Эрик Флинт. Горец (2001)

День первый

Хелен

Чтобы держать себя в руках, Хелен пыталась делать подкоп. Она считала это вариантом уроков мастера Тая: обрати слабость в силу . Её подгонял страх, но она заставила его укрепить ноющие руки, а не расслабить кишечник.

Шварк, шварк. У нее не было сил, чтобы жалкий обломок булыжника в ее руке оставлял в стене глубокие царапины. Стена не была особенно прочной, поскольку и сама была сложена из булыжников. Но, несмотря на все тренировки у мастера Тая, её тонкие руки и маленькие кисти все-таки принадлежали девочке, которой недавно исполнилось четырнадцать.

И что? Она все равно не могла позволить себе сильно шуметь. То и дело из-за тяжелой двери, которую ее похитители установили на входе в “камеру”, слышались их голоса.

Шварк, шварк. Слабость в силу. Корни ломают скалы. Вода и ветер побеждают камень.

Так ее учили. И отец, и мастер Тай. Реши, чего ты хочешь, и принимайся за дело, подобно текущей воде. Мягко, легко, непрерывно. Непреодолимо.

Шварк, шварк. Она понятия не имела, насколько толста стена, и даже было ли это вообще стеной. Насколько Хелен знала, она запросто могла пробивать бесконечный туннель в грунте Земли.

Похитители сдернули с ее головы мешок только тогда, когда доставили в это странное и пугающее место. Она знала только что они где-то в пределах столицы Солнечной Лиги, Чикаго. Но не знала где именно. Разве что, по ее мнению, это были Старые Кварталы. Чикаго был гигантским городом, а Старые Кварталы были подобны древним месопотамским тепе[1]. Слой на слое полуразрушенных руин. Они спустились глубоко под землю, пройдя причудливо извивающимся путем, который она запомнить не сумела.

Шварк, шварк. Просто делай это. Текущая вода победит все.

Когда-нибудь.

Работая, она временами думала об отце, а иногда — о мастере Тае. Но гораздо чаще — о своей матери. У Хелен в памяти не осталось ее лица, если, конечно, не считать виденное на голографических записях. Она погибла, когда Хелен было всего четыре года. Но воспоминание о дне, когда погибла ее мать, было постоянно живо в памяти. Хелен, испуганная, сидела на коленях у отца, а мама возглавляла безнадежную защиту конвоя от военных кораблей Хевена. Но в тот день мать спасла их с отцом.

Шварк, шварк. Работа вызывала оцепенение и в мозгу, и в теле. Большую часть времени Хелен не думала ни о чем. Она просто держала перед собой один образ: Парламентскую медаль “За Доблесть”, которой мама была награждена посмертно. С тех пор, куда бы они ни переезжали, отец всегда вешал медаль на самое видное место в доме.

Шварк, шварк. Верно, за то, что она сейчас делает, Хелен медалью не наградят. Но ей это было не важно. Не важнее, чем было матери.

Шварк, шварк. Вода течет .

Виктор

Когда он заметил человека, которого искал, Виктор Каша испытал еще один приступ сомнений и нерешительности.

И страха.

Сумасшествие. Лучший способ гарантировать себе почетное место — перед расстрельным взводом.

Неуверенность была достаточно сильна, чтобы приковать его к месту больше чем на минуту. К счастью, грязный бар был настолько забит народом и настолько плохо освещен, что его неподвижность не привлекла чьего-либо внимания.

Она безусловно не привлекла внимания человека, на которого он уставился. Виктору понадобилось не более нескольких секунд, чтобы прийти к выводу, что человек, являвшийся его целью, уже был наполовину пьян. Верно, сидевший в баре не шатался и не запинался, произнося бармену несколько слов. В этом, как и во всем остальном, Кевин Ушер тщательно контролировал себя. Но Виктор видел Ушера трезвым — изредка — и полагал, что может различить неявные признаки.

В конце концов именно это превозмогло страхи Виктора.

“Если он заложит меня, я всегда могу заявить, что он был слишком пьян, чтобы понимать, о чем шла речь. Вряд ли Дюркхейм не поверит мне — он сам достаточно острил насчет пьянства Ушера, верно?”

В тот момент, когда он пришел к такому выводу, Виктор увидел, как сидящий рядом с Ушером человек свалился со стула. Мгновением позже Виктор занял его место.

И снова заколебался. Ушер не смотрел на него. Гражданин полковник морской пехоты ссутулился над стаканом, уставившись на налитую в него янтарную жидкость. Виктор, если бы захотел, все еще мог уйти не подставляя себя.

Точнее это он так считал. Виктор забыл о репутации Ушера.

— Это грубое нарушение процедуры, — сказал человек, сидящий рядом с Виктором, не отрывая взгляда от стакана. — Не говоря уже о том, что нарушает все правила нашей профессии. Дюркхейм с тебя с живого кожу сдерет. — Ушер отпил глоток. — Ну, может быть и нет. Дюркхейм — бюрократ. То, что он знает о полевой работе, не перенапряжет мозги голубя.

В голосе Ушера не было признаков опьянения, разве только некоторая замедленность произношения. Не было признаков опьянения и во взгляде, который он наконец перевел на Виктора.

— Но что еще важнее — намного важнее , — это то, что я не на работе, а ты нарушаешь мою концентрацию.

Гневный ответ Виктора вырвался опередив рассудок.

— Мать твою, Ушер, — прошипел он. — С твоей практикой, ты сможешь пить в центре урагана не пролив ни капли.

Тонкая усмешка коснулась лица Ушера.

— Ну и ну, — протянул он. — Кто бы мог подумать? Маленький вундеркинд Дюркхейма на самом деле умеет ругаться.

— Ругаться я научился раньше, чем говорить. Поэтому я этого и не делаю.

Усмешка Ушера стала шире.

— О, как захватывающе. Еще один долистик вот-вот расскажет историю нищеты и лишений. Не могу дождаться.

Виктор усмирил свой темперамент. Он был несколько поражен тем, каких усилий это стоило, и понял, что это прорывался его страх. Виктор научился самоконтролю в шесть лет. Именно так он выжил и пробился в люди.

Пробился наверх. Но он не был уверен, что открывшийся вид ему понравился.

— Неважно, — пробормотал он. — Я знаю, что нарушаю правила. Но мне нужно поговорить с тобой, Ушер, с глазу на глаз. И я не придумал другого способа.

Улыбка исчезла с лица Ушера. Взгляд его вернулся к стакану.

— За пределами комнаты для допросов мне нечего сказать Госбезопасности. — Улыбка вернулась, очень тонкая. — А если ты хочешь отвести меня туда, тебе, черт побери, лучше поискать помощи. Не думаю, что ты справишься в одиночку, вундеркинд.

На мгновение здоровенная рука, сжимающая стакан, напряглась. При виде этого Виктор не усомнился, что потребуется не меньше отделения солдат Госбезопасности, чтобы доставить Ушера в допросную. И что половина в процессе погибнет. Пьяница он или нет, репутация Ушера внушала уважение.

— Почему? — подивился Виктор. — Ты мог бы быть сейчас гражданином генералом ГБ — гражданином генерал-лейтенантом — вместо того, чтобы быть гражданином полковником морской пехоты, усланным в эту дыру.

Губы Ушера на мгновение исказила гримаса. Возможно, полуоформившаяся презрительная усмешка.

— Мне не очень нравится Сен-Жюст, — прозвучал ответ. — И никогда не нравился, даже до Революции.

Виктор на секунду задержал дыхание, потом резко выдохнул и огляделся. Никто не прислушивался, насколько он мог судить.

— Ну, — протянул он, — ты уж точно не шибко озабочен своим здоровьем.

Губы Ушера снова дрогнули.

— Это ты о моем пристрастии к выпивке?

Виктор фыркнул.

— Если ты будешь отпускать остроты насчет главы Госбезопасности, то тебе повезет, если ты умрешь от цирроза печени.

— Я не острил. Я констатировал факт. Я презираю Оскара Сен-Жюста и никогда не делал из этого секрета. Я сказал ему это прямо в лицо. Дважды. Один раз до Революции и один после. — Ушер пожал плечами. — Похоже, так или иначе, это его не сильно задело. Отдаю должное Сен-Жюсту — он не убивает людей из-за личной неприязни. И, уверяю тебя, лично он не садист — в отличие от большинства работающих на него.

Виктор залился краской при подразумевавшемся оскорблении. Но возражать не стал, по той простой причине, что не мог. За то короткое время, что прошло после его выпуска из Академии ГБ, Виктор успел узнать, что презрение Ушера было слишком близко к правде. И, конечно, в первую очередь поэтому-то он и сидел в этой таверне, как бы опасно это ни было.

Ушер поднял стакан и отпил глоток. Судя по цвету жидкости, и по тому, что было написано в досье Ушера — очень большом досье, хотя Виктор и подозревал, что половина материалов отсутствуют — он был уверен, что это земное виски. Фактически самогон, из какой-то маленькой провинции под названием Теннеси.

Ушер покатал стакан в ладонях, изучая янтарное содержимое.

— Но я решил, что лучше мне не отсвечивать. Поэтому, со временем, я принял предложенное мне назначение в морскую пехоту и вызвался возглавить отряд, приписанный к посольству на Земле. Шесть месяцев пути, как есть, от Народной Республики. Меня это вполне устраивает. Сен-Жюста, по-видимому, тоже.

Ушер одним глотком допил содержимое стакана и поставил его на стол. Его движение было быстрым и плавным. Стакан, опустившись на столешницу, даже не звякнул.

— А теперь к делу, вундеркинд. Зачем ты здесь? Если пытаешься мня подставить, не утруждайся. Мое отношение к ГБ известно Робу Пьеру не хуже, чем Сен-Жюсту. — На мгновение в глазах Ушера блеснул ехидный огонек. — Но Пьер немного симпатизирует мне, ты не знал? Я как-то оказал ему услугу.

Глаза Ушера встретились с глазами Виктора и огонек стал еще ехиднее.

— Так что пойди поищи повышения где-нибудь еще.

Виктор начал было отвечать, но оборвал себя. Наконец появился бармен.

— Что будете? — спросил он и налил Ушеру без дополнительных просьб. Морпех был здесь постоянным посетителем.

Виктор заказал пиво и дождался, пока его подадут, прежде чем продолжить.

— Я вовсе не пытаюсь тебя подставить, Ушер. Мне нужен твой совет.

Ушер снова уставился на свой напиток. Единственным знаком того, что он расслышал слова Виктора, стала поднятая бровь. Виктор поколебался, пытаясь найти лучший способ сказать то, что он собирался сказать. Затем, содрогнувшись, он выложил напрямую.

— Дюркхейм крутит дела с мезанцами. И приспешниками их культа здесь, на Земле. С этой поганой группой, называемой “Священной Стаей”.

Молчание. Ушер несколько секунд смотрел на свое пойло, а затем, еще одним плавным движением, одним глотком выпил половину.

— И почему меня это не удивляет? — пробормотал он.

Его демонстративное безразличие вызвало новую вспышку гнева Виктора.

— Тебе что, все равно? — прошипел он. — Во имя…

— А! Стоп! — Ушер ехидно ухмыльнулся. — Не говори, что вундеркинд собирался воззвать к божеству. Это же суеверие, гражданин.

Виктор сжал челюсти.

— Я собирался сказать “во имя Революции”, — неубедительно закончил он.

— Конечно-конечно. — Гражданин полковник подался вперед, подчеркивая свои слова. — Бедный, бедный вундеркинд. Ты только что обнаружил, что на безукоризненном знамени Революции завелось несколько пятен. — Он отвернулся, ссутулился и снова поднес стакан к губам. — Почему Дюркхейм не должен привечать отбросы вселенной? Все остальное он уже делал. Госбезопасность уже запачкалась настолько, что еще немного грязи даже не будет заметно.

Виктор снова покраснел при оскорблении; и снова не возразил.

Ушер начал было допивать виски, но сделал паузу. Очень короткую паузу. Когда он поставил опустевший стакан на стол, Ушер очень мягко произнес:

— Ты знал, что за тобой следят?

Виктор был поражен, но сохранил достаточно самообладания, чтобы не повернуть головы.

— Дерьмо , — прошипел он, моментально расставаясь с решимостью избегать бранной лексики.

На лицо Ушера вернулась тонкая улыбка.

— Будь я проклят. Действительно верю, что ты искренен, вундеркинд. Не знал, что такие еще остались. Как хорошо ты держишь удар?

Непоследовательность вопроса сбила Виктора с толку.

— А?

— Не важно, — пробормотал Ушер. — Если не знаешь, сейчас выяснишь.

* * *

Следующие полминуты полностью смазались в сознании Виктора. У него остались только фрагментарные воспоминания:

Яростно ревущий Ушер, практически каждое его слово — бранное. Посетители бара, отшатывающиеся подальше. Он сам, парящий в воздухе и приземляющийся на спину. Снова взлетевший — каким-то образом — и летящий на стол. Искажённое гневом лицо Ушера, продолжающего изрыгать брань.

И больше всего:

Боль, и кулаки Ушера. Большие кулаки. Боже, как же силен этот ублюдок! Попытки Виктора отразить его удары были столь же безнадежными, как попытки котенка разжать челюсти мастиффа.

Но он не терял сознания полностью. И какой-то частью мозга, посреди этого хаоса, понимал, что Ушер на самом деле не пытается убить его. И даже не пытается нанести ему серьезных травм.

И это было хорошо, поскольку после нескольких первых секунд у Виктора не осталось сомнений, что Ушер мог бы стереть его в порошок. Эта часть его репутации, в конце концов, не была выдумкой революционной мифологии. Несмотря на ужас момента, какая-то часть Виктора пела осанну.

Адмирал и посол

Эдвин Юнг был высок и худощав. Форма контр-адмирала Королевского Флота Мантикоры — едва удерживающаяся на грани дозволенного официальными предписаниями после ухищрений и украшательств портного — сидела на нем идеально. Четкие черты лица и длинные, тонкие пальцы вполне завершали образ офицера-аристократа. Как и расслабленная, вальяжная манера, в которой он сидел в кресле за большим столом своего кабинета.

С первого же взгляда кто угодно знакомый с тонкостями устройства мантикорского общества принял бы адмирала за представителя аристократии — и при этом аристократии высокого ранга. Капитан-разведчик, сидевший по другую сторону стола, считал маленький, со вкусом неброский значок, объявлявший о членстве Юнга в Консервативной Ассоциации, на деле совершенно излишним.

Значок, кроме того, нарушал установления Флота, но адмирал явно не беспокоился, что его могут вызвать на ковер за ношение значка с формой. На Земле единственным мантикорским официальным лицом, которое превосходило его рангом, был посол Хендрикс. Так уж случилось, что посол Мантикоры в Солнечной Лиге находился в одной комнате с адмиралом и капитаном, стоя у окна. И так уж случилось, что у посла на лацкане был такой же значок.

Однако глаза капитана разведки были сфокусированы не на значке. Они были сфокусированы на адмиральской шее. Шея была длинной, тонкой и гибкой. В полном соответствии с происхождением и породой адмирала Юнга.

Капитан был вполне уверен, что легко может ее сломать.

Хотя он не стал бы этого делать, разве только в качестве побочного эффекта. Капитан уже обдумал — и отверг — несколько разнообразных способов сворачивания шеи адмиралу. Но все они были слишком быстры. В первую очередь капитан хотел ощутить удовольствие, раздавливая дыхательное горло адмирала, медленно и методично.

В конце концов, конечно же, позвонки треснут. Раздробленные осколки разрушат спинной мозг и докончат дело. Скорее всего слишком быстро, поскольку капитан был невероятно сильным человеком и не мог припомнить, когда бы еще он был в таком гневе. Но…

Капитан сдержал свою ярость. Усилие было достаточно тяжким, чтобы он уловил только несколько последних слов адмирала, подводящего итог.

— … и я уверен, что вы согласитесь, капитан Зилвицкий. Как только у вас будет шанс подумать в более спокойном и более рациональном состоянии.

Ушами, в которых все еще гремели удары его собственного сердца, капитан услышал голос вступившего в разговор посла:

— Да. Им просто незачем причинять вред вашей дочери, капитан. Как вы сами заметили, это будет из ряда вон выходящим даже для хевов. Как есть, это жестокое и отчаянное деяние выходит далеко за рамки обычной разведывательной работы.

Угловатое тело капитана не шелохнулось в кресле, его мощные ладони продолжали стискивать подлокотники. Только его глаза повернулись, обратив взор на пухлую фигуру посла Хендрикса.

Взгляд капитана лишь на мгновение остановился на двойном подбородке Хендрикса. Он уже пришел к выводу, что слой жира на шее посла ничуть не помешает удавить и его. Однако предпочел бы применить пару-тройку приемов, однозначно запрещенных в спортивной борьбе. Запрещенных не без причины, ибо их применение приводило к повреждениям внутренних органов. По мнению капитана туша Хендрикса выглядела бы гораздо лучше с текущей из каждого из ее естественных отверстий кровью.

Он заставил себя оставить эти мысли и вернуть внимание словам посла.

— … не могу поверить, что ГБ свихнулось настолько, чтобы провернуть нечто подобное. Прямо накануне прибытия на Землю адмирала Парнелла!

Адмирал Юнг кивнул.

— Их ожидает худший за всю историю провал в отношениях с Солнечной Лигой. Последнее, что им нужно, так это усугубить его убийством четырнадцатилетней девочки.

Даже для него самого голос капитана звучал хрипло и сдавленно.

— Повторяю, — прорычал он, более не утруждая себя воинскими формальностями, — что это операция не хевов. Или, даже если и их, то проведенная самовольно, без официальной санкции. Нет никакого способа предсказать, что могут сделать люди, захватившие Хелен. Мне нужна свобода действий, чтобы начать расследование…

— Достаточно, капитан Зилвицкий! — отрезал посол. — Решение принято. Конечно, я понимаю вашу озабоченность. Но, по крайней мере в текущий момент, все наше внимание должно быть сосредоточено на возможностях, которые нам предоставляет прибытие на Землю адмирала Парнелла. Как профессиональный офицер разведки, а не как обеспокоенный отец, уверен, вы с этим согласитесь. Мы достаточно легко сможем переиграть хевов с этим их отвлекающим маневром. Чего мы не должны позволить, так это на самом деле отвлечь нас.

— И следите за своими манерами, — проворчал Юнг. Адмирал откинулся в кресле еще сильнее, едва не падая. — Я пока что смотрел сквозь пальцы на ваше поведение, поскольку ситуация очень личная. Но вы являетесь флотским офицером, капитан. Поэтому делайте, что сказано — и держите себя при этом в рамках.

На мгновение, капитан едва не кинулся через стол. Но дисциплина и самоконтроль остались при нем. И, через несколько секунд, только укрепились.

Удержало его на месте скорее всего простое осознание: попасть под арест, хотя бы даже домашний, за нарушение дисциплины было надежнейшим способом упустить и без того шаткий шанс его дочери выжить.

Это осознание подвигло его на окончательное решение. Вытащить Хелен, чего бы это ни стоило. И к дьяволу все прочее.

Эта мысль впервые с момента похищения его дочери вернула Антону Зилвицкому подлинное хладнокровие. Она как будто опрокинула на его ярость ведро ледяной воды и восстановила обычный для него последовательный стиль мышления.

“Все по порядку, — твердо сказал он сам себе. — Убирайся отсюда ко всем чертям, прежде чем они догадаются ограничить твою свободу передвижения”.

Он резко поднялся и отсалютовал.

— Как прикажете, адмирал. Я отправлю сообщение похитителям из собственной квартиры. С вашего позволения. Думаю, так будет лучше.

— Да, — согласился посол. — Если вы отправите его отсюда, или из своего кабинета, они могут что-нибудь заподозрить. — Он даже сумел добавить в голос теплоты. — Хорошая мысль, капитан. Мы с адмиралом вполне уверены, что это рассчитанная на долгий срок игра хевов с целью создания канала дезинформации. Их должно успокоить, если их контакт с вами будет выглядеть совершенно частным.

Произнес он это в манере старого разведчика, поздравляющего новичка с успешным решением простой задачи. Учитывая обстоятельства, капитан Зилвицкий едва не расхохотался. “Старым разведчиком” являлся капитан. А Хендрикс знал только приемы, которым он, как амбициозный аристократ, научился на мантикорской политической арене. Да, эта арена была сложна и прихотлива, но все-таки представляла собой место намного менее беспощадное чем те, в которых уже много лет отирался Зилвицкий.

Но он не позволил себе выказать никаких признаков презрения. Просто вежливо кивнул, поклонился и вышел из комнаты.

Антон

Чуть позднее, когда он вошел в свою квартиру, Зилвицкий обнаружил Роберта Тая по-прежнему сидящим в позе лотоса в центре гостиной. Похоже, мастер боевых искусств не пошевелился с тех пор, как капитан покинул его этим утром. У Тая был свой собственный способ обуздания гнева.

Мастер поднял бровь. Зилвицкий покачал головой.

— Примерно как я и предполагал, Роберт. Эти придурки купились. И они настолько увлечены пропагандистским штормом, который обеспечат свидетельства Парнелла о хевенитском режиме, что не хотят заниматься более ничем. Поэтому мне было приказано следовать инструкциям похитителей.

Секунду Тай изучал капитана. Затем на его лице обозначилась легкая улыбка.

— А вы явно не намерены подчиниться.

Единственным ответом Зилвицкого было приглушенное фырканье. И он, в свою очередь, внимательно взглянул на знатока боевых искусств.

Роберт Тай был первым, с кем Антон связался, обнаружив похищение Хелен, когда прошлым вечером вернулся в свою квартиру. Капитан не до конца понимал, почему так поступил. Он действовал под воздействием импульса, а Антон по натуре и привычкам не был импульсивным человеком.

Размышляя, Антон медленно уселся на рядом стоящий диван. Они с Хелен провели на Земле немногим более четырех лет. Из-за своей службы во Флоте, Антон жил довольно-таки бродяжьей жизнью и его временами беспокоило, как это сказывается на Хелен. Ребенку непросто часто менять школы и друзей.

Но дочь, к его удивлению, отнеслась к объявленному переезду в Чикаго с энтузиазмом. Хелен, вслед за своей матерью, начала изучать боевые искусства в возрасте шести лет. И по своему обыкновению — в этом она пошла в отца — Хелен изучала не только сами искусства, но и их подноготную. Для нее Чикаго означало только одно: возможность поучиться у одного из самых легендарных мастеров боевых искусств галактики.

Антон боялся, что Тай не возьмет в ученики маленькую девочку. Но мастер принял ее с готовностью. Как однажды он признался Антону, в его возрасте присутствие детей приносит комфорт. А за прошедшие годы сенсей Хелен стал членом их маленькой семьи. Скорее дедушкой, чем кем-то еще.

— Вы уверены, что хотите участвовать в этом, Роберт? — внезапно спросил он. — Я не уверен, что поступил правильно втянув вас. Что бы мне не пришлось делать, это скорее всего будет…

— Опасным? — с улыбкой предположил Тай.

Антон хмыкнул.

— Я собирался сказать “незаконным ”. Совершенно незаконным.

Мастер слегка пожал плечами.

— Это меня не волнует. Но вы уверены, что ваше начальство заблуждается?

Зилвицкий стиснул зубы. Его и без того квадратное лицо сейчас выглядело цельным стальным кубом.

— Поверьте, Роберт. Такое решительно не в характере разведки хевов. И они этим ничего не выигрывают.

Выражение его лица изменилось. Стало не столько мягче, сколько более задумчивым.

— В силу того, какой пост я занимаю в мантикорской разведке, я все равно не знаю ничего, что было бы действительно полезно хевам. Уж во всяком случае точно ничего такого, что могло бы окупить настолько рискованный гамбит. — Он провел рукой по колену, как будто отгоняя муху. — По мнению адмирала, это долговременная операция, нацеленная на то, чтобы превратить меня в постоянный канал дезинформации. Что, наверное, является самой большой глупостью из всех, что за свою жизнь выдал этот глупец.

Мастер слегка склонил голову набок, тонко указывая капитану на то, что ход его мысли ускользнул от Тая.

— Роберт, причина того, что теория адмирала представляет собой чушь, состоит в том, что по самой природе вещей долговременные кампании дезинформации требуют определенной стабильности. Для такой кампании требуется время — много времени. Вы не можете заставить своего двойного агента вдруг начать заваливать его собственную разведку “информацией”, которая выглядит странно и противоречит другим источникам. Это делается осторожно и ненавязчиво. Постепенно добавляя по кусочку информации за раз, пока — через месяцы, а чаще годы — не создастся искаженное восприятие реальности, причем так, что никто не будет знать, когда и как это произошло.

— Хорошо, это я могу понять.

Зилвицкий запустил пятерню в свои коротко остриженные жесткие черные волосы.

— Похищение дочери человека и использование ее в качестве рычага давления настолько далеко от понятия “стабильная ситуация”, насколько только можно себе вообразить. Даже если отец полностью пойдет на поводу у похитителей, ситуация будет невозможной. Хотя бы только из-за беспокойства он поведет кампанию слишком быстро и провалится. Не говоря уже о том, что на чужой земле, где вы не можете просто засунуть пленника в тюрьму, удерживать его в течении долгого времени сложно. А придется, ведь при таких обстоятельствах отец будет регулярно требовать доказательств того, что его ребенок жив и здоров.

При всей тщательности, с которой капитан контролировал свою речь, нетерпение заставило его вскочить на ноги.

— Можете говорить о хевах что угодно, Роберт, но они не дураки. Такое дело совершенно не в их духе по сотне различных причин.

— Так что нам теперь делать?

— Я начну со своих знакомств в полиции Чикаго, — прорычал Зилвицкий, подошел к столу и уставился сверху вниз на лежащий на нем клочок бумаги. На его лице появилась холодная, практически жестокая ухмылка.

— Нет, ну видано ли? Настоящая записка похитителей ? — последовал жесткий смешок. — Профессиональная разведка! Господи Боже, то, что Хендрикс знает на эту тему, может уместиться на булавочной головке. Или в его собственной голове.

Хищная ухмылка стала шире.

— По-видимому, эти так называемые “профи” в жизни не слышали о современной криминалистической экспертизе. Что не в последнюю очередь заставляет меня думать, что это дело рук не хевов.

Взгляд Зилвицкого переместился на входную дверь. Ту самую дверь, которую вчера днем кто-то сумел открыть не оставив никаких следов взлома.

— Все в этой операции указывает на любителей, которые перехитрили сами себя. Масло, смешанное с водой. Архаичная записка. Однако сигнализация на двери обойдена без труда.

Идиоты, — тихо сказал он. — Им лучше было бы просто выжечь ее. С современной дверью такое потребовало бы некоторого времени. Но так они могли с тем же успехом оставить еще одну записку, в которой крупными буквами было бы написано: “работа засланца ”. Кто бы они ни были, у них в соучастниках явно кто-то из обслуживающего персонала комплекса. В течении двадцати четырех часов, если действовать быстро — а они будут действовать быстро — полицейские Чикаго смогут предоставить мне данные на всех работающих в этом комплексе вместе с результатами экспертизы. Не думаю, что будет так уж трудно сузить круг подозреваемых до очень небольшого списка.

— А полиция пойдет на такое сотрудничество?

— Думаю да. Во-первых, они мне кое-что задолжали. Во-вторых, у них есть свое отношение к похитителям детей, и оно обычно побуждает их на некоторую забывчивость в отношении правил.

Его взгляд вернулся к лежащей на столе записке. Настоящей записке, написанной человеком на настоящей бумаге. Капитан снова издал смешок:

— Профессиональная разведка!

День второй

Хелен

Поначалу Хелен собиралась оставлять осколки, которые она использовала для рытья, лежать в открытую среди того мусора, что наполовину заполнял камеру. Но вскоре она поняла, что если похитители устроят осмотр камеры изнутри, то обязательно заметят следы недавнего использования этих осколков.

Не то, чтобы такой осмотр был очень ожидаем. Насколько она могла судить, похитители были настолько высокомерны, что, по-видимому, даже не рассматривали возможность того, что четырнадцатилетняя девочка может попытаться помешать исполнению их планов.

У Хелен не было случая присмотреться к похитителям после первых нескольких секунд, когда они вломились в квартиру и схватили её. После этого ей сразу же накинули мешок на голову и, каким-то образом оставшись незамеченными, вынесли из гигантского комплекса. Как они провернули этот трюк, осталось для Хелен загадкой, поскольку для уроженца Мантикоры плотность населения в комплексе казалась ошеломительной. Из событий первого ужасного часа она сделала вывод, что похищение было тщательно спланировано и осуществлено при содействии кого-то из обслуживающего персонала комплекса.

Когда они спустились под землю, им в конце концов пришлось снять мешок. Хелен не думала, что это входило в первоначальный план, но быстро выяснилось, что без этого не обойтись — разве только они собирались нести её. Опора под ногами в подземном лабиринте была столь коварна, что, пока на Хелен был мешок, она постоянно спотыкалась. Похитители несколько раз разражались в её адрес ругательствами и тычками, пока наконец не смирились с неизбежным и не сняли мешок.

Досада похитителей была ещё одним знаком беспечности, скрывавшейся за показным высокомерием. При всей очевидной скрупулезности планирования похищения о подобных мелких препятствиях явно не подумали. После тщательного штудирования Хелен военной истории — она твердо была намерена пойти по стопам родителей и поступить на службу во Флот — она видела в этом классические признаки противника, который был слишком самодоволен и не удосуживался задуматься, что может предпринять враг. Или даже просто понять, что Клаузевиц в древности назвал неизбежным “трением войны”.

Но, хотя мешок и сняли, она получала тычок, как только пыталась скосить взгляд в сторону похитителей. И с того момента, как её засунули в эту камеру, всякий раз принося еду, похитители требовали, чтобы она встала лицом к стене. Если верить книгам, это было добрым знаком. Похитители, которые не хотят, чтобы их можно было узнать, не собираются тебя убивать.

Во всяком случае так гласила теория. Однако Хелен не слишком на неё полагалась. Она все еще не знала кто её похитители и зачем она им. Но в одном она не испытывала ни малейших сомнений: они убьют её без колебаний, как насекомое. Верно, в свои четырнадцать она вряд ли могла считаться экспертом по человеческому злодейству. Но, хотя бы по тому, как ее похитители двигались, было достаточно очевидно, что они считают себя отдельной породой. Она мало что увидела у них в лицах, но не упустила особую походку, которой все они передвигались. Как у леопардов, красующихся перед овцой.

Их было четверо: двое мужчин и двое женщин. Хелен успела заметить, что они были достаточно похожи друг на друга, чтобы решить, что они родственники. Но теперь, когда она могла спокойно это обдумать, Хелен в этом усомнилась. Похитители не старались помалкивать в её присутствии по простой и разумной причине: они говорили на своем языке. Хелен его не знала, но, похоже, опознала языковую группу. Многие фразы напоминали старый белорусский, на котором все ещё говорили в некоторых сельских районах грифонского плоскогорья. Она была практически уверена, что похитители говорят на производном от одного из славянских языков.

А если так, то существовала неприятная возможность. Отец как-то рассказывал ей, что “суперсолдаты”, бывшие в самом центре ужасной Последней Войны, изначально были выведены в украинских лабораториях. Предположительно, все “суперсолдаты” погибли в тех войнах. Но отец сказал, что некоторые выжили. И по прежнему таились где-то в великом человеческом океане, который представляла собой домашняя планета человечества.

По всем свидетельствам, те “суперсолдаты” ставили прочих людей не выше вьючных животных. Или игрушек для развлечения.

Или насекомых…

Последняя мысль вызвала чувство специфического утешения. Хелен осознала, что следует древней стратегии одного из самых успешных видов живности Земли. Как и таракан, она найдет безопасность в стене.

Губы её изогнулись в улыбке и она вернулась к рытью.

Виктор

Дюркхейм пришел навестить Виктора в больницу. Как обычно, глава подразделения Госбезопасности при Хевенитском посольстве на Земле был краток и резок.

— Ничего действительно серьезного, — пробормотал он. — Впечатляющая коллекция синяков и ссадин, но ничего худшего. Тебе везет.

Дюркхейм был худ до грани истощения. Его костлявое лицо со впалыми щеками возвышалось на длинной, тощей шее. Стоя у подножия цистерны быстрого заживления и смотря на него сверху вниз, гражданин генерал ГБ напоминал Виктору не что-нибудь, а виденную как-то голограмму грифа, сидящего не ветке дерева.

— Итак, что произошло? — спросил он.

Ответ Виктора последовал без колебаний.

— Я только пытался побудить Ушера бросить пьянство. Это вредит нашему имиджу здесь. Я не представлял…

Дюркхейм фыркнул.

— Глупые новички! — Однако гнева в его голосе не было. — Оставь Ушера в покое, юноша. Честно говоря, лучшее, что он мог бы для всех сделать — это просто упиться до смерти.

Он оперся похожей на когтистую лапу рукой на край цистерны и наклонился над ней. Теперь он действительно походил на падальщика.

— Ушер все еще жив только по той причине, что он Герой Революции — детали не важны — а Роб Пьер временами склонен к сентиментальности. Вот и всё . — И прошипел: — Ты понял?

Виктор сглотнул.

— Да, сэр.

— Хорошо. — Дюркхейм выпрямился. — К счастью, Ушер держит рот на замке, так что нет причин что-либо предпринимать. Не думаю, что он проживет больше года или около того — не при том, в каких объемах он хлещет виски. Поэтому отныне просто держись от него подальше. Это приказ.

— Да, сэр. — Но Дюркхейм уже выходил в дверь. Как обычно, наблюдая за ним, Виктор испытывал некоторое изумление. При всей скелетообразности облика Дюркхейма и угловатой неуклюжести его походки, офицер ГБ ухитрялся передвигаться очень быстро.

Виктор едва не рассмеялся. Движения локтей Дюркхейма при ходьбе напоминали взмахи крыльев грифа. Но Виктор удержал юмор под контролем. Он был не настолько наивен.

Дюркхейм быть может и питался падалью, но все-таки был хищником, и очень опасным. В этом Виктор нисколько не сомневался.

* * *

Из больницы его выпустили три часа спустя. Было уже слишком поздно, чтобы отправляться в посольство, поэтому Виктор решил вернуться в свою квартиру. Она располагалась в недрах огромного, возвышающегося над городом комплекса, в котором Народная Республика Хевен снимала ряд квартир для персонала посольства. К сожалению, комплекс располагался на восточной окраине города на насыпи из мусора, которая с течением веков медленно отвоевывала километр за километром у озера Мичиган. Надо сказать, то был престижный район, но чтобы туда попасть потребуется долгое путешествие по лабиринтоподобной системе общественного транспорта Чикаго. Больница находилась на краю Старых Кварталов, неподалеку от таверны, которая была любимым местом попоек Ушера.

Виктор вздохнул. И это значит…

Не то, чтобы у Виктора были какие бы то ни было предубеждения против толп бедных иммигрантов, роившихся в Старых Кварталах и запруживавших общественный транспорт в их окрестностях. По правде говоря, он чувствовал себя комфортнее в толпе, чем среди элиты Лиги, с которой общался на частых общественных приемах в посольстве. Жители Старых Кварталов напоминали ему людей, среди которых он вырос в долистских кварталах Нового Парижа.

Но, в конце концов, была и причина по которой Виктор столь упорно бился за то, чтобы вырваться из этих кварталов. Была она и у того, что он без большого энтузиазма относился к идее провести час в тисках транспортной сети. Столица Солнечной Лиги любила хвастать своей системой общественного транспорта. Однако Виктор заметил, что элита Чикаго ею никогда не пользовалась.

“И что в этом нового?” Он утешил себя мыслью о неизбежном приближении революции в Солнечной Лиге. Виктор пробыл на Земле достаточно, чтобы разглядеть под поверхностным глянцем гниль.

Не более пяти минут спустя того, как он заставил себя присоединится к толпе, заполнявшей одну из транспортных капсул — хорошее название для этих штук, подумал он, — Виктор почувствовал, что к нему кто-то прижимается.

Как и все остальные Виктор стоял. Ему как-то говорили, что изначально капсулы делали с сиденьями, но из капсул используемых в районе Старых Кварталов их давным-давно убрали из-за количества набивавшегося туда народа. Виктор был относительно небольшого роста, обычного для хевенитов, выросших на долистской диете, но все равно выше большинства иммигрантов из Старых Кварталов.

Он опустил взгляд. К нему столь тесно прижималась — слишком тесно, даже с учетом забитости капсулы — молодая женщина. Судя по смуглой коже и чертам лица ее предками были выходцы из южной Азии, как и у существенной части популяции иммигрантов Чикаго. Даже если бы не похотливая улыбка, светившаяся на поднятом к нему лице, по её костюму он бы понял, что она — проститутка. Где-то в туманных глубинах времени происхождение её платья восходило к сари. Но данная версия должна была подчеркивать гибкие конечности и чувственный живот женщины.

Для Старых Кварталов ничего необычного. Виктор потерял счет тому, сколько раз с момента его прибытия на Землю, меньше года назад, ему предлагали себя. Как и обычно он покачал головой и пробормотал отказ. Из классовой солидарности, как минимум, Виктор никогда не был груб с проститутками. Поэтому отказ был вежливым. Но при этом все равно твердым.

Поэтому его удивило то, что она продолжала настаивать на своем. Теперь женщина практически обняла его, высунула язык и поболтала им в воздухе. Увидев верхнюю поверхность языка, Виктор окаменел.

“Вспомни о дьяволе”. Генные инженеры Мезы всегда маркировали своих рабов таким образом. Маркировка служила той же цели, что и клейма или татуировки рабовладельцев прошлого, но была совершенно неудаляема. Разве только вместе с языком. На самом деле метка была частью плоти, была выращена во время развития генинженерного эмбриона. По техническим причинам, которых Виктор не понимал, вкусовые сосочки легко поддавались использованию в таком качестве.

Напряжение его происходило отчасти из-за отвращения, но в основном из-за откровенного гнева. Если и была во вселенной непристойность большая чем Меза и “Рабсила Инкорпорейтед”, Виктору о том было неизвестно. “Но, — напомнил он себе, — эта женщина сама была жертвой этих чудовищ”. Поэтому Виктор использовал гнев, чтобы подавить отвращение. Он повторил отказ — еще более твердо — но на этот раз с очень дружелюбной улыбкой.

Не помогло. Теперь женщина прижалась губами к его голове, как будто для поцелуя.

— Заткнись, вундеркинд, — прошептала она. — Он собирается поговорить с тобой. Сойди на пересадке у Джексона и иди за мной.

Виктор от напряжения был зажат, как доска.

— Бог мой, — прошептала она. — Он был прав. Ты совсем еще ребенок.

Антон

Хмурый вид лейтенанта полиции Чикаго сделал бы честь Зевсу.

— Предупреждаю тебя, Антон. Если мы начнем находить валяющиеся по комплексу мертвые тела, я арестую тебя в мгновение ока.

Взгляд Зилвицкого не отрывался от пакета, который ему протянул лейтенант.

— Не волнуйся об этом, Мохамед. Мне лишь нужна информация, вот и все.

Лейтенант Мохамед Хоббс секунду разглядывал собеседника. Потом Роберта Тая, сидящего на полу в квартире Зилвицкого. Затем кибернетическую консоль, задвинутую в угол. Даже с первого взгляда было очевидно, что возможностями эта консоль намного превосходили все то, что обычно можно встретить в частном жилище.

На мгновение темное лицо Хоббса потемнело еще сильнее. Затем, слегка вздохнув, он проворчал:

— Просто помни. Мы на многое пошли ради тебя, Антон. Как минимум полудюжине человек, считая и меня, понадобится удача, чтобы отделаться только потерей пенсии.

Мантикорский офицер наконец оторвал взгляд от пакета и кивнул.

— Я понимаю, Мохамед. Никаких трупов. Ничего, на самом-то деле, способного поставить полицию в неудобное положение.

— Вроде наплыва в больницы людей с переломами, — буркнул полицейский. Его взгляд снова вернулся к Таю. — Или с чем похуже.

Тай вежливо улыбнулся.

— Кажется, вы не понимаете суть моего искусства, лейтенант Хоббс.

Мохамед фыркнул.

— Оставьте это туристам. Я видел ваши соревнования, сенсей. Даже с соблюдением правил выглядит достаточно страшно.

Он ткнул пальцем в Зилвицкого.

— А этот? Не припомню его сидящим в позе лотоса и обдумывающим сущность бытия. Но я хожу с ним в один спортзал и видел , как он выжимает от груди вес больший, чем то, о чем мне хотелось бы помечтать.

Полицейский выпрямился и расправил плечи, как будто сбросив с себя какой-то груз.

— Ладно, достаточно, — пробурчал он, развернулся и направился к двери. — Только помни: никаких трупов и никаких калек.Прежде чем дверь успела закрыться, Зилвицкий уже сидел за консолью. В течении нескольких секунд он загрузил результаты полицейской экспертизы и с головой ушел в данные, проплывающие по экрану.

Виктор

Виктор никогда раньше не бывал внутри Старых Кварталов. Ему достаточно часто случалось огибать их по краю, или пересекать в капсуле общественного транспорта. Но он в первый раз на самом деле шел по их улицам.

Если это можно было назвать “улицами”. Планировщики городов, следуя тенденциям жаргона всех гуманитарных наук, говоря о магистралях зачастую предпочитали термин “артерии”. Этот эвфемизм, примененный в отношении Старых Кварталов, вовсе не был эвфемизмом. За исключением того, что они в сечении были квадратными, а не круглыми, а также того, что по ним двигались люди, а не кровяные тельца, система “улиц” была столь же сложной, разветвленной, извилистой и трехмерной, как и система кровеносных сосудов живого организма. Даже на самом деле более сложной, поскольку четкое деление на артерии и вены здесь отсутствовало.

Виктор безнадежно потерял ориентацию уже через несколько минут. За такое короткое время ведущая его женщина успела протащить его по большему числу улиц, чем он мог запомнить — а также четырем лифтовым переходам и трем гигантским подземным “площадям”, забитым киосками и магазинчиками, а еще раз она жизнерадостно пересекла помещение, где проводилась какая-то лекция или общественное собрание, и вышла через заднюю дверь, расположенную возле туалетов. Единственная логика в ее маршруте, которую смог уловить Виктор, состояла в том, что “улицы” становились все уже, потолки — все ниже, а искусственное освещение — все хуже.

“По крайней мере, не надо бояться, что за нами проследят”.

Как если бы он произнес эту мысль вслух, идущая впереди женщина склонила голову к плечу и сказала:

— Видишь? Вот как это делается. — Она гортанно рассмеялась. — А если кто-то спросит, ты просто хотел перепихнуться. Кто сумеет доказать обратное?

Внезапно, она остановилась и повернулась к нему. Движение было столь резким, что Виктор едва не налетел на нее. Он сумел вовремя остановиться, но они теперь стояли нос к носу. Ну… нос к макушке. Как и большинство мезанских генетических рабов, за исключением линий, предназначенных для физического труда или для боя, женщина была очень малорослой.

Она ему улыбнулась. Улыбка в целом была похожа на профессиональную мимику, которую она изображала в транспортной капсуле, но в ней было больше настоящих эмоций. В основном юмора.

Как и любой из серьезных, посвятивших себя делу молодых людей, не страдающих особой самовлюбленностью, Виктор заподозрил, что юмор был направлен на него. Женщина немедленно подтвердила его правоту.

— Не обязательно даже притворяться, — радостно заявила она. — Конечно, если захочешь чего-то особенного, придется заплатить дополнительно. Разве только это будет что-то слишком особенное, на что я не соглашусь.

Виктору понравилась ее улыбка. Она была почти дружеской, в распутном стиле. Но он все равно выдавил из себя еще один отказ.

— Жаль. Тебе бы понравилось, а мне бы пригодились деньги. — Она посмотрела на него с любопытством. — Уверен? — Улыбка стала еще распутнее. — Может быть со связыванием? Хотя… — последовал гортанный смешок. — … нельзя сказать, чтобы ты не был уже завязан узлом.

К счастью, Виктору не пришлось придумывать на это подходящий ответ. Женщина просто пожала плечами, повернулась и пошла дальше.

Они еще несколько минут следовали все таким же запутанным маршрутом. Через две минуты Виктор заметил, что вполне уверен, что они уже стряхнули любой хвост, какой им только могли прицепить у больницы.

Фыркнув, женщина ответила:

— А кто пытается? Это дорога туда, где я живу, вундеркинд. — И снова с гортанным смешком. — Я не занимаюсь стряхиванием тех хвостов.

Смешок перешел в откровенный смех. Следующую минуту или около того, ведя его по запруженным “артериям”, женщина наглядно демонстрировала ему стряхивание своего хвоста. Задолго до того, как она закончила, Виктор искренне пожалел, что отказался.

“Сперва дело! Помни о дисциплине!”

Но мысли свои он оставил при себе. Он прекрасно представлял себе её реакцию, а также распутную улыбку и смешок, которые её сопроводят.

* * *

Оставшееся время их путешествия Виктор провел просто глазея на окружающее. Старые Кварталы Чикаго — или “Петля”, как их иногда по непонятным причинам называли[2] — были знамениты от края до края Солнечной Лиги.

Печально знамениты, если быть точнее, как и прочие иммигрантские поселения в человеческой истории. Рассадник порока и беззакония, безусловно. В Петле можно купить все. Но была у этого места и аура очарования. Художников, писателей и музыкантов в обилии можно было встретить во множестве таверн и кофеен Старых Кварталов. (С настоящим кофе — истинно земных сортов. Виктор однажды его попробовал, но ему не понравилось. В этом, как и во многом другом, серьезный юный революционер, вышедший из трущоб Нового Парижа, был консервативнее любого декадентствующего элитиста.) Художники были исключительно “авангардистами”, и доказательством того была их бедность. Писатели в основном писали стихи и доходы их были примерно такими же. Музыканты же, с другой стороны, зачастую зарабатывали вполне неплохо. Если не считать оперы, Петля была центром музыкальной ночной жизни Чикаго.

Богатые или бедные, подвинутые на культуре завсегдатаи Старых Кварталов мегаметрополиса соседствовали с куда более опасной братией. За века Петля стала центром для криминальной элиты Солнечной Лиги, а также для всех разновидностей политических радикалов.

Чикаго притягивало их всех как магнит, со всей гигантской, расползающейся Солнечной Лиги. Но, поскольку респектабельное общество Лиги в целом отказывалось признавать существование широко распространившихся нищеты и преступности, бюрократы, бывшие истинной политической властью Лиги, присматривали за тем, чтобы нежелательный сброд убирали с глаз долой и, по возможности, из сердца вон. Пока иммигранты, за исключением тех, что работали слугами, оставались в Петле, обычно власти предоставляли их самим себе. Петля, до некоторой степени, была государством в государстве. Полиция Чикаго патрулировала только главные магистрали и те сектора, которые служили развлекательными центрами для “настоящих” граждан Лиги. Что касается остальных — пусть гниют .

В некоторых отношениях — нищетой, опасностью, скученностью — Петля напоминала Виктору убогие трущобы долистов, которые во время долгого периода правления Законодателей расползались подобно раку. Но только отчасти. Трущобы долистов, в которых Виктор родился и жил до поступления на службу в Госбезопасность, были жестоким, мрачным, гнетущим местом. Это положение начало меняться, по мере того, как распространялся революционный пыл и продолжалась война против мантикорских элитистов, а класс, к которому принадлежал Виктор, начинал принимать необходимость дисциплины. Тем не менее кварталы долистов в Народной Республике Хевен представляли собой трущобы .

Виктор подозревал, что Петля была даже более опасным местом, чем трущобы Хевена. Но между ними было коренное отличие. Петля представляла собой гетто , а не просто скопление жилых домов. И как во многих других гетто в истории, в ней струились флюиды жизни. Несмотря на грязь и нищету, на презрение респектабельного общества, в Петле были некие подлинные живость и натиск.

Увы, эта пробивающаяся joie de vivre[3] распространялась и на карманников. Пока они добрались до цели своего похода, Виктор расстался с бумажником. Часы он умудрился сохранить, но только едва-едва.

* * *

Добравшись до своей квартиры, женщина принялась набирать коды, чтобы открыть замки на двери. Учитывая количество замков, это был длительный процесс. Для одного из них у нее даже был ключ — настоящий, подлинный, антикварный металлический ключ . Пока ждал, Виктор внезапно понял, что не знает имени женщины. Его до глубины души смутило такое падение в элитизм.

— Прости, — пробормотал он. — Меня зовут Виктор. Я забыл спросить…

Женщина победоносно повернула ключ и дверь наконец открылась. Столь же победоносно она одарила Виктора улыбкой.

— Прости, вундеркинд. Свое имя я говорю только тем, кто мне платит.

Она вплыла в дверь, подобно великосветской даме наносящей визит во дворец. Виктор робко последовал за ней.

Непосредственно за дверью оказалась маленькая гостиная. Там был Ушер, удобно развалившийся на диване.

— Он в твоем распоряжении, Кевин, — объявила женщина. — Но хочу тебя честно предупредить. С ним вовсе не весело.

Она двинулась направо к двери, стряхивая хвост с живостью, натиском и joie de vivre .

— Я буду в спальне. Скорее всего мастурбируя, хоть платы и не получу.

Она закрыла за собой дверь. Опять-таки с живостью, натиском и joie de vivre .

Виктор глубоко вдохнул и тут же выдохнул.

— Она — это нечто, — произнес он.

Ушер улыбнулся. Той же самой тонкой, ехидной улыбкой, запомнившейся Виктору.

— Да, знаю. Потому-то я и женился на ней.

При виде расширившихся глаз Виктора улыбка Ушера стала еще тоньше и еще ехиднее.

— О ней нет упоминания в моем досье, верно? Это урок номер один, малыш. Карта не эквивалентна территории. Человек не эквивалентен своему досье.

Хелен

Теперь Хелен работала намного быстрее. По опыту она уверилась, что похитители заходят к ней в камеру только чтобы принести еду. Они, казалось, совершенно не задумывались о возможности того, что она может попытаться бежать.

Тяжелая дверь, которая запирала её в камере, явна была принесена сюда откуда-то еще. Впечатляющая дверь, во многих отношениях — цельная и тяжелая. На самом деле она выглядела новой. Хелен подозревала, что её купили специально для этой цели. А затем потратили множество часов на то, чтобы подогнать дверную коробку к неровному проему и вмуровать ее там.

Представив сарказм отца, она едва не расхохоталась. Любители! Великолепная дверь, это точно — вот только глазка в ней не было. Если похитители хотели проверить, чем занимается Хелен, то единственным способом сделать это было бы открыть саму дверь. Надо ли говорить, что дверь была снабжена несколькими замками — даже, судя по звукам, тяжелой цепью, приковывающей дверную раму к внешней стене. Как будто четырнадцатилетняя девочка могла её выбить!

В результате у Хелен всегда было заблаговременное предупреждение о том, что похитители собираются войти. Достаточно заблаговременное, надо надеяться, чтобы скрыть следы — хотя это становилось все менее исполнимым по мере углубления тоннеля.

Хелен на мгновение оторвалась от работы. Она уже сумела углубиться в стену больше чем на полметра, и почти уже не могла дотянуться до торца туннеля снаружи. Дыра, которую она прокопала, была как раз достаточно велика, чтобы втиснуться в нее и продолжать работу внутри. Но все еще достаточно мала, чтобы ее можно было прикрыть старой панелью, найденной Хелен в камере среди прочего мусора.

Обдумав ситуацию, Хелен поняла, что прежде чем углубляться дальше, ей нужно изобрести что-то вроде таймера. К сожалению, похитители отобрали у нее часы, прежде чем кинуть её в камеру. Когда она будет работать внутри туннеля, можно будет упустить громкое предупреждение, которое ненамеренно давали ей похитители, открывая дверь. Или может не остаться достаточно времени на то, чтобы выбраться и скрыть следы, прежде чем они войдут в камеру.

Но она не решение этой проблемы много времени она не тратила. Хелен всегда любила работать руками, особенно после того, как отец раскрыл ей прелесть изготовления моделей. Она была мастером по импровизации разнообразных маленьких устройств и вполне была уверена, что сумеет сконструировать и собрать какой-нибудь простенький таймер.

Вместо того она сконцентрировалась на более грубой и более фундаментальной проблеме. Само по себе рытье, к счастью, оказалось нетрудным. Пробившись через несколько первых сантиметров, Хелен обнаружила, что дальше идет просто засыпка. Сейчас она была вполне уверена, что находится где-то глубоко под Старыми Кварталами, в бесконечных слоях руин и развалин, отмечавших древний центр города. Чикаго было заметно больше двух тысяч лет. Во время столетий, когда шла война, никто не удосуживался убрать остатки старых и развалившихся строений. Их просто разравнивали и строили сверху.

Настоящей проблемой был вопрос, встающий перед каждым копающим подкоп: куда девать землю?

С сожалением, из-за того, что такой способ требовал много времени, Хелен пришла к выводу, что засыпку придется смешивать со старой грязью и пылью, покрывающей внутренность камеры. После тщательного перемешивания разница в цвете не будет слишком бросаться в глаза. Со временем, конечно, цвет будет изменяться и уровень пола начнет медленно подниматься. Но она надеялась, что процесс будет достаточно незаметным и не привлечет внимания похитителей.

Все это, конечно, в предположении, что у нее будут недели. Хелен знала, было ли это предположение справедливым. Возможно не было. Насколько она знала, похитители могли убить ее в течении ближайшего часа. Но выбора у нее не было, разве только сидеть и ждать. Как овца.

К черту! Память о матери придавала сил; тренировки мастера Тая помогали сохранять спокойствие. И она знала, что отец придет за ней. Не вскоре, возможно, но наверняка. Её отец именно таков. В нем не было романтичности, которая окружала воспоминания о матери, но он был надежен как восход солнца или как прилив.

Хелен вернулась к работе. Шварк, шварк.

Антон

Завершив изучение результатов полицейской экспертизы, Антон встал из-за консоли и подошел к окну, выходящему в город. Однако в окно он не смотрел. Да и не на что там было смотреть, поскольку в “картинном окне” его относительно недорогой квартиры видно было только другой гигантский жилой комплекс, стоящий с другой стороны бульвара. Если вытянуть шею, можно было поймать отблеск лежащей далеко внизу улицы с интенсивным движением.

Но его глаза не фокусировались на открывавшемся виде. Он был полностью погружен в себя.

— Господи Боже, — пробормотал он. — Я знал, что это не хевы, но такого не ожидал.

Из-за его спины раздался голос Роберта Тая.

— Ты знаешь личность виновников?

Зилвицкий кивнул.

— Священная Стая, — прорычал он. — “Кощеи”, как их иногда называют. Генные маркеры более чем очевидны. — Антон отвернулся от окна и уставился на мастера единоборств. — Вы о них слышали?

— Считается, знаете ли, что это выдумка, — ответил Тай. — Городская легенда. Так говорят все эксперты.

Зилвицкий не сказал ничего. Секундой спустя Тай сухо хмыкнул.

— Так уж, однако, случилось, что один из них как-то был моим учеником. Недолго. Мне не потребовалось много времени, что бы понять кем — или, следовало бы сказать, чем — он был, поскольку парень не мог удержаться от демонстрации физического превосходства.

— Как типично, — пробормотал Зилвицкий. — Предельное высокомерие. И что было дальше?

Тай пожал плечами.

— Ничего. Как только выяснилась его личность, я сказал, что не желаю больше его видеть. И сделал это достаточно выразительно. К счастью, он был не настолько высокомерен, чтобы со мной спорить. Так что он отправился своей дорогой и я больше его не видел.

— Один из них работает в этом здании, — внезапно заявил Зилвицкий. — Его данные среди прочих работников просто бросаются в глаза. Ублюдок даже не побеспокоился сделать пластическую операцию. Структура лицевых костей очевидна, если знать на что смотреть, даже если не учитывать результатов медицинского обследования. Врачи сказали “идеально здоров” и я уверен, что так оно и есть. Его фамилия Кеннесо и он бригадир ремонтников. Что, конечно же, объясняет, как ему удалось обойти сигнализацию квартиры.

Глаза Антона вернулись к окну и снова расфокусировались.

— Также это объясняет, почему Кощеи выбрали в жертву Хелен. Представившаяся возможность в чистом виде. Практически случайный выбор, если учесть, что им нужен был кто-то имеющий отношение к мантикорскому посольству.

— А это почему? — спросил Тай. — Что от вас нужно Священной Стае?

Зилвицкий пожал плечами.

— Это все еще загадка. Но в качестве предположения я бы сказал, что они работают на “Рабсилу”.

Глаза Тая несколько расширились.

— На рабопроизводителей с Мезы? Я не знал, что между ними есть связь.

— “Рабсила” это не афиширует, — жестко усмехнулся Антон. — При тех усилиях, на которые эти мерзавцы идут ради поддержания респектабельного облика, можно понять, почему им не хочется в представлении публики ассоциироваться с монстрами из прошлого Земли. С полулегендарными созданиями с репутацией не лучше, чем у оборотней или вампиров.

— Хуже, — буркнул Тай. — Никто на самом деле не верит в существование оборотней или вампиров. А Последняя Война была слишком реальна.

Зилвицкий кивнул.

— Что касается самой Священной Стаи, их тяготение к “Рабсиле” достаточно естественно. При том, что они возводят в культ свою сверхчеловеческую природу, на сегодня Кощеи не более чем крошечная группка. Мантикорская разведка никогда не утруждала себя тщательным их изучением. Но мы достаточно уверены, что здесь, в Чикаго, их не более нескольких десятков — а в остальных местах и того меньше. Они, конечно, дефективные ублюдки и представляют собой достаточную опасность при встрече в городских трущобах. Но они бессильны во всех мыслимых смыслах этого слова.

Он пожал плечами.

— Поэтому, как и многие другие потерпевшие поражение группы в истории, они вручили свою верность новому хозяину и новой цели. Достаточно похожим на прежних, чтобы сохранить последовательность идеологии, но с реальным влиянием в современном мире. Каковое у мезанцев безусловно имеется. И, хотя “Рабсила” заявляет, что является чисто деловым предприятием, не нужно быть гением, чтобы постичь политическую логику, лежащую за их действиями. То, что раньше на Земле назвали бы “фашизмом”. В конце концов, если можно вывести расу рабов, то можно вывести и расу господ.

— Но… — Тай на мгновение прикрыл глаза. — О, где вы, простые проблемы додзё, — пробормотал он. А затем: — Я все-таки не понимаю. Почему “Рабсила” это делает? У них есть какая-то личная вражда к вам?

— Ничего, что приходило бы мне на ум. На самом деле. Верно, что Хелен — моя жена — состояла в Антирабовладельческой Лиге. Но она никогда не была настоящей активисткой организации. И хотя немногие офицеры заходят так далеко, чтобы вступить в АРЛ, антимезанские настроения настолько широко распространены во Флоте, что она не особо выделялась. Кроме того, все это было годы назад.

Погруженный в мысли, Антон медленно покачал головой.

— Нет, Роберт. Это не личное. По правде, я даже не думаю, что “Рабсила” и есть главные заказчики. Я не шутил, когда сказал, что они наизнанку выворачиваются, чтобы выглядеть как можно более респектабельно. Ни под каким видом мезанцы не ввязались бы во что-то подобное, если бы кто-то не обеспечил их достаточно мощным стимулом. Либо в виде угрозы, либо вознаграждения.

Он сцепил руки на затылке и развел локти в стороны. Жест, предназначенный всего лишь для расслабления, также подчеркнул неимоверную мускулистость фигуры капитана.

Через секунду, осознав, что он делает, Зилвицкий слегка улыбнулся и опустил руки. В улыбке была нотка потаенной грусти. Его умершая жена, Хелен, часто подтрунивала над этой его позой. Она ее называла “приемом Зилвицкого”, заявляя, что это подсознательная попытка устрашения.

Но, даже если поза и была предназначена для демонстрации силы, холодная улыбка, появившаяся на лице Антона, служила этой цели куда лучше.

— Но теперь, когда на сцену вышли Кощеи и “Рабсила”, полагаю, я нашел способ нейтрализовать Юнга и Хендрикса. И, если я прав, это будет просто поэтическая справедливость.

Зилвицкий вновь уселся за консоль.

— Это скорее всего займет пару дней, Роберт. Если только эти двое не тупее, чем мне кажется, над взломом их систем безопасности потребуется поработать.

— А вы вообще сможете это сделать? — спросил Тай.

Зилвицкий невесело усмехнулся, толстые его пальцы порхали по клавиатуре.

— Одно из преимуществ моего внешнего вида, Роберт, — особенно когда люди знают, что раньше я работал на верфи, — состоит в том, что все считают меня кем-то вроде инженера по механическим системам. Но так уж получилось, что я специализируюсь на программном обеспечении. Особенно на системах безопасности.

Лицо Тая сморщилось.

— Я и сам так считал. Постоянно представлял вас всего в смазке и с гигантским гаечным ключом на плече. Как жаль, что это всего лишь иллюзия.

Антон улыбнулся, но ничего не ответил. Он уже был полностью погружен в работу.

* * *

Ближе к вечеру он откинулся в кресле и вздохнул.

— Вот все, что я пока могу сделать. Следующей стадией идет чистый перебор и займет он не меньше двадцати четырех часов. Скорее всего больше. Так что у нас есть время нанести визит Кеннесо. Но сперва…

Выражение, появившееся на лице Зилвицкого, напомнило Таю человека, который увидел призрака. Разведчик выглядел практически осунувшимся и немного бледным.

— Что случилось?

Антон помотал головой.

— Просто есть кое-что, что я больше не могу откладывать. Пока что мне удавалось не давать ходу этой мысли, но сейчас…

Его пальцы снова пробежались по клавиатуре. Тай поднялся на ноги и подошел. Экран заполняла какая-то схематическая диаграмма. Мастеру это ничего не говорило.

— Что вы делаете?

Лицо Зилвицкого вытянулось настолько, насколько это возможно для квадратного лица, но пальцы не прекращали своей работы.

— Одной из стандартных техник похитителей, Роберт, является просто немедленно убить жертву. Тем самым избавившись от проблем её содержания под стражей и от свидетеля.

Он фыркнул.

— Но так поступают либо откровенные любители, либо матёрые профессионалы. Любители, поскольку не знают насколько трудно быстро избавиться от тела не оставив улик, а профи потому, что знают как это сделать. На что я надеюсь, так на то, что люди, захватившие Хелен, знают достаточно, но не слишком много.

Пока он говорил, на экране сменились несколько схем и диаграмм. Когда появилась очередная, Зилвицкий на какое-то время сконцентрировался на ней. Затем снова фыркнул. Однако на этот раз в звуке были обертоны удовлетворения.

— Славно. Полным-полно следов органики, естественно, но ничего, что должно было оставить тело человека. Если бы было, уже бы сработала тревожная сигнализация. А сигнализацию не отключали. Разве только это было проделано виртуозом, кем, готов спорить, Кеннесо не является. Как и кто-либо еще из Священной Стаи. Во всяком случае не в этой, достаточно специализированной области.

Осунувшийся вид исчез. Пальцы Зилвицкого снова принялись за работу.

— Но вот я являюсь виртуозом, если позволите так сказать о самом себе, а подобный трюк хотя и сложен, но не невозможен. Если знаешь, что делаешь.

Роберт Тай прочистил горло.

— Антон, вам доставляет удовольствие изъясняться белибердой?

Зилвицкий криво улыбнулся.

— Простите. Профессиональное заболевание компьютерщиков. Современная технология, Роберт, делает избавление от останков человека достаточно простым делом. Любой аппарат по переработке мусора большого жилого комплекса, вроде нашего, справится с этим не поперхнувшись. В Звездном Королевстве мы принимаем это как данность, и полиция делает все, что может. Но вы, солнечники, приверженцы правил и установлений. Поэтому, без особого шума по данному поводу, в каждый из доступных публике механизмов, обладающий достаточной мощностью, чтобы уничтожить человеческое тело, были встроены детекторы. Если вы о них не знаете, или не знаете как обойти сигнализацию, то затолкнув труп в мусоропровод вы немедленно навлечете на свою голову полицию.

Он последний раз нажал на клавишу и откинулся, излучая своего рода холодное удовлетворение.

— Они могли убить Хелен, но они не сделали того, чего я боялся больше всего — не убили ее сразу и не засунули тело в дезинтегратор комплекса.

На мгновение повисла тишина. Затем Тай очень тихо произнес:

— Я так понял, что вы отключили — прямо сейчас — сигнализацию.

— Да, отключил. В течении двадцати четырех часов ничто попавшее в дезинтегратор нашего комплекса не привлечет внимания полиции. А после того, как нормальная работа детекторов возобновится, будет слишком поздно, чтобы пытаться что-либо восстановить — даже если знать, что искать.

Капитан поднялся на ноги, взглянул на часы и направился к выходу.

— Пойдемте, Роберт. Кеннесо работает в дневную смену. Он должен вернуться к себе примерно через полчаса.

Виктор

— Что он сделал? — вопросил Ушер. Вид отдыхающего слетел с гражданина полковника. Он сел выпрямившись на диване, и на тыльной стороне его широкой ладони, сжавшей подлокотник, проступили жилы.

Зная — слишком хорошо — на что способны эти руки, Виктор едва не отшатнулся. Даже слегка отодвинулся в кресле.

— Я не уверен в этом, Кевин. Во всяком случае в последней части, касающейся дочери Зилвицкого. Я уверен, что приказ, о котором он говорил, отправился к мезанцам, но я мог неправильно его интерпретировать. Это было…

Ушер устало потер лицо.

— Ты прав, Виктор. Конечно, придется все перепроверить. Но готов спорить, что ты прав.

Ушер впервые назвал его по имени, а не каким-либо эпитетом. Достаточно странно, но Виктор почувствовал, что ему это польстило. Впрочем, наверное, это было не слишком странно. За короткое время, проведенное в секретном логове Ушера, Виктор пришел к выводу, что тот был именно тем человеком, которого Виктор во времена учебы в Академии ГБ ожидал встретить, приступив к работе. Не просто старшего, более опытного товарища, являющегося его наставником, но само воплощение товарищества.

Ушер медленно встал и пошел на кухню. Вернувшись, он принес две бутылки старинного земного напитка под названием кола . Не говоря ни слова, одну из них он протянул Виктору. Затем, видя легкое недоумение на лице юного офицера ГБ, Ушер сухо усмехнулся.

— Урок номер — какой там уже? — восемь, кажется. Репутация пьяницы может уберечь от неприятностей не менее эффективно, чем пьянство в них втравить. — Он плюхнулся на диван и утонул в нем. — Я способен выпить много, но пью куда как меньше, чем думают люди.

Ушер отхлебнул из бутылки.

— Нет, эта схема в точности в духе Дюркхейма. Типичная идея кабинетного гения — а Дюркхейм именно таков. Верно, это блестяще задуманный ход. Одним ударом избавиться от Парнелла и Бергрена, умудрится отвести от очевидных виновников — от нас — подозрения и перевести их — или, как минимум, взбаламутить воду — на манти, замешав в деле их офицера разведки. Может быть, даже, получить первую положительную прессу с момента прихода новостей о Харрингтон. Напомнить публике, что по вопросу отношения к генетическому рабству мы всё ещё впереди всех.

Какое-то время Ушер помолчал, устраиваясь на диване. Затем продолжил:

— Парнелл, может быть помнишь, именно тот адмирал, который вычистил гнездо “Рабсилы” на Эстерхейме, когда Законодатели воспользовались искоренением работорговли как предлогом для экспансии. Бергрен, как министр иностранных дел, дал этому официальное одобрение. Так что их убийство может показаться запоздалой местью Мезы. — Он еще раз отхлебнул из бутылки и свирепо фыркнул. — Идиот! Строит замки на песке.

Видя вытаращенные глаза Виктора, Ушер усмехнулся. Его беглый обзор намерений Дюркхейма оставил юного Каша глотать пыль позади. Далеко позади. Описание Виктором действий Дюркхейма не включало упоминания цели этих действий, по той простой причине, что тот оказался ими сколь разъярен, столь и озадачен.

Ушер подался вперед.

— Подумай, Виктор. Зачем ещё главе ГБ на Земле заводить связи с “Рабсилой” и её марионетками? И зачем бы ещё ему делать нечто столь сумасшедшее, как похищение дочери офицера манти?

Виктор покачал головой. Это было не жестом отрицания, а попыткой прийти в себя после потрясения.

— Не понимаю. Ладно Парнелл — могу понять, зачем бы Дюркхейму желать, чтобы его убили, как только он коснется ногой Земли. Но у нас уже было совещание по этому поводу — присутствовал весь офицерский штат — и нам не потребовалось больше двадцати минут, чтобы прийти к единогласному — в том числе и Дюркхейма! — решению, что обвинение автоматически падет на нас, что бы ни случилось с Парнеллом. Даже если он споткнется во время прогулки, или подхватит простуду. — Виктор поморщился. — Что только усугубит пропагандистский ущерб.

Гримаса застыла на его лице.

— Это действительно правда, Кевин? — тихо спросил он. — Я имею в виду то, что, как говорят, собирается сказать Парнелл?

Виктор безотчетно задержал дыхание.

— Виктор, — также тихо ответил Кевин, — я принял решение перейти в морскую пехоту в то день, когда услышал о том, что Сен-Жюст назначил Трека новым комендантом тюремной планеты. Это даже не было надписью на стене, это буквально горело в небесах. Каждый из давних участников подполья знал Трека и понимал, что означает такое назначение. Сен-Жюст таким способом дал нам понять, что старые добрые времена товарищества закончены . — Он вздохнул, вслепую нащупывая стоящую на столике возле дивана бутылку колы. — Да, — сказал он, — это правда. Нисколько в том не сомневаюсь.

Виктор с шумом выдохнул. Печаль сильно состарила его лицо. Он пытался справиться с потрясением.

— О’кей. Но я все еще не вижу, что от этого меняется. Мы знали — Дюркхейм сказал нам — что правдивы ли его обвинения, или нет — а Дюркхейм клялся, что все это ложь старого адмирала Законодателей-элитистов — но практически каждый в Солнечной Лиге ему поверит . Просто потому, что Парнелл и Харрингтон в конце концов всё ещё живы, а нас поймали на этом со спущенными штанами. Поскольку мы лгали об их смерти, естественно, кто же теперь поверит нам, если мы заявим, что всё, что они говорят восстав из своих предполагавшихся могил, сфабриковано?

Молодой офицер впервые отпил из своей бутылки.

— Поэтому я всё ещё не понимаю, что можно изменить. — Его бровь изогнулась. — Ты сказал и Бергрена тоже. Почему его?

Ушер фыркнул.

— По правде говоря, Виктор, Бергрен — это главная цель. Сомневаюсь, что даже Дюркхейм расценивает наши шансы избежать обвинения в смерти Парнелла лучше чем пятьдесят на пятьдесят, даже если его убьют Кощеи и даже если в деле будет замешан офицер манти. Но он сделан из того же теста, что и Сен-Жюст. Дюркхейм намного больше заботится о действительной власти, чем о впечатлении, которое производит на кого-то ещё. Бергрен — последний остаток режима Законодателей. Единственной причиной, по которой он после Революции остается здесь нашим послом, это то, что ему хватило удачи — или здравого смысла — перевезти сюда с собой всю семью. Так что у Сен-Жюста не оказалось подходящего способа принудить его к возвращению, где его было бы удобно в чем-нибудь обвинить и расстрелять. Или он мог просто “исчезнуть”. Поэтому решено было просто оставить его на месте. Раз уж так, существование Бергрена было способом продемонстрировать, что от Законодателей избавились из-за подлинных преступлений, а не в силу самого их статуса. “Видите? Мы же оставили одного из них — единственного честного человека в бандитском логове — в качестве главы посольства на Земле?”

Прежде чем продолжить, Ушер выхлестал половину бутылки.

— Но сейчас…

Он залпом прикончил бутылку. При виде этого, несмотря на мучительный процесс превращения многого из того, во что он верил, в пепел, Виктор с трудом удержался от смеха. Ушер мог заявлять, что пьет не настолько много, как все думают — в это Виктор готов был поверить — но такой отработанный процесс поглощения жидкости указывал на то, что “не настолько много” было всё ещё далеко от полного воздержания.

— Но сейчас всё изменилось. — Ушер встал и снова заходил по маленькой гостиной. — Возвращение Харрингтон из мертвых — не говоря уже о нескольких сотнях тысяч людей, которых она вытащила с Ада — потрясёт режим до самого основания. Дюркхейм чертовски хорошо знает, что сейчас единственной заботой Сен-Жюста будет удержаться у власти. Побоку заигрывания с публикой. Он не сомневается — как и я — что как только Парнелл прибудет, Бергрен официально попросит политического убежища. — Его губы искривились в усмешке. — О, да… Бергрен изобразит наилучшую позу “более в печали, чем во гневе”. И, поверь мне, этот вонючий лицемер хорош в таких делах.

На мгновение могло показаться, что мысли Ушера ушли куда-то в сторону.

— Случилось ли тебе, Виктор, с момента приезда сюда, приобщится к старинной форме земного искусства? К так называемым “кинофильмам”?

Виктор помотал головой, едва не высказав протест. Интерес к архаичным формам искусства — все это знали! — был классической приметой декаданса элитистов. Но он удержался. В конце концов, рушились все его убеждения, так зачем поднимать шум из-за чего-то столь незначительного?

Однако Ушер как будто почувствовал невысказанный упрек и одарил Виктора ехидной улыбкой с оттенком издевки.

— Тебе же хуже, малыш. А я приобщился, и многие из них великолепны. — Он мягко потер руки друг о друга и произнес со странным выговором: — Я в шоке! В шоке! Обнаружить, что в казино Рика играют в азартные игры!

Эти фразы для Виктора были полной бессмыслицей, но Ушер, похоже, находил их весьма забавными.

— О, да. Именно это Бергрен и скажет. Готов спорить, парень. — Он еще немного походил по комнате, размышляя. — Очевидно, что и Дюркхейм уверен в этом. Поэтому он собирается подсуетиться и обеспечить смерть Бергрена прежде, чем у того будет шанс попросить убежища. И надеется, что использование для мокрой работы “Рабсилы” и их местной банды Кощеев отведет подозрение от нас. В конце концов, у нас, у хевенитов, в этом отношении руки действительно чище, чем у кого-либо еще. Это не ложь.

Виктор почувствовал, что на сердце у него стало немного легче.

— По крайней мере так было, пока Дюркхейм не начал свои игры с этим отребьем, — прорычал Ушер.

На мгновение казалось, что гражданин полковник плюнет на пол. Но он этого не сделал. Несмотря на небольшой размер и скромную обстановку квартиры, она была безукоризненно чиста и тщательно ухожена. Что бы Виктор ни думал о занятии жены Ушера — и, если уж на то пошло, об их отношениях с Ушером, которые до сих пор шокировали его пуританскую душу — неряшливость явно не допускалась за порог их собственного дома.

Но Виктор не стал заострять на этом внимание. Для одного дня он уже потерял достаточно героев и твёрдо решил отложить всякие суждения об Ушере и его жене до тех пор, пока он не будет уверен, что способен к правильным оценкам. На что, судя по происходящему, он пока решительно способен не был.

Поэтому он старался четко сконцентрироваться на главном.

— Другими словами, ты говоришь, что действуя полностью неофициально и используя “Рабсилу” и Кощеев для грязной работы — и приплетая к их действиям агента манти — Дюркхейм может избавиться и от Парнелла, и от Бергрена. И, возможно, даже отвести обвинения от Хевена.

Ушер кивнул. Настал черед Виктора покачать головой.

— Хорошо. Я могу понять все это, за исключением пары вещей. Во-первых, почему “Рабсила” согласилась? Они же ненавидят нас до глубины души!

Ответ пришел к Виктору даже прежде, чем он успел закончить вопрос. Возможно, этому помогло холодное и безжалостное выражение лица Ушера.

— Вот дерьмо, — простонал Виктор.

— Да, ты правильно сообразил, парень. Конечно, сумеет ли Дюркхейм сдержать свое обещание, это отдельный вопрос — для этого потребуется виза Сен-Жюста — но ни на минуту не сомневайся, в чем предложение состояло. “Сделайте это для нас, и отныне мы будем отворачиваться, когда “Рабсила” начнет работорговлю в нашем пространстве”.

Виктор онемел. Возможно по доброте душевной, Ушер решил отвлечь его от этой темы.

— А в чем состоял второй вопрос?

Виктор сглотнул, пытаясь сосредоточится несмотря на сердцебиение.

— Ага. Ты кажется все просчитал, — и даже назвал это блестящим замыслом, — но затем назвал Дюркхейма идиотом. Поэтому я сбит с толку, что же ты на самом деле…

Ушер фыркнул.

— О, черт… Виктор, Христа ради! Повзрослей! Цепляться за иллюзии — это одно. Это я тебе легко прощу. — На мгновение казалось, что он испытывает неудобство, но затем Ушер пожал плечами: — Правда в том, что не заметь я наличия этих иллюзий, я вообще не стал бы с тобой разговаривать.

Момент мягкости прошел. Вернулся холодный и безжалостный взгляд.

— Но нет оправдания откровенной глупости . Ты же вроде бы полевой агент, черт тебя подери! Сложная схема Дюркхейма словно списана из книги. Такой, знаешь, книги под названием “Замысловатые Схемы, Вымученные Кабинетными Гениями, Которые Не Знают Что Делать, Когда Из Шкафа Вываливается Скелет ”.

Виктор не смог сдержать смех. В этот момент Ушер напомнил ему одного из инструкторов. Саркастичного опытного полевого агента, который сдабривал свои лекции анекдотами. Из которых половина, как минимум, были про кабинетных гениев и их замысловатые схемы.

Ушер снова уселся на диван и устало помотал головой.

— Виктор, каждая из чертовых закавык плана Дюркхейма обязательно пойдет не так. Поверь. Этот человек забыл, что имеет дело с реальными людьми, а не с идеологическими абстракциями. А у реальных людей есть скверная привычка не вполне придерживаться предписанных им ролей.

Ушер подался вперед, оттопырив большой палец на правой руке.

— Первое , что должно было пойти не так, уже пошло, и не думай, что даже Дюркхейм может не нервничать по этому поводу. Спорю на что угодно, он ожидал, что “Рабсила” отправит за девчонкой кого-то из своих профессионалов. Вместо того, поскольку они без сомнения хотят держаться подальше, на случай если что-то пойдет криво, — там идиотов нет — они поручили это дело Кощеям, которых держат на поводке. Профи они приберегут для покушения на Парнелла и Бергрена.

Он скосил глаза на Виктора.

— Ты вообще что-нибудь о Кощеях знаешь?

Виктор начал было давать энергичный, даже агрессивный, утвердительный ответ, но заколебался. За исключением изрядного количества идеологических клише о фашиствующих приверженцах теории господствующей расы…

— Нет, — твердо заявил он.

— Хороший ответ, парень, — усмехнулся Ушер. — О’кей, Виктор. Забудь все, что мог слышать. Главное, что тебе следует понять о Кощеях, это что они представляют собой кучку клоунов. — Он взмахнул рукой. — Ну да, конечно. Клоунов-убийц. Превосходная физическая форма, выращены и обучены быть превосходными воинами. Перекусывают гвозди, проходят сквозь стены, все такое. Проблема в том, что сами идиоты тоже в это верят. А это значит, что они беспечны как пятилетние дети и даже не думают готовится к неизбежным обломам. А обломы случаются всегда, в любом плане — тем более в настолько сложном, как эта схема Дюркхейма. Так что где-то по ходу дела они обделаются и Дюркхейму придется за ними прибирать. Проблема в том, что, поскольку он организовал всё это в обход ГБ, у него нет наготове команды поддержки. Ему придется собирать её наспех. А это последнее , чем желательно заниматься в ситуации настолько… — еще один сухой смешок — … “чреватой опасностью”, как они выражаются.

Он оттопырил большой палец на левой руке.

— А другая вещь, которая пойдет не так — гарантированно, и это настоящая конфетка — состоит в том, что офицер манти, которого он выбрал на роль болвана для своей схемы, проделает ему новую дырку в заднице. — Ушер прижал ладони к вискам. В этом жесте предельная досада смешивалась с яростью. — Во имя Господа! Плохо уже то, что Дюркхейм связался с ребенком манти. Но ребенком Зилвицкого ? — Он вскочил на ноги. — Что за кретин!

Виктор уставился на него. Они были знакомы с Антоном Зилвицким, что случалось с офицерами разведки, принадлежащими к воюющим нациям, по встречам на публичных приемах в столице нейтрального государства, но “знакомство” было предельно беглым. Вспоминая о нем, Виктор мог подытожить только два впечатления. У Зилвицкого было достаточно специфическое телосложение. Казалось, что в ширину он не меньше, чем в высоту. И, судя по его акценту, он был уроженцем плоскогорий Грифона.

Виктор нахмурился.

— Я не вполне понимаю, Кевин. Зилвицкий не является полевым агентом. Он аналитик. Специализируется на технических вопросах. На программном обеспечении, на самом-то деле. В основном этот парень просто компьютерщик. Он один из тех, кто пытаются вычислить, насколько много технологии мы получаем от солли.

Ушер фыркнул.

— Ага, уверен, что и Дюркхейм рассуждал так же. Но ты забываешь еще три касающиеся его факта. Во-первых, матерью девочки была Хелен Зилвицкая, посмертно награжденная мантикорской парламентской медалью “За Доблесть” за то, что вдребезги разбила одну из наших оперативных групп, многократно превосходящую её собственные силы.

Виктор все еще хмурился. Ушер вздохнул.

— Виктор, ты действительно думаешь, что подобная женщина могла выйти замуж за слабака ?

— О.

— Угу. О . Во-вторых, он родом с плоскогорий Грифона. И хотя я считаю этих горцев выдающимися идиотами всех времен и народов — они ненавидят аристократию, поэтому вручают свою верность Аристократу Номер Один — ты нигде не найдешь более маниакальных кровников. Похитить у них ребенка, по шкале разумности, равноценно похищению тигренка из логова.

Ушер сложил ладони и потер их с хитро-радостным видом: “о, да — сейчас будет самое лучшее! ”

— И — в качестве последнего штриха — Антон Зилвицкий может не быть полевым агентом, но и кабинетным гением его вряд ли можно назвать.

Он поднял бровь и посмотрел на молодого офицера ГБ.

— Ты с ним встречался? — Виктор кивнул. Ушер поднял ладонь на уровень плеча. — Короткий парень, во-от такого роста. — Широко развел руки. — И во-о-от такой ширины.

Ушер опустил руки.

— Причина такого телосложения в том, что он занимается тяжелой атлетикой. И в этом он, наверное, достаточно хорош, чтобы выступить в своей весовой категории на Земной Олимпиаде, которая всё ещё является главным спортивным соревнованием освоенной части вселенной.

Он нахмурился.

— Однако, по правде говоря, ему не стоило бы этого делать. После смерти жены он стал несколько одержим поднятием тяжестей. Полагаю, это его способ борьбы со скорбью. Но сейчас он скорее всего весь бугрится мускулами, что плохо, поскольку… — ехидная улыбка вернулась на свое место — … нет никаких сомнений в том, что он мог бы выступить на Олимпиаде в своем прежнем виде спорта, учитывая, что на Мантикорских Играх он трижды завоевывал золотую медаль по борьбе. Греко-римской борьбе, если память меня не подводит.

Теперь Ушер широко улыбался.

— О, да, молодой человек. Вот твой гениальный шеф Рафаэль Дюркхейм. И я ещё обвинял Кощеев в небрежности и беспечности! Когда Дюркхейм пытается использовать в качестве болвана такого человека.

Виктор прочистил горло.

— Не думаю, что он знал все это.

Что, конечно же, его не извиняло. Дюркхейм должен был знать о подобных вещах. И это, наконец, привело Виктора к осознанию.

— Как вышло, что ты владеешь всеми этими сведениями о Зилвицком?

Мгновение Ушер смотрел на него в тишине. Затем, сделав глубокий вдох, сказал:

— Хорошо же, Виктор Каша. Мы подошли к тому, что называют моментом истины.

Ушер колебался и явно искал правильный способ сказать нечто. Но, во внезапной вспышке озарения, Виктор ухватил главное. Тщательно разработанная маскировка Ушера в комбинации с необъяснимым знанием вещей, которые обычному гражданину полковнику морской пехоты — тем более пьянице — известны быть не могли, все это подтверждало туманные намеки, которые время от времени встречались Виктору. Намеки того, что где-то в глубоком подполье существовала оппозиция .

— Я в деле, — твердо заявил он. — Что бы это ни было.

Ушер окинул его внимательным взглядом.

— Всегда ненавидел такие моменты, — задумчиво произнес он. — Неважно, насколько ты проницателен, неважно насколько опытен, всегда наступает момент, когда ты должен решить доверяешь человеку, или нет.

Виктор ждал; и пока он ждал, на него снизошло спокойствие. Его идеологические воззрения получили серьезный удар, но их осталось достаточно, чтобы он оставался цельным. Впервые — за все время — он понял Кевина Ушера. Это было как заглянуть в зеркало. Треснувшее, но все-таки зеркало.

Ушер, по-видимому, пришел к такому же выводу.

— Это моя Революция, Виктор. Не Сен-Жюста. Уж всяко не Дюркхейма и не Трека. Она принадлежит мне и моим людям — мы сражались за неё, мы проливали кровь за неё — и мы, черт побери, получим её назад .

— Так что мы будем делать? — спросил Виктор.

Ушер пожал плечами.

— Ну, почему бы нам сейчас не сконцентрироваться на стоящей перед нами маленькой проблемке. — Он снова радостно растянулся на диване. — Во-первых, давай подумаем, как бы переиграть Дюркхейма. И, во-вторых, давай попробуем найти способ не превратить четырнадцатилетнюю девочку в еще одно пятно на нашем знамени. Что скажешь?

Кощей

Кеннесо почувствовал приближение налетчиков в момент, когда открывал дверь в свою квартиру. Как у всех Избранных, слух у него был невероятно остер, и столь же невероятно быстро у него в мозгу происходила обработка сигналов органов чувств. Поэтому, еще прежде чем атака началась, он уже начал упреждающую контратаку.

Учитывая в каких районах Чикаго отирался Кеннесо, он был вполне привычен к бандитам. На самом деле ему это даже нравилось. Высокий уровень уличной преступности поддерживал его бойцовские рефлексы на уровне. За последние несколько лет он убил троих бандитов, а покалечил намного больше.

Тот факт, что противников было двое, нисколько его не смутил. Особенно когда он увидел, развернувшись чтобы нанести первый вырубающий удар, что оба они были намного меньше его ростом.

Чтобы развеять его заблуждение хватило нескольких секунд. Скольких именно он так и не узнал. Все было слишком сбивающим с толку. И болезненным.

Его целью был старший и менее крепко сложенный из двоих. Кеннесо едва не расхохотался, увидев насколько стар тот был. Чтобы его вырубить, должно было хватить одного пинка, после чего можно будет заняться более крепким недочеловеком.

Но удар цели не достиг. Каким-то образом его щиколотка была перехвачена, вывернута — он потерял равновесие…

… в глазах у него помутилось — ему показалось, что это был удар локтем в висок, но он был слишком ошеломлен, чтобы быть уверенным…

… дикая боль пронзила другую ногу…

… его колени подогнулись…

А затем он попал в лапы монстра, проведшего сзади захват приемом, который Кеннесо едва смог распознать потому, что тот был древним — практически нелепым. Но его подбородок вдавило в грудную клетку, его руки беспомощно повисли в воздухе, а затем его вздернули на ноги и потащили в полуоткрытую дверь его квартиры.

По дороге монстр шарахнул его лицом о косяк двери. Дикая сила этого существа была поразительна. Нос и челюсть Кеннесо были сломаны. Его зубы и капли крови сыпались на ковер, пока его вытаскивали в центр гостиной.

К настоящему моменту он был только наполовину в сознании. Кто угодно, кроме Избранного, потерял бы сознание полностью. Но Кеннесо это не утешало. Он чувствовал свирепствующую животную ярость, которая удерживала его и мимоходом размозжила ему лицо.

Его ноги снова выбили из-под него. Опытный боец-рукопашник Кеннесо ожидал этого. Чего он не ожидал, так это того, что монстр, вместо того, чтобы швырнуть его на пол и упасть на него сверху, сделает прямо противоположное. Кеннесо был опрокинут прямо на эту тварь, все еще удерживающую его сзади удушающим захватом.

Приземлился он на тело, которое показалось твердым как камень. Мгновением позже через его бедра перекинулись две ноги и зафиксировали его собственные ноги в захвате “ножницы”. Ноги были куда короче, чем у него, но толстыми и мускулистыми. Кеннесо смутно удивился, что они по-видимому принадлежали человеку. Его бы не шокировало увидеть, что они покрыты звериной шерстью. Как у медведя гризли.

* * *

Прошло какое-то время. Сколько именно Кеннесо не знал. Но в конце концов он смог сфокусировать глаза на склонившемся над ним лице. Происхождение большинства генов, ответственных за облик этого лица, явно относилось к восточной Азии. Лицо принадлежало старику, тому самому, которого он пытался вырубить ударом ноги.

Старик заговорил. Голос его был мягок и тих.

— Я был биологом, Кеннесо, до того как занялся моим искусством. То, что ты видишь здесь, является иллюстрацией ошибочности платоновских методов в приложении к эволюционным принципам.

Слова прозвучали полной тарабарщиной. Недоумение Кеннесо видимо было заметно, поскольку лицо старика изобразило легкую усмешку.

— Это иногда называют “популяционным принципом”, Кеннесо. Жаль, что тебе не довелось научится применению этих методов. Вместо этого ты совершил классическую ошибку, подразделяя людей на абстрактные типы вместо того, чтобы учитывать конкретные вариации.

Тарабарщина. Еще одна усмешка.

— Ты “сверхчеловек”, Кеннесо, только если сравнивать среднего представителя Священной Стаи со средним представителем остального человечества. К сожалению, ты в руках двух людей, которые, каждый по-своему, довольно далеко отклонились от нормы. Отчасти благодаря нашей собственной наследственности, отчасти благодаря тренировкам и образу жизни.

Миндалевидные глаза слегка переместились, взглянув чуть в сторону от головы Кеннесо.

— Не знаю, насколько хорошо это пройдет. Уверен, что у него абсолютно феноменальная устойчивость к боли.

Наконец-то Кеннесо услышал монстра.

— Не важно, — произнес хриплый голос. — Уверен, что он один из тех, кто похищал её, а значит где-нибудь в квартире найдутся следы, говорящие куда они отправились дальше.

Восточное лицо нахмурилось.

— Тогда зачем…

Несмотря на ошеломление, короткий разговор прояснил Кеннесо личности напавших на него людей. Он сумел выдавить несколько слов.

— Сошел с ума, Зил…вицкий? Что…нибудь произойдет с… мной, и они убь…ют её.

Захват стал жестче и Кеннесо не сдержал тихого стона.

— Я так не думаю. Учитывая расхлябанность ваших людей, они просто предположат, что ты где-то шляешься. Как я мог узнать о твоем участии?

Несмотря на нестерпимую боль, некая часть мозга Кеннесо всё ещё функционировала объективно. Поэтому он понял невероятную силу, лежащую за этими словами. Очень немногие, если вообще кто-либо, из самих Избранных были бы способны удерживать так Кеннесо. Тем более были бы способны при этом разговаривать практически нормальным тоном.

— Ты уже сказал то единственное, что мне на самом деле от тебя было нужно, — продолжил хриплый голос из-за спины. — Я недостаточно хладнокровен, чтобы убить человека, в вине которого не уверен.

Кеннесо потребовалась секунда, чтобы осознать смысл этих слов. Он попытался выдавить из себя еще одно предупреждение, но хриплый голос его перебил.

— Этот захват, Кощей, называется полным нельсоном. В спортивной борьбе он запрещен. И вот почему.

За оставшееся ему короткое время Кеннесо понял кое-что из того, что пытался ему объяснить маленький азиат. Вариации. Он не представлял, что кто-либо из недочеловеков может оказаться достаточно силен, чтобы…

Но мысли уплывали. Давление на его шею, вжимающее сломанный подбородок в грудину, унесло все, кроме боли и страха. А затем треснул позвоночный столб и Кеннесо вообще больше ничего не думал.

Виктор

Вечер Виктор провёл с женой Ушера, которая устроила ему экскурсию по верхним уровням Петли. Он хотел было вернуться к работе немедленно, горя желанием воспрепятствовать — хоть как-то — Дюркхейму. Но Кевин погасил этот порыв с обычным для него сарказмом.

— И что же именно ты собираешься предпринять, малыш? — спросил он. — Держись в стороне, черт тебя подери! Начну я, со своего конца. Ты же не делаешь ничего — ничего , пойми — либо пока не услышишь обратное от меня, либо пока к тебе не обратится Дюркхейм, смотря что произойдет раньше.

Виктор нахмурился. Кевин ухмыльнулся.

— Он обратится, обратится — готов спорить. Я же говорил, что его схема вскоре начнет рассыпаться? И что, когда это произойдет, он начнет спешно собирать команду поддержки, дабы разгрести неразбериху?

Ушер не стал ждать ответа. Было достаточно очевидно, что Виктор снова отстал от его рассуждений.

— Так к кому же по-твоему он обратится? Не к одному из опытных полевых агентов, уверяю тебя. Нет, к тому же самому желторотому, наивному, доверчивому, немому как могила, делающему что говорят юному фанатику, которого он использовал с самого начала, чтобы передавать сообщения мезанцам. К тебе.

— Ко мне ? — Виктор почесал щеку. — Почему? Он не говорил мне, что содержалось в тех посланиях или кому я их передавал. Это я выяснил самостоятельно. Насколько он знает, я совершенно не в курсе ситуации.

Виктор поколебался, юношеская гордость боролась в нем с врожденной честностью. Честность победила.

— По правде говоря, Кевин, я и правда вроде как… — вздох — … “желторотик”. — Он нахмурился. — Исправлению этого недостатка нисколько не помогло то, что Дюркхейм не давал мне по настоящему важных заданий с тех пор, как я прибыл сюда прямо из Академии. Он меня использовал только для рутинной канцелярской работы и, временами, как курьера. Мое знание оперативной работы в основном книжное. Если бы я собирал группу поддержки для расчистки подобной неразберихи, я бы предпочел, чтобы ее возглавил опытный полевой агент.

— Ты рассуждаешь не так, как Дюркхейм, — ответил Кевин. — Ты всё ещё думаешь, как бы сделать дело. Для этого, безусловно, нужен настоящий профи. — Он покачал головой. — Но не забывай, что Дюркхейм во-первых и в главных — бюрократ. Его главной заботой — сейчас и всегда — является его положение в структуре власти, а не нужды борьбы. Когда дело идет наперекосяк, первой его мыслью будет “прикрыть свою задницу ”. А для этого нет ничего лучше молодого бычка — особенно если у него репутация фанатика.

Виктор немного покраснел.

— Что такое “бычок”? — буркнул он.

— Земной скотоводческий термин. По сути, это молодой бык, у которого тестостерона куда больше, чем здравого смысла.

Виктор залился краской глубже.

— Ты хочешь сказать, что от меня он будет ожидать провала ?

Кевин широко ухмыльнулся.

— Провала с треском и грохотом, на самом-то деле. С достаточным шумом, чтобы он мог умыть руки и заявить, что все это было твоей затеей, а он ничего не знал, пока не произошел “бабах ”.

На мгновение Кевин задумчиво отвел взгляд.

— Мне представляется, что он даст тебе отделение опытных бойцов ГБ с гражданином сержантом во главе, которым он доверяет. Кого-то знакомого со Старыми Кварталами — по крайней мере с верхними уровнями. Тебе скажут, что Кощеи съехали с катушек — похитили дочь офицера манти, вот маньяки. Он вероятно заявит, что от них требовалось только обыскать квартиру офицера, а они запаниковали встретив там девчонку.

Ушер взмахнул рукой.

— Да, конечно, эта история звучит нелепо. Почему они просто не убили ее на месте? Но он не будет ожидать от тебя исследования его истории на предмет обнаружения логических неувязок.

К этому моменту Виктор ухватил ход мысли Ушера.

— Так что я поведу отделение в Петлю с приказом найти и вытащить девчонку. — Лицо его напряглось. — Нет. Не вытащить. Просто…

— Такого приказа он тебе не отдаст, Виктор. Не важно насколько наивным или фанатичным он тебя считает, Дюркхейм недостаточно туп, чтобы думать, что можно приказать юноше хладнокровно убить девочку и не создать при этом потенциальных проблем. Нет, тебе он скажет, что задача — спасти её. И перебить при этом Кощеев. Но гражданин сержант позаботится, чтобы девчонки не оказалось среди живых.

— Как и меня. — Это заявление было прямым и ровным.

Ушер кивнул.

— Как и тебя. А когда пыль осядет, что мы увидим? Молодой неопытный офицер хевенитской ГБ обнаружил некую аферу с участием Мезы и Кощеев, ринулся вперед с оружием наголо — полностью по собственной инициативе и без одобрения начальства — и всё испортил. И он и девочка погибли в результате перестрелки. Кто скажет что-то иное?

— Вся эта история нелепа! — запротестовал Виктор. — Манти никогда в неё не поверят. Да, если на то пошло, и солли тоже.

Кевин жестко рассмеялся.

— Конечно, не поверят. Но и доказать что-то другое не смогут, а Дюркхейму всё равно безразлично, что они там думают. После побега Харрингтон — и уж наверняка после того, как сюда приедет Парнелл и начнет вещать — никто на Земле не поверит ничему сказанному Хевеном. Так что с того, что добавится еще одна дурацкая история? Дюркхейма заботит исключительно прикрытие собственной задницы перед Сен-Жюстом.

Ушер рассмеялся еще раз, не менее жестко.

— Заметь, Сен-Жюст тоже не поверит в эту историю. Но ему будет достаточно того, что у Дюркхейма хватило здравомыслия обрубить хвосты. Да и прямо сейчас проблем у Сен-Жюста достаточно, чтобы рисковать наказывать Дюркхейма.

Примерно на минуту опустилась тишина, пока Виктор переваривал сказанное. Его от этого подташнивало. Как молодой и энергичный офицер ГБ, он был готов к безжалостности в борьбе против элитизма. Но это …

— Хорошо, — сказал он. — Так что мы будем делать?

— Оставь это мне, Виктор. — Ушер был мрачен — Я сделаю всё, что смогу, чтобы и ты и девочка остались в живых. Но обещать чего-либо не могу. По правде говоря, я собираюсь использовать тебя как наживку. А наживку иногда съедают.

Виктор кивнул. Это он уже и сам понял. Но риск службы в разведке ГБ он осознавал еще когда поступал в Академию. Опасность он мог принять. Грязную игру — с целью всего-навсего поспособствовать карьере бюрократа — нет.

— Замечательно. Сосредоточься на девочке. — И чопорно, со всей гордыней молодого бычка: — Я сам могу позаботиться о себе.

Ушер ухмыльнулся.

— Девочка может тебя удивить, парень. Не забывай, чья она дочь. У нее даже имя тоже, что у матери. О, и я мог бы упомянуть кое что ещё , что, я уверен, Дюркхейму неизвестно — она самая молодая из всех когда-либо получивших коричневый пояс у Роберта Тая.

Виктор вздохнул. Он снова потерял нить рассуждений.

— Что такое “коричневый пояс”? И кто такой Роберт Тай?

“Эта чертова ухмылка начинает меня раздражать”, — кисло подумал он, видя вновь ее появление. Последовавшие за ней слова ничуть не помогли.

— Не поклонник боевых искусств, а? Ну, это я понял уже по результатам нашего маленького дебоша в баре.

Ухмылка.

* * *

Так что остаток дня Виктор провел в Петле с женой Ушера. Её звали — во всяком случае она так утверждала, с полным пренебрежением логикой — Вирджинией[4]. У Виктора были сомнения, в особенности из-за её скандального наряда и того, как она постоянно изводила его.

Но он испытал тихое облегчение, когда она объяснила, что на самом деле не занимается проституцией.

— Во всяком случае больше нет, — объяснила Джинни, хотя в этот самый момент она изо всех демонстрировала обратное, прижимаясь к нему пока они неторопливо прогуливались по одному из базаров Старых Кварталов. С подачи Виктора, пока они шли по запруженным людьми улицам и базарам, Вирджиния рассказала ему кое-что о своей жизни.

Вскоре он уже жалел, что спросил. Не потому, что Вирджиния обрушила на него поток жалоб — наоборот, ее описание было скупым и кратким. Но понимать, идеологически, что социальное устройство несправедливо — это одно дело. Совсем другое — услышать наглядное описание этой несправедливости от одной из жертв. Первое вызывает абстрактный гнев; второе — тошноту и беспомощную ярость.

Вирджиния родилась — была выведена — на Мезе. C-17a/65-4/5 было ее именем, зафиксированным у неё на языке. Меткой, правильнее было бы сказать. Линия “C” была одним из самых популярных продуктов “Рабсилы”, постоянно пользующимся спросом на рынке. В сущности это была линия сексуальных рабов. “17” относилось к соматическому типу; “а” обозначало женский вариант. Её генотип был отобран и сформирован для максимальной физической притягательности, а также сладострастия и покорности, насколько это было возможно для генных инженеров Мезы. Возможно, конечно, было не так уж многое — особенно учитывая, что две потребные психологические черты на генетическом уровне были сцеплены со множеством противоречивых характеристик. Одной из которых, к их сожалению, была характеристика мышления, обычно называемая “сообразительностью”. В результате, высокий процент среди “С-линий” имели тенденцию сбегать из неволи как только покидали отличающиеся особой суровостью охраны условия на самой Мезе.

Чтобы противостоять этой тенденции, и в попытке “фенотипически стимулировать” потребную покорность, растущие “C-линии” подвергались суровому режиму обучения. Инженеры “Рабсилы”, естественно, придумали для этого звучное нейтральное название: “Процесс развития фенотипа”. Но заключался он, говоря в юридических терминах, в том, что “С-линии”, начиная с возраста девяти лет, постоянно и систематически подвергались изнасилованию.

— Хуже всего, — задумчиво промолвила Вирджиния, — что они даже похоти не испытывали. Вообще никаких эмоций. Насильникам — прости, техникам по фенотипу — приходилось принимать медикаменты чтобы хотя бы вызвать эрекцию. — Она сумела хихикнуть. — Временами, оглядываясь назад, я почти испытываю сочувствие к ним. Почти. Не думаю, что где бы то ни было еще во всей галактике нашлись настолько уставшие от секса люди.

— Девять лет ? — потрясенно переспросил Виктор.

Она пожала плечами.

— Ага. Это больно. Поначалу очень. Но b-вариантам приходится еще хуже. Они мальчики.

Виктор ощущал себя так, как будто бредет по выгребной яме. Но наконец-то он понял незамутненную ярость Одюбон Баллрум. Он никогда не одобрял тактику индивидуального террора, которую часто практиковали их активисты. Идеологически это было контрпродуктивно. Но…

Вирджиния жестко рассмеялась.

— Почти! Ха! В тот раз, когда Джереми Экс и его товарищи поймали здесь на Земле техника по фенотипу — глупый ублюдок проводил здесь отпуск, можешь поверить? — я, как и все, прибежала посмотреть на его тело.

Раньше Виктор бы содрогнулся. Теперь он просто оскалился в ответном удовлетворении. Он знал, что за случай она имеет в виду. Это была одна из самых знаменитых акций Баллрума, породившая шторм возмущения официальных лиц. Исполнительный Совет Лиги собирался в изызсканом дворце. Как часть декора дворца в центре вестибюля стояла статуя. Это была копия в человеческий рост гигантского и давным-давно разрушенного монумента, называемого “Статуей Свободы”. Членам совета не показалось забавным, когда однажды собравшись, они обнаружили насаженное на факел статуи обнаженное тело “инженера по фенотипу” с табличкой на шее, гласившей: “Попал в собственноручно выкопанную яму, как вы считаете?”

Виктор глубоко вздохнул.

— Я всё ещё считаю такую тактику контрпродуктивной.

Вирджиния хитро улыбнулась.

— Кевин тоже так говорит. — Улыбка истаяла. — Не знаю. Полагаю, что вы правы. Но…

Она в свою очередь глубоко вздохнула.

— Ты просто не знаешь, каково это, Виктор, — тихо произнесла она, и в ее темных глазах появились следы влаги. — Всю твою жизнь тебе твердят, что ты неполноценная — генетически . Не совсем человек. Начинаешь сама задумываться об этом. Иногда я думаю, что веду себя настолько распущенно просто потому… — Больше никаких следов; слезы закапали. Она раздраженно их вытерла. — Так что может быть вы с Кевином и правы. Все, что я твердо знаю, это то, что увидев то тело я почувствовала себя значительно лучше.

Мгновение прошло и Вирджиния вернулась к своему обычному подшучиванию.

— В любом случае, сбежав, я получала средства к существованию проституцией. Платят неплохо, да и что еще я умею делать? — Кисло: — Кевин настоял, чтобы я бросила это занятие, когда делал предложение.

Виктор получил уже достаточно уроков, чтобы подавить естественный импульс: Но конечно же ты была рада бросить жизнь в разложении! Он был вполне уверен, что Вирджиния была достаточно рада бросить свое занятие. Но она наслаждалась поддевая молодого бычка.

Джинни еще раз подколола его.

— И он был так груб с моим сутенером. — Вздох. — Бедный Ангус. Он был таким утонченным, а Кевин такой хулиган.

Когда она поняла, что он не клюнет, Джинни широко улыбнулась. Улыбка, естественно, была похотливой. В чем бы там ни были истоки ее поведения и находчивости, Виктор понял, что Джинни является намного более опытным полевым агентом, чем он сам. За исключением краткого момента слез, она ни разу не нарушила прикрытия. Если за ними следили люди Дюркхейма, к этому моменту они должны были окончательно убедиться, что Виктор Каша в конце концов оставил свою несгибаемую правильность. Еще один пуританствующий революционер попался на удочку плотских утех Земли. Добро пожаловать в клуб .

И поэтому, как и планировал Ушер, им и в голову не придет, что этот самый Виктор Каша получил лучшее представление о Петле и ее секретах, чем им когда-нибудь удастся.

— Умный человек, — вслух подумал Виктор.

— Ещё бы, — радостно согласилась Джинни.

День третий

Хелен

У Хелен не было другого способа отсчета времени, кроме как по моментам, когда похитители приносили еду. После четырех трапез она решила, что кормят её дважды в день. Значит, если так, то её держат в заключении уже три дня.

Пищи было в достатке, но состояла она из чего-то вроде стандартного сухого пайка. Вероятно армейского, хотя Хелен угрюмо подозревала, что паек предназначался осужденным на принудительные работы. Отвратно. Во всяком случае она –то уж точно не стала бы так кормить вооруженных солдат. А то бы они через неделю взбунтовались.

Не пошла пища на пользу и её пищеварению. К счастью, похитители предоставили ей современный портативный туалет, а не примитивное ведро, как обычно бывало в приключенческих романах, которые она любила читать. Эта штука принесла ей немало пользы. На самом деле куда больше, чем предполагали похитители, поскольку она быстро обнаружила, что щель позади механизма утилизации превосходно подходила для того, чтобы прятать там осколки камня, используемые ею как инструменты.

Это было практически единственное, что можно было сказать хорошего о механизме утилизации. Он был настолько стар и в настолько плохом состоянии, что едва справлялся со своей основной функцией. И справлялся с ней недостаточно хорошо, чтобы не допустить того, чтобы постепенно, день за днем, камеру не начал заполнять смрад.

Но и это, на взгляд Хелен, было к лучшему. На второй день она обратила внимание, что похитители стараются не задерживаться в камере. И заходя задерживают дыхание.

Так что она продолжила упорное рытьё туннеля в достаточно приподнятом настроении. Ей даже пришлось подавить желание что-нибудь запеть.

Виктор

Следующий день казался Виктору бесконечным. Единственным полученным от Ушера заданием было не делать ничего, кроме обычной деятельности офицера ГБ посольства. Что, в случае Виктора, заключалось в пресловутой бумажной работе.

Он даже обнаружил, что с нетерпением ждет вечера. Его ожидала новая встреча с Вирджинией, в баре, расположенном глубоко в Петле. А затем ночь, проведенная вместе с ней в расположенной поблизости дешевой гостинице. Прикрытие было очевидным: человек назначил встречу проститутке.

Несмотря на уверенность в том, что Джинни будет его безжалостно поддразнивать — особенно когда они окажутся в гостиничном номере — Виктор с нетерпением ожидал встречи. Отчасти потому, что у неё могут быть новости, а отчасти потому, что это даст ему ощущение, что он делает хоть что-то . В основном же он просто хотел снова увидеть её.

В строго самокритичной манере, которая являлась сутью Виктора, он провел некоторое время, изучая это желание. В конечном счете он пришел к удовлетворившему его выводу, что за ним не скрывалось ни грана грязной похоти. Просто…

Он понял, что Джинни ему нравится . В этой женщине было что-то чистое, воспринимавшееся как струя свежести в грязном болоте, в котором они барахтались. И, хотя в этом он уверен не был, ему казалось, что и он ей нравился. У Виктора в жизни было немного друзей. Вообще ни одного с тех пор, как он окончил Академию. При всей его твердой преданности долгу, он понимал, что давно уже страдает от банального одиночества.

Ко времени обеда Виктор в достаточной степени расслабился. А затем, по дороге в столовую, он увидел направляющегося в казарму Ушера и почувствовал, что снова напрягается до предела.

Если гражданин полковник и заметил его, то не подал виду. Мгновением спустя Кевин удалился, войдя в дверь, ведущую в ту часть большого здания, которая была отведена охранявшим посольство морским пехотинцам.

Широкие шаги Виктора при виде Ушера превратились в шарканье на грани спотыкания. Затем, отчаянно пытаясь восстановить равновесие, он действительно споткнулся. От падения Виктор смог удержаться только сделав неуклюжий полупрыжок, который привлек к нему внимание всех проходивших в тот момент по коридору людей. Всего их было трое — двое клерков и гражданин сержант морской пехоты.

Вспыхнув от смущения, Виктор спрятал глаза и продолжил свой путь в столовую. Поначалу он едва не окаменел от страха. Не выдал ли он свою связь с Ушером по собственной неосторожности и по достойной новичка глупости?

Но пока добирался до столовой, Виктор осознал, что боятся из-за этого происшествия не стоит. На самом деле, как бы ему ни ненавистно было это признать, даже если о его поведении доложат Дюркхейму, это вероятно пойдет только на пользу. В конце концов, существовало еще одно абсолютно логичное объяснение того, что он отшатнулся, снова встретив Кевина Ушера.

Раздавшийся сзади голос, говоривший шепотом достаточно громким, чтобы тот разносился метров на шесть, подтвердил это предположение.

— Штаны не намочил, а? Гражданин полковник обычно не воспитывает простофиль дважды.

Мгновением позже гражданин сержант, которого Виктор видел в коридоре, почти оскорбительно отпихнул его плечом. Встав как вкопанный, Виктор уставился на прошагавшего мимо него в столовую морпеха. Затем, поняв, что загораживает дорогу двум клеркам, он отступил на шаг назад. Проходя мимо, один из клерков взглянул на него с еле заметной усмешкой.

К настоящему моменту, как понял Виктор, история о его стычке в баре с Кевином Ушером разошлась по всему посольству. Никого она особо не огорчила, даже других офицеров ГБ, зато многих изрядно позабавила.

Но не смущение задержало его в дверях ещё на несколько секунд, а удивление. Каким-то образом — он не заметил как — гражданин сержант, отодвигая его со своего пути, умудрился сунуть Виктору в руку записку.

Виктор, естественно, распознал агентурное мастерство. Благодаря тренировкам, хоть и не практике. Но его изрядно поразило, что маневр был проведен столь искусно и четко человеком, в котором он бы не заподозрил искусности большей, чем в уничтожении других людей в бою.

К счастью, Виктор не забыл чему его учили. И не совершил ни одной типичной для новичка ошибки. В частности не попытался немедленно прочесть записку. Он просто сунул её в карман и встал в очередь в столовой.

Не попытался он и прочитать записку тайком во время еды. Во-первых, для этого его слишком хорошо учили. Во-вторых, он был слишком занят изучением находящихся в столовой морпехов.

Но и это тоже он делал так, как его учили. Морпехам, сидевшим за собственным столом, от Виктора достался только случайный взгляд. Большего ему, на самом-то деле, и нужно не было, поскольку раньше он неоднократно наблюдал обедающих морпехов.

Точнее было бы сказать видел их. Но сейчас он понял, что морские пехотинцы, при всей своей заметности в посольстве, в части реальных о них сведений оставались призраками. Что на самом деле происходит в казармах? Что эти бойцы думают о чём бы то ни было?

Он понял, что не знает — как и практически все офицеры ГБ. Как организация, конечно же, Госбезопасность постоянно уделяла очень большое внимание настроениям и политической надежности военных. Но дело это было столь важным, что его тщательно ограждали от большинства служивших в ГБ. Как правило, в случае маленького подразделения, вроде того, что охраняло посольство на Земле, только один офицер знал подноготную морпехов.

Офицером этим, в данном случае, был некто Поль Жиронд. О котором, как понял Виктор, он тоже практически ничего не знал. Даже по стандартам ГБ, Жиронд держал рот на замке. Виктору несколько раз доводилось беседовать с ним, и беседы были краткими. Хотя бы из-за того, насколько скучны они были для Виктора.

Но в одном Виктор был практически уверен, судя по некоторым нюансам того, как взаимодействовали Жиронд и Дюркхейм. Жиронд, будучи уважаемым офицером ГБ, не был у Дюркхейма в закадычных друзьях.

Самым трудным за весь день для Виктора оказалось скрыть в этот момент улыбку. Он знал только одну из классических аллюзий, которые так любил разбрасывать Кевин Ушер. И даже сейчас он не мог припомнить, как она звучала на латыни. Но смысл её он понимал.

Кто будет сторожить сторожей?

Виктор так и не прочитал записку, пока не оказался в битком набитой капсуле, направлявшейся в Петлю. Там, тщательно пряча её в ладони и в окружении разношерстной толпы, он мог быть уверен, что прочтет записку незаметно. Во всяком случае незаметно для тех, кто мог оказаться каким-либо образом связан с Госбезопасностью.

Он уже знал, что встреча с Вирджинией назначена вечером в Старых Кварталах. Записка должна была сказать где и когда именно.

Именно это в ней и было написано женским почерком. А потом кое-что ещё: “Площадь Гарри. 8. Надень что-нибудь розовое. Я люблю розовое. Напоминает мне…”

То, что это напоминало Джинни, заставило лицо Виктора принять тот самый розовый цвет. Но на этот раз он не стал сдерживать смех. Зачем бы? В набитой транспортной капсуле, несшей городскую чернь после дня работы назад, в Старые Кварталы, смеха хватало.

Он нашёл время, прежде чем отправится в бар, найти магазинчик и купить там шарф. Розовый шарф. Ярко-розовый. Надевая его Виктор чувствовал себя глупо. Возможно, это с его стороны было падением в декадентство. Надеть бесполезный предмет одежды, только чтобы доставить удовольствие даме!

Но…

Она не была его дамой, верно. Но, как бы то ни было, дамой она была и какая-то часть Виктора испытывала удовольствие от самого факта. Каким-то необъяснимым образом это казалось еще одной победой, которые в его жизни были наперечет. Маленькой, но все-таки победой.

Антон

— А вот и оно, — тихо произнес Антон, отодвинулся от консоли и потянулся. Его тело затекло за долгие часы, проведенные за нею. Весь день, по сути, с самого утра. А сейчас было уже десять часов вечера.

Роберт Тай, стоявший у окна и наблюдавший за ярко освещенным городом, слегка повернул голову и поднял бровь. Уловив это движение, Антон усмехнулся.

— Бинго, как выражаетесь вы, земляне. Кстати, откуда вообще пошло это дурацкое выражение?

Тай пожал плечами.

— Что вы нашли?

Антон ткнул пальцем в экран.

— Уже общие файлы посольства и личные посла принесли мне достаточно материала. Но подлинная золотая россыпь здесь, в личных записях адмирала Юнга. — Он помотал головой, отчасти в гневе, отчасти в смущении. — Что за осел.

Тай подошел и уставился на диаграмму. Как и обычно с материалами, возникавшими перед Антоном на экране в последние два дня, она ему ничего не говорила.

— Конечно же он не был достаточно глуп, чтобы…

Антон прыснул.

— О, нет — он был достаточно умен. Что его и погубило, в конце концов. Когда любители пытаются скрыть подобные вещи, они практически всегда делают это слишком сложно. Отмывать деньги надо простыми способами, вот в чем трюк.

Лицо мастера пошло морщинами, когда он нахмурился.

— Зачем Юнгу отмывать деньги? Судя по тому, что вы мне рассказывали, этот человек достаточно богат, чтобы не нуждаться в дополнительных доходах.

— Деньги, — прошипел Антон. — Не деньги являются пороком этого человека, Роберт. Он не пытался скрыть доходы. Он скрывал расходы .

— О. — Ноздри Тая чуть сжались, как будто он почуял дурной запах.

— То же самое относится к большинству людей из этого списка, — продолжил Антон. — И, я вполне уверен, к большинству людей из списка Хендрикса, который я обнаружил раньше. Хотя на то, чтобы это установить точно понадобится некоторое время, поскольку посол был куда менее беспечен, чем Юнг.

Антон отодвинул кресло и поднялся на ноги. Ему было необходимо немного размяться. Прохаживаясь по комнате и размахивая руками с целью снять напряжение со спины, он не отрывал глаз от экрана. Его лицо было сосредоточенным, как будто он обдумывал некую возможность.

Через мгновение глаза Тая расширились настолько, что стали почти круглыми. По-видимому та же самая возможность пришла в голову мастера.

— Вы же не думаете, что они участвовали?..

После вопроса, сформулированного столь прямолинейно, у Антона выкристаллизовался ответ.

— Нет, — сказал он, решительно помотав головой. — Я и сам задумался над этим, увидев насколько они тесно связаны с мезанцами. Но у них нет ни малейшего мотива. Хелен для них ничего не значит, а если бы они хотели нанести удар по мне — а для чего? — у них у обоих нашлись бы способы сделать это проще и быстрее. В конце концов, я нахожусь у них в подчинении.

Антон перестал размахивать руками и принялся, упершись ладонью в ладонь, за изометрические упражнения.

— Но если взглянуть на это с другой стороны, всё начинает приобретать смысл. Эти же самые связи с “Рабсилой” сделают из Юнга с Хендриксом идеальных козлов отпущения.

Он сложил ладони вместе.

— И в этом — в этом, Роберт — объяснение участия Хелен. Она — дочь агента разведки Мантикоры. Еще одна привязка, вот и всё. Кто бы ни стоял за всем за этим, он не пытается получить какую бы то ни было информацию, тем более начать кампанию по дезинформации. — Он еще раз коротко хохотнул. — Во всяком случае не тайную. Здесь заваривается адская каша, и когда грянет, вину свалят на Мантикору.

— Вину за что?

Антон слабо улыбнулся.

— Смилуйтесь. Я не могу всё выяснить всего за пару дней. — Он некоторое время смотрел на экран. — И, по правде говоря, я начинаю подозревать, что преступник — или преступники, если их тут более одного — что-то перемудрили.

— Думаете это хевы? Они первые приходят на ум из тех, кому хотелось бы испортить позиции Звездного Королевства на Земле. Особенно сейчас. Парнелл, если верить новостям, прибывает через три дня.

— Может быть, — пожал плечами Антон. — Но здесь всё равно что-то не так.

Он ткнул толстым пальцем в экран.

— Они пере мудрили, Роберт. Изрядно перемудрили. Для чего бы ни была задумана эта схема, из нее торчат слишком много концов, так и ждущих за что-нибудь зацепиться. Как у вас говорится, это “машина Руба Голдберга”. — Мантикорец нахмурился. — И это еще одно глупое выражение солли. Я уже спросил шестерых местных, и никто не смог мне пояснить, кто же такой этот “Руб Голдберг”[5].

Тай хихикнул. Но, как с некоторым ехидством отметил Антон, ответа и он не дал.

— Слишком много концов… — подумал он вслух. — Я едва не расхохотался, вот только едва эта штука начнет рассыпаться, первой жертвой будет Хелен.

Антон повернулся и посмотрел на пакет, лежащий возле консоли. Лейтенант Хоббс принес его перед полуднем. Полицейской лаборатории не понадобилось много времени, чтобы проанализировать доставленные Антоном прошлым вечером материалы.

Визит Мохамеда был краток. Он даже не зашел в квартиру Антона. Он просто протянул ему пакет, нахмурился и сказал только:

— Я не собираюсь спрашивать, где ты, Антон, взял пять пар ботинок. Во всяком случае пока не найду ноги, которые к ним подойдут.

И ушел.

Антон, естественно, немедленно просмотрел данные. Это практически не заняло времени. Данные были предельно ясны: владелец ботинок бывал — недавно, и, вероятно, часто — на самых глубинных уровнях Петли. Ниже плотно населенных уровней, в лабиринте туннелей и коридоров наиболее древних руин города.

Сосредоточенность, с которой Антон теперь изучал пакет была не меньшей чем та, с которой он раньше уперся в экран. И снова он размышлял над имеющейся возможностью.

И снова пришел к решению. Достаточно быстро, хоть и не так быстро, как до того. Решение, на этот раз, было положительным. И принял он его с неохотой.

— Без этого не обойтись, — вслух подумал он. И фыркнул: — Боже, подумать только, до чего дошло! Вот и говори потом держаться подальше от Сатаны.

Тай был потрясен.

— Вы собираетесь говорить с “Рабсилой” ?

Антон рассмеялся. Рассмеялся искренне.

— Простите, — выдавил он. — Я оговорился. Называть эту женщину “Сатаной” на самом деле достаточно несправедливо. Правильнее будет Гекатой. Или Цирцеей, или, может быть, Морганой.

Тай нахмурился.

— Какую женщину? Вы что, пытаетесь на мне отыграться, используя бессмысленные мантикорские выражения? Кто такие, ко всем чертям, Геката и прочие? Вы же знаете, что я не изучал мифологию Звездного Королевства.

При звуках последовавшего за этим хохота Антона он нахмурился еще сильнее. В основном, несомненно, потому, что тот не потрудился объяснить причину своего веселья.

Когда Антон отсмеялся, Тай указал на дверь.

— Мы уходим? Чтобы встретиться с этой таинственной женщиной, кто бы она ни была?

Антон покачал головой.

— Слишком поздно. Я, конечно, позвоню прямо сейчас, но сомневаюсь, чтобы аудиенция нам назначена была раньше, чем на завтрашнее утро.

— “Аудиенция”? Она что, королева, или что-то вроде?

— Близко к тому, — тихо сказал Антон. Он снова изучал экран, на котором подлая натура Эдвина Юнга отображалась в виде бесстрастных колонок цифр. — Адмирал бы назвал её “Леди из Инфернальных Регионов”, полагаю. И как бы я, скорее всего, не недолюбливал её, думаю, что лучшей характеристики не бывает.

— Что такое “Инфернальные Регионы”? — потребовал ответа Тай. — Провинция Звездного Королевства? И что вы имеете в виду говоря, что скорее всего недолюбливаете ее?

Антон не стал отвечать на первый вопрос. Отвечая на второй, он пожал плечами.

— Мы с ней никогда не встречались. Но её репутация, как говорится, её обгоняет.

Тай склонил голову набок.

— Забавное выражение. “Её репутация её обгоняет”. Еще одна старинная мантикорская поговорка?

День четвертый

Хелен

То, что она пробила стену, захватило Хелен врасплох. Она давно уже не задумывалась о побеге как таковом. Копать она продолжала просто чтобы занять себя и побороть страх.

Хелен затаила дыхание. Когда обломок, которым она рыла, пробил поверхность, большого шума он не произвел. Но, насколько она знала, она вполне могла прокопаться в помещение, занятое её похитителями. Даже если они ничего не услышали, они могли заметить осыпающуюся по стене струйку грунта.

Поэтому она ждала, в полной неподвижности и стараясь дышать пореже. Хелен принялась считать про себя — тысяча один; тысяча два; тысяча три — пока не достигла трехсот.

Пять минут. И ничего.

Она попыталась было заглянуть в отверстие, проделанное её обломком в стене, но сразу же от этого отказалась. Прокопанная ею дыра была почти полметра глубиной и не намного шире руки. Хелен не могла настолько приблизить глаз к отверстию, чтобы что-либо увидеть. Не пробивалось с другой стороны и света. То, что она пробила стену, она просто почувствовала.

Прежде чем продолжать Хелен прождала еще пять минут. Затем, очень медленно и осторожно, чтобы производить как можно меньше шума, она принялась расширять дыру.

Леди Кэтрин Монтень, графиня Тор

— Антон Зилвицкий, капитан Её Величества Королевского Флота Мантикоры, — объявил дворецкий леди Кэтрин появившись перед ней в дверях. — И мистер Роберт Тай. — Исаак отошел в сторону и вежливо придержал дверь, пропуская посетителей, шедших за ним.

Затем Исаак завершил представление:

— Леди Кэтрин Монтень, графиня Тор.

Кэти поднялась со своего кресла. На мгновение, прежде чем сконцентрировать свое внимание на посетителях, она позволила себе кинуть на Исаака весёлый взгляд.

“Бог мой, он здорово справился!” Её дворецкий — Исаак настаивал на таком звании, хотя это и было абсурдно — казался до последнего волоска идеальным слугой. Он провозгласил аристократические титулы не допустив в голос и оттенка той ненависти, которую питал к любой из форм кастового общества. Он даже ухитрялся носить костюм лакея так, как будто родился в нем.

Что, конечно же, было не так. По обычаю беглых мезанских рабов, кроме тех, что вступали в Одюбон Баллрум, Исаак вскоре вслед за обретением свободы взял себе фамилию. Его официальным именем теперь было Исаак Дуглас. Он выбрал самую популярную среди бывших рабов фамилию в память о Фредерике Дугласе[6]. Но рожден он был как V-44е/684-3/5, и имя это всё ещё было начертано у него на языке.

Однако веселье Кэти было мимолетным. Практически сразу она заметила напряженность Исаака. Признаки этого были не очень явными, всего лишь незначительными нюансами позы и осанки, но ей они были заметны. Ноги Исаака были расставлены чуть шире обычного, колени слегка согнуты, а руки были сложены перед пахом. Сама Кэти не была адептом coup de vitesse , но ей не составило труда опознать “стоящую лошадь”.

Почему?

Её взгляд в поисках ответа переместился на посетителей. Шедший впереди флотский офицер, казалось, не представлял угрозы. Зилвицкий был ниже среднего роста, но чрезвычайно широк. Его плечи были настолько широки, что почти казались уродливыми. Нарядить его в соответствующий костюм, отрастить вместо аккуратных усов бороду, и получится вылитый воин-гном из фэнтезийных романов. Но поза его была расслабленной, и Кэти не могла ничего прочитать на его квадратном лице.

Затем, заметив напряжение пробивавшееся в его темно-карих глазах, она испытала удивление. Взгляд ее перепрыгнул на спутника Зилвицкого. Роберта Тая, верно?

Тай разрешил для нее загадку. Он, повернув голову, изучал Исаака. Внезапно, круглое лицо Тая расцвело радостной улыбкой. Из-за откровенно азиатского разреза глаз Тая, улыбка превратила их практически в щелки.

— С вашего позволения, леди Кэтрин, я приму позу лотоса. Полагаю ваш… э… дворецкий сочтет это успокаивающим.

Тай не стал дожидаться ответа Кэти. Через мгновение, сложившись с удивительными легкостью и грацией, Тай сидел на мохнатом ковре. Его ноги были туго переплетены, каждая из лодыжек лежала поверх бедра другой ноги. Тыльные стороны ладоней лежали на коленях, пальцы были расставлены.

Исаак, похоже, несколько расслабился. И руки его теперь были сцеплены за спиной.

— Ты знаешь этого человека, Исаак? — выпалила она.

Отрицательный жест Исаака был настолько незаметным, что, казалось, его голова только слегка вздрогнула.

— Нет, мэм. Но я знаю о нем. Он довольно знаменит среди знатоков боевых искусств.

Кэти уставилась на Тая.

— Coup de vitesse ?

Радостная улыбка Тая вернулась.

— Помилуйте, леди Кэтрин! Неужто я похож на варвара?

Тут вмешался Зилвицкий.

— Мастер Тай здесь по моей просьбе, леди Кэтрин. — Край его плотно сжатых губ вздрогнул. — Лучше, может быть, было бы сказать “по его настоянию”.

Кэти потряс голос этого человека. Отчасти его акцент — Зилвицкий все еще сохранял явный отпечаток происхождения из грифонских горцев. Но, в основном, то, что голос Зилвицкого был столь низок, что практически рокотал.

Ее природная импульсивность пробилась сквозь напряжение момента.

— Вы не думали о певческой карьере, капитан? Уверена, из вас получился бы восхитительный Борис Годунов.

И снова губы Зилвицкого слегка дрогнули. Но глаза, казалось, помрачнели ещё сильнее.

— Жена часто говорила мне то же самое, — пробормотал он. — Однако, полагаю, в основном из-за того, что уставала слушать церковный хор одетой в подобающе консервативный наряд. Она бы предпочла отправиться в оперу, надев одно из купленных мною для неё очаровательных вечерних платьев. Которым, как это ни печально признать, практически никогда не находилось случая быть надетыми.

При всем подчеркнутом юморе его замечания, Кэти не упустила пробивающуюся из глубины печаль. Кроме того, она наконец вспомнила его фамилию.

— Хелен Зилвицкая?

Капитан кивнул.

— Мои соболезнования, капитан.

— Прошло уже много лет, леди Кэтрин, — прозвучал ответ Зилвицкого. Его глубоко посаженные глаза сейчас выглядели практически черными. Возможно так казалось из-за падающей тени, поскольку кабинет был освещен относительно тускло. Шапка черных волос Зилвицкого — коротко остриженных, в военном стиле, но очень густых — конечно же внесла свой вклад в такое впечатление. Но Кэти ни на мгновение не сомневалась, что, несмотря на его слова, стоящий перед ней человек не переставая скорбел об утрате.

— Я удивлен, что вы так быстро нашли связь, — добавил он. — Зилвицкие распространенная фамилия на Грифоне. — Капитан сделал паузу; затем продолжил: — И я не ожидал, что кто-то с вашего конца политического спектра запомнит подобное.

Кэти потрясла головой. Это был жест не столько раздражения, сколько простого нетерпения.

— Помилуйте! Капитан, предупреждаю вас прямо сейчас, что ненавижу , когда на меня навешивают ярлыки.

— Так я и подумал, изучая ваше досье. Но все-таки удивлен. — Зилвицкий скупым жестом развел руки. — Примите мои извинения.

Она уставилась на него.

— Вы изучали мое досье? Зачем бы? — Ее скулы напряглись. — И позвольте заметить, капитан, что я ненавижу и когда за мной шпионят!

Зилвицкий глубоко вздохнул.

— У меня не было выбора, леди Кэтрин. Ситуация вынуждает меня действовать совершенно вне официальных рамок, а мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? В какой ситуации?

— Прежде чем объяснить, леди Кэтрин, должен признаться, что я не преувеличивал, сказав, что действую совершенно вне официальных рамок. На самом деле…

Он еще раз глубоко вздохнул.

— Когда все будет позади, как бы оно ни закончилось, меня ожидает трибунал. Не удивлюсь, если обвинения будут в себя включать не только нарушение субординации и пренебрежение долгом, но и измену.

Глаза его казались выточенными из черного дерева. Но голос наполняла ярость, а не сожаление.

— Посол Хендрикс и адмирал Юнг дали мне более чем недвусмысленные инструкции. А я предложил им засунуть эти инструкции так глубоко в задницу — простите за выражение — как только возможно. Со смазкой, или без, мне безразлично.

Кэти ненавидела звук своего смеха. Она слышала его в записи, и он звучал настолько похоже на лошадиное ржание, как она всегда и предполагала. Но противостоять порыву не смогла. Она не очень хорошо умела контролировать свои порывы, и рассмешить ее было легко.

— Восхитительно! — воскликнула она. И, захлебываясь: — Никакой смазки, капитан, не для этих двоих! На самом деле… — Всхлип. — Давайте посмотрим, нельзя ли сперва как следует зазубрить эти ваши инструкции. Пусть ублюдки истекут кровью.

Губы капитана Зилвицкого снова начали кривится. Но это переросло в подлинную улыбку и, впервые, юмор, наполнявший его голос, отразился в глазах.

Кэти пришла к выводу, что за своей неприступной внешностью он был довольно привлекательным человеком.

— И как же я могу посодействовать вам в столь великолепном проекте, капитан? Что бы там ни было.

Хелен

Хелен настолько погрузилась в работу, что совсем забыла о времени. Впервые побег перешел из разряда абстрактных возможностей в осязаемую реальность. Только когда из-под обломка, которым она рыла, посыпался песок — точнее пыль, до того скопившаяся в кармане между обвалившихся камней — она опомнилась.

Хелен немедленно обуяла паника. Она принялась торопливо выбираться из туннеля обратно в камеру. Выбравшись, она тут же ринулась — по-прежнему на четвереньках — к своим импровизированным “песочным часам”.

Пусто.

Теперь паника захлестнула её почти целиком. Хелен сделала таймер из старой ёмкости, найденной в углу камеры. По-видимому, это была банка из-под краски, хотя та была столь древней, что наверняка сказать было сложно. К счастью, сделана она была из какого-то пластика. Металл давно бы уже сожрала ржавчина.

Хелен пробила острым камнем её дно, и, как только похитители в очередной раз принесли ей еду, принялась экспериментировать, наполняя ёмкость сухой пылью, покрывавшей “пол” камеры. После третьего раза она осталась удовлетворена результатом: банка пустела задолго до того, как похитители появлялись с очередной порцией пищи. Но Хелен всегда предусмотрительно возвращалась из туннеля и начинала прятать следы, когда в ёмкости ещё оставалась пыль.

Пусто. Но как давно? Похитители вполне могли вот-вот войти в камеру.

На мгновение Хелен едва не прижалась ухом к двери в попытке услышать их. Но смысла в этом не было. Порыв был вызван чистой паникой, более ничем. Хелен заставила себя вспомнить, чему её учили.

Сперва дыхание. Мастер Тай всегда так говорил. Сперва дыхание.

Она сделала медленный, глубокий вдох, позволив воздуху наполнить ее сознание спокойствием, а легкие кислородом. Ещё раз. И ещё.

Взять себя в руки. Теперь, двигаясь быстро, но уверенно, Хелен принялась прятать следы своей работы. Сперва она прикрыла вход в тоннель панелью. Затем, как обычно, она придвинула к ней разнообразный мусор, обращая внимание на то, чтобы он был расположен также, как и раньше.

После этого она начала перемешивать свежевыбранную засыпку со старыми грязью и пылью, покрывавшими пол. Это было медленным делом, поскольку Хелен старалась быть аккуратной и по возможности не пачкаться. Похитители давали ей достаточно воды, чтобы умыть лицо и руки, но не более. Конечно, после нескольких дней, проведенных в камере — которая, по сути, была всего-то пещерой в руинах — она была грязнее, чем когда-либо в своей жизни. Но она не могла позволить, чтобы стало слишком заметно, что покрывающая её грязь гуще, чем можно было бы ожидать с учетом окружения.

В последнюю очередь она оделась. Прежде чем забираться в туннель, Хелен раздевалась до белья. Возможности постирать верхнюю одежду у нее не было. Если бы она не снимала её, принимаясь за рытьё, то одежда быстро стала бы совершенно грязной. Даже похитители Хелен, которые уделяли ей не больше внимания, чем лабораторной крысе, вскоре заметили бы это.

Закончила она как раз вовремя. За дверь раздались голоса. К тому моменту, как похитители принялись за процедуру отпирания двери, Хелен приняла положение, которого ни от нее требовали, принося пищу и воду. Сев на корточки в углу и смотря в стену. Покорная и послушная.

Она слышала, как открылась дверь и в камеру вошли похитители. Их было двое — женщина и мужчина, судя по звуку шагов.

Женщина что-то сказала на их языке. Хелен не понимала слов, но уловила эмоциональную окраску. Презрительная насмешка, сдобренная, на ее взгляд, изрядной похотью. Правда насчет последнего Хелен уверена не была. Она едва достигла того возраста, когда её тело начало меняться, а нравы Лиги в отношении вызывающего сексуального поведения были очень похожи на мантикорские. Но она полагала, что может распознать вожделение на слух.

Мужчина ответил со смехом, и насчет него у Хелен сомнений вовсе не возникло. Видеть его лицо она не могла, но, казалось, сами слова истекали слюной.

Она слышала, как еду и воду поставили на пол возле тюфяка, который служил ей постелью. Мужчина снова что-то сказал и засмеялся. Женщина присоединилась к нему. Слушая это, Хелен подумала, что в жизни не слышала таких грубых и грязных звуков.

Но на этом все закончилось. Они не подошли к ней и не произвели одного из редких и очень беглых осмотров камеры.

Свиньи. Хелен скорчилась в позе полного подчинения. Мышка, сжавшаяся в присутствии кошек. Она сосредоточилась на дыхании.

Они вышли. Хелен, прежде чем пошевелиться, дождалась пока цепь не встала на место. Затем, шустро как мышка, она принялась по новой наполнять свои песочные часы.

Вода течет.

Кэти

Когда Зилвицкий закончил, Кэти ощущала себя сбитой с толку как никогда в жизни. Ничто из сказанного им не имело смысла.

— Но, конечно же, полиция…

Зилвицкий твердо покачал головой.

— Нет, леди Кэтрин. В этом посол Хендрикс и адмирал Юнг совершенно правы. Мою дочь похитили не обычные преступники. Это было своего рода политическим маневром. Полиция Лиги просто не готова к такому, а разведку Лиги подпускать к этому я не хочу. — Его квадратное лицо напряглось. — Этим людям я доверяю не больше хевов.

Кэти встала с кресла и подошла к окну. Не из-за желания насладится видом, просто она всегда ощущала необходимость встать на ноги, размышляя над сложными проблемами. Это было одной и характерных ее привычек, за которые её поддразнивали друзья. Иногда называли ее “Леди-Скакун”. Кэти считала эту кличку несколько гротескной, но признавала её логичность. Порывистая манера постоянно находится в движении, в сочетании со смехом, напоминавшим ржание, и высокой, нескладной фигурой, ей самой зачастую напоминали резвую кобылку.

Однако, оказавшись у окна, она сочла невозможным не отдать должное виду. Во всяком случае она за этот вид платила достаточно. Её апартаменты находились почти на самом верху одного из самых дорогих жилых комплексов столицы Лиги. Кэти смотрела на город с высоты почти двух километров над уровнем улиц. Насколько, во всяком случае, термин “уровень улиц” был применим к Чикаго. Какие бы другие изменения ни произошли с городом за тысячелетия его существования, Чикаго сохранил любовь к подземным проходам и крытым дорожкам. Что было логично, ибо климат — и ветер — не изменились.

Кэти взглянула вниз на переполненный мегаполис. Это было как заглянуть в гигантский каньон. По улицам, лежащим далеко внизу, и по множеству переходов, соединявших здания на каждом из уровней, текла копошащаяся подобно муравьям толпа. Казалось, что большинство людей пребывают в жуткой спешке. Что, на самом деле, так и было. Для миллионов работающих в центре Чикаго был обеденный час. И это, тоже, не изменилось за прошедшие века. Обеденного времени вечно не хватало.

Она внезапно встряхнула головой и повернулась к своим гостям. Хотя она никак не могла это знать, но быстрые, резкие движения напомнили капитану нескладную юную кобылку. В который уже раз человек про себя награждал её тем же старым прозвищем.

— Хорошо, я могу это понять. Наверное. Но почему вы столь уверены, что подход к делу посла и адмирала ошибочен? — Она подняла ладонь, расставив длинные, тонкие пальцы. — Да-да, капитан! Я знаю, что оба они полные задницы, но это не значит, что они не компетентны.

Она нервно улыбнулась своему гостю.

— Простите за выражение. Я знаю, что слишком много ругаюсь. Не могу с собой совладать. Это идет со времен, когда я была ребенком и была вынуждена посещать чопорные частные школы. Может быть поэтому я настолько бунтарка. — Она прогарцевала обратно к креслу и плюхнулась в него. — Во всяком случае так сказал психолог моих родителей. Лично я же считаю всё это полным дерьмом.

Антон

Разглядывая и слушая леди Кэтрин, Антон был потрясен тем, насколько её речь по стилю соответствовала движениям. Быстрая, взрывная, с минимумом уважения к грамматике. Эффект усиливали широкий рот и выразительные голубые глаза, а также грива вьющихся светлых волос. Единственной не вызывающей чертой лица женщины выглядел курносый нос, смотрящийся как глухонемой в оживленной деревне. А, невзирая на титул и деньги, лицо леди Кэтрин принадлежало поселянке, не графине. Вплоть до облупившегося на солнце носа. Разумеется, при её чрезвычайно бледной коже в этом вряд ли было что-то удивительное. Однако большинство мантикорских аристократок в первую очередь сочли бы перспективу риска обгореть на солнце унизительной. Антон подозревал, что с леди Кэтрин это мелкое унижение случалось часто и оставлялось безо всякого внимания.

Достаточно странно, но флотский офицер счел общее впечатление весьма очаровательным. Он пришел сюда неохотно, ведомый исключительно нуждой, и ожидая, что графиня ему придется ему не по душе. Как и все грифонские горцы, Антон Зилвицкий не переносил аристократию вообще, и представителей её левого крыла в особенности. И никто из мантикорской аристократии не был левее леди Кэтрин Монтень. Даже упертые прогрессисты, вроде леди Декруа, считали ее “безответственной утописткой”. Графиня Нового Киева, ультра-доктринарный лидер Либеральной партии, однажды в Палате Лордов отреклась от её слов, как от “опасной демагогии”.

Возможно, пришла ему в голову причудливая мысль, это оттого, что в отношениях с женщинами его привлекали противоположности. Его погибшая жена физически ни в малейшей степени не напоминала леди Кэтрин. Хелен была невысокой, смуглокожей и слегка полногрудой. Впрочем, в идеологическом смысле корреляций было больше. Хелен, что необычно для флотского офицера, в основном поддерживала прогрессистов — но только до определенного момента и всегда с крайне правых позиций. В том же, что касалось Флота, она всегда была настолько чистым центристом, насколько только возможно. И уж конечно её никогда не обвиняли — как с леди Кэтрин случалось бессчетное множество раз — в связях с опасными и склонными к насилию радикалами. Но, как и леди Кэтрин, Хелен излучала бурную энергию. И, хотя она редко срывалась на ругательства, Хелен точно также выражала свое мнение прямо и решительно.

Что было совсем не похоже на Антона, который всегда старался — и практически всегда в этом преуспевал — плотно и тщательно контролировать свои мысли и действия. Прозвище, которым его наградила жена, было Старина Каменнолицый. Даже его дочь, человек перед которым Антон раскрывался, поддразнивала его по этому поводу. Иногда она называла его Суровым Папочкой. Или просто Ледышкой.

В тех редких случаях, когда он задумывался на эту тему, Антон приписывал эти черты своей личности грифонскому воспитанию. Психологи Флота, при регулярных осмотрах, предлагали бесконечно более сложное объяснение. Антон не мог следовать их аргументации отчасти потому, что она излагалась на ужасающем жаргоне, столь излюбленном психологами, но в основном…

Потому, что считал это полным дерьмом.

Но вслух он этого не произнес, а просто дружелюбно улыбнулся леди Кэтрин.

— Я не против, мэм. Выражайтесь как пожелаете.

Он положил руки на колени. Его ладони, как и тело и лицо, были грубыми и угловатыми.

— Но, говорю вам, посол и адмирал, и всё стадо кабинетных советников по разведке адмирала Юнга… — он не смог удержаться: — … представляют собой полное дерьмо.

Всякие следы юмора улетучились.

— Моя дочь была похищена не хевами. Или, если всё-таки ими, значит это какой-то одиночка, действующий совершенно вне официальных рамок. К тому же, любитель.

Леди Кэтрин нахмурилась.

— Как вы можете быть в этом столь уверены? Требования, которые похитители выдвинули вам в обмен на безопасность дочери…

Антон сделал резкое движение пальцами, не отрывая самих ладоней от коленей. По-своему, этот жест также был взрывным.

— Не имеют смысла. Как минимум по трем причинам. Прежде всего, требования были оставлены у меня в квартире. Написанными , верите или нет, на листе бумаги.

Видя, что графиня хмурится, Антон понял, что ему придется дать развернутое объяснение.

— Мэм, ни один полевой агент, находящийся в здравом уме, не оставит на месте преступления подобной физической улики. Они бы связались со мной посредством электроники, тем или иным способом. Даже оставляя в стороне тот факт, что записка является признаваемой судом уликой, на ней практически невозможно не оставить каких-либо следов. То, как современное судебно-криминалистическое оборудование — а у них здесь оно ничуть не хуже используемого мантикорской полицией — способно выжимать информацию из любого физического объекта, к которому кто-либо прикасался, чертовски похоже на магию.

Он залез в карман и вынул оттуда маленький плоский пакет.

— Так уж получилось, что, хотя полиция Чикаго официально не занимается этим делом, у меня там нашлись личные контакты. Один из них позаботился, чтобы записка прошла полное исследование. Как другие улики, э-э, добытые мной. Результаты на этом диске.

Антон похлопал пакетом по колену.

— Но пока отложим это. Сперва позвольте мне закончить мысль.

Он отогнул указательный палец на левой руке.

— Итак, это причина номер раз. Люди, похитившие мою дочь, не были профессиональными хевенитскими агентами и не следовали приказам таких агентов. Разве только то были кабинетные гении, а не настоящие полевые агенты.

Антон вдобавок к указательному отогнул средний палец.

— Причина номер два. Сама акция — похищение , во имя Господа — совершенно не окупается предполагаемым результатом. Верно, я — офицер разведки флота, но моя специальность — техническая экспертиза. До того, как мою жену убили, я работал на верфи. После того…

Он сделал короткую паузу, справляясь с эмоциями.

— После того я перевелся в Разведывательное Управление Флота. — Еще одна пауза. — Полагаю, мне хотелось сделать что-то, что напрямую ударит по хевам. Однако, в отличие от Хелен, я не настолько силен в тактике, чтобы питать надежды дослужиться до командного поста. Так что разведка казалась наилучшим выбором.

Леди Кэтрин склонила голову к плечу. В жесте было нечто неуловимо пытливое. Антон счел что понял причину и, если так, немного изумился её проницательности, уныло улыбнулся и запустил пятерню в свою грубую шевелюру.

— Да, знаю. “Сколько бочек даст тебе твоё отмщение, капитан Ахав?”

Она ответила на улыбку своей, широкой и лучезарной. Глаза её сощурились от удовольствия.

— Браво! — воскликнула она. — Твердолобый грифонский горец, способный цитировать древнюю классику. Спорю, вы этому научились, чтобы сбивать спесь с мантикорского дворянства.

При всей серьезности его цели, и при всем тщательно сдерживаемом страхе за свою дочь, Антон не смог удержаться от смеха. Хотя бы от смешка.

— Только поначалу, леди Кэтрин! Со временем я начал получать удовольствие от самой классики.

Но юмор померк. Здесь тоже крылась болевая точка. Именно его жена Хелен — мантикорка из “приличного общества”, хотя и не дворянка — познакомила Антона с “Моби Диком”. Честно говоря, не потому, что увлекалась классической литературой, а просто потому, что разделяла общее для многих офицеров мантикорского флота увлечение произведениями о море. Среди них твердо лидировало мнение, что лучшим автором всех времен был Джозеф Конрад; меньшинство, хотя и достаточно заметное, отдавало сей титул Патрику О’Брайену.

Он вернулся мыслями в настоящее.

— Суть, леди Кэтрин, в том, что я просто не знаю ничего достаточно ценного для хевов, что окупило бы подобное преступление.

— Они — жестокие ублюдки, — заявила графиня. — Особенно эти садисты из Госбезопасности. Я бы этих громил со счетов не сбрасывала.

И снова графиня удивила Антона. Большинство либералов и прогрессистов, которых он встречал, особенно аристократов, были склонны к преуменьшению или даже некоторому оправданию ужасов хевенитского режима при помощи изрядного количества левацкого жаргона. Как будто тирания переставала быть тиранией, если к термину добавить несколько определений.

Он помотал головой.

— Это к делу не относится. Они могут быть достаточно жестоки — в ГБ безусловно достаточно жестоки — но…

Антон не удержался еще от одного смешка. Какая перемена ролей!

— Леди Кэтрин, меня вряд ли можно назвать апологетом хевов, но я также не кретин. Как бы отвратителен ни был режим, они все-таки не сказочные великаны-людоеды из детской книжки. В этом просто нет нужды . Во всяком случае достаточной. — Он подался вперед, поясняя. — Меня сюда послали отслеживать передачи технологии от Солнечной Лиги Народной Республике Хевен. Благодаря техническому образованию я могу видеть смысл в информации там, где большинство специалистов разведки… — он заколебался. — А, черт, давайте уж называть нас “шпионами”, почему нет?

Графиня улыбнулась; Антон продолжил:

— Где большинство шпионов не смогут. Но суть моей работы в том, чтобы выведывать секреты врага, а не охранять наши собственные. Так зачем хевам идти на такую крайность, как похищение моей дочери, чтобы вырвать у меня информацию, которая уже у них есть? Не то, чтобы им был нужен я, чтобы рассказать им , какие технологии они получают от Лиги.

— А что насчет…

— Идиотской теории адмирала? Что хевы планируют долгосрочную игру, сочтя меня подходящим каналом передачи дезинформации?

Графиня кивнула. Антон повернул голову и уставился в гигантское окно в стене. Даже с того места где он сидел, больше чем в пяти метрах от окна, открывавшийся вид захватывал дух. Но Антон не обратил на него ни малейшего внимания.

— Это подводит нас к третьей причине, по которой все это не имеет смысла. Так просто не делается , леди Кэтрин. — Он тяжело вздохнул. — Не знаю, удастся ли мне убедить вас в этом лучше, чем вышло с послом и адмиралом.

Антон поколебался, оценивая личность сидевшей перед ним женщины. Дворянки . Затем, под воздействием внезапного ощущения, что он понял её суть — как минимум отчасти — Антон сделал выбор в пользу прямоты.

— Леди Кэтрин, я выскажусь напрямик. Практически любой из известных мне аристократов — и это чертовски справедливо в отношении посла Хендрикса и адмирала Юнга — садится в лужу, пытаясь понять хевов. Они всегда смотрят на них сверху вниз, вместо того, чтобы посмотреть снизу вверх. Аристократы правой ориентации смотрят с насмешкой, левой — со снисходительностью. В любом случае, такой вид искажен. Хевениты — люди , а не категории. Говорю вам, подобное личное нападение на семью человека настолько выходит за рамки, что я не могу представить себе профессионального офицера разведки хевов дающего на это санкцию. Во всяком случае полевого агента. Это просто… — он сделал паузу, упрямо сжав челюсти. — Это просто не делается, вот и все. Ни нами, ни ими.

Леди Кэтрин снова склонила голову.

— Уж не пытаетесь ли вы мне сказать, что шпионы следуют “моральному кодексу”? В том числе и хевенитская Госбезопасность ?

Антон не отвел взгляда.

— Да. — Он слегка развел руки. — Ну… Я бы не назвал это моральным кодексом. Скорее кодексом чести… или, еще лучше, дуэльным кодексом. Даже Протокол Эллингтона не позволяет просто пойти и пристрелить кого-нибудь когда захочется.

— Верно. Но это подкреплено официальными санкциями…

— И здесь всё также, мэм, — решительно заявил Антон. — Любой кодекс поведения подкреплен практическими соображениями, неважно насколько это может быть скрыто атрибутикой. Шпионы не нападают на семьи друг друга хотя бы только по той причине, что однажды выпустив из бутылки этого джинна, назад его не загонишь. — Он поморщился. — Ну, я выразился чересчур категорично. Некоторые способы нанести удар допустимы… даже освящены традицией. Например, соблазнение супруги шпиона. Но похищение ребенка и угроза убить его… — Он снова упрямо сжал челюсти. — Так просто не делается , леди Кэтрин. Не могу припомнить ни единого случая, несмотря на всё ожесточение войны между нами и хевами, когда произошло бы нечто подобное.

Прежде чем продолжать, он сделал глубокий вдох.

— Что же касается Госбезопасности… — Еще одна пауза; затем: — Дело обстоит куда сложнее, леди Кэтрин, чем полагают люди. Большинство мантикорцев представляют себе Госбезопасность просто как организацию, состоящую из головорезов, громил и убийц. Каковых, — он фыркнул, — у них действительно в достатке, видит Бог. Некоторые из самых порочных людей всех времен носят форму ГБ, особенно это касается тех, кто вызывается служить в концентрационных лагерях.

Видя некоторую оторопь графини Антон кивнул.

— О, да. Вы не знали этого, верно? Факт в том, мэм, что Госбезопасность предоставляет своим людям куда большую свободу в выборе места службы, чем флот хевов. Или, в этом отношении, мантикорский флот. Это достаточно демократичная организация, в некотором смысле, как бы трудно ни было в такое поверить.

Он окинул её проницательным взглядом.

— Если подумать, в этом есть смысл. Кем бы ни был Оскар Сен-Жюст, он совершенно определённо не дурак. Он более чем хорошо понимает, что его драгоценная Госбезопасность это… это… — Когда Антон нашел подходящую метафору, он коротко рассмеялся. — Мантикора, во имя Господа! Чудовищное создание, собранное из частей абсолютно разных животных.

Антон снова принялся отгибать пальцы.

— Изрядную часть — без сомнения большинство к настоящему моменту — составляют люди, присоединившиеся к ним после Революции ради власти и статуса. Идеологических убеждений у них не больше, чем у свиньи роющейся в кормушке. Заметную долю таких людей составляют бывшие офицеры секретной полиции Законодателей. Вот где собрались настоящие головорезы и громилы.

Еще один палец.

— Затем, есть большое количество пришедшей к ним молодежи. Практически все из долистов, из самых нижних слоев хевенитского общества. Некоторые из них, конечно, просто ищущие официального прикрытия садисты или озлобленные люди, намеренные мстить так называемым “элитистам”. — Он помотал головой. — Но не они составляют большинство, мэм. Большинство — подлинные идеалисты, верящие в Революцию и видящие плоды, приносимые ею их собственному классу…

Леди Кэтрин начала было возражать, но Антон не дал ей вставить слова.

— Простите мэм, но так оно и есть . И не думайте иначе. Многие в мантикорской разведке считали, что после Революции хевенитская империя рассыплется. — Он фыркнул. — Особенно те, кто был на дипломатической службе. Кучка снобов из высшего общества, считающих, что бедняки представляют собой всего лишь ходячие желудки. Конечно, война Роба Пьера принесла много лишений долистам Хевена, не говоря уже о том, что было заморожено их пособие. Но не думайте ни на мгновение, что эти самые долисты всего лишь безмозглое пушечное мясо. Для них Революция означала также сброшенное ярмо наследственной власти Законодателей.

На мгновение глаза Антона, казалось, полыхнули. Грифонские горцы выбрали отличный от долистов Хевена политический курс — как и сам Антон, они с пеленок становились ярыми лоялистами — но ни у кого из горцев не было проблем с пониманием ярости вынужденного подчинения. В течение веков горцы получили свою долю горького опыта общения с мантикорской аристократией. Сам Антон ненавидел Народную Республику Хевен — хотя бы за то, что они убили его любимую, его жену — но он не пролил ни единой слезинки по Законодателям, казненным после Революции Робом Пьером и его соратниками. По мнению Антона, существенная часть мантикорской аристократии замечательно смотрелась бы на виселице. Уж точно половина членов Консервативной Ассоциации — с послом Хендриксом и адмиралом Юнгом в первых рядах.

Его врожденное чувство юмора преодолело вспышку гнева. На самом деле, на мгновение, он почувствовал некоторое смущение. Дружелюбно выглядевшая женщина, сидевшая по другую сторону стола — к которой, в конце-то концов, он пришел за помощью, не наоборот — также была членом той же самой аристократии. И, на самом деле, очень заметным членом. Хотя титул графини относился к середине жесткой шкалы дворянских титулов — только более жесткой от того, что они были искусственно созданы после заселения планеты — состояние графини Тор было больше, чем у большинства герцогов и герцогинь.

Должно быть что-то из его мыслей отразилось на лице, поскольку леди Кэтрин расплылась в улыбке до ушей.

— Эй, морячок! — сдавленно хихикнула она. — Полегче со мной, ладно? Ничего не поделаешь, такая уж уродилась.

В это мгновение Антона ошеломило, насколько прекрасной она выглядела. Это было в каком-то роде странное ощущение — незамутненный вид на личность сквозь барьеры плоти. Лицо графини нельзя было назвать привлекательным, разве только благодаря некой открытой свежести. И хотя фигура у неё была определённо женской, но долговязой — практически костлявой — изрядно за пределами того, что обычно считалось, как минимум мужчинами, “сексуальным”. Однако Антону не было нужды спрашивать, чтобы знать, что леди Кэтрин ни разу в жизни не задумалась над тем, чтобы обратиться к биоскульпторам, столь популярным среди высшего общества Мантикоры. Даже при том, что для неё, в отличие от большинства, цена не являлась препятствием. Как бы дороги ни были услуги биоскульпторов, леди Кэтрин могла их оплатить из средств на мелкие расходы.

Просто такова она была. Вот она я. Вот как я выгляжу. Не нравится? Тогда иди…

Антон не сдержался и улыбнулся в ответ, только представив себе поток грубой брани, который за этим последовал бы.

Мгновение длилось и длилось. Двое, до сего дня незнакомцы, улыбались друг другу. И по мере этого началось то, что Антон по классике знал как “лёд начал таять” .

И поэтому его потрясение усилилось. Он пришел сюда с грузом многолетней скорби вдовца и обретенной ярости отца, ребенок которого в опасности. Он искал здесь всего лишь помощи. А нашел — черт подери, если это не так! — женщину, которая впервые с того ужасного дня, когда погибла Хелен, неподдельно заинтересовала его.

Он старался отвести взгляд, но не мог. И, когда улыбка сошла с лица графини, он понял, что ничего ему не показалось. Она также чувствовала это неимоверное притяжение.

Положение переломил всплывший в памяти образ его дочери. Хелен, тогда четырехлетняя девочка, сидела у него на коленях в тот самый момент, когда её мать погибала. Хелен-мать спасла Хелен-дочь. Ответственность отца никуда не делась.

Леди Кэтрин откашлялась. Антон понимал, что она пытается дать ему время прийти в себя, и был за это глубоко благодарен. Хотя, конечно же, эта самая сверхъестественная интуитивность только усилила ее привлекательность.

— Вы говорили, капитан… — голос ее несколько охрип.

Антон наконец-то сумел оторвать от нее глаза и запустил пятерню в свои густые и жесткие черные волосы.

— Дело в том, мэм…

— Антон, называй меня Кэти, хорошо?

Он убрал руку.

— Кэти, поверь мне в этом. По всему хевенитскому обществу проходят разделительные линии. И Госбезопасность здесь не исключение. Оскар Сен-Жюст знает это не хуже — черт, лучше — кого-либо во вселенной. Может быть за исключением самого Роба Пьера.

Антон подался вперед, держа руки перед собой.

— Поэтому он предусмотрительно отделяет агнцев от козлищ. Точнее — поскольку секрет телепатии пока никем не раскрыт — позволяет агнцам и козлищам разделиться самостоятельно. Громилы вызываются служить в концентрационных лагерях, а юные идеалисты с горячими головами рвутся на передовую. Что для шпионов означает что-то вроде Чикаго.

Он кивнул в сторону окна.

— И в большинстве своем в местной Госбезопасности именно такие кадры. Во всяком случае среди младших чинов. Они круты, да… даже безжалостны. Но я знаю , что не они похитили мою дочь.

Кэти в свою очередь подалась вперед. Но если движения Антона были скупыми и сдержанными, ее были порывистыми и выразительными.

— Антон, я не могу искренне сказать, что согласна с твоей оценкой. У меня, конечно, нет твоего опыта работы в разведке, но мне приходилось иметь дело с изрядным количеством молодых… э-э, “горячих голов”. Некоторые из них, как ни прискорбно это признать, не побрезговали бы любым ударом по врагу.

Антон покачал головой.

— Не побрезговали бы. Но побрезговали бы использовать для этого неправильное оружие.

Он поднял зажатый в руке пакет.

— Это отчет экспертизы. Если хочешь, посмотри сама, но я могу выделить главное. Люди, вломившиеся в нашу квартиру и похитившие мою дочь, — судя по химическим следам женщина и мужчина, — оставили ясные генетические метки. Кристально ясные, на само то деле — эти идиоты были достаточно беспечны, чтобы даже не уничтожить следы кожного жира с записки.

— И это были не хевы.

— Нет. В образцах ни намека на стандартные для хевов сочетания генов. И это даже неважно, поскольку сочетания которые там есть перепутать невозможно. Это были члены “Священной Стаи”, или, по крайней мере, люди, произошедшие от той же самой узкой генетической группы.

Кэти все-таки не открыла рот от изумления, но рука ее прижалась к горлу.

— Ты серьезно ?

Антона не удивило то, что леди Кэтрин — Кэти — не только слышала о “Священной Стае”, но и явно не сомневалась в их существовании. Большинство людей не поняло бы о чем идет речь, а те кто понял немедленно бы заявили, что всё это сказки — легенды, как про вампиров. Его подозрения получили подтверждение, и это доставило ему изрядное удовлетворение. Узнать о “Священной Стае” графиня могла только одним способом — от тех самых людей, которых и искал Антон. Тех самых, в поисках которых он пришел сюда.

Графиня невидяще уставилась в окно.

— Но во всем этом нет смысла! — Губы её сжались. — Хотя теперь я могу понять, почему ты столь уверен в том, что это операция не хевов.

Она окинула Антона проницательным взглядом. В её глазах горела враждебность, но направлена она была не на него.

— И — конечно же — я могу понять, почему посол и адмирал не поверили бы тебе.

Она взвилась на ноги.

— Долбанные задницы! — Графиня принялась расхаживать взад-вперед размахивая руками. — Долбанные задницы, — повторила она. — Привилегированные члены Консервативной Ассоциации, оба они, забери, Господи, их души. Поскольку единственный принцип, которому они следуют в политике, это “дай мне ”…

Антон мрачно улыбнулся.

— … они просто не могут понять людей, которые серьезно относятся к идеологии.

На мгновение, как гарцующая кобылка, она развернулась к нему.

— Ты, я полагаю, лоялист?

— До глубины души.

Кэти резко рассмеялась.

— Грифонские горцы! Столь же твердолобые, как их репутация. — Но она подошла ближе. — Ладно, я тебя прощаю.

Прежде чем ускакать в другой конец комнаты, она запустила тонкие пальцы в его жесткую шевелюру. Такой непроизвольно интимный акт со стороны кого угодно кроме дочери взбесил бы Антона. Со стороны Кэти он привел к тому, что вдоль спины Антона пробежал какой-то разряд, на мгновение парализовавший его.

Теперь она расхаживала взад-вперед перед окном. Движения её были порывисты — практически неловки и неуклюжи — но при этом выражали бурлящую энергию.

Антона ослепил открывшийся вид. Яркий солнечный свет пробивался сквозь её юбку — вполне скромную, по своему, но сшитую не из плотной ткани — и обрисовывал её длинные ноги с такой четкостью, как будто они были обнажены. Очень стройными были эти ноги, хотя и с четко прорисованными мускулами. Антон испытал внезапную бурю чувств представив…

Он усилием воли подавил эту мысль. При его способности к концентрации успех был достигнут в течение секунд. Но в сердце остался маленький огонек. Подобного наплыва чувств он не испытывал с момента смерти жены. В нем было что-то чистое, он нес какое-то очищение эмоциям.

Кэти резко остановилась, развернулась к нему лицом и уперла руки в бедра. Очень стройными были эти бедра. Антон подозревал, что они представляли для нее разочарование всей жизни. Смотрясь в зеркало, она скорее всего бормотала: “Змеиные бедра”. Онже , с другой стороны, думал…

Остынь!

— Дерьмо! — воскликнула графиня. — Ни один из известных мне хевов на километр не подойдет к мезанцу или Кощею — Да! Она знает уничижительное прозвище — разве только чтобы проделать новую дыру в их долбанных головах. Как бы они ни ненавидели нас, мантикорских “элитистов”, мы в их демонологии всего лишь Вельзевул. Самого же Сатану называют “Рабсила Инкорпорейтед”, а Ад расположен на планете по имени Меза.

— Именно, — сказал Антон. — Как бы деспотичны и жестоки они ни были, хевы ещё и яростные эгалитаристы. На Хевене вас могут казнить за чересчур активное восхваление чьих-либо достижений. — И снова он процитировал классику: — “Все животные равны. Но некоторые животные равны более, чем другие”. У них нет места для наследственных каст — особенно для касты рабов! — или для самопровозглашенных сверхчеловеков.

Он тяжко вздохнул.

— И, со всей честностью, приходится признать, что в чём в чём, а уж в этом у хевов достаточно хороший послужной список. — Ещё один вздох, ещё тяжелее. — А, черт, будем честными. У них превосходный послужной список. “Рабсила” обходит хевенитскую территорию стороной. Так было даже до Революции. В отличие…

— В отличие от мантикорского пространства! — гневно вмешалась графиня. — Где они и на мгновение не задумываются. К черту законы . Грязные ублюдки знают, где именно найти мантикорских покупателей.

Антон нахмурился.

— Кэти, это также несправедливое мнение. Флот…

Она всплеснула руками.

— Не надо, Антон! Я знаю, что официально Флот занимается пресечением работорговли. Даже на самом деле делает это, время от времени. Хотя и ни разу после начала войны. Они утверждают, что слишком заняты.

Антон нахмурился еще сильнее и Кэти еще раз всплеснула руками.

— Ладно-ладно, — проворчала она, — они действительно заняты войной с хевами. Но даже до начала войны единственным примером, когда бы Флот нанес настоящий удар мезанской работорговле был случай…

Тут они оба широко улыбнулись. Новости о невероятном массовом побеге с тюремной планеты хевов Ад все ещё были свежи в памяти у всех.

— … когда Харрингтон вдребезги разнесла их базу на Казимире, — закончила она и фыркнула. — Кем она тогда была? Жалким лейтенант-коммандером? Боже, как я люблю импульсивных юнцов!

Антон кивнул.

— Ага. Практически пустила под откос свою карьеру еще прежде, чем та начала набирать ход. Скорее всего и пустила бы, если бы Курвуазье не выкрутил руки нескольким адмиралам-консерваторам. И если бы…

Он твердо взглянул на неё.

— … некая юная и импульсивная графиня с левого крыла не выдала в Палате Лордов жгучую речь, требуя ответа, почему, когда флотский офицер впервые во всей полноте применила законы, запрещающие работорговлю, она за это вместо награды получила пристрастную критику.

Кэти улыбнулась.

— Это была хорошая речь, если позволишь так сказать о самой себе. Почти такая же хорошая, как и та, что закрыла передо мною двери Палаты Лордов.

Антон фыркнул. Хотя членство в мантикорской Палате Лордов было наследственным, не выборным, у лордов по закону было право официально лишать членства в Палате. Но учитывая естественную для аристократов тенденцию оглядываться на происхождение, такое случалось очень редко. Насколько знал Антон, в настоящий момент было всего три дворянина, лишенных членства в Палате Лордов. Один из них, лорд Сивью, был изгнан только после того, как он был осужден за тяжкие преступления — о которых всем членам Палаты давно было известно, но они предпочитали смотреть в другую сторону. Оставшиеся двое были Хонор Харрингтон и Кэтрин Монтень, изгнанные за то, что, каждая по-своему, глубоко задели драгоценную чувствительность мантикорской аристократии.

Антон прочистил горло.

— На самом деле, Кэти, я здесь именно из-за той речи.

Она прервала свою порывистую ходьбу и склонила голову набок.

— С каких это пор лоялисты изучают старые речи человека, который раздражает даже либералов и прогрессистов?

Он улыбнулся.

— Хочешь верь, хочешь нет, Кэти, но эта речь сильно прозвучала в наших плоскогорьях. Так уж получилось, что один из грифонских йоменов в тот момент находился под судом. Выстрелил в местного барона — восемь раз — за то, что тот домогался его дочери. Прокурор настаивал, что убийство есть убийство. Защита возразила ему, процитировав вашу речь.

— Полагаю ту часть, где говорилось о том, что “террорист для одних — борец за свободу для других”.

Антон кивнул. Но улыбки на его лице не было. Наконец-то Кэти поняла причину того, что он пришел к ней. Ее рука снова взметнулась к горлу, но на этот раз она все-таки открыла рот.

— О, Боже мой!

Глаза Антона были как уголь, начавший разгораться.

— Да, именно так. Я пришел не для того, чтобы обсудить в подробностях политические осложнения, которые могут или не могут последовать за похищением моей дочери. Честно говоря, Кэти, мне это безразлично. Посол и адмирал могут приказать мне воспринимать это как политическую акцию, но они…

Он сжал зубы.

— Неважно, что они такое. Но я — грифонский горец. И таковым я был задолго до того, — он дернул за рукав свою форму — как стал офицером Флота Её Величества.

Теперь его глаза жарко горели.

— Я не могу использовать обычные каналы, поскольку посол и адмирал в мгновение ока перекроют мне кислород. Поэтому я вынужден искать альтернативу. — Он бросил взгляд на человека, всё ещё сидевшего на ковре. — Мастер Тай согласился помочь, — настоял на этом, на самом деле, — но мне нужно большее.

Он еще раз поднял пакет, в котором были данные экспертизы.

— Кощеи, похитившие мою дочь, живут — или действуют — где-то в Старых Кварталах Чикаго. Ты знаешь, что это за лабиринт. Только тот, кто знает его как свои пять пальцев, имеет шанс найти там Хелен.

Кэти предприняла попытку уклонится.

— Я знаю кое-кого из живущих в Петле. Многих, на самом-то деле. Уверена, один из них…

Антон взмыл на ноги.

— Грифонский горец, женщина !

Его акцент теперь был настолько густым, что, казалось, его можно резать ножом. А черная ярость самых знаменитых кровных мстителей Звездного Королевства поколебала скорлупу самоконтроля.

— Ты являешься — была ею в течение многих лет — одним из ключевых лидеров Антирабовладельческой Лиги. Самым радикальным лидером. Именно поэтому ты провела здесь все эти годы, фактически в ссылке. — Слова Антона, при всей невнятности грифонского говора, вылетали как заготовки из-под штампа. — Так что не говори, что не знаешь его .

— Это не доказано! — воскликнула она. Но протест прозвучал скорее писком.

Антон ухмыльнулся. Как волк, признающий ловкость лисы.

— Верно-верно. Поддерживать связь с известным членом Одюбон Баллрум — с любым членом, тем более с ним — есть преступление. Как в Звездном Королевстве, так и повсюду на территории Лиги. Тебя в этом обвиняли четыре раза. И каждый раз обвинение снималось из-за недостатка улик.

Очень злой волк и изрядно испуганная лиса.

— Оставь молоть чушь, Кэти! Ты его знаешь, и я знаю, что ты его знаешь, и вся чертова вселенная знает. Здесь не суд. Мне нужна его помощь, и я намерен её получить. Но я не знаю, как с ним связаться. Ты знаешь.

— О, Боже, Антон, — прошептала она.

Он помотал головой.

— Что они себе думали, Кэти? Что я им подчинюсь ? — Следующие слова вырвались сквозь сжатые зубы. — Грифонский горец . Когда они отдали мне тот приказ, они прикончили мою лояльность. К дьяволу их, и к дьяволу всю аристократию! Я сделаю что должен, и отвечу только перед королевой. Если она — она , не они! — решит назвать это изменой, так тому и быть. Я верну свою дочь и помочусь в пепел тех, кто украл её у меня.

Он залез в другой карман и достал еще один пакет, внешне точно такой же.

— Скажи ему, что в обмен на помощь он получит это. Чтобы собрать эти данные я провел последние два дня за взломом файлов посольства.

Ухмылка Антона стала совершенно смертоносной. Веселья в ней было не больше, чем в распахнутой пасти акулы.

— Взломав личные записи Юнга и Хендрикса, я напал на золотую жилу. Я не ожидал, что кто-то из них будет достаточно глуп, чтобы вести дела с “Рабсилой” напрямую, и так оно и оказалось. Формально, в соответствии с мантикорскими законами о запрете рабовладения, кара за такое простирается вплоть до смертной казни.

Левая рука Кэти все ещё сжимала горло. Другой рукой она сделал отметающее движение.

— В Звездном Королевстве таких форм это не принимает. Рабство — неэффективная организация труда, даже со всей генетической мишурой “Рабсилы”. Ни у кого из богатых мантикорцев нет достаточного стимула связываться с рабским трудом, разве только он фантастический скупердяй. И готов взять на себя риск инвестиций в Силезскую Конфедерацию или протектораты солли. В нашем собственном обществе техническая база слишком высока, чтобы рабский труд оказался привлекательным.

— Тебя может удивить, Кэти, — тебя наверняка удивит — сколько мантикорцев настолько глупы. Не забывай, что норма прибыли на рудниках и плантациях Силезии может быть столь же высока, как и риск. — Антон пожал плечами. — Но в основном ты права. Большинство граждан Звездного Королевства, ведущих дела с “Рабсилой”, делают это из-за безнравственности, а не жадности.

Лицо Кэти было холодным и злым.

— Безнравственности! Какой деликатный способ описания происходящего на так называемых развлекательных курортах. — Она уставилась на пакет в руках Антона. Следующие слова она практически прошептала. — Ты хочешь сказать…

Акулья ухмылка Антона, казалось, застыла.

— О, да. Я был вполне уверен, что найду это. Весь клан Юнгов печально знаменит своими пристрастиями, а я достаточно знаком с адмиралом, чтобы знать, что он не является исключением. — Он поднял пакет. — И он, и посол прибегали к так называемому “персональному обслуживанию” “Рабсилы”. Оба они, также, инвестировали в эти “развлекательные курорты”, используя для этого подставные фирмы в Лиге. Тем же занималось ещё множество других людей, для которых эти двое выступали брокерами.

— Они хранили записи ? — у неё отвисла челюсть. — Они настолько глупы ?

Антон кивнул.

— Во всяком случае, настолько беспечны. — Он взглянул на зажатый в руке пакет. — Вот так и обстоят дела, Кэти. Я думал использовать эту информацию, чтобы шантажом заставить их аннулировать отданные мне приказы, но это заняло бы слишком много времени. Я должен найти дочь быстро , прежде чем вся эта дурацкая схема — что бы то ни было — не начнет разваливаться на ходу. То что начнет, неизбежно как восход. И тогда, первым же делом, Хелен убьют.

Рука Кэти всё еще сжимала горло.

— Боже мой, Антон! Неужто ты не понимаешь, что сделает он, если…

— Что мне с того, Кэти? — Ни одной акуле не удалось бы придать ухмылке столь открытую ярость. — Ты не найдешь в этом списке грифонских горцев, уверяю тебя. Полным-полно дворян, конечно же, — слово “дворян” буквально сочилось желчью — но никого из моего народа.

В конце концов ярость начала угасать.

— Прости, Кэти. Но так тому придется и быть. Моя дочь, — он взмахнул пакетом, — ценой этого ?

Кэти

Кэти опустила руку и вздохнула. Затем пожала плечами. В конце концов, нельзя было сказать, что она не согласна с данной им моральной оценкой. Хотя ей всё ещё было трудно соотнести его безжалостность с тем, что она в нем ощущала. Впрочем, у Кэти своих детей не было. Поэтому, на секунду, она попыталась представить себе гнев, который должно быть переполнял Антона. Вдовцом растившего дочь с четырехлетнего возраста и вышедшего из среды несгибаемых горцев…

На мгновение перед ней мелькнула эта бурлящая пустота — подобная горизонту событий черной дыры — и разум её отшатнулся.

— Прости, — очень тихо повторил Антон. — Я должен сделать то, что я должен. — Он сумел выдавить жесткий смешок. — В этом деле, знаешь ли, правят традиции. У того, что мне нужно, есть название, появившееся многие столетия — даже тысячелетия — назад. Это называется “мокрым делом”.

Кэти поморщилась.

— Как грубо! — И снова вздохнула. — Хотя, по моему мнению, термин подходящий. Уверена, Джереми тоже согласится.

Она ещё раз вздохнула.

— Хорошо, я послужу связным между вами. Но предупреждаю заранее, Антон, что у него своеобразное чувство юмора.

Антон снова поднял пакет.

— Тогда, наверное, это поможет разыграться его воображению.

Кэти уставилась на предмет, зажатый в руке Антона. Воистину невинно выглядящая вещица. Но она более чем хорошо представляла себе что произойдет, стоит Джереми заполучить её. Джереми появился на свет в одном из репликаторов “Рабсилы” на Мезе. Его назвали K-86b/273-1/5. “K” обозначало базовый генотип. В случае Джереми линию личных слуг, также как “V” Исаака обозначало линию войсковых техников. “-86b” обозначало одну из множества мелких вариаций базового прототипа. В случае Джереми, это был вариант, предназначенный для ублажения клиентов акробатическими представлениями: жонглеры и тому подобное. По сути, придворные шуты. Номер 273 обозначал “партию”, а 1/5 означало, что Джереми в партии достали из репликатора первым из пятерки.

Кэти провела рукой по лицу, как будто стирая грязь. Она знала, что на самом деле “научная” терминология мезанцев прикрывала методы, представляющие собой не только зло, но и обман. Это был современный эквивалент абсурдных медицинских экспериментов, которыми, говорят, занимались нацисты из древних сказок. Кэти не была профессиональным биологом, однако в ходе долгой борьбы против генетического рабства она на практике стала экспертом в этом вопросе. Гены были гораздо более гибкой штукой, чем считало большинство людей. То, как происходит процесс развития, зависит от воздействия окружающей среды не меньше, чем от заложенных в геноме “инструкций”. Гены проявляют себя по разному, в зависимости от внешних раздражителей.

Генные инженеры “Рабсилы”, конечно же, прекрасно это понимали — несмотря на то, что в рекламе утверждали, что их “работники” будут вести себя точно так, как их запрограммировали. Поэтому и старались создать развивающемуся генотипу “подходящие условия”. В тех редких случаях, когда перспективный клиент оказывался подкован в биологии и начинал допытываться насчет деталей, “Рабсила” предлагала ему затверженное и пересыпанное жаргоном объяснение того, что они называли “процессом развития фенотипа”.

Если отбросить псевдонаучную трескотню, останется следующее: “Мы выращиваем эмбрионы в маточных репликаторах сделав с их ДНК что сможем; а затем годами подвергаем детей пыткам, чтобы добиться от них должного поведения. Делая что сможем”.

И, в определенных пределах, это работало… обычно. Но ни в коем случае не всегда. Определенно это не сработало в случае Джереми. Меньше чем через неделю после того, как его продали, он сбежал. В конце концов он оказался на Земле, пройдя по маршруту, поддерживаемому Антирабовладельческой Лигой. В день прибытия он вступил в Одюбон Баллрум, вероятно самую радикальную и однозначно самую склонную к насилию группировку антирабовладельческого движения. Затем, следуя обычаю этой подпольной группы — членами которой могли стать исключительно бывшие рабы — взял себе имя Джереми Экс. Сегодня он считался одним из самых опасных террористов галактики. Или, для многих — включая сюда и её, как ни крути, несмотря на неприятие ею их тактики — одним из величайших борцов за свободу.

Но если кто-то и мог вернуть дочь капитана Антона Зилвицкого живой, то это был Джереми Экс. Наверняка, если её держат в Петле. И если в последующие месяцы и годы множеству самых видных мантикорских семейств придется посетить необычно большое число похорон, Кэти не сможет искренне сказать, что это доставит ей какие-то страдания. Богачи, участвующие в работорговле только ради того, чтобы потакать собственным порокам, не должны были рассчитывать на особое милосердие с её стороны.

И вовсе ни на какое со стороны человека, на языке которого все ещё начертано имя, данное ему при рождении. Действительно, мокрое дело .

Провожая капитана и его спутника к двери, Кэти кое-что вспомнила.

— Ах, да. Удовлетвори моё любопытство, Антон. Ты сказал, что в Госбезопасности служат три типа людей. Но не объяснил ничего про третий. Так кто они?

— Это же очевидно, разве нет? Что случается с юным идеалистом, когда со временем ему откроется подлинное лицо его любимой Революции?

Кэти нахмурилась.

— Адаптируется, я полагаю. Станет как все. Либо так, либо взбунтуется и перебежит на другую сторону.

Антон покачал головой.

— Да, многие адаптируются. Скорее всего большинство. И такие зачастую становятся наиболее злобными типами — хотя бы для того, чтобы доказать начальству, что на них можно положиться. Но практически никто не перебегает. Многие просто ложатся на дно и стараются найти уголок, где можно продолжать жить. Не забывай, что с их точки зрения альтернатива не так уж привлекательна.

Его губы скривились.

— Даже грифонский традиционалист, вроде меня, не сказать чтобы очень доволен некоторыми аспектами устройства мантикорского общества. Попробуй представить, Кэти, как должен человек, при Законодателях бывший долистом, отнестись к перспективе кланяться кому-то вроде Павла Юнга, графа Северной Пустоши.

Кэти изумилась.

— Но они, конечно же, не знают…

— Конечно знают! — Губы Антона начали было снова кривиться, но это перешло в настоящую улыбку. — Знаешь, к Хонор Харрингтон хевы относятся с долей шизофрении. С одной стороны, она их злейший враг. С другой, она зачастую была их излюбленным примером несправедливости правления мантикорских элитистов.

Этого, конечно, больше не будет, — усмехнулся он. — Судя по новостям, могу сказать, что дни изгнания и опалы для Саламандры закончены . Сомневаюсь, что в Палате Лордов найдется больше трех консерваторов, которые продолжат настаивать, что она не годится для их компании.

Кэти согласно фыркнула.

— Может и того не найдется!

— Но не думай, Кэти, что пропагандисты хевов не воспользовались возможностью, пока она представлялась. По крайней мере пока Корделия Рэнсом не решила, что больший пропагандистский эффект принесет “казнь” Харрингтон. — Антон нахмурился. — Всё то поганое дело с Павлом Юнгом неделями крутилось по всем средствам массовой информации Хевена. Черт, им даже не пришлось ничего фабриковать! Правда и без того была достаточно плоха. Подлый и трусливый аристократ использовал свое состояние и положение, чтобы разрушить карьеру замечательного офицера. Даже заплатил за убийство её любовника — и вышел бы сухим из воды, если бы Харрингтон не вынудила его принять вызов на дуэль. А затем , когда он нарушил дуэльный кодекс и она, защищаясь, застрелила его, Палата Лордов обвинила её ? Потому, что она выстрелила в него слишком много раз ?

Верх снова взяла душа горца, отодвинув в сторону офицера Флота.

— Чума на всю аристократию, — прошипел он. — Вырождение, мерзость и разврат.

С запозданием он опомнился.

— Э-э, прости. Ничего личного. Э-э, леди Кэтрин.

— Ничего, Антон. Я частенько и сама забываю, что сама графиня.

Она почесала облупившийся нос.

— Я… мне правда жаль, Кэти, что мы встретились таким образом. Я бы хотел… я не знаю…

Кэти положила ладонь ему на руку и слегка её сжала, поразившись тому, какие мускулы скрывает форма.

— Не говори ничего, Антон. Давай вернем твою дочь, хорошо? Остальное устроится само собой.

Он благодарно улыбнулся. Они уже стояли в дверях, которые в лучшем стиле дворецкого придерживал Исаак. Роберт Тай уже вышел и ждал Антона в коридоре.

Секунду Антон и Кэти смотрели друг на друга. Теперь, когда они стояли рядом, она поняла, насколько приземистый капитан ниже её. А ещё то, что ширина его плеч не была иллюзией, вызванной низкорослостью. Он действительно был почти уродлив. Как обряженный в форму воин-дварф.

Антон коротко поклонился и торопливо вышел. А затем внезапно остановился.

— Господи… я забыл спросить. Сколько вам понадобится времени… — Он оборвал себя, быстро окинув взглядом коридор.

Кэти поняла.

— Думаю, что разговор состоится вскоре. Я свяжусь с вами, капитан Зилвицкий.

— Спасибо.

Он вышел.

Хелен

К тому времени, когда Хелен закончила расширять туннель, чтобы через него можно было пролезть, из её импровизированных песочных часов пыль высыпалась на две трети. Её пришлось изрядно побороться с собой, чтобы не вылезти наружу немедленно.

Порыв был чрезвычайно силен. Но поступить так было бы глупо. Выбраться из камеры мало. Еще надо было суметь совершить побег . А это будет не просто.

И опять успех захватил Хелен врасплох. Она не задумывалась, что будет делать, если удастся вырваться из камеры. Но сейчас она поняла, что прежде чем броситься вперед во тьму всё это надо обдумать.

Тьма была натуральной, не фигурой речи. Хелен просунула в дыру голову, как только достаточно расширила её. И увидела…

Ничего. Полнейшая чернота. Её собственная голова, заполнив собой дыру, загородила хилое освещение падавшее из камеры. Хелен никогда не бывала в настолько полной темноте. Отец однажды рассказывал ей о том, как они с матерью во время медового месяца побывали в знаменитых Ольстерских Пещерах Грифона. По ходу тура экскурсовод на целых пять минут погасил весь свет на том участке пещеры, где они находились. Отец Хелен описывал ощущения не без некого смакования — не столько потому, что был восхищен абсолютной тьмой, сколько потому, что получил шанс потискать невесту с полнейшим пренебрежением нормами общественной морали.

Вспоминая тот разговор, Хелен снова оказалась вынуждена брать себя в руки. Её охватило неистовое желание немедленно увидеть отца. Если давно погибшая мать для неё была постоянным источником воодушевления, то в самой глубине сердца находился образ отца. Хелен была достаточно взрослой, чтобы за внешней бодростью и мягким юмором отца распознать таящуюся внутри пустоту. Но он всегда был достаточно осторожен, чтобы не огорчать этим дочь.

О, папочка!

На мгновение она едва не ринулась в дыру. Но среди множества подарков, которые сделал ей отец, было и обучение у мастера Тая, и именно это помогло Хелен устоять.

Вдох, выдох. Найди спокойствие внутри.

Двумя минутами спустя она, пятясь задом, выбралась из туннеля и принялась за привычный процесс маскировки следов работы. Поскольку времени было в достатке, она тщательнее обычного прикрыла дыру и перемешала с грязью свежевыбранную засыпку. Но омовение было настолько экономным, насколько только получилось. Только чтобы смыть явные следы грязи.

Хелен не имела понятия, как долго придется искать воду в ожидавшей снаружи темноте — если там вообще была вода. Поэтому планировала выпить остатки воды как только услышит, что заявились похитители. Таким образом она сохранит принесенную ими полную бутылку воды. Возможно, эту воду ей придется растянуть на многие дни.

А может быть и навсегда. Хелен прекрасно понимала, что может просто погибнуть в темноте. Даже если сумеет ускользнуть от похитителей — даже если найдет воду и пищу — кто знает, какие ещё опасности могут там таиться.

Она вытянулась на своем тюфяке и принялась за упражнения на расслабление, показанные ей мастером Таем. Прежде всего ей нужно как можно лучше отдохнуть.

Вдох, выдох . Как всегда, упражнения принесли спокойствие. Но, со временем, она перестала о них думать. Из её сознания ушли образы мастера Тая и отца.

Остался только образ матери. Хелен назвали в честь неё. Отец, родившийся и выросший в плоскогорьях Грифона, настоял на исполнении этого древнего обычая, хотя сама её мать — искушенная жительница Лэндинга, мантикорской столицы — считала это абсурдом.

Хелен была рада, что так получилось. Сейчас даже сильнее обычного. В сон она скользнула как в убежище, а перед её внутренним взглядом висел образ парламентской медали “За Доблесть”.

Кэти

Как только Исаак закрыл дверь за капитаном Зилвицким, его лицо озарила широчайшая улыбка.

— Думаю, что разговор состоится вскоре, — передразнил он её. — Какое преуменьшение!

Кэти фыркнула и прошествовала обратно в гостиную. Там она уперла руки в бедра и уставилась на книжный шкаф, стоявший у дальней стены. Великолепный предмет, антикварный как по возрасту, так и по выполняемой функции. Кэти была из породы упрямцев, из-за которых и только из-за которых индустрия печатания книг (настоящих книг, черт побери!) всё ещё держалась на плаву. Но она настойчиво таскала за собой настоящие книги, куда бы ни отправлялась. Во множестве, и демонстративно выставленными в подобающем шкафу.

Отчасти так было потому, что по-своему леди Кэтрин Монтень, графиня Тор, тоже была сторонником традиций. Но в основном потому, что сама Кэти считала их чрезвычайно полезными.

— Можешь уже выходить, — проворчала она.

Книжный шкаф немедленно повернулся. Между огромным шкафом и неглубокой нишей в стене оставалось как раз достаточно пространства для человека.

Не много, естественно. Но репутация Джереми Экса значительно превосходила его собственные габариты. Злобный террорист и/или доблестный борец за свободу (выбирайте сами) ростом был меньше даже капитана Зилвицкого, а шириной плеч не стал бы с ним меряться и подавно.

Радостно ухмыляясь, Джереми практически выпрыгнул в комнату. Выбираясь из ниши он даже сделал кувырок. Затем повернулся, тоже упер руки в боки, и восхищенно воскликнул:

— Традиция!

Поворачиваясь обратно и потирая руки откровенно театральным жестом он произнес:

— Никогда раньше не встречался с грифонскими горцами. Замечательный народ!

Он искоса бросил на Кэти взгляд, который был ничуть не менее театральным, чем потирание рук.

— Ты скрывала это от меня, девочка. Я знаю — не пытайся отрицать.

Кэти с сожалением покачала головой.

— Вот уж в чем вселенная не нуждалась. Злодей, терроризирующий рабовладельцев, встретил упертого кровного мстителя с Грифона. Любовь с первого взгляда.

Все еще ухмыляясь, Джереми плюхнулся в одно из роскошных кресел, расставленных по комнате.

— И это тоже не пытайся мне впарить, милочка. Я наблюдал. Через тот чудный старомодный глазок. Капитан тебя изрядно впечатлил. Не отрицай — ты же знаешь, что я чувствую такие вещи. Думаю, это один из экспериментов, которые мезанские чародеи проводили с моими хромосомами. Видимо пытались получить ясновидение, или что-то вроде того.

Кэти окинула его взглядом. При всей проказливости натуры Джереми, она никогда не позволяла себе забыть, насколько он мог быть безмерно безжалостным. Рядом со враждой Одюбон Баллрум и “Рабсилы” худшие из вошедших в легенды раздоров грифонских кланов могли показаться детской возней.

Однако, на своем пути — “сухом”, назовем его так, в противоположность “мокрому” — Кэти была не менее несгибаема.

— Черт возьми, Джереми, говорю это ещё раз. Если ты…

К её изумлению Джереми хлопнул в ладоши и сказал:

— Хватит! Согласен! Ты только что победила в нашем давнем споре!

Челюсть Кэти отвисла. Свирепо уставившись на неё, Джереми вскочил на ноги.

— Что? Ты действительно думаешь, что я получаю удовольствие убивая всех этих людей? Да что ты знаешь ?

Ответа он ждать не стал.

— Конечно же получаю! Безмерное удовольствие, на самом-то деле. Особенно когда могу показать им язык, прежде чем вышибить мозги. К черту все разговоры о том, что месть — блюдо, которое лучше подавать холодным. Это полная чепуха, Кэти — поверь мне на слово. Я знаю . Возмездие — острое, сладкое, вкусное блюдо. И не думай иначе.

Он проказливо улыбнулся ей.

— Спроси милейшего капитана, почему бы нет? Он явно не без способностей. Замечательный парень! — Джереми понизил голос, пытаясь имитировать рокочущий бас Зилвицкого: — “… и помочусь в пепел тех, кто украл её у меня”.

Он хихикнул.

— Ты знаешь, что это не было метафорой? Осмелюсь утверждать, что так он и поступит. — Джереми наклонил голову в сторону Исаака. — Как полагаешь, товарищ?

В отличие от Джереми, Исаак предпочитал сдержанность в манерах и речи. Но, при всей сдержанности, улыбка его была не менее жестокой. Официально его именем было “Исаак Дуглас”, но сам Исаак считал это псевдонимом. Подлинное было Исаак Экс, и, как и Джереми, он был членом Баллрум.

— Я принесу дрова, — заявил он. — Капитан настолько озабочен судьбой дочери, что скорее всего забудет о них. Не ужасно ли это будет? Потерпеть неудачу в отмщении в самом конце только потому, что забыл подготовить хороший костер?

Тихий смех Исаака присоединился к хихиканью Джереми. Переводя взгляд с одного из них на другого, Кэти чувствовала себя — как часто случалось и раньше —выброшенной на берег рыбой. При всех годах, посвященных ею борьбе против генетического рабства, и при всей близости её связей с самими бывшими мезанскими рабами, она знала, что никогда не сможет посмотреть на мир их глазами. В этом не было никакого осуждения. Просто осознание факта, что никто из рожденных в роскоши и привилегиях, как она сама, не сможет на самом деле почувствовать то, что чувствуют они.

Но не осуждала она и себя. Десятилетия назад, юной девушкой только вступившей в Антирабовладельческую Лигу, Кэти была типичным либералом, которого вела вина. Как и многие подобные ей женщины, она пыталась смягчить ощущение вины, вступая в бурные связи с бывшими рабами — которые, конечно же, в большинстве своем с радостью принимали предложение.

Джереми избавил её от этой привычки. И от лежавшей за ней вины. Когда они встретились, он уже был довольно знаменит, романтической фигурой из подполья. Кэти практически ринулась к нему, и была совершенно потрясена его резким и холодным отказом. “Я не игрушка, черт тебя подери. Справляйся со своей виной, не переноси её на меня. Дурная девчонка! Да в чем ты можешь быть виновата, в твоем-то возрасте?”

Именно Джереми научил её ясному мышлению; научил разделять политику и людей; и, самое главное, научил не путать справедливость с отмщением, а вину с ответственностью. И хотя Джереми считал, что может добиться справедливости и одновременно насладится местью — Почему нет? Пока ты понимаешь, в чем разница — ей он позволял действовать по-другому. В отличие от большинства юных идеалистов, Кэти не “повзрослела” с годами. Она просто стала более терпеливой. Со временем они с Джереми стали близкими друзьями и соратниками, несмотря на давний и зачастую ожесточенный спор относительно тактики действий.

Сейчас же…

— Хватит шуток! — рявкнула она на него. Затем на Исаака: — И ты тоже! Оставь свою глупую игру в дворецкого!

Джереми перестал хихикать и шлепнулся обратно в кресло. Двигаясь гораздо степеннее, Исаак сделал то же самое.

— Я не шучу, Кэти, — настойчиво заявил Джереми. — Ни в коей мере.

Видя в её глазах подозрение и скептицизм, Джереми нахмурился.

— Я что, ничему тебя не научил? Месть — это одно; правосудие — другое. — Он кивнул в сторону двери. — Этот твой восхитительный офицер готов предоставить мне возможность свершить правосудие. Как минимум в Звездном Королевстве. Ты хоть на минуту можешь представить, что я такой дурак, чтобы отбросить это ради банальной мести?

Она без труда ответила ему столь же сердитым взглядом.

— Да . Проклятье, Джереми! О чем же ещё мы спорили все эти годы?

Он помотал головой.

— Ты путаешь яблоки с апельсинами. Или, лучше сказать, оптовую торговлю с розничной. — Он протянул вперед левую руку ладонью вверх и ткнул в нее указательным пальцем правой руки. — Пока мы с товарищами время от времени получали имена отдельных мантикорских мерзавцев, правосудие было невозможно. Даже если бы нам удалось притащить ублюдков в суд за нарушение мантикорских законов, направленных против рабовладения, что с того? Ты не хуже меня знаешь, какой была бы официальная реакция правительства Звездного Королевства.

Тут он идеально воспроизвел пронос типичного мантикорского аристократа:

— В каждом стаде найдется паршивая овца.

На взгляд Кэти имитация удалась куда лучше, чем бас Зилвицкого раньше. Этого, конечно, и следовало ожидать: он достаточно времени провел в её обществе, а она сама говорила с этим самым прононсом. Было время, когда она пыталась его изжить, но это оказалось практически невозможно.

Джереми пожал плечами.

— Доказать обратное возможности не было. — На мгновение его глаза полыхнули незамутненной яростью. — Так что лучше было убить ублюдков. Это хотя бы позволяло нам самим почувствовать себя лучше, да и всегда был шанс, что кто-то ещё из свиней сочтет, что игра не стоит свечей. Но теперь …

Он окинул её пристальным взглядом.

— Скажи, что ты думаешь, леди Кэтрин Монтень, графиня Тор. Скажи правду. Сколько имен из высших и самых почтенных слоев мантикорского общества окажется в этих списках Зилвицкого?

Её слегка передернуло.

— Не хочу даже задумываться об этом, Джереми. Слишком, черт подери, много , это уж наверняка. — Губы Кэти сжались, удерживая старую боль. — Не буду слишком удивлена, увидев там кого-то из друзей времен детства или учебы в колледже. Одному Богу ведомо, насколько распространилась гниль. Особенно после начала войны.

Она вяло махнула в сторону двери.

— Я была несправедлива к драгоценному Флоту капитана. Из всех мантикорских организаций, у Флота, наверное, лучшая репутация в том, что касается борьбы с работорговлей. С тех пор как они заняты войной с Хевеном, свиньи получили возможность беспрепятственно лазить в кормушку. Во тьме; с глаз долой, из сердца вон.

— Намного лучшая, — решительно заявил Джереми. — И теперь…

Он снова принялся радостно, преувеличенно мелодраматически потирать руки. Кэти ничуть не сомневалась, что если бы у него были усы, он принялся бы их крутить.

Но усов у Джереми Экса не было, как и волос на лице вообще. Так было, поскольку K-86b/273-1/5 был генетически сконструирован для жизни домашнего слуги, а социопсихологи и специалисты по маркетингу “Рабсилы” единодушно постановили, что у подобных созданий не должно быть волос на лице. Джереми как-то сказал Кэти, что считает именно это последним и непростительным преступлением Мезы. И хуже всего было то, что она не была уверена, пошутил ли он. В конце концов, Джереми Экс шутил обо всем; и это не мешало ему быть смертоносным, как лавина.

— Всё складывается просто прекрасно, — торжествовал Джереми, всё ещё потирая руки. — Со списком Зилвицкого на руках мы сможем перетряхнуть всё стадо и показать, насколько глубоко на самом деле проникла зараза работорговли. — Он развел руки и произнес почти извиняющимся тоном. — Даже в Звездном Королевстве, в отношении которого все — даже я — признают, что там дела обстоят лучше, чем где бы то ни было ещё. За исключением Хевена, разумеется, но тамошние идиоты с энтузиазмом надели ярмо другой формы порабощения. Можно только догадываться, насколько плохо обстоит дело в Солнечной Лиге, не говоря уже о гнойнике, называющем себя Силезской Конфедерацией.

Кэти нахмурилась.

— Никто не поверит…

— Мне? Одюбон Баллрум? Конечно нет! Что за нелепая идея. Мы просто кучка генетически ущербных маньяков и убийц. Нельзя верить ничему, что мы говорим и к черту списки. Нет-нет, список должен быть оглашен…

Кэти поняла, куда он клонит.

— Вот уж нет ! — взвыла она. — Эта идея ещё бредовее! — Она принялась расхаживать взад-вперед, переставляя ноги с тем отсутствием грации, которое характерно для скачущей по земле птицы. — И это всё равно, мать твою, невозможно! Я сама — отверженная с дурной репутацией. Единственный представитель дворянства выставленный из Палаты Лордов помимо этого долбанного педофила Сивью и…

Её вопль резко оборвался. Как и шаги. Она споткнулась и едва не упала лицом вперед.

Очень бледным лицом — бледнее обычного — которое уставилось на Джереми глазами расширившимися настолько, что ярко-голубая радужка была практически не видна.

Джереми прекратил хихикать и потирать руки. Но сделал это только чтобы выдать короткую песенку-гротеск, исполняя её на манер популярной колыбельной и взмахивая в такт руками.

О! О! Ведьма вернулась!

Ведьма вернулась! Ведьма вернулась!

О, горе! Самая злобная ведьма на свете!

Частушку сменила необычно мягкая — для Джереми — улыбка.

— О, да, леди Кэтрин. Почему бы тебе ещё раз не рассказать — сейчас — насколько по-твоему вероятно, что кто-то из фарисействующих герцогов или герцогинь встанет в Палате Лордов и начнет разоряться на тему кому там место, а кому — нет. Сегодня ? Когда самая знаменитая изгнанница только что засунула их дерьмо обратно им в благородные глотки?

Он вскочил на ноги с теми змеиной грацией и скоростью — так быстро он мог двигаться — которые и сделали Джереми Экса настолько смертоносным человеком несмотря на его плутовство и театральность.

— Харрингтон восстала из мертвых , Кэти. Неужто ты не понимаешь — всё ещё — насколько это меняет политический климат?

Кэти стояла выпрямившись, словно проглотила палку, и не могла пошевелиться или даже заговорить. До неё дошло, что она не подумала об этом. Даже на самом-то деле гнала от себя такую мысль, поскольку это грозило ей худшим из кошмаров. Возвращением в Звездное Королевство после долгих лет изгнания и новым выходом на политическую арену, которую она ненавидела больше, чем всё остальное.

За исключением рабства.

— Пожалуйста , Кэти, — умоляюще произнес Джереми. Редкий случай, когда в его голосе не было и следа подтрунивания. — Время пришло. Пора . — Он отвернулся и уставился в окно, как будто мог силой воли заставить свои глаза увидеть Звездное Королевство через разделявшие их световые годы. — Всё складывается в нашу пользу. Лучшая часть Флота будет в бешенстве. Как и почти вся Палата Общин, к дьяволу деление на партии. Лорды-консерваторы забьются в свои особняки подобно овцам, заслышавшим волчий вой при луне. А что до твоих драгоценных либералов и прогрессистов…

Кэти наконец обрела голос.

— Они не мои прогрессисты, черт тебя подери! Уж точно не мои либералы . Я презираю Декруа и Новый Киев, и они платят мне той же монетой. И ты это прекрасно знаешь! Поэтому…

— Грифонский горец, женщина ! — На этот раз Джереми не пытался подражать голосу Зилвицкого. Что только подчеркнуло его бушующий гнев. Кэти шокировано замолчала.

— Грифонский горец, — прошипел он ещё раз и ткнул пальцем в дорогой ковер. — Не более получаса назад настолько достойный человек, насколько только можно желать, стоял здесь и объяснял тебе, что готов пожертвовать всем, — всем , женщина — карьерой, уважением, обычаями и собственностью — самой жизнью, если потребуется, если королева решит отправить его на виселицу — и ради чего? Ради дочери? Да, это так. Но и потому, что это его ответственность .

Он глубоко вдохнул; ещё раз, и ещё. Затем продолжил:

— Многие годы назад я объяснял девушке, что на ней нет вины за то, что было сделано её классом или её нацией. Но теперь я говорю женщине — снова — что на ней лежит ответственность за собственные действия.

Он бросил взгляд на дверь.

— Ты знаешь, Кэти, что я никогда не обращал особого внимания на догмы, так или иначе. Я конкретно мыслящий парень. Поэтому, хотя я и считаю “лояльность короне” глупейшей идеологией из всего доступного моему воображению, у меня нет никаких проблем с этим человеком.

Он не отводил от неё твердого взгляда.

— Поэтому не говори мне, что это не твои либералы, или не твои прогрессисты. Это всё в прошлом, и черт с ним. Сделай их твоими, леди Кэтрин Монтень, графиня Тор. Желала ты этого титула, или нет, он твой. И ответственность вместе с ним.

Она избегала его взгляда, повесив голову. Не из-за стыда, просто из-за нежелания соглашаться. Взгляд Джереми смягчился и к нему вернулся юмор.

— Слушай, леди-скакун, — тихо сказал он. — Настало время наконец-то вернуться в гонку. Теперь уже подлинной гранд-дамой. Ты их ослепишь, девочка. Я уже слышу рев толпы.

— Брось, — пробормотала она. — Новый Киев держит либералов мертвой хваткой.

— Пока список Зилвицкого не оглашен! — радостно воскликнул Джереми.

Глаза Кэти расширились, она вскинула голову и губы её изумленно округлились.

Джереми расхохотался.

— Ты всё ещё настолько наивна? Ты действительно думаешь, что единственные торговцы человеческой бедой заседают в Консервативной Ассоциации?

О.

— Точно ! Ха! — Джереми вновь принялся хихикать и потирать руки. — О, конечно же, Новый Киев будет чиста как снег. Декруа тоже, скорее всего. Но готов спорить, Кэти — и не принимай ставку, а то я по миру тебя пущу — что множество их ближайших коллег окажутся в этой грязи по пояс. Не удивлюсь, если весь клан Хаусманов окажется там по шею… и каждая до единой из самодовольных свиней будет городить объяснения того, что рабство на самом деле не рабство, и её там рядом не стояло.

О.

Смешок, ещё один.

— Спорю, так и будет! Уж по-всякому список Зилвицкого ударит по либералам и прогрессистам сильнее, чем по консерваторам. Их, конечно, в списке будет не так много, но от Высокого Хребта и его клики никто и не ожидает ничего, кроме свинства. Но я верю, что как только камни покатятся, мы обнаружим, что либералы и прогрессисты слишком часто закладывали в банке свое показное благочестие. — Смешок, ещё один. — Рядовые члены будут потрясены до глубины души. Как в Палате Лордов, так и в Палате Общин. Готов спорить! — Потирание рук перешло на повышенную передачу. — Как раз подходящее время для ещё одного впавшего в немилость изгнанника вернуться и потребовать принадлежащего ему по праву места под солнцем.

Кэти прошипела:

— Я ненавижу этих людей.

Джереми пожал плечами.

— Ну, да. Кто же из пребывающих в здравом рассудке будет их любить? Но посмотри на это так, Кэти…

Он театрально раскинул руки в стороны. Христос на кресте.

— Я отказываюсь от удовольствия пристрелить всех и каждого из этих ублюдков. Правосудие вместо возмездия, да будет так. Если я пристрелю хоть одного из них, осуждать будут меня . Поэтому, выслушивая бесконечные, полные затаённой вражды дебаты в Палате Лордов, можешь утешаться сознанием того, что наконец-то победила в споре об отказе от насилия.

Из кресла, которое занимал Исаак, донеслось шипение. Всё ещё стоя в позе распятия Джереми поболтал пальцами.

— Только в Звездном Королевстве, товарищ. Лига и Силезия остаются открыты для охоты.

Кэти бросила на него свирепый взгляд.

— А ты ничего не забыл, великий политический стратег?

Джереми опустил руки.

— Найти дочь Зилвицкого? В Петле ?

Он склонил голову в сторону Исаака. Оба они одновременно высунули языки, демонстрируя метки.

Как две раздувшие капюшоны кобры.

День пятый

Хелен

Первые несколько часов с момента побега были кошмаром. Хелен оказалась посреди лишенного света хаоса, словно в первичной тьме, наполненной камнем, грязью и мусором. Достаточно быстро она поняла, что оказалась в системе связанных друг с другом пустот, сформировавшихся случайно и за многие века засыпанных грунтом. Система пустот ветвилась без всякой логики и системы, подчиняясь только действию гравитации на обломки камня и грунт.

Ветвилась во всех направлениях, что не только сбивало с толку, но и представляло опасность. Дважды в течении первых минут она едва не упала во внезапно разверзнувшиеся ямы или расселины. Что именно это было, она уверена не была. После этого она стала осторожнее и тщательно исследовала дорогу на ощупь, прежде чем двигаться сантиметр за сантиметром вперед, опираясь на ладони и колени.

Достаточно быстро эти самые колени и ладони начали покрываться ссадинами и царапинами. Проблема была не в боли. Хотя при разностороннем обучении у мастера Тая упор делался на философские и эмоциональные аспекты, но в конце-то концов это была всё-таки школа боевых искусств. Поэтому, как и в любой подобной школе, не ориентированной просто на спортивные выступления, мастер Тай научил Хелен разнообразным способам справляться с болью.

Так что боль она могла игнорировать. По крайней мере до какого-то предела, но даже для четырнадцатилетней девочки простые ссадины и царапины были далеко от этого предела. Что, однако, она немогла игнорировать, так это то, что так за ней вскоре начнет оставаться кровавый след. Не такой уж сильный, конечно, однако след. Вскоре похитители обнаружат её отсутствие и начнут погоню. В отличие от неё, у них без сомнения будут фонари, чтобы освещать свой путь. И двигаться они смогут гораздо быстрее неё.

Не видя другого выхода, Хелен оторвала рукава блузки, и обмотала ими ладони. На мгновение она задумалась над тем, чтобы совсем снять блузку и использовать остаток ткани чтобы защитить колени. Но, осторожно их ощупав, она пришла к выводу, что прочный материал брюк выдержит ещё немного.

Сделав всё это, она продолжила медленное продвижение вперед, нащупывая в темноте свой путь.Хелен не представляла, сколько времени провела в этом ужасном лабиринте, прежде чем наконец увидела отблеск света. Сперва она пыталась считать секунды про себя, но вскоре поняла, что чтобы избежать травм ей необходимо полное сосредоточение.

Сперва она подумала, что свет является обманом зрения, игрой воображения. Однако, поскольку особых причин двигаться в каком-то другом направлении не было, она решила ползти туда. И, через какое-то время, поняла, что действительно что-то видит.

На Хелен обрушилась волна облегчения. Конечно же, у неё не было оснований считать, что у источника света её ждет спасение. Она запросто могла ползать кругами и вернуться к туннелю, который она прокопала из собственной камеры. Но к этому моменту она отчаянно хотела просто видеть что-нибудь. Что угодно .

Оказалось, что свет падал через какой-то древний проем. Похоже, через решетку водостока. Но точно сказать было невозможно. Металл, когда-то перекрывавший отверстие, давным-давно съела ржавчина. Причина, по которой она решила, что это была решетка, была в том, что за отверстием, в которое Хелен заглянула поднявшись на цыпочки и вытянув до предела шею, по-видимому находилось что-то вроде древнего акведука или ливневого водостока. Или…

Фу. Канализация.

Но отвращение ушло едва возникнув. Что бы ни представлял собой широкий и низкий канал, облицованный по периметру всё ещё прочным покрытием, это был путь к свободе. Кроме того, даже если это когда-то было канализацией, в таком качестве оно не использовалось многие века. За исключением маленького, вялого ручейка, струящегося посередине потемневшего со временем канала, акведук/водосток/канализация была совершенно суха.

Хелен поместила бутыль с водой и пакет с едой на выступ, а затем, только за счет силы рук, подтянулась и затащила себя в отверстие. Большинство девочек её возраста не были бы способны на подобное проявление мускульной силы, но Хелен была очень сильна. Как только голова, плечи и верхняя часть туловища оказались внутри, дело оставалось только за тем, чтобы проползти — скорее ввернуться — в отверстие и соскользнуть с другой стороны по наклонной керамокритовой плоскости.

Вот только это не было керамокритом, что Хелен поняла, едва почувствовав шершавость поверхности. Она не знала точно, что это за покрытие, но подозревала, что это мог оказаться древний и примитивный состав, называемый бетоном . Ощущение было, как будто она оказалась в гробнице фараона.

Едва поднявшись на ноги, она обернулась и достала бутыль с водой и еду. Затем, слегка покачиваясь на подгибающихся ногах, она как смогла быстро пошла по узкому уступу, окаймлявшему бывший водосток. Поскольку у неё не было идей, в каком направлении следует двигаться, она решила просто идти вдоль линии светильников, периодически размещенных вдоль прохода. Светильники были самодельными и располагались на значительном расстоянии друг от друга. Она бы сочла освещение совершенно кошмарным, если бы не провела многие часы в кромешной темноте. Но казалось, что налево от неё частота их размещения возрастает, поэтому туда она и направилась.

Получив снова возможность видеть куда она идет, Хелен испытала такое облегчение, что только пройдя почти триста метров, и двигаясь в максимальном темпе, какой только могла поддерживать долгое время, она задалась очевидным вопросом.

Самодельные светильники в давно заброшенном проходе.

Так кто их повесил?

* * *

Ответ пришел практически одновременно с вопросом. Хелен приближалась к повороту, когда до неё дошла загадочность происхождения ламп. Она немедленно остановилась и уставилась в лежащий перед ней мрак. Хелен осознавала, смутно, что давно заброшенные подземные проходы Петли считались полными разнообразных опасностей. Просто она об этом не беспокоилась, поскольку похитители представляли собой куда более осязаемую угрозу. Но теперь…

Прятавшиеся в засаде по-видимому решили, что она их заметила, поскольку уже через пару секунд они выскочили из-за поворота и устремились к ней.

Заковыляли к ней, правильнее будет сказать. После мгновенного всплеска страха, Хелен увидела, что приближавшаяся к ней троица ничем не походила на её похитителей. Те ступали как леопарды, эти семенили как крысы. Похитители были одеты в простые, но чистые и качественные комбинезоны. Создания, двигавшиеся к ней, были обряжены в мерзкие лохмотья, которые было практически невозможно описать. И ещё похитители-мужчины были чисто выбриты и коротко стрижены, а эти существа выглядели скорее как косматые обезьяны, чем как люди.

Низкорослые, сутулые обезьяны, но тем не менее. Один из них выкрикнул что-то на языке, который она даже не опознала. Двое других просто пялились с вожделением. По крайней мере Хелен думала , что с вожделением. Из-за бород трудно было сказать наверняка.

Как бы то ни было. Одно было точно — они приближались не с дружелюбными намерениями. И хотя туннельные крысы не леопарды, они всё равно опасны.

Хелен даже не подумала остаться на узком уступе. На ограниченном пространстве всё будет против неё. На секунду она задумалась о бегстве. Она была вполне уверена, что сможет убежать от этой троицы, даже отягощенная бутылью с водой и пакетом с едой. Те были настолько далеки от физически пристойных образцов человеческой расы, насколько только можно себе представить.

Но эту идею она отбросила практически мгновенно. Во-первых, она не хотела возвращаться назад, по направлению к похитителям. Во-вторых…

Даже четырнадцатилетнюю девочку, если её довести, может обуять ярость. Ей надоело всё это дерьмо!

Ярость, конечно же, была смертным грехом во вселенной мастера Тая. Поэтому, спрыгнув с уступа и полу-сбежав, полу-соскользнув по бетонному склону на широкое и плоское дно канала — место для боя — она призвала себе на помощь память. Первым делом дыхание .

Пока Хелен добралась до самого большого в обозримых пределах куска сухого пространства, аккуратно пристроила в стороне бутыль с водой и пакет с едой, и приняла позу стоящей лошади, ярость была обуздана и заключена в оковы воли.

В спокойствии она ждала, ровно дыша. Трое нападавших — в этом сомнений больше не было, поскольку один из них размахивал дубиной, а другой держал короткий кусок веревки — разделились и двинулись на неё.

Правильнее было бы сказать засеменили к ней. Хелен оставалась сосредоточена на пустоте внутри, но при этом впитывала особенности их движений, баланса — всего. К тому моменту, когда они начали свою атаку, она уже решила, как будет действовать. Мастер Тай бы этого не одобрил — будь проще, девочка — но при всем контроле Хелен над яростью, та всё ещё продолжала бушевать внутри.

Так что первый из них упал, запутавшись в ногах, подсеченных Падающим Листом, и сбил с ног своего компаньона с дубиной. Оставшийся — тот, что с верёвкой — пал под ударами Меча и Молота, схватившись за промежность и скуля от боли и шока разбитыми губами. Скулеж оборвался в тот момент, когда его зад коснулся бетона, поскольку пятка Хелен завершила Косу. Более крепкий человек был бы оглушен; тощая шея этого переломилась, как сухая ветка.

Владелец дубины начал подниматься, когда Сова В Ночи положила конец его существованию. Мастер Тай отругал бы Хелен за использование Совы — будь проще, девочка! — но к исполнению он придраться бы не смог. Клюв и когти ударили точно в правильные места и точно в правильном порядке.

Единственный остававшийся в живых присоединился к своим мертвым приятелям тремя секундами позже. Снова Коса; и ещё раз Коса.

Когда всё кончилось, Хелен с трудом перевела дыхание. Не потому, что запыхалась, но потому, что её разум ужаснулся произошедшему. Она исполняла эти приёмы тысячи раз — в течении многих лет и против противников в защитном снаряжении — но так до конца и не верила…

Подступила тошнота и была подавлена. Тоже с яростью и страхом. Хелен боролась за обретение равновесия.

Первым делом дыхание. Первым делом дыхание.

Кевин

Когда Ушер явился в гостиничный номер, снятый в Петле Виктором на эту ночь, юный офицер ГБ спал. Увидев Каша полностью одетого и лежащего на единственной в номере кровати рядом с Джинни, Ушер широко улыбнулся. Первую ночь, когда Виктор снял номер для “разврата”, он настоял, что будет спать на полу.

Ушер взглянул на стол. Очевидно, Виктор и Джинни провели предыдущий вечер за игрой в карты. Если Кевин знал свою жену, — а он знал, — Джинни должна была приставать к Виктору с предложением сыграть в покер на раздевание. При виде последнего расклада лицо Кевина скривилось в короткой насмешке.

Джин рамми, во имя Господа.

Но подлинного сарказма в насмешке не было. И когда его взгляд вернулся к спящему молодому офицеру, в выражении лица Кевина Ушера появилось нечто, что можно было назвать отеческим отношением. По правде говоря, за последние несколько дней он изрядно привязался к Виктору Каша. Даже начал надеяться, что удастся разбудить ум, вне всякого сомнения прячущийся где-то внутри серьезной молодой души.

Но сперва ему придется научиться спать не так крепко.

Метод, которым Кевин преподал этот урок, был резким и эффективным. Виктор подскочил, задыхаясь и вытирая с лица остатки выплеснутого на него стакана холодной воды, и уставился на виновника мутным взглядом. Рядом с ним, Джинни что-то пробурчала и перевернулась на другой бок, открывая глаза гораздо медленнее.

— Подъем, юный Каша! — скомандовал Ушер. — Дичь поднята!

Как и обычно, цитата из классики прошла мимо Виктора. Кевин еще раз фыркнул.

— Ты безнадежен, — проворчал он и обвиняюще ткнул пальцем в сторону своей жены. Джинни, как и Виктор, спала в одежде.

— Я всё ещё не рогоносец? Что не так с тобой, Каша?

Виктор нахмурился.

— Это и вчера было не смешно, Кевин.

Затем, когда он увидел улыбку на лице гражданина полковника, глаза Виктора расширились.

— Что-то происходит. Что?

Кевин покачал головой.

— Точно не знаю. Но Жиронд только что позвонил мне и сказал, что штаб-квартира “Рабсилы” внезапно среди ночи пришла в движение. Суетятся как муравьи. Ставлю, черт побери, почти что угодно на то, что схема Дюркхейма только что начала расползаться по швам.

Сбытый с толку, Виктор помотал головой.

— Гражданин майор Жиронд? Он служит в ГБ, почему он позвонил тебе? И вообще, почему он следит за мезанцами? Дюркхейм назначил его…

Он захлопнул рот, практически со стуком. Кевин улыбнулся и присел на карточный стол.

— Правильно, парень, — проворчал он. — Помни: карта не есть территория. Досье не есть человек.

Виктор, в свою очередь, проворчал одну из собственных максим Кевина:

— Нет ничего легче, чем переманеврировать любителя маневрировать.

— Именно, — сказал Кевин. Взгляд его обратился к единственному окну комнаты. Это было маленькое окошко; запачканное так, как было возможно только в дешевой гостинице в Петле. Сквозь него совершенно ничего не было видно, что было не последней из причин, по которым Кевин настоял на гостинице в Петле. Когда из окна нельзя выглянуть наружу, через него нельзя и заглянуть внутрь. По крайней мере без специального оборудования.

Конечно, в подразделении ГБ дислоцированном на Земле было такое оборудование — в достатке. Но оно находилось под контролем выделенного офицера ГБ и не могло быть использовано без его разрешения. Так уж получилось, что этим офицером был некий гражданин майор Жиронд.

— Доллар против пончика, — вслух подумал Кевин, — что девчонка сбежала. Не могу придумать другой причины того, чтобы штаб-квартира “Рабсилы” так переполошилась. Во всяком случае не посреди ночи.

Виктор снова был сбит с толка.

— Что такое “доллар”? А “пончик”?

— Не бери в голову, парень, — ответил Кевин, тряхнув головой. — Ты готов?

Классические аллюзии могли быть недоступны Виктору, но не последний вопрос. Мгновенно, его лицо стало словно высечено из камня. Твердое, жесткое, неподатливое как гранит.

К этому моменту Джинни лежала приподнявшись на локте и опустив щеку на ладонь руки. Она с восхищением уставилась на лицо Виктора.

— Тебе когда-нибудь говорили, что из тебя бы вышла прекрасная модель для плаката, агитирующего вступать в ряды ГБ?

Остроумие Джинни обычно оставляло Виктора в смущении и растерянности. Но не на этот раз.

Твердый, жесткий, неподатливый как гранит.

Дюркхейм

Дюркхейма разбудил настойчивый звонок коммуникатора. Про себя он проклял идиотов-мезанцев, настолько беспечных, чтобы звонить ему прямо домой. Коммуникатор, конечно, был специальным устройством, снабженным скремблером. Тем не менее…

Однако на эти проклятья он потратил не более нескольких секунд. Вскоре у него появился другой повод проклинать мезанцев — и на этот раз вслух.

— Чего вы ожидали — слабоумные! — используя Кощеев? Не могу поверить, что кто-то оказался достаточно глуп, чтобы считать…

Но он не позволил себе слишком долго заниматься этим бесполезным занятием. Во-первых, мезанец на другом конце линии связи отнесся к его вспышке с безразличием. Во-вторых, сам Дюркхейм всегда понимал, что его план слишком сложен, чтобы быть уверенным в успехе. Поэтому, с самого начала, он разработал аварийный выход.

Закончив разговор с мезанцем, Дюркхейм около часа провел уставившись в потолок своей спальни. Включить свет он не потрудился. Темнота помогала ему в концентрации внимания, а он тщательно обдумывал каждый из предстоящих ему шагов.

Затем, придя к выводу, что всё сработает, он даже смог поспать. Недолго, к сожалению. Проблема была не в том, что Дюркхейм не мог заснуть, — с этим у него никогда не было проблем, — а просто в том, что ему пришлось переставить будильник на более раннее время. Надо было явиться на работу с первыми лучами солнца, чтобы успеть всё подготовить.

Хелен

Хелен не понадобилось много времени, чтобы найти логово неудачно напавшей на неё троицы, даже двигаясь с максимальной осторожностью. Это место находилось менее чем в ста метрах, сразу за поворотом канала.

Она потратила пять минут на его изучение, прежде чем красться дальше. Это было именно “логово” — жилище больше подходящее животному, чем человеку. Постройка, подпирающая наклонную стену канала, напомнила ей птичье гнездо. Сделанное очень большой и очень небрежной птицей. Лачуга — даже этот термин был для неё слишком хорош — была собрана из разнообразных кусков и обломков, скрепленных набором проволок и веревок. Высоты ей, в самом высоком месте, не хватило бы, чтобы выпрямится даже невысокому взрослому. От стены до стены было не больше четырех с половиной метров. С её стороны отверстий не было, поэтому Хелен предположила, что каков бы ни был вход в неё, он был с другой стороны.

Она колебалась, но не очень долго. Вода подходила к концу, то же самое, достаточно вскоре, должно было случится с пищей. В лачуге могло что-то найтись, как бы непрезентабельно оно ни было. Кроме того, у неё не было другого выхода, кроме как идти дальше — если только она не хотела повернуть обратно, навстречу похитителям — и она вполне могла исследовать хижину по дороге.

Приняв решение, она подбежала к лачуге. Быстро и почти бесшумно. Если внутри затаились ещё люди, она не видела причины давать им предупреждение больше неизбежного. Она была уверена, что справится с одним или двумя. Если их больше — убежит.

Но в лачуге не оказалось ни одного человека, представлявшего для неё опасность. Вместо того, она обнаружила нечто неимоверно более опасное — моральную дилемму.

* * *

Мальчику, на её взгляд, было, скорее всего, не больше двенадцати. Трудно было сказать, поскольку под лохмотьями были сплошные синяки и торчащие от истощения кости. Девочка была, вероятно, одного с Хелен возраста, но определить это было ещё труднее, несмотря на то, что одежды на ней вообще не было. Она была не столько покрыта синяками, сколько казалась одним сплошным синяком.

Хелен откинула грязное одеяло и провела быстрый осмотр. При этом, несмотря на краткость осмотра, он был одновременно тщательным и довольно квалифицированным. Её отец в своё время проследил, чтобы Хелен научилась оказывать первую помощь.

Закончив осмотр, и несмотря на понимание, что жизнь её только что изрядно усложнилась, Хелен почувствовала облегчение. По правде говоря, неимоверное облегчение. Меньше получаса назад, впервые в жизни, она убила человека. Несмотря на концентрацию на собственном затруднительном положении, какая-то часть души Хелен с тех пор без умолку вопила. Теперь она замолкла. Замолкла и успокоилась. Если кто-то из людей и заслуживал смерти, так те трое.

Когда Хелен вошла в лачугу, мальчик тихо вжался в стену и уставился на неё громадными как блюдца глазами. В конце концов он заговорил:

— Ты не будешь бить мою сестру, правда? — прошептал он. Взгляд его светлых глаз переместился на избитую фигуру, лежавшую на тюфяке. Девочка была в сознании, но смотрела на Хелен через щелки прикрытых глаз, как будто её слепило солнце. — Не думаю, что Берри сможет выдержать больше.

Он начал плакать.

— Я не знаю, сколько мы здесь. Кажется вечность, с тех пор, как они поймали нас. Мы просто искали еду. Мы не собирались красть её у них, честно. Я пытался объяснить им.

Хелен услышала, как девочка что-то прошептала и наклонилась к неё.

— Уходи, — прозвучали слова. — Они скоро вернуться.

Хелен помотала головой.

— Они мертвы. Я убила их.

Глаза девочки распахнулись.

— Врешь, — прошептала она. — Зачем ты врешь?

Хелен взглянула на мальчика.

— Как тебя зовут?

— Ларенс. Обычно меня называют Ларсом.

Хелен отрывисто кивнула.

— Пройди по каналу, Ларс. — Она указала направление. — Туда. Сразу за поворотом.

Он колебался не больше нескольких секунд. Затем, прошмыгнув как мышка, он выскочил из лачуги. Пока Хелен ждала его возвращения, она сделала что смогла, чтобы помочь Берри. Смогла она немногое, только найти немного еды и обтереть с неё грязь самой чистой тряпкой, какая только нашлась. К счастью, хотя пищи было немного, воды в бутылках было достаточно, чтобы часть её можно было использовать, чтобы намочить тряпку.

В процессе, за исключением шипения, когда Хелен задевала особо болезненный участок, Берри хранила молчание. Девочка была очевидно слаба, но главный страх Хелен — что пострадал её разум — вскоре оказался несостоятельным. Как могла, учитывая её состояние, Берри старалась помочь, двигая конечностями и туловищем, подставляя их тряпке.

Однако не вызывало сомнения, что девочка была не в состоянии идти. Хелен задалась вопросом, что заставило Ларса так задержаться. Но пока ждала его, начала искать из чего можно было бы сделать носилки. Или, по крайней мере, волокушу — она не была уверена, что Ларс окажется достаточно силен, чтобы удержать носилки.

— Что ты делаешь? — прошептала Берри, видя как Хелен разбирает часть лачуги. Та нашла два прута, которые на её взгляд могли послужить основой. Хелен не представляла, что они представляли собой раньше, и даже из чего были сделаны. Из какого-то искусственного материала, который она не распознала. Но при том, что они были немного гибче, чем она бы предпочла, пруты были примерно подходящей длины и Хелен сочла — понадеялась — их достаточно прочными.

— Нам придется уходить отсюда, — объяснила Хелен. — За мной погоня. Люди не лучше тех трёх. Даже хуже, наверное.

Новость заставила Берри сесть. Как минимум попытаться. Необходимое усилие было для неё чрезмерным. Но, опять-таки, это служило доказательством того, что её сознание работает нормально.

— Если ты — с Ларсом — сможешь протащить меня где-то две сотни метров, там будет переход в другой канал. И дальше — не далеко — ещё один. Он ведет вверх, а потом вниз. Это будет трудно. Я постараюсь идти, но скорее всего меня придется нести. Но если доберёмся, там будет прекрасное место, чтобы спрятаться.

Казалось, на секунду её избитое лицо осветило что-то вроде гордости.

— Это моё секретное место. Моё и Ларса. — и тише: — Это особое место.

Хелен уже пришла к выводу, что её придется взять обоих детей с собой. По правде говоря, “решение” было автоматическим — даже при том, что она понимала, что практически теряет все шансы на успешный побег. Только сейчас она поняла, что Ларс и Берри будут не только обузой, но и ценным приобретением. Она была вполне уверена, что они были двумя из небольшой орды беспризорных детей, которые, говорят, обитали на нижних уровнях Петли. Отверженные из отверженных. Они должны знать эти места — как минимум ближайшие окрестности — так же хорошо, как мышь знает все лазейки и потайные места. С ними Хелен будет двигаться медленнее, но, по крайней мере, больше не в слепую.

Она услышала, что Ларс вошел в хижину.

— Что так…

Хелен замолчала, увидев, что держит в руке Ларс. Она узнала нож. Тот принадлежал одному из нападавших на неё. Ларс, по-видимому, вытер его, но на лезвии всё ещё были видны следы сохнущей крови.

Глаза Ларса горели оживлением. На четвереньках он подобрался к сестре и показал её нож.

— Смотри, Берри — это правда! Они больше тебя не тронут. — Он извиняющеся взглянул на Хелен. — Думаю, они уже были мертвы. Но я предпочел гарантировать это.

Берри сумела поднять голову и посмотреть на нож. Затем, впервые с того момента, как Хелен её увидела улыбнувшись, она опустила голову обратно.

— Спасибо, брат, — прошептала она. — Но сейчас нам надо помочь Хелен добраться до нашего особого места. Ей угрожают другие люди.

Меньше чем через десять минут они были в пути. Ларс, к некоторому удивлению Хелен, оказался достаточно силен — или достаточно решителен — чтобы тащить носилки со своей стороны. Поначалу у него были проблемы, поскольку он отказывался оставить нож. Но Ларс достаточно быстро обнаружил очевидный способ нести его.

Они плелись по каналу так быстро, как только могли. Хелен сложно было не рассмеяться. Она, конечно, читала о них в своих любимых приключенческих книгах. Но не ожидала когда-нибудь на самом деле встретить — особенно двенадцатилетнего возраста! Пирата, во имя Господа, с зажатым в зубах клинком.

Внезапно, Хелен почувствовала себя так хорошо, как ей не было с момента похищения. Ей даже пришлось сдерживаться, чтобы не разразиться ликующим воплем.

Дюркхейм

Дюркхейм отметил, что на работу Виктор Каша явился так же рано, как и обычно. Новообретённый порок юного офицера, по-видимому, не настолько на него повлиял. Судя по докладам, парень подцепил ту ещё штучку.

Но Дюркхейм не позволил веселью проявиться, когда сразу по прибытии вызвал его к себе в кабинет.

— У нас проблема, — заявил руководитель подразделения ГБ. — И я хочу, чтобы ты её решил.

* * *

Пока Дюркхейм выкладывал сочиненную историю и излагал свои инструкции, Виктор Каша внимательно слушал, подавшись на стуле вперед. Дюркхейм, обычно не склонный к юмору, едва не расхохотался. Из Каша бы получилась идеальная модель для плаката, агитирующего вступать в ряды ГБ. Юный, ревностный офицер Революции, энергичный и готовый к исполнению долга .

И хотя Дюркхейм заметил жесткий, мрачный огонек в глазах сидевшего через стол от него офицера, это его не насторожило. Просто естественная безжалостность юного фанатика. Готового по первому слову обрушиться на врагов Революции без жалости или сомнений.

Антон

Пока Антон добирался до назначенного места, он совершенно потерял ориентацию. Не в том смысле, что у него были какие-то проблемы со следованием инструкциям, переданным посланцем леди Кэтрин. К услугам Антона был многолетний опыт отыскания пути в трехмерных лабиринтах строящихся кораблей не пользуясь ничем, кроме чертежей или устных инструкций. Но заходя в маленькую кофейню, расположенную в конце аллеи в Старых Кварталах, он бы под страхом смертной казни не смог сказать, в каком направлении движется. На север, восток, юг или запад. Ему казалось , что он всё ещё способен отличить верх от низа, но и в этом он начал сомневаться.

Не доставил ему особой радости и вид Роберта Тая, одарившего его особо невыносимой улыбкой, какой эксперт приветствует новичка. Тай пошел другой дорогой. И, хотя отправились в путь они одновременно, старый мастер со всей очевидностью имел более чем достаточно времени на то, чтобы с комфортом расположиться на своём месте за столом.

Но мастеру Таю по дороге к столу достался только кислый взгляд. Внимание Антона было приковано к двум другим сидящим за столом людям. В одном случае поскольку был восхищен. В другом — поскольку был ошарашен. Можно даже сказать возмущен.

— Что ты здесь делаешь? — потребовал он ответа. — Леди Кэтрин, — неубедительно добавил он.

Кэти начала было вставать на дыбы, но Джереми её опередил.

— Что я говорил? — довольно заметил он. — Милейший капитан запал на тебя, девочка.

Заявление заставило Антона и Кэти обоих проглотить всё то, что они собирались сказать и уставиться на Джереми. Бывший раб выдержал это без видимых проблем.

— Тех, кто говорит правду, нигде не любят, — добавил он, поворачиваясь к Роберту. — Верно?

Тай ничего не ответил, но улыбка на его лице, когда он потянулся за своим кофе, выражала полное согласие. Антон и Кэти переглянулись. Кэти выглядела немного покрасневшей. Антон не покраснел — его кожа была гораздо темнее — но натянуто выпрямился и прочистил горло.

— Я просто беспокоюсь о безопасности графини, — заявил он.

— А я о чём? — спросил Джереми. — Почему бы ещё настоящему грифонскому горцу хоть пальцем пошевелить ради благополучия бездеятельного паразита? — Он скосил взгляд в сторону Кэти. — Ну… просто паразита, как минимум. Леди сложно обвинить в бездеятельности.

Антон сдержал гнев. Отчасти напомнив себе о дочери. Отчасти…

К дьяволу этого шута ! Но под раздражением скрывалась нотка юмора. Антон не мог отрицать, что наглый маленький человечек — подобный спрайту как размерами, так и поведением — подобрался довольно близко к истине.

“На самом деле прямо в яблочко”, — признал про себя Антон, возвращаясь взглядом к графине. Этим утром Кэти одела не дорогое платье из тонкого материала, а куда более прочную одежду — брюки и рубашку с длинными рукавами — пригодную для прогулок на природе. Наряд был явно не новый и удобно на ней сидел.

Антон знал, что Кэти было за пятьдесят. Но она получила пролонг третьего поколения и вместе с ним многие десятилетия юношеской внешности. Хотя большинство людей сказали бы, что её наряд не очень идет к высокой, стройной фигуре, Антон счел его ещё более привлекательным, чем платье, которое было на неё прошлым вечером. Практичная одежда идеально гармонировала с её простым, открытым лицом. Молодая, здоровая, энергичная — женщина наслаждавшаяся жизнью на всю катушку.

Он судорожно искал слова.

— Я озабочен, Кэти, — пробормотал он. — Это может оказаться опасным.

— Не для вас двоих, — заявил Джереми. — А её присутствие здесь в любом случае необходимо. — Он сделал вежливый жест в сторону последнего из стоящих у стола кресел. — Присаживайтесь, капитан Зилвицкий. Есть новости, и изменение в планах.

Это заявление вымело все мысли из головы Антона. Он скользнул в кресло и наклонился над столом, положив ладони на его край.

— Что за новости?

Его невероятной ширины плечи, напрягшиеся в мрачном предчувствии, сделали его угловатую голову похожей на валун, водруженный на вершину небольшой горы.

Наконец, ухмылка Джереми уступила место гораздо более приятной улыбке.

— Хорошие новости, капитан. Пока, по крайней мере. Ваша дочь сбежала от похитителей.

Антон, затаивший дыхание, теперь шумно выдохнул.

— Где она ? — потребовал он ответа, приподнимаясь. Ему пришлось сдерживаться, чтобы не потянуться через стол и не вытрясти ответ из Джереми. К счастью, годы службы офицером разведки не прошли совсем даром. Разведчики, как и философы, всегда понимали первичность познания.

Поэтому через секунду Антон медленно сел обратно.

— Как вы узнали? — спросил он.

Всё ещё улыбаясь, Джереми помотал головой.

— На этот вопрос вам, капитан, я не отвечу. Не потому, конечно, что я вам не доверяю. — Шутовская ухмылка вернулась на своё место. — Черт побери, нет! Но после того, как всё это дело закончится, боюсь вы можете вспомнить, что являетесь офицером Её Величества Королевского Флота Мантикоры и почувствуете искушение нанести удар от имени своей королевы.

Джереми был не первым из тех, кто недооценил интеллект, скрывавшийся за внешностью тупоголового грифонского горца. Антону потребовалось не более пяти секунд, чтобы увидеть связи.

— Я был прав, — решительно заметил он и взглянул на Кэти. — Ты передала ему нашу беседу?

Та кивнула. Теперь был черед Антона ухмыляться Джереми. И хотя его ухмылку вряд ли можно было назвать шутовской, в неё был всё тот же демонический юмор.

— Это было сделано хевом-одиночкой. А вы поддерживаете с хевами связь. С теми, кто недоволен его действиями.

Джереми вздрогнул. Что-то в выражении его лица немедленно навело Антона на следующее умозаключение.

— Нет, — пророкотал он. — Беру свои слова обратно. Операция проводилась вне обычных каналов, но тот, кто отдал приказ, не был одиночкой. — В его ухмылке теперь совершенно не было веселья. По правде говоря, в неё была смерть. — Это был Дюркхейм, верно? Вонючая свинья. А те, с кем вы поддерживаете контакт и есть настоящие одиночки.

На лице Джереми не было никого выражения. Его светло-серые глаза, уставившиеся на Антона, были также безжизненны, как железные плошки. Медленно, он повернул голову и взглянул на Кэти.

— Скажи мне это ещё раз, — проскрежетал он.

— Ты, мать твою, слишком умен, чтобы это было тебе на пользу, — хихикнула она и просияла Антону. — Он очень умный маленький человек. Но ему постоянно приходится иметь дело с дикими зверьми, и иногда он забывает использовать достаточно длинную палку. — Улыбка её была очень одобрительной. Очень теплой, на самом-то деле. — Поздравляю, Антон. Неплохо для разнообразия видеть его покусанным.

— Напоминания было достаточно, — проскрежетал Джереми. — Необходимости в песнях и плясках не было.

— Была, — решительно возразила Кэти.

Джереми проигнорировал её. Он снова уставился на Антона своими безжизненными, безжизненными глазами. Внезапно, Антон вспомнил, что Джереми Экс, несмотря на избранную им шутовскую маску, был одним из самых смертоносных людей галактики.

На мгновение он хотел выдать какое-нибудь заверение. Но затем, под действием врожденного упрямства и собственной холодной ярости, он проглотил слова и просто уставился на него в ответ. Его взгляд, хоть и не был вполне безжалостным, всё-таки не принадлежал человеку, которого легко, если вообще возможно, запугать.

Антон слышал, что Кэти затаила дыхание и видел периферическим зрением внезапную неподвижность Роберта Тая. Но взгляда от Джереми не отрывал.

А затем, примерно через три секунды, мгновение прошло. Ко взгляду Джереми, казалось, вернулась глубина, и человечек откинулся в кресле.

— Э-э, но вы же ничего не скажете, капитан, верно? Вами движет честь горца. Вы сохраните при себе знание того, что среди хевов есть оппозиция, а не передадите это своему начальству.

Антон фыркнул.

— Мы уже много лет знаем, что среди хевенитов есть проявляющие недовольство.

Взгляд Джереми не дрогнул. Через мгновение Антон отвел глаза.

— Но да, это первый раз, когда в наличии конкретные свидетельства того, что это распространяется и на ГБ. И первый раз — учитывая относительно маленький размер контингента хевов здесь — когда мы вероятно могли бы точно определить их личности.

Он вдохнул всей грудью и расправил плечи.

— Грифонский горец, как говорится.

— Жизнь за жизнь, капитан, — тихо сказал Джереми.

Антон немедленно понял туманный намек. По какой-то причине он заставил его почувствовать теплоту к сидевшему на другом конце стола человеку. Конкретно мыслящему человеку. Во многом подобному ему самому, каково бы в остальном не было между ними различие.

— Да, — проворчал он. — Дочь за мать, и я буду нем как могила.

Джереми серьезно кивнул.

— Сойдет. — И тут он снова вернулся к шутовскому поведению. — И тебе же от этого лучше, парень! Поскольку именно те самые жалкие разложившиеся хевы достанут твою дочь. Не ты и не я.

Антон вытаращил на него глаза.

Шут.

— О, да. Уж точно не мы. У нас есть другие дела.

Вытаращенные глаза.

Чертов шут.

— Ну это же просто, как дважды два, парень! Они могут достать её, приняв участие в охоте. Мы не можем.

Антон сжал кулаки.

— Так какого …

Джереми покачал головой.

— Подумать только, что именно он секунду назад был настолько проницателен. Подумай, капитан. Жалкие разложившиеся хевы — хев , следовало бы сказать — могут достать девочку. Но я не сказал, что он сможет вытащить её.

И снова Антону не понадобилось больше нескольких секунд, чтобы увидеть связи. Он повернул голову и уставился на Кэти.

— Вот почему ты здесь. Чтобы отвлечь их, пока… — он ткнул в сторону Джереми толстым указательным пальцем — … он сводит свои счеты.

— Давно просроченные счеты, — пробормотал Джереми, снова с безжизненными глазами.

Антон откинулся в кресле, уперевшись костяшками кулаков в стол. Постепенно его кулаки разжались.

— Это сработает, — заявил он. — Если хев будет хотя бы достаточно хорош.

Джереми пожал плечами.

— Не думай, что он прям уж настолько хорош . Но это и не нужно, так ведь, капитан? Хватит с него быть достаточно решительным .

Хелен

Хелен не единожды горько пожалела о том, что лишилась наручных часов. Она не представляла, сколько времени ушло у них на то, чтобы наконец добраться до “специального места” Берри. Наверняка часы — многие часы. Как и боялась Берри, карабканье вверх — и, даже ещё хуже, последовавший спуск — дались им чрезвычайно тяжело. Берри, при всех её героических попытках, была просто слишком слаба и изранена, чтобы двигаться самостоятельно. А её брат, при всей его несгибаемости, был слишком мал и слаб, чтобы оказать существенную помощь. Поэтому на практике получилось, что Хелен была вынуждена проделать путь, достаточно трудный и для неё самой, отягощенная грузом ещё одной девочки, привязанной к её спине.

Когда они наконец добрались до своей цели, Хелен была вымотана сильнее, чем когда-либо в жизни. Если бы не годы суровой подготовки у мастера Тая, она наверняка бы не справилась.

Рассеянно, борясь с вызванным усталостью головокружением, она попыталась изучить окрестности. Но увидеть хоть что-нибудь было практически невозможно. Два маленьких светильника, которые они прихватили с собой из логова бродяг, были слишком слабы, чтобы разогнать темноту.

Они лежали на широких нарах под навесом. И нары и навес, как сказал Ларс, были сделаны ими с сестрой после того, как их мать пропала (он не уточнил, как давно это было — по оценке Хелен получалось несколько месяцев назад) и они нашли это место. Навес примыкал к какой-то древней каменной лестнице. Точнее говоря, к основанию лестницы. Они, по дороге сюда, спустились по очень широкой лестнице на платформу, где лестница разделилась на две, расходящиеся в противоположные стороны под прямым углом к первоначальному направлению. По указанию Берри Хелен пошла по левой, а затем, внизу, повернула направо. Там, с радостью, она обнаружила навес и наконец смогла отдохнуть.

Теперь она лежала без сил на нарах, а Берри прижималась к ней справа. Мгновением спустя Ларс вытащил из темноты грязное и рваное одеяло и набросил его на них на всех. А затем прижался к Хелен слева.

Та прошептала благодарность. Одеяло для тепла ей на самом-то деле было не нужно. В глубине Петли температура, похоже, колебалась в очень узких пределах, и эти условия были достаточно комфортными. Но в том, чтобы укрыться, было что-то исконно уютное, даже если одеяло было таким грязным.

“Ну уж не грязнее, чем я сама! — подумала Хелен с оттенком юмора. — Чего бы я не отдала за душ!”

Но эта мысль подвела её опасно близко к мыслям об отце и их теплой квартире. Всегда теплой. Не столько в смысле температуры, — по правде сказать, её отец предпочитал настраивать климатизатор на изрядную прохладу, — сколько в смысле сердечности.

Ох, папочка!

Призвав остатки сил, Хелен отогнала эти мысли. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Но, хотя мысли и отступили, кое-что осталось. И Хелен осознала, лежа в темноте и обнимая двоих найденных ею детей, что наконец полностью поняла отца. Поняла, впервые, как отважно он боролся все эти годы, чтобы не позволить собственной потере испортить жизнь дочери. И сколько же любви было в их браке, что это дало ему такую силу. Там где другой, более слабый человек мог почувствовать себя ещё слабее в результате самопожертвования жены, её отец просто зачерпнул новых сил.

Люди, в том числе и она сама, неправильно оценивают его, поняла Хелен. Они приписывают его стоицизм обыкновенной флегматичности. Сопротивлению грифонских гор разрушительному воздействию природы, способности камня переносить ветер, дождь и грозу. Они забывают, что горы не просто пассивные объекты. Горы формируются, куются в жаркой топке. Они не просто “стоят” — они поднимаются под воздействием мощнейших сил планеты. Каменное лицо формируется бьющимся сердцем.

Ох, папочка … Хелен провалилась в сон, лежа как будто не на нарах, а на целом материке. В безопасности и с уверенностью. Не в сложившейся ситуации, но в надежности самого камня. Отец скоро найдет её. В этом у неё не было никаких сомнений.

Камень движется.

День шестой

Виктор

Когда они нашли тела, Виктору пришлось бороться с собой, чтобы не ухмыльнуться. Кто бы ни прирезал этих троих, энтузиазм ему заменял умение. Насколько знал Виктор, антонима к слову “хирургический” не существовало. Но если бы подобный термин был, его иллюстрацией идеально бы послужили полуотрезанные головы жалких бродяг, лежавших в беспорядке посреди сухого канала.

Небольшая шайка Кощеев, сопровождавших Виктора и его отделение бойцов ГБ, были уверены, что сделала это девчонка. И это было источником веселья Виктора. Он не был уверен, что смешило его больше: их ярость, их замешательство, или — скорее всего — их очевидное облегчение. Как говорится: Только милостью Божьей …

В подавленной ухмылке Виктора было больше свирепости, чем настоящего веселья. Помимо прочего, Кощеи были печально знамениты — женщины не меньше мужчин — своими хищническими сексуальными привычками. Виктор нисколько не сомневался, что они собирались изнасиловать дочку Зилвицкого, когда та исполнит свое непосредственное предназначение. Прежде чем убить.

Теперь, глядя на трупы, мысли Кощеев прочитать было нетрудно. “Проще сказать, чем сделать…”

Виктор наклонился к плечу сержанта.

— И? — спросил он.

Гражданин сержант Курт Фаллон покачал головой.

— Не думаю, что их порезала девчонка, сэр. — Он указал на небольшие лужи крови, натекшие из ран. Кровь засохла и была, как и сами трупы, покрыта насекомыми. — Как вы можете видеть, крови немного. Для таких ран немного. Она не могла порезать их вскоре после того, как убила. А зачем бы ей ждать?

— Всё-таки она убила их? — спросил Виктор.

Фаллон кивнул, указав на маленький трассер, который держал в левой руке. Виктор не мог интерпретировать показания, выводившиеся на экран. Хемо-гормональный детектор был очень специфическим устройством. Столь же редким, сколь и дорогим. В этом, по словам Дюркхейма, и была причина того, что с Виктором отправились Фаллон и его отделение. Гражданин сержант был экспертом по работе с этим устройством.

— Её следы повсюду на них, — сказал Фаллон. — Показания адреналина практически зашкаливают. Это означает либо страх, либо ярость, — либо и то и другое вместе, — а как вы можете видеть… — Он пожал плечами. — Ей нечего особо было бояться. Кроме того…

Он указал на голову одного из трупов. Грязная, бородатая, она была неестественно вывернута.

— Сломана шея. — Он указал на другую. — Тоже самое. — Затем на третью, где горло явно было не только перерезано, но и перебито. — И опять.

Фаллон поднялся.

— Не знал, что девчонка тренирована, но именно это мы и видим. — Он взглянул на экран детектора. — Но здесь ещё чьи-то следы. Помимо неё и мертвецов. Объект мужского пола. Не достигший половой зрелости, я вполне уверен.

Виктор оглянулся. Кощеи собрались вокруг них, уставившись на детектор в руке сержанта. При всей их напыщенной чванливости, при всех претензиях на статус сверхчеловеков, Кощеи сами не многим отличались от бродяг Петли. Их явно пугали технические возможности устройства ГБ. За те часы, когда они, обнаружив побег девочки, организовали её поиски, прежде чем окончательно признать перед своими мезанскими владыками что облажались, Кощеи не добились абсолютно ничего. После того, как они нашли тела и лачугу, следы девчонки, казалось, исчезли.

— Можем мы выследить её? — спросил Виктор. — Или их ?

Фаллон кивнул.

— Ну конечно. Без проблем. Это будет не быстро, естественно. Но… — Он бросил кислый взгляд на ближайших Кощеев. — Поскольку у них, по крайней мере, хватило ума обратиться к нам пока не прошло слишком много времени, следы всё ещё хороши. Ещё пара дней и всё было бы совсем по-другому.

— Тогда вперед.

Они направились по следу, улавливаемому детектором. Впереди шли Виктор и гражданин сержант Фаллон, рядом с ними ещё три солдата ГБ из отделения Фаллона. Виктор и Фаллон не удосужились взять оружие в руки. Солдаты ГБ его держали в руках, но не на изготовку. Кощеи, с их разношерстным вооружением, тащились позади. При всей браваде, с которой они размахивали оружием, они напоминали Виктору всего лишь вереницу стервятников, тянущуюся за волчьей стаей.

Виктор искоса взглянул на Фаллона. Гражданин сержант был слишком поглощен показаниями трассера, чтобы заметить испытующий взгляд. На его узком, заостренном лице не было никакого выражения, кроме напряженной сосредоточенности.

Как у охотящегося ястреба. Что, как знал Виктор, было удачным сравнением. Фаллон был хищником — и охотился на добычу покрупнее четырнадцатилетней девочки.

И в этом, конечно же, была ещё одна причина, по которой Дюркхейм послал с Виктором Фаллона и его отделение. Узколицый человек был на самом деле палачом. И целью его топора была шея Виктора.

Антон

Наблюдая за митингом, Антон был поражен иронией ситуации. На самом деле он не одобрял подобных собраний. При всей упрямой воинственности грифонских йоменов в отношении дворянства, горцы вовсе не были политическими радикалами. В конечном счете они были консервативной компанией. И особенно это было справедливо в отношении существенной их части — где-то трети всего населения — которая принадлежала ко Второй Реформаторской Римско-католической Церкви. Секты, которая сохранила исконное почтительное отношение к монархии и послушание власти в целом.

Сам Антон был воспитан в этой вере. И хотя с возрастом посещение церкви стало для него более культурным, чем религиозным мероприятием — его бас высоко ценился в церковном хоре, да и сам он любил петь — его карьера флотского офицера нисколько не поколебала его политических убеждений. “Сильная монархия зиждется на крепких йоменах” — вот каков был центральный принцип грифонских горцев. Их вражда с дворянством, в определенном смысле, была противоположностью радикализма. В конце концов, именно грифонские дворяне — не простолюдины — постоянно пытались низвергнуть установленный порядок.

Поэтому, при виде огромной толпы бедняков-иммигрантов набившихся в амфитеатр, аплодирующих зажигательным речам и скандирующих отчетливо антигосударственные лозунги, Антон отчасти ощущал себя дьяконом, попавшим на шабаш грешников. Тем более, что неявное предназначение митинга было напрямую увязано с планом спасения его дочери. В определенном смысле он был ответственен за всё это позорное и неподобающее дело.

В чем-то его дискомфорт должно быть проявился. Сидящий рядом с ним на скамейке, расположенной высоко на галерке, Роберт Тай наклонился и прошептал:

— Говорят, подобные вещи заразны. Полагаю, передаются по воздуху.

Антон одарил его едким взглядом. Тай отреагировал хитрой улыбкой.

— Но в вашем случае, наверное, это не сработает, — пробормотал он, выпрямляясь. — “Моя сила — сила десяти, потому что в сердце я роялист”.

Антон игнорировал шпильку. На подиуме далеко внизу Кэти была следующей в очереди к кафедре оратора. Во всяком случае ему так показалось, судя по тому, как она заерзала в кресле и начала торопливо перебирать написанные от руки заметки.

Антону пришлось заставить себя не ерзать. В его случае проблема была не столько в нервозности, сколько в том, что он разрывался от противоречивых побуждений. С одной стороны, его увлекала перспектива наконец-то услышать публичное выступление Кэти. Даже в молодости, в мантикорской Палате Лордов, графиня Тор была знаменитым оратором. Печально знаменитым, правильнее было бы сказать. Судя по тому, что он узнал после прибытия на Землю, в изгнании её репутация не померкла. Скорее наоборот.

С другой стороны…

Антон глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух. Его губы искривила гримаса самоосуждения.

“Угораздило же твердолобого горца влюбиться в чертову радикалку! Что, черт побери, со мной не так?”

Пытаясь отвлечься, Антон пробежался взглядом по амфитеатру. Он назывался “Солдатским Полем”, и оригинальный смысл названия давно был позабыт и похоронен под тысячелетним нагромождением мифов[7]. Постройка была настолько древней, что тут и там Антон даже заметил несколько участков из невероятно примитивного строительного материала называвшегося цементом .

В течение веков, конечно же, оригинальная конструкция амфитеатра время от времени подвергалась перестройке и реставрации. В определенном смысле, в этом месте было что-то мистическое. От исходного стадиона мало что осталось, если не считать самого пространства. Компоненты и материалы, поддерживающие большой пузырь пустого пространства, оказавшийся сильно ниже современного уровня поверхности города, по ходу тысячелетия время от времени менялись. Но пустота оставалась на месте, как будто духи людей приходивших сюда — большинство из которых уже были позабытыми призраками — охраняли её от посягательств города.

Сюда в течение столетий приходили отверженные Чикаго, снова и снова, чтобы высказать свои жалобы и недовольство. А в основном, как подозревал Антон, просто чтобы окинуть взглядом единственное место Старых Кварталов, которое не было кривым и тесным. Единственное место, где роившиеся в городском гетто массы могли на самом деле взглянуть на себя и увидеть своё число.

Невероятное число, сказать по правде. Учитывая, что митинг организован был буквально мгновенно, размер толпы его потряс. Антон понятия не имел, сколько людей набилось в амфитеатр, но был уверен, что их число измерялось десятками тысяч.

И все они, в данный момент, одобрительно взревели заключительному лозунгу оратора. Антон поморщился как от звукового удара, так и от содержания самого лозунга.

Самоопределение! Ха ! Он на несколько секунд позволил себе насладится мрачной картиной того, как этот принцип мог быть применен печально знаменитыми своей сварливостью и индивидуализмом горцами времен его юности. Каждый холм — королевство, каждая пустошь — государство !

Полная чушь. Корона сплачивает нацию, вот и всё. В противном случае — хаос.

Но он отставил размышления. Кэти поднялась с кресла и направилась к подиуму характерной отрывистой походкой высоко понимая ноги. Она напомнила Антону молодую беговую лошадь, прогарцевавшую к стартовым воротам.

Он взял себя в руки. “Ну и ладно, — подумал Антон, — всё к лучшему, что я услышу, как она лепечет ерунду. Пусть развеется эта идиотская влюбленность”.

Благодаря военной подготовке он распознал неприметную, но мощную охрану, оберегавшую графиню Тор. Антон немедленно узнал Исаака, стоящего у подножия кафедры оратора. “Дворецкий” Кэти — на самом деле бывший старшим из её телохранителей — стоял к ней спиной. Внимание его было обращено исключительно на толпу, толкавшуюся возле подиума. За секунды Антон засек ещё нескольких человек, ведших себя аналогично. Ни одного из них он не узнал, однако знал, что все они либо члены Одюбон Баллрум, либо одной из других организаций бывших мезанских рабов, находившихся в союзе с Баллрум.

Этот вид заставил его немного расслабиться. Генетические рабы, вырвавшиеся из-под власти “Рабсилы” и добравшиеся до Петли, по стандартам общества Лиги были низшими из низших. При всём официальном эгалитаризме Лиги, на подвергшихся генетическим манипуляциям людях здесь лежало пятно. Между собой их зачастую называли недочеловеками .

Прочие иммигранты в Старых Кварталах — составлявшие, естественно, значительно большую часть их населения, чем бывшие мезанцы — ни в коем разе не были свободны от этого слепого предрассудка. На самом деле, некоторые из них выражали его более открыто и более грубо чем кто-либо из благовоспитанных представителей высшего общества. Но если эти иммигранты и разделяли общее отношение к бывшим рабам, как к низшим из низших, они также понимали — из личного и временами болезненного опыта — что у этого есть и следствие.

Жесткие из жестких . Не все удары, розданные Джереми Эксом и его товарищами, достались богатым и могущественным. Было время, однажды, и не так уж много лет тому назад, когда бывшим мезанским рабам приходилось боятся погромов и линчевания в Старых Кварталах. Одюбон Баллрум положила этому конец с той жестокостью, которую они сочли необходимой.

Кэти поднялась на подиум и начала речь. Её слова, усиленные электронными устройствами вмонтированными в кафедру, немедленно заставили затихнуть весь амфитеатр.

Антон был впечатлён. Иммигранты, жившие в Петле, собрались с десятков так называемых “миров-протекторатов” Солнечной Лиги. Большинство из них придерживались общего принципа солидарности угнетенных, но это единство было расколото — достаточно часто раздроблено — множеством политических различий и культурных разногласий. Никто не пытался заглушить предыдущего оратора, представлявшего ту или иную из различных группировок, согласившихся поддержать митинг. Но никто и не считал своим долгом соблюдать тишину и слушать. Кэти была первым оратором, который безраздельно завладел вниманием огромной толпы.

По правде сказать, Антон был не просто впечатлён — он был немного потрясён. Он знал, абстрактно, что у Кэти доставало авторитета, чтобы созвать подобный митинг без предварительного объявления. Во всяком случае так заявил Джереми Экс, когда они в кафе составляли планы спасения Хелен. Но видеть проявление этого авторитета на практике было совершенно другим делом.

“Как она это делает? — удивился он. — Она даже не из Лиги, тем более не из одного из протекторатов. Во имя Господа, эта женщина иностранный аристократ!”

Кэт приступила к речи, и Антон начал понимать. Медленно и, конечно, с неохотой — за исключением той его части, которая осознала, с углубляющимся потрясением, что эта нелепая влюбленность не собирается развеиваться.

Отчасти, пришел он к выводу, дело было именно в том , что она была мантикорской аристократкой. Хотя Звездное Королевство несомненно славилось высокомерием и снобизмом у неимоверного населения Солнечной Лиги, славилось оно также — по крайней мере до определенной степени — тем, что живет придерживаясь заявленных норм. Чего, в этом отношении, нельзя было сказать об официально приверженных равноправию нормах самой Лиги. Высшее общество солли и довольный средний класс Центральных Миров могли сколько угодно болтать о демократии и равенстве и насмехаться над “реакционным полуфеодализмом” Звездного Королевства. Иммигранты, набившиеся в амфитеатр, знали правду.

В отдаленных протекторатах из которых они приехали — скорее сбежали — железный кулак солли не прятался в бархатной перчатке. Протекторатами правила многочисленная бюрократия Лиги, чьё исконное безразличие сочеталось с алчностью гигантских коммерческих предприятий. Если ни один из протекторатов и не был в точности адской дырой, современным эквивалентом Конго короля Леопольда из древней легенды, у них имелось тесное сходство с тем, что когда-то называли “банановыми республиками” и “корпоративными городками”. Многие из предыдущих ораторов называли это неоколониализмом , и даже Антон не мог не согласится с такой характеристикой.

Ничего подобного в Звездном Королевстве не было. Сам Антон, как грифонский горец, мог свидетельствовать в этом. Конфликт между йоменами и аристократами на Грифоне был самым близким из всего происходившего в Звездном Королевстве к открытой классовой войне. И конфликт этот бледнел на фоне испытанного этими иммигрантами.

Но главное дело, как он понял по мере продолжения речи Кэти, было в самой женщине. Антон ожидал еще одного лицемерного выступления, вроде тех, что предшествовали речи Кэти, когда оратор использует затасканные лозунги и выкрикивает фразы, которые при всей зажигательности терминологии являются столь же банальными и лишенными смысла, как и у любого из политиков. Что он услышал вместо того, было спокойным, содержательным изложением логики генетического рабства и каким образом это подрывает все и каждую возможности добиться свободы для людей. Говоря своим хриплым, пронзительным контральто — не используя, как он отметил не без улыбки, каких-либо ругательств, сдабривавших обычно её речь — Кэти привела аргументы, предлагаемые мезанцами и их апологетами и начала их тщательное препарирование.

При том, что её собственная мотивация явно основывалась просто на морали, Кэти не стала к этому апеллировать. Вместо того, столь же хладнокровно, как какой-нибудь последователь Макиавелли, приверженный Realpolitik , она исследовала логику рабовладения — особенно рабовладения основанного на генетической дифференциации. В её речи приводилось множество примеров из истории человечества, многие из которых относились к древним временам, когда планета, на которой она ныне находилась, была единственным местом обитания человеческой расы. Снова и снова она цитировала слова таких легендарных мыслителей, как Дуглас и Линкольн, демонстрируя, что в логика генетического рабства ничуть не нова во вселенной.

Два момента особо впечатлили Антона. Первым было то, что Кэти, очевидно, как и многие изгнанники до неё, воспользовалась долгими годами изоляции, посвятив себя тщательному и исчерпывающему изучению предмета. Умозрительно Антон был в курсе, что даже профессиональные ученые считали графиню Тор одним из авторитетов в вопросе о “генетически обусловленном порабощении”. Теперь он мог собственными глазами видеть доказательство этого, и отреагировал с традиционным уважением грифонского горца к подлинному знатоку. Мантикорские аристократы из либеральной и прогрессивной партий, с которыми Антон сталкивался в прошлом, вызывали у него отторжение в том числе и из-за легкомысленного и бессистемного знания предмета, о котором они столь вольно брались рассуждать. Его мнением о них было “ленивые дилетанты”. Мнение его бывшей жены Хелен было куда жестче, при том, что она считала себя своего рода прогрессистом. В женщине, стоявшей на подиуме, не было и капли подобного дилетантизма.

Вторым моментом была направленность её речи. Хотя Кэти и сосредоточилась на плачевной судьбе мезанских рабов, слова её были адресованы не им, но большинству аудитории — которое составляли не мезанцы. Основным моментом её тезисов — на самом деле стержнем, на который они были нанизаны — была попытка продемонстрировать, что любые колебания в вопросе о генетическом рабстве у любого политического движения, добивающегося справедливости для собственных членов, безусловно подрывают их собственное дело.

Не прошло и десяти минут её речи, как Антон обнаружил, что наклонился вперед и внимательно слушает. Часть его сознания, конечно же, не обращала внимания на её слова. В каком-то смысле весь митинг, и речь Кэти в том числе, был гигантским отвлекающим маневром, предназначенным прикрыть попытку освобождения его дочери. Но эта часть в настоящий момент хранила молчание, просто ожидая со стоическим терпением грифонских гор. Прочее же сознание, почти против его собственной воли, наслаждалось живым юмором и плавно разворачивающейся логикой женщины, которую он слушал.

Поэтому, почувствовав легкое касание за локоть, оторвался он практически — не вполне — с сожалением.

Антон повернул голову. Одна из соратниц Джереми наклонилась к нему. Он узнал молодую женщину, хотя и не знал её имени.

— Пора, — сказала она.

Антон и Роберт Тай немедленно поднялись и последовали за ней к выходу из амфитеатра. Одетые типично для большинства иммигрантов Старых Кварталов, они не привлекли своим уходом ничьего внимания.

— Далеко? — спросил Антон, как только они вышли из амфитеатра и их больше никто не мог услышать.

Женщина улыбнулась почти с сожалением.

— Не поверите. Около полутора километров. Они где-то в Артинстьюте.

Глаза Тая расширились.

— Я думал это легенда, — запротестовал он.

— Нет. Он существует, это точно. Но вот уж глубоко!.. — Она оборвала себя и мотнула головой. — Никогда там не была. И, вообще-то, не знаю никого, кто был бы.

Антон нахмурился.

— Но вы уверены, что Хелен там?

В этот момент они двигались быстро, почти бежали вниз по длинному пандусу. Женщина бросила через плечо:

— Думаю да. Джереми нисколько не выглядел сомневающимся.

Антона это не вполне успокоило. Видев Джереми Экса, он подозревал, что этот человек никогда “не выглядел сомневающимся” относительно чего угодно. Можно было только надеяться, что эта уверенность была оправдана.

А теперь они действительно бежали и Антон выбросил из головы всё, кроме своей цели.

Хелен

Когда Хелен проснулась, первое что она увидела — это голубой отблеск. Он сверкал откуда-то сверху дальней от нар, на которых она отдыхала, стены. “Стена” скорее представляла собой кучу обломков, по-видимому обвалившихся сквозь какую-то дыру. Как будто одна стена — Хелен всё ещё могла видеть остатки того, что должно было быть древней конструкцией — была засыпана за столетия в результате разрушения остальных. Отблеск, казалось, шёл от куска этой самой древней стены, от неровного осколка.

Голубой . Как будто светящийся собственным светом. Хелен, заинтригованная, уставилась на него.

Когда она наконец поняла, что это такое, она села едва не подскочив. Это солнечный свет! Проникающий сюда каким-то образом !

Рядом с ней пошевелилась Берри. Девочка явно уже не спала. Берри проследила взгляд Хелен и улыбнулась.

— Оно такое особенное, это место, — прошептала она. — Сюда проникает свет — на такую глубину! — приходя откуда-то сверху. Должно быть щели или что-то такое, идущие отсюда и до поверхности.

Девочки уставились на голубой отблеск.

— Это Окна, — прошептала Берри. — Я знаю это. Окна Шкаула, о которых все говорят, но никто не знает где они. Я нашла это — мы с Ларсом.

Хелен никогда не слышала об “Окнах Шкаула”. Она хотела было спросить Берри что это такое, как ей в голову пришла другая мысль. Она огляделась. Затем, убедившись, что каверна в которой она находится слишком слабо освещена, чтобы видеть дальше чем на метр-другой, прислушалась.

— Как долго я спала? — поинтересовалась она голосом, в котором пробивалась тревога. — И где Ларс?

—Казалось, что ты будешь спать вечно. Ты, должно быть, действительно устала.

Берри пододвинулась ближе.

— Ларс сказал, что пойдет убедиться, что мы не оставили следов. Он взял с собой светильник. — Она нахмурилась и приподняла голову. — Но он ушел уже давно, если задуматься. Интересно…

Хелен зашарила под одеялом в поисках второго светильника. Найдя его, она поднялась и направилась к лестницам.

— Оставайся здесь, — скомандовала она. — Я его найду.

* * *

Но вместо того её нашел Ларс. И вернул страх.

— Люди идут, — прошипел он. — С оружием.

Пораженная, Хелен подняла глаза. До того она смотрела в пол, выискивая путь между обломками, загромождавшими то, что когда-то по-видимому было широким коридором. Из угла в шести метрах впереди и слева Ларс помигал её светильником, обозначив место, где он прятался.

Хелен погасила собственный светильник и направилась к нему, так быстро, как только могла в темноте.

— Кто они? — прошептала она.

— В большинстве Кощеи, — последовал ответ. — Где-то дюжина, может больше. Но ведут их другие. Я не знаю кто они такие, но выглядят они по-настоящему пугающе. У одного из них какое-то устройство.

Хелен была рядом с ним, положив руку на плечо мальчика. Она могла ощущать дрожь, сотрясавшую его щуплое тело.

— Думаю, они с его помощью выслеживают нас, Хелен, — добавил он голосом, полным страха. — По запаху, наверное. Или ещё как.

Хелен тоже поёжилась от страха. Она знала о существовании подобных устройств, поскольку ей о них говорил отец. Но они были очень дороги.

Что означало…

Хелен не хотела думать о том, что бы это означало. В любом случае это было плохой новостью.

— Как они близко? — прошептала она.

— Уже недалеко. Я заметил их некоторое время назад. После чего держался впереди них, в надежде, что они идут куда-то в другое место. Это было просто, поскольку у них полно фонарей и они не бояться ими пользоваться.

Страх в его голосе стал сильнее. Для беспризорника вроде Ларса кто-то идущий по темным пещерам нижних уровней Петли не беспокоясь, кто может его заметить, автоматически воспринимался угрозой. Самонадеянность признак силы.

— Оставайся здесь, — прошептала она.

Мгновением спустя, отрегулировав светильник на минимальную мощность, Хелен направилась вперед во тьму. Мягкого свечения, испускаемого светильником, хватало только чтобы осветить поверхность непосредственно у неё под ногами, не больше. Приближавшегося врага — а в том, что это и есть её враги, она вовсе не сомневалась — она искала используя уши и нос.

* * *

Нашла их она двумя минутами спустя. И испытала худшее в жизни отчаянье. От этих не убежать.

Может быть от Кощеев. Но не от тех пятерых, что идут впереди.

Из своего укрытия, заглянув за угол очередного из бесконечной череды коридоров, из которых, похоже, состояло это место, Хелен изучила приближавшихся преследователей. Кощеям, державшимся позади, выступающим чванливо и важно, точь-в-точь как ей запомнилось, она уделила не больше мгновения. Всё остальное время она посвятила пятерым шедшим впереди.

Одеты они были в гражданское, но Хелен немедленно распознала в них тренированных профессионалов. Всю свою жизнь она провела как отпрыск военных. Всё в этих четверых мужчинах и одной женщине вопило: солдаты . Это было очевидно по тому, как они выдерживали строй, по тому, как держали оружие, по всему…

Хевы ! Её охватила непрошеная мысль. Смысла находится здесь военному подразделению хевов не было, но Хелен не усомнилась в логике. Хевы были её врагами. Хевы убили её мать. Кто же ещё — чьи ещё солдаты ? — могут искать её? Она слишком плохо разбиралась в политике, чтобы понимать нелогичность союза между хевами и Кощеями. Враги есть враги, вот и всё. Такова основа политической логики горцев, и так было всё время существования человечества. Хелен родилась в военном госпитале на громадной орбитальной верфи называемой “Гефестом”, и только изредка бывала на Грифоне. Неважно. Она была дочерью своего отца. Горянкой.

Она сосредоточилась на двоих хевах, идущих в авангарде. Очевидно лидерах. Идущий слева во всём выглядел ветераном. Он изучал зажатое в руке устройство склонившись над ним, его узкое лицо было напряжено в сосредоточенности.

Взгляд Хелен переместился на человека, стоящего рядом с ним. Офицер, поняла она, командир. Она не была уверена — сложно сказать с учетом пролонга — но её показалось, что он был в действительности настолько молод, как говорило его лицо.

Его молодость её не утешила. Она видела, как ветеран кивнул головой, словно опуская топор на бревно, и видела как шевельнулись его губы. Юный офицер поднял глаза и взглянул прямо на неё, с расстояния не больше двадцати метров.

Он не мог видеть Хелен в темноте, а она могла четко его видеть. В его сухощавом лице не было ничего мягкого и детского; ничего мальчишеского не было в его жилистом теле. Она видела, как напряглись его скулы, и мрачный огонек, казалось блеснувший у него в глазах. Это было лицо юного фанатика, она знала это, который только что пришел к окончательному решению. Безжалостному и беспощадному, каковым только юность может быть. В это мгновение Хелен поняла его истинную цель.

Это было лицо убийцы, а не похитителя.

* * *

И поэтому, в конце концов, Хелен отдалась памяти её матери. Хелен Зилвицкая вернулась к жизни, возродившись в дочери, получившей её имя. Продолжая наблюдение Хелен не думала о собственной неизбежной смерти. В том, что враги поймают и убьют её, она не сомневалась ни на секунду. Но, возможно, если она сделает свое дело и уведет их в сторону, прежде чем её настигнут, монстры удовлетворятся только ей. И не станут дальше искать во тьме её собственных новообретённых детей.

Виктор

— Почти на месте, — сказал гражданин сержант Фаллон. — Она не может быть дальше чем в сотне метров. И те, кто бы там ни был с ней. Дети, полагаю, судя по показаниям. Я бы сказал мальчик и девочка. Её возраста или моложе.

Виктор поднял голову и взглянул в широкое отверстие, неясно видневшееся впереди. Комната, в которой они находились, при всех своих размерах, была похожа на полуобвалившийся древний склеп. Она была неплохо освещена их фонарями, древний проход, ведущий вперед, всё ещё был погружён во тьму.

Он колебался не больше секунды или двух. С приходом решения челюсти его напряглись.

Здесь. Сейчас.

Виктор приподнял дробовик. За исключением одной из Кощеев у Виктора был единственный на всю компанию дробовик. Остальные были вооружены пульсерами. Настолько естественно, насколько сумел, он взглянул через плечо на солдат и Кощеев следующих за ним. Быстро, легко — офицер, последний раз проверяющий своё войско, прежде чем повести их в битву. Он отметил Кощея, державшую дробовик, и запомнил её местонахождение.

— Мы с гражданином сержантом Фаллоном пойдем первыми, — сказал он. Его голос звучал очень хрипло, отдаваясь эхом в его собственных ушах. Услышав объявление оставшиеся трое солдат ГБ, похоже, немного расслабились. Во всяком случае Виктор на это надеялся.

Фаллон прочистил горло.

— Если позволите сказать, сэр, думаю…

Что он думал осталось неизвестным. Виктор поднял дробовик и выстрелил. Он уже установил оружие на максимальное рассеивание. На таком коротком расстоянии — дуло едва не касалось груди Фаллона, когда Виктор нажал на спуск — поток трехмиллиметровых дротиков буквально разорвал его пополам. Ноги гражданина сержанта, всё еще соединенные тазом и нижней частью живота, плюхнулись наземь. Верхняя часть торса Фаллона сделала нелепый кувырок назад, разбрызгивая вокруг кровь. Стоявших возле него Кощеев заляпало содержимым кишечника.

Приклад ружья быстро и естественно прижался к плечу Виктора. Следующей он прикончил гражданку капрала Гаршез. Они с Фаллоном были единственными из присутствующих хевов, кто бывал в бою. Оставшиеся двое были обычными охранниками ГБ.

Пучок дротиков искромсал Гаршез. Виктор немедленно перевел прицел. В него попала Кощей, вооруженная вторым дробовиком. Женщина стояла, пораженная параличом. Казалось, она в полнейшем шоке. Одна из её рук, на самом-то деле, отпустила оружие и стирала останки Фаллона с лица. Мгновением позже её лицо и всё, начиная с грудины, разнесло в клочья.

Теперь ГБ. Быстро ! Он повернул дробовик обратно и прикончил двоих солдат, оставшихся от отделения Фаллона, одним выстрелом. Те успели только вытаращить глаза, прежде чем Виктор положил конец их существованию.

Виктор никогда не был в бою, но всегда серьезно относился к тренировкам. Он не ограничивался официально предписанным временем занятий в тире и на симуляторе. На самом деле он постоянно его превышал — что в основном забавляло прочих офицеров ГБ.

Он смутно слышал крики Кощеев. Но игнорировал их. Какая-то часть его сознания осознавала, что генетические “сверхчеловеки” начинают реагировать, начинают поднимать оружие, начинают…

Неважно. Виктор шагнул прямо в их гущу, стреляя снова и снова. В ближнем бою дробовик был самым смертоносным оружием, какое только можно вообразить. Это оружие не столько убивало людей, сколько разрывало на части. За секунды подземная пещера превратилась в подобие Ада. Растерянность и хаос, кровь, мозги и куски тел разбросанные повсюду, дико мечущиеся лучи ручных фонарей, освещающие происходящее подобно стробоскопу.

Абстрактно Виктор понимал своё преимущество — запланировал его. Несмотря на недостаток реального боевого опыта, он готовился к этому. На самом-то деле провел многие часы, обдумывая каждый шаг и втихаря тренируясь на симуляторе последние два дня. Он ожидал того, что произошло, а Кощеи всё ещё были наполовину парализованы шоком.

И даже у тех, кто не были парализованы, столь неожиданно хлынувший в кровь адреналин сделал движения слишком резкими, слишком размашистыми. Если они умудрялись выстрелить, то промахивались по цели — или попадали в одного из своих. Вопли и крики превратили кошмарную сцену в чистый бедлам. Шума, в сочетании с бешено мечущимися лучами света, в сочетании с летающими повсюду жуткими брызгами человеческих останков, было достаточно, чтобы переполнить любое сознание, не подготовившееся к такому.

Виктор всё это игнорировал. Как методичный маньяк, он просто шел на них. Практически лицом к лицу с ними, окруженный их дергающимися телами. Дважды отбивал в сторону стволы оружия, чтобы выстрелить самому. Он ожидал немедленной смерти, но и это тоже игнорировал.

Он игнорировал всё, кроме потребности убивать врагов. Игнорировал даже план, на котором они с Кевином Ушером сошлись. Виктор Каша должен был только выпустить в Кощеев единственную очередь. Вполне достаточную, чтобы рассеять их и привести в замешательство, чтобы бойцам Баллрума было легко разобрать цели, пока Виктор будет спасаться.

Поступать по другому было сумасшествием. Хоть Кощеи и не были тренированными солдатами, но всё-таки все они были генетически кондиционированными воинами с превосходными рефлексами и высокомерие их только отражало заложенное в ДНК. “Оставаться на месте — самоубийство, парень, — сказал ему Кевин. — Просто разгони их и беги. Ищи девчонку. Об остальном позаботится Баллрум”.

Но Виктор Каша был вооруженной дланью Революции, а не палачом. Защитником угнетенных, а не убийцей, прячущимся в засаде. Так он думал о себе, и так оно и было.

Мальчик внутри мужчины восстал, мужчина потребовал вернуть ему форму, которую он думал что носит. Говорите что хотите, думайте что хотите.

Офицер Революции. Усмехнись и пошли всё к чёрту!

Виктор ворвался в толпу Кощеев стреляя неумолимо, используя современный дробовик в ближнем бою, как пришедший в неистовство норманн мог использовать свой топор. Снова и снова и снова, как его учили все годы, прошедшие с тех пор, как он вышел из трущоб, чтобы сражаться за свой народ. Он не пытался найти укрытие, не пытался уклониться от ответного огня. Даже не понимая, что незамутненная ярость его атаки была ему лучшей защитой.

Но Виктор больше не думал о тактике. Как берсерк, он был готов встретить врагов нагишом. Красный Террор против Белого Террора, в открытую, на поле битвы. Как ему и обещали .

Он сам этого добьётся . Усмехнись и пошли всё к чёрту!

Выстрелы находили и находили и находили свою цель. Мальчишка из грязных трущоб размазывал сверхчеловеков по стенам; преданный юноша дал выход ужасному возмездию бога войны; а офицер Революции нашёл истину в собственном предательстве.

Усмехнись и пошли всё к чёрту!

Джереми

— Чокнутый пацан! — прошипел Джереми. Он с товарищами следовал за Виктором и его предполагаемыми палачами. Сейчас они прятались в тенях в задней части помещения. Джереми чувствовал, что его соратники по Баллрум поднимают пульсеры. Они целились в толпу вопящих Кощеев, мечущуюся в центре зала. Но возможности выстрелить не задев Виктора не было. Он находился прямо посреди Кощеев.

Того, во всяком случае, что от них осталось. Половина Кощеев уже лежала, разорванные в клочья смертоносно сумасшедшим Каша.

Смертоносным, да, и сумасшедшим притом. Но Джереми Экса достаточно часто обвиняли в том же самом. И были случаи, сказать по правде, когда он сам считал это обвинение пришедшимся не в бровь, а в глаз.

Вот как сейчас.

— Не стрелять! — крикнул он своим товарищам.

С ловкостью акробата, каковым он пришел в этот мир, Джереми перемахнул обломки и мягко приземлился на ноги. Затем, скакнув вперед как шут, он вскинул пистолеты, бывшие его любимым оружием. По одному в каждой руке, как подобало его собственной версии дворцового шута. Радостно прозвучал боевой клич Баллрум.

— Потанцуем?

Кощеи, сумевшие выжить под огнем Каша, только успели заметить скачущего скомороха, прежде чем погибнуть. Шут там или нет, Джереми Экс был по всей вероятности ещё и самым смертоносным из живущих пистолеро. Выстрелы следовали как движения пальцев мастера-пианиста, бегающих по клавишам в финале концерта столь же легко и безошибочно, сколь оглушительны извлекаемые ими звуки. Единственные звуки издавали летящие и попадающие в свою цель дротики. Не было никаких криков, никаких стонов, никаких звуков боли. Каждый выстрел нес мгновенную смерть, и продолжались они не больше нескольких секунд.

Ни один из Кощеев не сумел хотя бы выстрелить в Джереми. Единственный опасный для него момент наступил в самом конце, когда последний Кощей упал наземь. Тело в одну сторону, голова в другую. Выстрел Джереми разорвал ему шею.

Тут Джереми обнаружил, что смотрит прямо в дуло дробовика Каша. Джереми оставался единственным, кто всё ещё стоял на ногах, и юный офицер ГБ, естественно, тут же навел на него смертоносное оружие.

Последовал напряженное мгновение. Юное лицо Каша походило на лицо призрака. Бледное, напряженное, безэмоциональное. Даже его глаза казалось были пусты.

Но мгновение прошло, дуло ружья отвернулось, и Джереми мысленно возблагодарил тренировки .

К тому моменту, как в зал вошли товарищи Джереми, всё было кончено. Неподвижность и тишина. Виктор Каша медленно опустил дробовик. Ещё медленнее, как в тумане, он принялся ощупывать себя. Похоже в изумлении, что остался в живых.

— Легко отделался, — пробормотал Джереми. Фонари, оброненные умирающими Кощеями, светили в случайных направлениях, туда и сюда. Он повел головой, проверяя разбросанные по помещению трупы. Древний каменный зал стал склепом, наполненным кровью и разрушением. Неся собственные фонари, бойцы Баллрума разошлись и начали медленно обходить человеческие останки в поисках выживших.

Они нашли одного ещё живого. Последнее, что тот увидел, был язык его палача.

Затем снова опустилась тишина.

Джереми краем глаза засек движение. Повернулся, поднимая пистолет, но тут же опустил его. Его сверхъестественные рефлексы, рефлексы как тела, так и разума, опознали источник движения. Капитан и учитель боевых искусств медленно вышли на свет.

Тишина была нарушена возгласом, пришедшим из темноты.

— Папа!

Снова движение. Девочка бегущая со всех ног. Бегущая по месту бойни, как будто это была лужайка; скачущая по руинам так легко, как будто это трава.

— Папа! Папа! Папа! Папа!

— Странное же место, этот наш мир, — задумчиво произнес Джереми и улыбнулся стоящему рядом товарищу. — Как ты думаешь?

Дональд Экс выглядел гораздо солиднее, как и подобало такому крупному созданию. Когда-то он был F-67d/8455-2/5, созданным для тяжелых работ.

— Я не знаю, — буркнул Дональд, оглядывая сцену с бесстрастным удовлетворением.

— Мастер Тай! Мастер Тай!

— По мне, так вполне нормальное.

Дочь врезалась в отца, как самонаводящаяся ракета. Джереми поёжился.

— Хорошо, что он золотой медалист. А то она бы его наверняка уложила.

Взгляд его переместился на молодого человека, стоящего в одиночестве посреди лужи крови и баюкающего в руках дробовик. Теперь в его лице не было ничего, кроме невинности и заинтересованности.

— Странное, — настойчиво повторил Джереми. — Галахад не должен быть палачом.

Раф

Первое, что он осознал приходя в сознание, был голос. Все остальное было бессмыслицей. Какая-то его часть осознавала, что глаза у него открыты. Но та часть, что должна была видеть , этого не делала.

Был только голос.

Твой план замечательно сработал, Раф. Восхитительно! Тебя провозгласят Героем Революции. Тайно, конечно же. Точно так же, как было со мной.

Странно, но первый конкретный кусочек вернувшейся информации был именем. Он почувствовал, как струйка эмоций возвращается в наполнявшую его пустоту. Он ненавидел, когда его называли “Раф”. Не переносил даже обращения Рафаэль.

Все это знают! Но в мысли было больше угрюмости, чем гнева. Надутых губ обиженного ребенка.

Да, это, черт побери, была практически самая совершенная операция, из всего что я когда-либо видел. Я позабочусь, чтобы это было в моем рапорте, дополняющем рапорт Жиронда.

Имя “Жиронд” также вызвало отклик. Жиронд был гражданином майором подразделения ГБ на Земле. Одним из его собственных подчиненных. Но, однако, не из внутреннего круга. Жиронд вышел из оперативников; вовсе не его тип.

Ты будешь рад узнать, что во время облавы Баллрум в Петле, похоже, Кощеи практически полностью, черт побери, уничтожены. Боже, это было гениальным ходом с твоей стороны!

Слово “Боже” не должно было употребляться. Он это помнил. И ещё помнил, что присматривать за этим было возложено на него.

Учитывая неразбериху вызванную митингом на Солдатском Поле — всех этих людей, запрудивших улицы и переулки — и их собственные попытки поймать девчонку, все Кощеи повылезали из своих укрытий. Ну… Без сомнения кто-то остался. Не много.

В последовавшем звуке он распознал смех. Нет, скорее сухой смешок. Очень сухой. Очень холодный. Затем были ещё звуки. Он смутно понял, что кто-то отодвинул кресло и поднялся из него.

О, да. Ты — гений, Раф. Как ты и планировал, Баллрум за один день уничтожил Кощеев. И девчонка в безопасности, естественно, так что ты вытащил нас из этого дерьма. Можешь себе представить? До чего хладнокровны ублюдки из “Рабсилы”! Пытались подставить нас, сочтя, что после прибытия Парнелла кто угодно поверит чему угодно о хевах.

Это звук шагов, понял он. А затем, внезапно, понял, что видит человека. Его зрительные нервы работали всё это время, но что-то должно быть включилось в мозгу. До того он смотрел, но не видел.

Он прибывает сегодня, знаешь ли. Сразу после того, как мезанцы, готовящиеся к покушению, будут арестованы предупрежденными нами солли. Предупрежденными тобой, следовало бы сказать. Отдадим должное, где следует.

Ещё один резкий, сухой смешок. Он помнил этот смех. Помнил насколько ненавидел его. Помнил, даже, насколько он ненавидел человека, имевшего такую манеру смеяться.

Но не мог вспомнить имя этого человека. Странно. Раздражающе.

Его сознание птицей поскакало в этом направлении. Раздражение — это эмоция. Он начал вспоминать эмоции.

Человек, который смеялся, — выглядевший очень большим, особенно стоя в центре комнаты и смотря на него сверху вниз — рассмеялся снова. Когда он заговорил, его слова пришли как слова, а не как мысли.

— Конечно, орда репортеров, ожидающих в порту его прибытия, куда меньше, чем все ожидали. Нужно ли говорить, что их всё равно немало. Но половина репортеров солли находятся в Петле, освещая то, что они уже называют Второй Бойней Дня Святого Валентина[8]. Славный ход, Раф! Всё в твоем плане просто великолепно.

Ушер . Вот как его зовут.

Он помнил, насколько ненавидел эту ухмылку. Даже ещё сильнее, чем манеру этого человека смеяться.

— Да, великолепно. И после финального искусного хода, который… — Человек бросил взгляд на дверь. — … должен вот-вот произойти, ты войдешь в историю, как величайший оперативник всех времён.

Он под воздействием наркотика, пришло осознание. А с ним и ещё одно. Он знал, что это за наркотик. Не мог вспомнить его подлинное название, но знал, что его называют “наркотик зомби”. Его легко было применить как аэрозоль. Он помнил, что подумал, что воздух в его кабинете чересчур спертый, и собирался серьезно поговорить с уборщиками. Наркотик этот был совершенно нелегален. И не только из-за производимого эффекта, но и из-за того, что не оставлял следов в мертвом теле. Наркотик очень быстро разлагался в отсутствии насыщенной кислородом крови.

Прозвучал стук в дверь. Очень быстрый, очень торопливый. Он услышал другой голос, говоривший сквозь дверь. Очень быстро, очень торопливо.

— Давай! Они вот-вот взорвут входную дверь!

Прозвучали удаляющиеся шаги.

И снова эта ненавистная ухмылка.

— Ну, вот и оно, Раф. Пришел кульминационный момент твоей карьеры. Как ты и предвидел, “Рабсила” приберегла настоящих профи для атаки на посольство. Вот и они, рвутся внутрь. Конечно же, Бергрена мы уже вывели, так что идут они прямо на бойню. Как ты и запланировал.

Мгновением спустя здоровенные мощные руки подняли его, как марионетку. Оказавшись на ногах, он увидел выстроившихся у дальней стены морпехов. Всех в боевой броне и с пульсерами наготове.

— Как же, черт подери, жалко, что ты настоял на том, чтобы лично возглавить засаду, вместо того, чтобы оставить это профессиональным солдатам. Но ты всегда в глубине души был полевым агентом. Верно, Раф?

Его подтолкнули к двери. Ушер что-то вложил ему в руку. Пистолет, понял он и начал вспоминать, как его использовать.

Усилие высвободило его первую четкую мысль.

— Не называй меня Рафом!

Здание внезапно вздрогнуло от громкого взрыва и затем, спустя доли секунды, от ударов обломков в стены. Сотрясение высвободило часть воспоминаний.

Это то, что я и планировал. За исключением…

Ушер одной рукой открывал дверь, а другой удерживал…

Дюркхейм! Моя фамилия Дюркхейм! Гражданин генерал Дюркхейм!

Он слышал, как профессионалы “Рабсилы” врываются в громадный вестибюль посольства. Он мог видеть вестибюль сквозь открывающуюся дверь.

Здесь не должно было быть никого, кроме Бергрена и отделения морской пехоты. Зеленых новичков.

Здоровенная рука, державшая его за шиворот напряглась. Он мог ощутить напряжение могучих мускулов, готовых швырнуть его вперед.

— Не называй меня Рафом!

— Герой Революции! Посмертно, конечно же.

Он влетел в вестибюль оставшись на ногах и споткнулся. Уставился на профессионалов “Рабсилы” поднимающих свои пульсеры. Называйте их наёмными громилами, если хотите, они всё равно останутся тренированными солдатами. Бывшими коммандос. С мгновенной реакцией.

Он всё ещё пытался вспомнить, как использовать пистолет, когда шквал дротиков разорвал его в клочья.

Эпилог

Адмирал и посол

Сидя за столом, адмирал Эдвин Юнг впился взглядом в капитана, вытянувшегося перед ним по стойке смирно.

— Ты — труп, Зилвицкий, — прорычал адмирал и взмахнул зажатой в руке картой памяти. — Видишь это? Это мой рапорт главному военному прокурору.

Юнг положил карту на стол изысканным и аккуратным жестом, в котором проступало мрачное удовлетворение.

— Труп — вонючий труп . Если повезет, тебя просто вышвырнут со службы. Я лично ожидаю десятилетнего заключения.

Стоящий у окна заложив руки за спину посол Хендрикс добавил от себя:

— Из-за своих самовольных и безответственных поступков, капитан Зилвицкий, вы умудрились наполовину разрушить то, что должно было стать величайшим из когда-либо достигнутых нами пропагандистских триумфов в Солнечной Лиге. — Посол мрачно уставился вниз, на переполненные улицы и переходы, расположенные почти в двух километрах ниже. — Естественно, в конечном счете взрыв произойдет. И Парнелл будет давать показания Комиссии по правам человека солли в течении нескольких месяцев. Но всё-таки…

Он повернулся, добавив свой свирепый взгляд ко взгляду адмирала. Коренастый офицер, являвшийся объектом столь горячего внимания не выглядел особенно смущенным. Лицо Зилвицкого было лишено всякого выражения.

— Всё-таки ! — Хендрикс набрал воздуха. — Мы должны были начать всё это дело под фанфары. А вместо того… — Он сердито махнул рукой в сторону окна.

Юнг наклонился в кресле вперед и постучал по карте памяти.

— Вместо того, все вокруг говорят о так называемой Войне Хевов с “Рабсилой”. Кто захочет смотреть как даются свидетельские показания, когда в новостях показывают полуразрушенное посольство хевов и совершенно разрушенную штаб-квартиру “Рабсилы”? — Адмирал фыркнул. — Не говоря уже о так называемой — последовавшие слова он прошипел — “драме” отмщения мезанских рабов. Потеряв большинство профи “Рабсила” оказалась легкой мишенью. Особенно при том, что этот террорист Джереми Экс на свободе. Боже, они там никого в живых не оставили.

Впервые с тех пор, как он зашел в кабинет адмирала, капитан Зилвицкий заговорил.

— Никто из секретарей, работавших в штаб-квартире “Рабсилы”, не получил и царапины. Ваша светлость.

Взгляды были горячими, очень горячими. Но, всё равно, капитан воспринимал их с безразличием.

— Труп — вонючий труп, — делая ударение на каждом слове повторил Юнг, выпрямился и отрывисто произнес:

— Вы освобождаетесь от своих обязанностей и вам предписано явится непосредственно в Штаб Флота в Звездном Королевстве чтобы дать отчет в своих действиях. Технически вы не находитесь под арестом, но это всего лишь формальность. Вы будете находится в своем жилище, пока следующий курьер не будет готов к отправлению. Тем временем…

— Я отправляюсь немедленно, ваша светлость. Всё уже устроено.

Адмирал заткнулся, уставившись на Зилвицкого.

В этот момент секретарь адмирала засунул в дверь голову. Юнг преднамеренно оставил её открытой, чтобы все могли слышать, как он разбирается с Зилвицким.

Лицо секретаря отражало смесь озабоченности и недоумения.

— Прошу прощения, что прерываю вас, ваша светлость, но здесь леди Кэтрин Монтень и она настаивает на том, чтобы вы немедленно её приняли.

Адмирал нахмурился в полном замешательстве. Стоявший рядом посол вздрогнул от неожиданности.

— Монтень ? — переспросил он. — Какого черта нужно этой сумасшедшей?

Ответ последовал от самой сумасшедшей. Леди Кэтрин Монтень проскочила мимо секретаря в кабинет и одарила посла радостной улыбкой. Её бодрое крестьянское лицо несколько дисгармонировало с очень дорогими одеждами.

— Помилуйте, лорд Хендрикс! От пэров должно ожидать определенной вежливости. Во всяком случае наедине.

Она сняла абсурдно сложную шляпу, торчавшую у неё на голове и обмахнулась ею.

— Естественно, на публике вы вольны называть меня так, как вам будет угодно. — Её улыбка стала ещё радостнее. — Если припомнить, кажется однажды я в одной из своих речей назвала вас лошадиной задницей.

Улыбка переместилась на адмирала Юнга и стала однозначно сияющей.

— И я совершенно уверена, что публично заклеймила клан Юнгов как стадо свиней. О, и неоднократно! Хотя… — Улыбка приобрела извиняющийся оттенок. — Не могу припомнить, чтобы я когда-либо особо выделяла тебя, Эдди. Но заверяю, что исправлю это упущение при первой же возможности. Каковых у меня ожидается предостаточно, поскольку я планирую серию публичных выступлений сразу после возвращения.

На то, чтобы последние слова пробились сквозь возмущение посла и адмирала понадобилось время.

Хендрикс нахмурился.

— Возвращения? Возвращения куда ?

— В Звездное Королевство, естественно. Куда же ещё? Я ощущаю внезапное необоримое желание нанести визит на родину. На самом деле подумываю вернуться туда навсегда.

Она бросила взгляд на часы. Хронометр смотрелся скорее набором драгоценных камней, чем утилитарным объектом. И совершенно затмевал её тонкое запястье.

— Моя личная яхта отправляется через час.

Теперь улыбка была адресована капитану Зилвицкому. И к её сиянию добавилась теплота.

— Вы готовы, капитан?

Зилвицкий коротко кивнул.

— Думаю что да, леди Кэтрин. — Он взглянул на адмирала. — Полагаю, что адмирал закончил со мной. Его инструкции были абсолютно ясны и точны.

У Юнга отвалилась челюсть.

Плечи Зилвицкого дернулись в беглом пожатии.

— По видимому так. Тогда, с вашего позволения, ваши светлости, я отправляюсь выполнять отданные мне распоряжения. Немедленно.

Юнг всё никак не мог подобрать челюсть. С голосом совладал Хендрикс.

— Зилвицкий, ты с ума сошёл ? У тебя уже достаточно проблем! — Посол вытаращился на высокую, стройную аристократку. — Если ты вернешься на Мантикору в компании этой … этой…

— Пэра королевства , — подчеркнуто медленно произнесла леди Кэтрин. — Если вы не забыли.

Она больше не пыталась замаскировать презрение улыбкой.

— И — если вы не забыли — тем самым я обязана оказывать содействие вооруженным силам Её Величества когда это только возможно. Так гласит закон, лорд Хендрикс, даже если стадо свиней-Юнгов и ваш собственный поросячий выводок предпочитают для удобства это игнорировать.

Она положила свою узкую ладонь на плечо капитана. Учитывая, насколько низок и широк он был, они составили странно выглядевшую пару. Она была на добрых полтора десятка сантиметров выше него. Однако, почему-то, Зилвицкий не казался меньше по контрасту. Скорее казалось, что леди Кэтрин находится на орбите вокруг него.

— Итак… Я обязана проследить, чтобы капитан Зилвицкий как можно скорее предстал перед главным военным прокурором, чтобы ответить на предъявленные ему серьезные обвинения. И поскольку я в любом случае должна немедленно отправляться, из-за других неотложных обязанностей перед Короной, это было бы с моей стороны небрежением долгом пэра, если бы я не предоставила капитану возможность лететь со мной.

И снова потребовалось время, чтобы её слова дошли до них.

Адмирал Юнг наконец-то совладал с собой.

— Что за “другие” обязанности? — вопросил он.

Глаза леди Кэтрин несколько округлились.

— О, вы не слышали? Похоже, что системы самоуничтожения баз данных “Рабсилы” не сработали должным образом. Когда эти жестокие террористы из Баллрума обрушились на штаб-квартиру “Рабсилы”, им удалось восстановить большинство записей. Я получила копию от анонимного источника.

Она водрузила шляпу обратно на голову.

— У меня, конечно, не было времени полностью их изучить — настолько они обширны — но на то, чтобы понять, что эта информация должна быть как можно скорее доложена королеве не потребовалось больше минуты. Вы все знаете, насколько Елизавета ненавидит генетическое рабство. Она заявляла это публично — о, уж не упомню сколько раз! А наедине её мнение куда более взрывное. — Она печально покачала головой. — Она такая вспыльчивая. Временами я беспокоюсь о её здоровье.

Улыбка вернулась.

— Мы с Елизаветой, знаете ли, в детстве были друзьями. Я об этом не говорила? О, да. Очень близкими, когда-то. Естественно, наши отношения со временем из-за политических разногласий стали более натянутыми. Но я вполне уверена, что по такому поводу она захочет поговорить. И леди Харрингтон, конечно, тоже. Я с ней лично никогда не встречалась, но мой дворецкий Исаак её давний знакомый.

Адмирал и посол теперь выглядели совершенно сбитыми ею с толка. Улыбка стала шире.

— Вы не знали? Как странно, я думала все это знают. Исаак был одним из рабов, которых освободила леди Харрингтон — ну, тогда, конечно, она ещё не была пэром, просто одним из офицеров-простолюдинов — когда уничтожала базу “Рабсилы” на Казимире. Уверена, что она согласится принять его, чтобы получить запоздалую благодарность. Вместе с копией этих записей. Совершенно уверена.

Её ладонь сжала плечо капитана.

— Капитан?

— К вашим услугам, леди Кэтрин.

Мгновением спустя они вышли. Двое оставшиеся в комнате уставились друг на друга бледнеющими лицами.

— Записи ? — задушено пробормотал Хендрикс.

Адмирал не ответил. Он уже судорожно доставал коммуникатор. Следующие несколько минут, пока Хендрикс взволнованно расхаживал, Юнг просто сидел на месте и слушал, как глава юридического отдела объясняет ему, снова и снова, что у него нет ни законных оснований, ни — что ещё важнее на Земле — полицейских полномочий, чтобы арестовать мантикорского пэра, выполняющего свои обязанности перед королевой.

Виктор

Нагнувшись через перила на верхнем уровне и наблюдая за маленькой компанией, готовящейся внизу пройти в зону посадки, Виктор испытал смешанные чувства. На что, как ни печально признать, похоже обречен был как на обычное состояние. Он почти сожалел по оставшимся в прошлом простоте и отсутствии сомнений.

Почти. Не совсем.

Он услышал смешок. Большой человек, стоявший рядом с ним с приткнувшейся ему под мышку хорошенькой женщиной, прочитал — как обычно — его мысли. И от этого Виктор тоже почти устал.

Почти. Не совсем.

— Абсурд, верно? — задумчиво произнес Ушер. — Всё это непотребное богатство в руках одного человека? На деньги заплаченные за такую частную яхту можно было бы кормить небольшой город в течении года.

Виктор ничего не сказал. Уж этому-то он уже научился. Одно дело за раз . Он не хотел по новой выслушать ту лекцию.

— Что, как ты думаешь, он ей говорит? — спросил он.

Ушер перевел взгляд на девочку, которая внизу горячо обнимала маленького человека, провожавшего эту компанию.

— Ну, давай посмотрим. Он скорее всего прекратил ворчать на неё за использование Совы В Ночи. И скорее всего уже сказал ей, в каких школах попробовать позаниматься когда они вернутся на Мантикору. — Большая рука поднялась и потерла подбородок. — Так что на мой взгляд он просто говорит ей то, что ей действительно нужно. Идущее от сердца, скажем так.

Внизу объятье закончилось. Двигаясь резко, словно противопоставив потере новую цель, Хелен Зилвицкая повела всю компанию к воротам. Всего их было шестеро. Чуть позади шли её отец с леди Кэтрин и Исаак. Впереди, обняв за плечи своих новых брата и сестру, Хелен вела их к новой жизни. Мастер Тай остался позади, провожая их взглядом.

* * *

Ушер отвернулся от поручней.

— Вот и всё. Пойдем, Виктор. Пора нам с Джинни приучить тебя к новому пороку.

Виктор послушно последовал за ним. И даже не поморщился насмешке.

— Хороший парень, — пробормотал Ушер. — Тебе понравиться, я обещаю. А если тебя беспокоит элитизм, просто называй это плебейским словом. Кино .

Он наклонился, улыбаясь, к жене.

— С чего начнем, как думаешь?

— С “Касабланки”, — немедленно последовал ответ.

— Хороший выбор! — Кевин обнял Виктора другой рукой. — Верю, что это начало прекрасной дружбы.

Хелен

На вторую ночь пути домой отец не вернулся в их покои на яхте. Как только она убедилась, что он не придет, Хелен постелила себе на диване в маленькой гостиной. какое-то время ушло на то, чтобы уложить Берри и Ларса в каюте, которую они делили на троих. Отчасти поскольку им похоже отчасти передалось её радостное возбуждение. Но в основном потому, что они боялись спать без неё.

— Хватит! — огрызнулась она. — Мы не можем всегда спать в одной кровати, знаете ли. — Она обвела взглядом гигантский предмет роскошной мебели. — Во всяком случае в такой. Не при том, что папу в лучшем случае ожидает половинное жалование.

Она не выглядела заметно расстроенной перспективой будущей нужды. Ларс и Берри, конечно же, вовсе не были расстроены. “Половинное” жалование их нового отца для них было целым состоянием.

— Спите! — скомандовала Хелен и погасила свет. — Эта ночь принадлежит папе. И завтрашнее утро тоже.

* * *

После этого Хелен занялась установкой хитрой сигнализации. Проделано это было с тем же энтузиазмом, с которым она весь вечер её изобретала.

Но, в данном случае, сигнализация оказалась излишней. Она так и не смогла уснуть. Поэтому, когда рано утром услышала, как отец открывает наружные двери, она успела её дезактивировать. И даже после этого усесться на диван. С улыбкой до ушей.

Дверь гостиной отворилась, её отец на цыпочках прокрался внутрь, увидел её и замер. Хелен пришлось сдерживаться, чтобы не хихикнуть. Вот и поменялись ролями .

— Ну! — пискнула Хелен. — Как она?

Отец залился краской. Хелен рассмеялась и с ликованием захлопала в ладоши. Ей никогда не удавалось добиться подобного!

Отец выпрямился, бросил на неё свирепый взгляд и затем сумел тоже рассмеяться.

— Шельма, — прорычал он, но рык сопровождался жалостной улыбкой. Он побрел к дивану. Как только отец сел рядом с ней, Хелен вскарабкалась к нему на колени.

На лице её отца отразилось удивление. Хелен давно уже не сидела у него на коленях. Считала это слишком детским.

Удивление исчезло, сменившись чем-то очень теплым. На его глаза навернулись слезы и через мгновение Хелен сдавили в объятьях могучие руки борца. Её собственные глаза тоже были на мокром месте.

Она вытерла слезы. “Эксцентричнее, черт тебя подери!”

— Готова спорить, что она храпит. — Хелен часами отрабатывала эту фразу, и надеялась, что она прозвучала как надо.

Отец её снова прорычал:

— Шельма.

На мгновение, пока он прижимал её к себе и целовал в макушку, повисла тишина.

— Да, так и есть.

— Ну, здорово, — прошептала Хелен. Однако заготовленный ею для этой ремарки эксцентричный юмор полностью отсутствовал. Осталось только удовлетворение. — Мне нравится .

Её отец хмыкнул.

— Мне тоже, как ни странно. Мне тоже. — Он гладил её по волосам. — Какие-нибудь проблемы с этим, милая?

Хелен решительно помотала головой.

— Не-а. Никаких. — Она прижалась головой к груди отца, как будто вслушиваясь в биение сердца. — Мне хочется, чтобы ты снова стал цельным.

— Мне тоже, милая. — Погладил её по волосам. — Мне тоже.

1

от тюркск. холм, бугор, вершина — холмы, образовавшиеся из остатков древних, главным образом глинобитных, строений и заполняющих их культурных слоёв

2

в современном Чикаго “Петля” (The Loop) — это деловой (он же исторический) центр города, названный так из-за линии наземного метро, которая его опоясывает

3

жизнерадостность (франц.)

4

это имя означает “непорочная”

5

Reuben Garret L. Goldberg (1883–1970) — один из основателей и президент американского Национального Общества Мультипликаторов. В частности знаменит в США “изобретением” в качестве элемента развлекательных мультфильмов (а позже и фильмов) машины своего имени — чрезвычайно сложной машины, выполняющей простые действия непрямыми и замысловатыми способами

6

Frederick Augustus Washington Bailey, позднее взявший себе имя Frederick Douglass (1818–1895) — американский аболиционист, оратор, писатель, государственный деятель, реформатор. Один из самых выдающихся афроамериканцев своего времени

7

стадион получил имя “Soldier Field” в 1925 году в память об американских солдатах погибших в Первой Мировой Войне

8

первую устроил Аль Капоне в 1929 году расправляясь с соперничающей криминальной группировкой

Content

Эрик Флинт. Горец (2001)

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

Эпилог

1