Михановский Владимир Наумович

Фиалка

Михановский Владимир

Фиалка

– А что если это простая мистификация? – сказал Арно Камп, с сомнением рассматривая цветок. Сплющенный от лежания в плотном пакете цветок тем не менее выглядел совсем свежим, будто его только что сорвали.

– Непохоже, – ответил человек, сидевший по другую сторону стола.

– Уж слишком невинным он выглядит, – произнес после паузы Арно Камп.

– Согласен. Эта штука и в самом деле выглядит невинно. Но к ней приложено еще кое-что.

– Вот именно: кое-что, – вздохнул шеф полиции и, пододвинув поближе несколько блокнотных листков, прочел вполголоса, но не без выражения: «Гуго Ленц! Вы имеете несчастье заниматься вещами крайне опасными. Добро бы они угрожали только Вам – в таком случае Ваши научные занятия можно было бы счесть делом сугубо личным. Но Вы пытаетесь проникнуть в последние тайны материи, тайны, которых касаться нельзя, как нельзя коснуться святынь в алтаре, без того, чтобы не осквернить их. Природа терпелива, но только до определенного предела. Если его перейти, то она мстит за себя. Знаю, Вы руководитель крупнейшего в стране научного комплекса, лауреат Нобелевской премии и обладатель десятка академических дипломов…»

– Как видно, автор письма хорошо вас знает, – прервал чтение шеф полиции.

– Эти сведения не составляют тайны, – пожал Ленц плечами.

– Пожалуй. Но вернемся к письму. «Неужели Вы, Гуго Ленц, всерьез думаете, что перечисленные регалии делают Вас непогрешимым? Я знаю, Вашу особу охраняют день и ночь, и на территорию Ядерного центра, как говорят, и ветерок не просочится. Вероятно, это делает Вас полностью уверенным в собственной неуязвимости?»

Шеф полиции оторвал взгляд от листка.

– Скажите, у вас нет друзей, которые любят шутки, розыгрыши и прочее в таком духе?

– Нет, – покачал головой Ленц.

– Простой человек так не напишет, – это же, как мы только что убедились, целый трактат о добре и зле. – Шеф полиции потряс в воздухе тоненькой пачечкой листков.

– Во всяком случае, автор не скрывает своих взглядов.

– Как вы считаете, кто из вашего близкого окружения мог написать это письмо? – спросил Арно Камп.

Ленц молчал, разглядывая собственные руки.

– Может быть, вы подозреваете какое-либо определенное лицо? – продолжал шеф полиции. – У каждого из нас есть враги, или по крайней мере завистники. Нас здесь двое, и, обещаю вам, ни одно слово, сказанное вами, не выйдет за пределы моего кабинета. Подумайте, не торопитесь.

– К сожалению, никого конкретно назвать не могу, – твердо сказал физик, глядя в глаза Кампу.

– Никого?

– Никого решительно.

– Жаль. Когда пришел пакет?

– Сегодня с утренней почтой.

– Надеюсь, вы не разгласили содержание письма?

– Я рассказал о нем сотрудникам.

– Напрасно.

– А что в этом плохого?

– Могут пойти нежелательные разговоры.

– По-моему, чем больше людей будет знать об этой угрозе, тем лучше.

– Разрешите мне знать, что в данном случае лучше, а что хуже, – резко произнес шеф полиции. – Вы что, пустили письмо по рукам?

– Нет, рассказал его.

– Пересказали?

– Рассказал дословно.

– То есть как? – поинтересовался шеф. – Вы успели заучить письмо наизусть?

– Видите ли, у меня идиотская память. Мне достаточно прочесть любой текст один-два раза, чтобы запомнить его.

– И надолго?

– Навсегда.

– Удивительно, – заметил шеф и, склонявшись над столом, что-то пометил. – Впрочем, хорошая память необходима ученому.

Они помолчали, прислушиваясь к неумолчному городскому шуму, для которого даже двойные бронированные стекла не были преградой.

– Как вы считаете, мог быть автором письма сумасшедший? Или фанатик? – спросил шеф полиции.

– Фанатик – да, но сумасшедший – едва ли, – усмехнулся Гуго Ленц. – Уж слишком логичны его доводы. Взять, например, это место… – Ленц приподнялся, перегнулся через стол и протянул руку к пачке листков, лежащих перед шефом полиции.

– Минутку, – сказал шеф и прикрыл листки ладонью. – Поскольку вы все запоминаете…

– Понимаю, – усмехнулся Ленц.

– Простите…

– Следите по тексту, – прервал Ленц и, уставившись в потолок, начал медленно, но без запинок читать, словно там, на белоснежном пластике, проступали одному лишь ему видимые строчки: «Да, все в природе имеет предел. Я бы назвал его условно „пределом прочности“. Преступите этот предел – и рухнет строение, упадет самолет, пойдет ко дну корабль, взорвется, словно маленькое солнце, атомное ядро… Вы, Ленц, претендуете на то, чтобы нарушить предел прочности мира, в котором мы живем. Частицами космических энергий Вы бомбардируете кварки – те элементарные кирпичики, из которых составлена Вселенная.

Если Вы добьетесь своей цели, я не дам за наш мир и гроша. Цепная реакция может превратиться в реакцию, сорвавшуюся с цепи. И мир наш рассыплется.

Кто, собственно, дал Вам право, Гуго Ленц, на эти эксперименты? Правда, у Вас имеется благословение самого президента. Но речь идет о другом – о моральном праве заниматься делом, которое может все человечество поставить на грань уничтожения. Я лишу Вас этого права и этой возможности…»

– Правильно, – вставил шеф полиции, когда Ленц остановился, чтобы перевести дух.

– Вы считаете, что автор письма прав? – быстро спросил Ленц.

– Я имею в виду – читаете точно по тексту, – пояснил шеф.

Ленц откинулся в кресле.

– Допустим, мои опыты действительно опасны, – сказал он и на несколько мгновений устало прикрыл глаза.

– Опасны? – переспросил Камп.

– Можно предположить, что они грозят уничтожить материю, распылить ее. Но по какому праву автор письма берется поучать меня? Кто уполномочил его быть защитником человечества? Он что, господь бог, держащий в деснице своей судьбы мира? Или пророк, которому ведомо будущее мира? Быть может, то, чем я занимаюсь, расщепляя кварки, эти самые кирпичики Вселенной, входит составной частью, причем необходимой частью, в естественный процесс эволюции?

– Не вполне уловил вашу мысль.

– Я хочу сказать: быть может, расщепление кварков – это ступень, которую не должна миновать в своем развитии никакая цивилизация, – пояснил Ленц. – А подумал ли об этом автор письма?

Физик, казалось, забыл о шефе полиции. Он полемизировал с невидимым собеседником, в чем-то убеждал его, спорил, доказывал.

Выдвигая в свою защиту хитроумный контрдовод, он с победоносным видом пощипывал бородку, а после серьезного возражения «оппонента» сникал, нервно хрустел пальцами, мучительно тер переносицу.

– Вы слишком горячитесь, – сказал шеф полиции, когда Ленц умолк, подыскивая возражение на очередной аргумент автора анонимки. – Что толку спорить с тенью? Вот изловим автора послания, тогда – другое дело.

– Изловите?

– Надеюсь.

Гуго Ленц поднялся, небрежно одернул костюм.

– Но автор письма вроде не оставил никаких улик? – сказал он.

– Так не бывает, дорогой Гуго Ленц. Когда-то ваш великий собрат сформулировал правило: всякое действие вызывает равное по величине противодействие.

– Третий закон Ньютона, – машинально произнес Гуго Ленц.

– Соответственно я так бы сформулировал первый и основной закон криминалистики, – сказал Камп, выходя из-за стола. – Всякое действие – я имею в виду действие преступника – оставляет след. Наша задача – отыскать этот след, как бы ни был он мал и неприметен.

– Хотел бы я знать, где вы будете его искать? – бросил физик.

– У всякого свои профессиональные тайны, – сказал Арно Камп и пристально посмотрел на физика. – У вас – свои, у нас – свои.

– Каждому свое, – согласился Ленц.

Короткое возбуждение физика прошло, он выглядел осунувшимся, Шеф полиции проводил Ленца до двери кабинета.

– Делайте спокойно свое дело, – сказал Камп. – Мы позаботимся о вашей безопасности. Но вы должны выполнять наши требования.

– Что я должен делать? – обернулся Ленц.

– Нам понадобится ввести на территорию Ядерного центра нашего человека.

– Моего телохранителя?

– Не только.

Гуго Ленц подумал.

– Хорошо, – сказал он. – Когда прибудет ваш агент? Завтра?

– Сегодня. Ровно через сорок минут, – бросил шеф, глянув на часы. – Вы успеете добраться до места?

– Если потороплюсь.

– Поторопитесь. Как с пропуском?

– Вот пропуск, – сказал Гуго Ленц, протягивая шефу узкую пластиковую полоску, на которой были вытиснены какие-то знаки.

– Кто его встретит?

– Мой секретарь.

– Только одно условие, – сказал шеф, взявшись за дверную ручку. – Полная тайна. Если вы кому-нибудь скажете, кто этот человек, вы сможете погубить его. Да и себя заодно.

– Я-то погибну в любом случае, – махнул рукой Гуго Ленц.

– С этого часа на вашу защиту выступит весь полицейский корпус страны, – сказал Арно Камп. – Как говорится, вся королевская рать. А теперь поторопитесь к себе.

Оставшись один, шеф полиции несколько минут ходил по кабинету, соображая, как вести дальше необычное дело. Конечный успех будет зависеть от того, насколько правильно удастся определить сейчас стратегию поиска. Он взял со стола листок, внимательно перечитал окончание письма.

«Выход для Вас один, Гуго Ленц: добровольно отказаться от посягательств на святая святых природы, на самую жизнь, расцветшую диковинным цветком среди ледяных просторов космоса. Вы должны зашвырнуть в пропасть сработанные Вами ключи от алтаря, где хранится Непознанное. И пусть никто больше не сможет отыскать эти ключи. Даю Вам три месяца. Срок, надеюсь, достаточный. Если по истечении трех месяцев окажется, что Вы не выполнили моих условий, – пеняйте на себя. Вы умрете, и ничто Вам не поможет. Впрочем, надеюсь и на Ваше благоразумие. Вместо подписи прилагаю фиалку. Пусть напоминает она Вам как о красоте, так и о бренности всего земного».

Камп хотел еще раз понюхать цветок, но рука его замерла на полдороге. Неожиданная мысль заставила шефа побледнеть. А что, если цветок отравлен? В самом деле, как просто. Что, если цветок пропитан ядом, действие которого рассчитано на три месяца? Ведь были же возможны такие штуки в средние века.

По вызову в кабинете бесшумно появился секретарь.

– Возьмите на экспресс-анализ, – кивнул шеф на листки бумаги и лежащий отдельно конверт. – Отпечатки пальцев и все остальное.

– Слушаю.

– И цветок прихватите. Нет, наденьте перчатки.

Шеф подошел к окну. Побарабанил пальцами по стеклу. Пустяки, главное спокойствие. Экспресс-анализ будет готов через две-три минуты. Прежде, чем действовать, необходимо получить результаты.

В голову лезли ненужные мысли. Цезарь Борджиа, чтобы избавиться от неугодных ему кардиналов, давал им ключ с просьбой открыть ларец с драгоценностями или что-то в этом роде. Ключ был снабжен неприметным бугорком, смазанным медленно действующим ядом, а ларец как на беду открывался чрезвычайно туго. Приходилось нажимать на ключ, и яд впитывался кожей. Проходили месяцы, неугодный кардинал чах и бледнел и, наконец, испускал дух, несмотря на отчаянные усилия лекарей…

Но с тех пор наука продвинулась далеко вперед. Диагностика делает чудеса. Электронная память обычного медицинского компьютера хранит в своих ячейках все мыслимые и немыслимые яды и их соединения. Живи кровожадная отравительница Екатерина Медичи не в шестнадцатом веке, а в наше просвещенное время, она была бы изобличена уже на следующий день после совершенного злодейства.

Странное письмо получил Гуго Ленц. Текст написан на машинке, только цифра «3», показывающая, сколько месяцев жизни отмерено адресату, вписана почему-то от руки.

Да и реакция Гуго Ленца на анонимное письмо, и все его поведение не совсем понятны. Складывается впечатление, будто знаменитый физик внутренне смирился с предстоящей скорой смертью, признал ее неизбежной.

Короткий звук тронутой струны заставил шефа прервать ход мыслей. Он быстро подошел к столу. На переговорном пульте мигал глазок вызова, экран наливался светом.

– Докладываю результаты анализа, – прозвучал голос старшего эксперта, слегка искаженный мембраной.

– Я слушаю.

– Обнаружены лишь отпечатки пальцев Гуго Ленца и ваши. Автор письма действовал, по всей видимости, в перчатках.

– А чем вписана цифра три?

– Обычной шариковой ручкой.

– Паста?

– Стандартная.

Шеф помолчал, подавляя готовый вырваться вопрос.

– Цветок не отравлен, – продолжал эксперт.

Арно Камп кашлянул.

– За выводы отвечаете головой.

– Как всегда, шеф.

Экран померк.

С предварительной экспертизой ясно. Было бы наивно ждать от нее каких-либо результатов в духе средневековья.

Теперь – экстренное совещание. Время не терпит. Как знать, а вдруг цифра три – просто камуфляж, и завтра Гуго Ленца обнаружат либо с проломленным черепом, либо с пулей в сердце, всаженной из бесшумного пистолета?

День Арно Кампа только начался, а уже обещал быть хлопотливым и трудным. Поджог в универсальном магазине, похищение Рембрандта из столичной картинной галереи, стачка студентов и на закуску – история с Гуго Ленцем.

А вдруг угроза Ленцу исходит от какой-нибудь тайной организации? Только этого не хватало.

Да, ошибается тот, кто думает, что у полиции легкий хлеб.

Кабинет шефа полиции наполнился сотрудниками. Оперативное совещание было коротким – шеф не любил долгих словопрений.

Начали с обсуждения «фиалочной» загадки.

Суть, конечно, была не в банальной угрозе смерти – такие вещи, увы, были не в диковинку. Настораживала необычность требований преступника, а также то, что объектом угрозы был выбран один из ведущих ученых страны.

Различные версии подвергли предварительному обсуждению.

Поскольку практически весь текст письма машинописный, для начала решено было проверить все машинки, имеющиеся в стране.

Взгляд Арно Кампа, обведя всех в кабинете, остановился на черноволосом крепыше, устроившемся в кресле, в котором совсем недавно сидел взволнованный Гуго Ленц.

– Артур Барк, – неожиданно произнес шеф, – какие у вас отношения с физикой?

– Простите… С кем?

– С физикой. Вы знакомы с ней?

– Даже не здоровался, – нашелся Барк.

– С сегодняшнего дня вы друзья. Отныне вы физик, Артур Барк! – сказал шеф.

– Но я не отличу мезона от бизона!

– Такого подвига от вас и не требуется. Вы станете физиком для работников Ядерного центра, куда направитесь немедленно. Вот пропуск. Все согласовано. У Восточных ворот вас встретит секретарь Гуго Ленца.

– Я буду телохранителем Гуго?

– Попутно. Вживитесь в обстановку. Выясните на месте, что к чему, какие враги или завистники могут быть у Ленца. Кто заинтересован в том, чтобы устранить его.

– Я пущу корни…

– Не очень тяните. Возможно, преступник начнет действовать не через три месяце, а завтра.

Артур Барк кивнул.

– Главное – осторожность, – продолжал шеф. – Важно не спугнуть, а заполучить в руки этого… цветочника.

Барк поднялся.

– О результатах докладывайте лично мне в любое время дня и ночи, закончил шеф.

– Разрешите идти? – вытянулся Барк.

– Не идти, а лететь! – Шеф посмотрел на часы. – Гуго Ленц будет на месте минут через десять. Вы должны прибыть в Ядерный центр вслед за ним.

* * *

Выйдя заблаговременно из машины, еще горячей после гиперзвукового прыжка, Барк отправил ее обратно. Площадь он решил пересечь пешком. Сразу стало жарко – апрельское солнце припекало совсем по-летнему.

У Восточных ворот было пустынно. Барк знал, что люди предпочитают огибать этот район. Ходили упорные слухи, что вокруг Ядерного центра сильно повышена радиация. Городские власти несколько раз производили проверку, не подтверждавшую слухи, но разговоры об опасном излучении не затихали. Говорили о новом излучении, которое не могут уловить прежние приборы.

Насвистывая модный мотивчик, Артур Барк подошел к пункту автоматического контроля и сунул в щель узкий листок пропуска.

Автомат охраны долго и придирчиво проверял пропуск. Затем блеснул луч, еле заметный в лучах солнца, и узкая стальная дверь медленно отодвинулась в сторону, пропуская Барка.

Не без внутреннего трепета ступил Барк на территорию Центра, о котором был столько наслышан. Однако Артура ожидало разочарование. Он не увидел перед собой ни хитроумных машин-манипуляторов, ни каких-нибудь сногсшибательных сооружений – ничего, о чем болтали досужие языки.

Дорожки институтского двора были чисто подметены, а аккуратные корпуса, расставленные в шахматном порядке, напомнили Артуру госпиталь, в котором он имел удовольствие проваляться целый месяц после неудачной стычки с уличными головорезами.

Редкие платаны начинали зеленеть.

У места, где аллея, ведущая от Восточных ворот, расходилась веером, Барк остановился. В нерешительности огляделся. Людей не было видно.

В ослепительном синем небе плыл коршун. Сделав широкий круг, он начал снижаться на территорию центра, и вдруг, ударившись о невидимую преграду, быстро-быстро затрепетал крыльями. Мягкая, но властная сила отбросила прочь насмерть перепуганную птицу.

Ядерный центр сплошным куполом покрывало защитное поле. «Верно говорится: сюда и ветерок не залетит», – подумал Барк.

Артур приосанился. Навстречу шла молодая женщина. На улыбку Барка она не ответила.

– Вы вошли в Восточные ворота? – спросила женщина.

– Да.

– Артур Барк, специалист по нейтринным пучкам?

– Он самый… по пучкам…

– Я секретарь доктора Гуго Ленца, меня зовут Шелла Валери.

– Очень приятно.

– Пойдемте, доктор Ленц ждет вас.

По дороге Артур пытался разговориться, но Шелла отвечала односложно и не очень приветливым тоном.

Аллея сделала поворот, и Барк едва не вскрикнул: перед входом в корпус – большая клумба с фиалками.

– Фиалки? В начале апреля? – спросил он.

– Защитное поле, – пояснила Шелла, не оборачиваясь.

Только войдя в корпус, Барк понял, почему Ядерный центр внешне не произвел на него особого впечатления: основная часть сооружений находилась, по-видимому, под землей. Об этом говорил длинный ряд лифтов, ведущих вниз. О том, на какую глубину идут они, можно было только догадываться.

Доктор Ленц крепко пожал руку Артуру.

– Нам нужен именно такой специалист, как вы! – воскликнул он. Пойдемте.

Они шли по лабораториям. Навстречу попадались люди, чаще хмурые и озабоченные.

– Чем ближе к цели, тем трудней приходится, – вскользь бросил Гуго Ленц.

В одном зале Барк обратил внимание на большую площадку, наспех обнесенную толстыми листами пластика. Он подошел поближе. Ленц последовал за ним, но явно неохотно, как отметил про себя Барк.

Артур заглянул в зазор между двумя неплотно пригнанными листами. Он увидел бесформенные обломки какой-то установки, опаленные огнем, изуродованные и почерневшие. В бетонных плитах пола видны были глубокие, с оплавленными краями вмятины, в которых, как почудилось Артуру, еще гнездился жар.

– Что здесь? – спросил Барк.

– Взорвался реактор.

– Причина?

– Несчастный случай.

Они пробирались по узкому лабораторному проходу, Артур протянул руку, чтобы погладить сверкающий медный шар. Ленц быстро оттолкнул Барка, так, что тот чуть не упал.

– Шестьсот тысяч вольт, – пояснил Гуго Ленц.

Барк кашлянул.

– А взрыв реактора… Жертвы были?

– К счастью, нет, – ответил физик и помрачнел.

– Люди успели спрятаться?

– Взрыв произошел ночью, когда здесь никого не было, – сказал Ленц.

Обход был утомительным. Они спускались в лифте, проходили комнаты, коридоры.

Барк еле поспевал за доктором Ленцем. Походка Гуго была стремительной, чуть переваливающейся.

Перед одной из дверей Гуго замедлил шаг.

– Сейчас я познакомлю вас с моим первым помощником, – бросил он и толкнул дверь.

Комната была небольшой, но очень светлой. Приборов, установок здесь не было, лишь стеллажи, уходящие под потолок. На полках аккуратно расставлены книги, блоки биопамяти, катушки фотокопий. За столом, покрытым толстым листом пластика, сидел человек и что-то писал. Когда дверь отворилась, он поднял голову. Отложил ручку («шариковую», – отметил Барк), поднялся навстречу вошедшим.

– Знакомьтесь: Имант Ардонис, моя правая рука, – сказал Гуго Ленц.

Ардонис кивнул.

– Артур Барк, наш новый сотрудник, разбирается в нейтринных усилителях, – продолжал Ленц.

– Очень кстати, – оживился Ардонис.

Барк поклонился.

Ардонис был красивый, совсем еще молодой человек. Его лицо было гладко выбрито, от него пахло дорогим одеколоном.

– Уже вернулись, доктор? – спросил Имант и откинул назад светлые волосы.

– Только что.

– Видели шефа полиции?

– Да.

– Обещал он что-нибудь предпринять?

– Пока еще нужно разобраться…

– Но письмо-то он прочитал по крайней мере? – спросил Ардонис.

– Прочитал.

– Почему же он сразу не начал действовать? Знаете, доктор, если уголовное дело носит не совсем обычный характер, эти полицейские ищейки сразу же теряются, и…

Ленц закашлялся.

– Мы потолкуем потом, Имант, – сказал он, когда приступ прошел.

– Хорошо, шеф.

– Как ускоритель?

– Я форсировал режим, не дожидаясь вас. Бомбардируемая масса близка к критической, поэтому любое промедление…

– Вы правильно сделали, Имант, – перебил его Ленц.

Ардонис, довольный, кивнул.

– Тут я набросал кое-какие расчеты… – начал он.

– Позже. Сейчас я должен ввести нашего нового коллегу в курс дела.

Имант перевел немигающие, чуть навыкате глаза на Артура. Казалось, взгляд его проникал насквозь.

Артур, прощаясь, протянул руку, длинные ресницы Иманта дрогнули.

Рукопожатие Ардониса было таким крепким, что Артуру показалось, будто ладонь его попала в тиски.

– Однако ж и правая рука у вас, – заметил Барк, когда они с Гуго Ленцем вышли в коридор.

– Правая рука? – переспросил Ленц.

– Я имею в виду Иманта Ардониса, – пояснил Барк, потирая руку. – Хватка у него железная.

– Верно, хватка у него железная, – ответил Гуго Ленц, думая о чем-то своем.

Из-за угла коридора навстречу им вышел рыжий кот. Вышел – не то слово. Кот важно шествовал, задрав пышный хвост. Лицо Гуго оживилось.

– Я едва не забыл представить вам моего любимца. Его зовут дон Базилио, – сказал Ленц. – Как видите, это очень важная фигура…

– Вижу.

– В самом деле, он незаменим.

– Животное для опытов?

– Что вы, коллега, – улыбнулся Ленц, с нежностью глядя на животное, дон Базилио – наш полноправный сотрудник. Замечательное существо.

– Чем же?

– Хотя бы тем, что находится здесь со дня основания нейтринной лаборатории. Правда, тогда он был лишь котенком-недоучкой, а теперь, как видите, взрослый, вполне сформировавшийся кот.

Кот подошел и стал тереться о штанину Гуго Ленца. Гуго наклонился и почесал кота за ушами. Кот с готовностью опрокинулся на спину, радостно мурлыча и подрагивая всеми четырьмя лапами.

– Базилио любит вас, – сказал Барк.

– Любит, – согласился Гуго, выпрямляясь. – Он присутствует при всех опытах, которые я провожу.

– Вот уж, видно, знаний набрался.

– Знаний у него не меньше, чем у иного ученого, – сказал Гуго Ленц, когда они двинулись дальше по коридору, – уверяю вас. Если бы дон Базилио умел разговаривать – дорого дала бы за него иностранная разведка. Впрочем, это уже не по моей части.

Они остановились у генератора, мощно тянущего одну и ту же низкую ноту.

– Ну вот, вы видели весь мой отдел, – сказал Гуго Ленц. – И сотрудников, включая дона Базилио.

– Вы показали мне все комнаты?

– Кроме одной.

– Секретный отсек?

– Мой рабочий кабинет.

– Я хотел бы посмотреть.

Ленц поморщился.

– Там ничего особенного нет, – сказал он. – Впрочем, пожалуйста. Если необходимо для дела…

Кабинет Гуго Ленца занимал угловую комнату. Запыленные окна, захламленный пол придавали ей неуютный вид. Стол был завален рукописями, книгами, записными книжками. «Скорее, стол писателя, чем ученого», подумал Барк.

На отдельном столике у окна стоял предмет, заставивший сердце Барка забиться: пишущая машинка.

– Сами печатаете? – небрежно спросил Барк.

– Приходится, – сказал Ленц.

– В детстве мечтой моей жизни было – вволю постукать на машинке, сказал Артур Барк и нежно погладил клавиши. – Машинка принадлежала соседу, а он был юрист и ужасно строгий. Один раз так свистнул меня линейкой по пальцам, до сих пор болят.

– Теперь вы можете удовлетворить свое давнишнее желание, – бросил Ленц, перебирая на столе какие-то бумаги.

Артур вставил в машинку чистый лист бумаги и наугад быстро отстукал несколько строк – случайный набор букв. Затем вынул лист, сложил его и сунул в карман. Ленц, стоя спиной к Барку, возился с бумагами.

– Кто заходит в ваш кабинет? – спросил Барк.

– Никто. Я даже убирать здесь не разрешаю.

«Это заметно», – хотел сказать Артур Барк, но промолчал.

– Вы, наверно, над книгой работаете? – спросил Барк у доктора Ленца, когда они вышли из кабинета.

– Книгой?

– У вас на столе столько бумаг. Записки, блокноты, – пояснил Барк.

– Для книги времени нет, – махнул рукой Гуго. – Раньше, правда, была такая идея. Кое-какие материалы подготовил. А теперь… Дай бог за оставшееся время хотя бы дневники в порядок привести.

– Вижу, работы у вас много.

– Особенно сейчас. Вздохнуть некогда. Только кофе спасает: пью его беспрерывно, – сказал Ленц.

Они шли по коридору, пластик поглощал шаги.

– Кофе сами варите? – вдруг спросил Барк.

– Этой технологии я не осилил, – улыбнулся Гуго. – Приходится пользоваться любезностью сотрудников. То в лаборатории перехвачу чашечку, то Шелла угостит. У нее есть кофеварка.

– А в кабинете?

– В кабинете у меня кофейная автоматика отсутствует, – вздохнул Ленц, – имеется только спиртовка да колба.

– Кто же готовит кофе в кабинете?

– Имант, – рассеянно ответил Ленц. – Он тоже любитель.

– А вы говорите, что в кабинете никто, кроме вас, не бывает.

– Простите. Совсем выскочило из головы… Да оно и понятно, – проговорил Гуго. – Имант Ардонис – мой первый помощник, а лучше оказать мое второе я. Во всем, что касается работы.

– Допустим. Но давайте уточним. Насколько я понял, Имант Ардонис бывает у вас в кабинете достаточно часто.

– Разумеется, – согласился Ленц и внезапно остановился. – Позвольте, вы думаете, что это Ардонис… Нет, исключено. Ардонис – моя правая рука.

– Бывает, что левая рука не ведает, что творит правая, – заметил Барк.

– Исключено, – горячо повторил Ленц. – Иманту я абсолютно доверяю.

Барк помолчал, лишь пощупал в кармане сложенный вчетверо листок.

По предложению Ленца они присели в небольшом холле, образованном пересечением двух коридоров.

– Сердце, – пожаловался Ленц. – До последних дней я и не подозревал, что оно у меня есть.

Физик и его новый телохранитель немного помолчали.

– Меня беспокоит одна вещь, – сказал Барк, закуривая сигарету. – В своем ремесле я вроде разбираюсь, а вот в физике – профан.

– Каждому свое.

– Не спорю, – согласился Барк. – Но вдруг заведет со мной кто-нибудь из ваших сотрудников ученый разговор – и я погиб, Раскусят в два счета, что я за птица.

Ленц задумался.

– Мы сделаем вот что, – решил он. – Я оповещу всех, что ваша тематика засекречена. Тогда к вам никто не станет обращаться с лишними разговорами.

Тут Ленц посмотрел на часы и предложил выпить кофе.

Артур не стал отказываться. Он думал, что они пойдут в комнату Иманта, но Ленц вызвал Шеллу, сказав в видеофон несколько слов.

Вскоре Шелла принесла на подносе две чашечки кофе.

Кофе был крепким и обжигающе горячим. Барк подумал, что употребление кофе здесь – привычный, давно отработанный ритуал.

Ставя пустую чашечку на стол, Артур перехватил взгляд, брошенный Шеллой на Ленца, и решил про себя, что старик, пожалуй, неплохо чувствует себя тут, в атмосфере всеобщего преклонения. Во всяком случае, неплохо чувствовал себя до самого последнего времени.

Заметив, что Артур на нее смотрит, Шелла вспыхнула и отвернулась.

– Почему вы с нами не пьете? – спросил ее Ленц.

– Благодарю вас, доктор Ленц, я уже пила, – сказала, Шелла и, собрав пустые чашки, ушла. Барк проводил ее взглядом.

– Французы говорят: красота женщины – в походке, – начал было он и тут же осекся, заметив в глазах Ленца холодное неодобрение.

Барк сделал вид, что ничего не случилось и спросил:

– Скажите, доктор Ленц, а для чего, собственно, бомбардировать эти самые кварки?

– Чтобы исследовать их. Бомбардируя кварки, мы изучаем взаимодействие частиц, а это позволяет понять их структуру. Средневековая анатомия топталась на месте, пока врачи не изучили человеческое тело, препарируя трупы.

– А в самом деле опасно это – бомбардировать кварки? – спросил Барк. – Автор письма пишет, что…

– Я прекрасно помню текст письма, – перебил его доктор Ленц.

– Получается страшная штука, – сказал Артур. – Что, если в самом деле вся земля превратится в труп?

– Верно, такая опасность есть, – медленно сказал Гуго Ленц. – А что же можете предложить вы, молодой человек?

– Я? – растерялся Артур.

– Вы. Именно вы!

– Но я же не физик.

– Это не ответ. Решать этот вопрос должен каждый, поскольку судьбы мира касаются всех.

Барк замялся, обдумывая ответ.

– Видите ли, тут замешаны особые обстоятельства… – начал он. – Вам угрожают смертью, если вы не прекратите опыты.

– При решении вопроса, который я перед вами поставил, моя жизнь не имеет никакого значения. Она слишком ничтожна, чтобы в данном случае принимать ее в расчет, – сказал Гуго Ленц.

Артур интуитивно почувствовал, что разговор принял серьезный оборот и что ответ его, Артура Барка, неизвестно по какой причине, живо волнует Ленца.

– Я помогу вам, – сказал Ленц, глядя на собеседника. – Предположим, что моей жизни ничто бы не угрожало. Что бы вы ответили мне в таком случае? Проводить бомбардировку кварков или не проводить?

– Пожалуй, я все равно запретил бы опыты, – задумчиво сказал Барк. Он ожидал встретить сочувствие, но лицо Гуго Ленца оставалось непроницаемым.

– Все ли вы обдумали, Артур Барк, прежде чем запрещать опыты? – сказал Ленц. – Речь ведь идет не о том, чтобы закрыть какие-то там второстепенные эксперименты. Дело идет о кардинальном направлении науки, которая стремится постичь самые сокровенные тайны материи.

– Но если опыты опасны для всего человечества? – настаивал на своем Артур.

– Опасность, – усмехнулся Ленц. – А что вообще не опасно для жизни? Разве не опасен для ребенка уже первый шаг, который он делает самостоятельно, без помощи матери? Разве не опасен был полет авиатора, первым поднявшегося в небо? Однако что бы мы делали теперь, если б он тогда испугался? Очевидно, небо осталось бы для людей навеки недосягаемой мечтой. И так во всем. Без риска нет победы, нет движения вперед.

– С первым авиатором, насколько я понимаю, дело обстояло несколько иначе, чем с бомбардировкой кварка, – сказал Артур, заражаясь волнением Ленца. – Не будь братьев Райт – нашлись бы другие.

– Вы так думаете?

– Непременно нашлись бы. Для завоевания воздушного океана человечество созрело, потому его ничто не могло остановить. Когда гибнет один – на его место становится второй, гибнет второй – на линию огня выходит третий.

– Почему же вы думаете, что человечество не созрело для расщепления кварков? – спросил Ленц.

Артуру хотелось прервать разговор, превратить его в шутку, ссылаясь на свою некомпетентность, но он не представлял себе, как это сделать.

Ленц угрюмо смотрел на него, ожидая ответа.

– Дело не в зрелости человечества, – сказал Барк, – а в том, что опыты по расщеплению кварков, насколько я понял, угрожают жизни человечества.

– Нет, дело именно в зрелости человечества, – возразил Гуго Ленц резко. – Если результаты наших экспериментов попадут в руки недобросовестных людей…

– Тогда не отдавайте свои результаты в плохие руки, – посоветовал Барк.

– Несерьезное предложение, Артур Барк, – сердито махнул рукой Гуго. – Нашим государством, к сожалению, управляют не ученые, а политики от бизнеса.

– Но с политиками можно договориться.

– Вы полагаете? Что вы так смотрите на меня? Думаете, спятил старик? Не знаю почему, но ваше лицо внушает мне доверие. Да и потом, когда человеку остается три месяца жизни, он может, наконец, позволить себе роскошь говорить то, что думает. – Бородка Ленца начала дрожать от возбуждения.

– Предположим, я собственной властью прекращу опыты, – продолжал он. – Где гарантия, что через короткое время другой физик не наткнется на идею этих опытов?

– Надо так зашвырнуть ключ, чтобы отыскать его было не легко, – сказал Артур. – А за время поисков что-то, возможно, переменится.

– А как это сделать? – эхом откликнулся Гуго Ленц.

Они были знакомы лишь несколько часов, но Артуру казалось, что он знает доктора Ленца давно, много лет. Чем-то Барку был симпатичен этот человек с острой бородкой и пронзительными, беспокойными глазами.

Правда, взгляды Ленца несколько вольны, но это в конце концов не по его, Барка, ведомству.

Гуго Ленцу грозит смерть, а он рассуждает о судьбах мира. А может, все наоборот? Может, обычная болезнь сделала его таким словоохотливым?

– Можете спуститься вниз, посмотреть ускоритель в натуре, – уже другим, обычным тоном сказал Ленц.

* * *

Остаток первого дня своей новой службы Артур Барк посвятил знакомству с циклопическими сооружениями, образующими целый подземный город. Одновременно он присматривался к людям, прикидывал, что к чему. Научных тем предпочитал не касаться, и никто из собеседников, к облегчению Барка, проблем нейтринной фокусировки в разговорах с ним не затрагивал.

Когда сотрудники непринужденно перекидывались совершенно тарабарскими терминами, Артур стоял подле с непроницаемым видом: он-то знает кое-что, но в силу засекреченности своей темы вынужден молчать.

Полный новых впечатлений, с сумбурной головой покидал Артур Барк Ядерный центр.

Листок, сложенный вчетверо, жег грудь, и Барк решил последовать золотому правилу и не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Прежде чем ехать домой, он решил заскочить к себе в управление и выяснить кое-что относительно пишущей машинки, стоящей в кабинете доктора Ленца.

Барк спустился в подземку.

Салон был переполнен, вентиляция работала неважно, вагон убаюкивающе покачивался, и Артур Барк задремал.

Артур не удивился, когда сквозь толпу к нему пробралась Шелла Валери. Он почему-то ожидал, что встретит ее, хотя днем ему так и не удалось переговорить с холодной секретаршей Гуго Ленца.

– Нам по пути? – спросил Артур.

– По пути, – улыбнулась Шелла. Днем, на службе она не улыбалась ему.

Они долго говорили о пустяках, не обращая внимания на толчею, а затем Артур взял ее под руку, и они вышли из душного вагона на вольный воздух.

Вечер был прохладным, но дома излучали тепло, накопленное за день.

Барк огляделся и сообразил, что они очутились на окраине: световая реклама здесь не так бесновалась, как в центре.

В этот район Барк попал впервые.

– Куда пойдем? – спросила Шелла.

– Куда глаза глядят, – ответил Барк.

Они пошли по улице, странно пустынной и тихой.

Шелла без умолку щебетала, повиснув на руке спутника.

– Я думал, вы молчаливее сфинкса, – сказал Артур, глядя на оживленное лицо спутницы.

– В присутствии доктора Ленца я немею, – призналась Шелла.

– Я заметил, – съязвил Барк.

– Глупый, – она легонько ударила его по руке. – Доктор Ленц мне в отцы годится.

– Тем более.

– Я люблю Гуго Ленца как доброго человека. Уважаю как ученого.

– И только? – недоверчиво спросил Барк. – Я ведь видел, какими взглядами вы его награждаете.

– Глупый. Ах, какой глупый! – рассмеялась Шелла, Смех ее был необычайно приятен. Словно серебряный колокольчик, звенел он на пустынной улице.

– Вы мне сразу понравились, – сказала Шелла. – Еще утром, когда я встретила вас у Восточных ворот, – добавила она, потупившись.

По мере того как вечерело, фосфоресцирующие стены домов светились ярче.

Тени, отбрасываемые беспечно бредущей парочкой, то вырастали до огромных размеров, то пропадали, сникали под ногами.

– Шелла, а вас не волнует, что Гуго Ленцу угрожает смерть? – спросил Барк.

– Вы имеете в виду дурацкое письмо, которое он получил?

– Угроза, по-моему, вполне реальна.

– Может быть, и так, – сказала Шелла. – Но только я одна знаю, как устранить эту угрозу.

– Вы знаете человека, который писал письмо?

– Автор письма не обязательно человек. Такой текст может придумать любой компьютер, дайте только машине соответствующую программу. А отстукать его на машинке мог любой олух.

– Значит, вы считаете, что Гуго Ленцу ничто не угрожает? – спросил Барк, сбитый с толку.

– Напротив. Если сидеть сложа руки, доктор Ленц ровно через три месяца погибнет.

– Кто же поднимет на него руку?

– Не руку, а лапу.

– Лапу?

– Я уже обратила внимание, что особой проницательностью вы не отличаетесь, – снова рассмеялась Шелла. – Впрочем, проницательностью в нашем отделе не может похвастаться никто.

– А доктор Ленц?

– И он, к сожалению. Но вам я все расскажу, – негромко сказала Шелла. – Вы заметили в отделе дона Базилио?

– Кота, что ли? Хороший кот. Меня познакомил с ним доктор Ленц.

– Базилио – не кот, а кибернетическое устройство, – Шелла перешла на шепот. – Об этом знаю только я.

– И больше никто в отделе?

– Никто. Разве вы не знаете, что кошачьи рефлексы очень легко запрограммировать?

– Но кому такое могло понадобиться?

Шелла пожала плечами.

– У каждого есть враги, – сказала она. – Особенно у ведущего физика страны. В Ядерный центр так просто не проникнешь, как вы сами могли убедиться. Покушение на улице – тоже сложно. Вот они и придумали эту штуку с доном Базилио, Теперь вам понятно?

– Не совсем. Мне доктор Ленц говорил, что принес Базилио в отдел еще котенком…

– Вот и видно, что в кибернетике вы младенец. Для конструктора ничего не стоит построить модель, размеры которой могут меняться с течением времени – увеличиваться или, наоборот, уменьшаться.

– Вроде воздушного шара?

– Примерно.

– Но почему враги не убили Ленца сразу, а задолго предупредили его о грозящей смерти?

– Наверно, чтобы вызвать панику. Спутать карты полиции. Она уже и так, наверно, сбилась с ног в поисках преступника. А в итоге полицейские окажутся в дураках. Забавно, правда?

– Ничего не вижу забавного, – сердито ответил Артур. – Почему вы не сообщили о доне Базилио куда следует?

– Я никогда ни на кого не доносила. И не собираюсь, – отрезала Шелла. – Неважно, на человека или на кибера.

– Значит, Гуго Ленц погибнет?

– Доктор Ленц не погибнет. Когда подойдет срок, я сама раскрою ему глаза.

Неожиданно в конце безлюдной улицы показалась большая серая тень. Она неслышно, крадучись, двигалась навстречу Шелле и Артуру. Вскоре уже можно было различить контуры огромной кошки и легкую звериную поступь.

– Дон Базилио! – прошептала Шелла, и глаза ее округлились от страха.

– Как он попал сюда? – спросил Артур и сжал тонкую руку Шеллы.

– Он проведал мои планы. Он выследил, он убьет меня! – вскрикнула Шелла. – Бежим.

Дон Базилио изготовился к прыжку, но они успели юркнуть в подворотню.

Во дворе было темно. Держась за руки, они бежали мимо черных строений, и остановились лишь тогда, когда Артур почувствовал, что у него вот-вот выскочит сердце.

– Боже, куда мы попали, – прошептала Шелла, немного отдышавшись.

– Сейчас разберемся, – сказал Артур и толкнул первую попавшуюся дверь.

В комнате не было никого. Посреди на полу стоял ускоритель, похожий на тот, который Артур осматривал днем в Ядерном центре. Неужели это то самое гигантское сооружение, только сжавшееся до ничтожных размеров? И кто собрал его здесь?

Артур подошел к сооружению и тронул какой-то рычаг.

– Не надо! – крикнула Шелла.

Но было поздно. Полыхнула ослепительная вспышка, вслед за ней грохнул громовой взрыв. Артур почувствовал, как горячая волна ударила в лицо.

– Кажется, я ранена, – услышал он голос Шеллы, еле пробившийся сквозь вату, которой забило уши.

Артур подхватил ее на руки, легкую, как перышко. Бережно опустил на пол.

На том месте, где только что стоял ускоритель, теперь была груда покореженных обломков. Иные из них были раскалены докрасна, бросая в комнату слабое красноватое сияние.

Рука Шеллы, видимо, была повреждена осколком. На пол глухо падали тяжелые капли. «Кровь черная, как кофе», – подумал Артур.

– Шелла, милая… – шепнул Артур. Он рванул на своей груди рубашку, чтобы сделать из нее бинт.

– Не трудитесь, – медленно и спокойно произнесла Шелла. – Рана пустяки. Через несколько минут меня не станет.

– Вы не можете идти…

– Не уйду. Я исчезну. Рассыплюсь в пыль. Вы включили ускоритель, вызвав неуправляемую реакцию. Я попала под облучение. Прощайте… Артур.

Барк с ужасом, не в силах шевельнуться, смотрел, как Шелла начала вдруг таять, растворяться в воздухе, затхлом воздухе полутемной комнаты, куда они случайно попали и которая оказалась ловушкой.

– Шелла! – что было мочи закричал Артур.

* * *

Он проснулся оттого, что кто-то сильно толкнул его в бок.

– В вагоне спать не положено, – назидательно произнес над самым ухом добродушный старческий голос.

Придя в управление, Барк поспешил в отдел экспертизы. По счастью, там дежурил его приятель, прозванный сослуживцами Варваром. Обычно он не отказывал Артуру в мелких просьбах, если только они не были связаны с деньгами.

Однако, к удивлению Барка, его просьба немедленно проверить оттиск с пишущей машинки вызвала у Варвара сильное раздражение.

– Сговорились вы, что ли! – брюзжал Варвар. – За один сегодняшний день – десятки, сотни тысяч оттисков. Отдел с ног сбился. Вот объясни-ка мне, Крепыш: если даже найдут машинку, на которой этот прохвост напечатал свое послание, что толку?

– Если найти машинку, это сузит круг поисков, – сказал Артур.

– И без тебя знаю, что сузит! – вдруг рассердился Варвар. – Поменьше бы эти физики с атомом копались. Рубят сук, на котором сидят. Уровень радиации в городе такой, что… Говорят, близ Ядерного центра пройти опасно.

– Сказки.

– Ладно, – вдруг остынув, спокойным тоном сказал Варвар. – Давай-ка сюда свой оттиск.

Он повертел в руках листок, поданный Артуром.

– Сам, что ли, печатал?

– Сам.

– Оно и видно: больно осмысленный текст, – ухмыльнулся Варвар. Знаешь, мне сегодня попадались любопытные образчики, так сказать, полицейского творчества. Один даже высказал просьбу о прибавке жалованья. Так что у тебя еще шедевр искусства. Правда, абстрактного. Ну-ка, посмотрим. Авось тебе повезет больше, чем другим.

Пока Варвар, что-то бурча под нос, возился у рабочего стола, Барк сидел на стуле.

– Должен тебя разочаровать, Крепыш, – через несколько минут прогудел Варвар. – Ты попал пальцем в небо.

– Не та машинка?

– Ничего похожего. Вот буква «У» крупным планом. Видишь, разные хвостики?

– Сам ты хвостик, – сказал Барк и поднялся.

Честно говоря, Барк испытывал разочарование. Рушилась стройная версия, которую он успел соорудить.

А выглядело убедительно: видный ученый. У него честолюбивый помощник, пользующийся полным доверием шефа. Помощник мечтает возглавить учреждение, но на пути стоит шеф. Помощник пишет ему грозную анонимку, предлагает убраться подобру-поздорову. Чтобы, как говорится, не торчали рога, в письме, конечно, ничего не говорится прямо. В письме напущено туману с помощью разных высокопарных сентенций. Шеф, по замыслу помощника, струсит и сойдет со сцены. Либо, того лучше, старика хватит инфаркт.

Психологический расчет помощника точен: в самом деле, кому придет в голову проверять собственную машинку шефа? На ней, всем известно, никто, кроме него самого, не печатает. Не станет же Гуго Ленц сам на себя клепать анонимку?

Версия с помощником казалась основательной. Разве не является конкуренция законом жизни общества? Эту истину агент Артур Барк усвоил с младых ногтей.

И надо же – построение Барка погибло, едва народившись на свет.

Впрочем, не нужно спешить с выводами. Не такой Имант Ардонис дурак, чтобы оставлять концы. Он мог преспокойно отпечатать письмо где-нибудь в другом, еще более безопасном месте. Рано снимать с него подозрения.

Перед Барком возникло красивое надменное лицо, холодный немигающий взгляд, презрительный прищур.

«Мы еще схватим тебя с поличным, железная рука», – подумал Барк.

– Послушай-ка, Варвар, – сказал Артур, остановившись в дверях, – а что если письмо написал не человек?

– А кто, если не человек? – удивился Варвар.

– Машина.

– Не думаю.

– Умеют же киберы сочинять разные тексты. И даже стихи, – сказал Барк.

– Ты уж загнешь. И цветок, по-твоему, придумала машина? Нет, на такую пакость способен только человек, – убежденно сказал Варвар.

– Как сказать.

– Пусть даже автор письма – машина, – сказал Варвар. – А кто же в таком случае будет приводить угрозу в исполнение?

– Тоже машина. В виде, например, кота.

– Какого кота?

– Обыкновенного, с четырьмя лапами и хвостом, – пояснил Артур.

– Тьфу! – с сердцем сплюнул Варвар. – Тебе бы все шутки шутить.

– А я не шучу.

– Тогда обратись к медикам. Я же говорю – радиация, – сказал Варвар и покрутил пальцем у своего лба.

Покинув Варвара, Барк направился к шефу, чтобы доложить результаты первого дня, проведенного в Ядерном центре. Однако по пути он встретил Жюля, который сообщил, что шеф только что убыл.

– Улетел?

– Ушел, – поправил Жюль.

* * *

Рина любила смотреть, как Гуго работает. Она забиралась с ногами в кресло, Гуго садился к секретеру, откидывал его, раскладывал бумаги в ему одному ведомом порядке. Он колдовал, священнодействовал. В этот миг могли грохотать пушки – Ленц и глазом бы не моргнул. Для него не существовало ничего, кроме карандаша да листа бумаги, по которому торопливо струилась вязь интегралов.

Вдруг с грохотом валился на пол отброшенный стул, Гуго подхватывал Рину и кружил ее по комнате, напевая Штрауса.

Их совместную жизнь можно было сравнить с хорошо налаженным механизмом. Мелкие ссоры не могли разладить его. Если Гуго Ленцу по работе приходилось вдруг мчаться на испытательный полигон, приткнувшийся где-нибудь в потаенном уголке страны, они ехали вместе. Их тяготил даже один-единственный день, проведенный в разлуке.

Когда Гуго стал знаменитым, они начали часто и помногу разъезжать: ни один крупный физический конгресс или симпозиум не обходился без участия Ленца.

Только однажды случилось так, что на съезде ядерщиков в Японии Гуго Ленц был без Рины. Приехал он необычно хмурый, малоразговорчивый, и в ответ на расспросы Рины о стране Восходящего солнца сказал:

– Хиросима – это рана, которая никогда не затянется. Хорошо, что ты этого не видела.

С домашними делами Рине помогал управляться Робин, белковый робот, который давно уже стал как бы третьим членом их семьи.

Так проходили дни и месяцы, незаметно стыкуясь в годы. И вдруг что-то нарушилось в отлично налаженной машине.

Все началось третьего дня. События той ночи врезались ей в память настолько, что Рина могла бы воспроизвести их в мельчайших деталях.

Они уже легли спать, и Рина успела задремать, когда Гуго вдруг вскочил.

– Есть одна идейка! – сказал он. – Пойду, набросаю, а то улетучится. Спи!

Гуго торопливо поцеловал ее и поспешил в кабинет.

Рина погасила бра.

Долго лежала в темноте с открытыми глазами.

Она давно привыкла к идеям, которые приходили к Гуго в самое неподходящее время. Когда Гуго осеняла идея, он становился невменяемым: отодвигал в сторону еду, или выскакивал из ванны, наскоро обернувшись полотенцем, или бросал шахматную партию, чтобы схватить лист бумаги и погрузиться в размышления.

В первые годы совместной жизни Рину удивляли и немного сердили такие вспышки, и она пыталась вывести супруга из состояния отрешенности.

– Скоро ты? – спрашивала она.

– Минутку… – рассеянно отвечал Гуго.

«Набросать идею» было, однако, непросто, и минуты вырастали в долгие часы.

С годами Рина научилась относиться уважительно к идеям, приходившим к Гуго. Разве не они выдвинули ее мужа в число первых физиков мира?

Любимым занятием Рины и Гуго в редкие минуты свободного времени были шахматы.

В свое время Рина была чемпионкой колледжа. Она играла солидно и достаточно сильно, однажды даже участвовала в небольшом мужском турнире.

Гуго называл себя рядовым любителем, в шахматных турнирах никогда не играл. Да и какой регламент разрешил бы ему бросать партию на середине и, к вящему недоумению партнера, погрузиться в омут теоретической физики, позабыв обо всем на свете?

Подобный конфузный случай произошел во время партии со шведским королем, которая состоялась между двумя пышными церемониями, связанными с вручением доктору Гуго Ленцу Нобелевской премии.

Впрочем, король оказался весьма выдержанным: он терпеливо ждал Гуго целый час.

Рина тогда едва не сгорела со стыда.

Все это она перебирала в памяти, лежа в темноте с открытыми глазами.

Незаметно Рина уснула.

Потом вдруг проснулась, как от толчка.

Гуго в спальне не было. Мерцающие стрелки показывали третий час.

Сердце сжалось предчувствием беды.

Рина пошла в кабинет. Остывший пластик пола холодил босые ноги.

В кабинете было пусто.

Она обошла весь дом. Заглянула даже в оранжерею. Потом в мастерскую, где любил иногда послесарить Гуго, но его нигде не было.

Остаток ночи Рина не спала.

С рассветом вышла на веранду. Окрестные дома тонули в весеннем тумане, поглотившем окраину.

И вдруг каким-то шестым чувством скорее угадала, чем почувствовала: к дому приближается машина Гуго. Она узнала бы с завязанными глазами его орнитоптер среди тысячи машин. Сколько миль налетали они вместе на старенькой машине, которую Рина ни за что не хотела обменить на новую.

Рина поспешно вбежала в спальню и легла в постель, натянув одеяло до подбородка.

– Спишь? – тихо спросил Гуго, осторожно прикрывая за собой дверь комнаты.

Рина открыла глаза.

– Как твоя идея?

– Все в порядке. Будешь кофе?

– Не хочется.

В тот день Гуго улетел в Ядерный центр, так ничего и не сказав.

А потом почта принесла письмо с фиалкой.

Гордость не позволила Рине вступать в расспросы. Молодая женщина всегда считала, что она выше ревности.

Пусть лучше все скажет. Только сам. И честно. Узлы надо не распутывать, а рубить.

Кто же ее соперница? Мало ли… Студентки пишут сорокачетырехлетнему доктору Ленцу записки. Пишут и совсем незнакомые люди, лишь раз увидевшие Ленца на экране телевизора. А может быть, его секретарша? Шелла Валери? Пусть. Кто угодно, лишь бы ему было хорошо. Наверно, Гуго мечтает о ребенке. О сыне. Он никогда не говорил об этом, но она знает. Что ж, навязываться она не станет. И мешать не будет.

Та ночь легла в их жизни невидимым водоразделом.

Рина совсем собралась уйти от мужа и ушла бы, если б не злополучное письмо. Она не могла оставить Гуго в беде.

Чувство к Гуго, глубокое, как любовь к единственному ребенку, Рина таила под маской насмешливости, порой переходящей в язвительность. Вокруг Рины всегда кружился рой поклонников. Что касается Гуго, то он к воздыхателям молодой жены относился равнодушно.

– А как насчет ревности? – спросила у него однажды Рина, когда Имант Ардонис пригласил ее в театр и Гуго кивком головы выразил согласие остаться на весь вечер дома.

– Жена Цезаря выше подозрений, – ответил Гуго.

– Кому нужна такая жена, которая выше подозрений? – рассмеялась Рина.

Прийти к мысли о том, что Гуго обманывает ее, было горько, но все померкло перед новой бедой. И вот прошел первый день в новом качестве, один день из скудного запаса в три месяца. Еще на вершок сгорела свеча, сжалась шагреневая кожа. Гуго нервничает, потерял аппетит. Отказался от ужина. Рина опять лежит с открытыми глазами, мучительно думает. Гуго сказал, что пошел работать к себе а кабинет. А может, его уж и след простыл? Не было сил подняться и пойти посмотреть.

Не все ли равно?

Что до нее, то она не оставит его до тех пор, пока не минует беда.

* * *

Все радовало глаз ранним апрельским утром: и чистое небо, просвечивавшее сквозь ажурные переплетения верхних горизонтов, и новорожденная листва проплывавших внизу деревьев, и послушная машина.

Но жизнь шефа полиции полна сюрпризов. Едва Арно Камп вошел в свой кабинет и углубился в донесения, поступившие в течение ночи, как в двери появился Жюль.

– Разрешите, шеф? – произнес он.

Арно Камп молча кивнул, взяв двумя пальцами статуэтку арабского скакуна.

– К вам посетитель, – сказал Жюль и протянул визитную карточку посетителя.

«Ив Соич. Директор национального центра геологических и археологических исследований», – вслух прочел Арно Камп.

Визитная карточка легла под арабского скакуна.

– Зови, – сказал Камп.

В кабинет вошел тучный, но тем не менее подвижный человек. Он с достоинством представился и опустился в кресло, указанное Кампом. Затем вытер клетчатым платком обильный пот и подождал, пока за Жюлем закроется дверь.

– Чем могу служить? – спросил Арно Камп.

– Вот, – сказал толстяк и протянул шефу полиции вскрытое письмо.

Уже беря конверт, Камп догадался, в чем дело.

Соич следил за выражением лица Кампа. Дочитав письмо, Камп аккуратно сложил блокнотные листки, затем встряхнул конверт, На стол выпал цветок.

– К…когда вы получили письмо? – спросил Камп, слегка заикаясь, что иногда с ним случалось в минуты сильного волнения.

– Сегодня с утренней почтой!

– Дома?

– На службе.

Сомнений не было; знакомый стиль! Анонимщик не утруждал себя разнообразием.

Текст письма отпечатан на машинке.

Время жизни, остававшееся адресату, вписано от руки. Правда, различие все-таки было. Единственное, оно состояло в том, что таинственный автор письма почему-то отмерил Иву Соичу не три месяца, как его предшественнику, а целых полтора года.

– Что вы думаете по поводу письма? – спросил Арно Камп.

– Если письмо – шутка, то она в высшей степени глупа! – с негодованием произнес толстяк.

– Боюсь, что не шутка, – покачал головой Арно Камп.

– Я гибели не боюсь, – неожиданно сказал Ив Соич. – Но вы только подумайте, какие глупые требования выдвигает автор письма. Прекратить глубинное бурение! Закрыть проходку скважин на морском дне! А мотивы? Занимаясь бурением земной коры, мы, видите ли, тем самым разрушаем нашу планету! – от возмущения толстяк задохнулся. – Из глубинных скважин может излиться магма, уничтожая все живое!

– А разве не так?

– Детские сказки, – махнул рукой Соич. – Я, знаете, кажется начинаю догадываться, кто написал письмо.

– Ну, ну, – подбодрил его шеф.

– Конкуренты, кто же еще? Я, видите ли, властью, данной мне президентом, должен добиться того, чтобы все глубинные разработки в стране были прекращены. Естественный вопрос: кому это выгодно? Ответ: тем компаниям, которые занимаются лишь поверхностными разработками… А вы представляете, что такое прекратить глубинное бурение? Это значит заморозить миллионные ассигнования, пустить на слом уникальное оборудование, которое выполнялось специально для глубинного бурения. И на всю программу мне щедро отводится в письме полтора года, – закончил Ив Соич.

Камп откинулся на спинку стула.

– Я, конечно, профан в геологии… – сказал он. – Но неужели глубинное бурение так уж необходимо? Вот тут в письме говорится, что наша планета напоминает кокосовый орех: под твердой, но очень тонкой скорлупой, хранится под огромным давлением жидкое содержимое. А дальше автор пишет, что если нарушить цельность скорлупы, то это может принести людям неисчислимые беды. Вы как специалист согласны с таким утверждением?

– Видите ли… – чуть замялся толстяк. – Всякое новое дело таит в себе опасность. А глубинное бурение – дело новое. Начиная новое дело, всегда рискуешь.

– Но вот тут говорится, – Арно Камп отыскал в письме нужный абзац и прочел: «Если нарушить процессы, происходящие в глубинных слоях Земли, наша планета может лопнуть, как гнилой орех…». И так далее. Возможно такое на самом деле?

– Никогда! – твердо сказал Соич. – Что же касается философии, которую развел автор письма, то она яйца выеденного не стоит. Я как геолог убежден, что будущее человечества – не космос, а Земля, наша колыбель. В течение миллионов лет эволюция вырабатывала тип разумного существа, подходящего не для каких-нибудь, а именно для земных условий. Человеческий организм приспособлен к Земле, и только к Земле – к ее гравитации, составу атмосферы, интенсивности Солнца, уровню радиации.

– Но другие планеты…

– На других планетах человек всегда будет чувствовать себя чужим. Возьмите колонистов на Венере или Марсе. Ведь они ведут жалкую жизнь. Вечно в тяжелых скафандрах, жилища у них – тюрьмы: чуть нарушилась герметичность – и конец. А война с аборигенами, которая идет уже двадцать лет и которой конца не видно?

– Есть еще один путь покорения чужих планет, – заметил Арно Камп.

– Вы имеете в виду киборгизацию?

– Да.

– Я принципиальный противник перестройки собственного тела, – сказал Ив Соич. – Мне мое собственное дороже любых аппаратов, как бы их там ни рекламировали… Нет, будущее человека – на Земле, – убежденно повторил, толстяк.

– Может быть, жить на Земле не так уж и плохо, – сказал Арно Камп, – но ведь места на всех не хватит.

– Места еще сколько угодно.

– Не сказал бы, – возразил Арно Камп. – На Земле не осталось пустынь, обжиты горы, считавшиеся неприступными…

– Вы говорите о поверхности Земли. А надо селиться вглубь.

– Сейчас строят дома, уходящие под землю на десятки этажей.

– Пустяки, – пренебрежительно сказал Ив Соич. – Царапанье по поверхности. Землю нужно прорыть насквозь. Превратить ее в слоеный пирог. Строить жилища на любой глубине. Кстати, чем не защита от любых атмосферных явлений? И не только атмосферных. Слой земли – лучшая защита от всякого рода космических случайностей, о которых любят толковать астрофизики. Я спокоен, только когда у меня над головой многомильный слой земли.

– Легко сказать – прорыть Землю насквозь, – сказал Арно Камп. – А как же быть с расплавленной магмой?

– Мы в силах обуздать ее. Заодно магма даст нам все мыслимые полезные ископаемые. И совершенно незачем летать за ними в космос: все, что нужно, у нас под ногами.

– Значит, человек будет жить в Земле, как червяк в яблоке? – сказал Камп.

– Нет, как орел в гнезде, – ответил Ив Соич.

– Орел с подрезанными крыльями, – сказал Камп и посмотрел на часы. – Выделим для вас охрану. Впрочем, думаю, что пока вам особенно беспокоиться не следует.

– Вы считаете, что раньше чем через полтора года на меня не будут покушаться?

Камп промолчал.

– Ваша охрана, это как… Нечто вроде конвоя? – спросил Соич.

– Вы охрану замечать не будете, – пообещал Камп.

И снова, в который раз за два дня, Арно Камп подумал: «Не блеф ли история с цветком?»

Быть может, и блеф, но ему, шефу полиции, от этого не легче. Когда угрожают таким людям, как Ленц и Соич, дело получает неизбежную огласку. И вообще угрозы людям, занимающим высокие посты в государстве, вносят смятение в умы. В итоге такая хрупкая штука, как общественный порядок, может прийти в сотрясение.

Блеф иди не блеф, а человек, рассылающий письма, должен быть пойман.

Чем шире забрасывают сеть, тем лучше улов, любил повторять Арно Камп.

Сеть агентов была достаточно широкой. Они подслушивали разговоры на улицах и в кафе, проникали повсюду, вынюхивали все, что можно, пытаясь проникнуть в тайну.

Оба подопечных Арно Кампа – Гуго Ленц и Ив Соич – усиленно охранялись, хотя на них пока никто не покушался.

Все меры, принятые пока что шефом полиции, можно было отнести скорее к разряду пассивных. Однако не в натуре Арно Кампа было сидеть у моря и ждать погоды.

Чтобы не идти на поводу событий, он придумал ход, который в случае удачи мог дать кое-какие плоды.

Ход мыслей Кампа был прост: если преступник пользуется почтовым ведомством, почему бы и полиции не воспользоваться услугами этого ведомства?

Важно остановить распространение заразы. Ведь когда-то ставили на дорогах и трактах кордоны, чтобы предупредить распространение чумы или холеры.

Короче, необходимо обнаружить проклятый цветок в письме, еще не дошедшем до адресата. Если и не удастся поймать преступника, то по крайней мере можно будет предупредить удар, который готовятся нанести.

* * *

Улучив свободную минутку, Рон вошел к Дану поболтать. На почтамте царила короткая пора затишья, когда утренняя почта уже разобрана, а дневная еще не поступила.

В кабинке было тесно, и Рон по обыкновению уселся на стол, отодвинув в сторону тяжеленный «Справочник почтовых коммуникаций».

– Прочел я вчера рассказик – чудо! – начал Рон, болтая ногами. – Наконец-то фантасты добрались и до нашего брата – почтаря.

– Что, почтового служащего забросили на Проксиму Центавра? Или куда-нибудь подальше? – предположил желчный Дан.

– Не угадал. Действие рассказа происходит на Земле. Представь себе, на нашу планету с летающих блюдец высаживаются твари, этакие слизняки, которые задумали покорить Землю. Но сила тяжести оказывается для них слишком большой. Слизняки не могут передвигаться. И что же они придумали? Держу пари, никогда не угадаешь.

– Чепухой не занимаюсь.

– Они решили воспользоваться почтой! – с торжеством объявил Рон. Взяли справочник, вот такой как у тебя, затем где-то раздобыли или стащили конвертов и бумаги. Замысел их таков: человек получает конверт и вскрывает его. В конверте ничего, кроме чистого листка бумаги. Человек пожимает плечами и выбрасывает бумажку. Дальше начинается самое интересное. Бумагу, оказывается, пришельцы пропитали особым химическим составом. Когда конверт вскрыт, состав выделяется и образует высоко над Землей тончайшую химическую пленку. Над каждым участком Земли, где появилась бумажка, обработанная инопланетными существами, образуется как бы корочка. Идея пришельцев проста: пленки, которые получились над различными участками земной поверхности, должны между собой состыковаться, в итоге вся Земля окажется как бы окутанной в сплошную пленку, саван, в котором все живое задохнется. Рассказ так и называется – «Операция „Саван“».

– Дальше.

– Нацарапали слизняки адреса на конвертах, зарядили каждое письмо адской бумажкой, затем кое-как дотащились до ближайшего почтового ящика и бросили туда письма. Ждут неделю, две, месяц – что за дьявольщина! Жизнь на Земле продолжается по-прежнему. Между тем под действием гравитации слизняки гибнут один за другим. Наконец, умер последний, так и не узнав, почему грандиозную затею постигла неудача.

– Химия подвела?

– Не химия, а почта, на которой мы с тобой служим! Получилось так, что одно письмо затерялось в пути, другое – попало не по адресу, некоторые пришли с опозданием. В результате в пленке оказались незаполненные участки, дырки, и вся затея чужих существ пошла прахом. Вот тебе и почтовое ведомство! Всегда его ругают…

– А оно спасло жизнь на Земле, – закончил Дан.

– Хорош рассказик.

– Вечно у тебя, Рон, голова забита чепухой. Тут есть реальная возможность отхватить премию, а ты со своей фантастикой…

– Премию? – насторожился Рон.

Дан протянул ему листок распоряжения.

– Сегодня утром пришел, – сказал он.

Рон взял листок с недоверием – он привык к вечным розыгрышам сослуживцев.

– Как видишь, фиалочный психоз докатился и до нас, – сказал Дан.

Нет, на розыгрыш не похоже. В правом углу красуется гриф «секретно». В приказе предлагается чиновникам, обрабатывающим почтовые отправления, проверять все письма, бандероли и так далее на предмет наличия в них фиалок.

Рон опустил руку с листком на колени.

– А как ее искать, эту фиалку? Вскрывать каждое письмо – возни не оберешься. И потом, тайна переписки… – глубокомысленно добавил Рон, почесывая лоб.

– Читай до конца, – сказал Дан.

Рон дочитал приказ.

– Ясно, – сказал он. – Значит, письма надо просвечивать сильным светом, на манер того, как делают фермеры, проверяя куриные яйца перед отправкой в город?

– И так с каждым письмом.

– Ничего. Зато, если повезет и обнаружишь цветок, получишь премию. Пойду к себе, кажется, прибыла почта, – заторопился Рон.

– Послушай! А может, это твои инопланетные слизняки рассылают письма? – крикнул вдогонку Дан.

* * *

С того дня работы почтовикам прибавилось.

Однако субъектов, пересылающих фиалку в письмах, не находилось.

Рон занимался однообразным делом: совал письма в щель аппарата и поглядывал на экран. Вдруг сердце Рона забилось в радостном предвкушении на фоне прямоугольника письма перед ним красовалось темное пятно. Стебель, лепестки… Сомнений нет – там цветок. Но фиалка ли? А если нет? Некоторое время Рон размышлял, осторожно ощупывая плотный конверт. Жаль было расставаться с надеждой на премию. И тут Рона осенила великолепная идея.

Через минуту Рон появился в клетушке Дана. Он остановился в дверях, держа руку за спиной. Дан занимался тем же, чем и все почтовики – он просвечивал конверты.

– С чем пожаловал? – поднял голову Дан. – Новые приключения слизняков хочешь пересказать? Мне сейчас некогда.

– Есть письмо с начинкой, – сказал Рон и издали помахал конвертом.

– Фиалка?

– Надеюсь.

– Дай-ка сюда, – протянул руку Дан.

– Не торопись. Находка принадлежит мне.

– Зачем же ты пришел сюда?

– Купи, – предложил Рон.

Дан мигом сообразил ситуацию.

– Гм… Обратного адреса, разумеется, нет? – произнес Дан в раздумье.

– Есть обратный адрес, – сказал Рон.

– Липа, наверно…

– Возможно. Но ты ведь покупаешь не обратный адрес, а цветок, – резонно возразил Рон.

– Ладно, – решился Дан, у которого авантюрная жилка взяла верх. – Сколько ты хочешь за письмо?

– Половину премии.

– Четверть, – сказал Дан.

Столковались на трети.

Оба расстались довольными. Рон не жалел о сделке. Он всегда предпочитал синицу в руке журавлю в небе.

Через пять минут сыскной аппарат заработал на полную мощность. Пока экспертиза занималась текстом, цветы направились в оба адреса, указанные на конверте.

Надо заметить, что осторожный Рон перестраховался: в конверте, который он выудил из потока писем, оказалась самая настоящая фиалка. И когда Дану торжественно вручали премию, Рон почувствовал себя одураченным.

Письмо было адресовано в Универсальный магазин «Все для Всех», Линде Лаго. В качестве обратного адреса значилось: Амант Сато, 4-й горизонт, улица 10, дом-игла. Была указана и квартира.

Как известно, в трехсотэтажном доме-игле жили только сотрудники Уэстерн-компани.

Арно Камп еще раз перечитал текст короткой записки. Обычное любовное письмо, Камп и сам писывал такие во времена далекой юности.

После признаний на половине странички неведомый Амант предлагал своей возлюбленной, «свету очей», «лучезарной мечте» и «рыжей звездочке», встретиться в пятницу, в 8 часов вечера, «на старом месте».

Но, быть может, любовная чепуха таит в себе хитроумный шифр?

После всестороннего исследования и снятия копии письмо было вновь запечатано и отправлено по адресу, указанному на конверте.

Как знать, размышлял Арно Камп, вдруг Линда Лаго и Амант Сато сообщники, члены тайной организации? Во всяком случае, дело нечисто, раз в письме был этот загадочный цветок.

* * *

Универсальный магазин «Все для всех» занимал целый квартал, Это был небольшой городок, в котором нетрудно и заблудиться.

Реклама утверждала, что в «ВДВ» можно войти нагим, а выйти одетым с иголочки, что и иллюстрировалось на перекрестках светящимися многоцветными картинками.

Линда Лаго работала в секторе космических путешествий. Богатые туристы покупали здесь костюмы для условий невесомости, обувь с магнитными присосками, самонаводящиеся ружья для охоты на чужих планетах и прочее снаряжение для приятного времяпровождения.

Когда Линда кое-как отвязалась от надоедливой покупательницы и глянула на часы, было уже четверть восьмого. Те из продавщиц, кто, подобно Линде, задержался, торопились к эскалаторам. Весело переговариваясь, они скользили вниз.

По секциям уже бродили электронные сторожа – тележки на гибких щупальцах.

Линда покрутилась перед зеркалом, поправила волосы. Она начала красить их с тех пор, как стала седеть. Случилось это год назад, когда погиб Арбен, ее жених. Это была темная история, связанная с опытами знаменитого Ньюмора. В свое время Арбен и познакомил ее с Амантом, своим сослуживцем.

Девушка успела впрыгнуть в аэробус, когда под ним уже зашипел сжатый воздух, а дверца начала закрываться.

Следом за ней втиснулся молодой человек, который ужасно боялся потерять Линду из виду.

Разумеется, она опоздала. Амант уже был на месте. Он нетерпеливо прохаживался близ фонтана, то и дело поглядывая на часы.

Молодые люди обменялись несколькими репликами, затем Амант взял Линду под руку, и они медленно пошли по аллее.

Они говорили долго, и каждое слово старательно записывалось на портативные магнитофоны людьми, которые прогуливались рядом.

Детектив, руководивший операцией, давно уже начал догадываться, что происходит что-то не то, но он имел приказ арестовать Лаго и Сато, а отменить распоряжение Арно Кампа, естественно, не мог. Потому и случилось так, что, когда Амант проводил Линду до самого дома, и они нежно прощались, стоя в парадном, к парочке подошел некто, вынырнувший из тени, отбрасываемой старым, еще кирпичной кладки зданием, и глухо произнес:

– Вы арестованы.

* * *

Каким-то образом конфуз, который произошел с полицией, стал достоянием гласности. Газеты заговорили о фиалке в полный голос. На все лады, в частности, смаковалась история, связанная с обычным любовным посланием, в которое воздыхатель, дабы получше оттенить свои чувства, вложил фиалку. Комментаторы обсуждали подробности пустопорожнего расследования, больше, как водится, напирая ввиду отсутствия информации на домыслы и догадки.

Конфуз полиции, напавшей на ложный след, имел несколько последствий.

Прежде всего был отменен приказ по почтовому ведомству. Здесь, как водится, перегнули палку и вычли из зарплаты ни в чем не повинного Дана премию, после чего осторожный Рон стал обходить его стороной.

Невинный цветок приобрел значение символа, грозящего самому существованию если не государства, то по крайней мере шефа полиции Арно Кампа, которому президент выразил заочно свое неудовольствие.

С некоторых пор фармацевты по собственной инициативе на бутылях с ядом вместо традиционного черепа со скрещенными костями стали рисовать фиалку, а шлягером весеннего сезона стала песенка, в которой девушка, упрекая возлюбленного в неверности, требовала, чтобы он убил ее собственной рукой, прислав предварительно цветок в конверте.

Что греха таить, поначалу Арно Камп считал, что имеет дело с обычным шантажом, хотя и неплохо организованным. Следствие, однако, запутывалось. Обычные криминалистические методы, прежде, как правило, приводившие к цели, теперь с пугающей повторяемостью заводили в тупик.

В конце апреля шефа полиции вызвали к президенту. Летя к президентскому дворцу и потом минуя бесконечные блоки охраны, Арно Камп старался привести в порядок мысли и сосредоточиться. Дело с фиалкой застопорилось. Огромное количество людей его ведомства мечется впустую. Продолжает поражать необычность требований неизвестного шантажиста. За долгие годы полицейской практики Арно Камп сжился с нелестной для человечества мыслью, что поступки отдельных людей, логика мышления преступников – а к потенциальным преступникам Арно Камп относил в принципе весь род человеческий – в общем просты и имеют в основе своей какую-нибудь корысть: то ли возможность сорвать денежный куш, то ли продвижение по службе, то ли еще что-нибудь, столь же зримое и осязаемое.

В деле же с фиалкой весь расследовательский стереотип, сложившийся у Арно Кампа, оказался несостоятельным.

Начать с того, что Камп никак не мог нащупать той выгоды, которую мог бы извлечь неизвестный преступник (или преступники) из своего массированного шантажа.

Деньги? Но ни от Гуго Ленца, ни от прочих «фиалочников» автор анонимок не требует никаких денег.

Продвижение по службе? Действительно, Арно Камп одно время поддерживал точку зрения Артура Барка, что помощник доктора Ленца лелеет мечту занять место своего шефа и с этой целью послал ему письмо. Что же касается других писем, то они служат лишь камуфляжем.

Но, увы, версия Артура Барка не подтвердилась. Самое тщательное расследование не смогло бросить какую-либо тень на молодого помощника доктора Ленца.

Нагоняя ждал теперь Арно Камп, поднимаясь по эскалатору президентского дворца. В мыслях он вновь и вновь возвращался к злополучной фиалке, самый первый экземпляр которой совсем недавно, ранним апрельским утром получил Ленц.

Итак, вымогательство и продвижение по службе отпадают. Женщина? Быть может, ревность несчастливого соперника вызвала к жизни письмо Гуго Ленцу? Однако расследование сокрушило и эту версию. Гуго Ленц любил свою жену и не изменял ей. У него не было не только любовницы, но даже мимолетных интрижек. Что же касается восторженных записок и признаний в любви поклонниц знаменитого физика, то они носили исключительно односторонний характер.

Правда, оставался еще один мотив, которым мог бы руководствоваться в своих действиях автор анонимок, – мотив самый прямой, выраженный в письмах весьма недвусмысленно: это, говоря коротко, забота о судьбах человечества. Однако подобный альтруизм Арно Камп не принимал всерьез. Судьбы человечества? Как бы не так. Чуть копни – и под самыми выспренними словесами обнаружатся шкурные интересы. Только вот копнуть-то и не удавалось.

Хмуро встретил президент шефа полиции. Не встал из-за стола, только кивнул небрежно, продолжая заниматься бумагами.

В течение долгой паузы Арно Камп успел подумать, что, каким бы ничтожеством ни был сам по себе этот невзрачный старичок в сером костюме, в руках его сосредоточена власть, достаточная для того, чтобы его, Арно Кампа, в единый момент…

– Что же вы стоите? Садитесь, любезный Камп, – холодно пригласил президент, отрываясь наконец от бумаг. – Что нового?

– Мы провели тщательное… – начал Камп.

– Меня интересует, кто прислал письмо Гуго Ленцу, – перебил президент.

– Автор письма пока неизвестен.

– Я недоволен вами, Камп. Ваше ведомство обходится республике слишком дорого, и потому ему надо быть хоть чуточку полезнее. Похоже, вы не слишком дорожите своим местом, – сказал президент, и лицо Кампа вытянулось. – Я уже не говорю о том, что подрывные элементы смеют угрожать первому физику страны, – продолжал президент. – В данном случае речь идет о большем. Гуго Ленц, если угодно, это символ… Сколько писем с фиалкой зарегистрировано за истекшую неделю?

– 84.

– Кому они адресованы? – президент задавал вопросы четко, быстро, как будто он подготовил и выучил их заранее, и Арно Камп подумал, что все происходящее смахивает на отрепетированный спектакль.

Но кто же режиссер?

– Вот список… – Камп суетливо раскрыл папку, но президент остановил его жестом:

– Бумажки потом. Кто преобладает в этом списке?

– Ученые. Физики.

– Вот видите – физики! – подхватил президент.

– Иногда шантажист, чтобы запутать след… Либо совпадение.

– Да вы понимаете, что говорите! – зашелся от негодования президент. – Ядерный центр на пороге большого открытия. Нельзя допустить, чтобы его сорвали. Компания Уэстерн недовольна… – президент закашлялся и приложил к губам платок.

«Вот и режиссер! Компания Уэстерн недовольна…» – мелькнуло у Кампа.

Шеф полиции знал много, но он не знал всего. В частности, ему не было известно, что важная информация, связанная с расщеплением кварков, таинственным образом просочилась сквозь «непроницаемые» стены Ядерного центра и оказалось в руках Уэстерна.

Военная промышленность все время следовала по пятам за учеными. Едва появлялось какое-либо мало-мальски значительное открытие, как вездесущие щупальца компаний, занимающихся производством оружия, протягивались к нему. Дельцы шли на любые траты. Они прекрасно понимали, что накладные расходы, связанные с новыми видами вооружений, окупятся сторицей. Страна вела бесконечную изнурительную войну, которая, хотя и именовалась в официальных документах «малой», но средства поглощала отнюдь не малые.

Арно Камп, будучи от природы человеком неглупым, понял из последней аудиенции, что если уж президент в разговоре с ним упомянул Уэстерн, значит – плохи его, Кампа, дела.

Когда решаются играть в открытую? Когда все козыри на руках.

Во всяком случае, с этой историей надо кончать как можно скорее и решительней.

* * *

Использование морей и океанов, составляющих значительную часть земной поверхности, сулило человечеству неисчислимые блага. Море – поистине неисчерпаемый резервуар, в котором есть место и планктону и китам. В морской воде – в той или иной концентрации – многие необходимые людям химические элементы.

Постепенно в море начали возникать постоянные научные базы, занимавшиеся освоением морских даров. Однако базы располагались сравнительно неглубоко: человек долго еще не мог научиться жить и работать на большой глубине.

Морское дно всерьез заинтересовало ученых, когда возникла мысль пробурить сверхглубокую скважину, чтобы исследовать по вертикали строение земной коры и глубинных слоев нашей планеты, а также освоить новый источник полезных ископаемых.

Решено было начать бурение с морского дна, тем самым сильно сэкономив на проходке значительной толщи породы.

В распоряжении Ива Соича было несколько проектов. Однако все они предлагали начинать бурение в местах, слишком удаленных от берега, что очень удорожало работы. Лишь одно место Ив Соич счел относительно подходящим – глубокую впадину, расположенную близ Атлантического побережья. Однако неподалеку на берегу располагался рыбацкий поселок.

Иву Соичу пришлось приложить титанические усилия, чтобы настоять на своем. Он сумел убедить президента, что глубинная скважина не представляет опасности для жителей поселка.

– Я сам буду безотлучно находиться на переднем крае проходки, – заявил Соич, и его слова послужили аргументом в пользу последнего проекта.

Компании-подрядчики выстроили на дне впадины целый город – Акватаун. Не обошлось и без вездесущего Уэстерна, выполнившего по особому заказу Соича бур-гигант с ядерным взрывателем.

Об Акватауне пресса писала, но немного. Газетам требовались оглушительные сенсации, пусть недолго живущие, зато яркие, как бабочки-однодневки.

Внимание одно время привлекала фигура Ива Соича, человека, который вслед за доктором Гуго Ленцем получил грозное предупреждение.

Но шли дни, миновал апрель, и новость вытеснилась другими, тем более что срок жизни Иву Соичу преступник отмерил довольно солидный – полтора года. Одна газета даже сочла нужным поместить по поводу этого срока ядовитую притчу о том, как восточный мудрец Ходжа Насреддин подрядился для одного муллы научить Корану его ишака. Ходжа взял с муллы крупную сумму, испросив для своего многотрудного дела десятилетний срок. «За это время, рассудил мудрец, – умру либо я, либо мулла, либо ишак. В любом случае мне нечего бояться». «Не так ли рассуждает наш дорогой директор?» – вопрошала газета в конце.

Ив Соич возлагал на свое детище – Акватаун – большие надежды.

Игрок по натуре, Ив Соич знал, что иногда бывают в жизни, как и покере, моменты, когда надо поставить на карту все и идти ва-банк.

Письмо на некоторое время выбило его из колеи. Автору письма нельзя было отказать в знании дела. Он даже каким-то обрезом сумел пронюхать, что наиболее опасный момент в подземных работах наступит примерно через два года. А ведь это теина, которую, как надеялся Ив Соич, не знает никто.

Быть может, письмо – дело рук конкурирующих фирм? Или ему прислали письмо те рыбаки с побережья? Как бы там ни было, он доведет дело до конца.

А потом, когда гигантская скважина вступит в действие и ее примут заказчики, можно и на покой.

Хорошо бы купить спутник, где-нибудь на отдаленной орбите, подальше от суеты. Большой спутник, со всеми удобствами, включая причал для ракет-одиночек.

И непременно с оранжереей.

Выращивать тюльпаны в невесомости было давнишней мечтой Ива Соича.

Вот и теперь, сидя в крохотной комнате с металлическими стенами, которые непрерывно сотрясались работающими вокруг автоматическими механизмами, погребенный многомильной толщей воды и земли, Ив Соич, улучив свободную минуту, когда на проходке скважины все шло гладко и его никто не беспокоил, отдался излюбленным мечтам.

* * *

В Скалистых горах весна наступает рано.

Пациенты клиники святого Варфоломея, спеша воспользоваться первым по-настоящему теплым днем, покинули палаты и разбрелись по территории.

Двое, облюбовав скамейку у въезда на территорию, вели неторопливый спор о том, какое сердце лучше – атомное или же мышечное, обычное.

– Что-то Оры Дерви сегодня не видно, – сказал один, щурясь на апрельское солнце.

– Будет еще, не торопись. Да вот и она, легка на помине, – заметил второй.

На зеленую лужайку опустилась машина. Из люка легко выпрыгнула Ора Дерви. К ней торопливо, размахивая руками, подбежал старший хирург клиники.

Двое на скамейке умолкли. Они вытянули шеи, напряженно стараясь уловить, о чем разговаривают начальник Медицинского центра и хирург. Однако Ора Дерви и хирург говорили негромко, и до скамейки долетели лишь отдельные слова.

– Красива как богиня, – вздохнул один, когда Ора Дерви скрылась из виду.

– Как манекен, – уточнил другой.

Ора Дерви знала, что ее за глаза называют полуроботом. Она не показывала вида, но кличка больно ранила ее.

Ора росла болезненной девочкой. Кажется, не было болезни, которой она не переболела бы в детстве – от кори и скарлатины до редкой формы тропической лихорадки, хотя жила она тогда с родителями на Севере.

Отец ее был весьма состоятельным, родители души не чаяли в единственном ребенке и не жалели денег на любое лечение. Так и случилось, что у маленькой Оры появилось сначала «атомное» сердце, затем искусственные почки, легкие… Сознавая теперь, что, называя ее полуроботом, люди отчасти правы, она испытывала еще большую боль – чем она хуже других женщин?

Под ее началом находилась огромная сеть медицинских учреждений страны. Но она питала слабость к одной клинике, расположенной здесь, в Скалистых горах. Дерви часто навещала маленький клинический городок, помогала советами врачам, нередко и сама оперировала, если попадался особо «интересный» случай.

Клиника святого Варфоломея была учреждением со страшной славой: здесь производилась замена пораженных недугом органов – сердца, легких, почек чаще всего искусственными. Говоря короче – она занималась киборгизацией.

Правда, говорили, что у Дерви золотые руки. «Не руки, а киборгизированные рычаги», – добавляли злые языки.

Однажды на испытаниях разбилась военная машина. Весь экипаж из шести человек погиб. Когда вскрыли покореженную кабину, перед взором Дерви предстала жуткая кровавая мешанина. Дерви сумела, как говорится, «по деталям» собрать погибших, прибегнув к вживлению искусственных органов.

После этого случая Ора Дерви получила благодарность от военного ведомства, а противники киборгиэации приутихли.

Гуго Ленц волновался, подлетая к Скалистым горам. Когда показались белые кубики в долине и автопилот произнес: «Внизу по курсу – клиника святого Варфоломея», – сердце Ленца учащенно забилось.

Он много был наслышан об Оре Дерви. Толки об этой необыкновенной женщине были противоречивы. Впрочем, успокаивал он себя, всякого выдающегося человека еще при жизни окутывает туман легенд. Глядя вниз, на теснящиеся пики, Ленц неотступно думал о той ночи, когда у него созрело решение познакомиться с Дерви.

Не без удивления смотрела Ора на бледного человека, с улыбкой идущего ей навстречу. Явно не пациент – всех больных, когда-либо прошедших через ее руки, она хорошо помнила.

– Добрый день, Ора Дерви, – сказал человек, приблизившись.

– Добрый день, – остановилась и Ора. Где видела она эту ассирийскую бородку и горящие глаза?

– Вы, вероятно, по поводу трансплантации? – сказала Ора, когда молчание затянулось. – Обратитесь к старшему хирургу.

– Мне нужны вы, – сказал Гуго Ленц, представившись.

…Вечерело. За необычным разговором собеседники; не заметили, как стало совсем темно, и Ора включила свет.

– Все, что вы мне говорите, очень интересно, – сказала Оре Дерви. – И очень странно. Неужели вы искренне считаете, что люди должны отказаться от киборгизации? Мне кажется, киборгизация – путь к бессмертию человека.

– Бессмертие… А зачем оно?

– Не мне вам объяснять, – проговорила Ора Дерви. – Разве достичь бессмертия – не сокровеннейшая мечта человечества?

– Суть не в том, чтобы достичь бессмертия, а в том, какой ценой оно будет достигнуто, – сказал Ленц, закуривая очередную сигарету. – В конце концов анабиоз – тоже жизнь. Но вы, например, согласились бы провести в анабиотической ванне тысячу лет ради сомнительного удовольствия дотянуть до следующего тысячелетия?

– Вы рассуждаете несколько односторонне, – возразила Ора Дерви. – Разве можно сбрасывать со счетов такую вещь, как аккумуляция драгоценного человеческого опыта? Разве не обидно бывает, когда человек уходит из жизни в расцвете сил, унося в могилу опыт и знания, которые другим придется собирать по крупицам в течение, быть может, десятилетий?

– Я хочу напомнить вам об одной книге, – сказал Гуго Ленц, стряхивая пепел с сигареты. – Там рассказывается о стране, в которой изредка рождались бессмертные. Кажется, их называли струльдбругами. Струльдбруг уже при рождении был отмечен пятном на лбу, по которому каждый мог понять, что перед ним – человек, обреченный на бесконечную жизнь, на бессмертие. Прекрасно, казалось бы? Разве не должны были бы такие бессмертные стать украшением государства, опорой и нравственным мерилом общества? Разве не хранили они в памяти знания, накопленные человечеством? Разве не являлись они живым воплощением истории? Но на деле все оказалось иначе. Старинный писатель, автор книги, рассказывает, что бессмертные были самыми неавторитетными, самыми презираемыми в стране людьми. С годами они становились несносно сварливыми, нудными, теряли память, и их отстраняли от всяких дел… Таким образом, бессмертие на самом деле превращалось в бесконечную старость.

– Сюда приезжают те, кто нуждается в чуде. Здешнюю клинику так и называют – чудеса… – Она запнулась.

– Чудеса Оры Дерви, – закончил Ленц.

– Так что же вас привело сюда? – спросила Ора Дерви, делая ударение на слове «вас». – Неужели только…

– Только одно: желание, чтобы вы отказались от чудес, – медленно произнес Гуго Ленц.

– Невозможно, – покачала головой Ора. – Я уже объяснила вам.

– Вы начальник Медцентра.

– Дело не в этом. Киборгизация – знамение нашего времени.

– Слова, – махнул рукой Ленц.

– Остановить колесо прогресса никто не в состоянии.

– Но можно попытаться, – упрямо произнес Ленц.

Здесь у Оры мелькнула мысль, что знаменитый физик немного не в себе. Быть может, анонимка с угрозой, о которой все говорят, вывела его из равновесия?

– Хорошо, я подумаю над вашими словами, доктор Ленц, – сказала Ора Дерви. – Но у меня есть к вам встречное предложение: останьтесь у нас, познакомьтесь поближе с теми чудесами, которые вы отметаете с порога. Говорят, даже воздух у нас в горах целебен.

– Понимаю вас, Ора Дерви, – улыбнулся Ленц. – Мое необычное предложение навело вас на мысль, что я не в себе. Уверяю вас, я психически здоров.

– Видите ли, доктор Ленц, – начала Ора Дерви.

– Разрешите считать наш спор неоконченным, – перебил Ленц. – Я надеюсь еще вернуться к нему и переубедить вас.

* * *

Тщательно выбрившись, Артур Барк долго и придирчиво выбирал галстук. Представьте себе, сегодня он пригласил Шеллу пойти с ним в театр, и она согласилась.

Влечение сердца или служебная обязанность? Артур усмехнулся, задав такой вопрос своему отражению в зеркале.

Верно, Шелла ему нравилась. Но не менее важно было разобраться в обстановке, которая сложилась в Ядерном центре. Мог ли кто-либо из сотрудников написать письмо Гуго Ленцу? И если мог, то кто?

Артур Барк до сих пор не имел никаких не то что оснований, а даже намеков на ответ, и это начинало не на шутку беспокоить его. Он понимал, что дальнейшая затяжка с расследованием может для него плохо кончиться. Ему ничего не оставалось, как упрямо подозревать в авторе письма Иманта Ардониса, первого помощника Ленца.

Барк несколько раз пытался ставить Ардонису хитроумные ловушки, но невозмутимый Имант без труда избегал их.

«Скользкий тип», – подумал Артур об Ардонисе, завязывая галстук, и тут же одернул себя: объективность прежде всего!

Но антипатия – антипатией, нужны факты. «Агент не имеет права строить версию на песке, хотя бы и на песке интуиции», – вспомнил он одно из любимых изречений Арно Кампа.

Кстати, шеф в последнее время ведет себя странно. Прежде всего, удвоил в Управлении охранные наряды. Далее, хотя и не отказался от своих демократических замашек – пользоваться общественным транспортом, чтобы узнавать «из первых рук», чем «дышит» народ, – теперь уже не ездил а одиночку. Жюль рассказывал, что старина Камп распорядился, чтобы его повсюду – на улице, в подземке – сопровождали переодетые агенты.

Жюль уверял, что и шеф получил пресловутую фиалку.

А что? Вполне возможно. В конце концов полиция не хуже других, а любят ее немного меньше.

Артур предполагал, что в неслужебной обстановке Шелла станет разговорчивей.

Общаясь со всеми сотрудниками как секретарь Гуго Ленца, Шелла, конечно, должна была знать многое. Она, возможно, слышала обрывки разговоров, которые могли бы дать Артуру Барку путеводную нить или хотя бы какую-то зацепку для расследования.

Молодые люди встретились, как было условлено, у входа в театр.

До начала спектакля осталось немного времени. Артур усадил Шеллу на пуф в укромном уголке фойе.

Шелла против обыкновения без умолку болтала. Артур осторожно старался направить поток ее красноречия в нужную сторону, в русло Ядерного центра. Однако его усилия привели только к тому, что Шелла вдруг начала с увлечением расписывать дона Базилио: какой это умный, воспитанный, потешный кот, как он обожает доктора Ленца, ест только из его рук и свысока относится к остальным сотрудникам.

– А что если дон Базилио не кот, а кибернетическое устройство? – неожиданно для себя выпалил Артур. – Знаете, запрограммировать простейшие рефлексы совсем не трудно.

– Вы занимались биокибернетикой?

– Мм… немного, – сказал Артур. – Представьте себе, что кибернетики слепили устройство, которое умеет мяукать, лакать молоко и отличать своим вниманием одного определенного человека. Затем устройству придали нужную кошачью форму, расцветку – и, наконец, пожалуйста: Шелла этого кота обожает не меньше, чем он доктора Ленца.

– Вот и видно, что вы у нас работаете без году неделю, – сказала Шелла. – Неужели вы думаете, что охрана Ядерного на предусмотрела такой возможности? На территорию центра не проникнет ни один робот. Вы же видели, какие там фильтры…

Фойе постепенно заполнялось. Публика прохаживалась а ожидании начала спектакля.

– По-моему, Имант Ардонис знает свое дело, – сказал Артур после паузы.

– Свое – не знаю, но чужое – это точно, – откликнулась Шелла и поправила сумочку на коленях.

– Чужое? – безразличным тоном поинтересовался Артур.

– Ардонис вечно лезет не в свое дело, – пояснила Шелла. – В любой эксперимент сует нос, не считаясь даже с тем, кто руководит опытом.

– Но если опыт проводит доктор Ленц, я думаю, Ардонис вряд ли себе позволит…

– Позволит! – перебила Шелла. – Вы не знаете Ардониса. Для него нет авторитетов, нет ничего святого. Он признает только физику и ничего, кроме физики. А ведет себя так, словно знает больше самого доктора Ленца.

– А может, оно так и есть? – бросил Артур.

Шелла посмотрела на Артура как на человека, сказавшего явную нелепицу.

– Имант Ардонис – фанатик науки, верно, – сказала она в раздумье. – Он может по три дня не выходить из лаборатории, не спать, питаться одним только кофе, – если ставится важный опыт. Я слышала, он мечтает совершить переворот в физике, первым расщепив кварки. А почему, собственно, вас интересует Имант Ардонис?

– Ардонис мне ни к чему, – пожал плечами Артур. – Если уж на то пошло, я хотел бы побольше узнать о Гуго Ленце.

– Лучше доктора Ленца никого нет! – убежденно произнесла Шелла. Поработаете у нас еще немного – сами убедитесь.

Протяжно прозвучал аккорд, и переливающийся занавес – переплетение световых лучей – исчез мгновенно, словно испарившись.

На сцене возник замок на берегу моря. Тяжелые волны били в скалистый берег так правдиво, что Шелла поежилась, будто на нее впрямь дохнуло свежим ветром, пахнущим солью и йодом.

От замка к морю сбегала тропинка. Вверху показался человек в развевающемся плаще. Знаменитого трагика встретили рукоплесканиями.

– Обожаю Гамлета, – шепнула Шелла, не отрывая от глаз бинокль.

Артур рассеянно глядел на сцену. Началом вечера он был доволен. Пока все шло по намеченному плану. Во всяком случае, Шелла выложит ему все, что знает о каждом из сотрудников доктора Ленца, а там будет видно.

Когда появилась тень отца Гамлета, с Шеллой произошло непонятное. Вздыхая, она затолкала бинокль в сумочку, и глаза ее в темноте влажно заблестели.

– Что с вами? – спросил Артур в антракте.

– Тень напомнила мне одну грустную историю, – сказала Шелла.

– Расскажите, – попросил Артур.

– В другой раз, – ответила Шелла.

В антрактах Шелла была неразговорчивой. В ее хорошенькой головке, видимо, теснились какие-то не очень приятные воспоминания.

В общем, надежды Артура лопнули, как мыльный пузырь.

– Надеюсь, мы будем дружить, Шелла? – сказал он, прощаясь.

– Вы самоуверенны, как дон Базилио, – усмехнулась Шелла.

Первым, кого Артур встретил, приехав утром в Ядерный центр, был Имант Ардонис. Барк поздоровался, Ардонис в ответ высокомерно кивнул, не протянув руки. Помощник доктора Ленца выглядел озабоченным.

«Погоди, голубчик, дай срок. Выведу тебя на чистую воду», – подумал Барк, глядя вслед удаляющемуся Ардонису. Имант шагал прямо, руками не размахивал – верный признак скрытности характера. «Мечтает совершить переворот в науке», – вспомнил Барк вчерашние слова Шеллы. И, наверное, дворец своей мечты хочет воздвигнуть на костях шефа. Все они таковы чистоплюи, красавчики, белоручки. Для них другие должны таскать каштаны из огня, делать черную работу. Если говорить начистоту, то Барк немного завидовал Ардонису.

В сущности, что может быть гнуснее слежки, сыщицкого дела? Но из полиции теперь так просто не уйдешь. А из него мог бы выйти неплохой физик. Это сказал не кто-нибудь, а сам доктор Ленц. Слова Гуго Ленца поразили агента, и он часто вспоминал их.

«Нет на свете справедливости», – так подытожил Артур Барк свои размышления и, вздохнув, отправился в нейтринную лабораторию.

Сегодня Барк решил после рабочею дня переждать всех. Он опасался, что Ленц засидится заполночь или, чего доброго, останется в Ядерном до утра, как иногда случалось, особенно в последнее время. Но этого не случилось.

Последним ушел Имант Ардонис.

Артур бродил по пустынным лабораториям. Ровно гудели генераторы, по экранам осциллографов струились голубые ручейки, автоматы делали привычное дело, и Артур подумал, что присутствие человека здесь, пожалуй, ни к чему. Впрочем, будучи парнем неглупым, он понимал, что это – мнение профана, ничего не смыслящего в ядерной физике.

При входе в зал, где располагался ускоритель, дорогу Барку преградили две скрещенные штанги автоматической защиты.

– Сотрудники должны удалиться, – пророкотал низкий голос.

– У меня разрешение доктора Ленца, – сказал Артур и вынул жетон, по которому мгновенно скользнул луч фотоэлемента. Штанги втянулись в гнезда, и Артур вошел в зал.

Он оглядел рабочие места сотрудников, тщательно просмотрел записи, перерыл содержимое мусорной корзины, разглаживая каждую бумажку.

Затем направился в кабинет Иманта Ардониса. Осмотр не дал ничего. Артур смутно надеялся обнаружить какую-нибудь улику вроде черновика анонимки, адресованной Гуго Ленцу, или что-то в этом роде. Однако Ардонис, видимо, уничтожал все, что могло бы скомпрометировать его.

Перекладывая содержимое письменного стола, принадлежащего Ардонису, Барк наткнулся на валик биозаписи – подобные стерженьки заменяли прежние записные книжки.

Недолго думая, Барк сунул валик в карман.

Позже, по пути домой, Барк неотступно думал о Шелле. Было в ней что-то, привлекавшее Барка. Может быть, какая-то загадочность? Барк вздохнул. Для Шеллы, похоже, в целом свете существует только доктор Ленц. А тот, кажется, совсем не замечает свою секретаршу.

Барк выяснил, что Шелла прежде работала в Уэстерне, а затем, по непонятным причинам, перешла в Ядерный центр. Возможно, чтобы быть поближе к Гуго Ленцу?..

Дома Артур вспомнил про валик Иманта Ардониса и сунул шестигранный стерженек в воспроизводитель.

Агент ожидал услышать разные цифры, формулы, расчеты кривых, бесконечные иксы-игреки, успевшие уже навязнуть в ушах за четыре дня работы в Ядерном центре. Но первые же слова, слетевшие с мембраны, заставили его насторожиться.

«Не могу понять поведение Гуго. Похоже, он решил остановиться на полпути, – громко звучал в комнате ненавистный голос Иманта Ардониса. – Прямо гугенот об этом не говорит, но я привык расшифровывать его затаенные мысли».

Барк уменьшил громкость.

«Остановиться на полпути? Свернуть, перечеркнуть опыты, когда до цели рукой подать? Чудовищно, – скороговоркой вещала мембрана. – Бомбардировка кварков, которую мы почти подготовили, должна разрушить последнюю цитадель, сооруженную природой на пути познания материи.

Человек, меньше, чем я, знающий Ленца, мог бы подумать, что гугенот испугался последнего шага. Цепная реакция, которая может вспыхнуть? Сказки.

Нет, дело здесь в другом. Но в чем же тогда? А, к черту Ленца. Кварки нужно расщепить, все остальное не имеет значения.

Я сам доведу дело до конца…»

Голос умолк. Затем послышалось пение – отчаянно фальшивя, Ардонис напевал модную песенку «Я пришлю тебе фиалку».

– Меня ничто не остановит, – процедил сквозь зубы Барк, тщательно пряча валик. – Остановим тебя, голубчик!

Теперь – срочно к шефу. Неважно, что скоро рассвет. Новости, связанные с делом о фиалке, Арно Камп велел доносить в любое время суток.

Прослушивание велика привело Кампа в хорошее настроение.

– Важная улика, – несколько раз повторил он, поглаживая стержень. – Тонко, тонко задумано…

Барк впервые видел грозного шефа в домашней пижаме и туфлях на босу ногу.

– Продолжать за Ардонисом наблюдение? – спросил Барк, деликатно отводя взгляд от волосатой груди Кампа.

Шеф подумал.

– Его опасно оставлять на свободе. Но действовать нужно чрезвычайно деликатно.

– Возможно, у Ардониса есть сообщники…

– Не исключено. Потому наша акция не должна спугнуть их, – сказал Камп. – План действий для меня начинает проясняться. Заполучим Ардониса, а там уже он расколется, как миленький. И дело о фиалке будет сдано в архив.

* * *

С некоторых пор Имант Ардонис заметил, что пользуется чьим-то неусыпным вниманием, причем не очень приятного свойства.

Впрочем, Ардонис допускал, что это могло оказаться простой мнительностью, игрой расстроенного воображения: работал Имант в последнее время больше, чем обычно. Он перестал доверять Ленцу, и все рекомендации шефа проверял наново, на счетной машине Люсинде, а то и с карандашом в руке.

Не нужно терять спокойствие. Имант Ардонис старался держать нервы в кулаке. Во всех мелких передрягах он оставался выдержанным, корректным и холодным.

Однажды в воскресенье, прогуливаясь в сквере, Ардонис стал в длинную очередь, тянувшуюся к автомату с водой – солнце палило немилосердно. Впереди внезапно вскрикнула женщина, произошло какое-то движение. Ардонис не успел даже сообразить, что случилось, как мимо прошмыгнул какой-то субъект, незаметно сунув ему в руки дамскую сумочку. Ардонис машинально придержал ее, и в ту же минуту плотная дама в шляпке вцепилась в Аманта.

– Вор! Вор! Моя сумочка! – заверещала она.

Вокруг них мгновенно сомкнулась толпа. В городе всегда найдутся праздношатающиеся, падкие до любого зрелища. Тем более в воскресенье.

Напрасно оторопевший Ардонис пытался доказать, что произошло недоразумение.

Неподкупный полицейский робот невозмутимо выслушал обе стороны, записал на пленку показания добровольных свидетелей, бегло осмотрел содержимое сумочки, убедился, что она действительно принадлежит крикливой даме. Затем, вежливо козырнув, сдал Ардониса с рук на руки двум другим роботам, которые браво выпрыгнули из подъехавшей по его вызову машины.

* * *

Гуго Ленц пытался вызволить своего помощника, попавшего в неприятную историю. Он несколько раз объяснялся с Арно Кампом, доказывая, что произошло явное недоразумение.

– Разберемся, дорогой Ленц, – неизменно отвечал шеф полиции, и тут же игриво спрашивал: – Ну, а как наше самочувствие? Что-то мы сегодня бледней обычного. Никто нас не беспокоит?

– Да пока нет, – усмехнулся Ленц.

– Сколько у вас там остается сроку? – спросил Камп в одно из посещений.

– Еще месяц.

– Ого! Целая вечность.

– Чуточку меньше, – уточнил Ленц.

– Ничего, – перешел Камп на серьезный тон. – Кажется, кое-какие нити мы уже нащупали.

– Неужели! – оживился Ленц. – Какие же нити?

– Пока тайна.

– Даже для меня?

– Даже для вас, дорогой доктор, – развел руками шеф полиции.

– Но ведь я, можно сказать, заинтересованное лицо! – воскликнул Ленц.

– Тем более, – сказал Камп. – А за помощника своего не беспокойтесь. Он в хороших руках.

* * *

– Что случилось, доктор Ленц? – спросила Ора Дерви, едва Гуго переступил порог ее кабинета.

– А что? – не понял Ленц.

– Посмотрите в зеркало.

Ленц дернул бородку.

– Вы сами поставили в прошлый раз диагноз: переутомление, – сказал он, рассеянно садясь на свое место – стул в углу.

Ора Дерви покачала головой.

– Неужели вы всерьез относитесь к истории с фиалкой? – спросила она.

Вопрос Оры Дерви почему-то вывел Ленца из себя.

– Да, я отношусь ко всему этому слишком серьезно, – резко сказал Ленц. – Если хотите знать, мне остается жить ровно три недели.

Ора Дерви не нашлась что ответить.

Гуго потер пальцем лоб.

– А что бы сказали вы, милая Ора, получив подобную анонимку? – неожиданно спросил он.

– Поместила бы в печати благодарность автору письма, – сказала Ора Дерви.

– За что?

– За цветок, разумеется.

– А если серьезно?

– Серьезно? – задумалась Ора Дерви. – А что потребовал бы от меня автор письма?

– Предположим – примерно то же, что от меня, – сказал Ленц, закуривая. – Разумеется, в применении к той области, которой вы занимаетесь. Скажем, полный отказ от киборгизации.

– Пожалуй, я бы не пошла на это, – задумчиво проговорила Ора Дерви.

– Даже под страхом смерти?

– Даже под страхом смерти, – ответила Ора, строго глядя на Ленца.

Перед Орой Дерви вспыхнул экран. С него смотрел озабоченный хирург в белом халате.

– Извините, я хотел сказать… – начал он.

– Знаю, знаю, – перебила Ора Дерви, вставая. – Сейчас иду.

Экран погас.

– Знаете что? – обратилась Ора Дерви к гостю. – Пойдемте-ка со мной на обход. Там вы увидите киборгизацию, как говорится, лицом к лицу. Ведь вы знаете о ней понаслышке. Потому и сложилось у вас превратное впечатление об этом замечательной вещи.

Клинический обход длился долго. То, что увидел Гуго Ленц в клинике святого Варфоломея, совершенно оглушило его. «Чудеса Оры Дерви» превзошли все его отнюдь не слабое воображение. Он ожидал увидеть многое, но такое…

Ленц шел рядом с Орой, сзади семенил старший хирург клиники, а за ними шла целая свита врачей, с благоговением ловящих каждое слово Оры Дерви.

В первой же палате, куда они вошли, Ленца ждала неожиданность: коек здесь не было.

– Где же больные? – едва не спросил Ленц.

Посреди комнаты возвышалась громоздкая установка, напомнившая Ленцу нейтринную пушку.

Ора Дерви подошла к установке, поколдовала у пульта. И вдруг плач, жалобный детский плач пронзил тишину палаты.

– Покричи, покричи, – проговорила Ора Дерви, – крик развивает легкие.

Она внимательно просмотрела показания приборов, затем что-то сказала хирургу, который тотчас сделал запись в своем журнале.

– Кто там? – кивнув на установку, шепотом спросил Ленц у молодого врача, стоявшего рядом.

– Вы же слышите – ребенок, – ответил врач, не отрывая взгляда от установки.

Плач между тем стих.

– Где его мать? – спросил Ленц.

– У него не было матери, – пожал плечами врач, посмотрел на Ленца и счел нужным пояснить: – Ребенок выращен из клетки, в биокамере.

Ора Дерви приложила ухо к дрожащей мембране.

– Тише, – прошипел старший хирург, и молодой врач умолк.

В следующей палате было трое больных. Правда, людьми Ленц мог их назвать только с большой натяжкой…

У окна располагалось подобие манипулятора, увенчанное красивой мужской головой с огненно-рыжей шевелюрой.

– Как самочувствие? – спросила Ора Дерви.

– Спасибо, Ора Дерви, сегодня лучше, – ответила голова.

– Он уже заучил простейшие движения, – вмешался старший хирург.

– Значит, скоро будете самостоятельно передвигаться, – ободряюще сказала Ора Дерви, и голова улыбнулась.

– На воле, доктор?

– Сначала научитесь перемещаться по палате, – сказала Ора Дерви, переходя ко второму больному.

На белом столике под вакуумным колпаком лежал узкий параллелепипед, выполненный из какого-то пористого материала.

– Здесь, если угодно, копия мозга человека, – пояснила Ленцу Ора Дерви. – Человек был неизлечимо болен. Он долго скрывал свою болезнь, и в клинику попал слишком поздно.

– Кто он был? – спросил Ленц.

Ора Дерви назвала имя.

– Знаменитый композитор?

Ора Дерви кивнула.

– Когда больного в бессознательном состоянии привезли сюда, жить ему оставалось несколько дней, – сказала она. – Мы сделали все, что в человеческих силах. Но хирургическое вмешательство уже ничего не могло изменить. Тогда мы переписали информацию, содержащуюся в его головном мозге, вот сюда, на запоминающее устройство. Можете поверить, пришлось нелегко: пятнадцать миллиардов клеток! Зато теперь мы сможем в некотором смысле восстановить для человечества выдающегося композитора.

– Вы вырастите точную копию того, который умер? – поразился Ленц.

– К сожалению, точной копии не получится, – сказала Ора Дерви. – Тело его было поражено смертельным недугом, и попытка восстановить снова приведет впоследствии к мучительной смерти. Ничего не поделаешь, мы не научились еще бороться с необратимостью.

– В каком же виде вы восстановите его? – спросил Гуго Ленц.

– Вы обратили внимание на башню в долине, когда летели сюда? – задала вопрос Ора Дерви.

Ленц кивнул.

– Башня и будет его обиталищем, – показала Ора Дерви на параллелепипед. – Когда мы подключим к усилителям копию мозга, она сможет мыслить точь-в-точь, как тот, умерший. Сможет читать, диктовать письма. Сможет, главное, сочинять музыку. Но он никогда уже не сможет, допустим, пройтись по саду с милой женщиной, окунуться в морские волны или съесть бифштекс.

– Но разве мыслить – не значит существовать? – вставил старший хирург.

– И сколько он сможет… прожить… в башне? – спросил Ленц.

– Практически вечно, – ответила Ора Дерви. – Башня превратится в источник музыки, необходимой людям. Скажите, доктор Ленц, разве мы не заслужим тем самым благодарность человечества?

– Благодарность человечества – возможно… Но вот благодарность композитора… я не уверен, – тихо сказал Гуго Ленц.

Свита Оры Дерви переглянулась.

На койке – единственный в палате – лежал молодой человек спортивного вида. Он внимательно слушал, о чем говорят врачи, и не отрываясь глядел на Ору Дерви.

– Самый легкий случай среди остальных, – сказала Ора Дерви, улыбнувшись молодому человеку, от чего тот просиял.

Ора Дерви просмотрела показания датчиков, прикрепленных к разным точкам мускулистого тела. Данными она осталась довольна.

– Астронавт… – пояснила Ора Дерви. – Возвращаясь на Землю, где-то близ Плутона попал в излучение. К счастью, вовремя обратился к нам. Мы последовательно сменили ему все важнейшие органы, начиная с сердца и кончая почками. Результаты перед вами, доктор Ленц.

– Скажите… Я смогу уйти в космос? – негромко спросил молодой человек.

– Только в космосе вы и сможете жить, – ответила Ора Дерви. – Любая тяжесть приведет к гибели. Отныне ваша стихия – невесомость.

Процессия в прежнем порядке двинулась к выходу.

– Послушайте… – прошептал молодой человек.

– Что еще? – нахмурилась, обернувшись, Ора Дерви.

Все остановились.

– Понимаете, у меня здесь, на Земле, невеста… – Горячо, сбивчиво заговорил астронавт. – Она ждет меня. Ждет… Я знаю из радиописем. Как же теперь?.. – голос его прервался.

– А сможет ваша невеста жить в невесомости? – спросила Ора Дерви.

– Она ненавидит невесомость. Не переносит ее. Однажды, еще до моего старта, мы отправились…

– Лучше всего вам забыть ее, – мягко перебила Ора Дерви. – Навсегда.

– Но…

– Поймите же, вы не сможете жить в условиях тяжести, как рыба не сможет жить на суше. Ваша родная среда – невесомость и только невесомость, – заключила Ора Дерви, отвернувшись.

Они посетили еще множество палат, но перед Ленцем все время стояли глаза молодого человека, полные муки…

После обхода Ора Дерви пошла проводить Ленца.

– Вы не примирились с киборгизацией? – спросила она.

– Наоборот, я еще больше укрепился в своем отрицательном мнении, – ответил Ленц.

– Мы спасаем людей.

– Спасаете, но какой ценой?

– За возможность жить никакая плата не чрезмерна, – сказала Ора Дерви.

– Не уверен, – отрезал физик.

Они подошли к машине Ленца.

– Так, может, ляжете в клинику хоть на несколько дней? – снова предложила Ора Дерви. – Речь идет только об исследовании. Даю слово, скальпель вас не коснется.

– Я абсолютно здоров, – упрямо покачал головой Гуго Ленц и открыл люк машины.

* * *

К 5 июля был приведен в боевую готовность весь полицейский аппарат страны.

Улицы и площади бурлили. То здесь, то там вспыхивали митинги. Впрочем, среди выступавших единодушия не было. Одни требовали сделать все, чтобы защитить физика Ленца от любых покушений, другие считали, что наоборот чем меньше останется ученых на свете, тем лучше будет, и не к чему вообще поднимать такой шум из-за физика, хотя бы и знаменитого.

Что касается Ядерного центра, то здесь все шло, как обычно, будто бы не на этот самый день неизвестный злоумышленник назначил гибель доктора Гуго Ленца.

Ленц в этот день был таким, каким его давно уже не видели сотрудники. Работа у него спорилась, он смеялся, шутил, даже напевал глупую песенку о фиалке.

После обеда Гуго Ленц уединился со своим помощником Имантом Ардонисом. Они о чем-то долго толковали. Матовая дверь не пропускала ни звука. Любопытные, то и дело шмыгавшие мимо двери, ничего не могли услышать – у них была лишь возможность наблюдать на светлом дверном фоне два силуэта: один оживленно жестикулировал, словно в чем-то убеждая собеседника, другой в ответ лишь отрицательно покачивал головой.

Иманта Ардониса отпустили несколько дней назад, взяв подписку о неразглашении. От него так и не добились ничего определенного, несмотря на сверхмощную техническую аппаратуру дознания, включая детектор лжи новейшей конструкции.

По распоряжению Арно Кампа за Ардонисом была установлена негласная слежка.

Шеф полиции рассудил, что в критический день возможный злоумышленник должен быть на свободе. Пусть Имант Ардонис думает, что его ни в чем не подозревают. В последний момент правосудие схватит его за руку, и преступление будет предотвращено. А если даже нет… Неважно. Пусть Гуго Ленц погибнет, зато остальным, кто получил цветок, опасность угрожать уже не будет.

В самом Ядерном центре не осталось ни одного не проверенного полицией сотрудника. Весь день Артур Барк безотлучно находился при докторе Ленце.

Когда Гуго Ленц вечером летел домой, его сопровождал целый эскорт. Орнитоптеры охраны были умело и тщательно закамуфлированы – под прогулочные, гоночные, рейсовые и еще под бог весть какие.

Люди Кампа потрудились и в доме физика, умудрились покрыть дом Ленца мощным силовым полем – защитным куполом на манер того, какой был над Ядерным центром.

День прошел, и ничего не случилось: Ленц был жив и здоров. У Арно Кампа грешным делом мелькнула мысль, что история с фиалкой – вселенская шутка, великий розыгрыш.

…Глубокой ночью Арно Кампа разбудил сигнал видеофона. Шеф полиции очнулся от короткого забытья, хрипло сказал:

– Слушаю…

– Докладывает агент 17. Гуго Ленц мертв, – сообщила мембрана.

* * *

Обсуждая причины смерти Гуго Ленца, медицинские эксперты не смогли прийти к единому мнению.

Факты были таковы: доктор Ленц скончался вскоре после полуночи.

Каких-либо признаков насилия на теле Гуго Ленца обнаружено не было.

Непохоже было и на отравление ядом, хотя здесь мнения разошлись. Во всяком случае, в организме Ленца не было обнаружено ни одного из известных медицине ядов.

Чудовищное переутомление, сердце не выдержало, говорили одни.

Доктора Ленца свел в могилу невроз, развившийся за последние три месяца, утверждали другие и добавляли, защищая свою точку зрения: попробуйте-ка 90 дней прожить под угрозой смерти, под Дамокловым мечом.

Вероятно, дни ожидания гибели сломили волю к жизни.

По распоряжению президента была создана комиссия для расследования обстоятельств смерти доктора Ленца. Председателем была назначена Ора Дерви, начальник Медицинского центра страны.

Смерть физика Ленца, последовавшая точно в срок, потрясла Ива Соича.

Значит, цветок, полученный Ивом Соичем, таит в себе отнюдь не пустую угрозу.

Пойти навстречу требованиям автора грозного письма? Свернуть работы в Акватауне, пока не поздно? Законсервировать скважину?

Остановить машины – дело нехитрое. А потом? Шумиха вокруг фиалки спадет, конкуренты подхватят начатое Ивом Соичем и брошенное им дело, и главный геолог останется в дураках.

Нет, отступать поздно.

Достаточно хотя бы немного замедлить темпы проходки глубоководной скважины – и он банкрот.

И вместо собственного спутника в космосе у него появится иной спутник – вечная досада на себя: струсил, отказался от собственного счастья, не сумел схватить синюю птицу большой удачи, которая приходит раз в жизни.

Не отступать надо – атаковать! Ускорить проходку. Взвинтить темпы, как только можно. Не останавливаться перед новыми затратами. Закончить проходку раньше срока, отмеренного ему убийцей. Поскорее сорвать куш, купить спутник и перебраться на него. Там-то уж Ива Соича сам дьявол не достанет.

Там, на спутнике, он вволю посмеется над прежними страхами.

Сделает оранжерею – решено. И непременно будет разводить фиалки. Именно фиалки, пропади они пропадом!

В невесомости цветы растут хорошо…

К счастью, и он переносит невесомость неплохо, в отличие от некоторых людей, которые в невесомости и часа не могут прожить.

По распоряжению Ива Соича в Акватауне был введен жесткий режим, сильно смахивающий на военный.

Геологи, проходчики, инженеры, киберологи, ядерщики не имели права подниматься на поверхность и вообще удаляться за пределы Акватауна.

Ив Соич запретил даже обычные походы акватаунцев в рыбацкий поселок за свежей рыбой. И вообще Ив Соич решил свести к нулю непосредственные контакты акватаунцев с внешним миром – до тех пор, пока геологическая программа не будет полностью выполнена.

Ему удалось добиться разрешения президента на изоляцию Акватауна. Начальник Геологического центра внушил легковерному президенту, что глубинная скважина – дело, необходимое для страны, основа ее будущего благосостояния и могущества.

Ни одна душа теперь не сможет ни проникнуть в Акватаун, ни покинуть его.

Ив Соич свободно вздохнул, решив, что отныне здесь, на океанском дне, в глубоководной впадине он в такой же безопасности, как на спутнике Земли.

Работа в Акватауне шла день и ночь. Впрочем, понятия день и ночь были весьма условны под многомильной океанской толщей, в царстве вечного мрака. Суточный цикл регулировался службой времени. «Утром» тысячи реле одновременно включали наружные панели на домах-шарах, прожекторы выбрасывали вдоль улиц ослепительные пучки света, тотчас привлекающие глубоководных тварей, давно привыкших к возне под водой, ярче вспыхивали пунктирные лампочки, окаймлявшие дорогу к скважине.

Ровно через двенадцать часов все освещение, кроме дорожного, выключалось.

На ритм разработок смена дня и ночи никак не влияла, поскольку работы по проходке велись круглосуточно, в три смены.

Искусственную смену дня и ночи Ив Соич ввел для того, чтобы люди жили в привычном цикле, чтобы им легче было ориентироваться во времени.

24 часа в сутки на дне впадины полыхало зарево. Время от времени из него вырастал оранжевый гриб, и толщу воды насквозь пронизывала дрожь. Каждый направленный ядерный взрыв означал еще один шаг вперед, в глубь Земли.

Акватаунцы прозвали его «Железным Ивом». Беспокойных дел у Соича было невпроворот. Дело в том, что после того, как буровые машины прошли первые мили земной коры, в общем достаточно изученные, проходчики вступили в слои, полные загадок. Ситуации сменялись с калейдоскопической быстротой, и в каждой нужно было найти правильный выход – сменить режим, изменить направление и силу взрыва, воздвигнуть преграду бушующей лаве. Дело иногда решали секунды.

Ив Соич координировал работу проходчиков, знал поименно и в лицо чуть не каждого из трех тысяч акватаунцев.

Презирая опасность, он часто опускался на дно скважины, появлялся на самых трудных участках проходки. Толстый, отдувающийся, ежеминутно вытирающий пот, он мячиком выкатывался из манипулятора, проверял, как работают механизмы, часто оттеснял оператора и сам садился за пульт управления.

Для акватаунцев оставалось загадкой, когда спит Ив Соич. В любое время суток его можно было застать бодрствующим, обратиться к нему с любым делом.

С полной нагрузкой работала аналитическая лаборатория, исследуя образцы породы, непрерывным потоком поступающие из скважины.

Под огромным давлением даже обычные минералы, давно изученные вдоль и поперек, приобретали новые, неожиданные свойства.

Вскоре температура в стволе шахты повысилась настолько, что даже термостойкие комбинезоны перестали спасать проходчиков.

По распоряжению Ива Соича были смонтированы и пущены в ход криогенные установки. У проходчиков появился мощный союзник – жидкий сверхтекучий гелий, охлажденный почти до абсолютного нуля. Циркулируя по змеевику, пронизывающему стенки шахты, гелий гасил жар развороченных земных недр. Земля, рыча и огрызаясь, уступала людям милю за милей.

Оре Дерви как председателю правительственной комиссии по расследованию обстоятельств смерти Гуго Ленца много приходилось заниматься материалами, так или иначе связанными со знаменитым физиком.

В основном здесь были официальные документы, переписка доктора Ленца с дюжиной университетов и крупнейшими физическими лабораториями, копии заказов различным фирмам на оборудование и приборы, рекламации на них и многое другое. Ленц переписывался со многими выдающимися физиками других стран. По их письмам Ора Дерви могла заключить, что Ленц пользовался среди них большим авторитетом.

О, как казнила себя Ора Дерви, что не настояла в свое время на том, чтобы Гуго Ленц лег в клинику святого Варфоломея! Он был бы жив. Она не допустила бы его смерти.

А теперь в память о Гуго Ленце ей только и осталось, что тоненькая пачка писем, да еще голос Гуго, записанный на пленку – повесть о том, как шведский король вручал ему Нобелевскую премию. Когда Гуго рассказывал об этом, нельзя было удержаться от смеха, и Ора с разрешения Ленца включила магнитофон.

Странный он был, Гуго Ленц.

Теперь, разбирая архивы, Ора Дерви все больше утверждалась в мысли, что тот Гуго Ленц, которого она знала, и тот, который вырисовывался в документах, с ним связанных, и в обширной научной переписке, – два совершенно разных человека.

Письма, адресованные Гуго Ленцем лично ей, Ора Дерви никому не показывала. Кому их читать? Друзьям? Разве могут они быть у полуробота? Прихлебателей тьма, приятелей пруд пруди, а друга нет…

Гуго несколько раз рассказывал ей о шефе полиции Арно Кампе, с которым ему пришлось ближе познакомиться после получения злополучного письма.

– Арно Камп – неглупый человек, – говорил Гуго Ленц. – С ним можно толковать. Представьте себе, даже стихи любит.

* * *

…Поставив полуувядшую фиалку в стакан с водой, Ора Дерви еще раз внимательно перечитала только что полученное с утренней почтой письмо. По стилю оно, на ее взгляд, не отличалось от того, которое три с небольшим месяца назад получил Гуго Ленц.

Гуго, обладавший феноменальной памятью, несколько раз цитировал ей наизусть большие куски из письма, и Ора Дерви в конце концов тоже запомнила их.

Анонимный автор хотел от Оры Дерви, чтобы она «навела порядок» на своем участке общественной жизни – в медицине. Автор требовал, чтобы Ора Дерви своей властью запретила пересадку органов. «Такие пересадки чудовищны, недостойны человека, наконец – неэтичны, – негодовал автор. – Человек – не машина, у которой можно по произволу заменять детали».

Особое негодование вызывало у автора то, что в клинике святого Варфоломея проводятся опыты по вживлению кибернетических механизмов в тело человека.

«Вы бросаете вызов природе вместо того, чтобы слиться с ней», возмущался автор письма.

Она некоторое время перебирала четыре листка, отпечатанных на машинке, всматривалась а цифру «1», вписанную от руки. Ровно один год отмерил ей автор письма для выполнения обширной программы, изложенной на листках: повсюду закрыть пункты пересадки органов, уничтожить фабрики, выпускающие хирургические инструменты для трансплантации, закрыть в медицинских колледжах факультеты кибернетической медицины, предать огню всю литературу по проблемам киборгизации.

Ора Дерви закрыла глаза. Она сидела одна в пустой ординаторской клиники святого Варфоломея, Покачиваясь а кресле, размышляла.

Кто бы ни был автор письма, он наивен в высшей степени. Он хочет, чтобы она, Ора Дерви, своей волей сделала то, и другое, и третье. Как будто в ее власти закрыть, например, фабрики, производящие хирургическое оборудование. Да ее сместят на следующий же день.

Конечно, Ора Дерви могла бы, скажем, наложить временное вето на производство хирургического оборудования, объявив его малопригодным для операций. Но что скажут фабриканты? Каждый шаг Оры Дерви встречал бы бешеное сопротивление тех, кто заинтересован в существующем порядке вещей.

Разбирая документы Гуго Ленца, Ора Дерви рассчитывала, что, возможно, какие-нибудь записи смогут пролить свет на обстоятельства дела, которое она расследует. Нелегкая и кропотливая была эта работа.

«…Итак, мне остается жить три месяца. Всего три. Нелепо все и неожиданно. А жизнь вчера еще казалась бесконечной.

Здоровый человек не думает о смерти. Он может планировать свое будущее, прикидывать, что будет с ним через год, три, а то и через двадцать лет. Математик сказал бы, что двадцать лет для человека равносильны бесконечности. Естественно: для мотылька-однодневки бесконечность равна всего-навсего суткам.

А что сказать о мезоне, время жизни которого – миллионная секунды?

Я не мезон и не мотылек-однодневка. Я человек. Обреченный на скорую смерть. Какая разница – раньше или позже. Нет, не буду кривить душой. Я молод: разве 44 года – старость?

Чего я достиг в жизни? Почестей? Они не кружат мне голову. Просто я немного лучше, чем другие, научился разбираться в структуре вещества, и за это мне – деньги и комфорт?»

Ора взяла другой листок.

«Но то, чего мне удалось добиться в жизни, – лишь одна сторона дела. Теперь, когда мне приходится подводить итоги, не менее важно уяснить другую сторону: что дал я, Гуго Ленц, человечеству? Боюсь, не так уж много. После злосчастного взрыва не перестаю думать об этом…

Мир беспечен, как играющий ребенок. Если даже людей будет отделять от гибели один шаг, все равно они будут беспечны, как мотыльки. Беспечность? Или простое неведение?

Мой опыт горек. Но достаточен ли для остальных? Надо добиться, чтобы был достаточен…

Барк, кажется, неплохой парень, только мозги немного набекрень от полицейской работы. Из него мог бы получиться физик. Но зачем, зачем человечеству физики?!

Когда Арно Камп пообещал изловить и обезвредить того, кто угрожает мне смертью, я впервые в жизни пожалел, что полиция не всесильна…»

«Больше всего на свете я любил свою работу. Тот сладкий холодок предчувствия, из которого вдруг, после многодневных опытов, внезапно рождается уверенность, что истина находится где-то рядом, протяни руку – и достанешь ее.

Но ныне все мелкие истины слились в одну Великую Истину, и свет ее невыносим. Я солдат твой, сияющая истина, и умру как солдат. И да поможет мне… Робин!»

«Робин? – задумалась Ора Дерви. – Кого имел в виду Гуго Ленц?»

Среди знакомых и сотрудников Ленца – она тщательно проварила – человека с таким именем не было. Быть может, Робин – чье-то прозвище? Но чье? Ора Дерви, как обычно, проконсультировалась с Артуром Барком, который знал Ядерный центр и его людей, как свои пять пальцев. Но и Барк в ответ на вопрос о Робине только развел руками. Видимо, Робин – какая-то историческая ассоциация, пришедшая в голову Гуго, когда он набрасывал дневник, решила Ора Дерви. Быть может, речь идет о Робин Гуде, легендарном разбойнике средневековой Англии?

Вскоре в сутолоке дел Ора Дерви позабыла случайное имя, мелькнувшее в бумагах покойного Ленца.

Но через некоторое время среди лабораторных журналов ей попался еще один листок, служивший продолжением какой-то записи.

«…Прощай и ты, Люсинда. Я привязался к тебе, я верил тебе…»

Ору что-то кольнуло, когда она прочла первые строки записки.

«Только благодаря тебе, Люсинда, я сумел решить последнюю задачу, которую добровольно взвалил на свои плечи. И теперь мне легче уходить из жизни. Спасибо, Люсинда».

Незнакомое доселе неприятное чувство заставило Ору внутренне сжаться. Она вызвала к себе Барка. Артур прибыл незамедлительно: он знал уже, что председатель новой комиссии не отличается мягким нравом, и при случае может всыпать не хуже Арно Кампа. Ясное дело – не приходится ждать снисхождения от робота или полуробота – один черт.

– Какова обстановка в Ядерном центре? – спросила Ора Дерви.

– Все по-прежнему растеряны, – сказал Барк.

– Смерть доктора Ленца обсуждают?

– Неохотно.

– Старайтесь прислушиваться к таким разговорам, – посоветовала Ора Дерви. – В них, возможно, что-то промелькнет.

– Докладывать вам или Арно Кампу?

– Все равно. Наши действия скоординированы.

– С работой в Ядерном центре до сих пор не ладится, – сказал Артур Барк. – Все время срываются опыты. Доктор Ленц оставил после себя сущую неразбериху. Старик, видимо, слишком многое любил делать сам.

При слове «старик» Ора поморщилась: она не выносила фамильярности.

– Теперь Ядерный центр осиротел, как выразился один сотрудник, – продолжал Барк, развалившись на стуле. – Неужели доктор Ленц напоследок испугался-таки и решил «зашвырнуть ключи»? Но тогда непонятно, почему же доктор Ленц все-таки…

– Скажите, Барк, – перебила его Ора Дерви, – вы знаете всех сотрудников Ядерного центра?

– Конечно. Таково задание Кампа, – ответил Артур Барк.

– В таком случае скажите, кто такая Люсинда? – быстро произнесла Ора.

– Люсинда? – удивленно переспросил Барк, с наслаждением заметив, что Ора Дерви слегка смешалась. Значит, и роботы умеют смущаться!

– Имя Люсинда мне встретилось в архивах доктора Ленца, – пояснила сухо Ора Дерви.

– Люсинда – машина, – сказал Барк.

– Машина?

– Обыкновенная счетная машина. Термоионная, с плавающей запятой, как говорят программисты, – с улыбкой добавил Барк. За время пребывания в Ядерном центре он успел нахвататься кое-каких познаний.

– Машина? Странно… Ленц обращается к ней, как к женщине, – сказала Ора Дерви.

– Странно, – согласился Барк.

– Мы можем теперь только строить догадки о тогдашнем психическом состоянии доктора Ленца, – заметила Ора.

Барк промолчал, ограничившись утвердительным кивком.

* * *

Имант Ардонис любил геологию. Ему вообще нравились науки о Земле.

Толстые фолианты, посвященные отчетам какой-нибудь исследовательской геологической или археологической экспедиции, он мог перечитывать, как увлекательный роман.

Впрочем, романов Имант Ардонис никогда не читал.

Изучение геологических отчетов доставляло отдых мозгу, измученному бесконечными формулами.

Если физика была всепоглощающей страстью Иманта Ардониса, то науки о Земле можно было назвать его хобби. Но и в геологии, регулярно просматривая интересующую его литературу, Имант Ардонис сумел приобрести немалые познания.

Акватаунский проект заинтересовал Ардониса. Его привлекла смелость замысла, сочетавшаяся с размахом. Шутка ли – пробив твердую оболочку планеты, на сотни миль устремиться вниз, пронзив слои бушующей лавы!

В космосе человек давно уже чувствовал себя, как дома, в то время как глубь собственной планеты все еще оставалась для него недоступной.

Ардонис знал, что идея использования глубоководной морской впадины в качестве отправной точки для глубинной скважины не нова. Но раньше осуществить ее не могли: проблема упиралась в несовершенство техники.

Ардонис был аккуратен в своих увлечениях: выискивая повсюду, где только можно, материалы об Акватауне, он складывал их вместе. Правда, писали об Акватауне немного.

Проглотив очередную заметку, Ардонис приходил в восхищение от темпов, которыми велась проходка. Ив Соич, похоже, знает свое дело.

Когда ствол шахты, миновав твердую оболочку Земли, углубился в расплав магмы, Имант Ардонис наново проштудировал работы о глубинных слоях почвы и структуре морского дна в районе Атлантического побережья. И червь сомнения впервые шевельнулся в его душе.

Давление и температура лавы там, на глубине, ему как физику говорили многое. В опытах по расщеплению кварков Ардонис имел дало со звездными температурами и колоссальными давлениями, у него было представление об опасностях, которые подстерегают в подобном случае исследователя.

При огромных давлениях жидкость может превратиться в камень, а сталь потечь, как вода.

На что рассчитывает Ив Соич? Как он собирается взнуздать огненную стихию земных недр? Надо полагать, он произвел необходимые расчеты. Они должны быть абсолютно точными. Иначе… у Иманта Ардониса дух захватило, когда он представил, что может получиться, если на большой глубине магма ворвется в ствол шахты. Вода соединится с огнем! А в Акватауне три тысячи человек. Не говоря уже о рыбацком поселке, который расположен на побережье, близ впадины.

Люсинда – хорошая машина, хотя и капризная, как женщина. То, что машина хорошая, не нуждалось в особых доказательствах. На Люсинде Гуго Ленц и другие сотрудники Ядерного центра производили тонкие расчеты, перед которыми пасовали другие счетные машины.

На заре машинной индустрии люди считали, что все счетные машины одного класса одинаковы. С годами пришлось отказаться от подобной мысли. Счетные машины усложнялись, накапливали «память» и «опыт», и каждая из них приобретала то, что у живого существа называют индивидуальностью. Так, одна машина, например, отдавала явное предпочтение дифференциальным уравнениям, другая – задачам, связанным с небесной механикой, третья интегралам. Симпатии и антипатии машины могли выражаться в том, что «любимую» задачу машина решала быстро и изящно, если же попадалась задача «нелюбимая», машина могла возиться с ней долго, а решение предложить такое длинное и запутанное, что математик, поставивший задачу, хватался за голову.

В том, что Люсинда – машина не только хорошая, но и капризная, с норовом, лишний раз убедился Имант Ардонис, когда решил просчитать, каким запасом прочности обладает ствол гигантской шахты, нисходящей от подводного города Акватауна в глубь Земли.

Введя задачу в кодирующее устройство, Имант Ардонис присел к столу.

Мимо несколько раз прошел Артур Барк, неприятный молодой человек с оловянными глазами.

Нового сотрудника Имант недолюбливал. Неприязнь зародилась в первый же день, когда доктор Ленц привел к нему в кабинет черноволосого крепыша и отрекомендовал его как специалиста по нейтринным пучкам. Было это вскоре после взрыва в лаборатории, случившегося ночью, когда установки обслуживались автоматами.

Со времени появления Артура Барка в Ядерном центре прошло больше трех месяцев, и Ардонис имел несколько раз возможность убедиться, что при обсуждении сложных проблем, связанных с фокусировкой нейтринных пучков, Барк предпочитает многозначительно отмалчиваться. Ардонис не вмешивался, с него было достаточно рекомендации Гуго Ленца.

Правда, после одного случая, продемонстрировавшего вопиющую безграмотность Барка, Имант Ардонис совсем было решился раскрыть глаза доктору Ленцу на бездарность нового сотрудника, но тут случилась нелепая история с кошельком, закончившаяся арестом Ардониса и на время совершенно выбившая его из колеи. А после умер Ленц, и Ардонис махнул рукой на Барка. Мало ли на свете бездарностей, занимающих места, им не предназначенные?

Он, Имант Ардонис, не собирается переделать мир. Кажется, переделкой мира хотел заняться его шеф доктор Ленц, о чем он и твердил сбивчиво и туманно в последние месяцы перед смертью.

Задача Ардониса гораздо скромнее: расщепить кварки, разрушить последнее прибежище тайны мироздания, зажать материю в железные объятия уравнений Единой теории поля. Переделкой общества пусть занимаются другие. Он не уверен, что подобная задача имеет решение.

Мимо снова прошел Артур Барк, подозрительно посмотрев на Ардониса.

Имант глянул на часы: Люсинде давно уж пора бы дать ответ на поставленную задачу. Однако машина хранила молчание.

– Где ответ? – спросил Ардонис, нагнувшись к переговорной мембране.

Тотчас из щели дешифратора вылезла лента.

«Дважды одну задачу Люсинда не решает», – прочел Ардонис.

– Люсинда, ты что-то путаешь, – попытался разъяснить Ардонис. – Задачу о глубинной шахте никто тут не мог решать, кроме меня.

«Люсинда никогда не путает», – лаконично сообщила лента.

– Кто же в таком случае решал задачу до меня? – спросил Ардонис, начиная терять терпение.

Люсинда молчала: ответ принадлежал к разряду необязательных, и она использовала свое право.

В течение дня Имант Ардонис пытался узнать у сотрудников, кто до него занимался этим вопросом, но одни вообще ничего не слыхали об Акватауне, а другие были равнодушны к проблемам сверхглубинного бурения.

Тогда Иманту Ардонису пришлось чуть не на коленях умолять Люсинду выдать повторное решение.

Ответ машины поразил Ардониса: все гигантское подводное сооружение висело на волоске.

Несмотря на свой «скверный» характер, Люсинда не могла солгать в расчетах, выдать не те цифры.

Прихватив с собой ленту, Ардонис решил немедленно отправиться в редакцию самой крупной газеты. О том, что угрожает Акватауну, должен узнать весь мир. Подводники обязаны принять срочные меры. Либо должен быть увеличен запас прочности защитных конструкций, либо работы следует сразу прекратить. Первое решение, конечно, влетит в копеечку, но разве можно считаться с копеечками, когда дело идет о жизни тысяч людей?

Выходя из лаборатории, Имант Ардонис столкнулся с доном Базилио.

После смерти Гуго Ленца кот поскучнел. Он бродил из комнаты в комнату, разыскивая прежнего хозяина, и всех сотрудников обходил стороной. Блюдце с молоком оставалось нетронутым. Чем питался кот, было неизвестно. Артур Барк уверял, что дон Базилио глотает кварки.

* * *

Последним человеком, который видел Ленца, была его жена. Арно Камп многократно допрашивал Рину, но то, что она рассказывала, никак не проливало свет на уход из жизни первого физика страны.

Ответы Рины тщательно сопоставлялись с данными экспертизы, но уличить женщину во лжи шеф полиции не мог.

Сегодня она должна была по его вызову явиться к одиннадцати часам. Она пришла чуть раньше, и Жюль тотчас доложил о ее приходе Кампу.

– Пусть войдет, – сказал Камп.

Она присела на краешек кресла, того самого, в котором не так давно сидел Гуго Ленц, принесший в полицию письмо, сулившее ему смерть.

– Когда доктор Ленц прилетел вечером домой, вы не заметили в его поведении чего-либо необычного?

– Нет, Гуго вел себя как всегда, – вздохнула Рина. – Шутил, что мы, как мухи под стеклянным колпаком: за каждым нашим шагом наблюдает охрана, а улететь из-под колпака невозможно. Несколько раз повторял, что выполнил дело жизни, а потому может умереть спокойно… Вообще Гуго шутил в тот вечер. Я уже говорила об этом.

– Мы навели справки. Работа у доктора Ленца в Ядерном центре в последнее время не ладилась, опыты по расщеплению срывались, да еще взрыв 2 апреля… Как можно говорить, что дело жизни выполнено?

Рина пожала плечами.

– Я же говорила вам, что Гуго в последние дни не делился со мной рабочими тайнами.

– Расскажите еще раз, когда и как вы обнаружили, что ваш муж мертв?

Ровным голосом, будто повторяя заученную роль, Рина произнесла:

– Я проснулась вскоре после полуночи. Не знаю отчего. На сердце было неспокойно. Гуго, как всегда, сидел у раскрытого секретера: «Разберу одну задачку». А я, не знаю как, снова задремала – так намучилась в последние дни… Очнулась – Гуго на прежнем месте, уснул, голову опустил на недописанный лист бумаги. Позвала – не откликается. А сон Гуго чуток. Вскочила я, подошла к нему… – Рина перевела дыхание. Только по судорожным движениям пальцев видно было, чего стоит ей рассказ. – На губах Гуго застыла усмешка. Он был мертв.

– Почему вы так решили?

– Глаза… глаза Гуго были широко раскрыты. Правая рука лежала на калькуляторе. Но дальше, наверно, не нужно? – перебила себя Рина. – Когда я закричала, в комнату сразу хлынула охрана, и у вас имеются подробные протоколы, фотографии…

– Протоколы и фотографии есть, – согласился Камп. – Но вы уклоняетесь от ответа на вопрос. Меня интересует, повторяю, то, что не попало в протоколы.

Рина еле заметно пожала плечами.

– Но я ничего не могу добавить.

Домой Рина возвращалась опустошенной. В хвост ее орнитоптера пристроился аппарат мышиного цвета, но Рина едва обратила на него внимание. И дома, и вокруг, она знала, полно теперь и электронных и прочих ищеек. Что толку? Все равно никто не вернет Гуго.

Комнаты зияли пустотой. Робин куда-то запропастился, оставив включенным телевизор.

Рима присела к секретеру, который так и остался открытым с той роковой ночи. После нашествия полиции тут осталось немного – несколько разрозненных книг, тщательно перелистанных привычными пальцами детективов.

Говорят, в комиссию по расследованию, которую возглавляет ненавистная Ора Дерви, были уже вызваны и опрошены сотни людей. Пусть! А она ни за что не пойдет туда, разве что потащат силой.

Рина долго сидела. В уши лезла назойливая музыка, с экрана кривлялась певица, похожая на Ору Дерви. Затем пошла серия рекламных фильмов, но Рина почти не смотрела на экран. Она даже забыла сделать замечание Робину за самовольное включение телевизора.

В дверь постучали. На пороге появился Имант Ардонис.

– Вас не задержали? – спросила Рина.

– Я не преступник, – пожал плечами Имант.

Они помолчали, оба чувствуя неловкость.

– Рина, я хочу пригласить вас в театр, – сказал Имант, вертя в руках шляпу.

– Нет, Имант, – покачала она головой.

– «Отелло».

– Нет.

– Раньше вы не отказывали мне в своем обществе.

– Раньше – да, а теперь – нет. На имя Гуго не должна упасть никакая, даже самая маленькая тень.

– Наверное, вы правы. Что ж, прощайте, – Ардонис тяжело шагнул к двери.

– Погодите, чаю выпьем. Робин! – громко позвала Рина.

– Нет, спасибо. Я пойду!

– Робин в последнее время стал несносным, – пожаловалась Рина.

– С некоторых пор я перестал доверять автоматам, – обернулся Имант. – Люсинда словно взбеленилась. Отладить ее никому не под силу. Мало того, печатающее устройство с нее куда-то запропастилось.

Оставшись одна, Рина обошла все закоулки, заглянула даже в ванную. Робина в доме не было.

…Он появился в двери, неуклюжий, приземистый, с четырехугольным регистрационным номером на груди.

– Где ты был? – спросила Рина тоном, не предвещавшим ничего доброго.

Робин замялся. Видимо, ему очень хотелось солгать, но лгать он не умел.

* * *

Незаметно прозвище «фиалочник» приобрело среди журналистов права гражданства.

Список «фиалочников» – людей, получивших послание с этим цветком, перевалил уже за сотню. Причем это были все люди уважаемые: военные, финансисты, литераторы, ученые… Особенно много ученых.

Получение фиалки стало предметом своеобразной гордости, как бы признанием заслуг со стороны неведомого врага государства.

Возникла даже идея – организовать «Клуб фиалочников», но президент наложил на эту идею вето. Злые языки связывали запрещение с тем, что сам президент фиалки до сих пор не получил.

Если свести все письма в одно, получалась интересная картина: требования автора, подкрепляемые недвусмысленной угрозой, сводились к одной мысли, выраженной еще в первом письме, полученном Гуго Ленцем. «Назад к природе!», «Идя по пути разума, человечество погибнет», «Нужно зашвырнуть ключи от тайн природы», – требовали анонимные письма.

На одном из первых «фиалочных» совещаний Джон Варвар высказал мнение, что письма печатает и рассылает не один автор, а целая группа ловко организованных мошенников и шантажистов. Цель – посеять в государстве смуту, дабы половить рыбку в мутной воде. Машинку, на которой печатались тексты, обнаружить не удалось, и это, по мнению Джона Варвара, подтверждало его гипотезу: очевидно, машинка хранилась в глухом подполье, куда не могли проникнуть щупальца полиции.

По распоряжению Кампа была проведена текстологическая экспертиза писем.

В основу экспертизы положили старую программу, с помощью которой некогда было установлено, что автором «Короля Лира», «Отелло», «Гамлета» и прочих гениальных творений является не группа авторов, как утверждали иные критики и литературоведы, а одно лицо – небезызвестный Вильям Шекспир. Спустя много времени история повторилась: экспертиза опровергла предположение Джона Варвара. Электронная машина, исследовав тончайшие нюансы стиля, а также среднюю длину слов, употребляющихся в текстах писем, установила, что автором всех фиалочных посланий является одно лицо.

Сроки жизни в письмах были отмечены самые разные: кому месяц, кому год, но большинству адресатов, как Арно Кампу, срок не указывался.

Для того, чтобы установить, насколько «серьезны намерения» автора писем, надо было проследить, в какой мере сбывались угрозы. Но Арно Камп лучше, чем кто-либо другой, понимал, что очень трудно, а подчас и невозможно отличить несчастный случай от покушения. Если взять значительную группу людей, то в силу вступает закон больших чисел. Шеф полиции знал, что статистика – хитрая штука. По ней, по статистике, несчастья случаются столь же неизбежно, как допустим, свадьбы.

За этими невеселыми размышлениями и застала Кампа Ора Дерви.

– Чем порадуете? – спросил Камп, выходя навстречу Оре.

– Расследование завершено.

– Значит, убийство?

Ора Дерви покачала головой.

Помолчав, она сказала:

– Я видела его перед кончиной.

– Он появился у вас после получения письма?

– Да.

– Простите, бога ради, за вопросы… – улыбнулся Камп. – Это разумеется, не допрос, а просто беседа.

– Понимаю.

– Ленц говорил с вами по поводу полученной им анонимки?

– Говорил, и много.

– Как он относился к угрозе смерти?

– Считал, что обречен, и жить ему осталось ровно столько, сколько отмерено в письме. Потому-то он и отказался лечь в клинику: времени оставалось мало, чтобы завершить все дела.

Камп пожевал губами и неожиданно спросил:

– А вы не допускаете мысли о самоубийстве?

– Я думала об этом, – сразу ответила Ора Дерви. – Однако самоубийство, по сути, то же убийство. Оно оставило бы какие-нибудь следы. Вам-то это известно лучше, чем мне. Между тем экспертиза таких следов не обнаружила.

– Результаты экспертизы я знаю. Но, кроме объективных данных, существует еще интуиция. Послушайте, Ора. Что вы думаете обо всей этой истории?

Ора задумалась. Вынула сигарету – Камп услужливо щелкнул зажигалкой.

– Каждому ясно, что автор анонимок задумал переделать наша общество. Требования его недвусмысленны. Джон Вильнертон должен прекратить выпуск оружия смерти, Гуго Ленц – закрыть исследования кварков и «зашвырнуть ключи» от тайны природы, Из Соич – законсервировать глубинную проходку в Акватауне и так далее. Я не знаю многих писем, но они, наверно, в таком же роде?

– Примерно.

– Во всяком случае, все это выглядит ужасно наивно. В чем-то напоминает детскую игру.

– Детскую игру! – взорвался Арно Камп. – Что же, и Гуго Ленца убили играючи?

– Факт убийства доктора Ленца не доказан, – возразила Ора Дерви. – Наоборот, я как медик убеждена, что он умер своей смертью.

– Точно в назначенный срок! Да это же м…мистика, черт возьми!

– Не знаю.

– Вам, между прочим, тоже грозят смертью. Вас это не смущает?

– Я фаталистка. И потом, я верю в ваших агентов, – улыбнулась Ора.

– Я жду в… вас завтра. С членами комиссии. Нужно выработать единую точку з…зрения, – сказал Арно Камп, прощаясь.

После ухода Оры Дерви он долго ходил по кабинету, стараясь успокоиться.

Размышления Арно Кампа прервало появление Джона Варвара – он теперь ведал наблюдением за коттеджем покойного доктора Ленца.

– Есть новости? – спросил Камп.

– Вот пленка, шеф.

– Целая бобина? – удивился Камп. – Она что же, сама с собой разговаривает, эта Рина Ленц?

Воспроизводитель захрипел, из него послышались голоса – Рины и неизвестный мужской.

«– Где ты был? – строго спросила Рина.

– В городе, – пророкотал мужчина.

– Зачем?

– Тайна.»

– Это еще что за идиот? – быстро спросил Камп.

– Робин. Робот, – пояснил Варвар.

Услышав, что тайна Робина принадлежит не кому иному, как доктору Ленцу, Камп изменился в лице. Варвар окаменел.

– Сколько ты летел сюда? – спросил Камп, когда отзвучала последняя реплика Робина: «Именем доктора Ленца – не делай этого!», обращенная к Рине, – и воспроизводитель автоматически выключился.

– Десять минут.

– Бери оперативный отряд – и в коттедж Ленца. Доставь сюда этого Робина. Бегом! Только не повреди его, – крикнул Камп вдогонку.

Оставшись один, шеф полиции посмотрел на часы. Ровно в полдень по мудрым канонам востока у него было «пять минут расслабления». Однако заняться гимнастикой по системе йогов ему не пришлось.

На пульте пискнул зуммер радиовызова.

– Д…докладывает Джон Варвар, – прохрипело в наушниках.

С каких пор Варвар заикается?

– П-п-приказ не выполнен. Робин исчез, – доложил Джон Варвар.

– Все обыскать!

– Уже обыскали, шеф.

– Допросить Рину Ленц.

– Допросили. Она ничего не знает. Говорит, Робин перестал ей подчиняться. Разладился, и потому по закону она за него не отвечает.

– Перекрыть все дороги! Оцепить район! – не сдержавшись, закричал Арно Камп, понимая, что все эти меры едва ли принесут нужный эффект. Разладившийся робот – сущее бедствие, поймать его практически невозможно. Достаточно человекоподобной фигуре сорвать порядковый номер – и она затеряется в многомиллионном городе, как капля в море. Попробуй-ка без светящегося нагрудного номера отличить робота от человека!

* * *

С погружением в глубь Земли давление и температура возрастали, и все труднее становилось обуздывать грозный напор расплавленной магмы, омывающей ствол шахты.

Чем глубже погружались проходчики, тем больше удлинялись коммуникации, что также вносило дополнительные трудности.

Любые контакты с побережьем Соич запретил, и акватаунцы роптали: они привыкли к свежей рыбе, покупаемой у рыбаков прибрежного поселка.

Приходилось довольствоваться пищей, доставляемой в Акватаун сверху в контейнерах.

Три тысячи акватаунцев трудились денно и нощно, сцементированные волей «Железного Ива». Связываться по радио сквозь толщу воды с внешним миром было невозможно. Письма туда и обратно доставлялись все в тех же контейнерах.

По-прежнему масса добровольцев предлагала Соичу свои услуги, прельщенная как романтикой глубинной проходки, так и системой оплаты, предусматривающей премию за каждый новый шаг в глубь Земли.

С последней почтой Ив Соич получил, как обычно, несколько десятков писем. Пренебрежительно отодвинув их в сторону, он вскрыл пакет от Арно Кампа. Шеф полиции настоятельно требовал, чтобы Ив Соич покинул Акватаун и поднялся на поверхность.

«Подходит критический срок, – писал Арно Камп. – Если забыли, то могу напомнить, что скоро будет полтора года, как на ваше имя пришло письмо…»

– «Забыли»… Шутник этот Камп, – пробормотал Соич, покачав головой.

«Вы должны переждать критическое время под надежной охраной, Мы поместим вас в башню из слоновой кости, а точнее – из стали и бронебойного стекла. Знаю, как вы преданы работе и как нелегко вам сейчас покинуть Акватаун. Но проходка ствола рассчитана на два года, так что, побыв на поверхности недели две, вы сможете вернуться к своим обязанностям…»

Оторвавшись от письма, Ив Соич живо представил себе, как Арно Камп в этом месте погладил своего бронзового любимца и произнес что-то вроде:

– Главное – чтобы ты пережил срок, названный в письме. А дальше – мне до тебя дела нет, голубчик!

«Главное – пережить срок, указанный в письме, – улыбнувшись своей догадливости, прочел Ив Соич. – Нельзя допустить, чтобы из-за нашей или вашей небрежности осуществилась угроза. Представляете, какое это вызовет смятение в умах?»

Соич опустил письмо на пульт, задумался. Требование Кампа выглядит разумным. Но он не сможет выполнить его. Кампу неизвестно – Соич держит это пока в секрете, – что скорость проходки увеличена против проектной.

Нужная глубина будет достигнута не через два года, а на шесть месяцев раньше, то есть на днях. Может ли он, начальник Геологического центра, организатор и вдохновитель акватаунской эпопеи, покинуть объект в такое напряженное время? Еще несколько сот метров – и все акватаунцы поднимутся на поверхность – триумфаторы, покорившие подземную стихию. Тот, кто опустился сюда бедняком, поднимется достаточно богатым, на зависть тем, кого отборочная придирчивая комиссия, комплектовавшая Акватаун, забраковала по каким-либо признакам. Тогда и Ив Соич вместо со всеми поднимется к солнцу и вольному воздуху. Ждать осталось недолго.

Пульт, на который облокотился Соич, жил обычной своей беспокойной жизнью, каждую минуту требуя к себе внимания.

– Температура внизу ствола продолжает повышаться, – сообщила мембрана.

Соич распорядился увеличить подачу жидкого гелия.

Шахтный ствол продолжал нагреваться.

– Невыносимо! – прохрипела мембрана. Соич узнал голос старшего оператора.

– Включите вентиляторы.

– Они гонят раскаленный воздух. Мы остановим проходку.

– Не сметь! Остался один взрыв, только один взрыв.

– Мы здесь погибнем.

– Я лишу вашу смену премии, – пригрозил Соич.

– Можете забрать ее себе, – ответила мембрана. – Мы поднимаемся.

– Трусы! Я еду к вам, – закричал Ив Соич и бросился к манипулятору, чтобы спуститься вниз. Но прежде он хлопнул ладонью по зеленой кнопке, расположенной в центре пульта, тем самым заклинив подъемный транспортер. Отныне ни одна душа не могла покинуть ствол шахты.

Манипулятор смерчем пронесся по пустынной улице Акватауна – те, кто был свободен от смены, отсыпались после адского труда. Позади вздымался ил, голубоватый в прожекторном луче.

Промелькнуло кладбище акульих зубов конусовидный холм конкреций – глыб железомарганцевой руды, проплыла сопка с оторванной вершиной – подводный вулкан, погасший миллионы лет назад.

Вдали показались конструкции, подсвеченные снизу. Не сбавляя скорости, Соич влетел в шлюзовую камеру.

По мере того как транспортер двигался вниз, температура в стволе шахты возрастала. Липкий пот заливал глаза.

Соича ждали. Большая площадка в основании шахты была полна народу, гудела, как улей. Скудное освещение к краям площадки сходило на нет. Спрыгивая с ленты транспортера, Соич вспомнил картины Дантова ада. Увидя Соича, проходчики притихли. Физики, геологи, электронщики, термоядерщики ждали, что скажет «Железный Ив».

Соич вышел на середину, подошел к агрегату, щупальца которого сквозь толстые плиты защиты тянулись вниз, в глубину. Отсюда производились направленные взрывы, после чего автоматы наращивали новый участок ствола.

– Почему не работает подъемник? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Я выключил, – спокойно ответил Соич. Горячий воздух обжигал легкие, он казался плотным, почти осязаемым. Соич поднял руку – ропот утих. В наступившей тишине слышалось лишь, как захлебывается в трубах, пронизывающих стенки шахтного ствола, жидкий гелий.

– Через три, от силы четыре дня мы достигнем проектной глубины, – сказал Ив Соич, – и тогда ваша миссия закончена. Вы подниметесь богатыми людьми…

– Включите подъемник! – перебил чей-то голос.

– Я удваиваю премию! – сказал Соич. Фраза прозвучала гулко – воздух был насыщен испарениями и сильно резонировал.

– Шкура дороже, – отрезал оператор.

– По местам! – закричал Соич. – Готовить взрыв.

Он шагнул к агрегату, но на пути вырос оператор. Горячая волна захлестнула Соича. Теперь, когда до цели осталось полшага, когда осталось произвести один взрыв, один-единственный… Неужели дело всей его жизни пойдет насмарку?

Уже не отдавая отчета в своих действиях, Соич размахнулся – оператор схватил его за руку и сильно дернул, Соич выхватил из кармана лучемет и направил его в бледное, отшатнувшееся лицо. Затем перешагнул через тело оператора и подошел к масляно поблескивающей установке.

Люди послушно разошлись по местам.

Несколько умелых команд Соича – и агрегат ожил. Там, внизу, под толстыми плитами защиты, споро и привычно готовился направленный ядерный взрыв – последний взрыв.

Стенки шахты вибрировали. Кажется, физически ощущалось огромное давление, которое выдерживали кессоны.

Неожиданно пол шахты дрогнул, затрясся. Слишком рано – до взрыва еще добрый десяток минут. Ствол шахты ярко засветился, будто вобрав в себя пыл развороченных земных недр.

Дохнуло нестерпимым жаром. На площадке стало светло, как днем. Люди в ужасе закричали.

– Вот она, фиалка! – покрыл вопли чей-то возглас. Этот возглас последнее, что зафиксировало сознание Ива Соича.

* * *

Гибель Акватауна и прибрежного поселка взбудоражили страну, Оппозиция докопалась, что задолго до трагических событий в редакцию самой влиятельной газеты пришло письмо, правда без подписи, в котором автор квалифицированно доказывал неустойчивость глубинной шахты, заложенной в Акватауне, на дне впадины.

Какая же сила заставила редактора спрятать письмо под сукно? Почему письму не был дан ход? Почему работы в Акватауне не только не были свернуты, но, наоборот, ускорены?

Оппозиция добилась расследования, результаты которого, однако, не были преданы гласности, что породило массу слухов и толков.

– Вы слышали о письме, в котором гибель Акватауна была предсказана за год до того, как город погиб? – спросила как-то Рина у Иманта Ардониса. – Или это письмо – пустые россказни?

– Такое письмо было.

– Вы знаете точно?

– Совершенно точно.

– Как же с ним не посчитались? – возмутилась Рина.

Имант пожал плечами.

– Пора привыкнуть к таким вещам, – сказал он.

– Каким вещам? Гибели тысяч людей, которую даже не пытались предотвратить?

– Вы ошибаетесь. Я уверен, все меры были приняты. Ствол шахты укрепили, как только могли. Но любое новое дело требует риска.

– Да зачем он, риск?

– Не рискнешь – не выиграешь.

– Возможно вы и правы, Имант, – согласилась Рина. – Я чего-то не понимаю. Чего-то очень важного.

– Я и сам когда-то думал так же, как вы, – сказал Ардонис. – Переболел, как корью, верой во всеобщую справедливость.

– Знаете, что самое ужасное, Имант?

– Что?

– Ив Соич и остальные акватаунцы погибли точно в срок, указанный в письме.

* * *

Вдова Гуго Ленца давно рассталась с коттеджем – он оказался ей не по карману. Рина снимала крохотный номер во второразрядном отеле. Она подумывала о том, чтобы вернуться к прежней специальности, но найти работу медика было непросто. Можно было обратиться к Оре Дерви – Рина была уверена, что Ора ей не откажет. Однако Рина приберегала визит в клинику святого Варфоломея на самый крайний случай.

Из газет она покупала только «Шахматный вестник».

Из прежних знакомых виделась только с Имантом Ардонисом, и то изредка, раз и навсегда пресекши попытки к сближению. Их связывала, кажется, только память о Гуго. Они говорили о Ленце, как о живом, вспоминали его привычки, любимые словечки, шутки. Ардонис рассказывал Рине, как продвигается работа по расщеплению кварков.

Однажды, едва Имант ушел, а дверь Рины осторожно кто-то поскребся. «Кошка», – решила Рина и толкнула дверную ручку.

Перед ней стояла знакомая приземистая фигура.

– Робин, – прошептала Рина.

Да, это был Робин – без нагрудного знака, помятый и какой-то увядший.

– Проходи, – сказала Рина и заперла дверь. Сердце ее забилось.

Робин еле двигался, словно в замедленной съемке.

«Энергия кончается», – догадалась Рина.

– Мне осталось существовать тридцать минут, – подтвердил Роб ее догадку.

Рина знала, что с этим ничего не поделаешь.

Существуют шариковые ручки, которые выбрасывают, когда ласта кончается: ручки сконструированы так, что зарядить их снова невозможно.

Собратьев Робина выпускали по тому же принципу. Делалось это для того, чтобы робот в своем развитии не превзошел определенного уровня. Правда, тратить свой запас энергии робот мог по-разному. В среднем запас был рассчитан на 70 лет.

Стоя перед ней, Роб как бы застывал. Теперь он чем-то напоминал Рине Будду, статую которого они видели когда-то с Гуго в музее.

– Робин, кто убил доктора Ленца? – негромко спросила Рина.

– Я знал, что ты это спросишь. Потому я здесь, хотя добираться сюда было трудно, – сказал Робин. Покачнувшись, он произнес: – Доктора Ленца никто не убивал.

– Никто? – переспросила Рина.

– Никто. Он сам убил себя.

– Не понимаю…

– Вот, – сказал Робин, протягивая Рине истрепанную записную книжку. Она принадлежала доктору Ленцу. – Посмотри. Потом я отвечу на твои вопросы. Только поспеши – у меня остается 20 минут.

Рина принялась лихорадочно листать страницы, исписанные знакомым почерком Гуго. Формулы… Идеи опытов… Отрывочные фразы…

«…Удивительный способ обуздания кварков. Проверю сегодня же. Если моя догадка правильна, на расщепление кварков потребуется энергии вдесятеро меньше, чем до сих пор думали все, в том числе и мой дорогой Имант.

Попробую ночью, не хочу откладывать. Стоит, право, не поспать ночь, чтобы увидеть, какую рожу скорчит утром Ардонис, моя правая рука, когда узнает результат».

Дальше следовало несколько строчек формул.

«Опыт крайне прост, никого не хочу пока посвящать в него. Тем более, что годится прежняя аппаратура. Рина спит… Решено, лечу…»

Рина припомнила далекую апрельскую ночь, когда, проснувшись, она не застала Гуго и ждала его, волнуясь, до рассвета, обуреваемая тревожными мыслями. А потом, угадав приближение его орнитоптера, возвратилась в спальню, легла и притворилась спящей…

Так вот куда летал он! Неисправимый честолюбец, нетерпеливый, импульсивный Гуго.

В этом весь Гуго – опыты, научная истина были для него выше всего. Как эти записи не вяжутся с рассказами Иманта Ардониса о последних месяцах его совместной работы с Ленцем! Вообще-то Имант не очень любил распространяться на эту тему, но во время последней встречи с Риной обронил такую фразу:

– Гуго, до того как ушел из жизни, сумел кое-чего добиться.

– Да, Гуго очень много работал в последние дни, – подтвердила Рина.

– Я имею в виду другое, – сказал Имант. Помолчал и добавил: – Не знаю, чем Ленц прогневил автора письма, угрожавшего ему смертью в случае, если Гуго не выполнит его требования.

– Вы хотите сказать, что Гуго выполнил требования автора письма? – спросила Рина.

– Увы, даже перевыполнил, – вздохнул Имант. – Он столько напутал в последних экспериментах, или, говоря языком письма, так ловко зашвырнул ключи, что мы до сих пор и следа от них никак не отыщем.

Рина медленно опустила записную книжку.

Робин не шевелился.

– Ты все письма разослал? – спросила Рина.

– Нет.

– Почему?

– Энергия кончилась.

– Где остальные письма?

Вместо ответа Робин распахнул на груди дверцу, на пол упала толстая пачка писем. Рина наугад подняла одно. «Рине Ленц», – тихо повторила она адрес, четко отпечатанный на конверте.

Прочесть письмо, адресованное ей Гуго, Рина не успела – Робин с грохотом упал на пол. Это был конец.

Рина опустилась на стул, закрыла глаза.

Что пишет ей Гуго? Что требует от нее? Грозит ли смертью, как всем остальным «фиалочникам»? Но разве она в силах переделать этот несчастный мир?

Наконец, решившись, Рина вскрыла письмо. Ей показалось, что письму чего-то не достает. Фиалки в конверте не было! Она машинально потрясла пакет, но оттуда ничего не выпало. Письмо было большим. Рина долго читала его, еще дольше перечитывала. Все, с чем она успела свыкнуться, рушилось. Трудно было осознать это, но нужно было действовать, действовать! Письмо, адресованное ей, Рина должна была получить еще не скоро – счастье, что у Робина так быстро иссякла энергия, и он вернулся к ней перед гибелью.

Спрятав письмо в сумочку, Рина решительно поднялась, перешагнула через распростертого Робина. Теперь она знала, что нужно делать. Прежде всего как можно быстрее разыскать Иманта Ардониса. Когда они виделись? Да, третьего дня… И Имант еще не успел… Не успел…

Последние мысли Рина додумывала уже на ходу. С того момента, как она приняла решение действовать, время необычно уплотнилось. Ей казалось, что и лента эскалатора еле ползет, и пассажиры движутся, как сонные мухи, и вагон подземки приклеился к перрону и никогда от него не оторвется… Наконец салон дрогнул, качнулся, и поезд принялся быстро набирать скорость. За стеклами замелькали убегающие назад сигнальные огни – вскоре они слились в несколько сплошных линий.

Рина поймала на себе внимательный взгляд. Она медленно повернула голову. У самого выхода сидел молодой человек. Перехватив ее взгляд, он поспешно уткнулся в газету. Да, это он вскочил вслед за ней на самую быструю ленту тротуара, бегущую мимо гостиницы, в которой жила Рина. Похоже, что это он, старательно отворачивая лицо, спешил за ней, когда Рина протискивалась в вагон. Молодчик из ведомства Арно Кампа. Ну и шут с ним – и с молодчиком, и с ведомством. Какое все это может иметь сейчас значение?

Поезд плавно покачивало на поворотах. Рина откинулась на спинку и закрыла глаза. По крайней мере пятнадцать минут можно спокойно подремать. Нет, какая уж тут дрема! В голове теснились фразы из последнего письма Гуго. И потом нужно обдумать предстоящий разговор с Имантом.

* * *

Покинув Ядерный центр, Имант Ардонис ожидал встретить кого угодно, только не Рину. Да, это она. Имант поспешно вынырнул из потока сотрудников и подошел к афишной тумбе, которую изучала Рина.

– Здравствуйте, Имант, – сказала Рина и взяла Ардониса под руку. Молодой человек с газетой, сложенной трубочкой, медленно двинулся за ними следом.

– Ради бога, придумайте что-нибудь, чтобы отвязаться от этого типа, – прошептала Рина, прижавшись к Иманту. – Хотя бы на несколько минут.

– Какого типа?

– Только не оборачивайтесь сразу. Он за нами идет, с газетой.

Болтая о пустяках, они вышли в городской сад и двинулись к площадке аттракционов. У панорамного колеса стояла очередь, Детишки толкались, весело кричали, перекликались. Пожилая билетерша – единственное живое существо в этом механическом царстве развлекательной техники, – пропустила их к освободившейся двухместной кабине.

Только пристегнувшись ремнем к сиденью, Рина вполне оценила идею Иманта: здесь по крайней мере они могли поговорить свободно.

Человек с газетой остался внизу – впрочем, он не спускал с них глаз.

Кабина поплыла кверху, из динамика полилась разухабистая музыка. Рина посмотрела вниз. Соглядатай, видимо, размышлял, что же делать дальше. Приняв решение, он спустился на садовую скамейку и развернул газету. В конце концов он не нарушил инструкцию: ему поручено не спускать глаз с вдовы Ленца, что он и выполняет неукоснительно. А то, что она решила немного пофлиртовать с этим сумрачным красавцем, бывшим заместителем Ленца… Наверно, все женщины таковы.

Они успели подняться довольно высоко, когда молодой человек с газетой решил пойти в бар погреться. Перед ними раскинулась бесконечная панорама города-спрута, города-левиафана, всепоглощающего мегаполиса, громоздящего в небо бесчисленные этажи зданий.

– Я получила письмо от Гуго, – произнесла Рина, коротко рассказала о Робине и протянула Иманту пакет.

Пока Имант читал, Рина следила за выражением его лица. Имант читал жадно, залпом глотая страницы. Медленно вращающееся колесо успело сделать почти полный оборот. В воздухе висел ребячий гомон. Из соседней кабины, нависшей над ними, кто-то, шаля, бросил цветок. На колени Рины кружась упала огненная настурция – хрупкий гонец осени.

Имант опустил руку с письмом.

– Спасибо, Рина, – произнес он, – за то, что верите мне.

– Я не опоздала?

– Не знаю, Рина. Еще не знаю. Лучше, если бы Робин пришел вчера.

– Неужели поздно?

– Сегодня утром были получены первые обнадеживающие результаты. Мы на подступах к тому, чего сумел достичь Гуго…

Они помолчали.

– Я давно подозревал, что Гуго удалось расщепить кварки, – сказал Имант, – но у меня не было доказательств. И потом, все поведение гугенота… Простите! – смешался Имант.

– Гуго любил эту кличку. И мне она нравилась, – сказала Рина, вертя в пальцах настурцию.

Итак, в ту памятную ночь, когда произошел взрыв, Гуго Ленцу удалось расщепить кварки. Впервые в истории человечества был сделан шаг в глубины микромира, доселе неведомые. Установка взорвалась, и Гуго, как это видно из письма, подвергся облучению. Но на него обрушились не обычные жесткие рентгеновские гамма-кванты, вызывающие лучевую болезнь. Медики научились бороться с нею. Это было, как догадался Ленц, нейтринное излучение. Как известно, современные физические приборы не улавливают нейтрино, мельчайшие частички, лишенные электрического заряда. Эти легчайшие частицы, названные нейтрино с легкой руки Энрико Ферми, пронизывают толщу земного шара так же легко, как луч света – тончайшую прозрачную пленку.

Чуткая Люсинда, с которой доктор Ленц общался много лет, неплохо изучила Гуго – от его умственного потенциала и до структуры нервных клеток. Потому Люсинда сумела решить необычную задачу, поставленную перед нею Ленцем. Используя вариационно-прогностические методы, она вычислила время жизни Ленца, определила отрезок времени, который остался Гуго после взрыва установки и нейтринного облучения. При этом, конечно, предполагалось, что Ленц не будет предпринимать никаких попыток к лечению и вообще будет вести себя, как лодка, отдавшаяся на волю волн.

«Я решил пожертвовать собой, чтобы спасти остальных. Поверь, Рина, я решился на это не очертя голову, а лишь после того, как пришел к выводу: нейтринное излучение, возникшее при расщеплении кварков, опасно, но убедить в этом мир невозможно. Кто мне поверит, если нейтринное излучение сейчас уловить так же невозможно, как поймать в ладони лунный свет? Предположим, что я все же выступлю и скажу, что кварки нельзя расщеплять, по крайней мере до тех пор, пока не будет найдена защита от нейтринного излучения. А что скажут фабриканты оружия, жаждущие заполучить новый вид излучения, чтобы сделать лучеметы в тысячу раз смертоносней? Да мне тут же заткнут рот, объявят сумасшедшим, упекут в клинику. Что у меня за козыри в этой игре? До тех пор, пока физики научатся ловить нейтрино, может пройти немало лет.

Нет, рано расщеплять кварки. Общество, в котором я живу, еще не созрело для этого. Наука слишком зашла вперед. Наше общество безумно – оно может само себя уничтожить, люди торопливо хватаются за одно, другое, третье, не задумываясь о последствиях. Не знаю, как изменить общество. Я ученый, а не политик. Но все равно – в наше время преступно быть пассивным…»

– Мне казалось, что для Ленца на всем белом свете существовала только физика, – задумчиво сказал Ардонис.

– Вы плохо знали его, Имант. Гуго всю жизнь был человеком с большой совестью, – произнесла Рина. – Он не мог без горечи говорить о загубленных душах Хиросимы, о японских рыбаках, попавших под радиоактивный пепел… Но Гуго всегда считал, что не дело физиков ввязываться в политику.

Ардонис разгладил ладонью конверт.

– Вы уверены, Рина, что Ленц поступил правильно? – спросил он.

– Не могу судить, но и осудить не в силах, – вздохнула Рина. – Но почему, почему он не открылся мне?

– Если бы Ленц открылся вам, случайно о его замысле могли узнать другие, и эффект свелся бы к нулю. Да и потом, разве могли бы вы сидеть, сложа руки, зная, что жизнь Гуго с каждым днем тает, как свеча?

– Не могла бы, – прошептала Рина. – Но остаток своей жизни я хочу посвятить делу, за которое погиб Гуго. Ни один человек на имеет права сидеть, сложа руки, и ждать, пока все полетит в тартарары.

Рина долго не решалась задать вопрос, мучивший ее. Наконец она спросила:

– Вы мне союзник, Имант?

– Союзник, – твердо ответил Ардонис.

– Я знала, – просто сказала Рина. – Но что же можно теперь сделать?

– Нужно, чтобы никто из физиков не сумел отыскать ключи, заброшенные Гуго Ленцем.

Рина бросила взгляд на Ардониса.

– А вам не жаль? – вырвалось у нее. Она понимала, чего стоила Ардонису эта фраза. Ардонису, для которого доселе не было ничего превыше научного честолюбия.

– Жаль, – ответил Имант, вцепившись в поручни так, что пальцы побелели. Помолчал и добавил: – У меня из головы не выходят слова Гуго о том, что цель науки – счастье людей. Иначе наука не нужна. Расщепленные кварки это страшная сила, вырванная из плена. Это оружие, равного которому еще не знал человек. Но как употребит он это оружие? И если ученому это безразлично, то он не ученый, а наемный солдат, ландскнехт, которому неважно, в кого стрелять – лишь бы деньги платили.

– Послушайте, Имант. Если бы Гуго пришел к вам и сказал, что кварки расщеплены, но тайна должна быть сохранена… Что Ленц облучился, но обнаружить излучение невозможно… Что эксперименты нужно прекратить, громогласно признать свою несостоятельность… Вы пошли бы на все это?

Ардонис покачал головой.

– Вы поверили бы Гуго? – спросила Рина.

– Нет. Я, пожалуй, решил бы, что доктор Ленц не в себе.

– И продолжали бы опыты?

– С утроенной энергией.

«Я мог бы прийти к Иманту и рассказать о моей безумно простой идее столкновении встречных пучков – приведшей к роковому результату. Нейтринное облучение? Но медики подтвердят, что я здоров. Ардонис – такой человек, который верит только машинам, приборам и объективным данным. Ардонис – фанатик науки, фанатик физики. Понимаешь, Рина, я даже не мог сослаться на Люсинду: где гарантия, что меня не обвинили бы в подтасовке, в том, что я заранее напичкал счетную машину собственной программой?..»

– Я не все сказал вам, Рина, – произнес Ардонис. – Я ведь тоже получил фиалку.

– Вы?!

– Да.

– Давно?

– Незадолго до смерти Ленца.

– Что же от вас потребовал автор?

– Свернуть опыты. Уничтожить данные экспериментов. Направить армию физиков по неверному пути.

– И вы?..

– Я не из пугливых, – пожал плечами Ардонис.

– А какое время жизни отмерил вам… он? – запнулась Рина.

– Гуго оказался неплохим прогнозистом, – усмехнулся Ардонис, – он точно рассчитал, что если я не замедлю темпы, то решающий эксперимент смогу провести в середине августа. Так оно и вышло. Опыт прошел неудачно – без Гуго все у нас валилось из рук. Я был на волоске от гибели.

– И вы мне ничего не рассказали, – упрекнула Рина.

– Вам хватало и без меня, – махнул рукой Ардонис. – Между прочим, как это ни смешно, фиалка сослужила мне добрую службу: после того как я получил анонимку, полиция, кажется, сняла с меня подозрение в том, что я шантажирую Гуго Ленца.

– Гуго, Гуго… – тихо сказала Рина. – Я поняла: он просто не мог поступить иначе.

Имант повертел в руках конверт и произнес:

– Я долго не мог понять, куда запропастилось печатное устройство Люсинды. Теперь догадался: Гуго отпечатал на нем свои письма. А потом уничтожил это устройство. Видимо, бросил его в дезинтегратор.

Рина забрала письмо Гуго и спрятала его.

– Пора, – сказала она.

Они вышли из легкой кабинки на влажный асфальт, совершенно одеревеневшие от холода. За стеклом бара-автомата мелькнуло внимательное лицо.

Рина и Имант направились по аллее к выходу. Со всех сторон, нависая над маленьким зеленым оазисом, высились серые громады зданий, похожие на химеры. Кое-где, застилая соты окон, теснились облака, заблудившиеся в городских пространствах. Но над головой оставался клочок чистого неба, вечного сияющего неба, которое не могли закрыть самые высокие здания.

Имант думал о том, что Гуго Ленц умер не напрасно. Ценой своей жизни, история которой рано или поздно станет всеобщим достоянием, он приостановил лавину. А теперь дело его, Ардониса, принять эстафету.

Content

Михановский Владимир Наумович Фиалка

Михановский Владимир Фиалка