен в самое ближайшее время!

Король остановился, подумал и сказал чуть тише, обращаясь к высокому человеку, стоявшему за его спиной.

– Проследи, чтобы еду подавали мужчины. И лучше, если они будут вооружены. Женщин к ней не допускать.

Вельможа приложил руку к сердцу, склонился в глубоком поклоне.

Король бросил на графиню последний взгляд, в котором мешались гнев, невольный страх и отвращение, повернулся и пошел к выходу.

Через минуту в зале остались только высокая бледная женщина и шестеро гайдуков, выбранных герцогом Турзо для охраны преступницы.

Высокий вельможа подошел к женщине, коснулся ее плеча и тут же отдернул руку, словно обжегся. Женщина быстро обернулась и злорадно рассмеялась:

– Что же ты остановился, герцог Турзо, пфальцграф Верхней Венгрии? Почему не дотрагиваешься до меня, как раньше? Или мне следует называть тебя Дьердь, как я называла тебя когда-то? Ты ведь любил, когда я называла тебя по имени, мой сиятельный друг!

– Это было давно, – прошептал герцог и вытер капли пота, выступившие на лбу.

– Так давно, что ты успел полюбить другую и жениться на ней. Говорят, твоя жена молода и хороша собой?

– Не смей говорить о моей жене!

– Не буду, – согласилась женщина. – Поговорим о чем-нибудь другом. Чем же мне развлечь дорогого гостя? Помнится, в молодости тебя интересовали древние предания о колдунах и ведьмах. Знаешь ли ты, друг мой Дьердь, что существуют колдовские пергаменты? И если вписать туда имя обидчика и пожелание его смерти, оно непременно сбудется?

– Такие пергаменты давно сожжены священниками, – возразил мужчина, но как-то не очень уверенно.

Женщина забавлялась его страхом, как надоевшей игрушкой.

– Ну, тогда тебе нечего бояться. И твоей молодой жене тоже. Кстати!.. – В прищуренных глазах женщины сверкнула голубая молния. – Жаль, что в свое время я не нанесла ей визит. Ведь твоя жена была моей соседкой? Дочь мелкого дворянчика из Буды?

– Замолчи, мерзавка! Подлое отродье!

Эржебета презрительно скривила яркие алые губы.

– Ты стал мужланом, Дьердь. Дочь дворянчика лишила тебя блеска, присущего твоему званию. Впрочем, тебе нечего бояться. По сану и честь. Есть люди, которые гораздо выше тебя, прислужника нашего драгоценного правителя. Пожалуй, я начну с него.

– Король не боится проклятий, – прошептал герцог, не сводя испуганных глаз с бледного лица женщины.

Она снова высоко вздернула брови.

– Вот как? И почему же он не боится древних тайных сил? Уж не потому ли, что король Матиаш не верит в Бога? Разве иначе он позволил бы простолюдинам молиться по любому обряду – католическому, протестантскому?.. Выходит, королю все равно, какой веры придерживаются его подданные? Ему безразлично спасение их душ?

– Наш король справедлив и образован, – строго возразил герцог. – Просвещенные люди не принуждают других верить в то, во что верят они сами.

– Странно, – заметила графиня. – Выходит, просвещенный и справедливый король Матиаш не верит в Бога, зато верит в дьявола и вампиров. А ты веришь в вампиров, Дьердь?

– Уведите ее! – Голос мужчины сорвался на крик, надломился где-то в высоких сводах замка.

Охрана сомкнулась вокруг женщины. Она усмехнулась, бросила на герцога снисходительный взгляд, негромко сказала:

– Мне повезло, Дьердь, что я не вышла за тебя замуж. А может, повезло тебе. Так и быть, возвращайся к жене, радуйся жизни, забудь меня. – И добавила шепотом: – Если сможешь…

Повернулась и поплыла над полом, словно невесомое перо птицы. Охрана следовала за пленницей на некотором расстоянии, выставив вперед пики. Один гайдук вытащил из-под ворота тяжелый нательный крест, снял с шеи цепочку, вытянул крест перед собой. Его рука заметно дрожала то ли от холода, то ли от страха…

Я хотела знать, что будет дальше с тем, кто покидал парадный зал замка Чейте.

Но тут прозвенел резкий звонок. Я вздрогнула. Минуту стояла, не соображая, откуда раздался звук. И только когда он повторился, поняла: звонят в дверь.

Я сдернула корону с головы, пригладила растрепанные волосы. Бросила взгляд в зеркало, увидела привычное, ничем не примечательное лицо. Все в порядке. Можно открывать.

Знакомый молодой человек с бритым затылком стоял на лестничной клетке. Несмотря на то что за окном шел проливной дождь, на его носу по-прежнему плотно сидели непроницаемо-черные очки. Я не удержалась и спросила, указывая себе на нос:

– Ты их хотя бы на ночь снимаешь?

– На ночь снимаю, – равнодушно ответил молодой человек.

Он молча протянул вперед правую руку. Я похлопала глазами, потом спохватилась и поспешила вложить в растопыренные пальцы корону короля Матиаша. Молодой человек оглядел корону с некоторой брезгливостью, как дохлую рыбину.

– А почему не завернула в полотенце?

– Рука не поднялась, – объяснила я.

Молодой человек мельком взглянул на меня. Не знаю, о чем он подумал. Взгляд был короткий, черные стекла надежно блокировали его от окружающего мира.

– Тащи полотенце, – велел молодой человек.

Я метнулась на кухню, схватила турецкое полотенце, вернулась обратно. Молодой человек стоял на прежнем месте, хотя я оставила дверь открытой. Корона тускло поблескивала в его руке.

Я молча протянула полотенце, гость ловко обернул корону. И оказалось, что все это очень даже возможно совместить: бесценное наследие венгерской истории и дешевое изделие турецкого текстиля. Когда руки равнодушные, можно совместить что угодно.

– Пакет в доме есть?

Я снова метнулась на кухню. Схватила непрозрачный пакет, висевший на ручке двери, вернулась в прихожую. Молодой человек положил сверток в пакет и, не прощаясь, побежал вниз по лестнице.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. На меня навалилась огромная усталость.

А на следующий день началась революция. Не пугайтесь, революция вовсе не государственного, а личного масштаба! Просто я решила сделать стрижку.

Не знаю, может, для вас это вопрос, не стоящий упоминания, а у меня такое событие случалось дважды в жизни. Один раз в школе, в пятом классе, и еще один раз в десятом. Начиная с восемнадцати лет, я волосы ни разу не стригла, и сейчас они превратились в густую каштановую гриву до пояса.

Почему я приняла такое решение? Объясняю.

Во-первых, я давно мечтала о нормальной женской прическе. Какая прелесть: встала, вымыла голову, уложила волосы, и все это за полчаса! Для меня же обычное мытье волос – сложный процесс, требующий не менее четырех часов. О расчесывании после мытья умолчу из жалости к читателям. Описания средневековых пыток ничто в сравнении с этой процедурой.

Во-вторых, я здраво рассудила, что за прошедший месяц доказала свое право на самостоятельность. Значит, имею право раз в жизни принять решение и сделать так, как считаю нужным.

В-третьих, мне казалось, что изменения, произошедшие внутри меня, требуют и каких-то внешних перемен. Так сказать, новое мышление у женщины с новой прической.

В общем, я рискнула.

Отправилась в парикмахерскую, села в кресло, вынула заколку. Тряхнула головой, чтобы волосы как следует распустились. Девушки, работавшие в салоне, сгрудились позади моего кресла.

– Ничего себе! – сказала одна, осторожно дотронулась до распущенных волос, пропустила сквозь пальцы длинную прядь.

– Да уж, – поддержала вторая. – Наградила природа, ничего не скажешь.

Я терпеливо пережидала, когда стихнут восторженные «охи» и «ахи». Люди, не имеющие длинных волос, не знают, что это не награда, а скорее наказание.

Наконец девочки наговорились, одна из них посмотрела на мое отражение в зеркале и спросила:

– Хотите подровнять?

– Хочу. – Я провела ладонью по плечам и уточнила: – Вот так.

Наступила изумленная пауза. Потом одна девица отмерла и нерешительно сказала:

– Вы с ума сошли! Такие волосы!..

– Девушка! – оборвала я строгим тоном. – Давайте без пререканий. Я все хорошо обдумала, прежде чем прийти. Стригите, или я пойду в другой салон.

Барышни переглянулись. Потом одна из них подняла с туалетного столика огромные ножницы и со вздохом резюмировала:

– Хозяйка – барыня. – Она перехватила толстую прядь у плеча и сурово спросила: – Не передумаете?

– Режьте!

Ножницы заскрипели в волосах. На пол упал длинный локон, свернулся в кольцо. Я посмотрела вниз. Жалко волос? Ничего подобного!

Девушка, стиснув зубы, обкорнала меня до плеч. Уронила на пол последнюю прядь, перевела дух.

– Слава богу. Боялась, что сил не хватит.

Я подняла с пола длинные волосы, перебрала их, словно чужие. Это было очень странное ощущение – рассматривать со стороны то, что минуту назад было частью тебя.

– Продать не хотите? – спросила меня мастер. – Мы хорошо заплатим.

Я улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Ну, как знаете, – не стала настаивать девушка. – Что дальше делать будем? Оставим такую длину или сделаем совсем короткую?

Я устроилась в кресле поудобнее. Процесс обсуждения доставлял мне огромное удовольствие.

– Вы знаете, последний раз я стриглась двенадцать лет назад. Поэтому я не знаю, как сейчас носят. Посоветуйте мне что-нибудь.

Девушка минуту рассматривала мое отражение в зеркале, сосредоточенно сдвинув брови. И унеслась в соседний зал. Вернулась она с большим альбомом, положила его мне на колени.

– Давайте выбирать вместе.

– Давайте! – обрадовалась я.

Открыла первую страничку и углубилась в рассматривание модели.

Не буду описывать вам весь процесс, шаг за шагом. Дамы знают: это долгое занятие. Скажу коротко: через шесть часов из салона вышла незнакомая мне девушка со стильной «рваной» стрижкой. Волосы у нее были светло-каштановые, основной цвет перемежался бронзовыми прядками.

Я плыла над землей, радостно ощущая на себя взгляды прохожих.

Просто удивительно, как приятно быть в центре внимания! Почему раньше я так этого боялась? Я шла по улице и размахивала папкой с рисунками, которые несла в детское издательство.

Да-да! Я же говорила вам, что сегодня день революции в моей жизни!

Объявление о конкурсе на вакантную должность художника-иллюстратора я нашла в газете. Позвонила, записалась на собеседование. И сейчас шла на него с ощущением некоторого трепета в душе. Шла так, словно мне предстоял экзамен.

Больше всего я боялась, что на собеседование явится целая толпа художников, бородато-усатых, как мой заклятый друг Тепляков. И все они станут бросать на меня презрительные взгляды, а обсуждать мою мазню вообще откажутся!

Но приемная оказалась пуста. В ней находилась только секретарша, немолодая дама в строгом брючном костюме. Она приветливо улыбнулась, и я сразу почувствовала себя гораздо увереннее.

– Вы на собеседование? – спросила секретарша прежде, чем я успела открыть рот.

– Да, – обрадовалась я. – Еще не поздно?

– Нет-нет! Мы работаем до шести вечера, а сейчас только четыре. Подождите минутку, сейчас я вас представлю.

Секретарша сняла трубку, дождалась ответа и назвала мое имя своему шефу. Выслушала распоряжения и сделала приглашающий жест в сторону двери.

Смелость куда-то улетучилась, мной овладели уныние и страх. Ну куда я сунулась со своими дурацкими рисунками? Здесь наверняка работают серьезные люди, в сто раз лучше владеющие профессией! Какого черта меня понесло в солидное издательство? Все, на что я гожусь, – это продавать копии. И спасибо, если в месяц продам хоть одну!

Но тут, в самый разгар самобичевания, я услышала строгий мамин голос: «Мария! Не сутулься!»

Я испуганно оглянулась на секретаршу. Мне показалось, что мамин голос прозвучал громко. Но секретарша не подняла головы от газеты. Я выпрямила спину, соединила лопатки и твердым шагом направилась в кабинет редактора.

Через двадцать минут все было кончено. Редактор, небольшой кругленький человек с обворожительными манерами и ласковой улыбкой, мои рисунки одобрил.

– У вас есть талант! – сказал он, перекладывая рисунки. – Честное слово, мне нравится!

– Спасибо, – прошептала я, не смея поверить в собственное счастье.

– Оставьте контактный телефон. Вам позвонят дня через два. У нас в работе одна интересная книжка, нужны хорошие иллюстрации.

Я быстро нацарапала свой номер телефона на обрывке газеты. Редактор хмыкнул, переписал цифры в свой блокнот.

– Вам надо отпечатать визитки, – посоветовал он. – Работы будет много, вполне возможно, что придется знакомиться со многими людьми. Лучше держать визитки наготове.

– Отпечатаю, – пообещала я быстро.

– Хорошо. Теперь такой вопрос: в каких программах вы работаете?

Я собралась с духом и ответила, что ни в каких.

Минуту длилось молчание, потом редактор изумленно спросил:

– Не владеете компьютером?

Я покачала головой, чувствуя, как работа уплывает между пальцев.

Но редактор не дал мне окончательно пасть духом. Откинулся в кресле, громко расхохотался и заявил:

– Какая прелесть! Впервые вижу человека, творящего в наше испорченное время по методу Леонардо!

– Как это? – не поняла я.

– Кисточкой, дорогая, кисточкой!..

Я робко улыбнулась. Редактор отсмеялся, стал серьезным, придвинулся к столу.

– Профессионализм – это, конечно, здорово. Рисунки живые, яркие, очень эмоциональные… Это прекрасно. Но что делать, реальность требует технической обработки!

– Понимаю, – пробормотала я, второй раз прощаясь с мечтой о работе.

Редактор минуту изучал мое смущенное лицо и вдруг спросил:

– Вы легко обучаемы? Ну, тогда компьютер освоите быстро, – решил он, услышав мое тихое «да». – Запишитесь на курсы, но предупредите заранее, что вам нужны не только общие, но и специализированные знания. Будут спрашивать, какие программы вас интересуют… Начните, пожалуй, с «CorelDraw». Заковыристая программка, но с интересными возможностями. Освоитесь в ней – потом видно будет. Вот так, – завершил тему редактор. – Значит, через два дня ждите звонка.

Я подпрыгнула на стуле.

– Как? Вы меня все-таки берете?

– Конечно! Конечно, беру! И рисунки свои пока оставьте, я покажу их автору книги. Думаю, ему понравится.

Я встала и попятилась к двери. Во взгляде редактора было неподдельное изумление. Наверное, он решил, что у меня не все в порядке с нервами.

– Спасибо вам большое! Я так счастлива! До свидания, – пискнула я.

Распахнула дверь, пулей вылетела в приемную. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. В ушах стоял непрерывный гул.

– Ну как? – спросила секретарша.

Я посмотрела на нее так, словно только что проснулась.

– Кажется, взяли.

– Поздравляю!

Я быстро перекрестилась. Попрощалась с секретаршей и покинула приемную. Неслась я домой сломя голову, словно в моем ранце лежал дневник с пятью пятерками.

Был в моей жизни один такой удивительный день, когда меня вызвали к доске на всех пяти уроках, и на всех я получила пятерки.

Я влетела в подъезд, не вызывая лифт, рванула наверх. Остановилась перед дверью, отперла замки, ворвалась в квартиру и закружилась в прихожей перед зеркалом.

Все прекрасно, все замечательно, у меня новая прическа, и работу мне дали. Я теперь самый счастливый человек на свете!

Зазвонил телефон. Я схватила трубку. Незнакомый мужской голос быстро спросил:

– Мария Сергеевна?

Я медленно опустила сумку на пол. Сердце пронзила раскаленная иголка.

– Вас беспокоит Валерий Петрович. Помните такого? Я лечу вашу подругу, – объяснил собеседник.

Точнее, бывшую подругу, подумала я, но поправлять врача, конечно, не стала.

– Мария Сергеевна, приезжайте в больницу. Немедленно! Как можно скорее!

– Что произошло?

Врач помолчал и ответил упавшим голосом:

– Отек легких. Боюсь, это конец.

Я выронила трубку. Схватила сумку, рванула на себя ручку двери и бросилась вниз. Поймала такси и назвала адрес больницы.

– Умоляю, быстрее! – попросила я.

– Постараюсь, – флегматично ответил пожилой водитель. – Как дорога позволит.

Дорога позволила. Через пятнадцать минут я влетела в приемный покой. Пулей пронеслась мимо медсестры, не обращая никакого внимания на крик, несущийся сзади:

– Девушка! Куда! Приемное время с двенадцати до двух!

В коридоре я столкнулась с Валерием Петровичем. Задохнулась, произнесла только одно слово:

– Жива?

– Да, – ответил врач, хватая меня под руку. – Скорей, может, успеете поговорить. Она очень просила вас позвать. Даже плакала.

Мы бегом миновали коридор, свернули на боковую лестницу, поднялись куда-то вверх… Передо мной распахивались двери, мелькали незнакомые лица, но Валерий Петрович не давал мне опомниться и тащил дальше по коридору.

Наконец мы оказались перед палатой, двери которой были открыты настежь. Катя лежала на высоком столе, под каким-то высоким прозрачным колпаком. Женщина в белом халате оглянулась на нас, вполголоса произнесла:

– Поздно. Уже не реагирует.

Валерий Петрович выпустил мою руку. Я сделала несколько шагов вперед.

Сначала я не узнала Катю. Передо мной лежала худая девушка с ввалившимися щеками и тонким заострившимся носом. Короткие волосы потемнели от пота и утратили золотой блеск. Глаза были закрыты, брови страдальчески сведены к переносице. Грудь тяжело поднималась в попытке вдохнуть воздух. Хриплое дыхание сотрясало все тело. Я обернулась к врачу, попросила:

– Сделайте что-нибудь!

Валерий Петрович стиснул челюсти. На его щеках заиграли твердые желваки.

Ясно. Как говорится, «медицина бессильна».

Я подошла к Кате, нашла ее руку и крепко сжала. Валерий Петрович подставил мне стул, дотронулся до плеча, показал глазами на стул. Я села и обвела глазами палату, словно пыталась отыскать волшебное средство для спасения бывшей подруги. Но такого средства не нашлось.

Все, что я могла сделать, – это сидеть рядом с Катей, держать ее за руку и слушать хриплое натужное дыхание. И я сидела и слушала.

Сначала вдохи были длинными, а пауза между ними короткая. Потом вдохи начали укорачиваться, а пауза между ними все удлинялась и удлинялась. Наконец не стало вдохов… и осталась одна только бесконечная пауза.

Женщина в белом халате подняла Катины веки, посветила в них узким фонариком. Повернулась к врачу и развела руками.

– Ничего не понимаю, – сказал Валерий Петрович. – Она же на выписку шла! Утром все было прекрасно, она домой просилась! А всего час назад…

Валерий Петрович не закончил. Я тоже немного помолчала, не выпуская Катиной руки. Потом спросила:

– Какое сегодня число?

– Восьмое октября. А что?

Ничего. Просто сегодня ровно месяц с того дня, как Штефан был отравлен.

Ушел и забрал с собой Катерину. Как обещал.

Прошло три дня.

Я успела обложиться газетами с объявлениями, вырезать телефоны компьютерных курсов, чтобы найти учителей поближе к дому.

Редактор издательства позвонил мне, как обещал, ровно через два дня и предложил заключить договор на оформление книги. Я согласилась не раздумывая.

Вечером позвонил пропавший Пашка.

– Машуня, привет, – сказал он гнусавым голосом.

– Привет, муж, – ответила я. – Куда пропал? Слетал с любовницей на Канары?

– Ага, и вернулся с ангиной.

Я встревожилась, по старой привычке засуетилась.

– Паш, ты чего? Серьезная болячка?

– Да нет, черт бы побрал! Просто все время из носа течет! Очень неудобно с документами работать.

Я хмыкнула и спросила:

– Ты домой-то собираешься? Или черт с ним, с домом, тебя и в Нефтеюганске неплохо кормят?

– Да уж получше, чем ты! – не удержался Пашка от легкого ехидства.

– Паш, я исправлюсь.

– Каким образом? Готовить научишься? Или по магазинам станешь ходить?

– И то, и другое, – бодро ответила я. И добавила: – Конечно, в свободное от основной работы время.

– Господи! – застонал муж. – Опять эта твоя работа! Маш, да брось ты ее на фиг! Посмотри, как погода портится! Ну какой смысл мучиться даром? А?

– Полностью с тобой согласна, – поддержала я. – Поэтому с набережной я уволилась. Тепляков подписал обходной лист.

– Что-о-о?!

– То, что слышишь, – весело ответила я.

Пашка немного помолчал.

– Ну-у… здорово, конечно. И что ты собираешься делать? Хозяйством займешься?

– Говорю же: в перерывах между основной работой.

– Маш, не пугай меня, – попросил муж. – Какой работой?

Я подняла руку к глазам и внимательно осмотрела свои ногти. Пора делать маникюр.

– Мне предложили иллюстрировать детскую книжку.

– Кто предложил?

– Редактор издательства.

Пашка помолчал. Потом неуверенно спросил: правда ли это? Услышав мой ответ, муж бурно возликовал:

– Машка! Я так рад! Слава богу, займешься настоящим делом, уйдешь с этой проклятой набережной, где, кроме бронхита, ничего не заработаешь…

– Ошибаешься, муж. Пять моих картин недавно ушли с молотка. Так сказать, косяком. – И добила мужа окончательно: – По двести долларов за штуку.

Пашка провалился в глубокое подполье. Настолько глубокое, что я не выдержала и позвала:

– Эй, муж! Чего молчишь?

– Я в полном ауте. Дай дух перевести. – Пашка немного помолчал и ревниво осведомился: – Слушай, жена, ты там ни с кем не закрутила? Что-то ты сильно изменилась! Такая решительная стала, самостоятельная…

– А ты хотел, чтобы я всю жизнь была домашней кошкой!

– Хотел! – нагло признался Пашка. И добавил без всякой связи: – Я же тебя люблю. Кстати, я завтра возвращаюсь.

– Да ты что! – обрадовалась я, все-таки я ужасно по нему соскучилась.

– Предупреждаю заранее, как полагается интеллигентному человеку. А то мало ли что? Вернусь не вовремя, увижу то, что мне видеть не следует.

Я подумала, что уже, слава богу, не увидит.

– Какой номер рейса?

Пашка назвал рейс и время прибытия. Я записала.

– Ну! – усмехнулся муж. – Может, скажешь что-нибудь на прощание?

Я на мгновение прикусила губу, а потом решилась:

– Я тебя очень люблю. Так соскучилась, передать не могу!

Пашка выпал в осадок. Не часто он от меня получает такие подарки.

– Что-что? Повтори, я не ослышался?

– Не ослышался!

– А почему ты мне раньше этого не говорила?

– Надеялась, сам догадаешься! – сердито ответила я и нажала кнопку на мобильнике.

Нечего глупости болтать, да еще и по телефону, за наши кровные денежки. Завтра наговоримся.

Я пошла на кухню, открыла холодильник, придирчиво осмотрела забитые полки. Все в порядке. Продуктов в холодильнике полно, обед готов, завтра куплю бутылку вина, и все – можно считать, что стол для банкета накрыт.

Я прошлась по квартире с тряпкой, сделала легкую влажную уборку. Постельное белье решила поменять завтра.

В общем, все в доме находилось в состоянии полной боевой готовности. Нужно придумать, чем бы заняться. Может, начать работать над иллюстрациями? Ах да! Я же еще не прочитала книгу! Автор выразил готовность рассказать мне сюжет в укороченном виде и описать героев, но я отказалась.

Первая работа волновала меня так же сильно, как первая любовь.

Кстати, а кто моя первая любовь? Смешно, но получается, что это Пашка. Втрескалась, дура старая, не прошло и тридцати лет со дня рождения!

Я прыснула.

Вышла в коридор, немного покрутилась перед зеркалом. Свет мой зеркальце, скажи…

Хороша! Даже очень хороша! Новая прическа тому причиной или нет, но девушка в зеркале мне безумно нравилась.

«Главное, не сутулься!» – напомнила я сама себе.

Девушка со стильной стрижкой кивнула в ответ.

Я побрела на кухню, включила чайник. Мельком взглянула на часы: полпятого. Время детское, нужно как-то продержаться до вечера. Плохо, когда нет никаких дел. Отвыкла я от свободного времени.

В дверь позвонили. Я насторожилась. Гостей не жду, непонятно, кому я могла понадобиться.

Я вышла в прихожую, заглянула в глазок. Оторвалась от двери, задумчиво выпятила нижнюю губу. Пожала плечами и открыла замок.

На площадке стоял молодой человек в черных очках.

– Здрасьте, – сказала я.

– Ираклий Андронович просит вас приехать, – отбарабанил бритоголовый, не отзываясь на приветствие. Подумал, сморщился, вспоминая заученный текст, и добавил: – Если, конечно, вы не заняты.

– А почему Ираклий Андронович сам не позвонил? – строго спросила я.

Молодой человек переступил с ноги на ногу. На этот вопрос он ответа заранее не приготовил.

– Короче, у него сегодня этот… день варенья.

– А-а-а, – протянула я. – И много гостей?

– Нет, сходняк уже закончился, – поторопился он успокоить меня. – Все разбрелись, шеф один дома остался, тоскует. Вот попросил за тобой съездить. А звонить не стал, чтобы ты с подарком не парилась. А то начнутся приседания: то неудобно, сё неудобно… – Молодой человек перевел дух и подытожил: – Короче, ты едешь?

– Еду, – ответила я. – Только переоденусь. Ты здесь подождешь или в машине?

– В машине.

– Хорошо. Да, кстати! Вы машину во дворе поставили? Не годится! – сказала я решительно. – Встречаемся на том же месте, что и в первый раз! На перекрестке! Понял?

Гонец пожал плечами. Развернулся и потрусил по ступенькам. А я начала собираться.

С некоторых пор этот процесс стал отнимать у меня массу времени. Дело в том, что я купила кое-какую косметику и даже научилась ею пользоваться.

Я привела в порядок лицо, поправила прическу. Пошла в спальню, открыла гардероб, задумчиво перебрала вешалки с тряпками.

День рождения, конечно, грустный праздник. Но не стоит подчеркивать это своим внешним видом.

Я выбрала темно-серое платье-коктейль с элегантной вышивкой у горловины. Платье сидело на мне безупречно.

Решительно я перестала себя узнавать.

На улице сейчас такая погода, что без сапог не выйдешь, значит, возьму туфли с собой и переобуюсь в машине, решила я.

Этот вопрос отпадает. Что делать с украшениями?

Я немного подумала, открыла сейф и достала коробку с серебряным браслетом, украшенным бирюзой. Что-то мне подсказывало, что Ираклий Андронович будет рад видеть его на моей руке.

Я застегнула браслет на запястье, бросила последний взгляд в зеркало. Все отлично.

Подхватила пакет с туфельками, вышла в прихожую. Только прежде задержалась у сейфа и достала из него еще одну вещь. Что бы там ни говорил молодой человек, а являться на день рождения с пустыми руками некрасиво.

Я влезла в сапоги, надела плащ и туго завязала пояс. Поставила квартиру на сигнализацию и поспешила к машине.

Знакомая черная иномарка ждала меня на перекрестке. Дверца открылась изнутри, я скользнула на сиденье.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Что-то ты сегодня подозрительно любезный.

– Шеф велел с тобой цацкаться, как с фарфоровой, – равнодушно сообщил бритоголовый.

– И на том спасибо.

Молодой человек широко зевнул, не прикрывая рот, и ничего не ответил.

Машина неслась сквозь бурные дождевые потоки, я смотрела в окно, размытое водой, и думала: хоть бы завтрашний рейс не отложили! Хоть бы Пашка наконец прилетел домой! Хоть бы вернулась назад наша спокойная, беспроблемная жизнь!

Хотя твердо знала, что моя жизнь никогда не станет такой, как раньше.

До знакомого особняка в стороне от дачного поселка мы добрались за полчаса. Ворота отворились, машина въехала во двор.

Я быстро стянула с себя сапоги. Молодой человек одарил меня долгим насмешливым взглядом.

– Ты губу-то не раскатывай, – посоветовал он. – Шефа на интим не возьмешь. Он вежливый-вежливый, а потом как звезданет промеж глаз, все планеты пересчитаешь!

– Спасибо за совет, – сказала я.

Достала из пакета туфли, переобулась и спрятала сапоги в пакет.

– А-а-а! – протянул мой сопровождающий. – Это ты воспитание показываешь! Ну, как в театре, да? Молодец. Шеф это уважает.

– А ты? – спросила я.

Молодой человек хмыкнул и пожал плечами:

– Да не понимаю я ваших приседаний! Мне лучше по-простому: сказал, что думаешь, и хорошо! А всякие фигли-мигли… – Он не договорил и презрительно скривил губы.

«Желаю, чтобы все!» – вспомнила я знаменитый тост Шарикова. Но благоразумно оставила аналогию при себе. Да и вряд ли этот бритенький знает, кто такой Шариков.

Шофер оглянулся, оценил взглядом мои сверкающие туфельки. Осторожно тронул машину с места и подогнал ее вплотную к ступенькам крыльца, чтобы мне не пришлось даже ступить на грешную землю.

Я поблагодарила шофера. Тот улыбнулся, вежливо наклонил голову. Я повернулась к своему соседу и спросила:

– А почему ты мне дверь не открываешь?

Молодой человек не ответил, только едва заметно кивнул на окно.

Я посмотрела направо.

Ираклий Андронович не спеша спускался по лестнице, опираясь на трость. Дошел до машины, открыл дверцу, подал мне руку. Я оперлась на его ладонь, выскользнула из салона. Хозяин дома быстро оглядел мою новую прическу. «Одобрит или нет?» – подумала я с интересом.

– Здравствуй, Машенька. Ничего, что я тебя вытащил из дома?

– Да ну что вы! – ответила я искренне. – Я как раз думала, чем бы заняться!

– Вот и славно, – заключил Ираклий Андронович.

Переложил мою ладонь на свой локоть, и мы пошли в дом. В холле я сбросила плащ, осталась в нарядном платье и сверкающих туфельках. Ираклий Андронович, от которого едва уловимо пахло хорошим вином, отступил на шаг, склонил голову к плечу и прищурился, оценивая мой внешний вид.

– Каков приговор? – спросила я смеясь.

– Ты красавица! – ответил хозяин дома не раздумывая. – Ты редкая красавица, Маша! И прическа эта тебе к лицу, и платье неотразимое! А за браслет… – тут Ираклий Андронович склонился и почтительно поцеловал мое запястье, – отдельное спасибо, – договорил он, выпрямляясь.

Я радостно вздохнула. Слава богу, одобрил. Что ни говори, а женщине очень важно нравиться мужчинам, не важно, какие отношения их связывают: дружеские, деловые или вообще никакие.

Тут я вспомнила о том, что прибыла сюда не просто так. Раскрыла сумку, вынула подарок и протянула хозяину.

– Вот, – сказала я. – Поздравляю с днем рождения, Ираклий Андронович. Надеюсь, вам понравится.

– Откуда узнала? – удивился хозяин. И тут же сам ответил: – Виталик! Я же его просил!..

– Это не важно, – сказала я. – Вы посмотрите сначала, потом будете сердиться.

Ираклий Андронович принял небольшой серебряный медальон на длинной цепочке. Взглянул на меня, приподнял бровь. Я кивнула, отвечая на незаданный вопрос.

Именинник осторожно подцепил ногтем тоненькую щель между створками, поднял вверх крышку и застыл, разглядывая содержимое.

Прошла минута, потом другая.

– Нравится? – неуверенно спросила я.

Ираклий Андронович поднял голову и посмотрел на меня с тем же необъяснимым выражением глаз, которое я видела раньше.

– Это оригинал, не копия! – поторопилась уточнить я. – Маму писал один итальянский художник, кажется, в восьмидесятом году. По-моему, очень славная миниатюра. Маме портрет нравился.

Ираклий Андронович сделал бесшумное глотательное движение и тихо сказал:

– Мне тоже нравится. Спасибо, Маша.

– Рада, что угодила.

Ираклий Андронович закрыл медальон, чуть помедлил и повесил его на шею. Оттянул ворот свитера, спрятал медальон под рубашку, на мгновение придержал его ладонью у сердца. Он немного растерянно покосился на меня. Но я отвела глаза в сторону и сделала вид, что не заметила этого сентиментального движения.

Ираклий Андронович стукнул тростью по носкам замшевых домашних туфель и вдруг весело сказал:

– Давно у меня не было такого праздника! Идем, Маша, я хочу тебе кое-что показать!

Церемонно согнул руку в локте, я положила ладонь на сгиб. И мы медленно пошли через уже знакомую мне анфиладу комнат.

* * *

У закрытой двери в «зал искусств», как я его мысленно окрестила, мы остановились.

Ираклий Андронович торжественно попросил:

– Закрой глаза.

Я не стала спрашивать зачем. Улыбнулась и выполнила невинный хозяйский каприз. Ираклий Андронович отворил дверь, взял меня за руку, и мы осторожно двинулись вперед: слепой и поводырь. Я машинально принялась отсчитывать шаги: один, два, три, четыре, пять…

И когда досчитала до двадцати пяти, хозяин скомандовал:

– Стоп!

Я замерла на месте.

– Можно открыть глаза?

– Открывай, – разрешил проводник.

Я медленно подняла веки. Судорожно вздохнула и прикусила губу, чтобы не ахнуть.

Прямо передо мной на центральной стене висела только одна картина. Но какая!

– Не может этого быть, – сказала я твердо.

– Может!

– Господи боже!

Я сделала еще два шага вперед, закинула голову, рассматривая последнее приобретение коллекционера.

Колеблющееся пламя факелов вырвало из темноты фигуры бравых офицеров, патрулирующих старый город. Знаменитый «Ночной дозор» Рембрандта. Растиражированное название благодаря бестселлеру одного современного писателя. В картине нет элементов модного сейчас жанра «фэнтези»: ни вампиров, ни магов, ни оборотней. Только рота бесстрашных солдат, шагнувших к нам из семнадцатого столетия.[1]

– Не могу поверить, – сказала я, нарушая молчание.

Ираклий Андронович не ответил. Я обернулась, взглянула на хозяина дома. Он стоял, закинув голову вверх. На губах бродила легкая умиротворенная улыбка.

– Если бы ты знала, сколько я за ней гонялся!

– Умоляю, ничего не рассказывайте! – быстро попросила я.

Ираклий Андронович снисходительно усмехнулся, хотел что-то сказать, но не успел. Открылась дверь, в зал вошел Виталик.

Лицо Ираклия Андроновича неуловимо изменилось. Брови чуть нахмурились, умиротворенная улыбка спряталась за твердо сжатыми губами.

– В чем дело?

– Вам звонил Асафьев…

– Я перезвоню ему позже, – оборвал Ираклий Андронович, не дослушав.

Виталик почтительно наклонил голову и вышел. Ираклий Андронович проводил его мрачным взглядом.

– Да, – сказал он, когда дверь закрылась. – Смотрю я на молодое поколение и теряю веру в завтрашний день.

– Почему?

Ираклий Андронович пренебрежительно оттопырил губу.

– Чего они хотят от жизни? Вот чего, к примеру, хочет этот парень? Знаешь?

– Догадываюсь, – сдержанно ответила я. – Наверное, того же, что и вы. Денег и независимости. Между прочим, того же хотят и остальные жители планеты. Невзирая на возраст и пол.

– Да, хотят, – согласился Ираклий Андронович. – Только для чего им деньги, для чего? Ты над этим задумывалась?

Я пожала плечами. Ираклий Андронович переложил трость из одной руки в другую и сменил точку опоры. Я оглядела зал в поисках кресла или дивана, но ничего такого не увидела. Наверное, хозяин дома считает, что рассматривать произведения искусства сидя просто неприлично.

– Вот представь: получит Виталик деньги, – продолжал Ираклий Андронович. – Что он с ними сделает?

Я снова пожала плечами. Что попусту рот открывать? И так понятно!

Собеседник не дождался ответа и ответил сам:

– Купит дом на Гавайях или на Лазурном берегу, обзаведется пятью машинами и десятью мотоциклами. Потом ему покажется этого мало, он сменит дом на виллу в Палермо или на Дворец дожей в Венеции. Понавешает на дверях золотые ручки, поставит золотой унитаз, вкрутит золотые краны. Пригласит гостей, таких же недорослей, как он, и начнется бесконечная пьянка. Они хором заблюют бесценный мрамор и отправятся заниматься зоофилией. Потому что женщин для таких уродов не существует. Для них выведена специальная порода: телки!.. – Ираклий Андронович задохнулся и тяжело перевел дух.

Я молчала, потому что мне неожиданно стало страшно. Да и что я могла сказать? Что Ираклий Андронович ищет достойную смену не в тех кругах?

– Знаешь, я с ним как-то разговорился, – продолжал хозяин дома. – Так, от нечего делать. Виталик свято верит, что богатые договорились, какие картины и какие художники будут считаться великими. Ну и соответственно стоить. В общем, что у богатых это ритуал. Виталик страшно страдает при мысли о том, что и ему придется освоить этикет. Если, конечно, он разбогатеет.

Я засмеялась.

– Зря смеешься, – сказал Ираклий Андронович. – Все мировые беды происходят оттого, что деньги попадают не в те руки.

– А какие руки «те»? – полюбопытствовала я.

– Руки образованных и культурных людей, – твердо ответил Ираклий Андронович. – Только такие люди понимают, что деньги – это не право, а обязанность. Представляешь, что будет, если мои деньги окажутся в руках Виталика?

Я неопределенно пожала плечами. Что тут представлять? В руках таких Виталиков сейчас полстраны!

– Обидно, Маша, – пожаловался хозяин дома. Стукнул тростью по мыскам туфель и зло рассмеялся: – Уверен, этот придурок считает, что «Ночной дозор» – название фильма. В лучшем случае слышал, что есть такая книжка… Хотя нет, – оборвал он сам себя. – Не думаю, что Виталик умеет читать. Кстати! А ты видела этот фильм?

– «Ночной дозор»? Видела.

– И как тебе?

Я подумала и честно ответила:

– Мессир, мне больше нравится Рембрандт.

Цитата из «Мастера и Маргариты» вернула имениннику хорошее настроение. Он добродушно рассмеялся.

– Сто лет не был в кинотеатре. Говорят, они теперь оборудованы современными стереосистемами. Правда?

– Да ничего особенного! Только звук плывет, потому что стал в два раза громче. Выходишь оглохшая.

Ираклий Андронович был очень удивлен.

– Увеличили децибелы, и на этом все закончилось?

– Ну, еще в кресла вмонтировали подставки для стаканов.

Хозяин дома чуть не поперхнулся. Я засмеялась.

– Не пугайтесь. Для стаканов с колой и поп-корном. У нас теперь все, как в Америке. Жуешь поп-корн, запиваешь сладкой водичкой и краем глаза посматриваешь на экран.

– Какая гадость! – произнес Ираклий Андронович с отвращением. – Тебе нравится?

Я вздохнула и сказала, что мне эти новшества не нравятся.

Затем набралась храбрости, обвела рукой зал и спросила:

– Ираклий Андронович, а что будет со всем этим… потом?

Хозяин удивился, явно не понимая, о чем это я.

– Куда все это денется после… – Я проглотила комок в горле и договорила: – После вашей смерти? Только не обижайтесь! – поторопилась я, заметив сдвинувшиеся брови на лице собеседника. – Дай вам Бог абхазского долголетия, но все люди смертны. Вы думали, что будет с картинами?

Ираклий Андронович нахмурился.

– Не думал, – ответил он немного высокомерно. – Я как-то не представлял, что смогу с ними расстаться… Да что ты, Маша, лучше, чем здесь, им нигде не будет! В доме система постоянной поддержки микроклимата. Причем система самая мощная и современная, полностью автоматизированная. Не у каждого музея такая имеется. Ну, про вакуумные рамки я просто молчу. Сама понимаешь, во что мне это обходится. Если бы не вакуум, угольного наброска Веласкеса ты бы уже никогда не увидела, девочка моя. Сейчас я заказал еще несколько таких рамок для старых холстов. Если посчитать вместе с реставрацией, то все это стоит… – Ираклий Андронович взглянул на меня и деликатно замолчал. – Впрочем, не важно. К тому же в этом зале не бывает скотов, обливающих полотна скипидаром. Просто так, из желания покрасоваться.

Ираклий Андронович сделал паузу, очевидно, вспомнив вандала, чуть не уничтожившего «Данаю». Скрипнул зубами и сладострастно сказал:

– Мне бы его в руки, хоть на полчасика! Да я бы ногтями с него скальп содрал, с гниды!..

Сквозь маску культурного, образованного человека внезапно проглянул жестокий первобытный дикарь. Глаза сощурились, превратились в узкие доты, из которых прицельно сверкали темные оружейные дула. Верхняя губа оскалилась, обнажив белые хищные клыки. Рука сжала резную трость с такой силой, что пальцы побелели. Мне стало страшно.

Я дотронулась до его рукава и негромко позвала:

– Ираклий Андронович!

Лицо хозяина сразу обмякло. Дикарь сгинул. Передо мной снова стоял хорошо воспитанный, учтивый человек.

– Прости, Маша, – извинился он непринужденно. – Я всегда немного психую, когда представляю такие вещи.

Продолжать разговор было страшно, но я обвела взглядом бесценные картины, развешанные по стенам, и почерпнула в них необходимое мужество.

– А вы представьте! – сказала я. – Представьте, что вы умерли. И все это… – я обвела руками зал и смело закончила свою мысль, – лишилось вашей защиты. И пошло с молотка. Или нет! Все это купил разбогатевший Виталик! Ну и с чего он начнет? – Я подошла к стене, на которой висел градусник, совмещенный с барометром, стукнула рядом с ним кулаком. – «Это что такое? Ах, система микроклимата! Ну и на фиг она нужна? Чтоб старье не портилось? А сколько она стоит? Что-о-о?! Такие бабки, чтоб старье не портилось?! Да вы чё, в натуре, охренели? Да я на такие бабки лучше яхту прикуплю и с телкой оттянусь!»

– Замолчи! – закричал Ираклий Андронович, покраснев как рак.

– Не замолчу! – крикнула я в ответ. – Не нравится правда? Лучше сейчас ее скушайте, потом поздно будет! Любая шваль, наворовавшая денег, сможет купить любую вашу картину. Точнее, не вашу, вы их тоже украли, но не об этом речь. Что они будут делать с «Мадонной» Мурильо? До телки ей далеко! Правда, одна сиська наружу выставлена, но в «Плейбое» и погрудастей девки есть!

– Замолчи!

– Или, например, вот эта картонка, – продолжала я безжалостно, хватая вакуумную рамку с наброском Веласкеса. – «Кто такой? Кардинал? Какой кардинал, католический, что ли? Ну и на хрен православному человеку какой-то итальянский поп? Зачем за него такие бабки платить? На фиг эту рамку, я в нее лучше иконку вставлю… Вон ту, новенькую, которая жемчугом отделана. Вот это я понимаю – вещь! На стену повесить не стыдно и гостям показать… А старую драную бумажку – на помойку! Нечего дом захламлять! К нам нынче дружбаны приедут! Обмоем покупку, дом-то не хилый! Поблюем на паркет, все вместе в картинки пальцами потыкаем. Представляешь, старый придурок за них такие бабки отдавал!..»

Ираклий Андронович вдруг выпустил палку из рук и пошатнулся. Трость упала на узорный паркет с громким резким стуком. Я замолчала.

Ираклий Андронович стоял, слегка покачиваясь. Его лицо из красного стало абсолютно белым, губы посинели. Я испугалась еще сильнее. Положила на место вакуумную рамку, подбежала к хозяину дома. Схватила его под локоть, спросила, заглядывая в закрытые глаза:

– Вам плохо, Ираклий Андронович?

– Не тряси меня, – попросил он тихим, но ясным голосом.

Я выпустила его руку, подняла трость. Вложила резной набалдашник в пальцы хозяина, смущенно пробормотала:

– Простите. Что-то я разошлась.

Ираклий Андронович, не открывая глаз, сделал рукой молчаливый жест. «Одну минуту!» – словно говорила ладонь, приподнятая и выставленная вперед.

Молчание длилось так долго, что я, наверное, успела поседеть. Вряд ли Ираклий Андронович простит мне то, что я сейчас устроила. В прошлый раз он мне чуть руку не оторвал только за то, что я хотела дотронуться до картины. Он повернут на всем этом до такой степени, что не выносит даже намека на вандализм. А я устроила жестокое театрализованное представление! Можно сказать, продемонстрировала варварство в «лицах» и испортила имениннику праздник. После всего этого он меня утопит в туалете как котенка.

Ну и ладно, решила я. Меня пускай хоть живьем закопает, зато задумается. Нельзя, чтобы все это пропало. Причем пропало только потому, что старый коллекционер – безумный эгоцентрист.

Ираклий Андронович открыл глаза, помрачнел, словно фокусируя зрение, посмотрел на меня. Я застыла в ожидании расправы. Ираклий Андронович судорожно сглотнул и тихо спросил:

– Маша, можно я на тебя обопрусь?

Я опешила. Я ожидала от этого человека чего угодно, только не такой откровенной слабости! Согнула локоть крендельком, подставила его под ладонь хозяина дома. Он тяжело оперся на мою руку. Похоже, его действительно не держали ноги.

– Надо присесть, – сказала я. – Куда вас проводить?

Ираклий Андронович кивнул на дверь. Мы вышли из зала и направились в гостиную.

Я довела хозяина дома до большого кресла, помогла ему опуститься на мягкое сиденье. Присела рядом на корточки и спросила:

– Может, валерьянки?

– Еще чего! – сварливо отозвался Ираклий Андронович. – Может, я и старик, но не настолько дряхлый! К тому же у меня сегодня праздник. Забыла?

– Я помню, – сказала я и повторила, низко опустив голову: – Простите.

Ираклий Андронович молча смотрел на меня. Я не видела его лица, но чувствовала взгляд каждой клеточкой кожи. Внезапно мне на затылок опустилась тяжелая горячая ладонь. Я замерла. Что дальше? Прибьет сам или Виталику поручит?

Ираклий Андронович погладил меня по волосам и спросил:

– Поужинаешь со мной?

– С удовольствием, – ответила я, не смея шевельнуться.

Хозяин дома снял ладонь с моей головы. Взял телефонную трубку, отдал кому-то короткое четкое приказание и пригласил в столовую.

Я протянула руку имениннику. Ираклий Андронович хмыкнул, но помощь принял. Встал, взял меня под руку, и мы отправились в столовую.

Нас ждал роскошно сервированный стол. Я села напротив хозяина, подняла сверкающую тарелку, внимательно осмотрела.

– Предпочитаете английский фарфор? – спросила я.

– Мейсенский для меня дороговат, – ответил Ираклий Андронович.

– Ну конечно! – не поверила я. – Разве есть на свете то, что для вас дороговато?

Ираклий Андронович скупо улыбнулся и обронил, что есть.

Я смутилась и умолкла. Мне показалось, что собеседник имеет в виду совсем не деньги.

– Что будем пить? – осведомился Ираклий Андронович тоном любезного хозяина.

– Не знаю. Что посоветуете?

– А это в зависимости от конечной цели. Что ты желаешь, Маша: напиться или красиво пообщаться?

Вот так вопрос! Напиться в своей жизни мне пришлось только раз и совсем недавно. Повторять подвиг желания как-то не было.

– А в чем разница? – спросила я.

– Разница принципиальная. Если хочется напиться, то вино пить не следует. Во-первых, его придется выпить много, очень много. А коллекционное вино в больших количествах не пьют. Напиваться двумя литрами бормотухи просто свинство. Для этой цели существуют крепкие напитки: виски, коньяк, водка, на худой конец… Понимаешь?

Я с огромным интересом слушала Ираклия Андроновича и, заметив, что ему нравится тема беседы, спросила:

– Для чего существует вино?

– Хорошее вино существует для того, чтобы его смаковать. Это своеобразный вид искусства, как, например, хорошая парфюмерия. Ты же не выльешь на себя полфлакона французских духов? Вот и хорошее вино бутылками не пьют. Это неприлично. Так что мы будем пить?

– Вино, – решила я. – Напиваться сегодня не станем, лучше пообщаемся.

Через десять минут мы смаковали красное сухое вино из роскошных бокалов и ели настоящее грузинское сациви.

– Очень вкусно, – похвалила я, съев все до кусочка. – Можно попросить у вашего повара рецепт?

– Не советую, – ответил Ираклий Андронович. – Повара – люди творческие, свои секреты не выдают.

Я взяла бокал, сделала маленький глоток, подержала между языком и нёбом. Наверное, я никудышный ценитель. Благородное сухое вино кажется мне не таким вкусным, как полусладкое.

– Тебя что-то тревожит? – спросил Ираклий Андронович. – Мне все время кажется, ты хочешь что-то сказать и не решаешься.

Я пожала плечами и вежливо объяснила, что просто мне немного не по себе.

– Почему? Из-за того, что узнала, кто твой отец?

Я кивнула, не поднимая головы.

– Ты боишься плохой наследственности? – продолжал бередить мои тайные страхи именинник.

– Катя сказала, что Штефан был наследником дегенератов и садистов. Значит, и во мне течет та же… порченая кровь?

– Ничего подобного, – спокойно ответил Ираклий Андронович. – В роду Батори все было доведено до крайности: и отвага, и жестокость. Само слово «батор» означает «храбрый». Кстати, – прервал он сам себя, – любопытная аналогия. «Батор» у венгров, «батыр» у азиатов, «богатырь» у славян. Чувствуешь связь?

Я не ответила. Лингвистические подробности сейчас интересовали меня меньше всего. Ираклий Андронович бросил на меня проницательный взгляд и сказал:

– Тебе нечего бояться. Ты из рода короля Матиаша, а он был достойным и сильным человеком.

– Но были и другие! – напомнила я. – Не отважные, а жестокие! Как отличить одно от другого?

Ираклий Андронович высоко поднял бокал и сделал два маленьких глотка. Вместо рассуждений на затронутую тему он полюбовался на свет насыщенным цветом вина и решил поведать мне одну старую притчу. Ученик спросил: «Учитель, как отличить отвагу от жестокости, если жизнь – непрерывная битва?» И учитель ответил: «Вот перед тобой меч. Одна его сторона называется жестокостью, другая – отвагой. Сможешь ли ты назвать мне без ошибки имя каждой стороны?» Ученик сказал: «Учитель, это невозможно. Стороны меча одинаковы. Никто не сможет узнать, какая его сторона называется жестокостью, а какая – отвагой». Учитель покачал головой и объяснил: «Узнать это очень легко. Когда вынимаешь меч из ножен, спроси себя, во имя чего ты это делаешь? Тогда будешь точно знать, какая сторона меча обращена к тебе: жестокая или отважная».

Повисла недолгая пауза. Я смаковала чудесную притчу, как хорошее вино.

– Какая мудрая сказка!

– Это не сказка, Маша, – возразил Ираклий Андронович. – Это говорил старик Конфуций очень-очень давно, еще до того, как первый Батори появился на свет. Так что если ты боишься или сомневаешься в себе, прежде чем обнажить свой меч, спроси: зачем ты это делаешь? Вот и весь секрет. – Ираклий Андронович откинулся на спинку стула, оглядел комнату и продолжил: – Мне было бы приятно, если бы ты меня о чем-нибудь попросила. Попроси, Маша. Сегодня какой-то необыкновенный день: все перемешалось – хорошее, плохое… Скажи, что ты хочешь, сними с души тяжесть.

– И вы выполните мою просьбу?

– Выполню, – пообещал Ираклий Андронович, однако спохватился и уточнил: – Если, конечно, буду в силах.

Ясно. Хозяин дома испугался, что я попрошу его вернуть украденные картины в музеи. Но я хорошо понимала, что это абсолютно невыполнимо. При жизни этот человек не расстанется ни с одной жемчужиной из своей сокровищницы.

– Есть у меня одна просьба. Только не знаю, могу ли я об этом даже заикнуться.

– Попробуй.

Я посмотрела на Ираклия Андроновича и решилась:

– Можно достать тело Штефана и похоронить по-человечески? Меня страшно мучает мысль, что он лежит на дне того пруда, где мы его…

Я не договорила и с трудом проглотила комок в горле.

– Очень жаль, Маша, но ты опоздала, – сказал Ираклий Андронович. – Штефана уже похоронили.

Я растерялась.

– Видишь ли, мои люди достали его тело сразу после вашего отъезда, – объяснил Ираклий Андронович. – Сделали вскрытие, как полагается. Извини, но я должен был знать, что произошло. А когда все выяснилось, тело Штефана перевезли на родину и похоронили рядом с его матерью.

Я поразилась.

– Как вам это удалось? Его же отравили, убили! И что дальше? Никакого расследования не будет?

– Не будет, – подтвердил Ираклий Андронович. – Какой в этом смысл? Убийцу-то уже в тюрьму не посадишь… В общем, я решил не ворошить эту грустную историю. Пускай Штефан и твоя подруга сами разберутся между собой. Согласна?

– Согласна, – тихо ответила я и сразу спросила: – А как корона оказалась в России?

– Ну, Маша, это долгая история, – ответил Ираклий Андронович, устраиваясь поудобнее. – Подробности рассказывать не стану, скажу только, что некий наследник короля Матиаша был свергнут с трона. Он бежал на Украину, прихватив с собой некоторые королевские реликвии. Долго скитался, потом принял постриг в одном из карпатских монастырей.

– Зачем?

– Ну, не знаю. Очевидно, пытался как-то избежать родового проклятия.

– Избежал?

Собеседник взглянул мне в глаза и без слов отрицательно покачал головой.

Во рту у меня неожиданно пересохло. Не знаю, правда ли существуют родовые проклятия, или это цепь трагических совпадений, но все-таки мне повезло, что я родилась восьмой.

– После его смерти монахи спрятали корону в очень хитром тайнике, упоминание о котором сохранилось в монастырских хрониках. Так уж получилось, что документы попали в руки Штефана. Он был журналистом, много путешествовал по свету. Хотя я думаю, документы попали в его руки не случайно. Судьба!

Я выпила вино до последней капли. Осторожно поставила бокал на стол и снова задала вопрос:

– А как корона попала к вам?

– Я финансировал ее поиски, – пояснил Ираклий Андронович.

– А Штефан?

– А Штефан предложил мне вывезти ее за границу. У него были какие-то свои дипломатические каналы. Вот я и согласился. Понимаешь, сам я к цацкам равнодушен. Меня больше интересует искусство. Представил, сколько картин смогу купить на эти деньги, и попался на крючок, как карась.

– Вы все еще хотите ее продать? – спросила я.

– Не-е-ет! – протянул Ираклий Андронович. – Ни за что! Я понял, что такими вещами торговать нельзя: себе дороже выйдет. Пускай лежит на подушке, дожидается своего часа. Я подумаю, что с ней сделать. Может, верну ее на родину, так сказать, для истории Венгрии. Может, не верну. Не знаю.

Он посмотрел на меня и усмехнулся. Я не стала продолжать разговор на болезненную тему и решила поделиться своей радостью.

– Я получила работу от издательства!

Заинтересованный Ираклий Андронович приподнял брови в ожидании подробностей.

– Мне дали заказ на оформление детской книги, – засмеялась я и добавила: – И велели срочно осваивать компьютер. Кстати! Ираклий Андронович, вы жаждали моей просьбы! Посоветуйте хорошего программиста! Я буду ему платить, сколько скажет!

– Договорились, – откликнулся хозяин дома. – Завтра же с тобой созвонюсь!

– Нет, только не завтра! Завтра Пашка возвращается из командировки.

Повисла мучительная пауза. Потом Ираклий Андронович, как я уже отмечала, обладавший неприятным свойством читать чужие мысли, сухо произнес:

– Понял. Не беспокойся Маша, я не буду компрометировать тебя звонками.

– Ничего вы не поняли. Вы меня не компрометируете. Просто я не знаю, как объяснить мужу наше знакомство. Не могу же я поведать ему всю историю, от начала до конца, понимаете?

– Почему не можешь? – удивился Ираклий Андронович.

– Да кто мне поверит?! – в свою очередь, удивилась я. – Вы бы поверили жене, которая обнаружила на кухне труп незнакомого мужчины в вечернем костюме? Да еще и красавца при этом! Да еще в тот момент, когда муж уехал в командировку! А соседи?.. Все видели, как Штефан приходил в наш дом! Он спрашивал номер моей квартиры, так сказать, запасался свидетелями… Понимаете?

– Да, положение, – задумчиво произнес Ираклий Андронович. Посмотрел на меня и решил: – Ты права. Есть вещи, которые мужу надо знать, а есть такие, которые не надо.

Я с облегчением перевела дыхание.

– Вот и я так думаю.

Ираклий Андронович откинулся на спинку стула и сунул руки в карманы брюк.

– Женщина! – произнес он, глядя в потолок. – Удивительное создание! Зачарованный замок с тайными комнатами, переходами, которые не снились ни одному мужчине… – Посмотрел на меня, улыбнулся и добавил: – Загадка!

Я тоже улыбнулась ему. Не знаю, наверное, этот человек далек от идеала, наверное, он великий грешник, наверное, его можно назвать «неподходящим знакомством»… Все может быть! Но при всем этом он умен, образован, хорошо воспитан. А еще он видит в женщине не корову, не самку, не низшее существо, призванное удовлетворять физиологические потребности. Он видит в женщине красоту и загадку.

Как гласит известная английская пословица: «Настоящий джентльмен не тот, кто обращается с герцогиней как с цветочницей, а тот, кто обращается с цветочницей как с герцогиней».

Ираклий Андронович – джентльмен. В самом лучшем смысле этого слова. А все остальное меня не касается: ему самому отвечать за свои дела перед богом.

А еще он очень любил мою маму. И очень помог мне.

И уже за все это заслуживает моего уважения.

Ираклий Андронович еще немного подумал, покивал тяжелой крупной головой.

– Хорошо, я не стану звонить. Позвони мне сама. Скажем, послезавтра. Я найду тебе хорошего специалиста. Идет?

– Идет, – согласилась я. – Пока будем поддерживать одностороннюю связь, а потом что-нибудь придумаем.

Ираклий Андронович взял со стола десертный нож, постучал рукояткой по столу, бросил на меня быстрый взгляд. Мне показалось, что он хочет затронуть какую-то очень щекотливую тему. Я немного напряглась. Наконец он разомкнул плотно сжатые губы и задал мне вопрос:

– Маша, ведь твой муж адвокат? Ты только сразу не отказывайся! – предупредил собеседник. – Я вот что думаю… Не подбросить ли ему парочку хороших клиентов?

– Ни в коем случае!

– Ты не поняла, – нетерпеливо сказал Ираклий Андронович. Бросил нож на стол, откинулся на спинку стула. – Я не собираюсь делать его адвокатом мафии. Есть много вполне респектабельных и добропорядочных бизнесменов, которым нужен грамотный юрист. Ведь твой муж специализируется по налогам и корпоративному праву? Это же золотая жила! Причем абсолютно законная! Пускай для начала поработает юрисконсультом в какой-нибудь солидной фирме, приобретет имя. А потом можно отправляться в свободное плавание!

– Ираклий Андронович, – сказала я твердо, – очень вас прошу: не надо нам помогать.

– Почему?

– Потому что мы должны все сделать сами. Понимаете? Человек должен уметь держать спину! Никто не устроит наше будущее вместо нас. Если мы примем такую помощь, она в конце концов обернется неприятностями. Например, нашей беспомощностью. Человек не должен быть беспомощным. Он должен сам строить свою жизнь. Я это недавно поняла, хотя всю жизнь видела наглядный пример: свою маму.

Ираклий Андронович быстро вскинул голову, посмотрел на меня уже не только с интересом, но и с уважением.

– Да-да! – сказала я. – Мне всегда казалось, что мама меня… недолюбливает, что ли… И только теперь я поняла, что она боялась даже на мгновение утратить свой железный позвоночник. Подумайте сами: я родилась, когда у мамы не было ни имени, ни денег, ни работы, ни поддержки родных… Она была студенткой. Представляете, сколько гор ей пришлось сокрушить, чтобы стать тем, кем она стала? А могла бы просто спиться, как Катькины родители. Но мама была гордым человеком и не позволила себе такой слабости. Вот так. – Я немного помолчала и добавила: – Все свои проблемы мы с мужем будем решать сами. Хорошо ли, плохо ли, – как сумеем. Не обижайтесь.

Ираклий Андронович вздохнул, признавая поражение.

– Что ж, может, ты и права. Я не буду вмешиваться. Но пообещай мне хотя бы одну мелочь.

– Если смогу, – осторожно ответила я: кто знает, что он считает мелочью?

– Пообещай хотя бы посоветоваться со мной, если попадешь в трудное положение. Я не стану вмешиваться, если ты не захочешь! – поторопился уточнить Ираклий Андронович. – Но я старше тебя, Маша, и я тебе плохого не посоветую. Так как? Обещаешь?

– Обещаю, – ответила я тихо и добавила: – Знаете, я рада, что мы познакомились.

– Я тоже, – эхом откликнулся Ираклий Андронович.

Я засмеялась. Сняла с колен вышитую салфетку, положила ее на стол и спросила:

– Можно еще раз взглянуть на Рембрандта?

– Конечно!

Мы вышли из-за стола и отправились на прощальную экскурсию в «зал искусств».

Я несколько минут постояла перед «Ночным дозором». Мушкетеры взирали на современный мир немного напряженно, но в общем-то лихо. Чего им бояться? Они – хранители порядка, честно исполняющие свой долг, правда на их стороне!

Я замерла, захваченная новой мыслью.

Хранители порядка. Вот кто такие старые мастера. Они нужны для того, чтобы мы не потеряли правильную дорогу. Чтобы не утратили представление о красоте. Чтобы не заблудились в тумане бесконечных передряг человеческой истории.

Вот для чего все это нужно: чтобы сделать людей счастливыми. Именно так.

Я захотела поделиться с Ираклием Андроновичем своими размышлениями. Обернулась, раскрыла рот, но слова остались непроизнесенными.

Хозяин дома стоял у противоположной стены и любовался «Весной» Боттичелли. По-моему, он просто забыл о моем присутствии. Я не обиделась.

Неслышно ступая, на цыпочках добралась до двери, оглянулась на прощание.

Ираклий Андронович по-прежнему не отрываясь смотрел на чудесное женское лицо, словно подсвеченное изнутри нежным трепетным огнем. Длинные ресницы красавицы бросали тень на холмики щек, между изогнутых губ спряталась лукавая усмешка тайного знания. Какую загадку скрыла безымянная натурщица великого художника, давно растаявшая в веках?.. Кто знает?.. Ведь женщина – это заколдованный замок со множеством тайных комнат и переходов, не снившихся ни одному мужчине!

Тишина затопила комнату, как медлительная полноводная река.

Я не осмелилась ее нарушить и бесшумно прикрыла дверь.

Рейс из Нефтеюганска прибыл вовремя.

Я встала поближе к терминалу. Выходили люди, нагруженные сумками и легкими портфельчиками, выискивали взглядами в толпе родные лица. Радостно взвизгивали женщины, бросаясь на шею своим мужьям и любимым, а я все смотрела и смотрела на прилетевших пассажиров. Где же Пашка?

Он появился последним, когда я уже начала волноваться. Быстро огляделся кругом. Скользнул по мне равнодушным взглядом и снова принялся озираться. Я подошла поближе, встала рядом с мужем. Он не обратил на меня никакого внимания.

– Здравствуйте, Павел Андреевич, – сказала я.

– Здрасьте, – торопливо ответил муж, но тут же замер, нахмурил брови и задумался.

Ясно. Пытается вспомнить, где он слышал этот голос: в суде или в адвокатской коллегии? Не стану ему помогать, пускай сам побарахтается.

Пашка обернулся. Посмотрел на меня, как на привидение.

– Мы знакомы?

– Вот что значит месяц дома не был! – укорила я. – Жену в лицо не узнаешь!

– Маша?!

Я развела руками. Мол, принимай какая есть. Пашка подошел ко мне, взял меня за плечи.

– Это ты?!

– Тебе паспорт показать?

– А где?..

Муж не договорил и жестом показал себе на пояс. Ясно. Это он про мою гриву.

– Дома лежит, – ответила я. – В гардеробе, на нижней полке. Поехали домой, я тебе все покажу.

По-моему, он так и остался в шоке. Поэтому пришлось брать инициативу в свои руки. Я приподнялась на носочки, чмокнула мужа в щеку.

– Привет! С приездом!

Пашка шумно выдохнул.

– Маш, это правда ты?

– Правда я. Хочешь проверить? Пожалуйста! Обычно ты снимаешь носки вместе с туфлями и оставляешь их в прихожей, за что регулярно получаешь по мозгам. На мой прошлый день рождения ты преподнес мне утюжок, которым я тебя чуть не убила. Надеюсь, ты на всю жизнь запомнил, что женщинам в праздники не дарят утюги, кастрюли, сковородки, соковыжималки… в общем, все, что напоминает женщине о том, что она ломовая лошадь. Ну как, вспомнил? Или еще добавить?

– Машка! – воскликнул мой муженек. – Черт, тебя не узнать! Какая же ты красивая стала, глаз не оторвешь! Ты волосы перекрасила, да?

– Да. А я боялась, что ты ругаться будешь.

– Да ты что! Тебе так идет! Машка! Как я соскучился!

Пашка схватил меня за плечи, прижал к себе.

Я на мгновение закрыла глаза. Говорят, что счастье – это только миг. Такой короткий, что его трудно уловить. Кажется, сейчас я его поймала.

Я мягко высвободилась из Пашкиных объятий и предложила все-таки поехать домой.

– Поехали! – радостно согласился он и спохватился: – Ой нет, подожди. Надо багаж получить.

– Багаж? – удивилась я. – С каких пор ты стал летать с багажом?

– С тех пор как женился, – важно ответил Пашка.

– Неужели? – не поверила я. – И что в багаже?

– Подарки.

– Подарки! – обрадовалась я. – Пашка, я тебя обожаю! А что ты мне привез?

– Дома увидишь.

Через час мы вышли из здания аэропорта, нагруженные сумками. Договорились с таксистом, загрузили сумки в багажник, сели в машину. В душе у меня звенел праздник.

– А ничего погода, – заметил муж, захлопывая дверцу. – Тепло.

– Шутишь! Десять градусов и бесконечный дождь!

– Ну и что? В Нефтеюганске ночью заморозки, а днем дождь со снегом.

Мы доехали до дома. Я вспомнила, что не поставила квартиру на сигнализацию. Нагорит мне от мужа! Придется изворачиваться. Я отперла замки, распахнула дверь и бросилась к телефону в гостиной. Схватила трубку, быстро набрала шесть цифр. И заговорила так, словно обращалась к дежурному на пульте.

Пашка заглянул в гостиную, одобрительно показал мне большой палец. Я улыбнулась.

– Молодец! – похвалил меня муж. – Изменилась до полной неузнаваемости! Даже квартиру не забыла сдать на охрану!

– А как же, – небрежно уронила я. – Конечно, не забыла!

А про себя подумала: женщина, женщина! Зачарованный замок с тайными переходами! До чего же прав был Ираклий Андронович: есть вещи, которые мужу знать не нужно. Просто чтобы он лишний раз не беспокоился.

– Ну что? – спросила я. – Сначала в ванную, потом за стол? Или наоборот?

– В ванную. Ты не поверишь, Машка, в гостинице горячую воду подавали раз в трое суток. Я грязный, как бомж.

Это сравнение мне кое-что напомнило, и я сделала себе мысленную зарубку.

– И как они живут без горячей воды? – продолжал удивляться муж, сбрасывая с себя куртку и стаскивая туфли. С носками, как обычно.

– Разбаловал тебя Лужков, – попеняла я.

– Ой, не говори… До чего же дома хорошо! Марусик, я так рад, что вернулся!

Я кивнула. А до чего я рада, лучше и не говорить. Вряд ли муж поверит.

Муж появился на кухне через двадцать минут: довольный, сияющий, в любимом банном халате. Окинул взглядом накрытый стол, похлопал себя по животу и спросил:

– Заказала в ресторане?

– Обижаешь! Сама приготовила!

Пашка сел за стол, обвел взглядом кухню.

– Все по-старому, – начал он, но не договорил и удивленно поднял брови. – А где телевизор?

У нас на подоконнике стоял небольшой японский телевизор. После того как мне удалось пристроить Ваську на работу, я решила помочь ему обставить комнату. Хоть и служебное помещение, но все же его первое жилье за долгое время. Надеюсь, не последнее. Впрочем, не будем загадывать. Васька так счастлив, что о большем пока не мечтает.

– Телевизор? Подарила, – ответила я, накладывая мужу на тарелку салат.

– Кому?

Я разлила по бокалам вино. Обыкновенное полусладкое. Ираклий Андронович, наверное, огорчился бы, но мне нравится и такое.

– Помнишь, у нас во дворе жил бомж Васька?

Пашка отложил вилку и, укоризненно глядя на меня, спросил:

– Ты подарила наш телевизор бомжу?!

– А тебе что, жалко?

Муж пожал плечами:

– Да нет. Просто не могу понять: зачем бомжу телевизор?

– А он больше не бомж. Я пристроила Ваську на работу.

Пашка молча вылупился на меня и захлопал ресницами.

– Он работает дворником, – продолжала я. – Получил служебную комнату, надо же было помочь с обстановкой! Я пожертвовала телевизор, кое-какое белье, старый ковер, все равно в кладовке пылился. Пускай человек пользуется. Правильно?

Пашка с трудом переварил мои новости. Взял бокал, сделал большой глоток вина.

– Мария, я тебя не узнаю!

– Знаешь, я тоже.

– Васька – и дворник!

– Да. И у него очень хорошая начальница. Взяла его на работу без документов, под мое честное слово.

– Под какое слово? – насторожился муж.

– А я пообещала сделать Ваське регистрацию.

– Где?

– Ну разумеется, в нашей квартире! Ты ешь, ешь. Вкусно?

Пашка чуть не подавился салатом. Я ласково похлопала его по спине.

– Чего ты разволновался? Обыкновенная регистрация, без всякого ущемления прав собственника. Паш, ты же это сделаешь? Ты же адвокат! Вот и давай помогай людям!

– Я так и знал! – простонал муж, справившись с кашлем. – Так и знал, что мне придется этим заниматься! Маш, для того чтобы сделать регистрацию, сначала придется восстановить его документы. Ты представляешь, сколько с этим будет возни?

– Ничего, повозишься. С нефтяником своим возишься, вот и Ваське уделишь время. Он такой же человек, как твой Яганов. А если дело в гонораре, то за деньгами дело не станет. Я тебя нанимаю.

Муж широко раскрыл глаза и снова отложил вилку. Хотел что-то сказать, но благоразумно промолчал. И правильно сделал. Пашка только мученически вздохнул, что означало: он согласен.

Я обрадовалась и похвалила мужа:

– Очень благородно с твоей стороны!

– Документы твоему протеже я сделаю, – угрюмо пообещал Пашка. – Ты же мне иначе всю печенку выклюешь… Маш, давай после этого махнем на море. Вот ты меня нефтяником попрекаешь, а он, между прочим, хорошую денежку заплатил. Поехали на Карибы! Или мы не заслужили недельку счастья?

– Посмотрим, – ответила я. – Не забывай, что ты имеешь дело с работающей женщиной. У меня серьезный договор с издательством, я не могу порхать по жизни так, как раньше.

Лицо мужа невольно вытянулось. Как порядочный цивилизованный человек он, конечно, радовался успехам жены. Но как собственник, которым в глубине души является каждый мужчина, немного огорчился. Независимая женщина – тяжкий крест! Обязывает мужа держать себя в форме!

– Просто голова идет кругом от твоих новостей, – сказал Пашка.

Я обошла стол, прижала к груди его голову и поцеловала в макушку.

– Пашка, я тебя очень люблю.

– Не подлизывайся.

– Правда. За время командировки я это так хорошо поняла, что даже страшно стало. – Я присела на корточки, заглядывая мужу в глаза: – Я без тебя просто не смогу жить.

– Ладно, не гони! – отозвался Пашка, но я видела, что он польщен. – Ладно, – повторил он. – Разберемся со всеми проблемами. Кстати! Нужно выкупить твой браслет!

– Не волнуйся, уже выкупила.

– На какие деньги?

– Говорила же: картины продала.

Я встала и села за стол. Положила на тарелку немного салата, попробовала. Вкусно! Надо же, вот я и научилась неплохо готовить!

– Почему ты не ешь? – спросила я.

Пашка уткнулся в тарелку, доел салат, поднял голову и спросил:

– Машунь, ты не сердишься, что я так задержался? Хотел приехать раньше, но не получалось.

Я немного помолчала и честно ответила своему любимому мужчине:

– Не сержусь. По-моему, ты вернулся как раз вовремя.

– Надеюсь, тебе не было скучно?

Я улыбнулась:

– Ну что ты! Скучно мне не было. Ты не поверишь, сколько всего можно переделать, пока муж в командировке!

– Ты все успела? – спросил Пашка.

Прежде чем ответить, я хорошо подумала. И только после этого твердо ответила:

– Все!

С легким сердцем я встала, чтобы положить мужу не заказанную в ресторане, а собственноручно приготовленную курочку, тушенную в грибном соусе.

Примечания

1

Все указанные картины находятся на своих местах в мировых музеях. Описанные события не более чем плод болезненной фантазии автора. – Примеч. авт.

Content

Тихонова Карина Пока муж в командировке

Примечания