Кондратий Жмуриков

Следствие ведут дураки

ПРОЛОГ С ЧЛЕНОВРЕДИТЕЛЬСТВОМ И ЖИЗНЕОПИСАНИЕМ

Серовато-желтое пятно люстры уродовало затененный, в дымных световых разводах, потолок и казалось липкой бесформенной рыбой-прилипалой, присосавшейся к громадному корпусу кита. Пятно испускало тревогу и страх.

Перед глазами мельтешили бегающие желтые человечки на обоях.

– И что теперь с нами будет? – хрипло спросил маленький щуплый паренек с белым лицом и неподвижным мутноватым взглядом, в котором застыло плохо сознающее само себя отчаяние. – Что с нами будет, папа? В расход?

И, вытолкнув эти скомканные, раздавленные слова, Ваня Астахов положил голову набок, как петушок, заранее готовящийся к тому, что ему свернут шею и пустят на откуп гастрономическим воротилам.

– Я тоже так думал, – сказал Астахов-старший. – Но теперь думаю иначе. Ты можешь оставить себе те деньги, которые получил в качестве взятки. А вот восемьдесят тысяч долларов от Останевского придется вернуть. Паспорта ты получишь завтра. Ну что ж… уезжай за границу, как хотел. Но помни, дорогой сын. Назад тебе дороги нет. Я рассказал тебе все это, потому что убедился – ты вовсе не такой дурачок, как я думал.

Ваня откинулся назад, перенеся упор на руки, отведенные за спину. В этот момент его пальцы коснулись чего-то холодного, металлического.

Ваня конвульсивно сжал кулак и только тут понял, что его рука сомкнулась вокруг рукояти пистолета. Астахов-младший даже не вздрогнул, хотя прохладный металл обжег руку, словно раскаленное клеймо; более того, в открытой всем сквознякам голове Ивана не забрезжило и смутного ищущего недоумения: а откуда, собственно, за его спиной оказывается пистолет, который так удобно и с такой готовностью укладывается в ладонь?

Нет. Ничего подобного не трепыхнулось в бедной извилинами буйнопомешанной головушке Иванушки свет-Астахова, потому что в последнее время он настолько привык к ладно пригнанным одно к другому, как фигуры в «Тетрисе» – и самым невероятным! – обстоятельствам, что потерял младенческую способность удивляться так же неподдельно, как, скажем, дикий басмач, впервые в жизни увидевший шайтан-арбу, в просторечии – паровоз.

– Твоя щедрость, папа… – с гортанным придыханием выговорил Иван. – Твоя щедрость, папа, не знает границ. Ты даже представить себе не можешь, какую честь ты мне, дурачку, оказываешь.

– Молчи, идиот, – холодно сказал отец, Александр Ильич Астахов, презрительно щуря холодные светло серые глаза и довольно нервно проводя ладонью по высокому, с залысинами, почти совершенно лишенному морщин лбу. – Не заставляй меня передумывать. Завтра ты получишь билеты на рейс в любую точку земного шара. В один конец. One way ticket, как говорят англичане. Я сказал. Все.

– А можно ответную щедрость? – тихо выговорил Иван, морщась так, как будто тугим обручем мучительно перехватило грудь и замутило, затемнило дыхание. – Я тоже предложу тебе билет. В один конец. One way ticket, да?

И Ваня Астахов, как в замедленной съемке выведя из-за спины руку с пистолетом – как будто сам завороженный губительностью и жутью того, что должно быть содеяно через секунду, – дважды выстрелил в перекосившееся гневом и изумлением лицо Александра Ильича.

…Впрочем, нет. Это завороженному собственными отчаянными действиями Ване показалось, что он выстрелил прямо в лицо своего отца. Но со стороны все происшедшее выглядело совершенно по-иному и, как ни парадоксально то звучит – существенно комичнее.

Первым выстрелом Иван Саныч разбил вазу, стоявшую на полке за спиной Астахова-старшего.

Ваза взлетела на воздух, вздымилось мелкое хрустальное крошево, несколько крупных осколков вычертили живописные траектории, буйно разлетаясь в полном соответствии с наезженной схемой: «кто во что горазд» – в дверь, в окно, в потолок, в шею и затылок Александра Ильича.

Точно так же в полном соответствии со своими именем и динамическими принципами равновесия, заложенными в игрушку Ванька-встанька, от первого выстрела Иван Саныч качнулся назад, зажмурил глаза и вторым, уже конвульсивным, движением вторично вдавил курок. Бабах!!

…Второй выстрел оказался самым метким в жизни гражданина Астахова-младшего, хотя он сам того и не хотел и метил совсем не туда, куда угодила пуля.

А пуля – пуля угодила в люстру и срезала ее у самого основания, в результате чего ветвистое, как рога сохатого, сооружение из металлического каркаса и псевдохрустальных пластинок рухнуло прямехонько на голову многострадального папеньки, Александра Ильича.

Ваня выронил пистолет и, не в силах заставить себя посмотреть на отца, упал на диван даже раньше, чем оглушенный и изумленный Александр Ильич.

А тот некоторое время стоял, остолбенело прикладывая пальцы к поцарапанной шее, коронованный упавшей люстрой – а потом перегнулся вперед и упал на пол.

Коротко взвыли половицы, а потом за дверью образовались приближающиеся дробные шаги, и в комнату ворвался высокий худощавый мужчина с коротко остриженной головой и пластырем на виске; но не пластырь на виске, и даже не огурец, торчащий изо рта на манер особо толстенной гаванской сигары, смещали акценты к факту появления этого нового фигуранта в деле с двумя выстрелами – а то, что в руке мужчина держал пистолет марки ТТ с глушителем.

Он едва не навернулся через особо крупный фрагмент люстры, который отбросило к полу, а потом наткнулся взглядом на лежавшего ничком на ковре Астахова-старшего. Люстра уже свалилась с головы Александра Ильича и тускло агонизировала рядом.

Иван поднял на вновь вошедшего белое лицо и с трудом выговорил:

– Я… убил его.

Мужчина с пластырем на виске тотчас же переменился в лице. Бешеный блеск в глазах угас, и он, показательно выплюнув огурец и опустив пистолет, произнес:

– Ну что ж… тогда я – следователь Генеральной прокуратуры Осокин. Вам будет предъявлено обвинение в убийстве Астахова Александра Ильича.

* * *

Согласно древней легенде, Марк Юний Брут приходился убитому им Цезарю внебрачным сыном. Тот самый Брут, в адрес которого прозвучало сакраментально-горькое: «И ты, Брут?!» Правда, какой-то шутник из числа богемных знакомых Ивана Саныча Астахова перевирал эту красивую и трагическую кровавую сцену, давшую новый отсчет истории Древнего Рима: он утверждал, что предсмертная фраза великого римского диктатора стала неким провозвестником мирового сионизма, и с мудрым лицом Диогена, застрявшего задницей в бочке, выдавал с ветчинным одесским акцентом: «И ты, Брут?» – «Таки да!»

Ивану Санычу Астахову, бесспорно, до благородного Брута было далеко. Справедливости ради надо отметить, что его родитель, солидный и преуспевающий питерский бизнесмен, на Цезаря также не тянул, что, впрочем, не помешало ему подвергнуться нападению со стороны сына. Череда обстоятельств, поставившие этих двух людей лицом к лицу в пароксизме непримиримой взаимной неприязни, дохлестывающей до ненависти, была феерична и напоминала типично российскую дорогу, местами залатанную нерадивыми ремонтниками, а по большей части своей протяженности брошенную на растерзание дождям, ветрам и шипастым покрышкам отечественных автомонстров. Дорога Астаховых то злобно щерилась рытвинами и колдобинами, то ласково выстилалась свежеукатанной асфальтовой лентой, то наползала на ветхий мост с рушащимися перилами, и становилось страшно, когда с глухим уханьем и надсадным воем ветра в ушах на них с ревом бросались усыпанные хищным щебнем дорожные откосы и кюветы.

Именно так трясло Ивана Саныча Астахова на его еще коротком, но изобилующем вот такими колдобинами, рытвинами, осыпающимися мостами и кюветами пути. У него, как и у всей России, было только две беды: дурак и дорога.

Дорога уже описана выше, дурак – он сам.

Впрочем, многие из тех, кто именовал Ивана Александровича Астахова сказочноуничтожающим: Иванушка-дурачок – жалели об этом.

Прежде чем прийти к тому печальному финалу – двум выстрелам в человека, верно, лишь по недоразумению именуемого родным отцом, Ваня Астахов уже успел нахлебаться жизнью досыта.

…Астахов-младший, актер-недоучка по образованию, раздолбай и прожигатель жизни по призванию, до двадцати пяти лет проплутал путаными расплывающимися тропами богемной жизни, прежде чем попал в Питер на работу в фирме отца. Тот опрометчиво понадеялся, что его непутевый отрок встанет на путь истинный, выправится и порадует отца успехами, – но не тут-то было. В Питере Ваня развернулся на полную катушку, не раз причиняя родителю серьезные беспокойства и даже наживая трения с милицией и прокуратурой. А однажды даже ввязался в серьезнейший конфликт с ФСБ, обдолбавшись халявным кокаином и предприняв смехотворную попытку «угона» лайнера, когда Иван Саныч орал с грузинским акцентом: «Лэтым в Тыбылысы, слющь!», а потом ввалился в кабину пилота и попросил порулить.

Такое благодушествование Иван Саныч продолжал до тех пор, пока Астахов-старший, потеряв терпение, заявил сынку, что так больше продолжаться не может и что Ивану нужно сменить работу, круг общения и обстановку. И отправил сына по железнодорожному маршруту Санкт-Петербург – Москва – Саратов, к своему старому знакомому, который, по утверждению Александра Ильича, обладал большими педагогическими способностями в плане перековки непутевых граждан.

Тон отца Ивану не понравился. Как показало ближайшее будущее – не напрасно.

В дороге Ивана Саныча сопровождал некто Осип Моржов, представляющий собой злокачественную помесь Лелика из «Бриллиантовой руки» и своего парнокопытного однофамильца Хрюна Моржова из передачи «Тушите свет», ныне идущей на ТВ-6. Бывший зэк, ныне сотрудник охраны Александра Ильича Астахова, своего старого знакомого (еще по нарам), Осип Моржов представлял собой колоритнейшую личность, всю прелесть которой Ивану еще долго предстояло расхлебывать и переваривать.

Гм… переваривать… что касается пищеварения, то тотчас же по отправлении поезда у Ивана возникли с этим большие проблемы, потому что обед без спиртного – это не обед, а зловредный Осип по указанию Александра Ильича всячески блюл алкогольное воздержание Астахова-младшего и проявил себя на этой почве настоящим тираном.

В отместку Иван делал Осипу разные мелкие пакости и всячески издевался над простонародным произношением г-на Моржова, представляющим собой кошмарную помесь акающего говора и украинизмов, отлакированную старозэковскими языковыми штучками.

Неизвестно, что было бы дальше и сколь долго продолжалась вышеописанная идиллия, если бы в Москве к ним в купе не подсели два новых пассажира: некто Иван Александрович Осокин (полный тезка Астахова-младшего, а?), который позднее окажется следователем Генеральной прокуратуры, и девушка Настя, к коей Ваня Астахов незамедлительно начал клеиться, благо что-что, а общение с женским полом Астахов-старший в лице своего возмутительного полпреда Осипа Моржова ему не запрещал. Это только потом окажется, что дамочка-то нечиста на руку: обчистит Астахова как липку и исчезнет в неизвестном направлении.

Но все это будет позже, а пока Ваня, к сугубому неодобрению Моржова, пьянствовал с Осокиным и играл с ним же в карты на деньги. Что-то выигрывал, что-то проигрывал… в общем, по мере приближения поезда к пункту назначения Настя проиграла все деньги и решила расплатиться с ним натурой, пока Осип таскал пьяного в дымину Осокина в туалет.

Осип задержался в тамбуре, а вот Осокин, выйдя из туалета, по изысканной синусоиде направился в свое купе и застал там Астахова-младшего и Настю в самой интересной позиции, любопытной даже с позиций «Камасутры». Взыграло ретивое, и И.А. Осокин решил спасти Настеньку от окончательного растления.

Затеялась батальная сцена, в финале коей Ваня так хватил пустой водочной бутылкой по башке Осокина, что тот мгновенно воспарил в эмпиреи и без чувств-с свалился на пол.

Ваня дико перепугался. Аттракционы с летальным исходом в реестр дорожных развлечений явно не входили, и было отчего хренеть. Пока Настя, утомленная сексом, алкоголем и азартными играми, спала, Иван Саныч с помощью Осипа подчищал следы: «труп» (а в действительности просто мертвецки пьяного Осокина с разбитой башкой) был надежно спрятан на станции Лозовой под каким-то железным сараем, туда же швыряют и осокинский кейс.

Возвратившись в купе, они увидели, что Настя исчезла.

Осип, старый «конспиратор»-рецидивист, решил сойти на следующей станции, не доезжая до Саратова, и добраться до нужного города на попутках – мало ли что. Все-таки «мокруха», перестраховаться нелишне, решил г-н Моржов. Астахов и Моржов сошли в каком-то небольшом городе, носящем унылое название Мокроусовск, и расквартировались на ночь в местной гостинице, и вот тут-то выяснилось, что у них совершенно нет денег – все подчистила Настя. Правда, Ваня Астахов, страдающий клептоманией, – воистину средоточие добродетелей на двух тоненьких кривеньких ножках! – незаметно от Осипа прихватил новенький пиджак Осокина от «Brioni», но осматривать его при Осипе он не стал, да и знал, что денег там нет: сам все у Осокина выиграл.

Ушлый Березкин, хозяин гостиницы, повел себя омерзительным образом: он потребовал расплатиться с ним за ночлег, ужин и завтрак. Астахов, измученный невзгодами, отвратительным пищеварением и откормленными гостиничными тараканами, взъярился и хотел было устроить скандал, но наткнулся в вестибюле на крышу Березкина. Обстоятельства накручивались стремительно, и все кончилось самым несчастливым образом для Ивана и Осипа: их поставили на счетчик, и уже через три дня после вселения в гостиницу они задолжали две с половиной тысячи долларов (!!).

В то же самое время мэр города Мокроусовска, г-н Блинов, получил информацию из проверенных источников, что в его городок, славящийся разгулом криминала, едет следователь из Генпрокуратуры.

У Блинова были основания думать, что прокуратура может заинтересоваться вверенным ему населенным пунктом: во-первых, в пригороде расположены военные склады, с которой безбожно воруют, во-вторых, начальник УВД городка Дьяков засадил в кутузку председательницу какого-то местного комитета по правам человека, оказавшуюся вдовой генерала и имевшую связи в Москве. Из КПЗ-то ее выпустили, но теперь она бомбардировала столичные ведомства жалобами на беспредел властей. В-третьих, монахи местного мужского монастыря подали петицию в Верховную патриархию на своего настоятеля, отца Глеба, обвиняя его в куче смертных грехов, включая мужеложество и организацию на базе монастыря порностудии. В-четвертых, Блинов знал, что в Петербурге есть высокопоставленный деятель, уроженец Мокроусовска, сделавший стартовый капитал именно здесь, в городке, а потом резко поднявшийся, но по старой памяти продолжавший координировать деятельность местных мафиози: ставил каналы сбыта, прикрывал от наездов сверху, и так далее.

Крестного отца, обходя его ФИО, в Мокроусовске называли кратенько и со вкусом: Сам.

Блинов также входил в число местной мафии, насколько вообще можно расценивать всерьез словосочетание «мокроусовская мафия». Так или иначе, но поводы для беспокойства у него имелись.

И тогда Антон Антоныч Блинов поступил так, как завещал великий Гоголь. Он собрал свою камарилью и сказал трагическим голосом:

– Приснился мне нехороший сон про крыс… а вообще слили мне такую нехорошую информацию, что едет к нам человечек из Генпрокуратуры.

Главный мент Дьяков, который своими повадками мало чем отличался от бандита, тут же предложил незваного гостя замочить, но Блинов решил поступить умнее…

А далее события развивались с феерической быстротой и прихотливостью и, что характерно, точно по рецептуре, данной в «Ревизоре». Но все по порядку.

Приглашенный на бандитский банкет Ваня Астахов, решив, что его забирают на убой, надел осокинский пиджак «Brioni» и явился в ресторан, где не замедлил нажраться до полной кондиции, справедливо полагая, что пьяному и подыхать не страшно, и вообще после нас хоть потоп, и хоть весь мир в трубу вылетит – после литра водки под прекрасную закуску и это не страшно.

Но с эсхатологическими настроениями Иван Саныч явно поторопился: он обнаружил в своем пиджаке жизнеутверждающее удостоверение на имя следователя Генпрокуратуры Осокина И.А. и мобильный телефон «Motorola StarTac V3620». По странной прихоти судьбы, он открыл для себя эти две вещи в туалете, куда его забросил сработавший рвотный рефлекс. Та же прихоть завела в туалет почетных гостей криминального банкета, председателя мокроусовской Гордумы Бориса Ивановича Галкина и его заместителя и почти что тезки Бориса Абрамовича Малкина. Эти двое присутствовали на экстренном заседании у мэра Блинова, и потому вид удостоверения Генпрокуратуры, поспешно спрятанного пьяным Астаховым в карман, оказал на них неизгладимое впечатление.

Они не могли не поделиться этим впечатлением с мэром.

Так Иван Саныч Астахов нашел себя в шкуре следователя Генеральной прокуратуры со всеми вытекающими отсюда последствиями. Первоначально он перепугался, особенно когда к нему в номер пожаловал с визитом сам мэр Блинов, да еще в грозном сопровождении начальника Мокроусовского ГУВД полковника Дьякова. После их ухода он перепугался еще сильнее, поняв наконец, за кого его приняли, и выудив из своего похмельного киселя, по недоразумению носящего громкое имя «мозг», воспоминания о вчерашнем бдении в туалете.

Но выхода не было: актер-недоучка Астахов, в свое время исполнявший роль Хлестакова в учебных постановках, теперь был вынужден играть ее в жизни. Иначе – конец.

Для того, чтобы роль шла достаточно сносно, нужно было создавать видимость расследования; но для создания даже самой схематичной видимости нужно было иметь представление о том, зачем Осокин ехал в Мокроусовск и по каким материалам должен был вести работу.

А эти материалы, верно, были в кейсе, который Осип и Ваня Астахов зашвырнули под железный сарай вместе с «трупом» Осокина. Вывод напрашивался сам собой: нужна была поездка на станцию Лозовая, где находился искомый сарай.

Все незамедлительно было приведено в исполнение, кейс был обнаружен, но оставался один нюанс, от которого Ивана бросило сначала в жар, а потом в холод: тела Осокина под сараем не было.

Значит, он остался жив. Другого истолкования быть не могло.

Но исчезновение Осокина было не последним потрясением, которое ожидало Осипа и Ивана Саныча в Лозовой: они наткнулись на грандиозную разборку, в которой участвовали в том числе и мокроусовские братки.

Среди множества трупов Осип опознал Николая Сергеевича Белецкого, человека, к которому Астахов-старший и посылал своего сына в Саратов… Теперь в Саратов ехать было незачем, потому что человек, к которому собирался «приставить» его отец, оказался бандитом и вот теперь, по странному стечению обстоятельств, по жуткому и необъяснимому их переплетению, умирал у ног Астахова-младшего на заплеванной отстрелянными гильзами земле.

Ивану вспомнились слова отца и сопровождавший их презрительный смех: «Ничего… мой старый друг Николай Сергеевич сделает из тебя человека. У него всегда были педагогические способности.»

Иван начал догадываться, что любящий папа рассчитывал никогда больше не видеть сына.

Астахов-младший и Осип вернулись в Мокроусовск с материалами Осокина и скрепя сердце начали свое горе-расследование, которое сам Иван определил чуть видоизмененной детективно-киношной фразой: «Следствие ведут дураки». Впрочем, они не остались внакладе: взяточничество в России со времен Гоголя изменилось мало.

А потом стали происходить странные вещи: все люди, фигурировавшие в материалах Осокина – выпущенная из КПЗ генеральша Грачева, начальник военных складов полковник Останевский, местный «авторитет» Толян Жмурин – один за другим таинственно погибают сразу же после визитов к ним новоиспеченных «следователей». Нечистое дело становится еще и кровавым.

Иван Саныч чувствовал, что дальше так продолжаться не может: кто-то идет прямо по их следу и убирает всех фигурантов в расследовании касательно «мокроусовской мафии». От Останевского, который, приняв его за Осокина, передает ему восемьдесят тысяч долларов (часть тех денег, что Останевский получил за проданную со склада партию оружия), Иван узнает чудовищные вещи: оказывается, Осокин является родным сыном человека по имени Сам и ехал в Мокроусовск вовсе не затем, чтобы проводить расследование. Следствие было только на бумаге и являлось юридическим прикрытием; цель визита была другая.

Какая?

…Последним пунктом «следствия» была поездка в монастырь, в котором, по уверениям покойной генеральши Грачевой, была создана порностудия. С недобрым чувством отправились туда Иван Саныч и Осип; обоих глодало тускло тлеющее, нудное, невыводимое предчувствие скорой беды. Холодом перекатывающаяся по жилам, как боль в кариесном зубе, тревога.

Интуиция не подвела: в монастыре они встретили ту самую Настю, что так коварно обчистила их в поезде, и узнали, что они ни кто иная, как родная дочь полковника Дьякова, начальника ГУВД Мокроусовска. Испугавшись немедленного разоблачения, Ваня пустился в бегство и трусостью своей выдал себя сам. Если бы не Настя, которая не только не собиралась выдавать наших жуликов, но даже и симпатизировала им, надеясь на этой симпатии состричь с Ивана и Осипа немалый куш, – если бы не Настя, не миновать им камеры предварительного заключения.

Вновь встретившиеся соседи по купе угнали катер и спрятались на одном из волжских островов, справедливо полагая, что утро вечера мудренее.

А наутро Настя предложила оптимальный выход из положения: восемьдесят тысяч баксов от Останевского плюс десять тысяч «зеленых» разнокалиберных взяток вполне могут удалить всю троицу на безопасное расстояние от негостеприимных каменных джунглей Мокроусовска.

Проще говоря, Настя предложила заплатить ее жадному и продажному папаше, полковнику Дьякову, толстую сумму за то, чтобы он дал отмашку на фабрикование загранпаспортов с открытой Шенгенской визой.

Осип и Ваня Саныч поспешили с ней согласиться, но загвоздка состояла в том, что денег с собой у них не было: Моржов спрятал их на свалке за гостиницей Березкина, где можно было заныкать не только маленький желтенький чемоданчик с несколькими пачками купюр, а хоть весь золотой запас американского казначейства плюс пара сотен швейцарских сейфов, набитых вкладами российских олигархов и чиновников.

В кои-то веки Иван Саныч согласился рискнуть и, переодевшись в женскую одежду, чтобы не быть узнанным, забрал деньги. Надо сказать, что худощавая стройная фигура, неширокие плечи, тонкие черты лица и несомненный актерский талант позволяли Астахову-младшему изображать девушку более чем сносно. По крайней мере, в прикиде, которым снабдила его Настя, он куда больше походил на женщину, чем большинство представительниц условно прекрасного пола в Мокроусовске.

Выйдя из-за гостиницы, он увидел, что на пороге гостиницы Березкина стоит ни кто иной, как… Осокин.

Вот Ивану чуть не стало дурно. Он до последнего хотел верить, что больше не встретится со своим бывшим попутчиком и собутыльником, сыгравшим с ним, пусть против собственной воли, такую дурную шутку. Он даже не хотел верить своим глазам, которые видели Осокина на пороге гостиницы.

Оказалось, в гостинице он был не один. Ване Астахову удалось пробраться к дверям осокинского номера и подслушать разговор, в котором Осокин несколько раз называл своего собеседника папой.

Значит, Сам приехал в Мокроусовск. Зачем? С какой целью? Впрочем, Сам тут же заочно ответил на вопрос Астахова, сказав глухим негромким голосом (Ваня еле расслышал):

– Нужно обрубать концы. Мне не нужно это копание на периферии. Я давно уже вышел на новый, несоизмеримый с прежним уровень, и делишки на малой родине могут сильно мне повредить…

Астахов-младший поспешил покинуть гостиницу Березкина, в которой его связывало столько печально-фарсовых воспоминаний, и, встретившись с Настей, передать ей деньги для полковника Дьякова. Как утверждала Настя, документы могут быть готовы через два дня, если назавтра передать фотографии на паспорта.

После этого они уехали из небезопасного Мокроусовска в Саратов, где ждал их Осип, снявший на три дня квартиру в спальном районе.

На этой квартире они должны были жить до тех пор, пока Настя не заберет у отца паспорта с визами и пока не будут куплены билеты. Куда – это был еще вопрос.

Примечательным и сыгравшим немалую роль в дальнейших приключениях Вани Астахова обстоятельством было то, что из соображений конспирации ему делали паспорт на имя женщины: Хлестовой Жанны Николаевны. В фотоателье он пошел в том обличье, в каком был на момент забирания денег с заднего двора березкинской гостиницы. Обличье было еще то. А именно: довольно миловидная девица лет двадцати – двадцати двух, в темном платье (под платьем – лифчик размера 2С с подложенной в него ватой), черных колготках, туфлях и с темно-рыжими волосами, аккуратно уложенными в каре. На переносице у Вани значились очки в тонкой стильной оправе, с простыми стеклами вместо линз. Личико было намалевано, накрашено, умело наштукатурено, подведено, подправлено, заретушировано, и в конечном итоге черты лица Астахова-младшего, и без того тонкие и, если так можно выразиться, феминосовместимые, приобрели женственность почти без примеси карикатурности.

Осипу же делали паспорт на имя Иосифа Михайловича Новоженова.

Фото, сделанное в фотоателье, являло черты лица весьма представительного мужчины в пиджаке, в чистой рубашке с галстуком, в очках же, с аккуратной прической, чисто выбритого и опрятного; все это значительно разнилось с традиционным обликом господина Моржова, до крайности не любящего бриться, стричься и нацеплять на себя иное выражение лица, кроме как оскаленную полугримасу, обозначающую улыбку, да угрюмо-остекленелую мину с каменеющими широченными скулами и вертикальными складками на низком бугристом лбу, обозначающую все остальное. Кроме того, как уже говорилось, на фото Осип был одет более чем прилично, а в жизни он полностью соответствовал представлению о нем Астахова, который говорил, что г-н Моржов напоминает ему гоголевского помещика Собакевича с илллюстрации юношеского издания «Мертвых душ». Только на иллюстрации Собакевич был в культурном сюртуке, а Осип, кроме зэковской телаги, номерка и пары прохарей, в гардеробе ничего не держал. Шутка.

Настя, единственная из всех, должна была получить паспорт на собственное имя. А именно: Дьякова Анастасия Андреевна.

На саратовской квартире Осип, Иван и Настя и сидели, дожидаясь условленного срока, когда можно будет забрать паспорта, приобрести билеты и вылететь за границу. На этой-то квартире и пожаловал к ним человек, которого Ваня меньше всего ожидал видеть здесь: Александр Ильич Астахов.

В сопровождении вооруженного Осокина.

Выследили.

Иван Саныч окаменел, увидев здесь отца, но больше всего Иван Саныч поразился, узнав, что его отец и человек по имени Сам – одно и то же лицо. Потом ему пришлось узнать кое-какие примечательные подробности из биографии своего почтенного родителя.

Оказывается, до женитьбы на матери Астахова-младшего, в девичестве Гарпагиной Елены Семеновны, Александр Ильич уже был женат и даже имел сына в Мокроусовске. Этот сын – Осокин – впоследствии был перетащен любящим родителем в Москву. Жизнь с первой женой у Астахова-старшего не сложилась, потому как он попал в тюрьму. Где, собственно, и познакомился с Осипом Моржовым, а также будущим «педагогом» для сына – Белецким. После отсидки он вернулся в Мокроусовск и организовал кооператив – перестройка шла уже полным ходом. Сколотил начальный капитал в Мокроусовске, а потом, разбогатев, переехал сначала в Саратов, потом в Питер, постепенно перешел на более легальный бизнес, по старой памяти и «глупой сентиментальности» по выражению самого Александра Ильича координировал деятельность «этих мокроусовских уродов».

Но потом настал момент, когда потребовалось резко размежеваться с этой мокроусовской «малиной». Александру Ильичу не хотелось «палиться» из-за такой мелочи, как мышиная возня провинциальных дельцов и бандитишек. И он решил прикрыть контору. По крайней мере, поставить крест на всех тех, кто знал, что он, Астахов – во главе всего. Поездка Ивана в Саратов, оказывается, была лишь незначительным моментом в хорошо просчитанной ликвидаторской операции.

Главным ликвидатором, проще говоря, киллером – должен был быть Осокин.

Узнав об этом, Ваня сполз со стула, говоря:

– Осо… Осокин? Так он что… тоже ни из какой не из прокуратуры?

– Он-то из прокуратуры, – сказал тогда Александр Ильич. – Да только раньше он немного по другому профилю был. Есть такая милая профессия – киллер называется. Он ведь, Осокин-то, тоже непутевый. Выпить любит, да и вообще веселых нравов хлопец. Я его пристроил, куда мне удобно было. Непросто, конечно, было, но помогли… У него же высшее юридическое образование, да и вообще толковый парень. Вот он и работает в прокуратуре. А тут такой случай образовался: поехать проинспектировать неблагополучный в криминогенном плане провинциальный город. Правда, никаких особых оснований, кроме этих дурацких заявлений Грачевой да петиции монахов, не было. Первый зам Генерального прокурора в подпитии был, читал заяву в Патриархию, хохотал в голос, а потом сам идейку подмахнул. Конечно, же, он ничего не подозревает, зам Генерального, – с нажимом договорил Астахов-старший, увидев, что глаза Ивана готовы выпрыгнуть из орбит, – но все получилось шито-крыто. Правда, я сам немного маху дал. Решил подшутить и организовал так, что вы в одном купе поехали. Вот и дошутился. Кто ж знал, что он напьется сразу же, а ты его по башке бутылкой – и в отвал, да еще на Лозовой, где через несколько дней стрелка у Белецкого была забита? Нарочно не выдумаешь!

Резюме «нарочно не выдумаешь!» блестяще подходило для всего происшедшего с Иваном Санычем и Осипом. Это как у Пушкина: «Он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог». Кто же мог предположить, что Александр Ильич Астахов сам едва не «заставит себя уважать», но не в современном значении этого выражения, а в старинной трактовке, какая и имеется в виду у Пушкина: «заставить себя уважать», то же самое – «приказать долго жить», то же самое – «почить в Бозе»…

То же самое – умереть.

* * *

– Вам будет предъявлено обвинение в убийстве Астахова Александра Ильича, – прозвучали в ушах Вани Астахова холодные слова, и тотчас же стало тихо, как будто фраза Осокина, как плотные комочки ваты, замкнула слух незадачливого Ивана Саныча.

Астахов-младший дернул ногой, отползая к самой стене, и как раз в этот момент за спиной Осокина возник Осип и, взмахнув зажатой к массивном кулаке пустой бутылкой, сильно, с оттяжкой ударил по голове следователя-убийцы.

Осокин пошатнулся и, повернувшись вполоборота вдоль собственной оси, упал на ковер.

Настя взвизгнула, Иван прохрипел что-то нечленораздельное, а Осип, перешагнув через тело Осокина и брезгливо поддев его носком тапка, произнес:

– Невиновен, гражданин судья.

Иван, трясясь крупной дрожью, сел на краешек дивана и приложил ладонь к щеке. Осип не отрываясь смотрел на него мутным сочувствующим взглядом, а потом сказал:

– И чаво ж? Плохо-от, канешна-а. Но ось воно як и должно было быть – рано или поздно. Он – волк, и умер по-волчьи. Не парься, Саныч. Как грится в одной тупой рекламе – усе еще только начинаецца.

Иван конвульсивно распрямил плечи, как будто промеж лопаток ему всадили кинжал, и хотел было заговорить, но только издал какой-то хриплый каркающий звук, раздирающий ему гортань.

И тут что-то глухо звякнуло.

Ваня дернул шеей и тяжело, словно бесформенный глиняный ком, метнул мутный взгляд туда, где на ковре вытянулся его отец. И – выпучил глаза: Александр Ильич медленно поднимался с пола, тяжелыми рубиновыми каплями смахивая с головы кровь и уперев подбородок в грудь. Его глаза были затянуты дождливой пеленой боли, но властный рот тем не менее привычно искривился сарказмом, когда Сам негромко, хрипло выговорил:

– Усе еще только начинается? Ну что ж, верно.

– Иль-ич? – остолбенело выговорил Осип.

– Я, как всякий Ильич, вечно живой, – пробормотал Астахов-старший уже без всякой претензии на иронию. А потом с трудом, придерживаясь за стены, направился к двери… ноги его подогнулись, и он уже было упал, но в последний момент удержался и бросил на рванувшегося поддержать его Осипа насмешливый взгляд…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СКУПЕРДЯЙ

Ах, милый Ваня, я гуляю по Парижу,

И то, что слышу, и то, что вижу,

Пишу в блокнотик, впечатлениям вдогонку.

Когда состарюсь – ИЗДАМ КНИЖОНКУ

Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже,

Нужны, как в бане пассатижи.

…Я сам завел с француженкою шашни,

Мои друзья теперь и Пьер, и Жан,

И вот плевал я с Эйфелевой башни

На головы беспечных парижан.

И все же, Ваня, мы друзьям в Париже

Нужны с тобой, как зайцу грыжа.

Вэ Эс В Ы С О Ц К И Й

и примкнувший к нему О с и п М О Р Ж О В

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЕЩЕ ОДНА СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

Александр Ильич Астахов и мутно-серый Осокин, со свежеперевязанными головами, похожие на две ипостаси раненого Щорса, сидели в кухне и синхронно пили кофе.

Астахов-старший выглядел довольно сносно, если не считать сильной бледности, а вот Осокину, кажется, было худо: в мутной прозелени лица, зажатые меж окровавленным лбом, как-то особенно хищно выступающим носом и ввалившимися щеками, варились в темных полукружьях два бессмысленных глаза, и их взгляд, ничего не выражающий и какой-то отсутствующий, уставленный словно бы внутрь, был неуловим.

Конечно, ведь по голове горе-следователя прогулялась могучая рука Осипа, привычно вооруженная бутылкой.

Александр Ильич подозрительно покосился на Осокина, а потом произнес:

– Что-то он не того… выглядит, будто повредился в уме. С другой стороны, повредиться может только тот, у кого есть что повреждать, но все равно – что-то не то. Ты меня слышишь? – обратился он к Осокину.

– Слышу, – отозвался тот деревянным голосом.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую, – не меняя ни тона, ни тембра голоса, ответил Осокин.

– А чаво? Водки ему надо-от дать, – сказал Осип. – Верно, Саныч? – повернулся он к сидящему на краешке кухонного стола Астахову-младшему и, не дожидаясь, пока тот что-то сформулирует, протянул руку за бутылкой и, плеснув водки в стакан, протянул Осокину:

– Пей! Тот машинально допил кофе, взял у Осипа стакан и вылил его содержимое в глотку. Сморщился и сказал:

– Это… лягу.

– Только пистолет у него забрать надо, – назидательно сказал Осип, – я смотрю, он ничего не соображает. Он и до этого размахивал стволом, как граблями, а таперь мало ли, что ему попритчится.

И Осип, вытянув из-за брючного ремня Осокина пистолет, положил оружие в пустую салатницу и накрыл сверху крышкой.

– Папа, ты, кажется, говорил, что готов разрешить нам уехать в любую точку планеты, лишь бы только… в общем, вот так? – вдруг подал голос Ваня.

Это были первые его слова после того, как он сказал Осокину, что убил Астахова-старшего, причем искренне в это верил, полагая, что хоть одна из пуль, да и попала в Александра Ильича.

В голосе Ивана Саныча на сей раз не звучало ни иронии, ни горечи. Если откинуть обстоятельства, при которых стали возможны эти посиделки на кухне, можно было бы подумать, что сын искренне интересуется мнением отца: действительно ли тот готов предоставить отпрыску возможность посмотреть мир?

Астахов-старший посмотрел на сына и ответил:

– Да. Я же сказал. Или ты думаешь, что твоя глупая выходка с пистолетом и люстрой заставит меня изменить свое мнение.

– Я это самое… не хотел… – угрюмо сказал Иван, глядя в стену.

– Ладно, не оправдывайся. Все мы хороши. Вот что: я не только не помешаю тебе выехать за границу, но и даже смогу посодействовать при выборе места жительства. Быть может, временного, а может, и постоянно обоснуешься. Родственники у нас там живут.

– У нас что, родственники за границей? – недоуменно спросил Иван Саныч. – Что-то никогда не слышал.

– Да ты много чего никогда не слышал.

– Это верно, – буркнул Астахов-младший, припомнив моменты из личной биографии отца, которые стали известны ему только сегодня. – Родственники, значит? Это где же?

– В Париже.

– В Париже? – переспросил Иван. – Ничего себе! Цветы эмиграции? Диссиденты? Все господа в Париже, как говаривал блаженной памяти Полиграф Полиграфович Шариков? Гм… и давно эти наши родственнички в Париже кукуют?

– Давно, – сказал Александр Ильич. – Лет тридцать пять. Дядя твой родной. По матери, естественно. Он в свое время на самом деле из себя диссидента корчил, ну и выслали его к чертям собачьим.

– К чертям собачьим – это на Колыму или в Якутию, где на собачьих упряжках катаются, – скептически выговорил Иван Саныч. – А этот дядя – в Париже. И что, он такой гостеприимный, что прямо-таки сразу нас примет в объятия и завещает все свои богатства?

Александр Ильич улыбнулся той натянутой резиновой полуулыбкой, не открывавшей зубов, которая так не нравилась его сыну, и сказал:

– Насчет завещать – это вряд ли. Он своим родным детям ничего не дает, не то что гостям. Я бывал в Париже несколько раз, встречался с ним… ну что могу сказать – скряга редкий. Он свои диссидентские взгляды давным-давно позабыл, он теперь, верно, и слова такого не выговорит: диссидент. Обычный старый рантье, зачерствевший от скупости в пригороде Парижа, потому как в спальном районе он жить не хочет, говорит – дорого. Хотя у него вроде как есть особняк, доставшийся от родителей жены, да еще квартира в элитном районе Парижа, но он все это сдает, а сам живет в небольшом доме в пригороде.

– А каком ентом пригороде он живет? – спросил Осип с таким видом, как будто был знатоком географии Большого Парижа и мог совершенно точно указать, чем Сент-Антуанское предместье отличается от предместья Сент-Оноре и на сколько лье протяженность Булонского леса уступает данному параметру леса Сен-Жермен.

– В Сен-Дени, – ответил Александр Ильич. – Дом с садом. Он там в саду копается с таким видом, как будто если он не разведет несколько грядок капусты, помидоров и не насадит винограда с персиками, то незамедлительно умрет с голоду. Прямо как у нас дачники-пенсионеры.

– Ну, у нас дачники персиков-от не разводют, – сказал Осип, на этот раз – со знанием дела. – И что, Ильич, ты хочешь нас сбагрить ентому родственничку, да?

В голосе Осипа явственно звучали недоверие и подозрение: с некоторых пор Осип потерял все основания доверять своему старому знакомому.

– Что, Осип, не хочешь в Париж? – насмешливо спросил Астахов-старший. – Персики разводить не хочешь? Я помню, ты ведь в свое время тоже на поприще садоводства-огородничества подвизался, а? Это когда ты на кладбище сторожем работал, в палисаднике баклажаны и редиску с укропом сажал, а потом тебя самого чуть не посадили. И уволили за то, что прямо из могилы свистнули какого-то авторитета вместе с гробом. Ему там, помнится, в гроб и мобильников насовали, и цепур голдовых, весь новорусский прикид, в общем.

– Уволили… – проворчал Осип. – Ничаво себе – уволили! Дом сожгли вместе со мной! Хорошо еще, что я в подпол улез и огонь огуречным рассолом заливал-от.

– Рассолом? – вдруг спросил со своего места оцепенело-каменный Осокин.

– А ты вообще молчи, статуя командора! – с неожиданно прорвавшейся злобой рявкнул на него Иван Саныч и повернулся к Осипу:

– А ты, стало быть, на кладбище работал? Тогда тебе в самый раз в Сен-Дени жить.

– Это еще почему? – проворчал Моржов.

– Потому что в соборе Сен-Дени похоронены все французские короли, – ответил Астахов-младший. – Будешь вдоль могилок прохаживаться, пыль веничком с плит сдувать. Плохо, что ли?

– Хватит ерничать! – перебил его отец. – Уже доерничался, непонятно, как жив остался до сих пор. Ты что, не понимаешь, что ты в федеральном розыске, нет? И этот Дьяков догадывается, для каких фруктов делает загранпаспорта, не понимаешь? Серьезнее надо быть. А я дело говорю. Вам нужно ехать в Париж. Этот твой дядя – человек со связями, богатый, ушлый, хотя и скряга, каких в России вообще нет, по-моему. У него в Париже полно знакомств, так что, может быть, к делу он тебя, Ванька, приставит. И Осипа тоже. Не пыль с королевских могил, конечно, сдувать, но все равно, мало ли дел для серьезных, – на слове «серьезных» он сделал особый интонационный нажим, – людей?

– А вот я скажу, – произнесла Настя. – Паспорта я завтра получу, так что ехать надо. Понятно? А ты, Ванька, не дури. Если у тебя есть родственники не где-нибудь, а в Париже, то нужно этим пользоваться. Александр Ильич, – обратилась она к Астахову так запросто, как будто знает его уже давно и как будто не пожаловал этот самый Александр Ильич в сопровождении киллера к ним в гости с намерениями, которые трудно назвать миролюбивыми, – Александр Ильич, а у этого дяди… как его зовут?…

– Степан Семенович.

– …а у этого Степан Семеныча есть сын?

– Да он и сам еще ничего, – иронично отозвался Астахов-старший, остро сверкнув холодными светло-серыми глазами и поведя подбородком. – А сын у него есть. Зовут Николя, по-нашему – Николай.

– И симпатичный? – в тон Астахову насмешливо осведомилась Настя.

– Да ничего. Ростом под два метра, и вообще атлетичный парень. Он даже в ночном клубе стриптизером работал, до тех пор, пока не стал совладельцем этого самого клуба.

– Да ну? – восхитилась Настя. – Владелец парижского ночного клуба…

– …это звучит гордо! – желчно договорил Иван Саныч, которому, по всей видимости, не нравились расспросы Насти. Отец смерил его пристальным взглядом и бросил:

– Да ты что, Иван, ревновать, что ли, вздумал? Брось. Николя, конечно, парень ничего, не такой задохлик, как ты (Иван яростно выдохнул и конвульсивно сжал кулаки, машинально подавшись в сторону папаши-оскорбителя), да вот только есть один маленький нюанс: женщинами он не очень интересуется.

– А, черт! – разочарованно выдохнула Настя.

– По крайней мере, мне так показалось, – подвел черту Александр Ильич. – Но это ничего…

– Ну?

– У Степана Семеновича есть еще один отпрыск, который женщинами интересуется, – сообщил Астахов-старший.

– Ага!

– Это его дочь Элиза, – закончил Сам.

Настя и Иван Саныч недоуменно взглянули друг на друга и внезапно разразились нервным хохотом. Осип пробурчал что-то вроде «чаво?», и только Осокин, откинувшись спиной к стене, смотрел прямо перед собой мутными глазами, помешивая ложечкой в почти пустой кофейной чашке.

– Ну, повеселитесь, – милостиво разрешил Александр Ильич. – Посмотрю я, как вы на таможне веселиться будете. Особенно на Ваньку в бабских шмотках посмотрю.

…Как выяснилось чуть позже, Александр Ильич Астахов оказался прав: посмотреть было на что.

А сейчас он поднялся с табурета и, приложив руку к голове, поморщился и уже не без тревоги окинул взглядом Осокина, а потом пододвинул к себе телефон и набрал какой-то номер, позже оказавшийся травматологическим отделением в платной саратовской клинике.

– Але, Ефим Борисыч? – наконец произнес он. – Это Астахов говорит. Да, тот самый. Можешь прямо сейчас посмотреть парня? Что? А, ну да. Я так подозреваю, что черепно-мозговая. Привезем. Ага. Ну все.

Он положил трубку и, искоса глянув на Ивана Саныча, проговорил:

– Ну все, драгоценный сын, ехать мне пора. Чердак будем твоему братцу смотреть. У него, кажется, что-то там с кукушкой.

– Э, погоди, – подал голос Осип, – чаво это ты заторкался: ехать, ехать? Ты куда ни ехай, Ильич, а усе равно нам боком выходит. Сейчас говорил с Ефим Борисычем, дохтором, а раз – и он окажисси Ментом Иванычем. И загребут нас, родимых, под белы ручечки. Не-е-ет, не пойдет. Давай-ка ты лучше у нас расквартируисси. А энтот твой раненый лучше пусть водки-от выпьет. Сразу кукушка образумицца.

– Это он правильно говорит, – сказал Иван Саныч, с подозрением глядя на отца и с неприязнью – на одеревеневшего Осокина. – Это он…

– …правильно говорит, – раздраженно перебил его Астахов-старший. – Это я уже слышал. Значит, не хотите меня выпускать, боитесь, что я прямым текстом, как говорится, вас сдам? Да глупо это. Я считал вас умнее. Мне невыгодно вас сдавать. Это же жуткий скандал и для меня в том числе. Я же не могу пробавляться паллиативными мероприятиями, проще говоря, идти на полумеры: мне или вас сразу в гроб, или надежно упаковать за границу, чтобы вы и сами жили, и мне не мешали. Неужели непонятно?

– Щас-то ты добрый… – угрюмо проворчал Осип.

– Добрый? Кой черррт – добрый!! Да если бы ты только знал, Осип, я мог бы уже сто раз вас запалить, если бы только захотел. Ты меня в туалет отпускал?

– Ну…

– Я в туалете один оставался?

– А чаво ж, тебе ишшо что-то подержать надо?

– Вот видишь, – заключил Александр Ильич, а потом полез в карман и извлек оттуда микроскопических размеров мобильный телефон, который в темноте можно было принять за плоский спичечный коробок западноевропейского образца: – А вот это видишь? У меня тут в памяти есть номерок начальника Управления ФСБ по Саратовской области, достаточно только нажать на одну кнопочку, чтобы пошло автоматическое соединение. Дальнейшее, думаю, пояснять не надо? К тому же, дорогие мои, если бы я хотел вас сдать, я мог бы и не делать этого сегодня. У меня слишком много возможностей организовать вам прописку в камере, чтобы устраивать квартирную возню с вызовом группы захвата на дом. В конце концов, нам еще вместе добираться до Москвы, а потом регистрироваться на рейс Москва – Париж.

Иван изумленно засопел и выговорил:

– Ты что, полетишь с нами в Париж?

– Нет, разумеется. Я просто хотел сказать, что вас легко снять с этого рейса при регистрации. Так что, дорогие мои, – Александр Ильич сделал многозначительную паузу, – если вы хотите раз и навсегда уверить в том, что я вас не сдам, то следует принять к исполнению то, что уже попытался сделать мой любезный сын Ванюша.

И он холодно глянул на Астахова-младшего.

– Который из двух? – отпарировал тот. – У тебя, папа, слишком роскошный выбор сынов Иванов, чтобы говорить так неопределенно.

– Ладно, – перебила его Настя, – хватит собачиться, сделаем проще: я сама поеду с Александром Ильичом и Осокиным, тем более что они, по всей видимости, потом вернутся в Мокроусовск, куда мне надо завтра к утру. За паспортами. А ты, Осип, не крои такой подозрительной физиономии, потому как с такой миной ты автоматически будешь задержан в аэропорту как потенциальный преступник и носитель антропологических стигматов по Ломброзо.

– Чаво? – хрюкнул Осип. – Стиг… мать… м-мать твою! Ты че, Настька?

– Браво, Анастасия, – одобрительно проговорил Александр Ильич, – решительно вы самый умный человек из всей этой пестрой компании. Только откуда вы знаете о теории Ломброзо?

– А моя мама была экспертом-криминалистом, – беспечно откликнулась Настя. – Она развелась с моим папашей после того, как установила его биологическую предрасположенность к совершению преступлений, а потом поймала на том, что по ночам стреляет из «воздушки» по котам, а еще ворует мясо из щей. Как Васисуалий Лоханкин.

Осип настороженно крутил головой. О Васисуалии Лоханкине он ничего не слыхал, но самое это имя ассоциировалось у него с одним киевским следователем с короткой фамилией Лох, который в семьдесят первом распорядился устроить Осипу «пресс-хату»…

* * *

Утро последнего дня Вани Астахова и Осипа на российской земле выдалось на редкость свежим, ясным и погожим. Весь июнь лето недобросовестно относилось к своим прямым обязанностям, но в первый день июля взялось за ум, словно давая пассажирам в аэропорту Шереметьево понять, от чего они отказываются, разлетаясь по всем уголкам земного шара.

На дымный пылающий лик солнца, которое с восьми утра немилосердно жарило, набегали легкие облачка и тучки, наводя приятную прохладу и возрождая уж было испекшееся, как мясо на угольях, желание существовать на этой не в меру разогревшейся земле. Дул легкий ветерок и обрывал с веток деревьев капли еще не умершего ночного дождя. Следы его, этого скоротечного ночного гостя, почтившего землю своим вниманием ближе к утру, еще виднелись на взлетных полосах, но таяли почти на глазах.

– И чаво?

Эта фраза была сказана плотным мужчиной в очках и в длинном плаще, который был надет явно не по сезону. Мужчина сидел на огромном коричневом чемодане, пыжился, смахивал с краснокирпичного лба капельки пота, но упорно держался и плаща не снимал.

Его спутница, миловидная рыжеволосая девушка с насмешливыми зеленовато-голубыми глазами и очень светлой кожей, в отличие от мужчины, была одета куда как скудно, чем и привлекала внимание двух довольно неряшливого вида господ, переговаривавшихся между собой на каком-то размазанном, как масло по сковородке, тарабарском наречии, в котором ни один звук не выговаривался по-человечески.

Именно такое мнение о средстве их общения высказал мужчина в плаще, то есть Осип, но рыжеволосая девушка Настя Дьякова только скептически передернула точеными плечиками и заметила, что это тарабарское наречие без единого по-человечески произносимого звука новоиспеченному Иосифу Михаловичу Новоженову придется слышать довольно часто, потому как это «наречие» – ни что иное, как чистый парижский диалект французского языка.

Астахов-младший, Осип и Настя приехали в Москву из Саратова, благо прямого авиационного сообщения Саратов – Париж пока что не наличествовало. Добрались они, к собственному приятному удивлению, без эксцессов, если не считать того, что Ваня Астахов по пути объелся раков и на полдня уподобился употребленной пище, валяясь с красной, словно бы вываренной рожей, вытаращенными глазами и скорчившись, как пациент лечебницы для страдающих церебральным параличом.

Вот и сейчас Ваня нарывался на неприятности: где-то ошивался, в то время как…

– Заканчивается регистрация на рейс такой-то, Москва – Париж. Заканчивается регистрация…

Осип повернулся к Насте и проговорил:

– Заканчивается? И чаво? А где Ванька шляисси?

– Ванька? Ты хотел сказать – Жанна? – усмехнулась Настя и демонстративно повернулась спиной к продолжающим обсуждать достоинства ее фигуры двум французам.

– Да какой хер разница? Лишь бы пришел… пришла, черт его разберет, кто он щас такой, в платьице-то! А то, того и гляди, опять в буфете где-нибудь застрял, пиво жабает и водярой запивает!

– Женщина не может пить пиво и запивать его водкой, – назидательно проговорила Настя. – Это ваша, мужиков, прерогатива – пьянствовать.

– Так ты это Ваньке скажи!

– Сей-час, – выговорила Настя, глядя поверх плеча Осипа, и ее лицо отвердело и приняло сумрачное, озабоченное выражение. – Скажу.

Осип проследил направление Настиного взгляда и, хлопнув себя широченной ручищей по колену, головокружительно выругался, привстав со своего варварских размеров чемодана. Два француза замолчали, с интересом прислушиваясь к роскошным Осиповым выражениям, а один даже вынул записную книжечку и что-то записал. Вероятно, увековечил кудрявую моржовскую ругань, чтобы перенести ее, как нетленный образец чистого русского языка, во Францию и привить на тело русской диаспоры Парижа.

Надо сказать, что у Осипа были все основания так ругаться. Достаточно было взглянуть на появившегося в сфере видимости долгожданного Ивана Саныча Астахова, он же Жанна Николаевна Хлестова по паспорту, и все ветвистые синтаксические конструкции Осипа начинали казаться недостаточными в плане воздействия на «Жанну».

Ваня был пьян.

Этот в недалеком будущем «парижанка» выписывал ногами кренделя, которые могли бы сойти за коленца в залихватской пляске, если бы Астахову-младшему вздумалось утверждать, что он пляшет. Но в том-то все и дело, что он и не думал плясать.

Платье, в которое был облачен Иван, чтобы соответствовать обозначенному в паспорте полу, угрожающе сползало с плеча.

Уже на подходах к Насте и Осипу Астахов расплылся в глупейшей улыбке и послал воздушный поцелуй. Причем, по всей видимости, первоначально он принял за Настю и Осипа двух французов, которые прервали свой разговор о Дьяковой и с интересом уставились на новый потенциальный объект своего пристального внимания. В конце концов, французы есть французы, хотя, бесспорно, не все представители этой нации соответствуют поучительному анекдоту-катастрофе:

…падает самолет, в котором летят англичанин, русский и француз. В самолете только один парашют, и англичанин, как истый джентльмен, предлагает отдать его стюардессе.

Англичанин:

– Парашют – для леди.

Русский:

– Парашют этой жабе? Да хрен ей в рот!

Француз:

– А мы успеем?

Тем временем Ваня приблизился к французам и, еле разминувшись с одним из них, тут же навернулся через поклажу другого (маленькую кожаную сумочку, просто-таки микроскопическую на фоне Осипова чемодана) и, несомненно, не удержал бы вертикального положения, если бы один из бравых галлов на поддержал «даму». Ваня преглупо ухмыльнулся и пропел щенячьим фальцетом, от которого стоявший невдалеке Осип незамедлительно пришел в ярость:

– Мм… ерси… м-месье!

Француз ответил длинной фразой, из которой никто из троицы Осип – Настя – Ваня не понял ровным счетом ничего, Астахов бочком выскочил из объятий гостя столицы, напоследок еще раз продемонстрировав свои познания в иностранных языках сакраментальной фразой «Гитлер капут!».

Француз липко улыбнулся вслед «Жанне Николаевне», вероятно, подумав, что перелет Москва – Париж обещает быть не таким уж скучным…

Общими усилиями Ваню протащили через пункты контроля и загрузили в салон авиалайнера, причем Осип и Настя не без оснований опасались, что могут возникнуть проблемы с допуском Вани на борт самолета. Незадачливого пьянчужку бухнули в кресло, незамедлительно пристегнув ремнями на случай возможных эксцессов. Стюардесса подозрительно покосилась на эту странную девицу, потиравшую подбородок с таким видом, словно она с сожалением ощупывала щетину, предполагая, что пора бы уже побриться.

Осип осклабился, сделал движение бровями, что пора бы стюардессе прекратить разглядывать пьяного Астахова, и ту как ветром сдуло.

К облегчению Моржова, Ваня утихомирился и задремал.

Проснулся он уже в воздухе. Выглянул в иллюминатор и, увидев, как за бортом плывут плотные облака, в прогалах которых мелькает зеленовато-бурое тело далекой земли с загнанными в него блестящими клинками какой-то реки и притоков, проговорил:

– Э-э… это мы над чем летим?

Осип осуждающе глянул на него и пробурчал:

– Над Магаданом. И чаво ты напилси? Потерпеть до городу Парижу не мог, што ли? Где ты так напоролси?

– Не зуди, Осип, – отозвался Ваня и с трудом удержался от того, чтобы не икнуть. – Это самое… там такая беспошлинная торговля… магазин. «Дутти фри» называется, что ли. Вот… я смотрю, там все так… ну, думаю, надо приобрести немнога-а. Вот.

– Приобрел и тут же употребил, – мрачно предположила Настя, которая разглядывала путеводитель по Парижу с картинками. – Да? К тому же, как мне кажется, эти самые «дутти фри» уже позакрывали. Или нет?

– Не… ну ты… – промямлил Иван, то более сказать ничего не успел, потому что к ним подошла стюардесса и, сообразив на лице сладенькую рабочую улыбочку, пропела:

– Прощу прощения… э-э… вон те господа просили передать вам бутылочку вина и бокалы, с пожеланием выпить за их здоровье.

– К-которы? – натужно выговорил Осип, усиленно пялясь на коленки служительницы воздушных путей.

Стюардесса изящно повернула голову и выразительно посмотрела на двух мужчин по другой стороне салона, сидевших у иллюминатора и показательно в него смотревших. Впрочем, они тут же обернулись, словно почуяв взгляд стюардессы, и, выведя на смуглые лица, как заставку на экран монитора, белозубые улыбки, обнаружили свою коварную капиталистическую сущность: это были те самые два француза, которые так галантно удержали от падения в аэропорту Ваню Астахова.

– Ишь курощупы хранцузские, – откомментировал Осип, подозрительно щурясь на иностранцев, – чаво это они подлаживаются? Выпить за ихо здорровье…

Стюардесса отлакированно улыбнулась.

– Ага, – незамедлительно подал голос Иван, вскинув голову, – в-выпить за их здоровье? А они что… больны? Сами не могут выпить… с нами?

Стюардесса только улыбнулась и поплыла по проходу между креслами, доступная, как весь гражданский флот. Астахов смерил взглядом бутылку в руке Моржова, сдавленно икнул и прокудахтал:

– Ить… винцо-то какое претенциозное. Ну… отпу-ко… откубо-ри… отпу-ко-бо… – И, отчаявшись произнести сложное слово «откупоривай», Ваня рявкнул совсем не женским голосом, вызвав нездоровое внимание жеманного молодого человека неподалеку, облаченного в ядовито-зелененькие кожаные штаны, подмалеванного и эклектично мелированного:

– Да открывай, болван!

– Ти-и-ише ты! – зашипел на него Осип. – Чаво орешь, да еще таким басом?

– А че такое? – осведомился Ваня. – Ннну? Граждане иностранцы расстарались, угостить нас решили, а ты теперь их подарки крысить будешь, падла? Небось не тебе прислали! Тебе если что и присылали, так только повестки в суд.

И он, повернувшись к французам, приветственно помахал им рукой. Те заулыбались и разом заговорили.

– Допрыгаесси ты, Саныч, – мрачно предрек Осип, косясь на детей солнечной Франции. – Енти интуристы думают, шо ты баба. Смотри, как вздрючат и в хвост и в гриву, мало не покажетси. Он ж, хранцузы ети, грят, без разницы, мужик или баба… по минетам специализируютси. Никакой стоматолог не… енто…

– Открывай, ты! – толкнула его в бок Настя, которая тоже потеряла терпение; верно, процесс теряния терпения был форсирован Осиповыми разглагольствованиями о сексуальных пристрастиях, отличающимися особым натурализмом и лесоповальной грубостью.

Иван Саныч, обретя союзницу, хитро подмигнул помрачневшему Осипу и гнусаво запел:

– Пора-пора-порадуемся-а на своем в-веку… эк!.. красавице и ку-у-убку, счастливому клинку-у!..

– Ты, Жан недобитый, мать твою… заммолчи!

– …судьбе не рррраз шепнем: меррси боку!! – пропел Ваня, и французы, расслышав последние слова Астахова и сочтя их благодарностью в свой адрес, закивали головами, а один из них приподнялся с кресла, очевидно, намереваясь переместиться ближе к русским…

* * *

– Жа-а-ак!

Тишина долбила в уши, солнечные лучики, протискивающиеся сквозь крону раскидистого дерева, нагло шарили во всклокоченной шевелюре и лезли в глаза высокого сутулого человека в потертом пиджаке, стоявшего возле высокого забора и пристально разглядывающего старенький темно-зеленый «Рено». От усердия человек даже склонился к самому капоту, сантиметр за сантиметров просматривая эмаль, поводил пальцем по фаре и, разверзнув большой рот, в котором на верхней челюсти справа недоставало два зуба, снова заорал басом:

– Жа-а-ак!!

Из низкого кирпичного строения выглянул средних лысый мужчина в засаленной джинсовой куртке и серых брюках и, зябко поежившись, неверными шагами направился по выложенной трещиноватыми гранитными плитками тропинке к щербатому лохмачу.

– Иди сюда, Жак! – снова заорал тот. – Иди-ка сюда, разоритель!

– Да, месье Стефан, – боязливо выговорил тот. – Иду, месье Стефан.

– Жак, сколько я тебе велел купить бензину?

– Три галлона, месье.

– И где они, твои три галлона? Где они, твои три галлона? Бак пустой!

– Месье Стефан, вы, верно, запамятовали, что сами отливали в коричневую канистру, чтобы поставить в погреб. Вы еще употребили такое странное русское выражение: noir… э-э-э…

– На черный день! – перебил его месье Стефан. – Знаю я вас, воров! Только и норовите, что стянуть у хозяина! А откуда ты знаешь, что я переливал бензин в канистру? Ты же, верно, подсмотрел, а потом и снес своему братцу-клошару, чтобы он жег мокрые дрова в своей халупе, от которой давно уже отрубили отопление.

– Да нужен ему ваш бензин! – обиженно пожал плечами Жак. – Он, если надо, и так купит себе бензин. Зачем ему ваш-то? Тем более у него и машины нет.

– А вот и врешь, негодяй! – запальчиво возразил месье Стефан. – Да там достаточно только на рожу его взглянуть, чтобы ясно было: прохиндей.

– Неправда ваша, – возразил обвиненный во всех грехах, к коим были приплюсованы грехи его семейства, несчастный шофер, – мой брат хороший человек. Бедный, да, но он же работает, а не ворует. А вот мой дядюшка, тот и вовсе держит кафе возле «Стад де Франс».

– Работнички! – буркнул хозяин, продолжая разглядывать попеременно то капот своей машины, то свое отражение в лобовом стекле. – Работнички… а почему вот тут капот поцарапан? Ты что, не понимаешь, что из-за этой царапины, может быть, придется перекрашивать всю машину? Не понимаешь, нет? Да ничего ты не понимаешь, болван и ничтожество! – перешел на личности вспыльчивый месье Стефан, уязвленный в самых светлых чувствах, а именно – чувствах частного собственника. – Знал бы ты, почем нынче ремонт в автосервисах! Эта проклятая шлюха Шаллон, мать ее бандерша, искусственно вздувает цены на ремонт, потому что ее паскудный муженек, Шуазель, совладелец целой сети таких авторемонтных центров! Мэрша хренова!

И, разочаровавшись в способности выразить свои чувства французской руганью, месье Стефан перешел на отборный русский мат и разразился монологом, приводить даже облегченные цитаты из которого едва ли целесообразно по цензурным соображениям.

– Зря ругаетесь, месье, – обиженно проговорил работник, – вы неправы. И семья у меня приличная. Конечно, на ту зарплату, которую вы мне платите, не расшикуешься, а мой брат снимает скверную каморку и перебивается на пособие, но зато мой дядюшка…

– Черт бы побрал твоего дядю и все его семейство! – рявкнул месье Стефан. – Нет, ты лучше скажи мне: какого дьявола ты накупил такую прорву продуктов? Я вчера холодильник открыл и чуть было не обомлел! И куда столько продуктов? А? Что молчишь? Даже ананасы купил! Ты что, негодяй, разорить меня хочешь!

Бедный Жак, исполнявший в доме своего нанимателя такие разнородные должности водителя и повара, съежился и пролепетал:

– Так ваша дочь, Лиз, просила, чтобы…

– Черт знает что! А если бы она попросила тебя купить Лувр, ты что, побежал бы вприпрыжку исполнять это идиотское требование? Пусть не строит из себя великосветскую парижанку! Пусть помнит, что ее отец родом из Сибири, где ваще никто и не подозревает, что существуют на свете ананасы, бананасы и прочая буржуйская отребень!

Месье Стефан уехал из России много лет назад, когда об «ананасах-бананасах» в Сибири действительно были наслышаны куда меньше, чем, скажем, об ЛТП и всесоюзном коммунистическом субботнике. Его работник Жак, как уроженец парижского предместья, о России и вовсе не имел понятия и полагал, что по улицам русских городов ходят медведи в ушанках и валенках, распивающие рюсский водка. Поэтому он насупился и проговорил:

– Месье Стефан, то мы-то, слава богу, во Франции, поэтому… почему бы не отметить день рождения мадемуазель Элизы как полагается? Все-таки двадцать пять лет. Юбилей. Четверть века, стало быть, – добавил он с неким намеком на торжественность, но это пышное чувство было враз сметено, как одуванчиковый пух порывом ветра, агрессивным окриком хозяина:

– Вот именно! Вот именно: четверть века! Другие в ее возрасте давно живут отдельно от родителей, учатся, работают, помогают отцу-матери, а эта толстая квашня, – месье Стефан снова прибавил несколько пышных синтаксических конструкций на родном языке, – а эта жаба сидит на шее у доброго папочки и только и знает, как залезать в кошелек да в холодильник, причем – в мой кошелек и холодильник!! Потому что своих у нее нет и не предвидится! Да, Жак… а тебе я хотел сказать, что ты уволен!

– Но позвольте… – начал было тот, но хозяин уже повернулся к нему спиной и снова начал было разглядывать капот, страдальчески вздыхая и нацеливаясь было прокрутить в своих скупердяйских мозгах, во сколько ему обойдется капитальный ремонт чудовищной царапины на краске… но как раз тут он дернул нижней челюстью и закинул лохматую голову так, словно хотел, чтобы его затылок пришел в тесный контакт с позвоночным столбом.

Потому что он увидел, как по дорожке сада прямо по на направлению к нему, месье Стефану, направляются трое молодых людей, чью наружность хозяин счел бы подозрительной, одежду – вызывающей, а выражение лиц – угрюмым и не обещающим ничего хорошего.

Все трое были наряжены в пестрые шелковые рубахи и одинаковые кожаные штаны, потому чем-то походили на бродячий филиал цирковой труппы; дополнительный колорит внешнему виду молодых людей придавали длинные, ниже плеч, волосы. У одного, идущего первым мордастого детины, чем-то смахивающего на безобразно разжиревшего Жана-Поля Бельмондо в молодости, волосы были распущены, у второго стянуты в сальную косичку и обсыпаны какой-то блестящей пудрой, а третий, губастый негр с плоским широченным носом, красовался с дредлоками, то бишь многочисленными мелкими косичками.

Что, надо сказать, придавало ему откровенно бандитский вид.

Рожа идущего первым детины была решительной и угрожающей. Он протащился через клумбу, вбив какой-то плюгавый цветок глубоко в чрево земли, и вот тут месье Стефан не выдержал:

– Да что же ты творишь, болван?

«Болван» глянул на хозяина: сквозь крону внушительной яблони на него выплывало красное лицо месье Стефана, бугристый обезьяний лоб, по которому муравьями ползали попеременно то вертикальные, то горизонтальные складки, и над лбом в пышной хаотичной позиции, известной в России под наименованием «взрыв на макаронной фабрике», – парящие кудлы.

Зрелище было еще то.

Детина сразу же замедлил шаг. Так, что идущий следом нигер тупо вписался носом в его затылок.

– Папа… – выговорил детина, обходя дерево, – я это… тут…

– Я вижу, что ты тут! – перебил его месье Стефан. – Более того, ты тут топчешь мои клумбы, а не ты на них горбатишься!

«Еще чего не хватало, старая ты жопа,» – подумал волосатый сынок месье Стефана, но вслух сказал, разумеется, совсем другое:

– Папа, я случайно. Ты же знаешь, я люблю цветы. Природа там всякая, птички, попугаи… крокодилы. Я думал, что ты в доме.

– Нет, не в доме, – резким неприятным голосом выговорил месье Стефан. Тембр этого голоса резко поменялся: с поваро-шофером Жаком он говорил внушительным тягучим басом, словно мешал кисель, изредка роняя в этот кисель вишенки отборных русских ругательств. С сыном же месье Стефан говорил мерзким петушиным фальцетом, даже подскакивая от переизбытка эмоций и усиленно гнусавя в нос даже больше, чем того требует акцентная тональность французского языка.

(В запасе у него еще имелся скрипучий голос с дребезжащими стариковскими интонациями, но его он приберегал для совершенно других случаев.)

– Нет, я не в доме, Николя, – внушительно повторил месье Стефан. – А, как видишь, на лужайке. Я только что уволил Жака.

– Уволил? Жака? За что? – изумился Николя, прекрасно знавший, что во всем Париже со всей Францией в придачу не найдется второго такого идиота, чтобы за гроши совмещать работу шофера и повара, как то делал Жак. – Кто же у тебя теперь будет работать?

– А вот сам я буду работать, – упрямо сказал месье Стефан. – Да. Сам. И эту жирную дуру Элизу, твою сестру никудышную, заставлю. А то что у нее за работа… никакой корысти. Продавщица в забегаловке! – брезгливо фыркнул он, запуская в свои волосы не слишком-то чистую пятерню.

Месье Стефан стыдливо умолчал о том факте, что Элизе два раза предлагали перспективную работу, но для поступления на нее нужно было окончить короткие курсы и пройти платное тестирование. Щедрый папа счел, что полторы тысячи франков – это непосильная сумма для такого пожилого и одинокого холостяка, к каковым он себя жалостливо причислял.

– Она же хотела работать в России, – сказал Николя, переходя на довольно приличный, с легким акцентом, русский язык, – ты же сам говорил, что этот наш родственник из Петербурга предлагал ей работать у него в фирме. Как его – Астакхофф, что ли?

– Все они там, в России, – бандиты, – уклончиво ответил месье Стефан на родном же языке. – Нечего…

Если бы он читал булгаковское «Собачье сердце», то, бесспорно, подумал бы про себя, что именно таким тоном, каким только что были сказаны им слова про панбандитизм в России, Полиграф Полиграфович Шариков говорил профессору Преображенскому: «Ну нешто я не понимаю? Коты – другое дело… а слон – животная полезная…»

– Я не об этом хотел, вообще-то, – продолжал Николя на русском, – ты вот что, папа… у меня вышла такая заминка…

– Какая заминка? – насторожился месье Стефан, выпятив подбородок и сделавшись похож на Пьера Ришара, как если бы знаменитому французскому актеру вздумалось сыграть роль жадного Гарпагона по «Скупому» Мольера.

– То есть… скорее… затруднение.

– Какое затруднение?

Николя поскреб в затылке, вероятно, подобным мануальным способом намереваясь расшевелить извилины головного мозга, и выговорил:

– Одним словом, я попал в труднейшую ситуацию. На меня наехали.

– Qu`est que se – «наехали»? – медленно выговорил месье Стефан. – Ты что, попал в аварию? – Он оглядел сына немигающим железобетонным взглядом и проговорил, соорудив в голосе нечто вроде заботы: – Вроде не помят.

– Ты не понял. Я владею дансинг-клубом. Недавно там была драка… по недосмотру охраны… и убили парня. А этот парень – латинос из…

– То есть что? – перебил его отец. – Драка? Но причем тут я? Я же не могу воскресить этого парня.

– Да, но ты можешь воскресить меня, – сказал Николя, покосившись на своих спутников, ни слова не понимающих их диалога отца и сына, благо, повторюсь, разговор шел на русском языке. – Потому что я, можно сказать, уже наполовину труп.

Месье Стефан выдвинул нижнюю челюсть еще дальше, сгорбил свою и без того сутулую спину, и его большая голова медленно въехала в тощие плечи.

– Не понял, – наконец сказал он.

Стоящий неподалеку Жак хмыкнул.

– Мне сказали, что если я не дам отступного, то меня закопают, – сказал Николя по-французски. – Вот так. Я хотел… я хотел просить у тебя тысяч пятьдесят франков. У меня сейчас… сейчас у меня плохо с деньгами, и я… я хотел бы вот так. Я верну при первой возможности. Хочешь – с процентами.

Лицо месье Стефана приняло сардонический оттенок египетских мумий:

– Э-э… десять… тысяч?

– Пятьдесят.

– Десять тысяч – чего?

– Франков! Не итальянских лир же!

– И ты пришел с этим ко мне?

– А к кому мне идти? – выговорил Николя. – Все-таки ты мой отец, и у тебя, я знаю, есть деньги.

– Кто? Что? – Месье Стефан засуетился и начал оглядываться. – Деньги? Какие деньги? Да ты, Николя, верно, нездоров. Иди приляг.

– Скоро прилягу! – в голосе сына послышалось плохо скрываемое раздражение. – В лучшем случае – на Пер-Лашез, а в худшем зароют на помойке, как собаку! Папа, ты что, не понимаешь, что меня могут убить? Нет?

– Но деньги… – забормотал месье Стефан. – Деньги! Откуда у меня деньги? Это же подумать только – тридцать тысяч франков! Тем более – пятьдесят. И ты что, решил, что у меня есть пятьдесят тысяч франков? Нет, ты скажи!..

Николя передернул атлетическими плечами.

– Тысяч?… Да, верно, счастлив тот человек, у кого есть пятьдесят… нет, даже сорок тысяч франков? – продолжал бормотать месье Стефан, вычерчивая пальцем на капоте своей машины какие-то непонятные узоры. – А, Жак?

– Что, месье Стефан?

– Я говорю, верно, счастлив тот человек, у которого есть пятьдесят тысяч франков?

– Да, конечно.

– Хотел бы я, чтобы у меня было пятьдесят тысяч фран… нет, хотя бы… три… тридцать тысяч. А! – Месье Стефан вспомнил, что перед ним стоит угрюмо насупившийся сын, а за его спиной находятся двое подозрительного вида молодцов. – Надеюсь, ты, Николя, не подумал, что у меня есть пятьдесят тысяч франков?

– Ты, папа, заговариваешься.

– Что? (Когда создавалась необходимость, месье Стефан прикидывался тугим на ухо, хотя обладал прекрасным слухом и не менее прекрасным зрением.) Ты что-то сказал?

– Я сказал, что ты, папа, мог бы меня выручить, ссудив пятьдесят «штук».

– Это кто тебе сказал? – всполошился месье Стефан. – Тебе это кто-то сказал? Что будто у меня есть такие деньги, и вообще?… Ну так вот я что тебе скажу: ты плюнь в глаза тому человеку, который тебе это сказал.

– Как – плюнь? – не понял Николя.

Если бы месье Стефан помнил Ильфа и Петрова, он не замедлил бы процитировать Остапа Бендера, советовавшего плевать «слюной, как плевали до исторического материализма». Но он слишком давно уехал из варварской страны, где со слезами на глазах фабрикуют смешные безделушки про двенадцать стульев и двух жуликов, которые гоняются за дутым сокровищем. И потому он ответил так, как мог:

– Тот человек, который тебе это сказал – негодяй и брехло. Жак, ты можешь себе представить, что у меня могли бы быть пятьдесят тысяч франков?

Тот мотнул головой, как стадный бык-осеменитель, и попятился, потому что увидел, что из-за спины негра с дредлоками вынырнула бейсбольная бита.

– Вот видишь, – с облегчением заключил месье Стефан, который бейсбольной биты еще не видел. – Я тебе, Николя, сочувствую, но мне кажется, что ты того… сгущаешь краски… да. Может, это все происки семейки Шаллонов? Они же всегда хотели меня очернить, подставить… и моих семейных тоже, конечно. Эта жаба Анька Шаллон, мэр хренов, только и думает… как бы…

Месье Стефан окончательно бы запутался в своем безвыигрышном словоблудии, но Николя не дал ему довершить этот путаный монолог и взревел:

– Да ты что, папаша, совсем рехнулся? Нет, ты ничего не понимаешь? Меня убьют! Убьют!!! Какие там Шаллоны?! Там банда, банда арабов и латиносов, дьявольская мешанина выблядков со всего земного шара! И если я от них не откуплюсь, мне один путь – на тот свет, мать твою!

Николя говорил по-русски, но его интонации были вполне космополитичны и общепонятны, так что негр перебросил бейсбольную биту из левой руки в правую, а парень с сальной косичкой поднял плечи и согнул руки, отчего под рубашкой вздулись и угрожающе заходили мощные мускулы.

Месье Стефан увидел это. Он раскрыл и перекосил рот, но вместо трубных звуков оттуда просочилось только нечто раздавленное вроде «ке…ле…ме…», а Николя сказал:

– Не дури, папа. Всем известно, что деньги у тебя есть. Много денег. Я же не просто так прошу, чтоб Христа ради. Я же тебе верну!

– Ах ты скотина… – задушено шепнул месье Стефан, не отрывая взгляда выпучившихся глаз от бейсбольной биты. – Вввон… отсюда… в моем соб… собственном доме… я вы-зо…

– Вызовешь? Не надо никого вызывать, папа, тем более полицию, – ласково сказал Николя. – Это же так просто: пойти в банк, снять с одного из твоих счетов пятьдесят «штук» и поместить этот капитал в меня. Я верну, говорю тебе.

– Вон… отсюда!

Николя ухмыльнулся. Он поднял ногу и наступил ею на розовый куст.

– Плохо, папа, – сказал он. – Винс, иди сюда! – кивнул он негру с бейсбольной битой. – Папа, это Винс, – повернулся он к месье Стефану, застывшему с таким лицом и в такой позе, словно его внезапно посетило кишечное расстройство, – кстати, он бывший профессиональный бейсболист. Лафлеш, – повернулся Николя к парню с засаленной косичкой, – придержи Жака, чтобы он не горячился.

Месье Стефан не стал дожидаться продолжения. Он подпрыгнул, густо заверещал и, путаясь в собственных ногах, бросился к дому…

ГЛАВА ВТОРАЯ. СКУЧНО НЕ БУДЕТ: ПЕРВЫЕ ЗАМОРОЧКИ

Вино оказалось прекрасным.

Вино оказалось прекрасным и дурманящим настолько, что Ваня Астахов, счастливо подвизавшийся в роли эмигрантки Жанны Николаевны Хлестовой, даже протрезвел. Цепкое дурманящее воздействие настоящего французского вина пустило свои корни, как в жирном черноземе, в добротном русском опьянении водкой, которым Ваня осчастливил себя еще в московском аэропорту. Задиристость и дурачество сменились расслабленной улыбкой, и Астахов откинулся на спинку кресла и полуприкрыл глаза, время от времени косясь на французов и думая, что не такие уж они, иностранцы, скупые и подленькие, как кажется большинству россиян и конкретно ему, Ивану.

Особенно после памятной поездки в английский колледж семь лет назад, из которого его, Астахова, выперли с треском и позором за тотальную неуспеваемость и связь с несовершеннолетней дочерью директора колледжа.

Рядом растянулся Осип. Он мелкими глотками попивал вино, и по лицу его расплылась блаженная улыбка. Надо же, думал Ваня, и Осип сумел оценить букет.

А до того казалось, что мужлан Осип с его неизменным «чаво?» и манерами, словно перенятыми у деревянных вояк из сказки про Урфина Джюса, может оценить разве что букет венерических заболеваний.

– Хорошо… – пробормотал Ваня вслух. Может, и к лучшему, что у него нелады с отцом и он уехал из России. За границей он начнет новую жизнь. Все будет прекрасно. Быть может… Ваня выпил еще вина… быть может, ему даже стоит жениться. Да вот хотя бы на Насте. Потому как француженки-то, говорят, сплошь страхолюдные, на плохо маринованных селедок походят.

И ничего, что он, Иван, по паспорту проходит как Жанна. Сущность-то мужская.

Француз поднялся со своего кресла и медленно пошел по проходу. Остановился возле Ивана и что-то проговорил на своем языке. Фраза была длинной, круглой и смятой в самом финале, как будто прокатилась пустопорожняя бочка, скатываясь под гору и разлетаясь на мелкие кусочки.

– Чаво? – за Ваню ответил Осип, поднимая соловеющие глаза. – А, мусью? «…Постой-ка, брат мусью! Шо там тянуть…» э-э-э… «пора бы к бою»…

Разрозненные и разлохмаченные цитаты из Лермонтова, по всей видимости, представлявшие собой все, что осталось от школьной программы, освоенной Осипом лет этак сорок назад, были оборваны ленивым Настиным:

– А ничего француз-то. Вань, ты глянь, как он на тебя смотрит-то, а? Это как бы чего не того не получилось, а? – выдала она путаную фразу.

– Ничаво… – бессознательно копируя Осипа, проговорил Ваня и одернул на коленях подол платья. Француз длинно и липко ухмыльнулся и, положив Ивану руку на плечо, что-то сказал, а потом старательно выговорил по-русски, смешно коверкая слова:

– Сюрпри-из, пожайлеста… хараще-е-е.

– Як лыцо кавказской нацьенальности гррит, – заметил Осип, разглядывая француза. – Куда это он тебя тащит, енто… Жанна?

Ваня пожал плечами и улыбнулся французу:

– Ну ты, же-не-манж-па-сис хренов? (Ваня вспомнил Ильфа и Петрова, о которых совсем позабыл экс-диссидент месье Стефан, он же Степан Семенович Гарпагин.)

– О! – выговорил француз, потому как упомянутая фраза, как известно, обозначала трогательную жалобу «я не ел шесть дней». – Поиде… поиде.

– Это уже какой-то церковнославянский пошел, – выговорил Иван Саныч. – «Предел преидоша и вола вдовича взяша»… гм.

Но тем не менее встал и пошел с французом по проходу, вероятно, предполагая, что ничего плачевного из этого не ниспоследует. Осип скептически посмотрел вслед удалявшейся парочке и проговорил:

– И чаво Ваньке-от нада-а? Куда они поперлися-то? Хранцуза, что ли, никогда не видел? Так насмотрицца еще в ентом… городе Париже. Хотя он ентих иностранцев много видел… он грил, шо Алексан Ильич посылал его учиться в этот… Лондон, – Осип со свойственным ему разбродом в фонетике поименовал столицу Англии с ударением на последний слог. – Или где-то там рядом.

– Да причем тут иностранцы? – поморщилась Настя. – Ты что, забыл, как мы ехали в поезде из Москвы в Мокроусовск? Да Ванька просто на халяву выпить намыливается. Вот и вся премудрость, собственно. А будь то француз или японец, ему все равно.

– Японец водки пить не будет, – мудро отметил г-н Моржов.

– А и француз не будет, – сказала Настя. – Они вино пьют, французы. А япошки твои, между прочим, сакэ хлещут. Водка японская.

– А, – скривился Осип, – знаю. Пил той сакэ. Когда… енто… во Владивостоке грузчиком в порту работал. Только рази это водка, Настюха? Так, баловство одно. И рисом воняет.

В тот самый момент, когда Осип и Настя обсуждали национальные напитки различных народов, француз и пьяненький Ваня Астахов в обличье Жанны Николавны Хлестовой зашли в туалет. Ваня сам и не понял, как они тут очутились.

Хитрый галл с загадочным выражением лица вынул что-то из кармана и зажал в кулаке, а Иван выговорил ломающимся фальцетом:

– Не… ну ты че? Чего ты меня сюда приволок-то, а?

Француз неопределенно пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то такое, по чему Астахов понял: до француза дошел смысл его вопроса.

Чего решительно быть не могло, потому что тот не знал русского языка.

Или делал вид, что не знал.

Ваня слабо трепыхнулся, но в тот же момент француз ухватил его за задницу и притиснул к себе; Иван Саныч ткнулся носом в расстегнутую рубаху, и в ноздри полезли клочковатые волосы, густо произраставшие на груди «интуриста». Астахов хотел что-то выкрикнуть, но рот и гортань свело судорогой, и наружу выпростался только слабый булькающий звук, напоминающий кудахтанье придушенной курицы.

Француз, непрестанно говоря что-то, словно обволакивая Ваню липкими, пузырящимися словами, начал давить здоровенной ручищей на затылок Астахова, пытаясь усадить того на корточки перед собой, лицом к взбугрившейся уже промежности, а второй рукой бодро начал расстегивать ширинку тертых светло-голубых джинсов. Вот и влип, прокатилось в голове Вани, вот «тоби и вздрючат в пасть», как сказал бы Осип… а потом все эти вспуганные мысли вдавились в мозг Астахова, как мелкие камешки в асфальт под катком асфальтоукладчика. Иван Саныч невольно закрыл глаза, боясь узреть что-нибудь такое, что окончательно заставит его разочароваться в перспективе попасть во Францию, с представителем которой он столь счастливо свел знакомство.

Француз пробормотал нечто вроде «шерше ля фам», и в этот момент что-то влажное коснулось лба Ивана… скорее всего, это просто была рука горячего французского парня, но взвинченному ужасом и отвращением Астахову почудилось нечто такое, отчего по горлу прокатилась горячая тошнота. Ваня дернул кадыком (которого в качестве вторичного полового признака опрометчиво не заметил француз), и его неотвратимо вырвало.

Ы-ы… плюх!

Француз отскочил, как будто его шарахнуло током, и прогрохотал какое-то картавое ругательство.

Ваня откатился к стене и конвульсивно задергал ногами. Одно из этих конвульсивных движений привело к тому, что астаховская нижняя конечность, вооруженная туфлей с длинной шпилькой, угодила в лодыжку француза, и тот, взвыв от боли, рухнул прямо на унитаз, угодив подбородком в темный зев санузла…

…а сверху на правах гильотины грозно рухнула крышка унитаза, приплющив голову несчастного, захрипевшего от потрясения и боли.

Верно, в самолетах французских авиакомпаний крышки в туалетах не такие гильотиноподобные, а женщины (по крайней мере, существа, одетые в женское) не лягаются, как бешеные кобылы.

Астахов открыл глаза и проморгнул веко, потому что несколько слипшихся то ли от слезной жидкости, то ли от жидкости какого-либо иного происхождения попали в левый глаз. Диковинная картина предстала его взору.

Перед ним, широко раскинув ноги и уткнувшись лицом в унитаз, неподвижно лежал француз. По всей видимости, он потерял сознание.

С живота его что-то капало и сочилось – Иван сразу же добродетельно-пугливо отвел глаза, а тошнота подступила вновь.

Он вскочил на ноги и, замотав головой, начал дергать ручку двери, стараясь как можно быстрее открыть ее, но то ли ручку нужно было поворачивать как-то по-другому, то ли Иван Саныч был слишком пьян или перепуган, чтобы совершить самое простое действие, – но дверь не открывалась.

Астахов поднял кулак и хотел уж было ударить в дверь, но тут его взгляд упал на платье, обтягивающее его фальшивую «женскую» грудь. Ваня испугался: все платье было перемазано в остатках недавнего завтрака и благоухало желудочно-винным экстрактом. «Это надо же так обделаться… нужно помыться, что ли,» – метнулась трусливая мысль и тут же стремительно угасла, как и все мало-мальски здравые мысли во взбалмошном мозгу г-на Астахова.

Он повернулся к рукомойнику, и тут его взгляд упал на француза.

Точнее, на его расстегнутые штаны.

Возможно, если бы Иван действительно был биологической, а не переодетой «женщиной», то его привлекло бы иное: у француза, мужчины в самом соку, было на что посмотреть. В том числе – в штанах.

Но Астахов женщиной не являлся, и потому его взгляд пристыл к совершенно иному: карман штанов интуриста рисовался приятным четырехугольником бумажника.

Ваня хмыкнул. Потом почесал накладным ноктем в затылке, отчего бутафорный маникюр едва не сошел на «нет», и присел на корточки возле француза. Его взгляд блудливо заметался по стенам, словно таким манером Иван Саныч надеялся изгнать из себя нечестивые и, что самое существенное, преступавшие Уголовный Кодекс помыслы.

Но все было тщетно. Астахов задрожал и, не в силах совладать с собой, взялся двумя пальцами за угол бумажника и потянул его на себя.

Тот легко подался.

Иван Саныч прикусил губу, доедая помаду, и раскрыл «лопатник» француза.

Здесь обнаружились паспорт на имя месье Эрика Жодле, несколько крупных купюр во франках и долларах, а также несколько кредитных карт, среди них «Master Card», крутая «Visa Gold», а также карта какого-то крупного лионского банка. Кроме того, здесь лежала плоская пластиковая (а может, и не пластиковая, Иван сразу не понял) коробочка с золотым тиснением на лицевой поверхности в виде изящного женского профиля. «Камея, – скользнуло в мозгу Ивана вне зависимости от его сознания, как будто кто-то продиктовал эти слова извне. – Хотя нет, камея – это гемма с выпуклым изображением. А тут врезное. Красиво. Кажется, врезное изображение – это называется инталия, – с отчетливостью, присущей профессиональным кроссвордистам бессознательно отметилось в голове. – Ладно…»

И он, подумав, положил во внутренний карман две сотенные долларовые купюры и карточку «Visa Gold», а потом, подумав, присоединил к ним плоскую коробочку с инталией.

…Умные учатся на чужих ошибках. Дураки учатся на своих. Иван Александрович Астахов, по всей видимости, не попадал ни в одну из перечисленных категорий людей, потому как был лишен способности учиться даже на своих ошибках. Если бы было иначе, то он вспомнил бы поезд Санкт-Петербург – Москва – Саратов и лежащего на полу купе Осокина, у которого он стянул пиджак. В пиджаке тогда оказалось роковое удостоверение следователя Генпрокуратуры РФ, причинившее Астахову столько бед и едва не отправившее его на суд, более высокий и компетентный, чем даже Верховный суд России вкупе с Генеральной прокуратурой. Имеется в виду рай или ад – нужное подчеркнуть.

Если бы он вспомнил об Осокине, то не стал бы брать ни денег, ни карточки, ни коробочки с инталией. Особенно – последней.

Если бы он только знал, в какое адское варево вовлечет его этот выбитый на белой поверхности изящный женский профиль. Если бы он только мог прикоснуться к темной поверхности того омута, куда затянет его эта коробочка и этот глупый приступ клептомании, – омута без права вынырнуть и заглотить синеющими от удушья губами хоть чуть-чуть остывающего воздуха, чтобы потом снова погрузиться в слоистое месиво без дна и права памяти…

Он даже не увидел себя сидящим над зеркалом черной реки, сначала на мосту Мирабо в Париже, а потом на Литейном в Питере, обреченным, обхватившим голову руками, как тисками, день будет сливать кровавые помои заката за горизонт и замешивать дурное темное тесто ночи, а он, Иван, он будет сидеть на корточках, прижавшись щекой к выжатому холоду каменных перил и ничего не видя вокруг себя. Ничего, кроме черной поверхности воды с расплывающимися от редкого дождя кругами да сонно роящихся на черном зеркале реки звезд, роняющих по лучику слепой и далекий, равнодушный лик свой.

Ничего этого он не знал, не мог знать, да и не хотел вовсе.

Нет. Иван просто переложил часть найденного в кошельке в свой карман, даже не задумавшись о том, что будет, если француз установит факт пропажи уже на борту самолета. Установить виновного не составит никакого труда.

– А и хер с тобой… пожиратель лягв, – пробормотал Иван и несколькими решительными движениями смыл с себя рвоту. А потом открыл дверь и, выйдя из туалета, тут же наткнулся на стюардессу.

– Там иностранцу плохо, – выговорил он, и его повело в сторону.

Стюардесса нарисовала на круглом веснушчатом лице улыбку и посмотрела на него полупрезрительным взглядом, и Иван Саныч поспешно добавил:

– А мне принесите соку. Хватит пить…

* * *

После этого то ли комичного, то ли трагичного происшествия Иван притих и не сказал ни слова даже в ответ на подковырки Осипа.

А они были как никогда ядреные и обидные, особенно если учесть, что Осип прохаживался по гипотезам происхождения мокрых пятен на платье Ивана, поминая при этом хлестким словцом Монику Левински.

Впрочем, к счастью для Ивана, который сидел, окоченелый, как полярный исследователь в чуме коренного жителя, самолет вскоре зашел на посадку на посадочную полосу знаменитого аэропорта Шарль де Голль. После объявления этой информации Осип Моржов не замедлил пройтись по поводу сомнительного, на его взгляд, названия аэропорта, а когда узнал от Насти, что таково имя самого знаменитого французского президента, то на весь салон пробасил:

– Да это негоже, чтобы так президентов звали. Не-е. А чаво ж? Голль. Голь… на выдумки хитра. Эта-а несерьезно. Дык это все ж равно, как если у нас генсека звали не Хрущев, а Голожопкин.

– Тогда уж скорее Гологоловкин, – замысловато отозвалась Настя, верно, вспомнив характерный облик Никиты Сергевича. – Скорее уж так.

Осип не возражал.

Иван же изредка косился в сторону многострадального француза, недавно занявшего свое место в кресле. У того значился кровоподтек на подбородке и были залеплены пластырем бровь и лоб. Француз же и вовсе не поднимал глаз, избегая встречаться взглядом со свирепой «русской женщиной». Осип заметил это, равно как заметил кровоподтек и пластыри, и глубокомысленно заявил:

– Ну чаво ж… и под Бородино они тоже проиграли, ежкин крендель.

Как только борт самолета объявили открытым, Иван Саныч подхватился бежать к выходу, лихорадочно тиская в кармане похищенное у француза. Он уже жалел, что взял эти жалкие купюры и эту отвратительную кредитку, а также – черт знает зачем! – эту коробочку с бабским профилем. Игра не стоит свеч, овчинка не стоит выделки!

…Клептомания, мил друг Иван Саныч.

Впрочем, страдания Ивана Александровича на этом не кончились: всех пассажиров загнали в какое-то двухэтажное здание, состоящие исключительно из ажурных алюминиевых каркасов и громадных стекол, где тонированных, где витражных, а где и самых обычных, но размером с витрину огромного супермаркета. Все здание было нашпиговано легкими лестницами, просматриваемыми со всех сторон.

Когда пассажиров, как стадо баранов, загнали в здание и закрыли все двери, Ваня ткнулся носом в плечо Осипа и пробормотал:

– И чаво?

– Откуда ж мне знать? – пожал тот плечами. – Это ты, Саныч, катался по загранкам, а я все больше по лесоповалам терся. Да я только раз за границей был, когда полез купаться в речку и перепутал берега… в общем, вылез на китайской территории.

– Да документы посмотрят и печати шлепнут, – сказала Настя. – Сейчас эти, французские полисмены и прочая братия, придут, паспорта глянут – и все.

– Ага… – пробормотал Ваня. – Эх… в-выпить бы.

Осип соорудил неодобрительную гримасу примата, обделенного обеденной трапезой в зоопарке, и снял очки.

– Надень, дядя Осип, – посоветовала Настя, – у тебя без них рожа топорная.

Явились полицейские комиссары, или кто они там, пробормотал себе под нос Иван Саныч. Толстый усатый француз быстро посмотрел документы Насти, шлепнул печать и с любезной улыбкой протянул ей документы.

Мотивированность этой сладкой ухмылки представителя власти Настя оценила позже, когда вышла из здания аэропорта и прямо возле него увидела страшных французских проституток, представлявших собой неаккуратную помесь галльской тощеватости и негритянской бесформенности: все они преимущественно были мулатки, причем мулатки бу.

На их фоне Настя была писаной красавицей.

Осип остановился против комиссара и, вынув из кармана ядреный саратовский огурец, невесть как доживший до Парижа, с хрустом откусил его, а потом скосил глаза вбок, где до невозможности декольтированная мини-юбочная дама наклонилась и поправляла застежку на босоножке.

– Dennez moi votre documentes, – внятно выговорил комиссар, в упор глядя на Осипа.

– Чаво? Да не понимаю я по-хранцузски. Вотре… Докумен… а, ну да. – Осип протянул документы французу и снова возвратился к рассматриванию красотки, на которую уставилась вся мужская половина пассажиров, за исключением жеманного педераста в зеленых кожаных штанишках. Ваня Астахов, номинально не числившийся в мужчинах, тоже выпялился на задницу бессовестной гостьи Парижа.

Тем временем комиссар начал рассматривать паспорт Осипа, а потом что-то спросил у него. Естественно, на французском языке. Осип повертел головой, потом ухмыльнулся и проговорил:

– Да ты чаво, хранцуз, сумлеваешься, что ли? Я это, я. – Осип даже по старой зэковской привычке повернулся в профиль, чтобы комиссар смог его обозреть:

– Ннну?

Француз что-то сказал двум полицейским, те подскочили к Моржову и мгновенно его обыскали, время от времени тыча пальцами в бока русского туриста; Осип пожал плечами, совершенно не смутившись подобным нарушением прав человека, и спокойно перенес экзекуцию.

В этот самый момент у красотки в мини-юбке расстегнулась вторая босоножка.

Иван Саныч по-жабьи выпучил глаза и конвульсивно дернул руками.

И тут как раз закончили досмотр Осипа, шлепнули ему печать и выпустили на вольную территорию. Осип вышел из здания, остановился у окна и начал буравить взбаламученного Астахова насмешливым взглядом маленьких, неопределенного цвета глазок.

И вот произошло непредвиденное.

Иван Саныч протянул комиссару паспорт и почувствовал на себе взгляд его цепких оливковых глаз, узко расставленных по сторонам от длинного вислого носа; боковым зрением он выхватил соблазнительную картинку – красотка продолжает показательно застегивать босоножку, – и вдруг, облившись потом, почувствовал, как в туго обтягивающее его, Вани, ноги платье предательски начинает вгрызаться на предусмотренный женской анатомией орган.

Не в первый раз темперамент Астахова играл с ним дурную шутку.

Ваня съежился под оливковыми буравчиками француза и принял позу Венеры Милосской, стыдливо прикрывающейся от чужих взглядов (или, что еще ближе к истине, занял позицию футболиста, стоявшего в «стенке» перед пробитием опасного штрафного).

И тотчас же ему в спину метнулся жаркий басок, в котором он к собственному ужасу признал задушенный голос своего туалетного «приятеля». Того самого, что по паспорту значился как Эрик Жодле.

Или кто он там бы на самом деле?

В голосе Жодле вибрировали недоумение и гнев.

Неужели?… Неужели – обнаружил пропажу?!

Полицейский комиссар глянул в Иванов паспорт, вслух, сильно коверкая русские ФИО, произнес:

– Кхлестово-а Жо-анна Нико-ела-я… oui?

Проклиная на чем свет стоит всех блядей и потаскушек мира и конкретно декольтированную мымру в поясной юбке (черт бы побрал ее босоножки с галошами!!), Ваня судорожно вжал руки в платье, не желая обнаруживать свою мужскую сущность, и обернулся.

Прямо к нему, злобно ругаясь чистым, без примеси акцента, русским матом, размашистыми шагами приближался «туалетный француз»…

Русский мат!!

Комиссар, все так же приглядываясь к Астахову, неторопливо поставил печать, Ваня одной рукой буквально вырвал паспорт из рук парижанина, а второй подхватил свой чемодан и прошмыгнул за ограждение. Правда, при этом он отпустил руки, и его ни к месту восставший мужской орган, подпрыгнув, натянул подол платья.

Глаза комиссара и двух полицейских полезли на лоб.

Ваня припустил к двери, пользуясь замешательством представителей капиталистической законности, выскочил на улицу, а в затылок ему, ероша и поднимая дыбом волосы на голове, плашмя шмякнул сочный, как широкая русская оплеуха, вопль на русском же языке:

– Бля, да держите эту суку, уррроды!

«Сука» затравленно хлопнула дверью, «уроды» выпали из секундного ступора и рванули к двери. Быть может, они и нагнали бы путавшегося в непривычной юбке Астахова, но тут обокраденный «француз» Жодле сам испортил положение: он оттолкнул комиссара и попытался было преодолеть заграждение без всякого штампика, а когда полицейский приемом свалил его на пол и сам, не удержавшись на ногах, грузно упал на пассажира, Жодле выхватил из кобуры полицейского пистолет и дважды выстрелил в Астахова.

По ушам всех собравшихся, оторопевших от такого поворота событий, полоснул чей-то дикий визг.

Одна из пуль угодила в перекрестье алюминиевого каркаса, а вторая, рассадив стекло, ушла на вольный парижский воздух, оставив после себя дыру пулевого пробоя с разбегающимися от нее тоненькими трещинками.

– Ой, бля! – выговорил Осип, отскакивая от стены плюющегося пулями здания, а Иван Саныч подскочил к такси и, сунув шоферу сто баксов, заорал по-русски:

– Вези, еб твою мать! Осип, че ты торкаешь свой чемодан? Садись, бляха-муха!

– О дела! – промычал Моржов, вертя головой, а Настя, бросив закуренную было сигарету, первую сигарету в Париже, прошмыгнула в салон такси.

Шофер ударил по газам, по всей видимости, прекрасно поняв, что от него требуется, хотя едва ли ему приходилось бывать в переплетах, подобных настоящему: все-таки Париж – это не Медельин и не Мехико, до последней возможности нафаршированные криминалом.

Отъехав от аэропорта на несколько кварталов, он повернул голову к Ивану и проговорил скрипучим, до довольно приятным голосом, и, к немалому удивлению гостей Парижа, на чистом русском языке:

– Ну что, только из России? «Хвост» за собой привезли, да?

– А, черт… – пробормотал Иван Саныч, а Осип обрадовался:

– Енто что, ты наш, русский?

– Ага, – ответил таксист, – тут много русских. Большая диаспора, особенно в предместьях – в Сен-Дени там, ну и так далее… Куда везти-то вас?

– А вот ты сказал Сен-Дени. Вот туда, знаешь ли, и вези, – отозвался Осип.

– «Знаешь ли…» Знаю, конечно. Тут совсем близко. Смотри, – он показал в лобовое стекло, – видишь спортивный комплекс? Ну, стадион! Вон там – «Стад де Франс»!

– Это котор?

– Это где наши французов обыграли 3:2, когда Панов два гола забил? – оживился Иван Саныч, который был страстным поклонником футбола.

– Ну да, – сказал шофер. – Да куда ты смотришь? Не там вовсе. Как говорят гиды: «Стад де Франс» встречает гостей, высадившихся в аэропорту Шарль де Голль, еще в пути, – деловой скороговоркой, удачно копируя интонации профессиональных гидов, сказал таксист с коварной усмешкой. – Стадион виден и из окон электропоезда по линии номер 13, станция Saint-Denis – Porte de Paris, и тем более с шоссе. Трудно не обратить внимания на оригинальную конструкцию, напоминающую летающую тарелку: крыша-диск подвешена на стальных тросах, которые спускаются с восемнадцати мачт. В общем, видишь? – перешел на нормальный тон водила.

– Ну да!

– Ну вот, там и есть Сен-Дени.

Осип почесал в затылке, разглядывая открывшуюся его глазам панораму, и буркнул:

– Да ты, быть может, даже знаешь, коли наш, русский: Степан Семеныч Гарпагин – слыхал такого?

По строгому лицу таксиста внезапно брызнула саркастическя улыбка, при которой на его смуглом лице образовались глубокие морщины, а шея аж повисла складками, словно «жабры» у попсового отечественного певца Витаса. Таксист рассмеялся беззвучным смехом и выговорил:

– И что ж вас к этому другу человечества дернуло-то, гости дорогие?

– А родственник он, – пискляво сказал Ваня Астахов, неожиданно для себя самого обнаружив в своем голосе нотку обиды, – мой. А че «друг человечества-то»?

– Сам поймешь.

– Стало быть, ваш Париж тоже как большая деревня – все друг друга знают, – заключил Осип.

– Вот уж нет! – возразил тот. – Девять миллионов – это тебе деревня, что ли? Просто я тоже живу в Сен-Дени, там много иммигрантов, русских особенно. А в Сен-Дени Степан Семеныч – фигура известная. Кстати, вам удивительно повезло: я могу довезти вас прямо до его дома, я просто знаю, где Гарпагин живет.

– Это чем же он так известен? – язвительно спросила Настя.

– Да хотя бы тем, что, имея черт знает сколько миллионов в банках, причем, что характерно, не в трехлитровых, как у нас в России, а в швейцарских, – при всем при этом он умудряется жить если не как нищий, то, по крайней мере, как сильно стесненный в средствах человек. В одном пиджаке уже несколько лет ходит, не снимая. Зубы ему жалко вставить. Детей вообще не… а, что о нем говорить? – проскрипел водитель.

– А мы к нему в гости приехали, – разочарованно отозвался Иван Саныч.

– А вот это зря вы. Гостей он не любит. Да и сам в гости не ходит, думает, что все только и думают о том, как бы у него побольше денег выманить или просто ограбить.

– Красно-от ты говоришь для таксиста, – подозрительно сказал Осип. – Это что же такое?

Шофер засмеялся:

– А тут все просто. Я до того, как уехал во Францию, преподавал в университете. Я же доктор наук, профессор бывший.

– Каких ето наук?

– Технических.

– Ух ты! – воскликнул Осип. – Не слабо! Никогда не видел профессора. У нас был один такой – Профессором тож погоняли, да только его на распиловке бревном зашибло. Ядреное бревно-от было… кедровое.

Пока Осип болтал с водителем, Настя и «Жанна Николаевна» во все глаза смотрели в окна. «Париж, надо же – Париж,» – несколько раз повторила Дьякова, очевидно, желая втолковать самой себе, что она в самом деле попала в столицу мира. Н-да… на фоне мокроусовских индустриально-ассенизационных пейзажей контраст был особенно ярок и очевиден.

Машина ехала по дороге, с двух сторон обсаженной зеленеющими деревьями. Справа был разбит большой сквер с высоченными ажурными фонарями, а слева уже выплывала громада знаменитого собора Сен-Дени. От собора ехали недолго: машина свернула в переулок, который почему-то напомнил Осипу его собственную деревню, только со сплошь новыми двухэтажными домами и с роскошными палисадниками, в которых и возле которых ходило бессчетное количество собак с хозяевами и без оных.

Таксист остановил машину возле забора, возле которого густо разрослись яблони, вишни и особенно виноград. За почти непроницаемой зеленой стеной слабо угадывались контуры небольшого дома в глубине сада; дом сиротливо уткнул в голубое небо две ветхие башенки, в свое время, верно, неказисто скопированные с башни собора Сен-Дени. Разумеется, в пропорции один к черт знает сколько.

– Пожалуйста, – сказал шофер своим характерным скрипучим голосом. – Он живет вот здесь. Кстати, вам, кажется, скучно не будет: там какой-то шум. Наверно, опять у Семеныча денег просят, – добавил он на прощание, глядя, как Осип выгружает свой и Настин багаж. – Если что, то я живу на соседней улице, такой дом с желтым забором. Возле старой часовни.

И уехал.

* * *

– Мерзавец! Ска-а-атина!! А-а-а… бива-ют!!

Вопли летели из глубины сада один за другим.

– Уу-у-у!!

– Тэк-с, – поежившись, произнес Иван Саныч, – мы, кажется, из огня да в полымя. От одной драки уехали, к другой приехали.

– Но орут-от, кажись, по-нашенски, – бодро выговорил Осип.

– Вот это мне и не нравится!

– Вот что, – сказал Моржов, снимая очки и убирая их во внутренний карман пиджака, – ты, Настюха, покеда посиди на чумоданах, а мы с Санычем, то бишь ентой… Жабой Николавной наведаем родственничка. А то хто-то орет, как будто его, как хряка, режут. Ну-ка, Саныч!

Иван Александрович боязливо поежился, но, поймав на себе насмешливый взгляд Насти, присевшей на чемодан Моржова, выругался про себя и последовал за Осипом, чья широкая спина уже мелькала меж зеленых парижских насаждений.

Глазам гостей из России предстала следующая сцена, которую по всем характеристикам следует отнести к числу батальных.

На капоте машины лицом вниз лежал взлохмаченный мужчина, его держал за шею и за руки, заведенные за спину, волосатый здоровяк с раскормленной мордой повара-дзюдоиста и замысловатой татуировкой на руке, – а мускулистый негр с растрепанными дредлоками методично колотил бейсбольной битой по заднице незавидно загнутого к машине господина, что-то непрестанно бормоча на диком наречии, которое Осип, при всей его нелюбви к французскому языку, таковым все-таки признать не мог.

Негр, по всей видимости, бил не со всей силы, а скорее профилактически, играючи, но лохматый мужик верещал так, словно к нему применяли изощренную новорусскую пытку утюгом или паяльником. Кстати, тоже часто апробируемую на филейных частях тела.

Чуть в стороне на земле лежал еще один мужик, лысый, в засаленной и протертой на локтях джинсовой куртке, и отчаянно дергался, напоминая червяка на крючке. На его груди покоилась здоровенная ножища в прихотливой туфле с прорезями и кусочками замши по бокам. Нога и туфля принадлежали еще одному амбалу с длинными же волосами, стянутыми на затылке в косичку.

– Хороша страна Хы-ранция!.. – изумленно выдохнул Осип Моржов, прикладывая руку к плохо выбритой щеке. – Ну и пикничок по-парижски, ничаво себе. А, Саныч? – повернулся он к Астахову, прятавшему лицо в подоле своего маскировочного платья.

Трое верзил синхронно обернулись. Бейсбольная бита словно пристыла к заду господина, распятого на капоте авто. Последний завертел головой и проверещал по-французски, но с интонациями русского деревенского вора, которого застали за доением колхозной коровы-передовика:

– Да что же вы!.. Ой-ой… помогите! Вызовите по-ли-цию!!

Столь содержательная французская фраза мало чем отличается от аналогичной русской, поэтому Осип решительно шагнул вперед и, почему-то подмигнув экзекуторам, пророкотал бодрячковым голосом:

– Бонжур. Енто… я не парле… э-э-э… тут живет мусью Гарпагин. Степан Семенович. Гарпьягин… Степьян Семьенович, – добавил он, наверно, полагая, что уродование русского имени как-то поможет французам понять, что ему, Осипу Моржову, собственно, надо.

– Я Гарпагин, я и есть Гарпагин! – на чистом русском заверещал лохматый мужчина и вдруг, изловчившись, лягнул негра с бейсбольной битой в самое уязвимое для всякого мужчины место, да так, что тот с воем повалился на траву и задергал ногами, разоряясь в бессвязном вое, среди длинных звуков которого Осип и Иван Саныч, к собственному удивлению, обнаружили родную русскую речь в представительстве неопределенного артикля «бля» и галлицированного словечка «падлья-а-а»!

Без дальнейших введений и нудных церемоний знакомства волосатый амбал врезал по спине Гарпагина, а потом широко шагнул навстречу Осипу и с треском влепил свой каучуковый татуированный кулак в бульдожью щеку Осипа.

Голова гостя из России дернулась, Моржов почесал в затылке и проговорил:

– Ну чаво тебе сказать-от? А ничаво-от не скажу. Зря ты это, паря.

С этими словами Осип поднял кулак и ударил по лбу горе-француза, а именно – Николя. Незадачливый сын Степана Семеныча, почувствовав на своей черепной коробке привет с исторической родины, некоторое время буравил Моржова округлившимися глазами, а потом без предисловий свалился на траву, подломив под себя ноги.

Третий амбал, снял ногу с груди засаленного мужика, глянул на Осипа, потом перевел взгляд на Ивана, который отвел подол платья от лица и косил одним глазом, – и вдруг рванулся в сторону, как заяц, которого согнали с тропы, и, перепрыгнув через забор (два метра между прочим), бросился бежать по направлению к раздолбанному желтому «Пежо».

– Весело, – наконец выдавил Иван Саныч. – От чего уехали, к тому и приехали. Нарочно, что ли?

Степан Семеныч, кряхтя и выдавливая из себя неразборчивую мешанину из французской и русской брани, поднялся с капота «Рено» и придирчивым, несмотря на все перенесенные невзгоды, взглядом собственника окинул машину: не поцарапали ли, когда били по заднице битой.

Потом обернулся и, прищурив на Осипа глаза с таким видом, словно у него была близорукость по меньшей мере в семь диоптрий, произнес по-французски:

– Вы кто?

– Не… я по-вашему ничаво, – отозвался Моржов.

– Русские?

– А чаво ж, не видно по мне, что не хранцузы? – ответствовал тот.

– Видно… – недовольно пробурчал Степан Семеныч. – Из России?

– Нет, из Буркина-Фасо, – блеснул знанием географии Осип, а потом перешел на более обстоятельный и серьезный тон:

– Мы, можно сказать, только что с трапа самолета. Из ентого… Шарля де Голля.

– А-а-а, – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, протянул Гарпагин. – И чем обязан?

– Просто мы с вами, некоторым образом, родственники, – подал голос Иван Саныч. – Вот. Моя мама, Елена Семеновна, ваша сестра. Родная.

Степан Семеныч непонимающе посмотрел на самопровозглашенного родственника и пробормотал:

– Что-то я не расслышал… верно, не так? Э-э-э… я-то думал, что у моей сестры Лены и Астахова ее – сын, а тут оказывается – дочь. Нестыковка получается.

Астахов махнул рукой и открыл было рот, чтобы пояснить, что он женщина только по платью и загранпаспорту, что были обстоятельства, по которым он не мог выехать из России под своим настоящим именем, но Осип опередил его:

– Вот чаво, Степан Семеныч. Вас ведь так зовут-от, верно? Вы же не заставите Ваньку раздеваться и показывать свою доказательству, что он не баба? Так было нужно-от. Мы щас усе вам разъобъясним.

Гарпагин посмотрел на корчащегося на траве сына и его дружка, почесал в лохматом затылке и, согнувшись еще больше и выставив лицо с торчащим крючковатым носом и длинным подбородком, выговорил:

– Все-таки я что-то не понимаю. Не понимаю, да. А что вам нужно?

Ване Астахову почему-то стало непреодолимо смешно. Он с трудом подавил приступ хохота и отозвался еще одной классической цитатой:

– Я к вам пришел навеки поселиться. Надеюсь найти у вас приют.

Нет надобности говорить, что цитату Гарпагин не оценил. Более того, он смотрел на Ивана со все растущим подозрением, а потом вдруг гаркнул:

– Знаю я вас! Это все штучки дурацкие! Вы заодно с этим мерзавцем и ничтожеством Николя меня норовите надурить! Да только не на того напали.

И, царственным жестом простерев руку по направлению к Астахову, выговорил:

– Вон отсюда, пока я не вызвал полицию!

– Вы, кажется, уже звали полицию, – пробормотал Астахов, – только она не больно рвалась вас спасать. А вот мы вам помогли, и вы же нас гоните.

– Вот такой бонжур, ежкин кот, – ни к селу ни к городу встрял Осип.

– Я вас не знаю, – возразил Гарпагин. – Все вы, из России, бандиты и жулики. Вот вы говорите, что племянник, а выглядите, как племянница (Ваня дернул подол платья и тихо выматерился), а думаете и вообще бог весть что. Может, целите меня ограбить.

Категоричные суждения Гарпагина по понятным причинам не устроили Ивана Саныча. Он открыл было рот, чтобы возражать, и неизвестно сколько продолжались бы эти смехотворные препирательства, если в этот момент на арене, некоторым образом, боевых действий не появилось новое лицо. Точнее, личико – круглое, в меру глуповатое и немного конопатое, но в целом довольно милое.

Личико принадлежало пухленькой молодой женщине лет двадцати трех – двадцати восьми. Подобный разброс в определении возраста объяснялся телосложением девицы: она была довольно толста и являлась счастливой обладательницей внушительного бюста, мясистых покатых плеч и пышных бройлерных бедер, из-за которых иной турецкий султан решился бы перешерстить гарем, чтобы найти место для новой жемчужины.

Впрочем, у дочери Степана Семеныча Гарпагина, парижанки по рождению, была открытая русская улыбка и чуть выпуклые коровьи голубые глаза, встречающиеся у крестьянок на полотнах русских художников.

При виде ее Осип шмыгнул носом и хмыкнул.

В пухлой веснушчатой руке, похожей на плюшку с тмином, Лиз Гарпагина держала трубку радиотелефона.

– Папа, тебе звонят из Питера, – сказала она по-русски, однако же слово «папа» произнося с французским прононсом и с ударением на последний слог. – Это месье Астахов, твой компаньо… ой, Николя! – увидела она валяющего на траве окровавленного братца. – Что с тобой?

Гарпагин повернулся к ней со стремительностью, которую сложно было заподозрить в его тощем анемичном теле, и рявкнул:

– Да что ты трещишь, сорока! Чего тебе? Подождет разговор!

– Астахов? – оживился Иван Саныч. – Так это ж, поди, папаша звонит!

И он, широко шагнув, взял трубку из рук оторопевшей дочери Степана Семеныча:

– Але, папа! Ты, да? Это я, Иван! Мы уже добрались. Доехали, дошли… до ручки! Объясни, пожалуйста, дражайшему родственнику, что мы не собираемся его грабить, а то он нас чуть ли не в погромщики записал.

– Ничего удивительного, – прозвучал отчетливый голос отца. По всей видимости, Александр Ильич нисколько не был удивлен тем, что к трубке прорвался сын. – Я так чувствую, ему скучно не будет. С вами-то. Ладно, давай сюда старого скупердяя. Я ему дам расклад. Ты, Ванька, ему денег предложи после. Сразу по-другому заговорит.

– Ага.

– Ну, пригласи его к трубке…

Инцидент разрешился неожиданно быстро. Гарпагин закончил разговор с Астаховым-старшим, и на его лице плавала масляная улыбка.

Иван Саныч внутренне усмехнулся и подумал, что у его отца всегда был впечатляющий дар убеждения.

– Так бы сразу и сказали, – выговорил он. – А то у нас район опасный, все больше иммигранты живут, и русские, и арабы, и латиносы всякие. И мэр Сен-Дени – коммунистка ярая, – неизвестно к чему прибавил он. – Если вы думаете, что если пригород Парижа, так тут все тихо и гладко, так вы совершенно напрасно так думаете. Криминогенный городок, я вам скажу, этот Сен-Дени, да и Париж – баламуть редкая (вероятно, Степан Семенович скрестил русские слова «муть» и «баламут»). Негры всякие злобные, арабы. А денег сколько жрет этот город! У меня квартира в Париже, в деловом квартале Дефанс. Так я в ней не живу, сдал ее немцам из Ганновера. Дорого все.

Осипу все эти разглагольствования до чрезвычайности напомнили жалобы на жизнь в исполнении его престарелой тамбовской тетушки, а Иван Саныч просто пожал плечами и последовал в дом, воткнув взгляд в узкую сутулую спину хозяина. Лиза же Гарпагина осталась возле машины, присев на колени и помогая брату встать, непрестанно при этом причитая.

Осип пооглядывался на коленнопреклоненную пышную женщину, до каковых он был большой охотник, и пошел в дом вслед за Гарпагиным и Астаховым-младшим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СКУЧНО НЕ БУДЕТ: О ВРЕДЕ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ

– Да вы не кладите сахару в кофе, – таким замечательным манером Гарпагин начал беседу, когда гости присели за стол в довольно просторной кухне, – тут так не принято, это не Россия.

– Да, кофе нынче дорог, – отозвался Иван Саныч.

Степан Семенович не понял иронии. Он закивал и, изредка сбиваясь на французский акцент, залопотал:

– Вот именно, вот именно! Совершенно невозможно планировать семейный бюджет. Особенно когда дети, пардон, сидят на шее у родителей и вообще демонстрируют полнейший моветон. Мой сын Николя, если вы обратили внимание, предпочитает не работать, а выколачивать деньги из отца, причем выколачивать в самом что ни на есть буквальном смысле. – Месье Гарпагин поморщился, вероятно, вспомнив бейсбольную биту негра Лафлеша и ощутив жжение в задней нижней части туловища, а потом продолжал: – Я вообще нахожу, что жизнь во Франции сильно подорожала, особенно после мундиаля.

– Мун… муди… чаво? – пробормотал Осип.

– Мундиаля. Чемпионата мира по футболу. Он был во Франции в девяносто восьмом году, – снисходительно пояснил Иван Саныч уже не деланным фальцетом, а своим обычным голосом, хотя от женской одежды избавиться еще не успел. А у вас, дядя Степан, превосходный русский, хотя вы и жили столько лет за границей, – повернулся он к чудесно обретенному родственничку с топорной лестью. – И как вам удалось сохранить произношение и словарный запас после стольких лет жизни за границей?

– Мерси боку, – буркнул тот. – Как сохранил? А очень просто. Я дома всегда говорю на русском. Даже с Жаком время от времени перехожу на русский. Вот если Жак разозлится, вы увидите, что ругаться он будет исключительно на русском. Привык уже. А с Николя, сыночком долбаным, на французском толком и не поговоришь: в здешнем языке ругательств столько нет, чтобы высказать этому болвану, что я о нем в действительности думаю.

– Это да-а-а… – пропел Иванушка.

Гарпагин, прищурившись, посмотрел на племянника и проговорил:

– На мать похож. На Ленку. Да. А вот вы, Иван, судя по всему, актер. Если не по профессии, так по призванию. Вы прекрасно изображали женщину. Особенно голосом. Некоторые интонации ну совершенно как у Елены, моей сестры. Правда, я подзабыл ее голос. Кстати, как она там?

Астахов недоуменно посмотрел на него:

– Что? Мама? Как? Да по-прежнему.

– Да, – Степан Семеныч задумчиво покачал головой, – она же в Москве живет, а не как Александр Ильич – в Петербурге? И как она? Не болеет?

– Уже нет, – хмуро ответил Иван Саныч. – Она же семь лет назад умерла.

Гарпагин мутно глянул на него и спустя некоторое время закивал:

– Ну да, ну да. Запа… запамятовал. Ладно. Александр Ильич ввел меня в курс дела, – перешел он на деловой тон, – так что я всецело на вашей стороне и полностью вас понимаю и сочувствую.

Осип и Иван Саныч переглянулись с легким оттенком непонимания. Что это такое наговорил Гарпагину Астахов-старший? Надеюсь, не то, что два мелких жулика, явившиеся теперь в Париж, совсем недавно напроказили в провинции, выдавая себя за следователей Генпрокуратуры и состригая на этой основании немереное количество взяток и постоянно попадая в кровавые заварушки, которые в результате стоили жизни не одному человеку?

Хотя Александр Ильич может рассказать и такое.

– Я совершенно с вами согласен, что в России нельзя работать по-нормальному, – продолжал меж тем Гарпагин. – По-прежнему бал правят эти красные. То есть, я бы сказал образно – проржавевшие. Коммуняки. Так что вас можно понять. Вы совершенно верно поступили, что бросили работу в России, да еще на столь опасных и ответственных должностях, и переехали в Париж.

Осип выбулькнул под нос недоумевающее «чаво?» и посмотрел сначала на Гарпагина, а потом на Ваню Астахова: что это такое Степан Семеныч плетет? «Ответственная должность»? Лично за собой Осип числил только одну ответственную должность, да и то давно истлевшую от времени в его таежно-тундровой молодости: «смотрящий» бригады заготовки леса и пиломатериалов в лагере близ реки Индигирки.

– Ничего, – пафосно продолжал Степан Семенович, – Франция оценит вас лучше, чем родина. Александр Ильич упомянул между прочим, что вы люди достаточно высокой квалификации. (Осип уж хотел было протестовать, вклинив, что у него-то квалификация средняя, а вот у одного знакомого «медвежатника» Яши Цыклера в самом деле квалиф высочайший: сейфы щелкал как орехи.) К тому же Александр Ильич упомянул, – тут Степан Семеныч Гарпагин сделал почти что мхатовскую паузу, – что у вас есть деньги. А это немаловажно в таком дорогом городе, как Париж.

Ваня бледно улыбнулся. Намек был понят. По оконному стеклу хлестнула зеленая ручища старой яблони, а в руках Ивана Саныча появилась пачка «зеленых». Жестом Арутюна Акопяна на бенефисе он протянул деньги сразу побледневшему, а потом томно позеленевшему Степану Семенычу и проговорил максимально учтиво:

– Отец сказал правильно. Вот только я подумал, что вы могли бы лучше распорядиться этими деньгами. Ведь они частично на нас же и пойдут, и в результате все вернется сторицей.

Деньги были всунуты настолько грубо и сопровождались таким откровенным подхалимажем, что порядочный человек на месте Гарпагина мог бы и изобразить обиду. Но в том-то все и дело, что, по всей видимости, Степан Семеныч не был порядочным человеком. Жадность съела все лучшее, что в нем было, и просила еще.

Гарпагин принял деньги трясущимися руками, и Иван Саныч уже беспечно спросил:

– Ну так мы поживем у вас пока что?

– А что ж… конечно же… комнаты для гостей есть, – только и выговорил дядюшка Степан Семеныч. – Люди порядочные… Александр Ильич говорил, что таким сыном и племянником гордиться можно. Еще двадцати шести… семи… восьми… девяти… (Степан Семеныч перебирал под столом купюры) то есть я хочу сказать, что еще и двадцати шести нет, а уже вот как – в Генеральной прокуратуре России успел поработать. Это внушает уважение.

Вся кровь отхлынула от лица Ивана Саныча. О черт!! Проклятый папаша! Не иначе это он наплел чушь о Генпрокуратуре этому чудесному дядюшке, злокачественной помеси Плюшкина с Гобсеком!

…Ну конечно! Замечательный родитель всегда отличался откровенностью в тех случаях, когда она не требовалась, а также удачно выдавал за откровенность собственные злокозненные домыслы. Кажется, Гарпагину навесили на ушные раковины именно такое макаронное изделие.

Проклятый папаша!

Иван Саныч нерешительно открыл было рот, чтобы внести незначительные коррективы в сведения, полученные Степаном Семенычем от Астахова-старшего. Нет, он не собирался опровергать утверждения Александра Ильича (сто ершиков от унитаза ему в глотку, контрольный выстрел ему в затылок, заботливому папаше!!), он просто хотел уточнить, что именно сказал о нем и Осипе дражайший родитель.

Но ничего этого он сделать не успел. Потому что как раз в этот момент Степан Семеныч уставился в окно, а потом с просто-таки юношеской резвостью высунулся в форточку и гаркнул:

– Да что же это такое?!

В ответ до него долетел женский голос, явно не принадлежащий Лизе Гарпагиной, и бас Николя:

– А-а… черрртова кукла!!

Осип бултыхнул массивным подбородком, а Иван Саныч сжался на стуле и пробормотал:

– Ну вот, конечно. Настю-то у ворот забыли. Щас она нам покажет – негра с бейсбольной битой…

* * *

Иван Саныч и Осип жили в Сен-Дени уже два дня, но так и не собрались выехать в центр Парижа, чтобы полюбоваться известными всему миру достопримечательностями французской столицы. Вместо этого они обживали отведенные им Гарпагиным две комнаты, которые по странному недоразумению оказались смежными. Обживание новых, с позволения сказать, апартаментов происходило по следующей замечательной схеме: Иван Саныч, едва продрав глаза, нелегально проникал в подвал, который находился непосредственно под его комнатой. В подвале хранились старые выдержанные вина, которые были куплены месье Гарпагиным вместе с домом и с тех пор не были распиты ни на литр.

Осип и Иван Саныч быстро исправили это досадное упущение; для лучшего доступа в подвал, ключи от которого хранились у Степана Семеныча, Осип разобрал пол, и теперь гости из России находились, как говорится, на прямой связи с благородными напитками Франции.

Если бы Степан Семеныч узнал, что драгоценные напитки, к которым он боялся прикоснуться, нещадно льются в луженые русские глотки, больше привыкшие к водке и самогону, – его реакция могла бы быть непредсказуемой и, скорее всего, неблагоприятной для гостей. Достаточно вспомнить, как реагировал незабвенный гоголевский Плюшкин на пропажу крошечного обрывка бумаги, чтобы представить, какие Зевесовы громы и молнии ожидали бы Осипа и Ивана Саныча в случае их позорного разоблачения с винными махинациями.

К счастью, Гарпагина занимало совершенно иное, нежели времяпрепровождение бравых россиян. Его снедали две губительные и, главное, редко совместимые страсти: страх и – просьба не хохотать в голос – острая, выматывающая силы и нервы влюбленность.

Седина в голову – бес в ребро.

Замшелого сен-денийского рантье угораздило влюбиться в Настю Дьякову.

В тот первый день, когда он выглянул в окно, услышав незнакомый женский голос, он увидел потрясающую сцену: Николя, его сын, хлопает яркую стройную девушку пониже спины и вдруг каким-то совершенно непостижимым образом оказывается на траве, откуда поднялся буквально несколько секунд назад, да и то с помощью сестры. Стоящей тут же и наблюдавшей, как незнакомая ярко-рыжая девица с короткой прической и одетая немногим скромнее шлюхи с Пляс Пигаль, сначала опрокидывает огромного, как башня, Николя, а потом ослепительно улыбается негру Лафлешу, который все еще очухивался от удара Гарпагина по причинному месту и сидел на земле, раскачиваясь взад-вперед, как старый еврей на субботней молитве в синагоге на улице Розьер.

Степан Семенович подумал, что это чудовищно, что мало того – наглая девица нарушила границы чужих владений и подняла руку на какого-никакого, но родного сына месье Стефана, так ведь она еще и возмутительно улыбается при этом и говорит так громко, как будто бы находится не в чистом и культурном парижском предместье, а на горланящем и перекатывающемся ором и грохотом тележек рынке где-нибудь в средней полосе России.

Степан Семенович незамедлительно пожелал вытурить нахалку вон из своих владений.

Но тут ему было суждено узнать, что рыжая девица, обладающая навыками рукопашной борьбы, приехала вместе с Осипом и Иваном Санычем и намерена пожить в его, Гарпагина Эс Эс, доме.

И неожиданно для самого себя Степан Семенович почувствовал радость и удовольствие от этого примечательного обстоятельства, и за ужином, который был непозволительно роскошен для бедного рантье, умилялся тому, как Настя поедала устриц и дорогие сыры, которые, если судить по выражению лица Лизы Гарпагиной, бывали в доме с частотой Апокалипсиса, то есть – не бывали вовсе. Помимо устриц и сыров, на столе наличествовали также грибные фрикадельки, телячий язык в панировке, сосиски «Морто», затем свиная ножка в глиняном горшочке, а также знаменитый soupe a l`oignon – луковый суп, приготовленный на основе куриного бульона, с добавлением портвейна и тертого сыра.

Жак блеснул в поварской ипостаси, за что ему еще предстояло быть уволенным который раз на дню.

После ужина Осип долго отплевывался от лукового супа, а Настя позволила Николя, сыну Гарпагина, пригласить себя в ресторан. Николя не ужинал вместе с семьей, он вообще жил в другом месте, но тут снизошел до того, что подкатил к дому Степана Семеновича и изъял Настю из обращения.

После того, как сынок уволок гостью, а Осип и Иван Саныч заперлись в своих комнатах и начали пить, Степан Семеныч схватился за голову, по всей видимости, осознав, в какие кошмарные траты влез, и выбранил Жака, которого тут же уволил вторично. По мнению Степана Семеновича, горе-повар ввел своего хозяина в такие траты, что разорение было не за горами.

По всей видимости, увольнение поваро-шофера Жака было тут явлением вполне заурядным и повседневным, нечто вроде ковыряния в зубах после трапезы или вытравлением расплодившихся тараканов.

Смешав поваро-шофера с грязью парижского предместья (весьма условной, надо сказать), Степан Семенович впал в сплин и тоску и заперся в своей комнате, откуда не выходил уже до утра…

На следующий день все повторилось сначала, и Бог весть сколько все это продолжалось бы, если бы не произошло событие, которое поставило на дыбы все тусклое и сытное бессмысленное существование Ивана Саныча и Осипа в пригороде столицы Франции.

А все началось с того, что Степан Семенович, подобно сыну, тоже решил пригласить Настю в ресторан. Перед этим важнейшим решением он несколько часов провел в своем кабинете, вероятно, высчитывая, на сколько он может урезать жалование Жаку, чтобы позволить себе пригласить русскую дамочку в один из знаменитых ночных заведений Парижа.

После упомянутых размышлений Степан Семеныч вышел из кабинета со скорбным лицом отставленного министра и сказал, ни к кому не обращаясь:

– В общем, нужно выехать в город. Что-то я засиделся тут.

– Папа! – воскликнула дочь. – Ты что, серьезно, что ли?!

– Угу… – мрачно проговорил тот, и все поняли, что это в самом деле серьезно. Степан Семеныч покосился на Настю и, соорудив на лице неопределенное выражение, представляющее собой нечто среднее между напряженной улыбкой и кислой гримасой, спросил с плохо наигранной веселостью:

– Настя, а вам понравилось в нашем городе?

Вопрос прозвучал так же натянуто-неестественно, фальшиво, как фраза балаганного скомороха «Ух, как я рад! У меня вчерась тетенька подохла!». Выкристаллизовавшийся за спиной Гарпагина Осип, от которого пахло винцом урожая шестьдесят восьмого года, гмыкнул; Настя ответила:

– А разве может быть иначе?

– А Николя вас на своей машине возил, нет?

– На телеге, – с неподражаемым выражением отозвалась Настя и подмигнула гримасничающему за спиной Гарпагина Осипу Моржову.

– А, шутите, – упавшим голосом выговорил Степан Семенович. – У него хорошая машина?

– Как будто у нас в России таких нет, – равнодушно отозвалась Настя, взмахивая ресницами. – Машина как машина, что ж.

Вот тут Гарпагин оживился. Он почесал в намечающейся лысине, а потом – совершенно неожиданно для всех, в свойственной только ему манере – разинул рот и заорал во весь голос (Настя аж вздрогнула):

– Жа-а-ак!!

– Чаво ж ты так орешь… – пробормотал Осип.

Жак выглянул из-за дерева, где он возился, взрыхляя землю. Наверно, в обязанности многострадального шоферо-повара вменялось еще и садоводство, огородничество и виноградарство.

– Жа-а-ак!!

– Я слушаю, месье Стефан.

– Жак, немедленно пойди в подземный гараж и возьми там жеребца.

Вот тут Жак смутился. Она даже выронил грабельки и оперся о дерево, а потом пробормотал:

– Да… обед у меня сегодня не удался…

– Что ты там бормочешь, бездельник? – напористо спросил Степан Семеныч. – Какой обед?

– Я говорю, что обед не удался… может, вы чего-то не того съели, месье Стефан? А? – почтительно вопросил полифункциональный Жак.

– Я щас твои уши съем, если будешь по пять раз переспрашивать! – гаркнул Гарпагин. – Отрежу на ходу и съем! Жак, растяпа чертов, ты давай поворачивайся, делай, что я тебе велел! На шум появился Иван Саныч Астахов-младший, уже, разумеется, переодетый в мужскую одежду. В одной руке он держал самоучитель французского языка, в другой – бокал, до половины наполненный вином.

При виде Гарпагина он поспешно выпил вино, спрятал стакан во внутренний карман и старательно забормотал, заглядывая в раскрытый самоучитель:

– Ен, де, труа… катр, сенк…

– Ты чаво это, Саныч, молисси, что ли? – приветствовал его Осип.

– Катр, сенк… а что за шум?

– Да вот, – отозвалась Настя, – Степан Семенович хочет устроить торжественный выезд в город. Жеребца какого-то велел Жаку выводить.

– Это вы сами сейчас увидите – замечательно, – с торжественностью, плохо укладывающейся на его постно-желтое лицо, как косметика на рябую рожу девки-страшилки, выговорил Гарпагин. – Жа-а-ак!! Ага… вот.

– И чаво? Вот это ничаво себе!

– Катр, сенк… сис… у-у!

У Ивана Саныча и Осипа имелись все основания издавать удивленные восклицания. Потому что на асфальтовую стоянку перед домом из подземного гаража выкатил Жак на обещанном «жеребце».

Это действительно был жеребец. Породистый, статный, отливающий новой, не оскверненной пылинкой или царапиной, глубокого тона, алой краской на своих стальных боках. У него была низкая посадка, чересчур изящные и стройные обводы грациозного корпуса с открытым салоном и бесшумный, мощный и плавный ход.

– Ух ты, – выдохнула Настя, – Черт… «Феррари»! Здорово!

– «Феррари берлинетта», – хрипло выговорил Гарпагин, видно, сам немного обалдев от своей неслыханной щедрости. – Я еще ее не пробовал. Только от автосалона на ней проехал. И все.

– И сколько она стоит?

– А ее не покупал, мне ее… подарили, в общем, – несколько замялся Степан Семенович. Астахов смерил пристальным взглядом длинную сутулую фигуру дядюшки и подумал, что тот меньше всего походит на человека, которому дарят «Феррари». Ну да дареному коню в зубы не смотрят. Особенно такому коню, как этот – темно-алый, бесшумный скоростной монстр.

– Никогда не ездила на «Феррари»! – с почти детским восторгом выговорила Настя. – Меня как-то в Москве один знакомый сутене… э-э… Сутенев – фамилия у него такая, так вот, он меня на «Ягуаре» прокатил. А «Феррари» – это круто. За сколько она сто километров с места берет?

Гарпагин бледно пожал плечами и повернулся к сидящему за рулем Жаку:

– Э?

– Да секунды за четыре, – ответил тот, верно, еще не веря, что месье Гарпагин распорядился выкатить из подземного гаража эту дорогую игрушку, которая имела пробег в три километра и даже не успела толком запылить шины.

– Четыре? Здорово! Ну, поехали, Степан Семеныч!

Не дожидаясь приглашения, Иван Саныч швырнул в машину самоучитель, а потом сам запрыгнул в салон и нагло уселся на переднее сиденье. Осип гмыкнул и полез вслед за Астаховым. Настя и заметно напрягшийся Гарпагин разместились вместе с Осипом на заднем сиденье.

Лиза, которой места не хватило, жалобно посмотрела на отца, но тот, сильно раздосадованный тем, что вместо одной Насти в «Феррари» загрузилась вся гостевая команда, только буркнул:

– Иди, иди. Не видишь, что ли, для твоего зада места не осталось.

– А ить как это не осталося? – подал голос Осип, вожделенно косясь на упомянутую Степаном Семеновичем часть тела Лизы. – Еще как, стало быть, осталося! А садись-ка, Лизавета, ко мне на коленки. И прокатимся. Да ты не пузырься, Семеныч, – сверкнул он крупными желтыми зубами на еще больше скисшего Гарпагина, – вывезет, ить! А чаво ж? Тут движок-то, небось, не «жигулевый».

– Да «лошадей» триста, а то и четыреста! – отозвался Астахов, с интересом наблюдая за тем, как Осип помогает Лизе сесть в машину, а потом кладет свои здоровенные ручищи на могучие бедра мадемуазель Гарпагиной.

Степан Семеныч обреченно махнул рукой…

Жак вышел из машины и ткнулся было открывать ворота. В этот момент у кого-то зазвонил мобильник. Иван Саныч конвульсивно пошарил по своему боку, потом оглянулся на Гарпагина и проговорил:

– У вас, что ли, дядя Степан?

– Не держу, – хмуро ответил тот. – Незачем все это баловство. Это у Жака кудахчет.

Телефон в самом деле звонил у Жака. Астахов поднял брови: у хозяина мобильника нет, а у прислуги, которой к тому же непрестанно урезают заработную плату, – есть. Хотя тут не Россия, мобилы стоят гроши…

Жак наскоро перемолвился по телефону, прицепил аппарат к поясу и пошел открывать ворота. Через три минуты вся компания уже проезжала мимо собора Сен-Дени, у которого, по обыкновению, было припарковано множество автомобилей. Вежливый полицейский с ухмылочкой штрафовал какого-то лохматого водилу с красной рожей богемного тусовщика, и не обратил никакого внимания на то, что Иван Саныч запустил мороженым в отиравшуюся прямо у усыпальницы французских королей тощую жрицу любви.

– Куда едем? – спросил Иван.

– В Сите, – отозвался Гарпагин. – Посмотрите собор Парижской богоматери. Можно будет проехать по Новому мосту, с него открывается прекрасный вид… (Посыпались названия парижских достопримечательностей, более всех завораживающие Настю: набережная Монтебелло, капелла Сент-Шапель, Консьержери и даже площадь Сталинграда и Севастопольский бульвар). До Парижа, насколько я помню всего два с четвертью лье отсюда.

– Сы-колько? – недоумевающе протянул Осип, для которого все французские названия, которые он именовал «фитюльками», были китайской грамотой.

– Лье – французская мера длины, – деловито вклинился Иван Саныч. – Примерно четыре километра. Два с четвертью лье – это приблизительно девять километров.

– Вот именно, вот именно, – подтвердил Степан Семеныч, с подозрением глядя на то, как Осип ковыряет ногтем кожаный чехол водительского кресла. – А вы ногти давно не стригли, Жозеф?

…Ехали с ветерком. На лице Насти был написан столь откровенный восторг, что даже Гарпагин просветлел и заулыбался, вероятно, подумав о том, что не все так безнадежно в этой жизни. Осип же время от времени вынимал из кармана плоскую флягу с коварно похищенным из подвала коньяком и потягивал оттуда. Все оставшееся время он тратил на ощупывание Лизиных рельефов и ландшафтов и глядение по сторонам, а потом и вовсе разблагодушествовался и затянул песенку, чего за ним Ваня Астахов давно не помнил:

– Ма-атор коле-о-осы крути-ить, под нами бегить Москва, обзнакомилси я с Маррррусей… и зачал я с ею гулять…

Ваня крутил головой и рассеянно-восхищенно бормотал уже привычное:

– Ен, де, труа… катр, сенк…

Гарпагин кашлянул, а потом произнес:

– Как вам, Настя?

– Прекрасно… просто клево! – с раскрасневшимся лицом повернулась к нему девушка. – У нас в России так больно-то не поездишь. На «Феррари», с низкой посадкой-то. Там таких дорог нет.

– И таких дураков нет! – поддел ее Ваня, вспомнив две канонические российские беды.

– Конечно, – язвительно ответила та. – Они же сюда переехали. Ты да Осип.

– …Маррруся отвеча-а-ала, что енто всего-о-о хуже-ей, и в грудь себе вонжа-а-ала шашнадцать столовых ноже-ей!

Осипу подпевал ветер. Скорость вжимала в кресла. Париж обнимал российских гостей струями упругого воздуха и бил в глаза. Настя даже взвизгнула на одном из виражей, когда машина уже пересекла незримую границу Парижа, и тут снова зазвонил мобильник Жака.

Шоферо-повар сбросил скорость и, вытянув аппарат, поднес его к уху.

– Моторр коле-осы крутить, под нами бегить Ма-асква, Маррруся в енституте… Сикли-фасо-всковва!..

– Это вас, месье Стефан! – сказал Жак, сбрасывая скорость уже километров до сорока и пытаясь передать телефон сидящему сзади Гарпагину.

– Меня? Кто?

Жак хотел было снова поднести трубку к уху, но тут резвящийся Иван Саныч, вальяжно расставивший локти и крутившийся во все стороны, как юла, повернулся, чтобы разглядеть какую-то девицу с собачкой, и неловко выбил мобильник из рук поваро-шофера:

– А, черррт!

– …Маррруся в крематорррье, Мару-у-усю в печь кладуть, и ейный хахель в горе-е-е… Димитрий – туть как туть!..

Мобильник вылетел из руки Жака и влепился в мостовую, теряя фрагменты корпуса, гуляющая собачка вскинула голову, Гарпагин на редкость изобретательно для эмигранта выматерился…

…и вот тут грохнуло.

Бабах!!

В том месте, где многострадальная «труба» только что ударилась о мостовую, притянув к себе нездоровое внимание собачки и ее хозяйки, – на этом месте вдруг вспузырился, разворачиваясь, распускаясь, как цветок, тугой клуб яркого пламени. Вспышка ударила, с грохотом упала и покатилась мусорная урна, а собачка подскочила на полметра и с жалобным воем ломанулась прочь, таща за собой на поводке ополоумевшую хозяйку и обильно загрязняя парижский тротуар кишечными последствиями только что пережитого потрясения.

Осип не допел куплета, в котором «хахель Димитрий» скорбел о судьбе несчастной Маруси, кремированной в его присутствии, говоря, что «я всю ей жисть испортил, и все я сделал сам, насыпьте пожалуйста в портфель мне пеплу четыреста грамм».

Осип наступил на горло собственной песне, а потом наступил на ногу окаменевшему Гарпагину, когда привстал, чтобы увидеть, как жалкие осколки мобильного телефона разлетаются в радиусе нескольких десятков метров.

– Стой! – рявкнул Гарпагин.

Жак машинально нажал на тормоз, и машина, взвизгнув шинами и едва не наскочив бампером на высокий бордюр, остановилась.

Квартал был пуст. Девица уже скрылась за углом, увлекаемая своей собачонкой. Хлопнуло какое-то окно, и из него высунулась черная бандитская физиономия, поморгала молочными белками и, ухмыльнувшись до самых розовых десен, снова исчезла.

– Квартал тут такой… – пробормотал Гарпагин ошеломленно. – Одни нигеры и арабы живут.

– Но ведь это не нигеры и арабы взорвали телефон? – заговорила Настя. – Да что же это такое творится в вашем хваленом Париже? В нескольких километрах от самого что ни на есть центра? Ведь если бы Ванька случайно не выбил мобилу из руки Жака, то трубку взял бы Степан Семенович. И вот тогда…

– Башку бы оторвало, – грубо резюмировал Осип. – А что мы встали?

– Полицию надо вызвать… – отозвался Гарпагин.

Иван Саныч завертел головой, потом глянул в самоучитель и машинально прочитал ломаную французскую фразу, а потом воскликнул:

– Полицию?! Да не надо полиции! Какая такая полиция? И вовсе не надо полиции!

– Как не надо, если меня хотели убить? – Гарпагин начал вскипать, как большой и плохо чищенный чайник на медленном огне. – Как же? Хотя верно… в полиции сидят одни подручные этой жабы Шаллонихи, мэрши! – Он выпятил вперед и без того выдающуюся нижнюю губу: – Жак!!!

Тот сидел, ошеломленно уставившись перед собой осовелыми глазами и конвульсивно вцепившись в руль. Верно, он представил себе картину того, что было бы, задержись мобильник в его руке двумя секундами дольше.

– Жак!! – повторно проорал Гарпагин. – Откуда в твоем телефоне взрывчатка? – Он вцепился в плечи шофера и затряс их. Голова Жака покорно болталась взад-вперед, как у тряпичного клоуна. – Отвечай, негодяй, откуда в твоем телефоне взрыв-чат-ка?!

Жак едва ли понимал своего хозяина: тот говорил по-русски, причем быстро и неразборчиво, разбрызгивая слова, как истерическую слюну.

Впрочем, он вряд ли уразумел больше, даже если бы Степан Семенович говорил по-французски.

– Направленный точечный взрыв, – солидно резюмировал Иван Саныч. – Я такое уже видел.

– Где?! – поворотился к нему Гарпагин.

– Что? А, ну да. В кино. Кино такое есть… со Сильвестром Сталлоне. Там этак… – Астахов неопределенно покрутил в воздухе пальцем, обозначая вышеупомянутое «этак», а потом с видом эксперта добавил:

– Очень просто. Мобильник разобрали, удалили какую-то деталь, без которой он и так может функционировать, а на ее место всунули внутрь пластиковую взрывчатку с взрывателем. Взрыватель активируется, когда поступает звонок…

– Но ведь Жаку уже звонили перед этим, но ничего не взорвалось!

– Тогда, верно, взрыватель был настроен на определенный номер, – важно заявил Иван. – С этого номера позвонили, и через несколько секунд рвануло. Вот. Жак, да поехали отсюда, а то в самом деле полиция приедет!

Степан Семенович выслушал рассуждения Ивана Саныча и вспомнил, что тот работал в Генеральной прокуратуре…

Ох, лучше бы ему сразу знать, что нигде Ваня толком не работал, а где и выдавливал из себя потуги на работу, так тут же с треском вылетал с того места! Лучше бы Степан Семенович сразу узнал, что его племянник – не отважный следователь важного ведомства, а просто мелкий жулик, раздолбай и актер-недоучка, в свое время недурно изображавший Хлестакова на сцене и в жизни, – но и только!

В этом случае не было бы свистопляски, предстоявшей Степану Семеновичу, его семье и его гостям из России в недалеком будущем.

* * *

Разумеется, ни о каких дальнейших прогулках речи не велось. Вернулись домой, просмотры соборов Парижской Богоматери отложили на более благоприятные времена, когда мобильные телефоны не будут взрываться, как заправские гранаты.

Оставалось только удивляться, что они сумели уехать с места происшествия незаметно и не привлекли особого внимания. Удивлялся преимущественно Осип, состояние его пьянственного недоумения усугублялось безбожным потреблением перелитого из бутылки «Реми Мартена», но песни про Марусю он петь перестал.

Жак, кажется, был придавлен происшествием больше всех. В его голове не укладывалось, каким образом мобильник, который верой и правдой случил ему уже около трех месяцев, вдруг взорвался и только чудом никого не покалечил. Его подавленное состояние усугублялось тем, что Гарпагин избегал разговора с ним и даже не пускал в ход свою обычную кудрявую ругань, а разговаривал сдержанно и почти вежливо, что являлось у него верным признаком серьезного озлобления.

Все предпочитали не обсуждать инцидент.

За ужином Степан Семенович сам пресек заговор молчания. Он отложил вилку и произнес:

– И опять же об этом кошмарном случае. Я думаю, это было тщательно спланированное покушение.

Осип, Иван Саныч, Настя и Лиза, присутствовавшие в данный момент за столом, держались того же мнения, но предпочитали пока что помалкивать.

– Вот ты, Иван, говорил, что это был направленный точечный взрыв. Я правильно сказал?

– Ну да, – отозвался Иван Александрович, который не думал, что на его высказанное наобум мнение будут ссылаться, как на результат экспертизы. – Только я не могу ручаться… это самое… возможно, настоящая экспертиза показала бы другое.

– Показала бы! – буркнул Гарпагин. – Да что она показала бы, когда осколки по всему кварталу разлетелись. А тебе никакой экспертизы не потребовалось, сразу все определил. Сразу чувствуется опыт работы.

Настя хихикнула в салфетку. Иван Саныч побагровел и отвернулся, а Лиза сказала, покосившись на Осипа:

– Я так думаю, что это не может быть Жак. Он не такой, чтобы замышлять против тебя, папа, что-нибудь дурное. Он ведь всегда…

– Да знаю, знаю, – перебил ее Гарпагин, – еще бы он сам умудрился всунуть взрывчатку в мобильник… У него же предел технических познаний – карбюратор поменять.

– На водку, – пробасил Осип. – На водку карбюратор поменять-от. Шутка. А про пластиковую взрывчатку – енто Ваня загнул. Может, проще все гораздо. Засунули туда капсюль с гремучей ртутью – и тово. Мне мой папашка такие штучки рассказывал, ишшо когда я мальцом был. Он в Кенигсберге с фрицами шутил вот так. Дает ему трофейеную сигаретку, у ентого фрица и отобранную, и грит: кури, дойч. Тот дернет пару раз, а гремучая ртуть, котору папашка в сигаретку ныкал, ка-а-ак рванет! И усе.

– Что – усе? – пролепетал Гарпагин, серея лицом и шевеля волосами на затылке.

– Фрицу челюсть сносит к чертям – вот что усе! А папаша говорит: вот видите, как табак вреден для здоровья? А из взвода папашкиного все хохочут – шутник ты, Савелий. Папаша мой в штрафбате служил, там одни «синие», уголовники, стало быть, – пояснил Осип, показательно не замечая, как вытягиваются лица членов гарпагинского семейства. И чаво ж, Семеныч, на тебя какие-то гангстеры окрысились? – переменил тему Моржов. – Можа, енти Николы и нигеры с бейсбольными битами, а?

Степан Семеныч в ужасе воззрился на Осипа.

– Николя? На меня – покушение? Он что, на родного отца?…

– Да какой Николя? И дружки его придурочные – у них на такое просто ума не хватит. Это тебе не бейсбольной битой по заднице колотить! – перебила его Лиза, и Степан Семенович при упоминании о сладкой парочке «бейсбольная бита – задница» сдвинул брови… – Наш Николя лампочку толком вывинтить не может, а тут такое… такая…

– Пиротехника, – закончил за затруднившуюся подобрать подходящее русское слово девушку Иван Саныч. – Да, наверно, работал профессионал. И когда, интересно, такой камуфлет в мобилу запихали? Ведь она при Жаке все время была, так ведь, нет?

Гарпагин пожал плечами.

– Меня вот что смущает, – сказал он серьезно, – когда меня нет дома, а я кому-то нужен, то звонят на мобильник Жаку и просят позвать меня. Он же всегда при мне, он, можно сказать, мой верный адъютант…

– Я понимаю вашу мысль, дядя Степан, – подхватил Иван Саныч, подливая вина себе, Осипу и Насте, – тот, кто звонил, был хорошо знаком с вашими привычками. Знал о том, что вы… гм… не считаете нужным заводить мобильный телефон. (Ваня хотел сказать: «жидите деньги на „мобильник“, но выбрал более мягкий вариант)». Знал, что Жак непременно передаст аппарат вам, потому что просили к трубке именно вас и взорваться она должна была у вашей головы. Да, вы правы, дядя Степан: это хорошо спланированное и высокотехничное покушение.

– И только счастливая случайность спасла нас, – вставила Настя, – я говорю – нас, потому что если бы телефон взорвался в салоне машины, нам всем – уж точно! – мало бы не показалось.

Взгляды всех присутствующих скрестились на сен-денийском рантье, который разыгрывал из себя стесненного в средствах человека, а между тем имел в гараже дорогущую модель «Феррари», невесть откуда у него появившуюся, Бог знает сколько миллионов в банках, а также привлек чем-то нездоровое внимание криминалитета. Потому что тот смертоносный технический фокус, что был применен при попытке покушения, требовал высокой квалификации, виртуозного мастерства и серьезных навыков киллерской работы.

«Не так ты прост, дядюшка, как тут корчишь из себя, – подумал Астахов, – простых людей не заказывают и не просчитывают операции до таких тонких нюансов. Конечно, я не следак Генпрокуратуры, но тут не надо особо умствовать, чтобы распознать заказуху.»

– А где там Жак? – сказал Осип. – Куда-от он задевалси? Пьет, поди, с горю?

– Да, правильно, где же он? Надо позвать, – сказал Гарпагин. – Он должен быть в саду. Жа-а-ак!!

Однако последний на явился, как джинн из бутылки, на зов своего хозяина. Степан Семеныч продрал глотку в повторном призывном вопле, но универсальный слуга и тут не явился.

Лиза поднялась из-за стола и произнесла:

– Папа, я посмотрю, где он. У меня нехорошее предчувствие. Не к добру все это… да?

– Иди, посмотри, – буркнул Степан Семеныч.

…Предчувствия не обманули Лизу – Жак в самом деле не мог явиться на крики хозяина по весьма прозаичной причине, по-нострадамусовски предсказанной Осипом: он был чудовищно пьян. Причем напился он тем более скоропостижно и ужасно, что вообще-то не был человеком пьющим и воздерживался даже от вина, которое во Франции традиционно употребляют от мала до велика.

Жак валялся в гараже в позе убиенного епископа Лютеции, в честь которого, собственно, и был назван городок Сен-Дени; он (конечно же, Жак, а не епископ) уткнулся носом в колесо «Рено», сжимая в руке пустую бутылку из-под коньяка. Лиза даже не стала проверять, что с ним такое: от шоферо-поваро-садовника исходил устойчивый коньячный духан.

Результаты своего печального открытия она сообщила отцу. Тот ничего не ответил, зато Иван Саныч отпустил ценную ремарку:

– Как ассимилировался, погляди-ка. Живет в русском доме, и русские же замашки устроил. Напиваться с горя – это наше национальное.

– Вот уж нет, – возразила Настя. – Ты просто не видел, скажем, ирландцев. Они тоже любят напиваться до поросячьего визга.

Разговор перешел на более легкую тему вокруг алкогольных пристрастий разных народов, но чувствовалось: в воздухе витало нехорошее, злокозненное напряжение, из бесформенного кома которого, как из шерсти, ткались нити зловещих и губительных предчувствий.

Поэтому обсуждение алкогольных традиций французов, русских, ирландцев и прочих достойных наций сопроводили обильной практикой.

Степан Семенович в попойке не участвовал: сразу же после ужина он заперся в своем кабинете и упорно не выходил оттуда, невзирая на просьбы дочери…

Поздно вечером за Настей заехал Николя, и они укатили в Париж. Николя пригласил ее погулять по бульвару Распай, а потом зайти в знаменитое кафе «Куполь», за столиком которого Эрнест Хемингуэй написал свою «Фиесту».

Разумеется, Настя не сумела отказаться. Да и незачем.

После этого Ивану Санычу оставалось только напиваться с Осипом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДОГОВОР

Иван Саныч проснулся оттого, что кто-то тускло бормотал в висок упадочное и бесформенное, как слепившийся в ком кусок застывшего меда с чешуйчатым воском сот; сначала ему показалось, что прохудился потолок и на голову ему, Ване Астахову, капля за каплей точится назойливая вода, превращаясь в ручеек и в пытку для набитой болями и шумами головы. Обычно похмельный синдром в самой первой своей стадии заставляет еще больше вжать голову в черную трясину дремоты и провалиться. Но тут было другое. Из самых глубин всего Ваниного существа, взбаламученная, горькая, поднималась черная муть – нехорошее, жутковатое предчувствие беды. Она упорно поднималась на поверхность и с мясом выдирала сон из Ваниного тела.

«Много выпили – зачем так? – Мысль выскочила, как мышь, и тут же забилась глубоко в нору. – Сушняк… водички попить надо бы… И что я так рано проснулся? Осип разбудил, нет?»

Ваня оторвал голову от подушки и, особенно не напрягал слух, уловил чей-то храп, шедший откуда-то сверху. Ваня сел на кровати. По всей видимости, звуки, которые доносились до него, были порождены не храпом. В особенности – Моржова. Не уловить Осипов храп было достаточно сложно: Осип храпел так, как будто ему рвали трахеи и бронхи при посредстве бензопилы. А тут – как-то…

Нет. Это не храп. Это просто шорох плюща, которым поросла стена той части дома, куда поселили Астахова. От плюща полз плохо различимый, но постоянный и утомительный глуховатый звук, похожий на дыхание простуженного великана. Изредка вклинивалось сухое хлопанье старых ставен, и заводил свою песню свободный парижский сверчок.

Астахов тяжело сглотнул и пробормотал под нос, уловив исходящий от самого себя запах перегара:

– Уф… опять нажрались. Че ж?…

Последний вопрос – «че ж?» – родил у Астахова неожиданную и, что характерно, на редкость оригинальную идею: а не выпить ли? В конце концов, алкоголь – тоже своего рода снотворное, да и жажду утоляет превосходно.

А где? Где выпить-то?

В подвале.

Ваня даже подпрыгнул на кровати, вспомнив о том, что в комнате Осипа есть лаз в подвал. Правда, надо пролазить через вентиляционную трубу, но это не беда. А в подвале – масса заслуживающих самого пристального внимания вещей.

Ваня спрыгнул на пол. Старые половицы охнули, скрипнули, на стену легла тяжелая размытая тень. Астахов даже испугался, когда увидел ее, и сел на кровать. Тень тоже уменьшилась, и только тут до Астахова дошло, что это его собственная тень.

– Допился… – пробормотал Ваня. – От собственной тени шарахаюсь.

Ночной дом, наполненный полумраком, в который вклинивались неясные тени и по которому порхали и проползали, в зависимости от тональности, стылые ночные звуки, внезапно вселил в Ивана Саныча ужас. Он снова сделал шаг, но тут же рухнул обратно на кровать, потому что половица, на которую он наступил, зашлась ну совершенно человеческим хрипом, и на секунду Ване почудились контуры полупрозрачной человеческой руки, прорисовавшейся под его ногой.

Ваня глухо вскрикнул и ударился спиной в стену.

– Выпить… – пробормотал он.

В этот момент он позабыл, что находится в предместье самого известного города мира. Ничто не напоминало ему об этом. Окутавшее его пространство не имело подчеркнуто национальных отличий и обличий. Со двора доносились спутанные стоны и кряхтения деревьев под ветром, сочился угрюмый шорох плюща, стрекотали сверчки, где-то далеко выла собака, и из оглохшей ночи тускло выцеживались удары часов, отбивающих свой ночной дозор.

– Бляха-муха!.. – выдохнул Ваня и, сжав челюсти, почти бегом бросился в комнату Осипа. Ему хотелось, чтобы тот не спал, чтобы поднял голову и воткнул в Ивана Александровича мутный сонный взгляд и пробормотал свое сакраментальное «чаво?», которое разбило бы страх, как старую копилку.

Ваня ворвался в комнату и остановился. На кровати Осипа смято белела простыня и колыхалась тень от лезущего в окно дерева. Но кровать была пуста.

Осипа не было.

– И как так?… – выговорил Астахов. – И где он шляется?

Звук собственного голоса испугал Ивана Саныча. Он покрутил головой по сторонам, потом бросился к Осипову пиджаку и вынул из него флягу, к которой тот прикладывался в «Феррари». Во фляге нашлось немного коньяку, и это успокоило Ивана. Он выпил, присел прямо на пол и подумал, что все его неясные страхи и предчувствия, а равно стоны половиц и контуры рук на полу – ни что иное, как первые признаки подступавшей белой горячки.

– И тебя вылечат… – пробормотал он. – И меня вылечат…

Он поднялся и, с трудом отодвинув комод (у Осипа так легко и непринужденно это получалось!), глянул на дыру в разобранном полу, зиявшую провалом черного пустого пространства. Иван Саныч поежился, по спине наждачно проскрипели мурашки, но выпить все равно хотелось. И Ваня, скрипнув зубами, полез в рукотворный лаз.

Тут было темно, как в животе (или ином органе) у негра. Ване почему-то вспомнилось название, кажется, из Эмиля Золя: «Чрево Парижа». Ваня больно стукнулся коленом о выступ в стене и спрыгнул на пол. Глаза его быстро привыкли к полумраку освещенного слабой люминесцентной лампой подвала, полумраку, который казался мягче и спокойнее, чем мечущиеся по комнате Осипа светотени; Ваня сделал два шага, привычно осматриваясь – и замер от ужаса.

И было отчего.

Возле старой каменной колонны, которая, очевидно, пронизывала дом как ось, неподвижно лежало тело. Тело было мужским, более того, Иван увидел на нем рубашку, в которой сегодня щеголял Осип.

Осип?!

Ваня открыл рот, чтобы крикнуть, но язык пристыл к гортани, перед глазами метнулись размытые тени, а в перехваченном горле сухо заходила колючая судорога.

– О-сип?!

Астахов упал на колени рядом с телом и, превозмогая страх, дернул того за плечо. Мужчина перевернулся, и Иван увидел белые губы и полуприкрытые темными веками глаза.

Но это был не Осип.

И губы, и глаза, и отвисший подбородок, по которому стекала струйка крови из проломленного виска, принадлежали поваро-шоферу Степана Семеновича Гарпагина – Жаку.

И кровь еще не застыла.

Астахов дернулся, как будто к нему приложили электрошокер: он подумал, что убийца, быть может, еще здесь, и что он вполне может убить и его, Ивана Астахова.

И вот тут в одном из углов, клубящихся завораживающим мраком, Ивану Санычу почудилось движение. Кто-то шевельнулся, кто-то стронулся с места. Ваня отпрыгнул от трупа Жака и буквально ломанулся обратно в лаз, через который пролез в этот злополучный подвал.

Он поцарапал себе руки, ободрал ноги, прикусил язык, когда ударился головой о стену, – но выскочил из подвала, как черт из табакерки.

– Оси-и-ип! Оси-и-иип!! – Ваня метнулся по комнате, потом выскочил в свою спальню и включил сразу же и верхний свет, и ночник. – Дядя Степан!

Послышались чьи-то тяжелые шаги, Иван сжался и на полусогнутых заполз в угол. В комнату вошел Осип. Он был в одних трусах в цветочек и на ходу непрестанно почесывал свою волосатую грудь с таким видом, словно там завелись известного рода насекомые.

– И чаво ты орешь-от? И чаво ты орешь? – выговорил он, но Ваня машинально отметил, что вид у Осипа отнюдь не сонный, хоть и весьма недовольный, и что он выглядит взбаламученным и возбужденным.

…Неужели это он убил Жака?

Но зачем? Чем ему успел досадить этот довольно милый француз, непонятно каким манером терпевший выходки своего скупого и жлобливого хозяина?

– Осип… это ты?… Ты – его?…

– А чаво ж? Я.

Ваня рухнул на кровать, глядя на Моржова обессмыслившимися телячьими глазами.

– Но зачем? – выговорил он. – Зачем ты…

Осип передернул плечами:

– Да чаво тут такого, Саныч? Чаво с тобой случилось? Сам, что ли, никогда?…

– Да ты что! – петушиным фальцетом выкрикнул Иван Саныч. – Ты!! Уголовник! Гнида! Рецидивист! Да ты что же, скотина, натворил?!

Осип нахмурился. По его одуловатому краснокирпичному лицу пробежало облачко, а на широких скулах заходили крепкие желтоватые желваки.

– Ты, никак, сдурел, Астахов? – грубо сказал он и свирепо шмыгнул носом. – Проспись, дубина. Пить тебе надо меньше, а то сам ишшо сопли не дожевал, а в глотку бухло льешь, как настоящий.

Тяжело дыша, Астахов лег спиной на кровать, косясь на Осипа одним налившимся кровью мутным глазом. Грудь его ходила, как кузнечные меха, лицо выражало почти физическое страдание.

В этот момент появился Гарпагин – в старомодном колпаке, в бежевых панталонах и пушистых бесшумных тапочках. В руке он почему-то держал фонарик.

– Что за шум? – спросил он. – В чем дело? Почему вы так кричите, Иван?

Астахов хотел было отвечать, но единственное, на что он сподобился – это потыкать пальцем в направлении Осипа, ловя при этом воздух ртом, как, верно, делала бы пожелавшая научиться говорить болотная жаба.

– Да я вообще-от не понимаю, о чем ор, – сказал Моржов. – Мне так кажисси, Семеныч, что у Вани кукушку сдернуло. Пить надо меньше. Он меня так встретил, как будто я – не я, а ентот… тень отца Омлета.

– Жак… Жак, – выговорил Иван.

Гарпагин побледнел. Фонарик дернулся в его руке и упал на пол.

– Что такое с Жаком?

Ваня приподнялся на кровати и наконец выговорил:

– Жака убили. Он в подвале… мертвый. С разбитой головой. Только что… только что видел.

– Да ты что такое говоришь? – замахал на него руками Степан Семенович. – Как его могли убить, если он еще недавно валялся пьяный в дым в гараже? Ты, наверно, в самом деле перепил, Иван.

– Ну так сами посмотрите… – отозвался тот.

Осип снова пожал плечами и принялся интенсивно расчесывать грудь.

– И как он мог попасть в подвал, если ключи у меня, и больше их ни у кого нет? – продолжал Гарпагин. – Да и ты… ты-то как мог попасть в подвал? Не говори глупостей и проспись, племянничек.

– От и я ему то же самое грю, – одобрительно откликнулся Осип.

Такая недоверчивость взбесила вспыльчивого Астахова и мгновенно придала ему сил. Он вскочил и забегал по комнате, а потом буквально рявкнул на дядюшку и Осипа:

– Ну так пойдемте посмотрим! Пойдемте, пойдемте!

Гарпагин поднимал с пола разбитый фонарик. При словах Ивана он вторично выронил многострадальный осветительный прибор и выговорил:

– Да что ты баламутишь? Ну пойдем, пойдем! Только прежде ты объясни, как ты мог попасть в подвал и увидеть там якобы труп Жака, если ключи у меня, а подвальная дверь заперта? А?

Астахов глянул на Осипа: тот воровато отвел маленькие мутные глазки, во взгляде которых читалась досада.

– А очень просто! – сказал Астахов. – Нет, пойдем посмотрим!

Без дальнейших препирательств и разглагольствований они спустились в подвал, но не тем путем, каким проходили туда Ваня и Осип за вином и как проник туда Астахов буквально несколько минут назад, – а по длинной темной лестнице, в конце которой должна была поджидать их массивная дубовая дверь, преграждавшая вход в подвал.

Дверь была приоткрыта.

Гарпагин издал длинный стон и семимильными шагами, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, бросился в свое вожделенное хранилище. На предпоследней ступеньке он едва не навернулся и с трудом сохранил равновесие, но сейчас вовсе не это волновало почтенного рантье. Он наскочил на дверь, провел рукой по стене, ища выключатель.

Брызнул свет. Гарпагин, задыхаясь, ввалился внутрь и остановился на пороге.

Из-за его сутулых плеч осторожно выглядывали Осип и Иван Саныч.

Первый раз они видели подвал сен-денийского дома освещенным. Просто все свои многочисленные посещения винного погребка, располагавшегося в пределах этого подвала, они совершали вороватыми набегами, не включая света. Истинные размеры подвала выяснились только сейчас.

Это было очень просторное помещение с низким сводчатым потолком и несколькими рядами шкафов. Пролом, сделанный Осипом и Иваном Санычем в полу Осиповой комнаты, должен был находиться у самой дальней стены. Рядом с колонной, рядом с телом Жака.

На секунду у Ивана Саныча закрылось сомнение: быть может, он в самом деле допился до того, что у него начались галлюцинации? Ведь был же прецедент, когда, употребив марку ЛСД-25, он полтора часа беседовал с фонарным столбом, принимая его за профессора философии, и, что характерно, столб ему отвечал.

Но так ЛСД – галлюциноген, а тут просто алкоголь, пусть и в больших количествах, и потому…

Нет. Все сомнения выдымились, как тени из дальних углов при включении верхнего света.

…Жак в самом деле неподвижно лежал у колонны. Гарпагин витиевато выругался и, подскочив к своему поваро-шоферу, дернул его за волосы и заорал:

– Нажрался, да? Мало было тебе коньяка, так ты в подвал за мои вином полез? И нечего притворяться! Труп из себя строишь, да? – Степан Семеныч подскочил к массивной винной бочке, отвернул краник, синхронно подставляя ладонь. Но вместо ожидаемой струи на руку пролилась жалкая струйка, тут же иссякшая и пошедшая сначала частыми, а потом все более редкими каплями.

– Чиоо-орт!.. – простонал несчастный рантье. – Да как же он мог выпить сто… столько? – Он дернул на себя дверцу пыльного шкафа, и тут же хриплый вопль вырвался из его груди.

У Ивана Саныча помутилось перед глазами: вопль Гарпагина был таким, как если бы он увидел еще один труп, на этот раз не лежащий на полу, а заложенный в шкаф.

Но, к счастью, причина коренилась совершенно в ином.

– Вино… исчезло! – прохрипел Гарпагин. – Исчезло! О Господи!

Он заметался по подвалу, а Осип мрачно проговорил:

– Кажется, он там еще что-нибудь найдет. Да. А Жак, – он присел на корточки возле тела поваро-шофера, – а Жак, кажись, в самом деле того… готов. Убили.

– Ты…

– Чаво?

– Так ты же и убил! – прохрипел Иван Саныч. – Ты же сам сказал, а теперь говоришь – кажется.

– Да ты чаво? – изумился Осип. – У тебя окончательно мозга поехала, Ванюха? Чаво я тебе такое говорил?

– Ты говорил: «Да, я. Ну и что тут такого? Сам, что ли, никогда?…» А я никого никогда не убивал.

– Да причем тут убивал? Я совсем не про это говорил.

– А что же? Где ты был? Почему твоя кровать была пустая? А, Осип?

Моржов пожал плечами:

– Ну так что ж… меня, правда, просили не говорить, но раз пошла такая заваруха… скажу. У ентой я был… у Лизаветы. Дочки Семенычевой.

– А то ты там делал?

– Ты прямо как маленький, Саныч! Что можно с бабой желать в четыре часа ночи? Уговорилися мы с ней, что я приду, как все заснут. От так-от. А ты не разобралси, мокруху мне прилопатил сбоку. Я не…

Дикий вопль удушливо разорвал воздух и забился под сводчатыми потолками, как бабочка под сачком эндомолога. Иван Саныч вздрогнул всем телом, бледнея, отскочил к стене, быстро принимая ее оттенок, и даже Осип Савельич, человек с железными нервами, дрогнул массивным подбородком, и по его низкому лбу, бугрясь, поползли вертикальные морщины, быстро переходя в горизонтальные.

– О-о-о-а-аа!!

– Да что же это такое, ежкин кот? – пробормотал Осип, и тут на него из-за шкафа вылетел Гарпагин. Колпак сбился на затылок и болтался, как косичка, одного тапка на ноге недоставало, на желтоватой физиономии Степана Семеныча проступали бледные пятна. Будь Осип не так крепок и могуч, Гарпагин сбил бы его с ног, а потом промчался бы по нему, как торнадо.

Но так – Осип перехватил Гарпагина, взял его за ворот, тряхнул раз-другой и проговорил басом:

– Чаво такое?

Гарпагин только кудахтал.

– Ты толком говори!

– Все! Всех!! – прорвалось у Степана Семеныча. – Арес… арестовать! Всех арестовать! И меня!. Я-а вас!.. – И он сделал было попытку накинуться на Моржова с кулаками, но здоровенный Осип без особых усилий выкрутил тощие руки ополоумевшего рантье и чуть поприжал тому шею. Степан Семенович дернулся, как придушенный петушок, но дрыгаться перестал.

– Воры!.. – обессиленно пробормотал он. – Разорен! Убит! Да что же это такое!! Нико… никому не верю! И ты, ты!.. – снова заверещал он, глядя на Осипа. – Вы все тут!.. Я никогда!.. Вот товарищ Сталин!..

– Мне так кажется, что его ограбили, – тихо предположил Астахов. – И так думается, что украли не только вино. Сталина даже вспомнил… диссидент.

– Какое ограбили! – завыл тот и сделал попытку выдрать прядь из своих и без того реденьких ломких волос. – Ты лучше скажи – убили! Зарезали! Уничтожили!! Сейф мой украли! У меня стоял сейф, он был вмурован в стену – вытащили! Дверцу открыть не смогли, так они весь сейф вытащили! Ты вьитащиль, говьори?! – Гарпагин не заметил, как сбивается на откровенный акцент, чего раньше за ним не особенно замечалось. – А ну, покажи руки!! – гаркнул он на Ивана так, что тот затрясся, как осиновый лист с дерева, на котором повесился Иуда, и машинально протянул вперед обе руки ладонями вверх. Руки дрожали.

– Нет? Ничего нет?! Другие руки покажи!

– Дру-гие? – пролепетал Иванушка Александрович, пятясь. – Как… другие? Я же тебе не… каракатица, осьминог там какой-нибудь… по несколько пар рук чтобы…

– Хватит дурить, Семеныч! – властно вмешался Осип, хлопнув взвинченного хозяина дома по плечу. – Тут, я вижу, дело глухо: дверь настежь, жмурик в подвале, сейф стырили, да еще вино выпили. Что в сейфе-то было?

Гарпагин уже немного успокоился и теперь только клацал зубами, как от холода или в лихорадке. Услышав вопрос Осипа, он горестно застонал.

– Чаво там такое-то? Деньги? Побрякушки голдовые? Брюлики? – выспрашивал Осип.

– Там вся моя жизнь… – жалко отвечал Гарпагин.

– Вместительная у тебя жизнь, Стяпан Семеныч, нечаво сказать, – отозвался Осип. – А чаво тама конкретно было-от?

– Деньги…

– Много денег?

– И еще драгоценности… от моей покойной жены, она же была аристократкой… баронессой де Журден.

– Много денег-то и драгоценностей? – повысил голос Осип. – На какую-от сумму?

– Да на несколько… – Гарпагин вдруг осекся и почти с ужасом посмотрел на Осипа. Лицо Моржова, квадратное, с нависающими над низким лбом полуседыми прядями и близко посаженными к переносице небольшими поблескивающими глазами показалось ему зловещим. В губах российского «следователя Генпрокуратуры» нарождалась недобрая сардоническая усмешка. По крайней мере, так показалось всполошенному Степану Семеновичу.

– Несколько – чаво? – уточнил Осип. – Несколько миллионов? – И, не дожидаясь ответа Гарпагина, присвистнул и проговорил:

– Дык что же мы тут стоим? Полицию надо вызывать! Не люблю я этих ментяр, конечно, они что у нас, что здесь, должно, одинаково гнилые, но кады ж стольки-от пропало!

– Се-е-ейф… – простонал Гарпагин. – Швейцарский, мне его подарили… он один стоит несколько тысяч долларов!..

– Да чаво о тыщах кипешиться, коли «лимоны» увели! – возмутился Осип. – Беги, Ванька, вызывай полицию! Ах, да! – спохватился он. – Ты же по-хранцузски только свой «катр, сис» знаешь! А я по-хранцузски и того хуже – только «Гитлер капут»!

Степан Семенович попытался выпрямить спину. Казалось, он постарел лет на двадцать и из вполне приличного пожилого мужчины, пусть даже несколько запущенного вида, превратился в дряхлого старика. Сразу бросались в глаза и морщинистая шея, и тусклый оловянный взгляд, и тощие сутулые плечи, и отсутствие двух передних зубов, что в Западной Европе вообще нонсенс.

– Я сам позвоню… – надтреснутым голосом, как будто-то расщепляющим гортань, произнес он.

* * *

Комиссар Руж, невысокий круглый толстяк с добродушной физиономией любителя хорошо покушать и запить все это добротным вином, вкатился в подвал и тут же, как горох, рассыпал длинные трескучие фразы на быстром парижском диалекте, который с трудом понимали даже жители южных департаментов Франции, а не то что гости из России, вооруженные разве что сакраментальным «шершеляфамом» и упомянутым «катр-сисом». Вместе с комиссаром в подвал вошли два рослых полицейских-ажана и два сотрудника медицинской службы в белых комбинезонах и почему-то бородатых, как Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

Обилие растительности на лицах не помешало им за несколько секунд констатировать смерть несчастного Жака от черепно-мозговой травмы, «не совместимой с жизнью», как о том пишется в отчетах судмедэкспертизы.

– Месье Гарпагин, – залопотал комиссар Руж, – сейчас вы и эти люди, – он указал на Осипа и Астахова, – проедемте с нами, составим протокол об убийстве и краже. Ведь имела место кража?

– Лучше бы меня убили вместе с ним, – трагическим голосом выговорил Гарпагин.

Комиссар Руж не понял ни слова, потому что эта фраза была сказана на русском языке, но сопровождавшая эти слова гримаса на лице Степана Семеновича была столь красноречива, что он незамедлительно выразил свое сожаление и готовность приложить все свои скромные силы к расследованию этого преступления.

Впрочем, в участок не поехали: Гарпагина охватила слабость, и комиссар Руж, как видно, человек жалостливый, предложил почтенному рантье выполнить все официальные процедуры дачи показаний на дому.

Так и сделали. Поднялись наверх, в гостиную. Пока Лиза и один из медицинских Карлов Марксов хлопотали над полубессознательным Степан Семенычем Гарпагиным, комиссар Руж уселся напротив бледного, как полотно, Ивана Саныча и начал что-то быстро говорить. Из речи комиссара Ружа Астахов понял только слово «труа». Потом негромко кашлянул и проговорил по-английски:

– Господин полицейский, я не владею французским языком. Если возможно, я мог бы говорить с вами по-английски.

Комиссар Руж выпрямился. В его лице появился интерес, в сытых отлакированных глазках мелькнули искорки.

– А кто месье по национальности? – спросил он по-английски с сильным акцентом.

– Russian, – ответил Иван Саныч. – Из Петербурга. Слыхали, наверно, про такой город?

– О, Russian! – воскликнул тот. – Мой дед был русский. Из Одессы. Это ведь русский город, да? Его звали Яков Либерзон. Это хорошо. А где ваши документы? Разрешите на них взглянуть.

– Чаво он грит? – вклеился Осип, владевший английским еще хуже, чем французским (на коем он, как известно, знал только «Гитлер капут»).

– Документы просит, – хмуро сказал Ваня, вставая. – Щас увидит мою рожу и ФИО «Хлестова Жанна Николаевна», и вот тогда посмотрим.

– А ты говори, что ты ентот… транс-сек-суал, – сподобился выговорить Осип, который, как известно, был подкован в теории половых отклонений. – Что ты приехал до городу Парижу, чтобы перекроиться в бабу. У них же так можно, я читал. По пачпорту баба, а по херу – мужик. Тем более что в пачпорте фотка-от твоя, и все. Так что не журись, Саныч – прорвемся!

Осип оказался прав: комиссар Руж в самом деле нисколько не удивился тому, что у Астахова был женский паспорт. Или не выказал удивления, а только тонко улыбнулся. Он даже не стал уточнять, кто Ваня по своей половой ориентации.

Париж всегда был городом вольных нравов.

С каждым сказанным комиссару Ружу словом Ваня успокаивался; он чувствовал, что принятая на себя роль потенциального транссексуала избавляет его от необходимости быть самим собой, и потому начинал дурачиться и – для большей правдоподобности в плане продекларированных нетрадиционных сексульных наклонностей – жеманничать и пожимать плечами.

Хмель расползался по телу. Ограбленный ночной подвал с трупом Жака отступил куда-то в прошлое вместе с черными крыльями ночи, разлетевшимися от дыхания восхода. Занималась заря, в бокале еще оставался коньяк, и Ваня залечивал свои издерганные за ночь нервы.

Комиссар Руж, казалось бы, и не обращал внимания на нервные смешки русского, на то, как тот перекидывал ногу на ногу и, морщась, пил коньяк. Комиссар Руж полагал, что гостя (или гостью, пусть сам разбирается со своей половой принадлежностью) из России можно понять.

За плечом Вани торчал психоаналитик, который перед этим тормошил расчувствовавшегося Гарпагина, и время от времени пел, чтобы комиссар Руж приумерил темп и интенсивность взимания показаний, чтобы не оказать негативного воздействия на «психику клиента».

Ничего не понимавший Ваня только хмыкал.

Самое интересное последовало позже, когда комиссар Руж перекинулся на Степана Семеновича. Многострадальный хозяин дома некоторое время пучил глазки на представителя власти, спросившего, не замечалось ли за месье Дюгарри (такова была фамилия Жака) в последнее время чего-либо странного и непривычного, а потом разинул щербатый рот и заорал так, что месье комиссар вздрогнул:

– Да как же не замечалось, черррт побери! Еще как замечалось! Например, не далее как три дня назад я поручил ему купить три галлона бензина, а он, стервец этакий, половину перелил в свою канистру и снес своему братцу-клошару! Настоящий стервец!

Слово «стервец» было элегантным русизмом, венчавшим монолог – оно так и было произнесено месье Гарпагиным: «stervets».

Комиссар поморщился и заметил, что не надо говорить так громко, со слухом у него все в порядке, а о покойном Жаке все-таки следует отзываться более лояльно. И даже привел соответствующее латинское изречение. Гарпагин не обратил на это никакого внимания и пустился перечислять все мыслимые прегрешения Жака, и перечислял бы Бог весть сколько, если бы Лиза не перебила его:

– Папа, ты о главном забыл упомянуть. Ведь вчера взорвался мобильный телефон Жака. А ты про какие-то галлоны, якобы украденные!..

Комиссар обратился в слух.

– Ну, ну, мадемуазель, – выговорил он, – рассказывайте.

– А что тут рассказывать? Кто-то подложил взрывчатку в мобильный телефон Жака, и он взорвался. Папа, да и все мы, уцелели только чудом.

И она вкратце пересказала происшествие. Комиссар выслушал ее, а потом проговорил:

– Так, вот это уже что-то. Мне приходилось на моей практике сталкиваться с подобным техническими камуфлетами, но на территории вверенного мне участка это первый раз. В всем Сен-Дени, если мне изменяет память, такого не было никогда. Вот в позапрошлом году в Париже, на бульваре Гренель, прямо с Марсовым полем, было что-то наподобие. Подорвали какого-то арабского шейха, и тоже направленным точечным взрывом мобильника. Та-а-ак! Нужно установить номер, с которого звонили месье Жаку Дюгарри.

– Какой он там месье… – хмуро, но в целом беззлобно булькнул Степан Семенович.

– Я свяжусь с телефонной компанией, услугами которой он пользовался, и мы установим номер, – расхаживая по комнате, говорил комиссар Руж, а потом отдал резкое отрывистое приказания одному из ажанов, которое не разобрал не то что Астахов с его «катр-сисом», но даже и Гарпагин.

– А теперь, господа, конкретно по убийству… – повернулся к ним комиссар. – Как вы полагаете, месье Гарпагин, убийца имел представление о планировке вашего дома?…

* * *

После ухода полицейских и медиков, увезших с собой тело Жака, Степан Семенович велел Лизе налить себе бокал коньяка и выпил его залпом, выпил с тем отрешенно-свирепым выражением лица, с которым злостные русские алкаши похмеляются после употребления очищенной политуры. Закусил тонким кружочком лимона, сморщился, а потом повернулся к Осипу и Астахову и произнес:

– У меня к вам разговор. Лиза, немедленно выйди! – бросил он дочери по-французски. – Не для твоих ушей разговор…

– Ну. Чаво ж… разговор так разговор, – сказал Осип, переглядываясь с Иваном Санычем. Разговоры с Гарпагиным стали особенно занимательны после того, как наша кочующая парочка узнала о размерах украденного у Степана Семеновича имущества: когда комиссар Руж спросил о стоимости содержимого сейфа, месье Гарпагин долго кряхтел и мялся, но потом сказал, что не меньше пяти с половиной – шести миллионов франков.

Миллион долларов!!

– На самом деле я был очень сильно привязан к Жаку, – таким замечательным образом Гарпагин начал разговор. – Он был для меня не столько поваром или там шофером. Он был мне чем-то вроде… ну не младшего брата, а так…

– Бедного родственника. Как у Бальзака, – подсказал образованный Иван Саныч.

– Ну вот. Да, – Гарпагин покрутил головой, как будто надеясь что-то увидеть или проверяя, не находится ли в помещении еще кто, – я хотел рассказать вам кое-что о Сен-Дени и конкретно администрации и полиции этого города. Потому что без этого вы не поймете всего остального.

– М-м-м, – отразил готовность к приему информации Иван Саныч.

– Сен-Дени – город иммигрантов, – заговорил Степан Семенович. – Тут полно русских, алжирцев, евреев, арабов, поляков, негров, венгров… всяких разных македонцев. Мэр города, некто Анни Шаллон, которую всякий порядочный человек иначе чем Шалавой не назовет, – отъявленная коммунистка. У нее портрет Ленина в кабинете до сих пор висит. Ее муж, Эрве Шуазель – начальник полиции Сен-Дени, редкий прохиндей и жулик. Оба меня терпеть не могут. Шуазель, между прочим – прямой начальник этого круглого комиссара Ружа.

– И что? – спросил Иван Саныч, не понимавший, к чему клонит дядя.

– А то, что они никогда не дадут отмашки на то, чтобы искали убийцу, или убийц, Жака, тех негодяев, которые умыкнули мой сейф! – В тусклых глазах Гарпагина сверкнули искры. – Никогда!! Да Шаллониха скорее съест портрет своего вождя мирового пролетариата с чесноком, маслом и петрушкой, как какие-нибудь escargots a la bourguignonne!! (Пышный кулинарный термин, означавший блюдо «улитки в собственном соку», прозвучал так отрывисто и сухо, что Иван Саныч почувствовал, как в его глотку запихивают портрет дедушки Ленина с перечисленными приправами.) Она терпеть меня не может, – с жаром продолжал Степан Семенович, – и все потому, что в свое время я разоблачил несколько ее махинаций и едва не подготовил ее провал на выборах на пост мэра!! Правда, я уже давно отошел от дел и в активной жизни предместья не участвую, – поспешно поправился Степан Семеныч, видя, с каким интересом уставились на него Осип и Ваня Астахов. – Но поверьте: на полицию мне рассчитывать нечего. Если этот толстый комиссар Руж и найдет мои деньги, то они тут же прилипнут к жирным лапам мэрши и волосатым граблям ее загребущего муженька!

– Веселая петрушка, – сказал Осип. – Ну, а мы-то, Семеныч, с какого боку-от тут выходим?

Гарпагин кашлянул. На его бледно-желтом лице проступило выражение торжественности. Он моргнул короткими белесыми ресницами и произнес:

– А вот об этом я и хотел поговорить. Александр Ильич говорил, что вы специалисты высокого класса. В Генеральную прокуратуру так просто не берут. Я хотел бы предложить вам расследовать это дело…

Астахов издал горлом низкий хрипящий звук. Осип наморщил лоб и сделался похож на бритого ученого шимпанзе.

– …и найти преступников и мои деньги! – закончил Гарпагин. – Если вы могли бороться с гидрой русской мафии, то во Франции вы справитесь тем более, – пафосно добавил он, оглаживая подбородок.

«Борец с гидрой русской мафии» Иван Саныч Астахов даже привстал с кресла, услышав эти слова Гарпагина. Осип схватил его за плечо и усадил обратно, а потом с таким видом, будто ему постоянно предлагали нечто подобное, сказал почтенному рантье:

– И чаво ж? Я что-то не понимаю. Ты, Семеныч, сам рассуди: ну как мы будем искать каких-то там ублюдков, когда мы по-хранцузски и двух слов связать не могем.

– Ты и по-русски-то не больно… – пискнул Ваня.

– Момэнт! – перебил его Осип почему-то с грузинским акцентом. – Не перебивай, когда серьезные люди говорят. Ты вот что, Семеныч, – глянул он на напрягшегося Гарпагина, – ты сам посуди, что дело это сложное, неосвоенное. Если бы то было в Питере или где в Саратове да Нижнем, то мы быстро бы раскумекали, что к чему. А тут, знаешь ли, полный кирдык, кто к чему, ничего не знает… – Осип начал путаться в собственных словах, а потом не нашел ничего лучшего, как стукнуть по столу ладонью и бросить:

– Конкретно!! Как ты себе это представляешь, расследование, стало быть, и кто что от того будет иметь?

– Ага, вот чего оно куда, – витиевато отозвался Гарпагин, бессознательно подражая Осипу. – Это уже деловой разговор. Что вы языка не знаете, это, конечно, плохо. Да только Иван, я смотрю, язык подучивает, а может и так случиться, что язык не потребуется.

– В смысле?

– Я так думаю, что это дело рук наших почтенных соотечественничков, – задушенно выговорил Степан Семеныч. – Они все тусуются в «Клио» да в «Селекте». «Селект» – это не бар на Монмартре который, а другой, ночной клуб, в котором Николя, отпрыск мой непутевый, свой пай имеет. Может, это он и совершил. Ему, помнится, срочно деньги были нужны!

– Ага, – буркнул Осип. – Николя? Коля, не Коля… Гм! Да только забыл ты, Семеныч, что Николя ентот где-то в Париже со вчерашнего вечера и у тебя, Семеныч, носа не казал.

– Настю забрал и уехал, – злобно сказал Иван Саныч.

– Я его подозреваю, – заявил Гарпагин и откинулся на спинку кресла. – Пусть не думает, что родного отца можно палкой по заду метелить безнаказанно.

– А еще кого-нибудь подозреваешь?

– Шаллониху! Шуазеля!! Всех! Весь город!!

– И нас? – ехидно спросил Осип.

Гарпагин качнулся вперед, заморгал, а потом нерешительно сказал:

– Нет. Вас – нет, да я и видел, что не могли вы…

Говоря это, Гарпагин выглядел довольно жалко и неубедительно, и Иван Саныч, подумав, что в любом случае они с Осипом ничего не теряют, поспешил перейти к разрешению наиболее животрепещущего и занимательного вопроса:

– Дядя Степан, хорошо… допустим, мы возьмемся за это. Но вот только… поймите меня правильно… вы человек практичный, так что понимаете…

– Сколько мы получим, если найдем ваш сейф и возвратим его вам? – жестко сформулировал Моржов.

Гарпагин глубоко вздохнул и, помедлив, ответил:

– Ну, допустим, пять… нет, четыре тысячи.

– Долларов?

– Нет, почему долларов? Доллар – это в Штатах, а тут Франция. Четыре тысячи франков. По-моему, неплохая сумма, особенно для первоначального обустройства… – поспешно добавил он, позабыл, что еще несколько дней назад получил от Ивана Саныча и Осипа гораздо больше.

– Доллар – он и в Париже доллар! – пробасил Осип. – А ты, Семеныч, не дергайся. Ну что ты такой нервный. Ты успокойся и говори настоящую цену. А то загнул – четыре тысячи!

– А что, разве плохо – четыре тысячи? – возмутился Гарпагин. – У кого есть четыре тысячи и ему не надо, пусть он их лучше мне четыре тысячи даст, чем вот так пренебрежительно говорить: дескать, эка невидаль, четыре тысячи!! Не видали мы четыре тысячи!

– Кажется, я представляю, за что дяде Степе массировали задницу бейсбольной битой, – негромко произнес в сторону Иван Саныч.

– Не-е, не пойдет! – безаппеляционно заявил Гарпагину Осип. – Четыре тысячи… смяшно. А чаво ж? У тебя в сейфе на мильен «зеленых». И еще неизвестно сколько в банках. И «Ферраря» ента. И опять же – квартира в Париже. Так что не прибедняйся, Степан Семеныч. Ты же сам говорил, что комиссар Руж и его начальничек, ентот Шуазель, ни за что тебе не найдут твое добро, а если и найдут, то не отдадут!

– А сколько вы хотите? – задавленно пролепетал Гарпагин, вжимая голову в плечи.

Иван Саныч, напротив, тут же распрямился, выкатил воробьиную грудку и чирикнул:

– Двести тысяч!

– Вв-в-в… сколько?!

– Каждому!! – ну совершенно по-моргуновски рявкнул Осип. – Тады по рукам! Енто же даже половины не будет от того, чаво там в сейфе лежит!

– Ннну? – приободрившись еще больше, дослал Иван Александрович.

Гарпагин корчился так, как будто его поджаривали на медленном огне; тонкие серые губы подергивались и кривились, и, вне всякого сомнения, перед Иваном Санычем и Осипом предстоял апофеоз скупости, зашедшийся в мучительном спазме. Степан Семеныч несколько раз качнулся взад-вперед, а потом простонал:

– Ну… хорошо… я согласен!

ГЛАВА ПЯТАЯ. КЛУБ «СЕЛЕКТ»

После того, как Гарпагин со стенаниями, в коих наиболее употребительным было словосочетание «четыреста тысяч долларов», убрался в свою спальню, где предался унынию и скорби, в которой убиенный Жак, верно, играл самую незначительную роль, – после этого Осип и Иван Саныч переглянулись и, ни слова не говоря, налили себе халявного коньяка, который не допил Гарпагин.

– Ну, чтобы дело выгорело! – сказал Осип, чокаясь с Астаховым. Последний был бледен, как полотно, и напряженно улыбался, но после того, как выпил, порозовел, как поросенок, и выдохнул:

– Да… круто! Этакую кучу деньжищ и представить сложно!

– Ее ишшо заработать-от нады-ы, – резонно заметил Осип. – А Семеныч в самом деле редкий скупердяй.

И они выпили еще.

А через полчаса позвонил комиссар Руж и сказал, что установили номер, с которого звонили на мобильник Жака Дюгарри и таким образом активировали взрыватель. С комиссаром говорил Степан Семеныч, и когда он положил трубку, его лицо приобрело мертвенно-восковой оттенок.

– Засекли номер, – глухо сказал он. – Так я и думал. Так я и предполагал. Это служебный телефон «Селекта». О Господи!

Он схватился за голову и начал бегать по комнате, натыкаясь на мебель и попутно свалив со стола графин с искусственными цветами. В иной ситуации это показалось бы комично, но теперь Осип и Иван Саныч, на которых, ни на секунду не отпуская, давило бремя виртуальных сотен тысяч долларов, даже не улыбнулись. Астахов глянул на сверкнувшую в свете люстры лысину Гарпагина, и ему почудилось тусклое сияние золотого слитка…

Вечером того же дня, а именно в десять часов, они отправились в «Селект». Перед этим Иван Саныч, в полном соответствии со своей неуемной актерской натурой, навел марафет на свою внешность, а именно – прикупил себе в одном из бутиков кожаные брюки почему-то сиреневого цвета, с замшевыми карманами, а также туфли и замысловатого покроя рубашку. К тому же он перекрасился в платинового блондина и подвел глаза, а также очертил контурным карандашиком губы, в результате чего так стал смахивать на педераста, что Осип Моржов даже плюнул.

Сам Осип надел новый костюм вульгарного оранжевого цвета, серую шляпу и дымчатые очки без диоптрий. Благодаря всему этому он неожиданно стал похож на огрубевшего и омужланившегося Элтона Джона.

Ваня безмолвно оглядел его и вдруг отрывисто расхохотался. Смеялся он еще и потому, что все модные парижские обновки были куплены на аванс, выуженный у Гарпагина «на текущие расходы» и, как выразился Ваня Астахов, «реквизит». Впрочем, у Астахова и без того были деньги: не считая остатков от десяти тысяч баксов, полученных в виде взяток еще в Мокроусовске, оставались еще кредитные карточки, удачно украденные у Эрика Жодле в туалете самолета Москва – Париж.

«Расследование», которое собирались проводить два жулика, началось.

Ночной клуб, в котором имел пай сын Гарпагина Николя, клуб, чей телефонный номер едва не сыграл такую роковую роль в инциденте с мобильником, – ночной клуб «Селект» находился на окраине Сен-Дени (если у столь небольшого населенного пункта вообще имеются окраины) и окнами выходил на автостраду. Осип и Иван Саныч не сразу нашли его.

Для начала они прошли мимо нескольких рядов страшных местных проституток, которые собирались в одном из условленных для такого рода деятельности кварталов; квартал напомнил Ивану жутковатые улочки лондонского пригорода Моссайд, где он видел среди бела дня расхаживающих с цепями и пистолетами бандитского вида хлопцев в бесформенной, на несколько размеров больше, чем требуется, одежде или же в майках хулиганских фанатских группировок футбольных клубов «Челси» и «Миллуолл».

Ивану Санычу стало жутковато. Такой Париж и предместья его мало привлекали. Закралась трусливо трясущаяся мысль, что можно потерять голову раньше, чем обрести вожделенные деньги Гарпагина.

Но вслух он сказал совершенно другое – холодно-насмешливое:

– Ну и ну… тоже мне – мясные ряды.

Ремарка Астахова относилась к веренице проституток разнокалиберных габаритов, всевозможных цветов и оттенков кожи, всех национальностей и возрастов.

Осип скептически хмыкнул. И в самом деле, несколько представительниц древнейшего ремесла являли собой своеобразные наборы жировых складок, которыми они не слишком эротично потрясали перед носами мужчин. Кроме того, здесь были по селедочного типа тощие белоглазые дамы, не опускающие глаз даже под самым пристальным взглядом потенциального клиента, а также негритянки с габаритами этак 190-160-190, которые выглядели так, словно обслуживали еще участников Великой Французской революции.

Впрочем, обе категории дам пользовались спросом. На глазах Осипа и Ивана Саныча двух толстух увели с собой три живописных араба на редкость зловещего вида с такими бандитскими мордами, что на их фоне контингент иной российской КПЗ показался бы просто филиалом образцово-показательного детсада номер 1917 имени Надежды Константиновны Крупской.

Вообще же у Ивана Саныча сложилось впечатление, что арабов и негров здесь куда больше, чем самих французов или других европейцев. Особенно показательным в этом плане стал момент, когда наперерез гостям из России бросился пожилой араб и выдал нечто вроде: «Хащь, хащь!».

Осип тут же вспомнил московский базар и небритых кавказцев, который на манер этого араба кричали: «Купы арбуз, слющь!»

Но этот араб продавал явно не арбуз, и это выяснилось тотчас же, потому что он начал решительно совать оторопевшему от такой прыти Ивану Санычу какой-то коричневый комочек, который при ближайшем рассмотрении оказался самым натуральным гашишем («хащь»). Осип пришел Астахову на помощь и внушительно сказал, что араб может быть свободен, как Африка; араб отошел, но тут же его перехватила группа негритянских подростков, которой после недолгого торга он и «впарил» свой эксклюзивный товар.

– Ничаво себе, – сказал Осип, беглым взглядом окидывая то завлекательные неоновые рекламы, то довольно подозрительного вида тусклые вывески баров. – М-м-м… и где же «Селект»? Черт, по-хранцузски не в зуб ногой, это плохо. Эй, – окликнул он какого-то бледного молодого человека, судя по всему, добропорядочного французского семьянина, который по чистой случайности забрел на территорию квартала, – Ваня, прокудахтай ему по-аглицки.

Иван Саныч вывел безукоризненную грамматическую форму вопроса касательно местонахождения «Селекта», но реакция молодого человека была совершенно неожиданной: он шарахнулся от Астахова, как черт от ладана, и проскочил мимо него, ускорив шаг. Потом еще несколько раз обернулся на ходу и исчез за углом, на котором барахталась под ветром с шоссе вывеска «El Dorado», намалеванная на плохо нарисованном и сильно расплывшемся бюсте.

– Может, у меня неправильный выговор? – недоуменно пробормотал Иван Саныч, а Осип буркнул:

– Да чаво ж это за «Селект» такой, что при одном названии шарахаютси? Н-да… бляха-муха.

– Руски? – перед глазами Осипа и Ивана Саныча возник рослый небритый парень в пестрой рубашке, с длинным кривым носом и маленькими темными глазками. Вероятно, он услышал последние слова Осипа и тут же идентифицировал национальную принадлежность г-на Моржова. – Есть много короши девочка, котора можно выгуливайт, – с сильным немецким акцентом, но по-русски сказал тот. – Русски любят короши шенчин.

– Знаешь что, мин херц, – опасливо сказал Иван Саныч и обошел назойливого сутенера, – предложил бы ты кому другому.

– Лучше объясни, фриц, как нам дойти до ентова… клуба «Селект», – влез Осип.

– Yeah, if you please, – вежливо добавил Ваня, упражняясь в иностранных языках.

Длинное лицо немца расплылось в широчайшей ехидной улыбке.

– А, вот в чем дело, – сказал он уже по-английски, – так бы и сказали сразу, что вы это самое…

– Так, ты, хайль Гитлер хренов! – рявкнул на пол-улицы Осип, не поняв ни слова, но почуяв в его словах нехороший подтекст. – Тогда вали отсюда и не канифоль мозги! Доехали до городу Парижу! – повернулся он к Ване. – Как будто не уезжал я из родного Тамбова!!

– Надо выпить, Осип, – пробормотал Иван Саныч. – Что мне жутковато тут…

– Не журись, Саныч, прорвемся! И не из таких заварух выбирались! Не куксись раньше времени! – И Осип бодро затопал по направлению к ядовито светящейся витрине, на которой на чисто русском языке было написано: «Бар „Карусель“. Прокатим с блеском!».

– Да я смотрю, тут полно на нашенском языке-от. Погоди-ка, Саныч… ну да, вот и пришли, – сказал Осип и кивнул на сплошь залитое неоновым светом двухэтажное здание с парадной лестницей, выполненной из прозрачного пластика со встроенными в него световодами. Над входом наискосок горела ярко-алая надпись «Селект», а под ней притулилась вторая, набранная беспорядочно разбросанными разноцветными буквами кириллического алфавита, все-таки сохраняющими представление о последовательности – «Клуб русского экстрима».

– Ого! – сказал Иван Александрович, ежась. – Русского!..

Перед входом торчали два огромных фонаря, выполненных в форме человеческих скелетов, а яркий свет наполнял собой огромные прозрачные черепа, отчего непостижимым образом достигался эффект достоверности, почти жизненности застывшего красноватого стекла лиц.

Перед полуоткрытой дверью, пошатываясь и корча полуконвульсивные мины, стоял какой-то вдрызг обкуренный субъект и вяло тянул «дурь» из огромного «косяка». В субъекте Астахов, к своему ужасу, признал того самого здоровяка, что держал Гарпагина, когда негр колотил его битой по мягкому месту. Правда, признал не без труда. Потому что на этот раз на парне были не кожаные брюки и цветастая шелковая рубаха. На нем была даже не одежда, а некое эклектичное и вульгарное сочетание обрывков пестрой ткани, лоскутов черной и коричневой кожи и даже целлофана и сетки, по всей видимости, фрагмента рыболовного невода. Все это непостижимым образом моталось и болталось, достигая эффекта полного идиотизма.

В этот момент открылись двери клуба и вышел тот самый негр, что колотил Гарпагина.

Он был во всем белом, мускулистую шею перетягивал белый же кожаный ремешок с заклепками. На правом предплечье негра светилась татуировка.

Увидев эту парочку, то бишь чудо в рыболовном неводе и бейсбольного негра Лафлеша, Моржов ахнул и пожелал, чтобы его разразил гром. Прямо как пират семнадцатого века, промышляющий где-то в районе Карибского моря экспроприацией испанского золота.

– Так, понятно, почему все эти парни так реагировали на название этого клуба, – боязливо пробормотал Астахов. – Помнится, еще папа говорил, что этот Николя женщинами не особо интересуется. Непонятно только, в таком случае, зачем он с собой всюду таскает эту дуру Настьку. Для экзотики а ля русс, что ли? Осип… Осии-ип!

– Чаво?

– Да я такого даже в самых отвязных клубах Питера и Москвы не видел!!

– Погоди, – предупредил его Моржов. – Не дай Бог, на чаво-нибудь еще хужей (слово «хужей» произносилось Осипом с ударением на последний слог) наглядишься. «Маррруся а-ат-вии-ичала, что енто всего хужее-ей, и в грррудь себе вонжала… ух!.. шашнадцать столовых ножей!»

И дуэт Ваня Астахов – Осип вошел в предел клуба «Селект».

Осип оказался прав: внутри было «еще хужей».

* * *

Только что был предночной сумрак, болезненно раздираемый разноликими ножами неона. Пополз мелкий дождик, с автострады пахнуло пронизывающей свежестью, – но тут же все это как отрезало ударом огромного ножа, мягко ухнули закрываемые двери, и на головы Осипа и Ивана Саныча во всем своем грохочущем и переливающемся дешевом великолепии опустился «Селект».

Они очутились в довольно большом зале, с одной стороны окаймленным длиннейшей стойкой бара, изогнутой по синусоиде, длиной едва ли не в пятьдесят метров. У дальней стены, где под струями размытого света, вокруг полированных металлических столбов извивалось несколько почти полностью раздетых тел, танцовщиц и танцовщиков вперемешку.

Да и у стойки бара сидели вполне приличные молодые люди, некоторые даже с девушками. Правда, большинство девушек было довольно вызывающего вида, а многие из, с позволения сказать, парней казались вполне определенной ориентации, и это можно было заключить по серьгам, жеманным манерам и буквально облипающим их кожаным штанам. Ваня Астахов, который по паспорту был просто обязан вести себя примерно так же, а то и хлеще, а одет был почти аналогично, скорчил недовольную гримаску:

– Русский экстрим… да одни пидоры!

– Ета точна-а, – подтвердил Осип и, подойдя к стойке бара, за которой суетилось два бармена, оба почему-то в псевдобуденновках, заказал четыре пива. Заказал, разумеется, на чистом русском языке, и, что характерно, был понят.

И тут Осип и Астахов увидели Настю.

Она спустилась в зал с лестницы, ведущей на второй этаж. С ней был хмурый Николя Гарпагин, под глазом которого красовался живописный фингал. Настя заметила присевших за один из немногих свободных столиков Осипа и Астахова и направилась к ним.

Секунду поколебавшись, за ней последовал и Николя.

– А, Настюха! Здорово живешь! – громогласно приветствовал ее Осип. – Где шляисси, а? Второй день к Семенычу носа не кажешь.

– А ну его.

– Как ета «ну»? И ты, Николай, присаживайси! Хто ето тебе «фонарь» прилепил?

– Да ну их!.. – в тон предыдущему ответу Насти ответил Николя.

– Что-то у вас с Настюхой ентот… репертуарт скудный-от какой-то, – глубокомысленно заметил Осип. – Стало быть, вот в ентом бардаке ты и работаи-ишь, Коля? – протянул он.

Тот недоверчиво покосился на Осипа, очевидно, вспомнив, как последний уложил его одним ударом, и буркнул:

– Да что ты прицепился? Кто в клубе работает, кто «фонарь» прилепил!.. – передразнил он голос Моржова. – Да ты же, между прочим, и прилепил!

– И за дело, – назидательно изрек Осип, выливая в глотку первое пиво, – неча тебе отца колошматить было, как паршивую собачонку.

– Да чтоб он провалился вместе со своим Жаком, скавалыга хренов! – воскликнул Николя.

– Уже… – мрачно заметил Астахов.

– Что значит – уже?

– Уже провалился, говорю. То есть не дядя Степан, а Жак. Убили его сегодня ночью.

Николя взмахом руки убрал с потного лба налипшие длинные волосы и выговорил раздельно, почти по слогам:

– Уби-ли? Жа-ка? Да что ты такое молишь? (Николя, верно, хотел сказать «мелешь», но волнение, истинное или напускное, и не очень глубокое знание родного языка не дали ему сделать этого.) Как – убили?

– А вот так. Шарахнули чем-то по голове, и никаких гвоздей.

– Кес ке се – «никаких гвоздей»? – пробормотал Николя. – Я, верно, все-таки не очень хорошо владею русским. Причем тут гвозди?

– Да ни при чем. Убили Жака и стырили у твоего папани какой-то сейф из подвала. Вот так.

Николя выпрямился.

– Сейф? Знаю я его сейфы – наверно, какая-нибудь железная коробка с разным хламом, которую он величает сейфом только по малоумию. И конечно, он подумал на меня? – холодно сказал он. – Нет, не отвечайте, я и так знаю. Папаша считает меня способным на любую подлость, я это прекрасно знаю. Наверно, он думает, что ради денег я готов пойти на все, как он сам? Да он ради своих проклятых франков готов родную мать продать, если бы она у него была!! Он, наверно, постоянно жужжал вам в уши, какой у него омерзительный сын и как он не уважает отца. А за что мне его уважать? За то, что он крысил деньги на самые необходимые… э-э-э… надобности? Он же с пятнадцати лет не давал мне и франка, а когда я учился в Сорбонне, недолго, правда, я вообще чуть ли не голодал…

– …потому что просаживал все свои доходы в казино и на пьянки в своем Латинском квартале, – вдруг перебила его Настя, – ты мне уже рассказывал. И если бы Степан Семеныч тебе что-либо давал, то ты и это спустил бы. Впрочем, месье Гарпагина это нисколько не оправдывает. Значит, Жака убили? Жалко… жалко Жака. Нормальный был мужик. Кому это он не угодил? И что, наверно, там полон дом полицейских?

– Совершенно верно, – холодно сказал Иван Саныч. – Там наличествовал некий комиссар Руж, такой забавный толстячок, которому лучше бы в рекламе пива сниматься, чем сыскную деятельность практиковать. – Он отпил пива, о рекламе коего только что упоминал, а потом, соорудив на лице озабоченную мину, не заставившую бы усомниться в его незаурядных актерских способностях, проговорил:

– Николай, а вот у вас был разговор с отцом касательно того, что вам срочно нужны были деньги. Вы говорили, что если вы не достанете денег, то вам может прийтись плохо. Все правильно?

– Откуда тебе это известно?

– Да так.

Николя наморщил лоб, а потом быстро спросил:

– А вы в самом деле в России работали в главной прокуратуре?

Настя с трудом подавила смешок. Иван Саныч бросил на нее испепеляющий взгляд и ответил:

– Только не в главной, а в Генеральной. И не вижу, какое бы это могло иметь значение. Гораздо более интересным мне видится ваше положение в этом деле, Николя. Установили, что звонок на мобильник Жака, приведший к взрыву и не повлекший за собой трагедии только благодаря моей предосторожности (под «предосторожностью» Иван разумел, верно, тот пьяный толчок локтем, в результате которого мобильный вылетел из рук Жака и приземлился на мостовую), – так вот, этот звонок был сделан… откуда бы ты думал?

– Н-не знаю, – пробормотал Николя.

– А сделан он был отсюда. Из «Селекта». То есть те, кто покушался на твоего отца, тусуются именно здесь. Отдыхают или, напротив, работают.

– Хорошенькое дельце, – сказала Настя. – На трезвую голову и не разберешься. Эй, гарсон, принеси-ка сюда водки! Да не пятьдесят граммов… на хера они сдались? Бутылку неси, да закуски к ней!

Николя дрожал крупной дрожью.

Осип заметил это и, перегнувшись к нему, негромко проговорил:

– Я так вижу, паря, что у тебя рыльце-от в пуху.

– Что вы говорите? – поднял на него мутные глаза Гарпагин-младший.

– Я грю, что ты жидко обделался, Коля. Не могет того быть, чтобы ты совсем, да и ничего не знал. Полиция до тебя доберется. Не понимаю, как до сих пор не добралася и за жабру не ухватила. Так шо… – Осип, сам того не ведая, сделал эффектнейшую из знаменитых мхатовских пауз, – так шо рассказывай, Коля, чаво ты там знаешь, и не дыбится, как бычок перед случкой.

Николя, верно, не понял половины роскошных Осиповых выражений, но общий смысл был донесен до него удачно, тем более что Осип так сжал короткими толстыми пальцами запястье Николя, что у того перехватило дыхание. Гарпагин-младший, очевидно, испытывал непреодолимый, панический страх перед Осипом.

Он мотнул головой, отчего длинные волосы упали на столик, и тихо проговорил:

– Ну хорошо… я скажу. Но только не здесь. Тут народу слишком много. И слышно плохо. И по-русски тут многие хорошо понимают, так что не надо рисковывать. (Николя хотел сказать: «рисковать».)

– Вот енто другой разговор, – одобрительно заключил Осип, усмехаясь и переглядываясь с Астаховым. – Щас водочки хряпнем для сугреву и покалякаем.

Выпили водки. Николя поднялся и, наклонившись к самому уху Осипа, проговорил:

– Поднимемся наверх. Там будет удобнее.

– Ага, – сказал Осип и оглянулся на двери: так стояли Лафлеш и чудо в рыболовном неводе. Как только Осип, Иван Саныч и Настя встали, они тут же двинулись к стойке бара, и Лафлеш показательно заказал себе коктейль.

Осип усмехнулся: откровенно говоря, он чувствовал себя довольно уверенно, особенно потому, что в кармане его замечательного оранжевого пиджака наличествовал пистолет, купленный на одном из блошиных рынков Сен-Дени неподалеку от грандиозного комплекса «Стад де Франс». В нагрузку к этому пистолету системы «вальтер» с полной обоймой предлагался почему-то порножурнал, к тому же на польском языке, и Осип, пораздумав, купил и его.

У Ивана Саныча не было ни пистолета, ни порножурнала, так что он нервничал и не без труда сдерживал тревогу.

Они поднялись по лестнице, при этом Осип несколько раз придерживал за руку ни в меру прытко шагавшего Николя, который нервничал существенно больше Астахова и соответственно выказывал это волнение куда явственнее.

– Сюда, – сказал Николя, указывая на черную дверь с белой ручкой.

– Иди-ка ты первый, – отозвался Осип и сжал в кармане пистолет, – голубь.

Николя молчал вошел в темную комнату и также молча включил свет. Люстра брызнула радужным пятном, и невольно зажмурившийся Осип увидел перед собой довольно просторное помещение, мебелью обставленное весьма скудно. Из мебели этой наличествовали только два кресла, журнальный столик и низкий потертый диванчик, заваленный каким-то тряпками. В углу стоял телевизор, а в уже упомянутых креслах развалились двое смуглых месье, физиономии которых тут же показались Осипу смутно знакомыми.

– Коля, чаво эта такое? – недовольно произнес он, сжимая под пиджаком рукоять рукоять Вальтера. – Можа, ты хочешь сказать, что парочка ентих мусью – два кюре из приходской церквы, а? И что они будут слушать, как ты будешь исповедоваться в грехах?

– Нет, братец, – на чистом русском языке сказал один из обозванных Осипом «кюре» смуглых месье, – исповедоваться будешь ты. И не хватайся за карман. От твоего кармана за километр «пушкой» тащит.

Увидев этого человека, Ваня аж окаменел, а Настя весело произнесла:

– А, месье Жодле, вы все еще тут?

Ваня оторопело оглянулся на нее и хотел было вынырнуть из комнаты, но появившийся Лафлеш шумно захлопнул дверь снаружи, сам, очевидно, оставшись на выходе. Иван Саныч снова посмотрел на сидящих перед ним людей, наверно, все еще тщась удостовериться в своей ошибке, увидеть, что это вовсе не те, кого он в них заподозрил, – но нет, это были они. Люди из авиалайнера Москва – Париж.

И это был он, человек с паспортом на имя Эрика Жодле, человек, у которого он, Иван Саныча Астахов, в глупейшем приступе клептомании стырил две сотенные долларовые купюры, кредитную карточку «Visa Gold» и непонятного назначения плоскую коробочку с инталией.

В которую он, между прочим, так и не заглянул. Не до того было.

И Ваня вспомнил, как этот самый Эрик Жодле стрелял в него в аэропорту и кричал на невесть откуда прорезавшемся русском языке: «Да держите эту суку, уррроды!».

«Сукой» был он, Иван Александрович Астахов. И только сейчас ему подумалось, что из-за двухсот долларов и кредитной карточки, пусть даже «Visa Gold», не стреляют из пистолета в одном из самых охраняемых аэропортов мира (откуда у Жодле вообще пистолет-то взялся, после «шерстилова» в Шереметьево?), и что никакая злоба на вора, обчистившего бумажник, не способна мгновенно научить француза говорить на русском языке…

Кто он, Эрик Жодле?

Все это предстояло узнать. И информация эта могла стать последним, что суждено было узнать Ване Астахову и Осипу Моржову в своей безалаберной жизни.

* * *

– Я так вижу, вы меня узнали, господа, – сказал Жодле на том же прекрасном русском языке, почти совершенно без акцента. – Это не может не радовать, потому что избавляет меня от утомительных разъяснений. Там получилось, что мне не пришлось прикладывать особенных усилий, чтобы найти вас. – Он перевел взгляд на прислонившегося к стенке Ивана Саныча и насмешливо добавил:

– А ты, как я так вижу, меняешь пол, как носки. В самолете был в платье, сегодня в штанах. Причем они тебя обтягивают так, что разногласий о твоей половой принадлежности не предвидится. Вы, ребята, ввязались не в свою игру, – резко поменял он тон с иронического на холодно-деловой, – я не знаю, какие установки у вас были от ваших боссов, но вы с самого начала зашли не с той стороны.

Осип и Иван Саныч обменялись недоуменным взглядом: «Установки», «игра», «от ваших боссов»?

О чем это он?

– Я пока что не знаю, как вас зовут на самом деле, – месье Жодле заглянул в лежавший у него на коленях ноутбук, а потом поднял глаза на Осипа: – Вы, быть может, и Новоженов Иосиф Михайлович, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Особенно в той части ФИО, что касается «Иосифа». Типаж у вас не тот. А вот вы, – он перевел взгляд на Ваню Астахова, – вот вы абсолютно точно не Хлестова Жанна Николаевна. Это надо же до такого додуматься – выехать из России с женским загранпаспортом!

– Может, я пол менять собираюсь, – пискнул Иван, вспомнив недавние слова Моржова.

– Может, и собираетесь, – сочувствующе сказал месье Жодле, – я у тебя дома не был, не знаю, в каком состоянии у тебя пол. И потолок. Ни о каком другом поле и речи быть не может! – вдруг рявкнул он и чуть привстал, так, что ноутбук едва не съехал с его коленей.

Второй темный месье зашевелился, и Иван Саныч чуть ли не впервые услышал его голос – глуховатый, словно чуть надтреснутый, со скупыми интонациями. Второй говорил тоже по-русски, но с довольно приличным акцентом и, что характерно, акцент был не французский, а откровенно кавказский, хотя и достаточно легкий:

– Эрик, хватит с нимы базарит. Надо забрат у них то, щто они взяли. У нас мало врэмени.

– Ну конечно, Али, – отозвался Жодле, – мадемуазель Хлестова, – издевательски проговорил он, – благоволите вернуть мне то, что взяли у меня в туалете самолета.

Ваня вздрогнул. Он ожидал этих слов и пытался подготовиться к ним, но тем не менее – вздрогнул. Осип недоумевающе уставился на него и прохрипел:

– Как… опя-а-ать? Стырил чаво-то там, да? Тоби чаво, Осокина мало?! Что ты у него в тувалете взял-от? Не трусы, нет?

– Не-ет, – проблеял Ваня, глядя почему-то на Настю. Та, естественно молчала: по-видимому, она тоже не ожидала такого поворота событий.

– Ну дык верни человеку! – буркнул Осип. – Ничаму-то ты, Ванька, не научилси. Дураком-от был, дураком и осталси. Да отдай ты им… выпить же охота!! – вдруг рявкнул он на Астахова, который анемично свесил руки по бокам и, казалось, даже не собирался выполнять приказ Жодле. – Быстрее решим усе вопросы – быстрее освободимся!

– Вот это рациональный подход, – одобрительно откликнулся Жодле, – сразу видно старую школу. Сидел?

– Сидел, – буркнул Моржов, а Ваня выудил из кармана две сотенные долларовые купюры и кредитную карточку «Visa Gold» и, нерешительно шагнув к Эрику Жодле, протянул ему все это.

Ястребиный профиль француза, казалось бы, заострился еще больше. На острых скулах заиграли желваки. Он недоуменно глянул на карту и на деньги и вдруг с силой ударил по протянутой руке Астахова.

– Тебе что, жить надоело? – процедил он сквозь сжатые зубы. – Ты что мне даешь?

– Это… то, что взял… в… в…

– В туалете, – с готовностью подсказал Осип.

Жодле переглянулся с Али и медленно произнес:

– Ты не строй из себя дурачка… как тем тебя – Ваня? Хотя для дурачка, по вашим сказкам, имя самое подходящее, все равно – не строй. И меня не строй, как говорят у вас в России. Эту карточку и вонючие баксы можешь засунуть себе в задницу. Или в рот, смотря по тому, какая часть тела у тебя рабочая, – грубо добавил он, явно намекая на безобразную сцену в туалете, предшествующую краже.

Ваня пожал плечами.

– А у меня больше ничего нет, – пробормотал он.

– Ах, значит, нет? – выговорил Али. Это была его вторая фраза за весь вечер, но она тут же бросила Ивана Саныча в холод. Ноги мгновенно стали ватными и упорно норовили подогнуться. – Значит, у тебя ничего нет? Ты вообще, я смотрю, любопитный тип. Забавний. Знал я таких забавных. Толко в России, в Европе все скучние. Считай, что ты меня позабавил, а тепер не валяй дурака и отдавай.

– Я никого не валяй, – невольно подражая выговору и даже тембру Али, залепетал Иван Саныч. – У меня болше ничего нет.

Али смерил Астахова отсутствующим ледяным взглядом, и вдруг коротким, без замаха, ударом, даже не ударом, а мощным тычком костистого сухого кулака в челюсть, – опрокинул Ваню на пол.

– Щакал! – прошипел Али, а Жодле угрожающе поднялся в кресле, придерживая одной рукой ноутбук.

При таком эффектном повороте диалога Осип не замедлил наершиться.

– Ось воно як?! – злобно пробасил он и вытащил пистолет, а потом щелкнул предохранителем. – Да ты, дядя, злой! Нет, такие душевные разговорчики мне не нравятся. Особенно вот твои, да, твои, который Али. Рожа твоя уж больно смахивает на одного моего знакомого. Он был в Чечне полевым командиром, а потом его поймали и в Бутырке опустили. И клеймушку забуторили: «Машка с трудоднями», все как полагаисси. Ты, случайно, не оттудова вышел, Али? Не из Бутырки, то ись, а из Чечни, из полевых… нет, Али?

Али ничего не сказал, а Жодле холодно произнес:

– Опусти ствол, полудурок. Ты на чужой территории. Если не хочешь, чтобы тебя покрошили в мелкий винегрет, не размахивай стволом.

– А чаво ж? Ты, помнится, к стволам тоже неравнодушен, Жодля… или как тебя тама, – отозвался Осип. – Ишшо в аэропорту начал палить, так припекло. А про винегреты-от ты мне не пой. Я таперь на хранцузскую кулинарию перешел-от. Вы руки-от не распускайте. А то сначала винами угощаете, а потом в харю тычете.

– Убери пушку, – повторил Жодле.

Осипа несло.

Он хорошо поел у Гарпагина, выпил, добавил в «Селекте», так что его тянуло на беседу и разглагольствования. Робости он не испытывал ни малейшей. Иностранцев он вообще считал тупицами и неженками, а если схлестнуться, то за серьезных противников не держал; а тот факт, что Али, по всей видимости, родился не на холмах Монмартра, а где-нибудь в горах Ичкерии, а теперь удачно подвизался на тучной ниве французского гражданства, его нисколько не смущало.

Моржов глубокомысленно почесал дулом пистолета подбородок и произнес:

– Я вот чаво хочу сказать, братцы. Вы неправы, ну, с кем не бывает, чтобы вещицу умыкнуть? Кляптомания – это, межда-а-а прочим, такая же болесть, как ревматизьм или пупочная грыжа. Так што вы на Ваньку не оттягивайте. Он вам усе отдаст. А вот хто, интересно, звонил отсюдова на мобильник Жаку, который, Дюгарри – енто веселей. Кажисси, Коля хотел чтой-то нам про енто докладать, – сбился на совсем уж нарочитое косноязычие Осип.

Жодле неожиданно расслабился и заулыбался. Он даже сел назад в кресло. Осипа это ободрило, и он продолжал:

– Николай Стяпаныч, кажисси, тоже приложил к тому ручку. Наследство – оно, канешна-а, дело хорошее, но зачем же папеньку метелить бейсбольной битой, а потом и еще хужей – подвзрывать?

– Николай Степанович, – почти весело проговорил Жодле, глядя на Николя Гарпагина, – ну что же вы, если обещали месье Иосифу пояснить свое возмутительное поведение, так сделайте же это.

– Пожалуйста, – отозвался тот с каменным лицом, и в ту же секунду из-за его спины вынырнула бейсбольная бита, зажатая в мощном черном кулаке, явно не принадлежащем Гарпагину-младшему.

Осип не успел среагировать: бита описала короткую дугу и щелкнула его по затылку.

У Моржова перехватило дыхание, ему показалось, что воздух густеет и превращается в кисель, плотно забивающий глотку. Он попятился к стене и медленно сполз по ней, чувствуя, как за шиворот по шее стекает что-то теплое, обволакивающее позвоночник приятным теплом.

Настя вскрикнула и попятилась. Вышедший из-за спины Николя негр Лафлеш, и нанесший этот ловкий удар, перехватил ее и оттолкнул в угол комнаты.

– Щакал, – невозмутимо повторил Али, подходя к осевшему на пол Осипу. – Вот если только так можно заткнуть твой поганый рот. Ну щто, – повернулся он к Ивану Санычу, у которого начинало мутиться в голове от дикого, непередаваемого ужаса, – нэ вспомнил?

Жодле уложил ноутбук на журнальный столик и тоже подошел к Ивану Санычу.

– Ну что, не вспомнил? – тоже произнес он. – Не вспомнил, что еще брал из моего бумажника?

– А… – слабо выговорил Ваня, – там еще была такая коробочка. С профилем.

– Вот это уже лучше, Иван, – удовлетворенно заключил Жодле, – коробочка, значит. Какого цвета коробочка?

– Бе…бе…белая.

– Бе…бестолочь ты бе-безмозглая, – передразнил его Али, а Жодле спросил:

– Ну так что, где она?

– Коробочка? Она… она дома. У… у Гарпагина. Степана Семеныча. Это мой… мой дядя. Да вот он его отец, он знает!! – быстро заговорил Иван, тыча пальцем в хмурого Николя.

Услышав слова Ивана Саныча, Жодле неожиданно рассмеялся и, повернувшись к Али, что-то быстро сказал ему по-французски. Ваня барахтался на полу, не смея встать, хотя сил для того он уже набрался.

– Ты должен передать мне эту коробку, – сказал ему Жодле, – передать немедленно. Нет, не из рук в руки. Ты положишь ее в условленное место. Место я назову тебе позже. А сейчас ты посидишь здесь вместе со своими друзьями. Ничего плохого с вами не случится. Впрочем, ничего хорошего пока тоже не обещаю. Ладно. Николя, можешь пока побеседовать с ними, если есть желание. Но Лафлеша не отпускай: ребята явно только изображают из себя дурачков, – сказал он напоследок и вышел в сопровождении Али.

* * *

После ухода Али и Жодле Николя плюнул прямо на стену и уселся в кресло, в котором незадолго до него сидел кто-то из «темных месье». Он был определенно зол.

Осип поднялся с пола и, взяв с дивана одну из тряпок и вытерев ею кровоточащий затылок, проговорил:

– И чаво? Что ж ты, Коля, совсем ссучился? Батька родного продаешь?

– Это не я его продаю, это он кого удачно продаст, – хмуро ответил Николя и прикрикнул, увидев, что Осип направился было к нему: – Стой, где стоишь!!

– Сурьезно, – буркнул Осип. – И кто енти добрые хранцузские дяди?

– Сам не знаю, да и тебе не советую, – отозвался Гарпагин-младший. – Только это такие дяди, что когда Лафлеш три месяца назад врезал своей любимой бейсбольной битой этому самому Али, у нашего клуба отозвали лицензию и только чудом не закрыли. А нас, соответственно – не зарыли. Так что ссориться с этим выродком Жодле и с Али, да еще из-за вас, я не имею ни малейшего желания.

– Вот, значит, как, – подал голос Иван Саныч, – а взрывчатку в мобильник Жака засунули тоже эти злые мусью, так, что ли?

– Не знаю, – сказал Николя. – Но не я.

– Но ты же в чем-то хотел признаться?

– Это я так. Лишь бы сказать. Побыстрее залучить вас наверх…

– …в теплую компанию Жодле и Али, – договорил Астахов.

– И Жака, конечно же, не ты пришил? – ехидно спросил Осип. – Нет, ты могешь даже не возражать. Где ж найти такого идиота, который скажет, что он ограбил собственного папашу, к тому же пришил при ентом его слугу?

– Я ничего не знаю, – хмуро сказал Николя. – Но почему-то меня не удивляет, что на папашу напали. Такой он добрый и незлобивый, а главное – щедрый человек. У меня и так проблем хватает, чтобы еще и дополнительные наживать – убивать всяких там Жаков. Жака жалко, конечно… а вот что папашу ограбили – нет. И много у него увели?

– Порядочно, – отозвался Иван Саныч, подозрительно косясь на лупящего на них глаза Лафлеша, и уже хотел было назвать конкретную цифру, но Осип, который, очевидно, угадал это намерение Астахова, поспешно перебил его:

– Я слышал, у тебя проблемы с деньгами?

– Это мягко говоря.

– А какие, если не секрет? То есть – сколько тебе недостает, чтобы эти проблемы-от решить?

Николя нахмурился.

– А тебе-то чего? – буркнул он.

Иван Саныч, который неожиданно для самого себя на лету ухватил мысль Осипа, заговорил:

– Просто ты мог бы легко получить нужную сумму, причем из кармана собственного отца, да так, что он тебя еще и благодетелем величать будет.

Николя только пожал плечами:

– Да быть того не может.

– Еще как может, – заверил его Астахов. – Пока вы с Настей куролесили, много чего произошло. Ты вот, Коля, под Жодле подстраиваешься, покаяние перед нами изображаешь, чтобы нас на второй этаж заманить… а мог бы и посерьезнее и поденежнее дела проворачивать. Например, помочь нам найти тех, кто прибрал денежки твоего папаши. И, само собой, убил Жака. Сдается мне, что эти люди расхаживают сейчас по этому клубу и думают, куда они денут украденный миллион.

Осип чертыхнулся про себя: Астахов все-таки выболтал цифру. Хорошо еще, что не уточнил валюту – миллион франков или, что гораздо существеннее, миллион долларов.

Но Николя хватило и того, что сказал Иван Саныч. Он напружинился и, вытянув шею, как подавившийся использованным презервативом гусак, выдохнул:

– Миллион? Что… этот старый болван хранил в своем домишке в Сен-Дени миллион франков?!

Осип и Иван Саныч синхронно и, разумеется, независимо друг от друга подумали, что миллион-то миллионом, но в переводе на франки миллионов получается уже шесть.

Нет… или этот Николя в самом деле не имеет никакого отношения к случившемуся этой ночью в доме Степана Семеновича, или же он превосходный актер.

Последнее – вряд ли.

– Ага… – сдержанно сказал Осип. – Мильен. Так вот, его очень интересует, кто же мог так разнюхать об ентом сейфе, если даже родный сын об ентом не знает.

– И полицию, наверно, тоже интересует, – буркнул Николя.

– Степан Семеныч считает, что у полиции по этому поводу свои изображения, – важно заявил Осип. – И что она ни за что не будет работать как следует. У нас есть наметки: нужно узнать, кто звонил на мобильник Жака в… э-э-э… во сколько грохнуло-от, Саныч? – повернулся он к Ивану.

Тот назвал примерное время.

– Вот именно, вот именно, – воскликнул Осип. – Ты, Коля, сам тута работаешь, так что ублюдка вычислить смогешь. Ты же не полиция, ты в этом свой кровный интерес имеешь. А если вычислишь, так мы тую гниду тряхнем за жабры.

Биологическая мешанина Осипа о «гниде с жабрами» вызвала у Николя смешок.

– Жабры? Кровный интерес? Я так смотрю, вам папаша денег посулил. И сколько жен вы из него натрусили и какой процент мне пойдет, если что?

– Ишь гусь, – неодобрительно сказал Осип. – Ишшо ничего не делал, кроме как его дружок мене по башке хряпнул до юшки… а туда же – деньгу просит. А сколько ты у папаши недавно просил?

– Пятьдесят штук, – поколебавшись, ответил Гарпагин-младший.

– Франков?

– Ну, а чего же?

– Ла-а-адно, – протянул Осип. – Ничаво. Получишь ты свои франки, но только прежде найди того урода, который звонил по телефону.

– А дальше?

– А дальше через него, быть может, выйдем на заказчиков или, по крайней мере, исполнителей вчерашнего преступления с мокрым делом, – важно заявил Иван Саныч, вообще-то о следовательской работе имевший самое размытое представление и пока чрезвычайно удачно ознакомившийся только с одной стороной работы сыскарей, да и то коррумпированного их звена: получением взяток.

Николя передернул плечами, а потом произнес:

– Посмотрим. Только сразу предупреждаю: давши слово, держите. В противном случае…

– У нас в Питере говорят проще, – перебил его Иван Саныч. – А именно: «за базар ответишь!»…

– Мы че, договариваемся вести расследование? – прищурился Николя. – Как толстый комиссар Руж?

– Да какое там расследование… – горько вздохнул Иван Саныч, – как говорится, и смех и грех. Даже похмелиться не успели, – невесть к чему добавил он, жадно глядя на початую бутылку коньяку, непонятно откуда появившуюся в ловких руках Николя, – вот ежели похмелились бы – совсем другой разговор был. Я – актер. Правда, недоучка. Меня из ВГИКа выгнали. Ну и вот. Что это я это?… – вдруг оборвал себя Астахов, ожесточенно тряхнув головой, – говорю, как будто я нажрался уже.

– Ага, – подхватил Осип, точно так же загипнотизированный бутылкой коньяка, который был уже разливаем по четырем бокалам, – прямо как я говорю. Я это… цельная, бля, личность. Когда нажрусь и когда трезвый всегда говорю одинаково. А у тебя это… умственная неполноценность. То есть – раздвоение, стало быть, личности. Николя Степаноч, ты нам, верно, наливаешь? Или у тебя четыре глотки? Если договорились, то сделку, стало быть, надо вспрыснуть.

Николя кивнул, и все, включая Настю Дьякову, разобрали свои бокалы и выпили в гробовой тишине. А потом Иван Саныч сказал:

– А вот этот Жодле со своим чеченофранцузом Али… что они тебе сказали, когда просили привести нас сюда, наверх, а, Коля?

– Да ничего особенного, – сказал Гарпагин-младший, – просто этот Жодле с Али явились сюда сегодня около семи вечера и объявили мне, что вскорости сюда должен прийти человек, который их ограбил. Я Жодле терпеть не могу, об Али вообще умолчу, так что этот грабитель стал мне заочно симпатичен. Вот и все.

– А вот можно их понять, – сказал Осип, который с принятием значительной порции превосходного коньяка на глазах подобрел и даже на негра Лафлеша, разбившего ему голову, перестал коситься по-звериному, с мутным стальным блеском в глазах. – А вот можно их понять, ентих Али да Жодле. Они, верно, тут, в Хранции, сурьезные люди. А Саныч, как болван, влез со своей кля… кле-пто-мань… маней и украл вещи. Ну кому приятно будет? Вот я, когда работал в Генпрокуратуре младшим следаком (Иван Саныч выкатил на него, как выкатывают винную бочку, мутный осоловевший взгляд, полный недоумения), я бы такого человечка… тоже нашел бы да прижучил! Я вот, может, ваще выпью сейчас за Жодле, чтобы он посейчас и дальше блю… бле… блюл, блюет и блять будет устав и закон Хранцузской республики!

Провозгласив этот сомнительный тост, Осип буквально выхватил из рук Николя Гарпагина бокал и одним коротким движением вылил в глотку.

…Николя, кажется, только сейчас начинал получать представление о том, как страшно пьют на его исторической родине.

– Ты, Осип, тут здравицы Жодле провозглашаешь, – неодобрительно заметил Иван Саныч, – а вот о том не подумал, что они с Али, быть может, и заварили всю эту кашу. И Жака убили, и деньги забрали.

Осип отрицательно покачал головой:

– Не, не тот коленкор. Если бы они пробрались в дом Степана Семеныча, то не за деньгами, а за этой чертовой коробочкой. Что в ней, кстати? К тому же они, верно, не из тех людей, которые будут работать так мелко.

– Миллион – мелко?!

– Да нет, я не о том. Мильен есть мильен – он никому, конечно, не помешает. Да вот только не представляю я этого Жодле и этого Али пробирающимися ночью в подвал Гарпагина и ворующими сейф. Утаскивать весь сейф – хлопотно и муторно. Значит, не специалист работал. Дилятант. Вот Яша Цыклер, мой старый знакомый «медвежатник», он бы мигом… – Осипа опять повело непонятно в какую степь, и из трясины мутного монолога его вырвали резкие шаги за дверью, а потом она распахнулась…

…и на пороге появился Жодле.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОДА, ОГОНЬ, ГРОЗА И СМЕРТЬ В СЕН-ДЕНИ

Ни тени недавнего напускного добродушия и вальяжности, к коими Жодле временно распрощался с Осипом и Иваном Санычем, не было на его смуглом худом лице. Он был хмур и встревожен. С самого порога он скверно выругался по-французски, а потом уже на русском рявкнул:

– Идем! На выход, говорю вам!

– Ах, мусью Жодле, и где вы научились так гладко шпрехать по-нашенски? – пробулькал Осип, с которым сыграл дурную шутку последний выпитый им бокал коньяка: Моржова стремительно развезло.

Жодле вонзил в него острый взгляд и прошипел:

– Ах, вот ты как? Напиваться, скотина? А ты, Гарпагин, у меня дождешься, – повернулся он к съежившемуся Николя. – Урод, ядрена мать! Такой же, как папаша – все ни к месту делаешь!

С этими словами Эрик Жодле ухватил за шкирку слабо трепыхавшегося Ивана Саныча и поволок к двери, а Али со свирепой рожей афганского талиба, взрывающего статую Будды, пнул Моржова и крикнул:

– Ну, пащел, скотына!

– И чаво ж, – бормотал Осип, удивляясь, – и ведь прав был Саныч, сукин сын: за таких уродов здравицы толкать! Лучше бы я фашиковский гимн спел, что ли… а чаво ж? И спою! Не все ж про Марусь!..

И он дурным голосом заорал:

– Дойчен золда-а-атен унд офици-и-ирррен… зо-ондер коммманден нихт капитулирррен!!

Али попытался было приложить его в лоснящийся загривок, но Осип удачно извернулся и сам так лягнул бандита (или кто он там был?) в коленную чашечку, что будь реакция Али немного позамедленнее, быть ему инвалидом.

Николя Гарпагин смотрел им вслед. На душе было муторно, скользко и жутковато, как в самый что ни есть распоследний октябрьский дождь посреди заливаемого потоками воды грязно чавкающего пустыря. Николя думал, что вот теперь, верно, больше не увидит людей, которые так споро и легко пообещали ему деньги и которым он, как то ни странно, с такой же легкостью поверил.

Но Жодле и Али… Николя не знал, кто это такие, но примерно догадывался.

Куда они поехали? Куда?

Впрочем, что тут рассуждать? Жодле нужна эта клятая коробочка, черт знает что в ней лежит! – а сама эта коробочка находится в доме его, Николя, отца, Степана Семеновича, который в последнее время очутился в эпицентре таинственных событий. Смерть Жака, кража сейфа с миллионом… взрыв мобильного телефона, в который кто-то заложил взрывчатку. Николя никогда особенно не утруждал себя общением с отцом и выказыванием сыновних чувств-с, но тут его обожгло осознанием грозящей Гарпагину-старшему опасности.

И тут вспомнилась фраза.

Малозначащая, она крутилась в голове, как назойливая муха, но внезапно что-то стронулось, и из мухи, как из разломленного граната на картине Дали (не путать с Али!), повалили, теснясь, будоражась и подпирая друг друга, лихорадочные мысли…

«Такой же, как папаша – все ни к месту делаешь!»

Николя подскочил, как будто его ударило током, и заверещал по-французски:

– Ой, я дурак! Ой дурак!

Настя, которая не поняла его слов, но примерно догадывалась, о чем можно вещать таким тоном, вытянула себя из трясины оцепенения, в котором она находилась после стремительного исчезновения Осипа и Ивана вместе с Жодле, и взглянула на Николя:

– Ты что, Коля?

Он мутно взглянул на нее и пробормотал:

– «Такой же, как папаша – все ни к месту…» Ну конечно! Это он! Он!

– Кто? – встревоженно спросила Настя.

Николя махнул рукой и бросился к двери. Схватился за ручку и задергал ее. Дверь словно заело, и Николя дернул сильнее.

И вот тут…

Короткая, ослепительно яркая вспышка показалась ему совершенно бесшумной. И, возможно, он даже не успел толком понять, что его уже можно вычеркивать из списка живых. Его отбросило на спину, жуткая боль пронизала все тело, и он почти почувствовал, как его мозги размазываются по задней стенке черепа, – а потом зримо, выпукло увидел, как перед мутнеющим взглядом выплывает знакомое насмешливое лицо со стеклянными глазами.

Он.

– Он!.. – прохрипел Николя, уже не видя того, как дверь туалета сиротливо болтается на одной нижней петле, грозясь рухнуть на него; а когда потрясенные Настя и Лафлеш, даже биту выпустивший из рук, приблизились к роковому выходу буквально на метр, дверь и вовсе с грохотом рухнула на пол, придавив отброшенную руку Николя. Впрочем, тот едва ли уже мог чувствовать боль в руке.

Для него уже все кончилось.

Из обнажившегося дверного проема повалил сизый дым. Из его клубов тускло, изматывающе сочились отзвуки какой-то тягучей музыки.

– Коля-а-а!

Николя неподвижно лежал на боку, невероятным образом заломив под себя обе ноги и одну руку, вторую придавила дверь. Его затылок был буквально размозжен мощнейшим ударом – вероятно, направленным взрывом его отбросило прямо головой о пол. Лафлеш повернул к себе его голову, и серая пелена смертельной бледности пятнами проступила бы на его широкой лоснящейся физиономии, насколько вообще могут бледнеть лица африканской национальности: все лицо его друга было обезображено этим роковым взрывом, пламя совершенно выжгло брови и ресницы и сильно опалило кожу. Нос нелепо и жутко смотрел куда-то вбок.

Николя был уже мертв.

– Господи! – выдохнул Лафлеш и повернулся к Насте. – Это не бивайт… – на ломаном русском выговорил он, и слова, верно, перехваченные им из русской речи Николя, в его устах прозвучали как-то особенно жутко.

Настя заломила руки. Лафлеш выкрикнул нечто гортанное, что явно не относилось к основному словарному запасу французского языка и напоминало вопль дикаря-каннибала, вознамерившегося перевести в свой обеденный котел соседнее племя, – а потом подхватил с пола свою излюбленную бейсбольную биту и просился в голый дверной проем, в котором дым уже почти рассеялся.

Настя машинально поспешила за ним.

Лафлеш сбежал вниз по лестнице в зал ночного клуба, пролетел, сшибая стулья, столики и двух субтильных молодых людей педерастического вида, и ломанулся к выходу из «Селекта», где в дымном луче цвета плохой сырой побелки мелькнула широкая спина Али, волочащего за собой Моржова. Вся размахренная русско-французско-немецко-арабская брань, летевшая по адресу Лафлеша, доставалась Насте, которая уже успела сломать себе каблук, но тем не менее на автопилоте продолжала следовать за разъяренным негром.

Лафлеш выскочил на порог. И не успел отпущенная им дверь грохнуть в косяк, как ее перехватила рука Насти.

И тут началось.

Лафлеш молча подскочил к Али, который уже запихивал Моржова в салон припарковавшегося к клубу черного джипа. За приоткрытым тонированным стеклом промелькнуло перекошенное ужасом лицо Ивана Саныча, и в тот же самый момент Лафлеш настиг Али. Взметнулась в воздух бита, Лафлеш глухо вскрикнул, опуская на череп Али бейсбольную принадлежность, в его умелых руках становившуюся страшным оружием, – но тут Али обернулся и, не раздумывая, молниеносно вскинул пистолет и выстрелил в Лафлеша в упор.

И тут его настиг удар биты.

Али охнул и медленно опустился на одно колено, выронив пистолет, и схватился за голову. Лафлеш, пошатываясь, мутно смотрел на него, а сквозь пальцы прижатой к боку ладони, обволакивая кисти, сочилась кровь.

Настя взвизгнула и бросилась к джипу, но тут же огромная темная фигура преградила ей путь. Несколько таких же фигур выросли вокруг джипа, Лафлеша схватили за руки и за ноги и буквально впихнули в салон, но не джипа, а безликого серого «мерседесовского» мини-автобуса, который стоял бампер к бамперу за джипом.

Настя упала на ступеньки клуба и, поймав бессмысленный взгляд ухмыляющегося коротконогого толстяка с масляной рожей, сжала кулаки и, превозмогая боль в ушибленном боку, поднялась.

– By your leave, ma`am, I`d help you, – раздался над ее ухом чей-то скрипучий голос, слишком старательно выговаривающий английские слова, чтобы принадлежать британцу или америкосу. На это Настя механически, по годами отработанной привычке ответила незамысловатой фразой, на сто процентом состоящей из русского мата, подняла голову и увидела, что машины с Жодле и его подручными и пленниками уезжают на большой скорости.

Все. Она больше не увидит ни Осипа, ни Ивана Саныча, к которым она привыкла и которых считала почти родными людьми. Настя села обратно на ступеньку, и тут прежний голос над головой воскликнул уже на русском, причем совершенно без всякого акцента:

– Ну конечно, это вы! А я было усомнился.

Настя обернулась и увидела перед собой невысокого плотного мужчину средних лет, в неожиданно яркой для его лет футболке с вырезом и коричневой вельветовой куртке.

– Вы кто? – резко спросила она.

– А вы меня не узнали?

– У меня слишком мало знакомых в этом городе, чтобы я кого-то узнавала.

– И все-таки вы меня знаете. Я подвозил вас с вашими друзьями из аэропорта до дома господина Гарпагина.

– Ага! – воскликнула Настя. – Ну да, это вы! Это вы!! А вы на машине… простите, не знаю, как вас зовут?

– Меня зовут Ансельм, – ответил тот.

– Но вы же русский. Вы так говорили. Как вас могут звать Ансельм, если вы русский?

– Здесь, в Париже, меня зовут Ансельм, – спокойно повторил тот.

Настя опомнилась:

– Ансельм… впрочем, это не так важно. Так вы тут на машине?

– Я таксист, – отозвался господин Ансельм. – Я тут на работе. Развожу не в меру подвыпивших посетителей клуба. Вот один из них.

Из клуба вышло то самое чудо в рыболовном неводе, обвешанном обрывками пестрой ткани, лоскутами черной и коричневой кожи, в общем, в одежде, что так удивила своим оригинальным покроем Осипа и Ивана Саныча Астахова. Чудо было в последнем градусе алкогольного опьянения. Увидев Ансельма, оно гаркнуло ну совершенно по-московски и, разумеется, на русском языке:

– Шшшеф, сва-абоден?!

– Я уже занят, – сказал Ансельм. – Вот и один из потенциальных клиентов, – повернулся он к Насте.

– Эка-ая цы-по-чка! – по слогам выговорило чудо в неводе, пялясь на Настю. – Ба-а-а, да это ж старая знакомая! Это ведь ты стояла возле дома старого пердуна Гарпагина, когда…

– …когда вы, месье, прытко перепрыгнули через забор, очевидно, очень спеша, и запрыгнули в раздолбанный желтый рыдван, лет триста назад обозванный «Пежо», – на одном дыхании язвительно ответила Настя. – Я вас тоже узнала, хотя тогда вы больше походили на мужчину.

– Ого! – искренне изумился тот. – Она еще и колючая! Люблю я русских баб! Этих стерляди французские нашим в подметки не годятся!

Настя отвернулась от «рыболовного» ценителя русских женщин и сказала Ансельму:

– Мне нужно срочно к дому Гарпагина. Плачу любые деньги. Только ради Бога – быстрее.

К ней, приволакивая левую ногу, подошел Лафлеш. Попытался было что-то сказать, но только глухо простонал и сел на ступеньку, держась за бок.

– Жив? – выговорила Настя. – Что же это ты так?…

Больше она ничего сказать не успела: чудо в неводе заговорило быстро-быстро, разумеется, по-французски, разбрызгивая слюну и отчаянно жестикулируя; Лафлеш, превозмогая боль, что-то ему односложно отвечал.

Лицо парня в странной одежде трезвело, идя складками, прямо на глазах.

Тем временем Ансельм подогнал машину, Настя уселась в салон, и таксист-профессор хотел уж было газовать, но тут задняя дверь распахнулась, и в салон обрушился парень в неводообразной одежде.

– С вами, – задыхаясь, выговорил он. – С вами еду.

– Нам, верно, не по пути, – отрывисто откликнулась девушка.

– Если к дому отца Николя – это не по пути, но я немедленно вылезаю!

Вместо ответа Настя махнула рукой, и Ансельм, сорвав машину с места так, что жалобно завизжали шины, направил ее к шоссе.

* * *

– Я только что узнал, что Николя убили, – быстро проговорил парень, – убил Жодле. Верно, эти уроды оставили там взрывчатку.

– Это очень похоже на то, как едва не убили его отца, Степана Семеновича, – сказала Настя. – Точно такой же хитрый технический трюк с направленным точечным взрывом. Теперь я уверена, что это Жодле и его подручные. Больше некому. Но вот кто они такие?

– Я не советую тебе в этом копаться, – отрывисто сказал тот, – некоторые уже докопались. Некоторые – еще нет, но уже близки к этому.

– Ты имеешь в виду… моих друзей?

– Да.

Настя дернула головой, поворачиваясь к шоферу:

– Вы не могли бы быстрее?

– Нет. Это опасно. Дождь, а на машине резина старая. Может повести в кювет.

– Но их же могут убить!!

– Меня зовут Луи Толстой, – помпезно сказал парень в неводе. – Мой прапрапра… черт знает сколько прадед, ныне малоизвестный тульский писатель Лев Николаич Толстой, в свое время по этому поводу выражался в высшей степени скверно: не противись злу насилием. Я со своим предком, при всем моем уважении, не согласен. А этого Жодле мы размажем, будь уверена. Щас… погоди.

Он скорчился и, вынув из своего, с позволения сказать, рукава зеркальце и лихорадочно быстро высыпал из промелькнувшего меж пальцев прозрачного мешочка белый порошок, а потом поднес к ноздре трубочку и два раза глубоко вдохнул. Вытер чуть испачканный нос тыльной стороной ладони и еще раз пробормотал:

– Размажем, будь уверена.

– Кокаин? – равнодушно спросил Ансельм.

– Он. В жизни три настоящих удовольствия, и все они начинаются на букву «К» как на русском, так и на французском языках: кокаин, канкан, казино.

– А женщин ты, разумеется, запихнул в подраздел «канкан»? – холодно спросила Настя. Она понимала, что говорит совершенно не о том, но когда зрело то, о чем говорить следовало, просто не ворочался язык.

Луи снисходительно оклабился:

– А то!

– Осип в таких случаях говорит: «а чаво ж?», – бросила Настя, и ей стало жутко от того, что, быть может, она никогда больше не услышит этого самого «а чаво?». – Месье Ансельм… ну быстрее!

– И какой русский не любит быстрой езды, – продекламировал с заднего сиденья недоделанный потомок великого писателя.

– Езда – это не по твоей части. На букву «Е» начинается потому что.

– Какая ершистая! – снова с ребяческой непосредственностью удивился Луи. – Надо же!

– Приехали, – выговорил Ансельм, аккуратно подруливая к желтому забору.

Настя опустила стекло. В салон с порывом ветра ударили мелкие капли противного дождя, до чрезвычайности напоминавшего питерскую или, тем паче, лондонскую изморось. Настя высунула голову из окна, покрутилась и встревоженно произнесла:

– Вы куда меня завезли, месье Ансельм? Это не дом Степана Семеновича. Вы, месье Ансельм…

– Да хватит меня этим «месье»-то хлестать, – прервал ее водитель с докторской степенью, – а привез я сам именно туда, куда надо. К своему дому. Дом вашего Гарпагина – вон там, в пятидесяти метрах отсюда, за теми деревьями. Видите, Настя, те две башенки?

– Да.

– Так это дом Гарпагина и есть.

– Ага, – произнес Луи Толстой, – я тоже узнал. Ну что, Анастасия… тебя ведь именно так зовут?… ну что, освежим знакомство с господином Жодле?

С этими словами он задрал лоскут ткани, вероятно, по мысли дизайнера всего этого чудовищного одежного шитья представлявший штанину, и вытащил из-за кожаного ремешка, туго перехватывающего ногу чуть пониже колена, небольшой пистолет марки «беретта». Настя вонзила в пистолет мрачный взгляд, а Луи, взволнованный кокаином и предстоящим приключением, которое по тем же наркотическим соображениям виделось ему в розовом свете, весело отозвался:

– Разрешение на «ствол» имеется.

– Прекрасно, прекрасно, – сухо процедила Настя сквозь зубы, – тогда проберемся к дому. Спасибо вам, месь… спасибо, Ансельм. Ах да, вот деньги, – сказала она, наугад вытаскивая из сумочки несколько скомканных бумажек. – Вот, возьмите.

Тот принял деньги и, спрятав их в карман, негромко проговорил:

– И все-таки я бы не советовал вам…

– Я надеюсь, что вы не будете вызывать милиц… полицию, – перебила его Настя. – От нее одни геморрои. Что в России, что во Франции.

Луи, скаля белые зубы, ждал ее у забора. Настя хотела было заговорить, но тут ударил оглушительный удар грома, гулко, как гонг, раскатившийся в ушах двух приникших к изгооди людей. Сверкнула молния, и Настя, не спускавшая глаз с Луи, увидела, как в призрачно-белом свете сверкнула и истаяла белая полоска зубов.

– Allez, – коротко сказал он по-французски. – Идем, Настя.

Они прошли под висячим фонарем, испускавшим казавшийся тусклым в отсветах молний свет, и свернули на улицу, где находился дом Гарпагина. Настя взглянула на окна Степана Семеновича.

Окна гарпагинской квартиры полыхали.

…Нет, никакого пожара. Просто в бельэтаже дома горели все пять окон, чего прижимистый Степан Семенович никогда не допускал, разумеется, из соображений экономии. Одно из окон был раскрыто настежь, и оттуда вырывались звуки музыки (!), а также неясные обрывки глухих слов, а потом донесся хриплый вопль, который сложно было не идентифицировать:

– Ма-а-атор ка-а-алесы крутить!!.

– Они там, – коротко сказала Настя, вздыхая с явным облегчением. – Идем.

– Что-то не похоже, чтобы их там убивали, этих твоих друзей, – хмуро сказал Луи Толстой, – больше смахивает на банкет. Музыка, песни орут. Пьяные.

– У них вся жизнь как банкет, – отозвалась Настя, – только он, банкет этот, быстро переходит в похмелье. А вот похмелье – это уже сложнее. Так, вот их джип. А серого микроавтобуса я что-то не вижу.

– Уехал, наверно.

– Или ехал вовсе не сюда, – невольно содрогнувшись, проговорила Дьякова.

Они перелезли через высоченную ограду, причем Настя проявила при этом больше ловкости, чем Луи, которому, как известно, не впервой было преодолевать забор вокруг дома Степана Семеновича Гарпагина, и пошли по каким-то грядкам, в которых, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, произрастали любимые помидоры Степана Семеновича. Луи хищно раздувал ноздри, водя дулом пистолета туда-сюда, а Настя, ссутулившись, шла за ним, пытаясь разобрать то, что долетало до нее из распахнутого окна.

Настя коснулась плеча Луи и произнесла свистящим шепотом:

– Ты еще не совсем офранцузился? Помнишь Россию?

– А что?

– Просто сможешь вскарабкаться по той трубе без того, чтобы не зайти в страховую компанию и не застраховать свою тушу на энную сумму?

– Н-ну уж ты совсем, – обиделся Луи, – вообще-то я не америкос какой-нибудь, чтобы вот так по страховке упираться. Я, между прочим, из Липецкой области, мой папа и посейчас на Новолипецком металлургическом работает, а я в детстве на учете в детской комнате милиции состоял, так что не надо меня так жестко чморить.

– Ну, судя по жаргону, ты из России-матушки не так давно сбежал, – пробормотала Настя, глядя на распахнутое окно на втором этаже.

– Ага. Два с половиной года назад. Я, между прочим, с Шемякиным знаком. Художник такой знаменитый. Михаил зовут его, – похвастался Луи. – Я вообще танцовщик по профессии. В разных парижских варьете танцевал, пока отовсюду не поувольняли к чертовой матери, как говорится, за профессиональное несоответствие.

– Пил, что ли?

– И пил тоже.

– Кокс еще?

– Угу.

– В-общем, все три «К», – подытожила Настя, – ну ладно, танцовщик… давай вон по той трубе шуруй. К окну. Дверь-то закрыта поди. Не засветишься, нет, Луи? И меня подсади.

– А может, ты меня, раз уж я этаким лохом вышел? – недовольно пробурчал тот. – Ладно… сейчас попробую. Оп-па!! – Одним прыжком он вскочил на карниз подвального этажа, а потом, подав руку Насте, подтянул ее до массивного выступа в стене, на котором при желании могли поместиться человек пять, при одном условии, что они не страдают ожирением и гипертрофированностью стоп ноги. – Подержи пистолет. Сейча-ас… погоди! – Луи ловко вскарабкался по трубе, придерживаясь за ветку старой яблони, поднялся на карниз бельэтажа и, приникая всем телом к стене, осторожно заглянул в то окно, что было приоткрыто.

И его глазам, а вслед за ними – глазам вскарабкавшейся Насти предстала следующая примечательная картина.

В гостиной – а это была именно гостиная – находилось пять человек: Эрик Жодле, Али с уже перевязанной головой, придерживающий рукой повязку, а также Осип и Иван Саныч, которого держал вверх ногами здоровенный детина, верно, из числа тех «черных людей», которые мелькали вокруг «мерседесовского» микроавтобуса у «Селекта». Иван Саныч болтался, как Буратино, тряс головой, а его самого трясли с такой силой, словно пытались вытряхнуть не только содержимое всех многочисленных карманов его, но и самую душу. Эта последняя, верно, и выпала в данный момент из Ивана Саныча, если предположить, что душа эта была заключена в надорванной упаковке презервативов.

– И что же ты мне мозги пудришь? – грозно вопрошал Жодле, но в его голосе, кажется, звучали довольно заметные нотки недоумения. – Ты что же, мальчик, не понимаешь, с кем играешься, нет? Понравилось разыгрывать из себя ВИП-персону, что ли?

– Я забыл, куда дел эту… эту коробочку, – проблеял Иван Саныч.

Осип, багровый, как последний закат августа, делал попытки встать из кресла, к которому его привязали веревками, и время от времени оглашал пространство комнаты хриплым воем:

– Маррруся в енституте-е-е… Сиклии-и-ифасо-вско-ва-а-а!..

Настя подумала, что если Жодле и бандит, то французские бандиты используют что-то уж больно гуманные методики для выколачивания информации из «клиентов»; по крайней мере, в комнате не было ничего, даже отдаленно напоминающего традиционный «дознавательный» инструментарий российских братков: паяльники, утюги, клещи или напильники.

Вместо этого Настя цепким взглядом выхватила из угла комнаты маленький шприц-«бабочку», именуемый также «инсулинкой».

Жодле что-то сказал верзиле, причем, кажется, не по-французски, и тот так тряхнул Ивана Саныча, что треснули новенькие кожаные штаны, обтягивающие тощий зад и худые ноги гостя из России, наткнувшегося в цивилизованной Франции на такой теплый и дружественный прием.

Жодле, кажется, начал терять терпение.

– Где футляр? – угрюмо спросил он, вставая и подходя к многострадальному Иванушке. В его голосе со злобы даже начал проклевываться довольно ощутимый акцент. – Говори, русская свинья!

И он ударил Ивана ребром ладони по почке так, что Ваня изогнулся, словно пойманный на крючок угорь, и сдавленно завопил что-то, а Моржов, которого и пальцем не тронули, заорал еще громче – очевидно, слова из песни блатного репертуара:

– Тихха-а-а спит у паррраши-и доходяга марксист!..

– Мочить! – коротко сказал Али, и его черные глаза блеснули волчьим огнем.

– Мочить? – повернулся к нему Жодле. – А диск? Да ты что, Али?

– Хорошо держатся, – сказал тот. – Первый раз вижу, чтобы после дозы «карлито» как упорно молчали. Правда, может, потому и молчит, что нечего сказать.

– А раз нечего сказать, то надо в расход пускать, – отозвался Али.

Хот последняя фраза и была сказана по-французски, но тем не менее Ваня, кажется, прекрасно понял ее плачевный для него смысл.

– Кому это не-че-го сказать? – заверещал он. – Я – усе – сказал!! Только говорю… я эту коробочку зашвырнул куда-то! Я ее открыл, там лежал мини-диск… хороший такой, радужный. Я думал – музыка. Влепили диск в DVD, а он нив какую! Мы его и так, и сяк, а музыки нет как нет. Я его и забросил.

– Мы смотрели возле музыкального центра, – холодно сказал Жодле, – там ничего нет.

– Дык погоди, Саныч, – вдруг проговорил Осип, – ето самое… ты ж енту коробочку белую подставлял под кофе. Говорил, прикольно. Не хуже сиди-ромы.

– А! – воскликнул Ваня. – Точно! Я же пил кофе и оставил этот диск в кухне. Прямо в коробочке, на которой вот эта дамочка…

– Это не дамочка! – сурово перебил его Жодле. Ни один, даже самый опытный физиономист не признал бы в этом угрюмом мужчине с колючим ястребиным лицом того галантного француза, что сначала прислал Насте и Ивану Санычу бутылку дорогого вина, а потом едва не использовал Астахова так, как он обычно пользовал женщин.

Верно, сознание этой глупейшей в жизни ошибки и самого нелепого происшествия, какое только ни случалось с месье Эриком Жодле за весь его богатый событиями жизненный путь, и придавало ему дополнительную толику агрессии, смешанной с тревогой и со злобной досадой на самого себя, на Астахова, висящего вверх ногами, но никак не сподобящегося указать местонахождение искомой ценной вещи. На нетрезвого Осипа, орущего глупейшие песни про Марусю и про спящего у параши марксиста-доходягу.

На весь мир.

Эрик Жодле махнул рукой верзиле, державшему Ваню Астахова, и тот отпустил ноги многострадального россиянина. Начав свое стремительное поступательное движение к полу, Ванин затылок наконец плотно впаялся в пол.

Если бы не толстый ковер, астаховскую голову могла бы постигнуть почти такая же плачевная участь, как затылок покойного Николя Гарпагина. Ваня коротко взвыл, растягиваясь на полу, а отпустивший его на вольный простор верзила крупными шагами вышел вон из гостиной и буквально через несколько секунд вернулся, держа в руке вожделенную белую коробочку с инталией.

При виде ее Жодле подпрыгнул и буквально выхватил коробочку из рук своего подручного.

– На ней стоял кофейник, – сообщил верзила.

Жодле злобно выругался и, подскочив к Астахову, хотел было пнуть его ногой, но не стал этого делать, а ограничился тем, что прошипел:

– Вот урод! Да ты хоть понимаешь, на что ты ставил свой вонючий кофе?

– Н-нет… – пробормотал Ваня.

– И это замечательно. Но ты все-таки не обессудь, мой русский друг и коллега, что мы обезопасим себя от возможных утечек информации. Известно ли вам, господин-госпожа Хлестов, что в предместьях Парижа чрезвычайно часты самопроизвольные возгорания, особенно в старинных домах, где высок процент деревянных построек? Известно ли вам это? Впрочем, ведь вы в Париже третий или четвертый день, так что не успели его узнать. Сегодня гроза, – продолжал Жодле, подходя к окну (Настя и Луи отпрянули). Сильный порыв ветра завил трубой тяжелые занавеси, Жодле отступил и продолжал: – и гроза великолепная. Такие вообще редко бывают в Париже, а если бывают, то всегда несут за собой неисчислимые беды. Мы, парижане, не такие закаленные, как вы, русские.

Иван Саныч, не понимая, к чему клонит Жодле, лупил на него свои серовато-зеленые глазенки. Осип вяло ворочался в кресле и, видимо, уже совсем утратив контроль над собой, бормотал под нос что-то включающее в себя слова «тундра», «вертухай» и «бля».

Жодле сказал еще несколько малозначащих слов, а потом добавил:

– Это хорошо, что господина Гарпагина и его дочери нет дома. Они, кажется, выехали в Париж, в свою квартиру в квартале Дефанс. Хотя нет, та квартира вроде как снята господами из Гамбурга. Значит, он выехал еще куда-то… впрочем, это не имеет значения. По всей видимости, месье Гарпагину неприятно находиться в доме, где убили его слугу и откуда унесли сейф.

– Дык ты ж, поди, и убил, падла хранцузская!.. – прохрипел Осип.

Жодле начисто проигнорировал заявление Моржова; он открыл коробочку и хотел было вынуть диск, в то время как верзила, державший еще недавно ноги Астахова, открывал канистру с бензином и меланхолично разливал ее по углам гостиной и по ковру. Жодле не обращал ни малейшего внимания на действия своего подручного и на то, как пучил глаза Осип, понемногу въезжая в смысл того, что должно вот-вот произойти, как трепыхался по-рыбьи на ковре Иван Саныч, на долю которого тоже перепало немного бензина. Жодле почти вынул диск из бархатистого гнезда, куда он был вложен, как вдруг крикнула ветка, ломаясь под порывом ветра… Жодле вскинул взгляд и встретился глазами с Настей.

– А, черт! – крикнул француз, захлопывая коробочку с диском. – Возьми ее, болван! – повернулся он к амбалу, продолжавшему как ни в чем не бывало разливать бензин. Али, как бы между делом щелкавший «зипповской» зажигалкой, выстрелил взглядом в окно и тут же, бросив ее на туалетный столик, выхватил пистолет.

Рявкнул выстрел, совершенно заглушенный очередным раскатом грома и дежурным пьяным выкриком Осипа, не отрывающего взгляда от канистры с бензином:

– …нас жы-дет… аг-гонь сми-и-иртельный… и фсе-о-о ж бессилен он!..

Настя скатилась с окна, рухнув прямо на клумбу и едва не вывихнув себе ногу, а Луи Толстой, вскинув пистолет, несколько раз беспорядочно выстрелил в Али, Жодле и третьего бандита, но не попал. То есть попасть-то он попал, но не в противников, а в глиняную статуэтку, старинный бюст Мольера, а также в настенный светильник, который не замедлил разлететься вдребезги и осыпать всю гостиную водяными брызгами тонкого тонированного стекла.

Луи спрыгнул на землю и совершенно правильно это сделал, потому что в следующую секунду, и Али, и третий верзила были уже у подоконника и разрядили все обоймы по слоистому, с колышущимися росчерками древесных теней и разрезаемому отблесками молний мраку, в котором за мгновение до того скрылись Луи Толстой и Настя.

– Али, быстро поймай их! – резко приказал Жодле по-французски, – а ты, – повернулся он к верзиле, – займись этими!.. – И он презрительно ткнул пальцем в Осипа и бултыхающегося на полу Ивана Саныча, явно оглушенного психотропным препаратом с нежным наименованием «карлито» и не имеющего собственной воли даже на то, чтобы даже подняться с ковра. – Только безо всякой стрельбы в голову, а то потом экспертиза черт знает что установит!

– Oh, bonne, – коротко ответил тот.

Али легко перемахнул через подоконник и спрыгнул с высоты метра в четыре так же непринужденно и свободно, как если бы это был прыжок со стула. При этом он умудрился приземлиться точнехонько на обе ноги и спружинить кувырком через себя с последующим вскидыванием обеих рук с зажатым в них пистолетом.

Если бы его в этот момент видел Иван Саныч, то он, несомненно, умер бы от ужаса, потому что понял бы, что с ним имеют дело настоящие профессионалы: то, что проделал только что Али, Астахов видел только в американских боевиках, да и то полагал, что это сплошь компьютерные спецэффекты, сдобренные показательным каскадерским трюкачеством.

Луи Толстой, который успел отползти за дерево, видел прыжок Али, благо на пятачок, куда приземлился чеченофранцуз, падала полоса яркого света из гостиной; Луи, быть может, даже успел бы подстрелить прыгуна, если бы не вышеописанный «каскадерский трюк».

Но как против лома нет приема, так и против женской логики у мужчин не находится оружия: на Али, на которого не осмелился напасть вооруженный Луи Толстой, откуда-то сверху, с ветки яблони, свалилась Настя.

Взвизгнув, она вцепилась пальцами в голову оглушенного обломившимся суком Али и начала его мутузить, тыкая лицом в клумбу.

В то же самое время наверху, в гостиной, происходили не менее захватывающие события.

Жодле выскочил из нее и помчался вниз по лестнице, очевидно, не рискуя повторить прыжок Али, особенно если учесть, что портьера вспыхнула, как тополиный пух. Осип, который мутными глазами смотрел на верзилу, разливающего бензин и извлекающего из кармана зажигалку, вдруг уперся пальцами ног в пол и вскинулся что было сил; подлетев вместе с тяжеленным креслом, он со всего размаху напоролся на согбенного амбала, доливающего остатки бензина прямо на Ивана Саныча, и впечатался своим широким мясистым носом прямо в висок француза. Рот Осипа, таким образом, оказался прямо возле уха визави, и Моржов не замедлил впиться в этот хрящеватую ушную раковину своими лопатообразными желтыми зубами.

Знаменитый боксер Майк Тайсон, отведавший на вкус ухо не менее знаменитого Эвандера Холифилда, от зависти оросил бы ринг пересоленной бойцовской слезой, видь он этот великолепный маневр прикрученного к креслу Осипа. Любой судья немедленно засчитал бы нокаут несчастному французу, который почувствовал, каково было Чебурашке, когда к тому приходил ночевать пьяный крокодил Гена. А почувствовав, взвыл от боли во всю свою вольную парижскую глотку и попытался было отодрать от себя Моржова вместе с креслом.

Но тот не уступал и повис на ухе всей тяжестью своего дородного тела плюс вес упомянутой мебели.

Неудивительно, что ни француз, ни его несчастное ухо долго не выдержали. От дикой боли амбал разжал пальцы, и уже зажженная «Zippo» упала прямо на ковер, насквозь пропитанный бензином.

Пламя поднялось стеной. Встало в воздухе, как какая-то диковинная оранжевая поросль, стремительно заглушающая все остальные растения: коренастые пеньки столов и тумб, лианы занавесок и портьер, росток торшера и зеленоватый мох стареньких, немного выцветших, в полосочку, обоев. Огонь мгновенно охватил и француза, схватившегося за изуродованное ухо, и Осипа Моржова, и Ваню Астахова, который некоторое время с дурацким видом смотрел поверх пламени, верно, не чувствуя боли, а потом подпрыгнул на месте и крутанулся, как юла…

– Ко мне!.. – прохрипел Осип. Кресло упало на бок, и Осип только дрыгал повисшими в воздухе ногами, пытаясь освободиться. Огонь уже ожесточенно глодал веревки, которыми он был прикручен к креслу, но он вгрызался и в руки, обугливал одежду, рвал кожу болью. – Ко мне, Ванька! Пе-ре-режь!! Перережь веревку, вон ножницы на столе!!

Ваня прыгал на месте, стараясь сбить огонь со своих новых кожаных штанов приятного сиреневого цвета.

Впрочем, брюки уже не были сиреневыми, покрывшись пятнами, обуглившись и прожегшись в нескольких местах. Услышав крики Осипа, он мутно посмотрел на него, как будто не видел, и только повторный вопль Моржова, сдобренный щедрым черноземным пластом мата и утроенный болью, заставил его очнуться. Иван Саныч подскочил на месте, как горный козел, и, одним движением подхватив искомые ножницы, перерезал веревки и освободил Осипа.

Воя, тот вывалился из перевернутого кресла и, пытаясь сбить обожженными ладонями пламя с дымящегося и зияющего черными дырами замечательного оранжевого, совсем нового пиджака и столь же новых, столь же траченных огнем брюк, сделал несколько шагов…

…и навернулся через француза, который уже превратился в пылающий факел и уже не мог и надеяться сбить с себя пламя. Осип выкрикнул жуткое ругательство и попытался подняться и проползти к окну, через которое врывался ветер. Ветер еще больше разжигал пламя.

Осип схватился за что-то рукой и тут же дико заорал, потому что ему показалось, что ему выжгли на коже тавро раскаленным клеймом. Как меченому скоту.

Просто-напросто Моржов схватился рукой за раскалившуюся металлическую ручку окна.

Осип попытался подняться, но в этот момент увидел в метре от себя искаженную мукой и почему-то мокрую мордочку Ивана Саныча. От слез, подумал Осип, а слезами горю не по-мо-же… горю, горю…

– Горю-ю-ю!! Гори-и-им! – заорал Осип, чувствуя, что он попал в ад и черти уже тянут раскаленными крючьями кожу с него…

Конец.

Сорвалась с потолка люстра, а вслед за ней с ужасным грохотом обрушился и сам потолок, но за секунду до этого пол под ногами Ивана Саныча и Моржова, проеденный огнем, гаркнул что-то уничтожительное и разверз половицы.

Черная пустота под ногами взяла горе-«следователей Генпрокуратуры» и, кажется, не собиралась уже отдавать никому. Никому.

* * *

Настя подняла глаза и увидела, что из всех окон гостиной, где находились Осип и Иван Саныч, вырывается огонь. Над ее головой дернул ветер, посыпались снопы искр, что-то ужасно завыло и задергалось в ветвях, словно кто-то неизмеримо большой спустился с неба, чтобы пропеть отходную молитву над погибшими такой жуткой смертью Осипу Моржову и Ивану Александровичу Астахову.

…Али, которого она еще недавно била руками и ногами, давно справился с досадным недоразумением в лице русской девушки… Он стоял над ней и держал за волосы, глубоко запустив пальцы в ее короткие пряди. Настя, скорчившись, лежала на земле и смотрела, как воет и бьется пламя, стремительно пожирающее то, что еще недавно именовалось домом Степана Семеновича Гарпагина в парижском предместье Сен-Дени.

– За что? За что? – пробормотала она и попыталась было вырваться, но попытка эта была слишком слабой и анемичной, а пальцы Али – слишком сильными.

Сбоку подошел Жодле в сопровождении двух мужчин в банально черном.

– Все закончено, – сказал он Али, – Рекамье погиб вместе с теми двумя болванами.

– Болванами ли? – отозвался Али. – Сначала ты думал, что они туристы, а этот, субтильный – вообще баба. Потом ты понял свою ошибку, но было поздно. Ты получил информацию, что они из российской Генеральной прокуратуры. Решил с ними поосторожничать. А потом новый поворот: тебе сообщили, что все это туфта, и никакие они не следователи. Тогда ты их крутанул по полной. Не слишком ли много перемен мнений? Не выйдет ли это боком?

– Теперь не выйдет, – хмуро ответил Эрик Жодле. – Все кончено, я же сказал. А Рекамье жаль. Жаль. Но некогда ныть. Главное – мы забрали диск. Что не застали Гарпагина – черт бы с ним. Ладно… парня и эту девку – в машину. Скоро тут будут пожарные. А у меня нет времени объясняться с ними, Али. Ну, поехали.

Липким ужасом обдали Настю эти слова бандита, или кто он там был. Она снова попыталась оттолкнуть Али, на этот раз гораздо эффективнее, но тут ее перехватили двое пришедших с Жодле мужчин в черном и, легко сломав ее женское сопротивление, потащили к машине, уже знакомому ей темно-серому микроавтобусу «Мерседес». На тонированную эмаль его покрытия ложились алые отблески зарева, воющего и шипящего под усилившимся дождем.

Громыхнуло. Гроза тщилась достать до нее, Насти Дьяковой, извилистыми щупальцами молний, бросалась в уши многими тоннами низкого, утробного рычания. Настю впихнули в теплый и темный салон, и она, не устояв на ногах, ткнулась лицом во что-то теплое и мокрое.

Кровь.

Перед ней, тяжело дыша, лежал Луи Толстой и вытирал с разбитого лица то ли краску, то ли потекшую пенку для волос, то ли черные слезы. Нет, опять же кровь.

Настя хотела было сказать что-нибудь злое, но только ткнулась носом в его плечо и тихо заплакала.

Микроавтобус тронулся и пошел. По стеклам, извилистые, как судьба, загнанно змеились струи ночного дождя в Сен-Дени.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «СУДЬБА СТУЧИТСЯ В ДВЕРЬ»

…Над головой низко плавало что-то черное, пропахшее безнадежно сожженной жареной картошкой с мясом и приправами. Вспомнилось, как давным-давно, в детстве, он пытался первый раз приготовить это блюдо к приходу матери с работы, но то ли не уследил за шипящей на плите сковородой, то ли просто забыл о ней. И, придя из детской, обнаружил столб бьющего в потолок черного дыма, спертую гарь и на потолке – угольно-черное пятно.

Кто-то не уследил и сейчас. Кто-то поставил картошку с мясом и забыл о ней. И, кажется, это мясо живое и еще не срезанное с костей, если в нем, мясе, так ворочается перегорающая боль.

Иван Саныч открыл глаза. Сначала он ничего не понял. Было темно, как в преисподней. Осип давно обещал ему преисподнюю, если он будет так злоупотреблять алкоголем. Вот, кажется, предсказание месье Моржова и сбылось.

– Хыррр… и чаво это ангелы поют такими злыми голосами?… – выговорил Иван Саныч и поразился слабости своего голоса. Цитирование Высоцкого, это дело, конечно, хорошее, но в хорошей компании и под добрую выпивку и закуску, а не наедине с паленой тьмой и несварением мыслей в собственной голове.

Астахов медленно поднял голову и с трудом различил, что он лежит на каменном полу, черном от копоти. На спине и в ногах его было набросано несколько почерневших досок, а в спину больно давил какой-то массивный обломок, похожий на канделябр.

Это надо же так напиться, подумал Иван Александрович. Хотя нет… вроде вчера ничего особенно и не пили. А в чем же дело?

Иван Саныч попытался встать и тут же так ударился обо что-то головой, что у него потемнело бы в глазах, если бы был какой-то резерв для еще большего потемнения. А так – Иван Саныч и без того слабо различал предметы и чувствовал самого себя в окружающем пространстве.

С пространством же тоже были явные проблемы. Прямо над головой Ивана в невообразимом смешении линий громоздилось что-то изломанное и давяще-массивное. Астахов не сразу понял, что это балки, поддерживающие потолок, то есть пол помещения над Иваном Санычем. На эти балки – толстенные брусья, обглоданные подозрительной чернотой и кое-где еще сохранившие ущербно-кариесные межбалочные крепления, – на эти балки навалилась невообразимая масса хлама, все еще дымящегося и невыносимо воняющего гарью. Если бы балки не выдержали, то Иван Саныч, вне всякого сомнения, был бы раздавлен грудами обломков, как клоп.

Но балки держали.

Иван Саныч, уже не рискуя разгибаться, пополз по полу и тут же наткнулся:

а) на Осипа, придавленного каким-то обгорелым металлическим каркасом и раскинувшего руки крестом так, что его можно было принять за умерщвленного христианского мученика, если бы не оглушительный храп «убиенного»;

б) на бутылку вина, сиротливо просовывающую из ящика свое горлышко и словно напрашивающуюся на немедленное потребление ее содержимого.

Иван Саныч незамедлительно отбил горлышко бутылки и обнаружил там превосходный портвейн – не то скомпрометированное бормотухами типа «777», «72» или «Розовый портвейн» дешевое пойло, философски потребляемое в российских подъездах и на лавочках занюханных парков, а настоящий portwein. Превкусное крепленое виноградное вино, ценимое французскими гурманами выше многих других вин.

Впрочем, Ивану Санычу не было дела до парижских гурманов и их алкогольных пристрастий. У него был утренний нервный стресс, и стресс нужно было залить. И не квасом или кефиром с ряженкой.

Он выпил добрую половину бутылки, потом поразмыслил и, ткнул Осипа в бок, буркнул:

– Эй, Моржов! Подъем. Приехали, как говорится.

Моржов открыл глаза, потом разинул рот и зевнул, клацнув металлическими пломбами и коронками. Потом попытался подняться, но точно так же, как Иван Саныч двумя минутами раньше, стукнулся о какую-то свисающую с балки дубину и выругался. Спросил:

– И чаво? Где енто мы? В вытрезвителе?

– В Париже, – с явной претензией на иронию отозвался Иван Саныч. – А вот точнее – я и сам не знаю. У меня такое ощущение, что мы, Осип, это самое… провалились.

– Чаво?

– Не чаво, а куда. В ад. То есть в преисподнюю. Да ты не сопи. На-ка лучше выпей. А то всухую тут и свихнуться недолго.

Осип, не заставив себя долго ждать, мигом переправил остатки портвейна в свою глотку, крякнул, засопел, а потом проговорил уже жизнеспособнее:

– Дык это мы не в аду.

– Да ну? – показательно поразился Астахов.

– Енто мы в подвале. У ентого… у Стяпана Семеныча. Тольки сдается мне, Саныч, что дом-от сгорел. Ну да… припоминаю. Ой, е-о-о-о!! – Осип скроил такую рожу, что если бы темнота не скрыла ее от Ивана, то последний в свойственной ему манере незамедлительно посоветовал бы Моржову сниматься в фильмах ужасов без грима. – Вспомнил! Вспомнил, чаво вчерась с нами было-от! А то я было подумал: попритчилось. Ан нет!

Иван Саныч пошевелил последней не забившейся копотью извилиной мозга. В голове, как в грязном мазутном котле, начинало медленно закипать какое-то мутное и еще не совсем определившееся в красках воспоминание.

– А что было, Осип? Я-то подумал, что мы просто вот так нажрались.

– Да лучше бы нажралися! А то вон оно как – тебе какую-то гадость вкололи, и ты им такую чушь нес, наговаривал на себя и на меня, что подумал я: с катушек съехал Ванюша, понеслася в рай душа. А потом, верно, мозгу тебе скосорезило, так что не помнишь ты ничаво.

– Немного… немного припоминаю.

– Вот то-то и оно, что немного! Я вообще не понимаю ничаво. Как мы отделалися, непонятно. Наверно, пол прогорел и мы в подвал провалилися. Ну да. А то сгорели бы, и щас черти нас бы на бифштексы дожаривали.

– Ну ты скажешь, Осип, – поморщился Астахов. – Бифштексы…

– А чаво ж? Ентот Жодле со своим Али любому черту сто очков вперед даст! Вот ведь какие уроды: и Кольку Гарпагина угробили, и Семенычев дом подпалили. Скажи ж, а? Кабы Стяпан Семеныч, дядя твой, не удавился, кады дом увидит и уголья, которы от него остались. Поди, нам же и скажет, что пожгли дом-от. А чаво ж? Ведь и скажет, с него станетси. Дескать, напилися и пожгли.

– Вылезать отсюда надо, – сказал Астахов. – Муторно мне тут, Осип. Душно.

– Вылезать? Вылезать – оно, конечно, дело хорошее, да тольки-от завалило нас. Если всю эту халабуду, что над нами значится, поворошить, то она прямо нам на головы и повалисси. И ничаво.

– И ничаво! – передразнил его Иван Саныч, сознавая, что Осип, верно, все-таки прав. К сожалению.

Он уселся в позе лотоса и начал раскачиваться взад-вперед, словно таким образом активируя пробуксовывающий мыслительный процесс в закопченных пожаром извилинах. А Осип тем временем разглагольствовал следующим замечательным и оптимистическим образом:

– Я вообще не понимаю, Саныч, каким таким манером нас не изжарило, как куриц в духовке? Жарынь тут, поди, жуткая была, когда палило. А ить все потухло, а мы, поди ж, живы. Значить, не такое тухлое наше дело.

– Выход, – пробормотал Иван Саныч, – нужно найти выход из этого дурацкого положения. Выход…

– Выход? – переспросил Моржов. – А поди ж ты! Выход завалило. Хотя погоди… есть второй выход.

– Что такое?

– А выход… помнишь, мы с тобой за винищем сюды лазали! А? Полы разобрали в моей спаленке? Ну?

– А ведь точно! – выговорил Иван. – Есть такое дело! Спальня-то твоя в другом крыле дома, может, она и не так выгорела! Ведь дождь, кажется, шел.

– Проливной, – подтвердил Осип. – Может, огонь по всему дому и не занялся. Надо попробовать.

– А тут еще есть бутылки, – сказал Ваня, – вот я нащупал… а?

– Выберемся – выпьем, – коротко и решительно отозвался Осип, и его голос прозвучал глухо и мрачно. – Тем более мы находимся неподалеку от того места, где убили Жака.

Иван Саныч невольно содрогнулся и на немедленном продолжении банкета больше не настаивал. Но тем не менее вынул из ящика две бутылки, еще одну захватил Осип и сунул во внутренний карман своего многострадального пиджака.

Они долго пробирались меж завалов обгоревших досок, осторожно, чтобы не обрушить на свои головы гору хлама, способную стать их могильным холмом, разгребали, раздвигали, разгибали, подлезали, порой проявляя чудеса гибкости и физической силы. Чудеса, обусловленные только экстремальностью ситуации., в которую они попали.

Вот уж где воистину «русский экстрим», а вовсе не в клубе «Селект»…

В конце концов они были вознаграждены: пролом, через который они проносили незаконно взятое вино и который, между прочим, не был обнаружен комиссаром Ружем, осматривавшим подвал после убийства тут Жака Дюгарри, поваро-шофера Степана Семеновича Гарпагина.

Осип оказался почти прав: его спальня не только не выгорела, но и практически не была затронута пожаром, если не считать удушливой спертой гари, стойко удерживавшейся в закупоренной комнате.

Не включая света (если электричество вообще было, касательно чего имелись большие сомнения), Моржов тут же поспешно открыл окна.

Судя по всему, близилось утро. Гроза недавно кончилась, успокоившийся воздух подернулся превосходной сероватой дымкой. Из сада ползли запахи мокрой травы, и Осип несколько раз с наслаждением вдохнул полной грудью благодатный этот воздух.

Тем временем Иван Саныч проник в собственную спальню и начал переодеваться. Застав его за этим занятием, Осип приказал ему не дурить и ничего в комнате не трогать.

– Чего это? – недовольно спросил Астахов.

– А ничаво! Ентот Жодле, поди, думает, что мы мертвые. И пусть думает. А мы до него тем вернее доберемся, чем вернее он нам мертвяками считать будет.

И Осип хитро подмигнул, раскупоривая бутылку портвейна. Выпили. Иван Саныч подошел к музыкальному центру и включил его в сеть. Центр не работал. Осип подозрительно смотрел за манипуляциями Ивана Саныча, а потом спросил:

– Ты чаво?

– А электричества нет. Я хотел свой диск достать, который купил тут. Забрать. А он без электричества не открывается, центр этот.

– Какой диск-от?

– Бетховен. «Апассионата» и все такое. Я вообще классику уважаю, – сообщил Иван Саныч. – Не то что ты, Осип. Ты ничего вообще не знаешь, кроме своего вот этого: «Маррруся в ен-ституте Сикли-фасов-сковвва!..» – довольно удачно копируя Моржова, пропел Иванушка.

Осип махнул рукой, а Астахов, поманипулировав с центром, наконец достал диск и, повертев его в руках, недоуменно произнес:

– Так это не Бетховен.

– А что? – равнодушно спросил Осип. – «Мотор колесы крутить»?

Астахов растерянно пожал плечами. Мини-диск, который он держал в руках, не имел никакого отношения к творчеству великого немецкого композитора, столь чтимого нашим актером-недоучкой. Но тем не менее Иван Александрович смутно сознавал, что этот мини-диск оказывается в его руках не впервые…

* * *

Эрик Жодле вставил поставил мини-диск в компьютер и, пробежав пальцами по клавиатуре, откинулся на спинку своего чудесного эргономичного стула, на коем приличествует покоиться заду каждого уважающего себя юзера. Монитор показывал что-то странное.

На лице Жодле промелькнуло плохо скрываемое тревожное недоумение.

– Что за черт?

Али перегнулся через его плечо и спросил:

– Что?

– Ничего не понимаю, – отозвался тот. – Или я снова ошибался?

– В отношении чего? – даже не потрудившись скрыть иронии, отозвался Али.

– Да погоди ты… Пассворд тут сменен, что ли? А кто, в таком случае, менял?

– Да уж, верно, не те ребята, которых ты самонадеянно называл болванами, Эрик, – ответил Али.

Жодле не отвечал: низко склонившись над клавиатурой и сощурив глаза, хотя у него было прекрасное зрение, он старательно работал на «клаве», тщательно удостоверяясь в верности нажатия каждой клавиши. На его лбу проступил пот, как будто на каждое легкое движение пальцем у него уходило колоссальное количество физической энергии.

Али, с трудом смиряя тревогу и растущее нехорошее предчувствие, смотрел на широкую спину напарника и поглаживал только что выбритый подбородок, терпко пахнущий ароматным гелем после бритья.

Наконец Жодле вторично откинулся на спинку стула, и тут же из маленьких колонок, подсоединенных к компьютеру, упруго громыхнуло: ту-ду-ду… ду! Ту-ду-ду… ду-у-у!

– Эт-та что такое? – спросил Али.

Жодле закрыл лицо руками, а потом с силой ударил по клавиатуре так, что она треснула, а несколько клавиш вмялись и заклинились.

Звуки оборвались.

– Что, Эрик?!

– Эрик… Эрик… – пробормотал Жодле. – Что теперь Эрик? – вдруг злобно заорал он. – Эрик теперь ничего!.. Вот тебе и ту-ду-ду-ду!

– А что это?

– Это называется «Судьба стучится в дверь», болван ты кавказский, – холодно ответил Жодле. – Бетховен. Людвиг ван Бетховен!! Как нарочно! – снова заорал он и, резко встав, отшвырнул стул в угол комнаты. – Как нарочно!!

Али некоторое время помолчал, а потом спросил:

– Значит… значит, это не тот диск?

– Это значит, что все мы, – начал Жодле, а потом сделал короткую паузу и перешел на русский язык, – это значит, что все мы в глубокой жопе. Я не проверил, что было в футляре, когда Рекамье принес его с кухни. Не успел. Начался кавардак из-за этой девчонки, и я не успел проверить. Не углядел. Черррт!! Наверно, этот хлюст, который сначала рядился под бабу, потом под педераста, как-то заменил… хотя вряд ли, под «карлито» он не мог не рассказать все как есть. Вот бльядство, как говорят русские!

– А гдэ же тепер настоящий диск? – осторожно спросил Али.

– Где-где – сгорел диск! Вместе с этими русскими и домом Гарпагина.

– Так, быть может, дом сгорел не полностью, – предположил Али. – Если в футляре оказался музыкалный диск, то где, по-твоему, может быть настоящий?

Жодле пожал плечами:

– Так мы же осматривали центр!

– А у него в комнате есть второй аппарат. Он же сам говорил, а потом сбился на разговоры о кухне и подставке для кофе, – сказал Али.

По лицу Жодле проскрежетала всполошенная гримаса удивления, а потом он отшвырнул пинком ноги стул, валявшийся перед дверью, и бросился вон из комнаты, быстро проговорив через плечо:

– Туда!! Скорее! Пока не рассвело!

…Рассветало. В сероватом воздухе перетекала бодрящая свежесть, когда Иван Саныч и Осип вылезли из окна астаховской спальни и решительными шагами направились через сад к калитке в ограде.

Они решили не оставаться в печальном погорельном доме, который выгорел более чем наполовину и теперь походил на развалину запущенного кариесного зуба, от которого мало-мальски уцелела одна-единственная стенка. Этой стенкой было то крыло дома, где находились гостевые спальни, в которых три дня жили Осип, Настя и Иван Саныч.

На двоих у Моржова и Астахова было сейчас сто пятьдесят долларов, около пятидесяти франков и какая-то мелочь в ненужных в Сен-Дени рублях. Хорошо еще, что не сгорели документы, хранившиеся в спальне Ивана Саныча: уцелел и паспорт на имя Новоженова Иосифа Михайловича, и паспорт на имя Хлестовой Жанны Николаевны.

Идти было некуда. Гарпагин с дочерью ночевал где-то в Париже, и найти его в огромном городе возможным не представлялось. Ждать же, пока хозяин дома приедет на пепелище, было опасно: вместо него могла приехать и полиция, которой Осип и Астахов опасались, и, что еще хуже, Жодле с Али. Ведь они, верно, уже установили, что в футляре оказался вовсе не тот диск.

Они вышли на дорогу. По тротуару шла какая-то толстая француженка с чудовищного вида бультерьером, при виде «погорельцев» поспешно свернувшая на другую сторону улицы.

– Куда пойдем? – мутно спросил Иван Саныч. – Жрать охота и вздремнуть. И вообще, у меня такое самочувствие, как будто меня мутузили резиновыми дубинами в мусарне.

– Хуже, – обнадеживающе сказал Осип. – А хранцузское пойло-от кончилося?

– Кончилося, – горестно подтвердил Ваня. – Все кончилось. А вот геморрои, кажется, только начинаются. Приехали, бля, в Париж, называется! Да если б я знал, что вот такая каша заварится, я бы, ежкин кот, и не сел в такси от Шарля де Голля до Гарпагина, а вот дождался бы в аэропорту рейса Париж – Магадан и…

– Думаешь, бывает такой рейс? – скептически оформил свое сомнение Осип.

– Я бы то такси завернул… – продолжал бушевать Астахов, прислонившись спиной к свежеокрашенному забору, а потом вдруг осекся на полуслове и, уставившись на Осипа округлившимся глазами, четко проговорил:

– Так-сист. А что? Таксист.

– Ты чаво? – тревожно поинтересовался Осип, на мгновение усомнившись в душевном здоровье Астахова. – Ты чаво енто, Саныч?

– Я вспомнил про таксиста, который нас подвозил до дяди. Профессор который. У него голос как несмазанная телега. Он нам еще рассказывал про стадион Стад де Франс, а потом сказал, что если что – заходите. Он живет на соседней улице в доме с желтым забором.

– Да там, можа, все заборы желтые, – хмуро проговорил Осип.

– Если он так сказал, значит, не все. Соседняя улица, он сказал… да тут вообще-то все улицы соседние! Гм… а, вспомнил!

– Чаво?

– Он говорил, что его дом возле старой часовни.

– Часовни? Ось воно як… да вон она торчит, как ента. Котора… в-в-в… Пизданская башня.

– Пизанская, – скривившись, исправил Астахов. – Знаток архитектуры.

Осип вдруг застыл и прислушался.

– Кто едет сюда, – наконец сказал он. – Оттуда.

– Да мало ли кто? – сказал Иван. – Пойдем к часовне. «Едет!» – скептически хмыкнул он. – Обжегшись на молоке, на воду дуют.

– Наше молоко давно подгорело, – пробурчал Осип и, в последний раз многозначительно оглянувшись на сгоревший дом Гарпагина, зашагал за Иваном Санычем, насмешливо буравя взглядом его перепачканную, в том числе в краске, спину. Они свернули в проулок. И правильно сделали, потому что буквально через несколько секунд к дому Гарпагина подъехал джип с Жодле и Али…

* * *

Таксиста долго искать не потребовалось: он стоял у металлической ограды, действительно окрашенной в ядовито-желтый цвет, и прикреплял к ней табличку за номером 18. Верно, это был номер его дома.

– Все знаю, – сказал он, не оборачиваясь, словно видел подходящих к нему Осипа и Ивана Саныча спиной. – Все знаю. Сам подвозил этого Луи и с ним вашу девушку, Настю, до дома Гарпагина.

– Так вы все знаете? – изумленно воскликнул Иван Саныч. – И вы не вызвали полицию… этого… комиссара Ружа не вызвали?!

– Зачем? – пожал тот плечами. – Вы, видно, думаете, что в этом был бы толк?

Астахов поерошил волосы, сбитый с толку хладнокровием и уверенностью необычного сен-денийского таксиста, в прошлом российского профессора и доктора наук. Тот обернулся и некоторое время критическим взглядом рассматривал Ивана Саныча и осипа, а потом сказал:

– Я не думал, что вам так повезет. Но вы молодцы. Выбрались. Ладно, что тут на ветру стоять. Пойдем в дом. Вы, верно, есть хотите?

– Есть? Ишшо как, – отозвался Осип, который никогда, ни при каких раскладах не утрачивал своего богатырского аппетита.

– Я вам помогу, – сказал таксист, когда Иван Саныч и Осип с пугающей быстротой, чавкая и утираясь, уписывали неслыханно ранний для них завтрак (обычно завтраки были совмещены с опохмелкой и потому проходили ближе к обеденному времени). – Я, конечно, сам мало что знаю, но тем не менее чем богаты, тем и рады, как говорят у нас в России. Не то что тут, в Европе.

– Угум, – жуя, отозвался Иван Саныч, давая понять, что внимательно слушает; Осип же не сподобился и на такой знак внимания. Однако Ансельм не стал форсировать ситуацию: он подождал, пока Осип и Ваня напихаются завтраком и выльют в свои глотки все столовое вино, и только потом затеял разговор по существу.

– Вот вы говорили о полиции, молодой человек, – сказал он, обращаясь к Ивану Александровичу, – да-да, все-таки молодой человек, хотя девушку вы изображаете очень даже прилично.

– Я – актер, – заявил сытый Астахов.

– Это заметно. Причем заметно даже в тех ситуациях, где комедиантствовать не обязательно. Да вы не делайте, не делайте обиженной рожи лица, молодой человек… как вас зовут-то – Иван, да?

– Иван.

– Вот вы, Иван, говорили о полиции. А знаете, что было бы, явись на место ваших ночных приключений полиция? Не представляете?

– Арестовали бы… – угрюмо сказал Астахов, впрочем, не уточняя, кого именно подвергли бы неприятной процедуре ареста.

– Ничего подобного! Никого не арестовали бы. Никого, заметьте – даже вас. Просто извинились бы перед Жодле, расшаркались, милейший комиссар Руж, если бы приехал он, угодливо сообщил месье Жодле рецептик пикантного филе или состав модного коктейля – и все.

– Так хто же енто – той Жодле? – прохрипел Моржов.

– А вы сами не догадываетесь, товарищи? Отбросьте все ненужные варианты – и останется один, и он-то и будет истиной.

– Значит, он не бандит, – выговорил Иван Саныч, – потому что… нет, не бандит. И не террорист, хотя этот Али в террорист бы в самый раз подошел. Значит, кто-то… типа нашего ФСБ, что ли?

– В точку. Я тоже удивлялся, когда узнал, что Жодле и Али, такие темные личности, работают в одном из особых отделов французских спецслужб. Что-то вроде даже не КГБ… то есть ФСБ, а – ГРУ. Разведовательного управления. Занимаются как раз террористами, технологиями, тайными разработками в области вооружений и F-топлива… в общем, как один мой знакомый предпочитает все на букву «К»: канкан, кокаин, казино, – так Жодле и Али питают слабость к букве «Т»: терроризм, технологии, тайны. Кстати, насчет терроризма: у Али, можно сказать, врожденная тяга к этому словечку и ко всему, что с ним связано, потому как его фамилия, хоть он и гражданин Франции, – Магомадов. Али Асланбекович Магомадов.

– Чеченец? – хмуро буркнул Осип.

– Да.

– Так я и думал…

Ваня трепыхнулся:

– Да ну? Они? Отдел французской разведки. Так, значит, вот в чем дело? А я-то подумал, что они просто бандиты. И все грехи на них списал: и убийство Жака, и кража сейфа… вы, верно, из информационных сообщений знаете?…

– Да.

– …и взрыв мобильника, – продолжал пафосно перечислять Иван Саныч, и еще все за год вперед.

– Кстати, о грехах на год вперед, – сдержанно произнес Ансельм, – известно ли вам, что сегодня ночью в «Селекте» убит Николя Гарпагин?

Осип и Иван Саныч вздрогнули и переглянулись:

– Н-нет…

– Так вот, он убит точно таким же точечным направленным взрывом, как в инциденте с мобильным телефоном Жака Дюгарри, – скупо сообщил Ансельм.

– Откуда вам это известно?

– Из ночных криминальных выпусков, разумеется. У меня бессонница, – пояснил Ансельм, – да особенно и не заснешь, когда знаешь, что через улицу творится такое… – Он явно имел в виду перестрелку и пожар в доме Степана Семеновича Гарпагина, – хотя справедливости ради надо заметить, что ничего слышно не было. Гроза, гроза все перекрыла и заглушила.

– А вы говорили, что подвозили до дома Гарпагина Настю и какого там еще хмыря, – проговорил Иван Саныч. – Когда это было?

Ансельм коротко рассказал. Осип и Иван Саныч слушали молча, мрачно подперев при этом подбородки. Потом Астахов спросил:

– Вы думаете, что Настя и вот этот Луи – у людей Жодле, так?

– Наверно, – отозвался Ансельм, – наверно.

– А откуда вы знаете, что этот Жодле и его Али – из спецслужб? – вдруг подозрительно спросил Астахов. – Вы же простой таксист. Может, вы тоже…

– Нет, – ответил Ансельм, – не тоже. Я таксист, в самом деле – таксист. Просто этого Жодле я знаю давно. Еще отца его знал. Он спецслужбист в третьем поколении. Если не верите, не надо. А верить мне я вас и не заставляю. Я просто хочу указать вам, что не доверять мне – не в ваших же собственных интересах.

– Вот чаво, – сказал Осип, – говорим-говорим, а до сих пор толком не знакомы. Меня зовут Осип. Это – Ваня, вы уже знаете. Он у нас и под мальчика, и под девочку, и на все руки от скуки. А тебя как, прохвессор?…

– Ансельм.

– Ансельм? – удивился Осип, в точности, как несколько часов тому назад удивлялась Настя Дьякова. – Ты ж русский, а имя какое-то не тово… хранцузское.

– Я же не спрашиваю ваше точное ФИО по паспорту, – ответил тот, – каждого человека можно называть так, как ему нравится. Мне нравится, когда меня называют Ансельм. Вот и все.

Осип Моржов, паспорту фиктивный Новоженов И.М., и Ваня Астахов, и вовсе обозванный в официальном документе Хлестовой Ж.Н., поспешили согласиться с исчерпывающей аргументацией собеседника. Однако Осип до конца не угомонился:

– Ну хорошо, пусть будет ентот… Ансель. Но ты ж, прохвессор Ансель, от русского папаши родилси. Как твово родителя величали?

– Яков.

– Гм… от русского папаши… Стало быть, ты выходишь етакий Ансель Яклич?

– Что-то вроде того, – не мог не улыбнуться Ансельм.

– Ну, Яклич, знакомство надо вспрыснуть, – сказал Осип, – тем более что у меня тово… нервный стряс… встрес…

– Стресс, наверно, – подсказал Иван Саныч.

– Во-во, встресс. Так стреснуло мне по башке, что до сих пор шестеренки в мозгах не подгонютси одна под другову. Можа, у тебя, Яклич, есть чем смазать? – хитро подмигнул Осип. – А?

Ансельм молча открыл холодильник и вынул оттуда бутылку водки.

– А, и «беленькая» в Париже есть? – обрадовался Моржов.

– В Париже все есть. – Ансельм взглянул на часы, показывавшие без пятнадцати пять утра, и произнес: – Никогда в жизни во Франции не пил водку в такую рань. Вот, помнится, в России мы на рыбалке с четырех утра заряжали. А к половине шестого море по колено казалось.

– М-море?

– Ага. Черное, Азовское, Белое, Охотское, Балтийское. Я ведь много по стране наездился. И по миру. Пока вот не пошел по миру, – скаламбурил Ансельм, разливая водку по стопкам и доставая фигурную банку с красивой лубочной этикеткой «Russkij ogurtchiki».

– Ого, закусон мировой! – сказал Осип. – Только они что-то не того… как ненастоящие, огурчики-то.

– Самые крутые огурцы Парижа, – отрекомендовал Ансельм, – мне подарили, у самого бы денег не хватило купить. Огурчики из магазина «Фошон». Там толкают экологически чистые деликатесы и прочую дребедень для снобов и повернутых на здоровом образе жизни. Для дамочек с Фобур Сент-Оноре, америкосов, жирных мюнхенских бюргеров и прочих недоразумений природы.

Выпили, закусили «снобистскими» огурчиками. Ничего. Осип покрутил головой, как будто впервые увидев стены и потолок Ансельмова дома, а потом проговорил:

– Ты вот что, Яклич. Ты ж у нас технический прохвессор. У тебя компутер есть?

– Есть.

Осип посмотрел на Ваню, и тот, вынув из кармана завернутый в бумажку, чтобы не поцарапался, диск, сказал:

– Мне кажется, что нас чуть не убили из-за него. Хотелось бы посмотреть, что там такое.

– И из-за этого по вам стреляли в аэропорту? – поинтересовался Ансельм.

– Ага.

– Где ж ты этот диск взял?

Астахов пустился в россказни, на протяжении которых Ансельм несколько раз давился смехом, водкой и эксклюзивными огурчиками, а один раз – когда Иван Саныч красочно, не щадя себя, описал, как Жодле упал в унитаз, – едва не свалился со стула от хохота, начисто отбросив свою природную сдержанность.

– Ну что ж, посмотрим, что там такое, – сказал Ансельм, когда Астахов закончил свой рассказ, а Осип разлил по стопкам остатки водки, – должно быть, что-то интересное, раз Жодле с Али Магомадовым так дергались из-за этого.

– Вали, запускай машинку, не тяни, Яклич! – проговорил Осип, толкая Ансельма под локоть. – Оратор!

– Да не так все сразу, – отозвался Ансельм, – тут надо хакать пассворды защиты… я в компах не очень, это если сравнивать со специалистами… может, ничего и не получится. М-м-м… да-а-а.

– Чаво такое? – тревожно влез Моржов.

– Тут работы на несколько часов. Информация защищена, и чтобы до нее добраться, нужно посидеть за компом.

– Но ты вообще в ентом во всем волокешь? – спросил Осип. – Ведь ты ж дохтор технических наук!

– Все это так, но я доктор технических наук старой формации, – покачал головой Ансельм. – А наука сильно двинулась вперед, пока я вот тут шоферствую в Сен-Дени. Ладно, ребята… – он отвернулся от монитора и посмотрел на Ваню Астахова, – это я так сразу решить не могу, но я могу другое.

– Что?

– Я могу дать вам телефон Гарпагина в Париже. То есть телефон той парижской квартиры, где он, как я думаю, сейчас находится.

– А ты что, с ним хорошо знаком, Ансель Яклич? – поинтересовался Осип.

– Он в свое время даже свою дочку хотел за меня замуж выдать. Она у него затворница, из дома не высовывается, не как вся нынешняя молодежь, которая из «Селекта» и из тому подобных местечек, которых в Сен-Дени… а уж сколько в Париже, о Господи!.. полно.

– Дочку хотел выдать? Енто Лизку, что ль?

– У него есть другие дочери? – иронично отозвался Ансельм, а потом протянул Астахову трубку и произнес:

– Звони дяде. Номер сейчас говорю.

– А что я ему скажу? – растерянно проговорил Иван Саныч.

– А тебе что, нечего сказать? По-моему, интересных сообщений более чем достаточно.

– Звони, Саныч, – одобрил и Осип. – Степан Семеныч нам в самом деле может пригодиться.

– Денег ты у него, наверно, просить рассчитываешь? – желчно съязвил Иван Саныч, но номер, продиктованный Ансельмом, все же набрал и приложил трубку к уху, взволнованно ловя следующие один за другим гудки.

На пятом гудке трубку сняли.

– Я слушаю, – прозвучал глухой голос, говорящий, разумеется, по-французски.

– Дядя Степан, это я, – выговорил Иван Саныч, впрочем, еще не уразумев до конца, с Гарпагиным ли он соединился. – Говорите по-русски, а то я не понимаю!

В трубке поселилось натянутое молчание. Потом голос Степана Семеновича (на этот раз Ваня узнал его) встревоженно произнес:

– Иван? Что-то случилось? Я просто не предупредил, что мы с Лизой едем в Париж. Так было нужно. Где вы ночевали?

– Да преимущественно нигде… – начал было Ваня, но дядя тотчас же перебил его:

– Нигде? Понятно. Вот это мне очень даже понятно. Верно, всю ночь пропьянствовали по клубам, а говорили, что займетесь делом. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Ваня разозлился.

– Если вы беспокоитесь за судьбу денег, которые мы от вас получили в качестве задатка, так мы их честно отрабатываем. И здесь вам нечего беспокоиться! Беспокоиться надо о другом. – Иван Александрович предупреждающе кашлянул. – Произошло много печальных событий, дядя Степан. Очень много. К сожалению, есть и непоправимое.

– Что ты такое говоришь?

– Сегодня ночью в «Селекте» погиб Николя. Его убили таким же направленным взрывом, как в случае с мобильником покойного Жака.

– Что-о-о?!

Иван не мог остановиться. Понимая, что плохие, черные новости нужно разумно дозировать, чтобы у того, кто о них узнает, не наступил шок, он тем не менее не мог удержаться и, стремясь поскорее освободиться от жуткой правды, вываливал информацию на Гарпагина не останавливаясь, как грузовик вываливает из кузова щебень на дорогу:

– Но это еще не все, что убили Николя. Нас с Осипом тоже чуть не угрохали, и еще – сгорел ваш дом. Д-да… згарэл, – добавил он почему-то с кавказским акцентом, однако, придавшим словам Астахова еще большую мрачность. – Настя пропала.

Это последнее сообщение, казалось, вселило наибольшее смятение в душу Гарпагина. Голос его хрипнул, как испорченная пластинка под свирепой иглой проигрывателя, и Степан Семенович выдавил:

– И Настя?… Исчезла?

– Я не буду больше говорить по телефону, – сказал Иван Саныч. – Нам нужно срочно увидеться. Нет, не в Сен-Дени. В Париже. Вы где находитесь? Рю-де-Конвенсьон? А это что такое? Я – знаю? Да я ничего в вашем Париже не знаю!! Может, мы сами ко мне приедете? Ах, вот оно что… что-о-о?!

В трубке забултыхались какие-то бессмысленные, бесформенные звуки, а потом женский голос звонко, испуганно выговорил по-русски:

– Жан…на? Если это важно, то перезвоните через час. Mon Dueu, papa плохо! А-ай!!

И Иван Саныч услышал грохот, а потом в трубке зазвучали короткие гудки. Астахов медленно уложил трубку на аппарат.

– Ну дела, – потрясенно выговорил он, – меня обозвали то ли Жаном, то ли Жанной и попросили перезвонить через час. Дяде Степану стало плохо.

– Ка-а-анешна-а, ста-анет тут плохо, – мрачно протянул Осип Моржов, – ты на него сразу все вывалил, старик и заколдобился. Не дай бог кони двинет. Ну чаво ж… перезвоним через час.

– А где это – Рю-де-Конвенсьон? – оцепенело спросил Иван Саныча, не глядя на Ансельма, которому, собственно, и был адресован этот вопрос.

– Рю-де-Конвенсьон? – отозвался тот. – М-м-м… а это около моста… м-м-м… Гренель. Нет, через мост Гренель – это не то. Мирабо. Да, мост Мирабо. В него Рю-де-Конвенсьон и упирается.

– Моста Мирабо? – оживился Иван Саныч. – Того самого, который у Аполлинера? Ну, где… ну как же!.. «под мостом Мирабо тихо катится Сена и уносит любовь лишь одно неизменно… вслед за горем веселье идет непременно»… этот самый мост, да?

– А кто такой этот Аполлинер? – равнодушно спросил Ансельм. – Поэт? Не знаю, не читал.

– Я тоже не читал, – влез Осип. – Поезия… тут не поезию читать, а кабы отходную читать не пришлося нам. Или вот – по нам.

– Да не гнуси ты, Осип! – злобно рявкнул Иван Александрович. – Отходную, отходную! Завыл, как собака… на сено.

– Тогда уж на Сену, – внушительно поправил Моржов, давая понять, что словесная пикировка закончена и пора заняться делом, потому что ситуация в самом деле чрезвычайно сложная, опасная и запутанная. – Как бы там Гарпагина на самом деле кондрашка не хватила, а то плакали… – Он хотел сказать «плакали наши денежки», но посмотрел на настороженного Ансельма, вперившего взгляд в монитор компьютера, и оборвал сам себя.

Через час Иван Саныч перезвонил по тому же телефону и от дочери Гарпагина Лизы узнал, что Степан Семенович Гарпагин доставлен в больницу с инфарктом и частичным параличом нижних конечностей и к нему никого не пускают.

Лиза сама предложила встретиться с Астаховым и с Осипом на мосту Мирабо, на который выходили окна ее квартиры.

Иван Саныч положил трубку и вспомнил, что тот диск, который был по ошибке вложен в белую тисненую коробочку с инталией, начинался знаменитой бетховеновской «Судьба стучится в дверь». Какая ирония этой самой судьбы!

Ивану Санычу было душно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ, ИЛИ ПРОЩАНИЕ С ПАРИЖЕМ

На свидание с Лизой, назначенное на восемь вечера у моста Мирабо, Иван Саныч и Осип – снова по злокозненной и ядовитой иронии судьбы – поехали на старом гарпагинском «Рено», который стоял на стоянке возле дома Степана Семеновича и, соответственно, никак не мог пострадать от пожара.

Выехали заблаговременно, а точнее – в два часа дня, потому как вполне могли заблудиться.

Вел Иван Саныч, потому что Осип так же мастерски управлялся с автомобилем, как корова с седлом. Надо сказать, Астахов тоже толком не умел водить, кроме того, не имел ни водительских прав вообще, ни специальных прав вождения по территории Франции в частности. Впрочем, это его особенно не смутило.

Для полноты ощущений и для завершения букета нарушений водительского кодекса Франции он храбро тяпнул еще немного французской vodka, закусив ogurtchik`ами от «Фошон», а потом вырулил на шоссе, ведущее из Сен-Дени к Парижу, к окраинному бульвару Маршала Нея. Осип вертел головой по сторонам, гнусаво напевая под нос песенку Высоцкого: «Но тольки-и-и, Ваня, мы с тобой в Париже// Нужны-ы, как в женской бане лы -жи-ы!..»

На авеню Жана Жореса, плавно перешедшего в Рю-де-Лафайет, он на редкость изобретательно обновил репертуар и, тяпнув водки непосредственно из горлышка, показал гуляющим по улицам парижанам и парижанкам exotics a la russ и завел ставшее уже сакраментальным:

– Ма-атор ка-алесы крутить, па-ад нами бегить Ма-а-аск-ва!..

К счастью, это была не Москва, потому что за те михаэль-шумахеровские примочки в вождении по городу, коими щеголял Иван Саныч, то забывающий нажать, то не переключающий скорость, – за это свирепые российские гаишники давно бы разделали его под орех.

Французские же полицейские как будто не видели виражей Астахова и песенного сопровождения Осипа, и даже когда неподалеку от Вандомской площади Иван Александрович все-таки въехал в столик летнего кафе, никто не подошел и не штрафанул его; наверно, это произошло еще и потому, что Ваня сам вылез из машины и сунул суетящемуся за стойкой вертлявому толстяку пятьдесят долларов в мелких бумажках и сверху накинул еще полсотни франков.

К счастью – на это раз действительно к счастью! – вскоре у Астахова кончился бензин, и многострадальный «Рено», за время поездки успевший приобрести «улыбку» в изогнутом столкновением бампере и лишиться левой фары, заглох у фонаря на маленькой улице Мариньи.

Времени было еще более чем предостаточно, и Иван Саныч с Осипом решили прогуляться по, верно, самым знаменитым «полям» в Европе и мире – Елисейским. Они вышли на Рон-Пуэн – обширную круглую площадь почти ста пятидесяти метров в диаметре, открывающую собой прогулочную эспланаду Елисейских полей, и Осип, оглядывая пеструю толпу «парижан и гостей города», сказал:

– Ну чаво ж, Ванька. И сейчас круто приходится, и тады, в России, тоже трупы коллекцьенировали, как листики в ентот, в гербарий, стало быть… но тольки тогда мы глохли-от в грязи гостиницы Березкина в Мокроусовске и воевали с тараканами и ментами, а щас мы в Париже. Хотя Париж ентот на Питер смахивает, мне так кажисси. Да и вид у ентих хранцузов, нады-ы сказать, забавный.

– На себя посмотри, – отозвался Иван Саныч, который, кстати, уже избавился от начисто сгоревшей рубашки, оставив кожаные сиреневые штаны с замшевыми карманами, а взамен упомянутой рубахи надев выданную ему Ансельмом белую футболку. На футболке был нарисован сине-белый израильский флаг с шестиконечной звездой Давида, и значилась надпись на русском языке: «Поедем домой». Осип тоже был еще в том прикиде: на нем были вытертые вельветовые джинсы и серые туфли, а от недолго прожившего оранжевого костюма осталась только ярко-оранжевая же жилетка, надетая поверх ядовито-зеленой майки.

Вот в этом попугайском наряде они дошли от Rond Point des Shamps Elysees по авеню Шамз-Елизе до самой площади Шарля де Голля, останавливаясь возле каждого мало-мальски приличного летнего кафе, где было традиционно много народу. Осип втирался «в народ», ввинчивался, как штопор, непонятно для чего прицениваясь к пиву и закускам на своем чудовищном наречии, посыпанном, как пирожок тмином, излюбленным словечком «чаво».

Даже привычные ко всему эксцентричному парижане веселились, глядя на попугайный наряд русского и на его ужимки. Два лысых араба, похожих на полузащитника сборной Франции по футболу Зинедина Зидана, даже синхронно выронили стаканчики, когда Осип молодецки гаркнул что-то из серии «а винцо-от у Парррижу – дороговато!»

Не веселился один Иван Александрович.

Он не понимал, к чему Осип затевает всю эту пантомиму. Ивану Санычу хотелось увидеть знаменитую Триумфальную арку, а не глазеть на «хранцузов», которых «оттопыривал» (по собственному скверному выражению Осипа), а проще говоря, веселил Моржов.

Чуть позже выяснилось, что угрюмый Иван Саныч был больше прав, чем веселые парижане. Потому что когда он спросил, какого хрена все это надо было, Осип загадочно подмигнул стайке молодых француженок, по виду студенток (но гораздо более страшных, чем в популярном сериале «Элен и ребята»), и ответил:

– Ну, если ты не просек, Саныч, то эти заждавшие хранцузские тюлени и подавно не поняли.

– А что такое?

– Да так… вспомнил молодость, – ответил Осип. – Я вот жопничков с очка поснимал. И у одной кикиморы расфуфыренной лопатничек из «скрипа» дернул.

– Что-о? Жо-пни… как? Это что за изысканное выражение такое? И что это за «скрип» такой?

– Объясняю, Саныч, – терпеливо сказал Осип. – У нас сколько денег-от осталося, а? Особенно после того, как ты скинул тому толстому хранцузу денег за помятый столик? В который ты врезалси?…

– А, вот оно что? М-да… насущный вопрос. – Иван Саныч пошарил по карманам и выудил сначала «хлестовский» чудо-паспорт, из которого торчал смятый российский полтинник с оторванным уголком, а потом мятую же стодолларовую купюру; злобно смятый Бенджамин Франклин корчил на ней такую физию, как будто только что пережевал лимон вместе с корочкой и косточками. – М-да… не густо.

– Вот то-то и оно, – заключил Осип. – Лавэ осталось вообще ничаво, Семеныч загремел в больничку, да и до того, как енфаркт получить-от и стать паралитоном, не больно-то спонсировал, больше из нас тянул… когда сейф стырили и Жака грохнули, тольки-и тогда немнога-а и рассупонился. А нам деньги нужны щас. Кушать надо, есть и питатьси.

– А какое ко всему этому имеет отношение?… – начав смутно угадывать истину, спросил Иван Саныч, но Осип тут же перебил его:

– Объясняю! Хранцузы народ беспечный, хранки свои, деньги, стало быть, держат раззявя. Вот я и снял пару жопничков с очка. Енто значит – вытащил два кошелька из заднего кармана брюк. И один – из «скрипа», то есть из сумочки хранцузской фуфели. Бабца тоись. Теперь тебе понятны-ы? – протянул он, ухмыляясь так, что его шарахнулась маленькая белая собачка, ожесточенно волокущая за собой на поводке целое семейство «хранцузов». – Вот я и разжилси капитальцем. Он вынул один из экспроприированных кошельков, открыл его и вынул несколько крупных купюр: – Ну вот! Пойдем-ка в одну из энтих кафешек, перекусим.

– Перекусим. Колючую проволоку под напряжением, – буркнул Иван Саныч, но заметно повеселел и последовал вслед за Осипом.

Они плотно перекусили, но, разумеется, в меню не было колючей проволоки, тем более под напряжением. Меню было на французском языке, любимых астаховских слов «катр» и «сис» в нем не было, но Осип так бодро тыкал пальцами во все подряд и так оживленно жестикулировал, что уже через пять минут на столе появился роскошный обед, представленный исключительно французской кухней (как Осип ни пытался заказать свое излюбленное яство, носящее звучное наименование «sallo»).

Вот что навскидку выбрали Ваня и Осип: blanquette de veau, то есть рагу из телятины, приготовленное в бульоне с грибами, луком и петрушкой; cropes suzette, блины с мармеладом, апельсиновым соком, вишневым ликером, вызвавшие детский восторг Ивана Саныча; знаменитый Tarte Tatin – пирог с обсахаренными яблоками; а также напомнившее Осипу родную Тамбовщину и хряка Нафанаила, заколотого на Пасху, блюдо choucroute – свинина с картофелем и кислой капустой.

Ну, и, разумеется, две бутылочки столового вина, одна красного и одна – белого.

Гарсон даже не взглянул на диковинный наряд Астахова и Моржова: верно, на своем веку ему приходилось видеть и не то. Он молча принес заказ и так же молча удалился, очевидно, догадавшись, что клиенты по-французски ни бум-бум.

Вообще сложно не догадаться.

– А ничаво в ентом Париже, – сказал Осип, пережевывая ароматное телячье рагу, – вкусно тут кормют. Тольки всежки у меня мандраж, Саныч, не слабый: чем нас-от Лизавета накормит?

– В смысле?

– В смысле, чаво она нам скажет о Семеныче. Тот, поди, и откинется еще… не дай бог, конешно. Плакали тогда наши денюжки.

– А ты женись на ней, – хмуро предложил Иван Саныч, наливая себе вина, – она ж еще тово… баронесса. Мамаша ее покойная, жена Гарпагина, она ж аристократка. Бароном будешь.

– А тебе слабо?

– Так она ж моя двоюродная сестра. Инцестом попахивает. Тем более что у тебя с ней все слажено уже, – Иван Саныч закусил блином и сыто икнул.

Осип мрачно жевал; на могучих челюстях, работающих слаженно и мощно, как жернова, перекатывались литые катышки скуловых мускулов.

– Мысля-от неплоха, – наконец сказал он, – только семейка эта – меченая. Сынка убили, дом отца сожгли, слугу по башке тяпнули, дочка как загнанная мечесси.

– Меченая, да? А ты весь такой чистый-благородный? А ты не заметил, что все это началось только после того, как мы приехали? – ядовито вставил Иван Александрович. – Ты что, думаешь, что все это случайность?

– Да уж конечно, нет. Особенно после того, как ты в самолетном сортире едва Жодле не ублажил, а потом ево же вещички и прибрал. А Жодле – вон оно что, оказываесси…

Иван кинул в рот еще один блин с мармеладом, политый вишневым ликером, а потом решительно сказал:

– И все равно – мне кажется, что Жодле не убивал Жака и не воровал ентого самого сейфа. Вот Николя – это да. Николя, верно, они же и убили. Хотя… хотя два взрыва, в «Селекте» и с мобилой Жака, сильно друг на друга смахивают, и, видно, их один и тот же человек и делал.

– Енто ничаво, – буркнул Осип, – Жак покойник, Николя тоже. Они подождут. А вот что с живыми делать? Настюха-то пропала, верно, ее той Жодле со своим Магомадовым Али умыкнул. Она то где?

Иван Саныч загрустил.

– Она… она, быть может, там же, где и Жак. Где и Николя.

– А ты не каррркай! – рявкнул Осип, да так, что сидевший через столик аморфный лысоватый старичок, ковыряющийся вилкой в отвратительного вида устрицах, уронил в блюдо болтавшиеся на кончике носа очки. – А ты не каркай, Ванька, все лучше будет, если не гнусить вот такие пророчества. Видно будет. А я всегда верил в смерть человека только тогда, когда видел его жмур собственными глазами. Понятно тебе, Саныч?

– А чаво ж, – по-моржовски вздохнул Астахов, отрезая себе кусок яблочного пирога.

Из ресторана они вышли около семи вечера. Оплата поданного счета начисто вымела содержимое одного из незаконно заимствованных Осипом кошелечков. До моста Мирабо добрались на такси, а так как таксист был не Ансельм и по-русски знал только «Gorbatchoff», «Eltsin», «vodka» и «Cournikova», то сначала он привез гостей из России к Иенскому мосту у подножия Эйфелевой башни, потом на Моцарт-авеню (верно, потому, что Осип, оживленно объяснявший, куда ехать, произносил имя Мирабо как «Мурабой»), и только с третьей попытки высадил Астахова и Моржова на улице Мирабо, откуда до одноименного моста было совсем недалеко.

Что, впрочем, не помешало им искать мост, воспетый Гийомом Аполлинером, еще полчаса, и когда они наконец пришли на место, но Лиза уже была здесь.

Она стояла на мосту, придерживаясь за перила. С Сены дул прорывистый ветер и вздувал пузырем ее свободную широкую юбку.

– Кто бы мог подумать, что я буду идтить на ентот мост Мурабой в Париже примерно с таким же настроеньем, как в молодости ходил на гнилой Трофимовский мост через речку Вонючку на «стрелки»… – пробасил Осип, не попадая в такт шагам Астахова.

– Идем уж, – мрачно буркнул Иван Саныч, лишь бы что-нибудь сказать.

Лиза Гарпагина увидела их, но не пошла навстречу. Напротив, она еще сильнее вцепилась в перила моста и глядела на Сену до тех пор, пока Осип и Астахов не подошли и не окликнули ее.

Лиза повернулась и, не глядя на мужчин, медленно произнесла:

– Я только что из больницы.

– И как там Степан Семеныч? – осведомился Осип.

– Меня к нему не пустили.

– Чаво это? Опярация? – предположил Моржов.

– Нет. Мне сказали прийти попозже, потому что у него был нотариус и переоформлял папино завещание.

– Завещание?

– Ну да. Сказали мне прийти попозже, потому что в палату вроде как никого не впустили, кроме нотариуса.

– Ну, а ты?

– Я пришла попозже.

– И что? – пискнул Иван Саныч.

– Меня снова не пустили. Вроде как собирались делать ему операцию какую-то.

– Делали?

– Нет. Не стали ему делать операцию.

– Почему?

Лиза моргнула короткими ресницами и закашлялась, а потом выговорила:

– А потому. Папа умер.

– Уу-у-умер?! – в голос взвыли Иван Саныч и Осип.

– Да. И к нему меня не пустили. Он в какой-то специализированной клинике, и там… в общем, меня не пустили. Сказали, что мне позвонят и сообщать, когда можно будет забрать тело. Я не верю… как-то все сразу обрушилось, и я осталась одна, совсем одна. Сначала Жак, потом Николя… потом вот так папа. – Она снова заморгала, а потом ткнулась в плечо Ивана Александровича и, обхватив его шею своими пухлыми руками с короткими пальцами и некрасивыми обстриженными ногтями, беззвучно заплакала, вздрагивая всем своим крупным телом.

Астахов окоченело погладил ее по голове и беспомощно глянул на Осипа: ну что ты тут будешь делать, а?

– Значится, вот так, – сказал тот спустя некоторое время, – ты, Лизавета, поплачь. Легше будет. Поплачь, а потом успокойси. И нечаво тут на ветру торчать-от. Холодно, простудисси. Пойдем завернем в кабачок, выпьем за упокой Степан Семеныча, царство ему небесное. Трезвость – оно в горе нехорошо, горе залить надо, по самое «не могу», чтобы, как грится, капуста всплыла.

Лиза не поняла половину чисто русских идиоматических выражений Моржова, но общий смысл был ясен. Астахов и Моржов бережно взяли Лизу под руки и пошли в ближайший ресторанчик, и сделали это как нельзя кстати, потому что зеркало Сены уже вспарывала первая дождевая рябь.

А потом хляби небесные разверзлись, и на Париж обрушился настоящий ливень.

…Напились не по-парижски чудовищно. Ночевали в квартире покойного Гарпагина на Авеню-де-Версаль, близ станции метро Мирабо, где вечером того же дня немилосердно блевал Ваня Астахов. Тем же отметил он и мост Мирабо, с которого кричал, ошарашивая уже редких прохожих декламированием беспунктуационного стиха Аполлинера:

– И в ладони ладонь мы замрем над волнами и под мост наших рук будут плыть перед нами… равнодушные волны мерцая огнями!..

Кончилось тем, что Осип оторвал Ивана Саныча от перил, к которым тот приник щекой, обхватив голову руками, как тисками; умирающий день стекал в Сену багровой закатной мукой, и вусмерть пьяному Ване казалось, что, прижавшись щекой к выжатому холоду каменных перил и ничего не видя вокруг себя, он спасает себя от заострившейся иглами нарождающихся звезд опасности.

В финале сидения на мосту Ване показалось, что он в Питере.

– В Питере… Пите… пить надо меньше, – назидательно сказал Осип по этому поводу и повел Ивана ночевать на Авеню-де-Версаль, дом 148, с таким же спокойствием, как если бы он вел его в сарай в захудалом российском городишке Мокроусовске.

У Осипа были поводы попасть по данному адресу: там его ждала жаждущая утешения Лиза Гарпагина. Любительница зрелых русских мужчин с богатым жизненным опытом…

* * *

Как оказалось, Астахову и Моржову было суждено не только переночевать в квартире на улице Версаль, но и пожить тут несколько дней, помогая Лизе похоронить погибшего в ночном клубе «Селект» брата Николя-Николая и умершего в специализированной клинике отца Степана Семеновича. Занятие было не из приятных и, что характерно, не из безопасных, потому что каждый день Иван Саныч и Осип, просыпаясь, вспоминали об Эрике Жодле и Али Магомадове, от которых они спаслись такой немилосердно высокой ценой.

В целях конспирации Иван Саныч в очередной раз резко сменил имидж, обзаведшись париком и выхолив руки, на которые он угрохал, верно, килограмм кремов и притирок, а потом прицепил накладные ногти.

Новая ипостась Ивана Саныча включила в свой гардероб красные джинсы-стрейчи с накладными бедрами, туфли на высоком каблуке и накладную грудь. Играл он превосходно. Когда, не предупредив Осипа, Ваня Астахов впервые появился перед тем и что-то жеманно пропел через нос, Осип почесал в затылке и крякнул: «А ничаво хранцужка-от! Мадмазель, же… вуа… в общем, я – Осип, – и он ткнул себя пальцем в грудь. – По-вашему, по-хранцузскому, енто будет… э-э-э… Жозеф.»

Астахов демонически захохотал басом. Он буквально выкорчевывал из себя смех, хотя в эти дни он менее, чем когда-либо, был расположен веселиться: земля буквально выскальзывала из-под ног как по соображениям перманентного пьянства, так и по иным причинам, перед глазами ходили бледные лица, пожар гарпагинского дома и посейчас лихорадочным румянцем жег щеки и ватно набухал в коленях. А в ушах словно кто-то включил музыку. Нет, не «Судьба стучится в дверь». В ушах кто-то пел надрывно и чеканно, рубя слова на слоги, как мясник рубит тушу: «Вре-ме-ни сов-сем в обрез// а я опять спе-шу на Пер-Лашез!»

Пер-Лашез – Пер-Лашезом, но даже во время похорон Астахову и Осипу пришлось переволноваться, потому что на кладбище Иван Саныч чувствовал на своей спине чей-то пристальный тяжелый взгляд и постоянно оглядывался, стремясь определить, действительно ли это взгляд или же уже крестик прицела киллера. Он даже сказал Осипу, что его глючит и что такими темпами у него разовьется мания преследования, а Осип авторитетно заявил, что ничего страшного и что у него самого – то же самое.

И потом был черный человек.

Оба они, и Осип, и Иван Александрович, успели несколько раз заметить какого-то человечка в черном, который, находясь на некотором расстоянии от них, делал вид, что склонился над какой-то могилой, а на самом деле пристально наблюдал за тем, как священник, специально вызванный из парижского православного собора Св. Александра Невского, отпевает покойного и гроб с телом Степана Семеновича Гарпагина опускают в могилу.

Осип указал на этого человека Ивану Санычу, и они даже попытались настигнуть его, когда удостоверились, что он действительно наблюдает за ними. Они по-козлиному запрыгали по могилам, по пути скривив какую-то ограду и повалив молодую сосенку, но тем не менее ничего хорошего из этого не вышло: человек в черном скрылся. Бесследно исчез, как будто его и не было.

– Наверно, это был дьявол, – злобно предположил Иван Саныч. – Хотя, верно, этот дьявол – посланец от благородного месье Жодле, не иначе.

– Дьявол от благородного месье Жодле? – ухмыльнулся Осип Моржов. – Да нет… по сравнению с месье Жодле сам дьявол – благородный господин.

Надо сказать, что Осип и Иван совершенно напрасно грешили на Жодле, в действительности не ангела. Жодле не имел никого отношения к тому черному человеку, что так раздражал Астахова и Осипа на кладбище.

Никакого отношения.

Просто Иван Саныч и Моржов еще не знали, что Жодле и Али Магомадов вылетели из Парижа три дня назад, будучи уверены, что Осип и Астахов сгорели при пожаре и их тела погребены под мощным напластованием пепла, обгорелых обломков и остатков стенных и потолочных перекрытий.

…После двойных похорон – Николая и Степана Гарпагиных – Астахова, Моржова и Лизу Гарпагину, быстро переварившую в себе смерть своей семьи, ждал «десерт»: оглашение завещания покойного Гарпагина. Того самого завещания, которое покойный Степан Семенович пересоставлял, запершись в своей палате вместе с нотариусом.

Завещание оказалось куда более интересным, чем того ожидали Осип и Иван Саныч, а они – было такое предчувствие! – ожидали от этого завещания многого. Особенно Моржов, который к семьей Гарпагиных вообще никакого отношения не имел, но тем не менее уповал на какие-то посмертные щедроты месье Гарпагина.

Завещание разорвалось в гостиной, как бомба.

Читавший его тощий аистовидный нотариус выпятил отвислую нижнюю губу и, разорвав конверт, начал с длинного мутного предисловия:

– Позвольте мне, господа, выразить вам свои глубочайшие соболезнования. В самом деле, никто не ожидал, что смерть унесет от нас такого достойного человека в таком цветущем возрасте. Горе ваше безмерно. А засим я приступлю к оглашению завещания покойного господина Гарпагина.

Астахов и Моржов выпустили эти слова из своего внимания с совершенно безмятежным видом: Осип не понял ни слова, а Иван Саныч уловил несколько знакомых слов, среди которых были «месье», «же» и «муа». Лиза слушала с бледным каменным лицом. Нотариус глянул в развернутый им лист завещания, споткнулся на полуслове и произнес:

– Дело в том, что завещание написано на… гм… на русском языке. Кто-нибудь из вас говорит по-русски?

Вот это Астахов понял, хотя сказано это было, естественно, на чистом французском языке.

– Уи, месье, – сказал он фальцетом (все-таки был в женской одежде), – же… э-э-э парле рюсс, – добавил он на кошмарном французском. – Катр, сенк, – непонятно к чему выказал он приобретенные по самоучителю познания в языке Мольера и Расина, а потом приступил к чтению завещания, содержавшего в себе немало оглушительной как для Ивана, так и для других заинтересованных персон информации.

В завещании указывалось, что все состояние, включающее движимое и недвижимое имущество, банковские вклады, акции и прочие государственные и негосударственные ценные бумаги, оценивается примерно в сто сорок два миллиона франков, т. е. примерно двадцать три – двадцать четыре миллиона долларов. (Иван Саныч мысленно охнул, думая, кто же отхватил такой жирный кус.)

Тут же он прочитал тем же женским голоском, что такой жирный кус отхватили:

а) Гарпагина Елизавета Степановна, родная дочь покойного, которой отходит половина всего состояния, равняющаяся семидесяти одному миллиону франков. В эту долю входят, помимо прочего, четырехкомнатная квартира в квартале Дефанс, трехкомнатная квартира на Авеню-де-Версаль, а также загородный дом, сгоревший в Сен-Дени, но все-таки подлежащий восстановлению;

б) Астахов Иван Александрович, родной племянник покойного (тут Ваню бросило в жар от радости, а потом его еще раз тряхануло, и он облился холодным потом, вспомнив, что он не сможет пока что получить эти деньги, благо официально является Хлестовой Жанной Николаевной!!), которому отходит вторая половина состояния, среди прочего – недвижимость за пределами Франции: дом в Барселоне (Испания) и двухкомнатная квартира в Санкт-Петербурге (Россия), а также автомобиль «Феррари берлинетта» за номером таким-то.

Однако имелась еще и оговорка, которую Иван прочел с дрожью в голосе, почти сбившемся на свой природный тембр, высоту и прочие кондиции.

Оговорка гласила: свою долю наследства Астахов И.А., племянник покойного завещателя, получит только после того, как будут найдены и преданы правосудию убийцы Жака Дюгарри и Николя Гарпагина. А также возвращен сейф швейцарский за номером таким-то, с содержимым таким-то. До выполнения этого условия Астахов И.А. не получит ни франка из своей доли, равняющейся примерно семидесяти с половиной миллионам в франках Республики.

Не получит!

С губ Вани едва не сорвалось грубое ругательство. Проклятый скряга!!! Даже из могилы, недавно засыпанной, тянул он свои костлявые руки к своим деньгам, не желая разжимать своей цепкой хватки.

Это издевательство! Лучше бы он и вовсе не упоминал его в завещании, тем более что завещать ему, Ивану Санычу, такие деньги было, в общем-то, не за что. Гарпагин знал своего родного племянника только четыре или пять дней, а до того и вовсе не догадывался о существовании сына своей родной сестры Елены.

Чертов скряга!! Вот они, его деньги, так близко! Они завещаны ему, Ивану Астахову, но сто препонов стоит на пути к ним!

…Проклятый скупердяй!!

Только чудом Иван Саныч сдержал себя, да и то только потому, что поднял глаза на всех присутствующих и увидел Осипа, который делал ему знаки.

Кстати, Осип тоже упоминался в завещании. Великодушный Степан Семеныч отписал ему свой старенький «Рено», на капоте которого Гарпагина растянули и колотили бейсбольной битой по заднице, от чего его, собственно, и спас Осип.

Так Осип Савельич впервые в жизни стал автовладельцем. Дожив до пятидесяти пяти лет, он до сих пор не удосужился ни разу не зарегистрировать на свое имя ни одного транспортного средства. Этим средством стал бедный гарпагинский «Рено», поцарапанный еще покойным Жаком.

К тому же Осип мог вступить в права наследования немедленно, потому что был упомянут в завещании как Новоженов Иосиф Михайлович, каковым он, собственно, и был прописан в загранпаспорте.

В завещании Гарпагина упомянули также таксиста Ансельма, который действительно в свое время едва не стал мужем Лизы Гарпагиной. Ансельму был завещан почему-то ночной светильник красного цвета и устрашающих размеров, который долгое время находился в личной спальне Степана Семеновича на Авеню-де-Версаль.

После церемонии оглашения завещания Осип шепотом поздравил Астахова с получением наследства, а потом в голос сказал, что поздравлять-то, в общем, не с чем. Тем более что счастливый обладатель громадного гарпагинского бра Ансельм сказал, что, несмотря на несколько дней работы, пассворды диска, украденного у Жодле, как и остались невскрытыми. Сложность их существенно превысила скромные познания экс-профессора в современных компьютерах.

Ваня забрал у Ансельма мини-диск, который принес ему столько бед (и если бы только ему!) и в раздумиях засел в маленьком баре на второй платформе Эйфелевой башни с неизменным Осипом – пить джин, оглядывать с высоты 115 метров величественную панораму ночного Парижа и решать, что же делать дальше.

Деньги Гарпагина, казалось лежали у ног, как Марсово поле у подножия Эйфелевой башни: Астахов был упомянут в завещании, дочь же, покойного, Лиза, кажется, была серьезно неравнодушна к Осипу. Который, кстати, сам удивлялся, пышно и косноязычно разглагольствуя на тему того, что же она, собственно, в нем такого нашла. Впрочем, один из моментов притяжения был ему известен: Лизе чрезвычайно нравились замечательные татуировки Осипа.

Особенно ей нравилась та, что изображала кота в шляпе с пером, покуривающего трубку. Лиза умилялась мордочке кота, которая была вытатуирована почти как живая, его шляпе и трубке. Осип не стал мешать Лизе умиляться зверьком и говорить, что эти милые усики, шляпка и трубка, все это тату, сделанное на зоне в восемьдесят шестом году, означает специализацию вора-рецидивиста и расшифровывается так: «Я – вор-рецидивист, и у меня нет средств, чтобы содержать свою совесть.»

Но мутное прошлое Осипа не мешало ему нравиться Лизе, чего нельзя было сказать о мутном настоящем Астахова: благодаря этому настоящему он не мог получить деньги, которые он наследовал от покойного дядюшки.

Деньги лежали у ног, но нагнуться и подобрать их Астахов не мог.

Последний разговор в Париж был напряженным и хмурым, и даже джин без всяких там намеков на тоник не мог снять этого напряжения.

– Черт его знает, – говорил Иван Саныч, дергая сигарету несколькими глубокими нервными затяжками и рассеянно стряхивая пепел прямо на пол, – черт его знает, но старый скавалыга так испортил мне жизнь!.. Подвесил перед носом семьдесят миллионов, что ни достать их, ни на зуб попробовать, только раздразнил!! Лучше бы он вообще не упоминал меня в своем завещании, чем такое! Найти убийц Жака и Николя, вернуть этот гребаный сейф!! А кто будет контролировать исполнение этого договора, это блядской приписки в завещании? Может, даже если найдут этих подонков, разыщут сейф со всем его содержимым, может… все равно я ничего не получу, а деньги прикарманят?

– Да нет, вряд ли, Саныч, – ответил Осип, – енти парижские адвокаты да нотариусы-крючкотворы свое дело туго знают. Все твое наследство плотно упаковано и ждет только тово, кады ты исполнишь приписку. Про мокрушников и про сейф. А вот с ентим сложнее. Я тут понавел справочки и выяснил, что наши старые знакомые месье Жодле и ентот Али Магомадов несколько дней назад вылетели из Парижу в Питер. Лучше бы они в трубу вылетели!

– А они куда вылетели?

– В Петербург, ежкин кот!

– А откуда это у тебя такие сведения?

Осип хитро прищурился:

– Да так… нашлись знакомые. У Лизы теперь много хороших знакомых, после того, как она папашины денюжки огребла. Тут много вокруг нее роиться будет всяческих хлыщей. Ну да я такого фарта не упущу. Подумать только, такая деньга сама в руки прет! – Осип пощелкал языком, а потом добавил также пафосно, хоть и с несколько меньшим энтузиазмом:

– Да и баба она ничаво, ента Лизавета. В моем, как грится, вкусе. Фактурная. Я-от тут решил жаницца. Разница у нас в возрасте, правда, приличная, да мало ли енто чаво? Вон ентот… Гете женился в восемьдесят лет на малолетке. И ишшо налево ходил до восьмидесяти двух. И ентот, хранцуз местный… Виктор Гюгов, – Осип произнес имя и фамилию великого писателя с ударением на первый слог, что придало им вполне русское звучание, – он тоже с бабами до старости барахтался.

– Так то же Гете и Гюго, – сказал Астахов. – Писатеи. А ты в своей жизни одни показания писал, а печатал только «пальчики» в мусарне.

– И чаво ж? – наскочил на него Осип. – И чаво ж, что писатели? У писателев что, хрен из другова теста вылеплен-от?

– Все это так… – уклончиво говорил Ваня, не имея ни малейшего желания обсуждать интимную жизнь знаменитых писателей и узнавать, откуда это невежественный Осип нахватался фактов из их биографии. – Делай как знаешь, тем более если Лиза не против. Породнимся, некотором образом.

– А мне-то что делать? – сказал Ваня. – Я-то как? Унаследовал, как дурак, семьдесят миллионов, это больше десяти лимонов баксов, если на «грины» перекладывать. И ничаво, как ты говоришь. Ничаво!! Даже франка из этой суммы взять не могу и пью и ем на твои деньги! То есть те деньги, которые ты спер. А ты, Осип, молодец, – завистливо заныл он, – и машину получил, какую-никакую, но сразу, и без пяти минут жену – тоже. А за ней денег немерено.

– И проблем тоже немерено, – посуровел Осип. – В общем, слушай сюда, Саныч: она, Лизавета ента моя, с прибабахом. Говорил я с ей по нашим всем проблемам. Злорадствуй-от, Ванька: она сказала, что в загс, или там ратушу по-ихнему, пойдем мы после только того, как я помогу тебе выполнить приписку.

– Ай, черт! – даже подскочил Иван Саныч.

– Я ей сказал, – продолжал Осип, – что етаким манером она может в девках сидеть-от до самой до старости. А она грит: ничаво, я привычка, столько сидела, и еще посижу. И ну слезами заливаться… дескать, ты, Осипушка, найди ентих злодеев, ты же бывший следова… (Осип выматерился и плюнул с Эйфелевой башни на головы беспечных парижан) ты же следователь Генпрокуратуры, ежкин кот!! Я думаю: ну Александр Ильич, ну удружил! И тут геморрой вылепил! Я так думаю, что не было бы этой приписки, если бы Степан Семеныч не думал, что мы – следаки с опытом.

– Тогда, может, и наследства не было бы… – грустно сказал Ваня.

– Может, и так. А ваще – весело, конечно, Саныч. Лизавета сказала, что она пока со мной только обручится, и уже прикупила мне какой-то суперкостюм с папиных денежек. «Тройку», черный.

– Какой тебе черный, тебе в полосочку надо! – не удержался от ядовитой реплики Иван Саныч, который все же повеселел, узнав, что Осипа ожидает примерно то же самое, что и его: доступ к телу (и иным атрибутам супружеской жизни, в том числе финансовым) Моржов получит только после расследования убийств Николя и Жака.

Впрочем, ломать голову над тем, что же делать, особенно не приходилось: следовало лететь в Питер, куда несколько дней назад направились Жодле и Али Магомадов, самые вероятные кандидатуры на почетное звание убийц…

На следующий день состоялось помпезное обручение Осипа Моржова и Елизаветы Гарпагиной. Ваня Астахов присутствовал на нем и, что характерно, присутствовал в отвратительном розовеньком платьице.

Ивана Саныча уже тошнило от женской одежды и подмывало содрать платье и коварно обнаружить свою мужскую сущность, особенно когда он увидел Осипа в великолепном черном костюме, с зачесанными назад волосами и очками, придающими его квадратной краснокирпичной физиономии даже некоторую величественность.

Церемония обручения прошла чинно. Какая-то нафталиновая старушка, родственница Елизаветы по материнской линии, старомодно смахнула платочком слезу и еще более старомодно сказала под нос, что Осип аристократичен и статен и составит счастье любой нормальной женщины.

Хорошо, что это было сказано по-французски и стоявший рядом Иван Саныч ничего не понял.

Иначе он мог бы не выдержать…

В официальном документе невеста была поименована не только Елизаветой Гарпагиной, но и баронессой де Журден; в связи с этим тщеславный Осип хотел было настоять на том, чтобы его записали как Жозефа де Моржо (Joseph de Maurgeau), но вовремя вспомнил, что он – Новоженов И.М., гражданин Российской Федерации, а вовсе не французский барон.

И снобистская выпендрежная штучка с Joseph de Maurgeau не прошла.

Через два дня Осип и Иван Саныч выехали в Амстердам. Брать билеты на рейс Париж – Петербург они посчитали опасным, потому что в тот момент, когда они было уже обратились в в билетную кассу Шарля де Голля, за их спинами (так показалось обоим) промелькнул тот самый черный человечек с кладбища.

«Дьявол».

Рейсом Амстердам – Петербург они вернулись в Россию, где отсутствовали всего две недели.

В самолете Осип, как нетрудно догадаться, гвардейски пил водку, а Иван Саныч, актер-недоучка, вынул из сумки купленного в Париже Генри Миллера в русском издании, Генри Миллера, знаменитого американского писателя, жившего в Париже, Миллера, в любимых кафе которого, «Куполь» и «Клозри де Лила», Ваня Астахов побывал, – и прочитал то, что очень хорошо подходило к нему самому: «Париж имеет странное свойство. Чем больше вам здесь досталось, тем сильнее он вас притягивает, тем крепче держит вас за яйца – точно одуревшая от страсти женщина, готовая скорее умереть, чем выпустить вас из своих рук…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АРИСТОКРАТЫ И ДЕГЕНЕРАТЫ

Зря ты, Ванечка, бредешь

Вдоль оврага,

На пути – каменья сплошь,

Резвы ножки обобьешь,

Бедолага!

Стал на беглого похож

Аль на странничка.

Может, сядешь, отдохнешь,

Ваня-Ванечка?!

…Горемычный мой, дошел

Ты до краешка,

Тополь твой уже отцвел,

Ваня-Ванюшка!

снова Вэ Эс В Ы С О Ц К И Й

и всплакнувший над ним и несчастной судьбой Вани Астахова

О с и п М О Р Ж О В

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗАПАХ РОДИНЫ

Петербург встретил их надсаживающимся в хриплом кашле дождем и песней Пугачевой, полностью вписывающейся в контекст унылой питерской непогоды: «В Петербурге сегодня дожди…»

Иван Саныч, путающийся в своей очередной кошмарной юбке, и важный Осип сбежали с трапа самолета и тут же попали во власть мерзкой измороси и шныряющего по аэродрому неприятного, рваного холодного ветра, Ветер то и дело менял направление, гонял по мокрым взлетно-посадочным полосам шершавую рябь, лез под одежду, как назойливый мелкий воришка, шарил по телу и воровал последнее полусонное тепло, сохранившееся от пребывания в салоне самолета.

– Как будто из Парижу и не уезжали, – сказал Осип, когда после проверки документов они вышли из здания Пулковского аэропорта. – Так такой же дождь был. Да… как будто откуда уехали, туда и приехали.

Но тут же жизнь опрокинула заявление месье Моржова, и опрокинула устами развалившегося прямо на мокром асфальте пьяного бомжа, который собрал в кучку свои мутные глаза где-то в районе переносицы и прохрипел, протягивая к расфуфыренному «парижскому» Осипу грязную пятерню:

– Брат, скинь на хлебушко!..

– Да, это не Париж, – отвернувшись, сказал «брат» Моржов. – Там енти… клошары по-хранцузски говорят. Хотя воняет от них…

– Нет, тут чувствуется запах Родины, – проговорил Иван Саныч и, вынув из кармана заготовленное пиво, открыл его прямо зубами и тут же хлебанул такой глоток, который в Париже не прошел бы по определению: слишком большой объем алкоголесодержащей жидкости.

– А вообще хорошо, – вдруг отозвался Осип, подставляя поднимая к небу лицо и подставляя его мокрым назойливым ладоням промозглого петербургского дождя, совсем не похожего на летний, – ентот Париж все-таки не то… не то. Не наш он город, понимашь, Саныч? Ведь верно в песне поется…

– Знаю, знаю, – досадливо перебил его Астахов, дергая осточертевшее женское платьице (как будто бывает мужское!), – «но только, Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в бане пассатижи.»

– Во-во, – закивал Осип. – Кстати, тебе же по наследству отписали квартиру в Питере? Это кроме твоих мильенов, «Феррари» и дома в ентом… в Барселонте.

– Не в Барселонте, а в Барселоне. А от квартиры в Питере нам ни тепло, ни холодно.

– Енто ишшо почему?

– Так от нее же ключей нет, от этой новозавещанной питерской квартиры, – буркнул Иван Саныч.

– Ну ты прямо как с Луны свалилси! «Ключей нет»! Так не к твоему же родителю прикажешь идти на постой, коли ключей нет! Ты адрес-то хоть помнишь?

– Родителя?

– Да ну… квартиры новой, канешны-ы!

– Помню. В завещании адрес написан, я запомнил. Улица такая… замысловатая.

– Улимца Замысловатая? А что, есть в Питере такая улица? – усомнился Осип.

– Да нет, ты не понял. Улица… у нее такое название… интернациональное.

– Хватит выражаться. Мы не в детдоме.

– Вспомнил! – не обратив внимания на бурчание Осипа, воскликнул Иван Саныч. – Улица называется Сантьяго-де-Куба… тэ-э-эк-с… дом номер два, квартира, по-моему, двести сорок шесть.

– Ну и память у тебя, Саныч! – лениво восхитился Осип и швырнул-таки назойливому бомжу какую-то бумажку, с благоговением им принятую, потому что она оказалась долларовой купюрой, к которой присохла бумажка в десять франков.

– Память памятью, но как мы ее откроем, если эти парижские крючкотворы закрысили ключи от нее?

– А зря я, что ли, одиннадцать лет оттоптал?… – с пафосом воскликнул Осип, незамысловато намекая на свое тюремно-лагерное прошлое. – Откроем, Саныч, не боись. Это ишшо не самое трудное, служба будет впереди, как грил Конек-Горбунёк, – ввернул он очередную, после упоминания Гете и Гюго, литературную ссылку. – Попасть-то мы на твою новую хату попадем, но дальше… что дальше. А я так думаю, – он почему-то огляделся по сторонам, потом посмотрел в мрачное петербургское небо, в котором с демоническим карканьем наперегонки летели три вороны, – что, верно, придетси звонить Ильичу.

– Проще в Мавзолей сходить, – шутка была настолько дежурной, что ни Осип, ни сморозивший ее Иван Саныч даже не улыбнулись, тем более что улыбаться было особо нечему: под Ильичом разумелся, само собой, не вождь мировой революции, а Александр Ильич Астахов, отец Ивана. К слову, человек не менее коварный и жестокий, чем любитель детей и субботнических бревен товарищ Ленин.

– Зачем? Зачем ему звонить-то?

– А у него прихватики есть, Ваня. И в мусарне, и в ФСБ. Он может помочь найти Жодле и Магомадова, Али который. А так – где их искать? Питер огромный. Это тебе не Мокроусовск, где Березкин всех от и до знает.

– Позвоним, – после некоторой паузы сказал Иван Саныч. И подумал, что, быть может, при известии об огромном наследстве, зависшем над головой сына и угрожающем вот-вот свалиться на него, отец немного оттает и (в надежде на будущую щедрую мзду, разумеется) поможет сыну и старому знакомому – Осипу – решить их проблему.

Осип, как всегда, оказался прав. Прав в плане того, что квартиру действительно можно открыть без всяких ключей. Тем более что старый типовой замок, уныло торчащий в старой двери с еще совковых времен, поддался Осипу еще быстрее, чем Лиза Гарпагина, – и уже через минуту пыхтения и манипуляций с помощью купленной в книжном магазине скрепки открылся. Дверь отворилась, и на Ивана Саныча и Моржова пахнуло затхлым запахом нежилого помещения, хозяева которого не казали сюда носа уже много лет.

Вошли. На всем лежал толстый неолитический слой пыли, смахивавший на первый октябрьский снежок, тронутый автомобильными выхлопными газами. Прямо на входе валялась заскорузлая серая тряпка, похожая на труп невезучего зайца, попавшего под машину.

– Да, – проговорил Иван Александрович, чрезвычайно похоже, как всегда, копируя интонации на этот раз инженера Тимофеева из «Иван Васильевич меняет профессию», – это, окнечно, не царские палаты. Но все-таки отдельная квартира.

– Не бубни, Саныч, – отозвался Осип, – обживем. Ничаво.

– Обживем. Если, конечно, поживем, – мрачно проговорил Астахов. – Ладно… есть тут телефон или нет?

Телефон был и, как ни странно, функционировал. Правда, престарелый аппарат, который подвизался в функции телефонного, больше походил на мини-гроб без обивки и хрипел как удавленник, но тем не менее именно по нему Иван Саныч решился позвонить отцу. Пыльный телефонный диск скрипел и выскальзывал из пальцев, как будто не желая усваивать номер, набираемый Астаховым, но тем не менее Ваня вскоре услышал длинные гудки, а потом облился холодом, услышав в трубке знакомый голос:

– Да!

Ваня открыл рот, но там, во рту, пересохло и слова, и без того бедные и жалкие, колюче расперли гортань и прилипли к нёбу.

– Слушаю!

– Папа, это я, – выговорил Астахов.

– А, Ванька? – неожиданно весело откликнулся отец. – Ну как у тебя там дела, в Париже-то?

– Да я не из Парижа…

– А откуда?

– Сантьяго-де-Куба, – машинально выговорил Иван Саныч, почему-то вспомнив название улицы, на которой находилась квартира.

– С Кубы? А что ты там делаешь-то?

– Да ты не понял… – Ваня замялся.

– Я не понял? Да это ты ничего не объяснил. Ты что, успел уже что-то натворить в Париже, а потом смотался за океан, на Кубу?

Огромным усилием воли Астахов-младший взял себя в руки.

– Папа, ты прав. То есть ты прав, но прав наполовину. Я действительно натворил немного в Париже, то есть попал в небольшую передрягу… м-м… нет, большую…

– Кто бы сомневался!!

– …но я звоню не с Кубы. Я в Питере, папа. Сантьяго-де-Куба – это такая улица… есть такая улица в Питере, папа.

Александр Ильич помолчал. Потом кашлянул и сухо произнес:

– В Питере? А что ты делаешь в Питере, Иван?

– У меня возникли сложности…

– Ты уже говорил.

– У меня возникли сложности, папа, – быстро заговорил Астахов, опасаясь, что будет прерван отцом или тот вовсе положит трубку, – но только тут не такое, как ты подумал. Деньги мне не нужны… то есть нужны, но… они у меня есть, только их нужно получить. Дело в том, что я получил наследство. Большое наследство, папа, семьдесят миллионов франков. Вот так.

Александр Ильич снова кашлянул и спросил самым будничным тоном, как будто получение наследств в семьдесят миллионов франков было совершенно плевым делом:

– Наследство? От кого? От Гарпагина, что ли? Это как же старый скупердяй сподобился дать тебе денег, да еще сразу семьдесят миллионов? На доллары это будет примерно двенадцать миллионов, да?

– Ну да.

– Для такой щедрости… для такой щедрости надо как минимум умереть. Я имею в виду Гарпагина.

– А, ты уже знаешь?

– Что, действительно умер? – Астахов-старший помолчал, а потом добавил: – Нет, я ничего не знал. Вот, узнал от тебя. А что с ним такое? Я-то думал, что Степан Семеныч существует в точности по анекдоту: «Циперович, как ваше здоровье?» – «Не дождетесь!»

– Да нет… дождались. От инфаркта он умер. После того, как узнал, что убили его сына, Николя, и сгорел дом в Сен-Дени.

– Да-а-а! – В голосе отца на этот раз не было даже намека на иронию, которой он щеголял подчас в самые неподходящие моменты. – Интересные дела. Ладно… не телефонный это разговор, надо сказать. Где ты там, говоришь, находишься? Сантьяго-де-Куба? Улица такая? А где она?

Ваня наскоро объяснил.

– А, ну это не так уж и далеко от меня. Ладно. Давай адрес, сейчас приеду. Чувствуется, разговор будет интересный. А кстати, откуда у тебя эта квартира? Тоже наследство дядюшки Гарпагина?

– Да, – сухо ответил Ваня и продиктовал адрес.

– Ладно. Жди.

– Только ты, папа, обойдись как-нибудь без своих обычных штучек.

– Это каких еще? – подозрительно осведомился Александр Ильич.

– Ну, там киллеры разные… маскирующиеся под следователей Генпрокуратуры, – буркнул Ваня. – Осокины и компания…

– А, ты об этом? Никак забыть не можешь? И правильно. Кстати, об Осокине: можешь не костерить его следователем Генпрокуратуры, он оттуда уволился. И теперь проходит лечение в больнице соответствующего профиля. Его Осип так удачно приложил. А Осип с тобой?

– Да.

– Чего ж ты тогда боишься?

И Ваня услышал в трубке короткие гудки: Александр Ильич Астахов дал отбой.

* * *

Он приехал не через полчаса, как обещал, а, скажем, через полтора часа. Вежливость королей, коей, как известно, является точность, не входила в число достоинств Александра Ильича Астахова.

Он вошел в квартиру и тут же процитировал начало знаменитой гоголевской повести «Тарас Бульба»:

– А поворотись-ка, сынку! Экий ты смешной! (Иван Саныч еще не успел снять с себя платье, приличествующее «Жанне Николаевне Хлестовой».) Что, никак из образа выпасть не можешь… актер?

– Да уж, – пробормотал Иван Саныч, вяло пожимая протянутую отцом руку.

– А Осип просто денди, – продолжал иронизировать Александр Ильич, – я его таким не видел даже в ту пору, когда он у меня работал и получал прилично.

– А когда мы с тобой на лесоповале у Индигирки лес рубили, я еще красивей-от был, – в тон Астахову-старшему отозвался Осип.

Александр Ильич поморщился: он не любил, когда ему напоминали о темном лагерном прошлом.

– Я вижу, вы после Парижа просто шик-блеск иммер элегант! – сказал он. – Пьете?

– Да уж, – сказал Ваня.

– Пьем, – сказал Осип, – на кухне. Тут без водки не разбересси.

– Ладно, – махнул рукой Александр Ильич, – и мне налейте немного. А то давно я водочкой не лакомился. Режим, знаете ли, режим, распорядок…

– Да уж, – повторил Иван Саныч, – на жабры плеснуть по стольничку – это святое. Да ты проходи, папа, располагайся. Что ты в проходе-то застрял, как геморроидальная свеча?

Осип хмыкнул…

– Ну что, – произнес Александр Ильич, когда священнодействие вокруг сосуда в водкой было приведено к своему естественному завершению, – чем порадуете? Что вы там такое в Париже натворили, что вымерла вся семейка Гарпагиных, как динозавры?

– Да ничего особенного, – в тон ему ответил Иван Саныч, – просто я в самолете подчистил кармашки одного французика, который оказался сотрудником французской разведки. А у этого французика в кармане был мини-диск, из-за которого наш чуть не грохнули.

– Чуть не зажарили в доме Стяпан Семеныча, как ентот… гриль, – уточнил Осип, а Ваня тут же добавил:

– И похитили Настю. Вот ту самую, которая дочь Дьякова. Может, с концами.

– С концами? В смысле?

– В смысле – убили.

– Плохой смысл, – сказал Астахов-старший. – Очень плохой смысл. А что за диск?

– Да я сам бы дорого дал, чтобы узнать, – отозвался Иван Саныч, – да только, папа, там какие-то коды доступа навороченные стоят. Пассворды. Так что до информации я не докопался. А она там, верно, важная, если за ней Жодле с Али Магомадовым так гоняются.

– Везде ты, Ванька, влипнешь, – сказал отец, – как говорится в пословице: свинья везде грязь найдет. Даже в Париже, как ты.

– Да там такое… – уклончиво выговорил Иван, – между прочим, дорогой папа, ты сам подлил масла в огонь: кто просил тебя говорить, что мы с Осипом – следователи Генпрокуратуры, а? Никто тебя такого говорить не просил. Нас там из-за этого и плющили, собственно. А ты мне тут втираешь про свинью. Поговорочки разные…

– А что мне, собственно, этому Гарпагину надо было говорить? Да если бы я ему сказал, кто вы на самом деле, а именно – мелкий жулик, страдающий алкоголизмом и клептоманией, а также вор-рецидивист…

– С тобой же и мотали, Ильич, – тут же перебил его Осип, – ты, между прочим, тоже загремел не за высаживание помдорной рассады, а за то, что захомутал аж вагон с шинами для «жигуличек» и толкнул его налево. А прямо на суде украл ручку у прокурора. С золотым пером. Так что ты енто… не очень про кляптоманию Ванькину. Твое семя-от. Да от его жизни собачьей станешь тут кляптоманом.

– Тебе в комитет солдатских матерей надо на работу устроиться, – отозвался Астахов-старший. – Дежурным плакальщиком. Красиво разливаешься. Ладно. Рассказывайте ваше дело. Чем смогу, помогу. А сколько, ты говоришь, у тебя наследство, Ванька?

– Вот с этого и надо было начинать! Вот именно это я и ожидал услышать! – пафосно объявил Ваня. – А то, папа, когда ты начинаешь строить из себя заботливого отца семейства и этакого усатого няня, у тебя как-то не очень получается. А тут, как грится, все чисто конкретно: какое лавэ, Ваня, ты отгребаешь и сколько тебе поставить в мою долю. За услуги, стало быть.

– Ты не паясничай. Ты дело говори.

– А что тут дело говорить? Отписал мне дядя Степан щедрой ручкой семьдесят миллионов, так торопился мне наследство оставить, что уже при смерти, в больничной палате, заперся с нотариусом или еще каким-то там крючкотворишкой, и… и вот. Отписать-то он отписал, все это замечательно, да только сделал добрый дядюшка в конце маленокую приписочку. А в приписочке написано ни больше ни меньше как непременное условие найти убийц Жака… этого слуга, хороший дядька, кстати… и Николя. И разыскать какой-то гребаный сейф, который у него сперли из кладовки.

– Ничаво себе кладовка, – подал голос Осип, который все это время сидел в углу и вяло тренькал на взятой с антресолей пыльной балалайке с двумя струнами (третья была порвана). – Так ента кладовка-от раза в три больше вот ентой квартиры. Если не в четыре.

– Ну да, – кивнул Астахов. – И до тех пор, пока я не найду всего этого, денежки я не получу. Будут валяться на счетах в банке.

– Значит, тебе половина денег. А вторая половина кому? Лизе, дочке Гарпагина?

– Угу. С ней тоже вышла заковыка. Он вот тут замуж собралась.

– Замуж? Лиза? Так она же вроде мужчинами не интересовалась?

– Заинтересовалась.

– Да, повезет кому-то. Дама она теперь денежная. И за кого ж она собралась?

– За Осипа, – просто ответил Иван Саныч.

Глаза Астахова-старшего округлились, и он посмотрел на сына с таким видом, с каковым заботливый врач психиатрической клиники лицезреет пациента в период сезонного обострения.

– А чаво ж, – важно сказал Осип. – Жаницца – оно дело хорошее.

Александр Ильич сделал какое-то неожиданно резкое движение и, дрыгнув в воздухе ногами, чего он не делал уже лет десять, с того момента, как еще при Горбачеве трое отморозков из конкурирующего кооператива хотели повесить его в гаражах, – захохотал:

– За О-осипа-а?! За-му-у-уж?! Да ну!!

– А чаво ж, – повторил месье Моржов, но уже с легкой ноткой обиды, – вот тебе и да ну. – Он тренькнул на одной струне. – И почему не за мене? Мужик я справный, а чаво ж денег енто… нету, так у нее самой гребись они лопатой. Тольки, Сан Ильич, она со мной обручилась, а в ихний загс, ратуш, что ли, по-ихнему… идти пока не хочет. Грит: пособи Санычу найти ентих уродов, потом и свадьбу закаруселим. Со свадебным путяшествием по всяким морям, океанам, островам и другим Индиям.

– Да-а, дела-а, – протянул Астахов-старший. – Только я одного не пойму: я чего вы в Питер-то приперлись? Ведь господа убийцы и похитители сейфов, верно, обитают в городе Париже?

– А вот так расклад лег, – проговорил Иван Александрович и наскоро пересказал отцу известные бурные события; Астахов-старший слушал и хмурился, а Осип тренькал на балалайке и дурноватым голосом тихонько подвывал «парижскую народную»:

– Марруся в ен-сти-туте Сикли-хвасов-сковвва!..

– Ты, Иван, в своем репертуаре, – подытожил Александр Ильич после того, как сын закончил живописать парижские злоключения семейства Гарпагиных и примкнувших к ним Осипа, Ивана Саныча и шофероповара Жака Дюгарри, уже покойного. Этот последний, то бишь Жак Дюгарри, вызвал первый комментарий Астахова-старшего к перечисленным событиям.

– Не думаю, – сказал Астахов, – что этот Жак мог вызвать чье-то недовольство, тем более недовольство Жодле и Али Магомадова. Я же знаю Жака: нормальный трудяга, каких в Париже еще поискать. К тому же он пользуется расположением Степана Семеновича… то есть пользовался. Скорее всего, его никто убивать не собирался. Просто в тот момент, когда похитители сейфа проникли в подвал, Жак мог проснуться и услышать подозрительные звуки из подполья. Он поспешил выяснить, в чем дело, ну и получил по голове чем-то увесистым. Но этовсе блеклые теории, возможно, не имеющие ничего общего с реальностью. В этот убийстве пусть копается комиссар Жюв… то есть комиссар Руж. Я свяжусь с ним через Шуазеля, начальника полиции Сен-Дени.

– А ты и его знаешь, папа?

– Нет, не знаю. Лично, по крайней мере. Просто Гарпагин имел обыкновение ругать всех и вся в Сен-Дени, особенно налегая на очернение госпожи Шаллон, мэра предместья. Так что по именам я смогу перечислить всю администрацию Сен-Дени. Скажу Шаллон, что убит мой близкий родственник, и через российское посольство в Париже… у меня там работает хороший знакомый… наведу справки. (Осип отставил балалайку и прицыкнул языком: дескать, ай да Ильич, ай да сукин сын, везде у него знакомства!) Но это, как говорится, тоже теоретизирование. А вот с Жодле и Али Магомадовым, которые, по вашим словам, сейчас могут быть в Питере, можно поработать поплотнее. Откуда у тебя, Осип, сведения о том, что они в России, в Петербурге?

– А так, – уклончиво сказал Осип, – у меня много друзей стало, после того как я нацелился на Лизавету. Один работает в каком-то там информационном… то ли агентстве, то ли ишшо чаво-то… в общем, он показал мне список пассажиров самолета Париж – Питер, пятидневной давности, что ли, где черным по белому написано: Жодле, Эрик; Магомадов, Али. Вот откуда у меня такие… такие сведения.

– Понятно. Н-да. С этими Жодле и Магомадовыми может быть сложно, если они оформлены не как частные лица, а как сотрудники дипкорпуса… скажем, приписаны к генеральному консульству Франции. Разведка, говорите?

– Угу…

– А где тот диск, что ты, Ваня, стырил у этого француза?

– Возвратил на родину, – с мрачно наигранной помпезностью ответил Иван Саныч.

– Значит, он у тебя с собой?

– А чаво ж! – за Ивана ответил Моржов. – «Маррруся в енститу-те…» С собой, стало быть. Канешна-а.

– Перебрось-ка сюда.

Иван Саныч подозрительно посмотрел на отца, а потом встал и медленно побрел в комнату, откуда возвратился уже с диском.

– Дам я своим ребятам из программного отдела, – сказал Александр Ильич, крутя его в руках.

– Не ребятам, а лучче – ребяту, – косноязычно отозвался Осип. Негоже, что бы сто человек в ентот диск зекали. Там что-то важное. К тому же… – Осип передернул квадратными плечами, – к тому же есть у меня одна нехорошая мыслишка, что…

– И что?!

– Что енто вовсе не Жодле с Али набедокурили с Жаком, Николя и особенно сейфом.

– А кто? – в смятении пробормотал Ваня, не ожидавший такого поворота беседы. Для него виновность Жодле, верно, стала такой же аксиомой, как постулат геометрии Евклида о параллельных прямых. Но как на всякого Евклида найдется свой Лобачевский, так и на всякого убежденного в причастности Жодле и Али к вышеперечисленным преступлениям нашелся свой сомневающийся Осип.

– А ты помнишь, Саныч, того черного человечка, которого мы видели сначала на парижском кладбище, а потом в аеропорту? Вот тот, который вынюхивал… высматривал что-то…

– «Черный человек на кровать мне садится, черный человек спать не дает мне всю ночь», – процитировал классика Астахов-старший. – Что это за черный человек такой, да еще с парижского кладбища?

Ваня вздрогнул и мотнул головой:

– А черрт его знает!..

– Вот черт – он, верно и в самом деле знает, – зловеще заметил Осип. – Да только и нам бы узнать-от не помешало.

– Ты думаешь, что мы можем увидеть его… и в Петербурге?

– Как говорил Шерлок Холмс, – отозвался удачно подвизавшийся на поприще литературного цитирования Александр Ильич, – что если дьявол может погубить человека в Дартмурских болотах, то он достанет его и в Лондоне, потому как сложно представить себе дьявола с такой узко местной властью. Ведь это не какой-нибудь член приходского управления. Так и у вас: если он гуляет по парижскому кладбищу, то что помешает ему погулять по Пискаревке и по Волковому?

Ваня вторично поежился, как будто ему было зябко, хотя воздух в кухне был теплым, даже душноватым.

– Как бы то ни было, – наконец сказал он, – нам нужно выходить на Жодле и Али. В конце концов они похитили Настю, и нужно ее освободить… если она еще жива.

– Типун тебе на язык, – внушительно проговорил месье Моржов. – Может, и жива. Настюха – девка ушлая, проворная, так что могла и срыгнуть от ентих… разведчиков хранцузских. М-да.

– Только вот что, папа, – проговорил Иван Саныч, – ты вроде как говорил, что мы с Осипом поступили в федеральный розыск. Тогда, когда была вся эта катавасия с Осокиным, Блиновым и братией. Стало быть, мы и сейчас?…

– Нет, – ответил Астахов-старший. – Уголовное дело было номинально заведено, но тут же прекращено за отсутствием состава преступления. Сам понимаешь, я немного поддавил.

Зачем мне лишний шум вокруг моей фамилии. Как ты уехал в Париж, так все и затихло. Как говорится, нет человека, нет и проблемы.

Ваня кашлянул.

– Так значит, – начал он, – значит, что я могу жить под своим настоящим именем?

– Да.

– И никто меня не схватит за жабры и не припрет в мусарню?

– Никто. Если будешь вести себя умненько.

– Просто завещание написано не на Хлестову Жанну Николаевну, которую я заколебался изображать в Париже, а на Астахова Ивана Александровича. Значит, мне можно перерегистрировать загранпаспорт?

– Можно. Я этим займусь, – ответил отец. – Но чуть попозже.

– Договорились.

– А вот я лучше поживу под Новоженовым Иосифом Михалычем, – отозвался Осип. – А чаво ж? Оно все благозвучнее, чем мое природное. Моржов, стало быть.

Иван Саныч принужденно засмеялся.

– Ладно, – поднимаясь со стула, сказал Александр Ильич, – поехал я. Все мне с вами понятно. Оформлю тебе новый паспорт, Ванька. Сделаю запрос в ФСБ по этим Жодле и Али. Не знаю, как насчет Жодле, но на человека с замечательной фамилией Магомадов, к тому же являющегося французским подданным, что-то быть должно. Теперь у меня два вопроса. Первый: сколько я получу, если дело выгорит?

– О-па! – сказал Осип.

Ваня выпустил сквозь сжатые зубы:

– А сколько бы ты хотел, папа?

Александр Ильич провел тяжелым взглядом по стареньким выцветшим обоям, которые, верно, клеил Степан Семенович Гарпагин еще до своего выдворения из – тогда еще – Советского Союза, и веско уронил:

– Половину.

Иван Саныч широко раскрыл глаза, но тут же совладал с собой и даже нашел в себе силы обозначить в голосе холодную иронию:

– И ключи от дома в Барселоне. Он у меня тоже значится в завещании. А также пожизненное пособие по бедности в размере миллиона долларов в год. Это несерьезно, папа. Максимум, что я тебе дам – это миллион.

– Ого, какой у меня сын, – сказал Астахов. – Так запросто говорит: миллион. Миллион чего?

– Франков, разумеется. Ведь наследство-то французское. Или ты предпочитаешь брать пиломатериалами, то есть рубликами?

– Я предпочитаю брать долларами, – сказал Астахов-старший жестко. – Или фунтами стерлингов. Но твой миллион я пока возьму. Условно-заочно. В качестве аванса. Ладно, с этим вопросом пока что калиточку прикрыли. Теперь второй вопрос. Вы собираетесь жить пока что здесь, на этой квартире? Она же вроде не передана в твое пользование, так, Иван?

Тот только пожал плечами: дескать, кому нужны эти формальности?…

– А какой тут телефон?

– А я не знаю, – ответил Астахов-младший.

– То есть? А, ну да. А, сейчас узнаем. – Александр Ильич подошел к аппарату, быстро накрутил диск и отрывисто произнес в трубку:

– Роман? Роман, посмотри-ка на определителе, с какого номера я звоню. Какой? – Александр Ильич открыл маленькую записную книжечку в тисненом кожаном переплете и наскоро занес туда несколько цифр. – Ага… нормально. Все. Сейчас спускаюсь.

– Кому это ты звонил, Ильич? – подозрительно осведомился Осип, тренькая уже на одной струне (еще одну он уже порвал).

– Моему шоферу в машину. У подъезда меня дожидается. В общем, номер у вас теперь 510-28-78.

– На сто-ол Марррусю ложуть… шашнадцать бе-елых враче-о-ов… и кажинный ножик вымаить из ейных белых грудьйе-о-овв!.. – незамедлительно откликнулся Осип.

* * *

После ухода отца Иван Саныч остервенело содрал с себя «дамское» и покидал по разным углам комнаты: платье в одну сторону, колготки в другую, а бюстгальтер, набитый ватой, зашвырнул на люстру, где последний, игриво покачиваясь, и остался висеть.

– А-ат черррт!

– Ты о чем, Саныч?

– Не о чем, а о ком, – сказал Ваня, сдирая упаковку с пачки сосисок с той же неистовостью, с какой он только что стянул женские шмотки со своего тощего тела, несколько поприпухшего, впрочем, на сытных парижских хлебах. – О драгоценном родителе, конечно. Эко его разгубастило: половину!! А вообще ему следовало бы доехать до стольного граду Москвы, завернуть на Багратионовский рынок и приобрести там губозакаточную машинку.

– Енто ишшо чаво? – выдал Осип свой традиционный словесный набор.

– Что бы жизнь медом не казалась!..

– А чаво ты вообще думаешь, Саныч: поможет он нам? Ильич – мужик корыстный, за бабки черту душу продаст. А у тебя реальная ента… першпектива.

– То-то и оно, что черту, – сказал Иван Иван Саныч задумчиво, верно, вспомнив черного человека с парижского кладбища. – Страшно мне, Осип Савельевич, – вдруг проговорил он, впервые за все знакомство с Моржовым поименовал того по имени-отчеству. – Страшно и зыбко. Как будто ступаешь по трясине, в которую какой-то осел зашвырнул сундук с золотом: не знаешь, что будет на следующем шагу – то ли на богатство наткнешься, то ли влипнешь в такой омут, из которого уже нет возврата.

– Да брось ты, Саныч, – отмахнулся Осип, – не грузи. Самому скверно. Тут ведь такое дело, что и у меня или пан, или пропал. Будем кумекать. А сейчас главное – разыскать ентих Жодле с Али и взять их тепленькими. Хотя черт его знает, кто там кого брать будет… ребята они, канешна-а, тертые. Да уж. А сейчас давай-ка вздремнем немного, Ваня. Что-то я немного припух с дороги-от. На меня вообще эти перелеты плохо действуют…

– Это да, Осип, – сказал Астахов, бросая сосиски на сковороду, – а вообще мне не нравится, что мы связались с папашей. Мутный он человек, сдаст нас запросто.

– А что же ты ему диск тогда отдал?

– А у нас другого выхода нет, – выговорил Иван. – Просто нет. Его возможности с нашими просто несопоставимы. Быть может, у него и сейчас есть эти самые двенадцать миллионов долларов, что достались мне по этому гребаному завещанию.

– Не знаю, – откликнул Осип, – мне думается, что у него гораздо больше есть. Но енто неважно. Для него главное – свою выгоду состричь. А люди для него, даже коли сын родной – енто ерунда. Так… кирпичики, из которых он строит здание свово благополучия.

Осип начал выражаться образно. Это был верный признак того, что он встревожен и вскоре устранит эпитет «образно» и станет просто – выражаться.

– И опять же об ентом диске, едрит его мать! – импульсивно продолжал он. – Не ндравитси мне енто. Чаво там может быть, на этом диске?

– Секретная информация, – буркнул Ваня. – Чертежи какой-нибудь секретной разработки, стыренной из военного КБ… какая-нибудь ракетная установка С-500 или С-600.

– Дык таких же еще нет!

– Вот то-то и оно. Опытных образцов, может, еще и нет, а в теории уже есть, – выговорил Ваня тем тоном, каким в Париже он рассуждал о точечных взрывах направленного действия.

– Н-да? Ну, можа, и так. А все равно надо подстраховаться.

– В смысле?

– В смысле – не через одного Ильича работать. Ильич под себя гребет, может нам и не так сработать, а как ему удобнее будет.

– А через кого же еще собираешься работать? – скептически спросил Иван Саныч. – Кто это из твоих знакомых более влиятелен и имеет больше связей и возможностей, чем мой папа? Разве что только папа римский? – съерничал он.

– Насчет влияния не поспорю, – сказал Осип, – Александр Ильич человек серьезный, у него даже в Госдуме свои завязочки и зацепочки имеются через нужных человечков. А вот насчет связей – тут, Саныч, ишшо можна-а поспорить. Я ведь не всю жизнь под твоим батей ходил. Были и другие знакомства… через них можно пошарить.

– И что это за зацепочки такие? – раздраженно спросил Астахов. – Лесоповально-лагерные, что ли?

– Ну… почти… – уклончиво отозвался Осип. – Есть один такой человечек, под Питером живет, тут, неподалеку. Я с ним раньше институты проходил… «шмели» подсекал.

– Чаво? – в привычной моржовской манере отозвался Иван Саныч. – Какие еще шмели? Он что, пчеловод? Как Шерлок Холмс в Суссексе?

– Нет, не пчеловод. Скорее – самогоновод, – тряхнул головой Осип. – Самогончик он такой варит, что от виски забугорного не отличишь. Только ведь это он сейчас на покой вышел, по здоровьичку. А раньше он, Валентин Самсоныч, стало быть, совсем другим был. И шмели не те, что ты подумал. Енти «шмели» – кошельки, значит.

– А! – догадался Иван Саныч, когда догадываться было, собственно, уже не о чем: Осип все сказал. – Так он что, бывший вор-карманник? Щипач?

– Вот именно. Авторитет. Он и сейчас по старой памяти иногда «разводящим» приглашается. Старой закалки человек, слово свое всегда держит, не то что нынешние деятели, – слово «деятели» было произнесено Осипом с ударением на второй слог, – типа твоего папаши. Валентин Самсонович. Рыбушкин его фамилия. Рыбак.

– Рыба-а-ак? – протянул Иван Саныч, не замечая, как сосиски на сковороде за его спиной начинают угрожающе дымиться. – Рыбак его погоняло? Авторитет воровской, которому беспредельщики ребра переломали и в собственном доме сожгли?

Да он же умер три года назад, я сам мимо церкви проходил, когда панихида шла. Поп, который его отпевал, тогда мне сказал: ну и что, дескать, что вор, главное, чтобы крещеный был и на нужды церкви при жизни хорошо давал. Еще бы! Поп с мобилой, на мерине гонял, как тут не отпеть такого хорошего человека!

– Да, этот самый Рыбак, – кивнул Осип. – Да тольки не умер он, а перекрылся, чтобы больше не беспокоили-от его. Живет он под Питером, старый уже стал, велел, чтобы пустили нужный слушок и на «колесах» навороченных к нему лишний раз не мотались, чтобы соседей не дергать.

– Граф Монте-Кристо в отставке… – проворчал Иван Александрович. – По мне уж лучше с папашей дело иметь, чем с вором в законе.

– Да папаша твой его знает, – махнул рукой Осип. – Мы ж все вместях чалились. Рыбак-от мне и делал наколочку, которая лизе так пондравилась. – И он, засучив рукав, показал того самого кота в шляпе и с трубкой, которым так восторгалась Лиза Гарпагина, не знавшая мрачно-уголовного характера этой симпатичной татуировки.

– И ты хочешь к этому Валентину Самсонычу поехать? Что же он может сказать про Жодле и Али? Отец-то наверняка через ФСБ будет рулить, а твой вор в отставке чего?…

– Он не только в отставке, но и в законе, – жестко отозвался Осип. – И если он сейчас отошел от дел, то енто не значит, что он сейчас не при делах. Давно я его не видел. Надо навестить старика.

– А много этот Рыбак за свое посредничество, если что выгорит, запросит?

Осип презрительно сплюнул и ответил:

– Ты только тово… не смейся. Ничаво он не возьмет. Для себя, конечно. Для братвы, которую ели как пошерудит по нашему вопросу, попросит он отщипнуть по совести, а для себя ему ничаво не нады-ы. Я же говорю, что он из старых. Так что если выгори… вы-го-ри… да сгорят же!!

– Ты о Рыбаке?

– …И золотой рыбке, бля!! О сосисках я, Саныч! Сгорели уже они у тебя!!

Иван Саныч обернулся. Со сковороды, корчась, на него глянули несколько черных продолговатых трупиков сосисок, от которых валил столб дыма, коптя потолок и вливая в и без того несвежий затхлый воздух кухни свою толику ambre, если выразиться по-французски.

Но на кухне Гарпагина в Сен-Дени никогда так не пахло. Там был чужой запах. В кухне же на улице Сантьяго-де-Куба в черных удушливых клубах дыма от пригоревших сосисок висел запах Родины.

ГЛАВА ВТОРАЯ. РЫБАК И «РЫБНЫЙ» СОЗВОН

Астахов-старший приехал утром следующего дня и привез с собой неутешительные сведения: лучший его специалист по взламыванию компьютерных программ до сих пор ломает голову над пассвордами жодлевского мини-диска, а сам хозяин, то бишь месье Жодле, до сих пор не найден и местонахождение его не отслежено. Но всей видимости, месье Жодле на сей раз прибыл не как сотрудник совместного русско-французского медиа-холдинга, в штате которого он состоял, а как частное лицо.

– То, что ты сказал, Осип, подтвердилось, – проговорил Александр Ильич. – Подали запрос в авиакомпанию: действительно, имена Жодле и Магомадова в списках пассажиров значатся. Пошарили по архивам. Ну, что я могу сказать. Ничего зазорного на Жодле в архивах ФСБ не было. А вот зато по Магомадову…

По Али же Магомадову, как оказалось, Александр Ильич привез полновесное досье, гласившее:

«МАГОМАДОВ, Али Асланбекович. Кличка: Маг. Родился 24.07.1966 в городе Грозном. Чеченец. С 1987 года проживает в городе Реутове Балашихинского района Московской области, с 1996 – в Париже. Имеет двойное гражданство, подданство Франции – с 1999 года. Трудовая деятельность: мастер спорта по греко-римской борьбе, после ухода из большого спорта – вице-президент общества греко-римской борьбы и вице-президент спортивного клуба „Атлант“; после принятия французского гражданства и отъезда на ПМЖ во Францию – сотрудник российско-французско-американского СП медиа-холдинга „Вега-СМF“.

Оперативная категория: авторитет, состоял в балашихинской ОПГ до смерти ее главаря, крупного чеченского авторитета Султана Даудова.

Дополнительные данные:

21.08.1990 задерживался милицией во время вооруженного конфликта с представителями подольской ОПГ около ресторана „Узбекистан“. По ряду данных, на 07.09. 92 участвовал в перестрелке между группировками Психа (Федотова) и Вара (Лагина).

31.04.1995 следственный отдел 19-го РУВД Москвы возбудил в отношении Мага уголовное дело по статье 218 ч. 1 (незаконное хранение огнестрельного оружия) УК РФ. Позже дело прекращено.»

– Уф-ф-ф! – выдохнул Иван Саныч, ознакомившись с подробностями жизненного пути законопослушного гражданина Французской Республики Али Магомадова, в балашихинской ОПГ ранее погоняемого Маг. – Вот это милый человек, ничего не скажешь. А внешне такой вежливый, интеллигентный… я сначала в самом деле подумал, что француз.

– Француз. Из Грозного родом. У нас сейчас много развелось таких – французов, американцев, поляков, британцев. Из Грозного которые, – заметил Александр Ильич.

– А я вот не понимаю: если он является сотрудником французской разведки, а номинально числится в каком-то там медиа-холдинге, как его французские боссы не понимают, что он уже меченый… засветился в ОПГ? – произнес Иван Саныч и поморщился, увидев ироничные улыбки Астахова-старшего и Осипа.

– Да все они понимают. А мало ли у нас куда более известных людей, которые светились в ОПГ? Да у нас половина Думы и даже некоторые из министров в свое время корешились с братвой и были авторитетами, бригадирами и даже «быками», черт побери! – категорично отозвался отец. – А этот Маг, если он действительно, как ты говоришь, имеет отношение к иностранным спецслужбам, – он может быть им очень полезен. Куда больше, чем иной гражданин с безупречной репутацией. У человека с таким послужным списком большие связи и большие возможности.

– Ну вот, – горестно вырвалось у Ивана Саныча, – опять, как грится, подфартило: на таких матерых волков нарвались!

– Ну, ты енто не журись, Саныч, самым матерым волкам можно пошшупать ребра! – возразил Осип. – Значит, Алексан Ильич, – повернулся он к Астахову, – ты пока не можешь даже примерно сказать, где енти парижские хлыщи Жодле и Али Маг ошиваютси?

– Да, – нехотя признал тот. – Пока только подтвердилась твоя информация о том, что они в Питере. Но такие серьезные дела так просто и быстро не делаются.

– Это верно, – отозвался Осип и посмотрел на Ивана Саныча. Тот снова нервно жарил полуфабрикатные сосиски и поливал их маслом.

– Пока все, – поднялся со стула Астахов-старший, – я к вам каждый день ездить не буду, если будет информация, немедленно позвоню. Назначу встречу. Вы поосторожнее, не нарвитесь на неприятности, – сказал он на прощение.

После его ухода Иван Саныч ожесточенно выматерился и бросил:

– Когда у меня с жопы последние штаны содрал, дятел, чтобы, значится, пинка было сподручнее давать, так готов был живьем закопать и на холмик плюнуть: спи спокойно, сынок! А теперь, как наследство замаячило, так наставления давать начал душеспасительные: «поосторожнее»!!

– Енто он да… такой, – отозвался Осип меланхолично – и подозрительно покосился на шипящую сковороду, разбрасывающую мелкие брызги масла.

В тот же день они выехали в область. В гости к Рыбаку, который, по мнению Осипа, мог помочь им в поисках. Выехали на последнем рейсовом автобусе, так что возвратиться в тот же день назад возможным не представлялось. Если только на попутке (на которую денег наскребалось едва-едва) или транспортном средстве марки «пешкарус».

Так что оставалось только надеяться, что Валентин Самсонович, старый знакомый Осипа, не только выслушает их, но и оставит ночевать.

Они свернули на грунтовку, ведущую к поселку, в котором поселился старый вор в законе. Дорога-то и дело выворачивалась из под ног чередой колдобин и рытвин и тонула в клубах сухой серой пыли, раздуваемой, как особо замусоленная подвенечную фату, порывами теплого предночного ветра. Иван Саныч что-то бурчала себе под нос, а Осип весь путь молчал и только на окраине поселка, возле покосившегося столба, в луже у которого кувыркалась похожая на загулявшего сельского почтальона свинья, сказал:

– Ну чаво ж… домик у старого клуба. Там он должон жить, Валентин Самсоныч-от. Там у него голубятня. Он еще и голубей разводить любит.

– Лучше бы он дороги любил ремонтировать!.. – проворчал Иван Саныч, едва не растянувшись на земле стараниями очередной коварно подкатившейся под ноги колдобины.

– Не ворчи, – сказал месье Моржов и непонятно к чему добавил: – Тут тоби не Сен-Дени.

– Эт-та точно!! – взвыл Иван Саныч, наворачиваясь через обломок кирпича и метя носом в, с позволения сказать, дорогу.

– Вот ево дом, – констатировал Осип и потянул на себя калитку.

Пара неугомонных путешественников вошла во двор.

На скамеечке перед столиком сидели двое. При виде первого Иван Саныч инстинктивно, можно даже сказать – привычно, – вздрогнул. Потому что этот первый, плотный круглолицый мужик лет сорока, был одет в милицейскую форму и имел на дынеобразном вытянутом черепе косо сидящую, как собака на заборе, форменную фуражку с околышем. Обут же он был почему-то в раздолбанные кеды, сохранившиеся, верно, еще с советских времен.

Кеды прекрасно сочетались с грязными форменными штанами, на правой штанине коих почему-то был прилеплен жвачечный вкладыш с голой пляжной девицей.

На плечах гражданина милиционера значились сержантские погоны, а в красной руке улыбался на закат стакан с мутным желтоватым пойлом. Не иначе мартини бьянка, мудро решил для себя Иван Саныч.

Второй был щуплым, незначительной комплекции мужчиной в серой рубашке и шлепанцах на босу ногу. Несмотря на затрапезный вид, его лицо невольно внушало уважение: острые характерные черты, седеющие брови, высокий выпуклый лоб и пристальный взгляд умных глаз заставляли сразу же усомниться в том, что он не так прост, как хочет казаться.

Если это вор Рыбак, то вор-интеллигент, подумал Иван Саныч. Не исключено, что он при изготовлении своего хваленого самогона читает Платонова, Генриха Белля, Кафку или Исаака Бабеля.

В тот момент, когда во двор дома вошли Осип и Астахов-младший, сержант, поблескивая мутноватыми глазками и время от времени икая, читал по лежащему на столе грязноватому листочку:

– «…После обыска у самогонщика Рыбушкина я, вышеподписавший себя старшина Гуркин и сержант Карасюк…» ик!.. «никак не могли найти входную дверь. Когда Карасюк устал и уснул в туалете, дверь я все-таки нашел…»… эк! «Но вот зачем я принес ее в наше отделение…»… гэк!!.

– Отдохни немного, Карасюк! – с легким оттенком презрительного добродушия перебил его собеседник. – Что твой замечательный старшина Гуркин любит писать протоколы, это я всегда знал. Но мне-то что ты приволок этот отчет? Думаешь, я получу удовольствие от гуркинского слога? Скажу тебе по секрету, до Набокова старшина пока не дорос. А его возраст и звание не позволяют надеяться, что это вообще когда-нибудь случится.

– Все шутишь, Вален…эк!..тин Самсоныч? Это про меня Гуркин неправду написал, что я заснул в твоем туалете. Я просто…

– Да уж какие шутки, сержант Карасюк, – вторично прервал его Рыбушкин. – Ты пей лучше.

– А ты?

– А я пока повременю. – На выразительном лице Валентина Самсоновича снова появилось легкое презрение.

Осип кашлянул и произнес:

– Мое почтение, Валентин Самсоныч.

Тот поднял на Осипа ясные глаза, не замутненные ни возрастом, ни самогоном собственного производства, и медленно проговорил:

– С кем имею честь?…

– Это я, Самсоныч. Моржов. Помнишь меня? Ты мне еще татуировку с котом делал.

Губы Валентина Самсоновича тронула легкая улыбка, и он приветливо произнес:

– А, Осип? И сын с тобой? Сын, да? (Ваня аж вздрогнул от того, что его причислил к Осипову потомству) Ну проходи, присаживайся. Проведать решил старого знакомого? Молодец, молодец.

Осип покосился на сержанта Карасюка, который при появлении новых лиц незамедлительно скорчил подозрительную гримасу. Карасюк не внушал Осипу доверия, и излагать при нем свою проблему он возможным не счел. Валентин Самсонович тем временем выловил из банки три соленых огурца, плеснул в два стакана самогон и предложил:

– Ну, давайте выпьем за встречу. Тебя как зовут-то? – осведомился он у Астахова. – Как? Иван? Хорошее имя. Выпей, Иван. Не самогон, а чисто молоко парное. Так и за душу берет щипчиками а потом переворачивает легонько и рай земной показывает.

– Тебе бы рекламным агентом работать-от, Валентин Самсоныч, – сказал Осип. – Как гладко впариваешь свой первачок-то.

– А это не первачок. Это прекрасный, тройной очистки напиток со вкусовыми добавками. Мой собственный рецепт. Это тебе не какие-нибудь «Москва – Петушки», Моржов. Попробуйте.

Ваня зажмурил глаза и первым, не дожидаясь, пока Осип поднесет стакан ко рту, засадил в себя отрекламированный напиток. Самогон в самом деле мало походил на традиционное деревенское пойло, действующее по расхожему принципу «обухом по голове». Он разлился по телу приятным туманным теплом, в голове распустился неясный аромат хмеля, а перед глазами забродили чуть тронувшиеся в четкости линии.

– Черрт!.. – выдохнул Астахов. – Да такого я и во Франции не пил.

– Вот то-то и оно, – сказал Рыбушкин, а сержант Карасюк при упоминании о Франции заволновался и проговорил, густо запинаясь:

– Как – не пил? Да во Франции капитан Кузьмин отлично готовит первачок. Оно, конешно, не Валентина Самсоновича, но все-таки!..

– Мы, наверно, говорим о разных Франциях, – холодно заметил Иван.

– Да каких разных… гэк!.. Франция она и одна тут и есть! Фрунзенский районный отдел… его все «Францией» называют!

– А, вот оно чаво, – глубокомысленно отметил Осип, выпивая и закусывая. – А Иван Саныч грит о той Хранции, где не капитан Кузьмин, а где, значится, Париж, Жак Ширак и ентот… мост Мурабой с рекой Сеной.

– Да сено и у нас есть, – обиженно сказал пьяный сержант Карасюк и икнул.

Валентин Самсонович внимательно посмотрел сначала на Осипа, потом на Ивана Саныча и произнес, обращаясь однако же не к ним, а к представителю местной законности:

– Карасюк, тебе пора отдохнуть.

– Ннну?

– Я говорю, что ты устал после насыщенного рабочего дня. Тебе пора ужинать и на покой.

– Ми-не… еще надо зайти.

Не уточняя, куда именно ему нужно зайти перед возвращением домой, Карасюк немедленно поднялся и, изредка припадая на левую ногу, где у него заголялась вкладышная девица, побрел к калитке. По его походке, верно, в местной школе изучали синусоиды и косинусоиды.

У калитки он снова икнул, потом безнадежно махнул рукой и вышел из двора Рыбака.

– В мусарню в свою пошел, там у него, видно заначка поллитровая осталась. Красавец, а? – с замысловатой смесью презрительной иронии и хорошо сыгранного восхищения произнес Валентин Самсонович. – И вот так почти каждый день. Делают у меня обыск, конфискуют литра полтора-два, прямо у меня дома нажираются – и все. А мне-то что? Мне наоборот весело – я такого театра даже в Питере не видал, когда в Маринку или в Большой драматический ходил.

«Точно – интеллигент, – насмешливо, но не без примеси боязни, подумал Иван Саныч, – Мариинка… Большой драматический».

– Пишут фиктивные протоколы, – продолжал Валентин Самсонович, – причем такие, что всякие Петросяны, Жванецкие и Задорновы близко не валяются. Вот он, Карасюк этот, только что читал один такой протокол. Это у них типа самиздата. Много я их брата повидал, но таких смешных мусоров еще не встречал. Так кто он, вот этот Ваня, тебе, Осип? – резко переменил он тон. – Я, видно, ошибся, когда подумал, что он тебе сын. У таких одиноких волков, как ты да я, семьи не бывает.

– А чаво ты подумал, что не сын? – осторожно справился Моржов.

– Да ты просто назвал его Иваном Санычем. Александровичем. А ты, как мне известно, Осип.

– Да, ты прав, он вовсе никакой не мой сын, он тогда уж скорее племянник, – сказал Осип, – я даже удивился, когда ты так сказал, что сын.

– Я тоже, – прибавил Ваня.

Рыбак пристально посмотрел на гостей и произнес серьезно, даже с некоторой, пусть напускной, суровостью:

– Ну говорите, с чем пожаловали. Я ведь так понимаю, что вы не просто так приехали. Ко мне никто просто так не приходит. Все по старой памяти думают, что я в теме. И вот ты, Осип, грешным делом, тоже. Да?

– Да, Рыбак, – признался Осип.

Рыбушкин посмотрел на него откровенно неодобрительно и сказал:

– Нет Рыбака, Осип. Нет, понимаешь? Рыбак умер. Есть Рыбушкин Валентин Самсонович. Ва-лен-тин Сам-со-но-вич, – почти по слогам повторил он. – Понятно?

– Понятно.

– Ну, коли понятно, так говори. Я тебя слушаю самым внимательным образом.

– Нам нужно найти двух человек, – сказал Осип. – Они в Петербурге. Они приехали туда из Хранции. Не из той Хранции, про которую тут заливал ентот ментовский недоумок. А из Парижу. Из Парижу они приехали в Петербург, – еще раз повторил Осип.

– А если они в Петербурге, так ищите их там. Зачем же вы из Петербурга приехали ко мне в сельскую местность? Как говорится, тяжело искать черную кошку в темной комнате, особенно когда ее, кошки, там нет.

Начало было не слишком обнадеживающим, но Осипа это не смутило:

– Ты, Валентин Самсонович, не говори красно. У меня у самого оратор имеется, – он указал на Ваню, – да только толку от того мало. От языка одна маета. Мы старые знакомые, Самсоныч, не раз один хлебушек пополам ели и одной горсткой соли обсыпали, так что ты меня не обламывай сразу, как фуфела сопливого.

Рыбушкин передернул плечами, и Осип продолжал:

– Ты можешь нам помочь, я знаю. Дело жизни и смерти. Ты знаешь, я словами не разбрасываюся, так что как сказал, так оно, значица, и есть. Я знаю, что ты и посейчас ставишь на умняк ребятишек. Советуютси с тобой, «разводящим» просят побыть, и ты никого не прокидываешь, идешь навстречу, так, Валентин Самсоныч?

– Бывает… – нехотя признал тот, разливая самогон по стаканам.

– Стало быть, если нужно что-то узнать по твоим каналам, ты можешь сделать, – продолжал Осип. – Люди эти не свое взяли. Они мутные. Один – нелюдь «чичиковый», из Грозного, в балашихинских гонял. Кликуха его Маг была. Может, слышал, нет?

– Не припомню.

– Он, Маг этот, сейчас хранцузом заделалси, – отходя от первоначального легкого волнения, продолжал Осип. – Пашет на ихнюю разведку. Второй – настоящий хранцуз. Жодле его зовут. Но он хоть и настоящий, но все равно бобер ишшо тот. Падла редкий. Он, стало быть… кгрррм… енто… Саныч, лучше ты расскажи, у тебя язык енто… бойчей. Давай, а?

Иван Саныч проглотил самогон, прикусив при этом язык, и наскоро изложил неподвижному Рыбаку суть обуревающей их проблемы.

Валентин Самсонович слушал с совершенно непроницаемым лицом и жевал огурец. Когда Астахов закончил, то Рыбак минуту-другую молчал, и когда Осип хотел было напомнить, что они ждут его реакции на сообщенное, Валентин Самсонович заговорил негромко, хрипловато и отрывисто, подчеркивая каждое слово:

– Значит, так, мужики. Я не спрашиваю у вас, что я за это получу. Я знаю, что вы можете предложить достаточно много, и договор выполните. По крайней мере, в тебе, Осип, я уверен, а Ивана я пока не знаю. Может статься, что я смогу помочь вам. По крайней мере, Мага поднять на поверхность можно: думаю, что бывшему балашихинскому авторитету не засветиться довольно трудно. Признают его, расшифруют. Вот только я не могу понять: даже если вы их, с моей или без моей помощи, найдете, на что вы рассчитываете? Из того, что я про этих ребят услышал, я понял, что они выпустят вас в тираж без особого. И твой батя, Иван, не станет тебя тянуть, если что не сойдется. Если эти Жодле и Али Магомадовы вас катнут. Александр Ильич человек своекорыстный. Коварный. Я его давно знаю, хоть уже лет шесть или семь не видел, но думаю, что скурвился он еще хуже прежнего. Слыхал я и о том, как он с тобой поступил, и с Осипом за старую дружбу чуть было не рассчитался, как Иуда. Найдет он еще свою осину, найдет. Но сейчас не о нем речь. Вы затеваете опасную игру, ребята.

– А по-другому не получается, – угрюмо сказал Иван Саныч.

– Я вижу, ты боишься, – проговорил Валентин Самсонович, – сильно боишься. Зачем тебе все это? Ты и без этого проклятого наследства, из-за которого вырезали твою родню, проживешь. А погонишься за ним – сломаешь голову. Тебе оно нужно?

– Нужно, – глухо ответил Ваня.

Рыбушкин помолчал, потом негромко кашлянул и проговорил:

– Ну, ты выбрал. Ладно. Я попробую сделать для вас что-нибудь. Только нужен телефон.

– Чаво? А разве у тебя его нет? – спросил Осип. – Что, у Рыбака нет мобильника, с которыми щас даже молокососы рассекают?

– Повторяю, не называй меня Рыбаком. Это можешь делать, если мы с тобой зорю отсидим с удочками. А телефона у меня нет. Мне без него спокойнее.

– Что, из вашего села даже позвонить неоткуда? – спросил Ваня.

– Почему же неоткуда? Ближайший телефон тут в ста метрах.

– Автомат?

Валентин Самсоныч нехорошо, как показалось Астахову, усмехнулся и ответил:

– И автоматы там есть. И табельные пистолеты. А телефон есть в местной мусарне. Она вон там.

– Мусарне?!

– А что ты так всполохнулся? Нелады с законом? – снова усмехнулся Рыбушкин. – Или сержант Карасюк доверия не внушает, а?

– Не внушает…

– И это правильно. Ладно. Если надо звонить, то надо звонить сейчас, а не на потом перекидывать.

– А кому ты звонить хочешь, Самсоныч? – осторожно поинтересовался Осип.

– До седых волос дожил, а до сих пор любопытствуешь, как мальчишка, – отрезал Валентин Самсонович и встал; его небольшая худощавая фигура почему-то показалась Ивану Санычу огромной. – Пойдем, ребята. За поллитру эти Карасюки дадут позвонить хоть на тот свет.

* * *

На тот свет не на тот свет, но телефон в распоряжение Валентина Самсоновича предоставили по схеме «как только – так сразу». Как только он появился на пороге местного отделения милиции, похожего на ограбленную оптовую базу, и сунул Карасюку и еще какому-то сонному старшине с вытаращенными рачьими глазами бутыль с самогоном – так сразу и предоставили.

Карасюк вознамерился было предложить Рыбушкину выпить с ним и Гуркиным (тем самым, с вытаращенными глазами, как будто он никак не мог отойти от удивления перед этим миром), но Валентин Степанович отклонил его предложение и завел Ивана Саныча и Осипа в пустой кабинет с фанерной перегородкой и – на правах мебели – столом, кривоногим пузатым стулом, похожим на Гуркина, только без выпученных глазок, да полуоткрытым старым сейфом, набитым всяческой протокольно-отчетной макулатурой и иным бумажным хламом.

Валентин Самсонович снял трубку стоявшего на столе телефона, на удивление довольно приличного и даже не дискового, а кнопочного, а не дискового. Но тут же положил ее обратно и произнес:

– Если я позвоню, то у вас другого пути уже не будет. Вы окажетесь в долгу перед этими людьми независимо от того, захотите ли вы воспользоваться их помощью. А это не всегда приятно. Ну так как – звонить?

– Звоните, – решительно выдохнул Иван Саныч, у которого приступом головокружения зажало виски, лоб и затылок.

– Звони, – сказал и Осип.

– Снявши голову, по волосам не плачут, – отозвался Рыбушкин. – Это ваше решение, не мое.

И он набрал номер и ждал несколько секунд, в течение которых по спине Ивана, как толпа перепуганных людишек, продралась волна шершавых, жутких, будоражащих мурашек и сомнение, как набат, как хмель, вдруг ударило в голову и на мгновение все перевернуло.

…Может, не надо?

На что они идут? На что подписываются? Каким людям они будут обязаны после звонка этого спокойного человека с арктическими глазами?

Люди ли это вообще… или же нелюди, для которых нет ничего святого, а человеческая жизнь не стоит и гроша?

Ваня открыл было рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, но Осип, который уже научился угадывать мельчайшие изменения астаховского настроения, схватил его за руку, и в ту же секунду Рыбушкин произнес в телефонную трубку:

– А, здравствуй, дорогой. Это Рыбушкин беспокоит тебя. Ни от чего не оторвал? Хорошо. Как у меня? Да твоими молитвами… У меня тут к тебе маленькая просьба. Тут у меня старый знакомый. Просит помочь. Он сам скажет, только не по телефону. Собери там своих, созвонись с нашими старыми товарищами. Я сейчас еще им позвоню, но вы выберите время для того, чтобы собраться вместе, поговорить, выпить. Обсудить дело. Когда? Да хоть завтра соберитесь. Да. Ну спасибо, дорогой. Я сам? Нет, я сам не буду. Здоровье не то уже, понимаешь. Да. Ну ладно. Перезвони через полчаса, или как договоришься. Номер знаешь. Успеешь? Ну, очень хорошо. Будь здоров.

Рыбушкин нажал на рычаг и, не кладя трубки, тут же набрал второй номер и почти слово в слово повторил то, что было сказано по первому номеру.

Механически, словно автоответчик, с совершенно одинаковыми тембром, интонациями и даже порядком слов он проделал то же самое еще два раза, а потом повернулся к окаменевшим Осипу и Ивану Санычу:

– Ну, вот и все. Теперь осталось ждать.

– Они перезвонят? Все четверо? – тщетно пытаясь сдержать в голосе дрожь, спросил Иван.

Валентин Самсонович усмехнулся:

– Ну, зачем же все четверо. Сейчас они созвонятся, и потом кто-то один позвонит сюда. Назовет место и время. Только вы, ребята, держите ухо востро. Люди там серьезные, недоброжелателей ваших они, конечно, найдут, но вот дальше все будет зависеть от вас самих.

Заглянул Карасюк. Сейчас, верно, он был еще пьянее, чем тогда, когда «устал» и «заснул в туалете» рыбушкинского дома. Он мутно воззрился на присутствующих в кабинете и осведомился, какого полового органа им тут надо.

– Отставить! – вдруг рявкнул на него Валентин Самсонович так, что тот машинально вытянулся по швам и тотчас же едва не упал, потому что организм наотрез отказывался держать сугубо вертикальное положение дольше секунды. – Ты, Карасюк, не мни из себя щуку. Карась – он карась и есть. Ступай допивать самогон.

– Ес-сссь! – отозвался тот и вышел вон.

– Карасюк… карась, – пробормотал Осип, – карасик. Интересно, а с какими енто рыбами ты сейчас беседовал, Самсоныч?

– Акулы, Моржов. Большие белые акулы-людоеды, – не задумываясь ответил Рыбушкин, который тоже носил ихтиологическую фамилию.

Иван Саныч съежился и почувствовал себя пескарем. Причем отнюдь не премудрым… После фразы про «больших белых акул-людоедов», отсекших все звуки большим разделочным ножом и словно умертвившим пространство, зависла утомительная тишина.

Звонок прозвучал через пятнадцать минут. Рыбушкин спокойно взял трубку и проговорил:

– Слушаю.

В трубке раскатился сочный бас:

– Рыбак, завтра в пять вечера в клубе «Аква». Скажи этому своему знакомому… как его зовут?

Валентин Самсонович краем глаза покосился на напрягшегося Моржова и ответил:

– Осип.

– Осип? Еврей, что ли?

– Да нет, причем тут евреи. Мандельштама ты все равно не читал, так что странно, что ты так подумал. Ну, до чего вы там договорились?

– Ладно, передай ему, что завтра в пять в «Акве». Его проведут, пусть только назовет себя бармену. Все наши подойдут.

– Спасибо, Саша. Ну, будь здоров.

– Наше вам, Валентин Самсоныч. Не болей.

Рыбак положил трубку. Осип посмотрел на него, стараясь даже не мигать, и спросил:

– Ну что?

– Все в норме. Завтра вас будут ждать в пять часов в клубе «Аква». Постарайтесь не опоздать, там этого очень не любят. Лучше придите чуть пораньше, загодя, с запасом. Держите себя спокойно, уважительно, старайтесь изложить свое дело как можно более кратко. Обо мне лишний раз не говорите, там этого тоже не любят.

Ваня хотел было отпустить реплику касательно того, что там вообще любят, но «залип» под твердым взглядом Валентина Самсоновича, как муха на клею. Подавать несанкционированные реплики расхотелось.

– Знаете, где находится «Аква»? – поинтересовался Валентин Самсонович.

– Примерно… не знаем.

Рыбушкин начал терпеливо объяснять деревенеющим Осипу и Ивану Санычу расклад и координаты искомого места встречи, периодически рявкая на попеременно просовывающих головы в кабинет Карасюка и старшину Гуркина. Осип слушал, но не понимал; Иван Саныч понимал, но только то, что они влипли еще хуже, чем было.

Наконец дошло.

– Вот ишшо что, Валентин Самсонович, – выговорил Осип, почему-то оглядываясь на дверь, – я бы тут хотел попросить… в общем, поздно уже. Можем мы у тебя енто самое… переночевать?

– А вот этого не надо, – сказал Рыбушкин, – ты уж на меня не обижайся, но у меня принцип: никого в своем доме не оставлять ночевать. Дом маленький, а я не люблю, когда у меня под ухом храпят. А ты, Осип, помнится, в этом смысле с молодости был грешен: храпел так, что камерные крысы дохли. Ты уж на меня не обижайся. Такие у меня стали привычки, и стар я, чтобы их менять.

– Да ничаво, – разочарованно сказал Осип, – как-нибудь выкрутимси.

– А ты вот что, – сказал Рыбушкин, – ночуй здесь. Вот прямо здесь, где мы сейчас.

– Здесь?

– Ну да. Там в смежном помещении диванчик есть, так на нем Карасюк с Гуркиным спят, когда совсем уже ходить не могут.

– Дык они, можа, и сиводни…

– Нет. Сегодня они по домам пойдут.

Осип взглянул на Ивана Саныча: тот тряс головой. Мысль о том, чтобы ночевать в отделении, пусть даже по собственной воле и по необходимости, вызывала у него ужас.

Моржов и Астахов отказались. Они поблагодарили Рыбушкина, распрощались с ним, получив в дорогу узелок с копченым салом, хлеб, бутыль самогона и несколько соленых огурцов в целлофановом пакете. Вор-рецидивист Рыбак в самом деле не мог избавиться от многих своих привычек, усвоенных в тюрьме, и снабдил Осипа и Астахова так, словно они ехали не в Петербург в нескольких десятках километров от поселка, а по сибирскому этапу на реку Индигирку, где, помнится, Осип валил лес.

С таким богатством Осип и Иван Саныч даже не дошли до трассы: на половине пути по грунтовке они засели в брошенном сарае и, разведя костерчик, уселись и за один присест уписали и хлеб с салом, и огурцы, и – разумеется – самогон.

Рецептура самогоноварения от Валентина Рыбушкина в самом деле была эксклюзивной. Осип с Иваном ощутили это на себе в полной мере.

Мера составила полтора литра.

Конечно, эта самая «мера» не дала им возможности вернуться обратно в дом Рыбушкина, как было предложил Осип в пьяном угаре. И это было хорошо.

…Потому что если бы они пришли к нему в дом, то их глазам предстала бы страшная картина: старый вор в законе лежит, пронзенный кольями железной решетки, огораживавшей палисад, и из угла мертвого рта выбегает, как ленивая кроваво-красная змейка, подсыхающая струйка крови.

Оскал мертвого серого рта блекло обозначает сардоническую усмешку ненависти.

* * *

Они ночевали, разумеется, на месте употребления упомянутой полуторалитровой «меры». Просто по-другому не получилось бы – к моменту опустения бутыли коэффициент транспортабельности Осипа и особенно Ивана Саныча составлял жирный и уверенный ноль. Так что утром мало не показалось: похмелье было такое, словно весь мир сговорился против несчастной парочки недавних парижских визитеров и обрушил на них весь сонм кар, как-то головная боль, пустыня Атакама в глотке и на губах, а также законченное ощущение того, будто по всему телу проехали катком асфальтоукладчика.

До Петербурга в целом и в частности – до улицы Сантьяго-де-Куба (которую похмельный Астахов именовал то Рио-де-Жанейро, то Иван-да-Марья) добрались в полусне на попутке. Не глядя отдали все деньги, которые при них были, и тут же об этом пожалели, потому что Ивану Санычу чудовищно хотелось выпить пива, а Осип буквально грезил холодненьким кефиром.

Но какие-никакие деньги были в квартире, а между путниками и упомянутой жилплощадью пролегла пропасть в лице отключенного двое суток назад лифта и пятнадцати лестничных пролетов, к тому же отчаянно выскальзывающих из-под ног: их только что вымыла диверсантка уборщица, очевидно, работавшая на французскую внешнюю разведку.

Еще полчаса угробили на открывание двери, потому что у обоих жутко дрожали руки, а Ивана Саныча и вовсе молотило так, будто он находился под перманентным воздействием электрического тока.

Войдя, обрушились куда Бог послал.

Продрав глаза в половине четвертого, Иван Александрович обнаружил, что Бог послал его на коврик в прихожей, а Осип и вовсе пришел к неутешительному выводу, что его судьбой распорядился тот же, кто руководил жизнью сержанта Карасюка. Благо Осип заснул в туалете, обняв унитаз, как стан любимой женщины.

Последующие полтора часа, которых недоставало до истечения указанного Рыбаком срока, протекли в жуткой спешке, щедро сдобренной всяческими недомоганиями на почве не отпускающего похмелья. В связи с этим Иван Саныч решил выудить из холодильника что-нибудь холодненькое и похмелеутоляющее. Он открыл холодильник, едва ли не сунул голову внутрь, а потом недоуменно спросил:

– Осип, тут у меня был квас. Ты не брал мой квас? Осии-и-ип!!

– Чаво? Квас? А на хрена, Саныч, мне твой квас? Он же не водка и не… ить… ентот… пиво, стало быть. Не брал я.

– А куда же он тогда делся? – озлился Иван Саныч. – Испарился, как эфир? Погоди… а куда делась моя ветчина, а тут еще был йогурт?

– Прекрати материться, Ванька, – равнодушно откликнулся Осип.

Непредвиденная пропажа, вслед за квасом, еще и йогурта окончательно вывела из себя из без того взвинченного Астахова. Он бешено хлопнул дверью холодильника и объявил Осипу, что давно не видел такой жадной, прожорливой и брехливой скотины, как месье Моржов.

Осип напружинился.

– Ты тово… не лайси, Саныч, – сказал он угрюмо, играя складками на помятой физиономии. – Можешь и схлопотать. Я же не говорю вот, что ты съел мое сало.

– Я? Съел? Какое, на хер, сало?!

– Свиное, соленое. По хохляцкому рецепту. Как говорил один мой знакомый, пока не откинулся от пьянства – подкожная клетчатка свиньи, обработанная-от ентим… хлористым натрием.

– Химик, едри его в дышло!

– Сало у меня лежало, ан нет его. Вот тут бумажка валяется просаленная, в котору оно завернут было.

– Да ты что же, хочешь сказать, что я сожрал твое вонючее сало, которое вытопили из копыта старого задроченного борова? – взвился окончательно выведенный из себя Астахов. – Да я вообще сырое сало не ем, и не ел никогда, а ем только копченое, как то, которое дал нам этот Рыбушкин… ты же знаешь!..

– Да мало ли что… – задумчиво проговорил Осип. – У каждого что-то случается в первый раз.

Он стал и начал мерить шагами квартиру. Иван подозрительно-злобно смотрел на него, а потом осведомился с неприкрытой насмешкой:

– Сало ищешь?

– Да не сало.

– А что же?

– Да так. – Осип склонился над половичком в прихожей, а потом и вовсе встал на колени и почти уткнулся носом в пол, как собака-ищейка. – Иди-ка сюда, Саныч.

– Ну чего там еще? – недовольно спросил Ваня.

– А посмотри-ка сюда. Вот это.

На фрагменте половичка, указанного Осипом, был след человеческой ноги. Ваню он совсем не впечатлил, потому как весь половичок был истоптан. Но Осип настойчиво тыкал пальцем именно в этот след, а потом приложил к нему свой башмак, и выяснилось, что след как минимум на два сантиметра меньше Осиповой лапищи сорок седьмого размера.

– Выходит, что это, значица, твой след, Ваня, – объявил Осип. – Или у тебя есть, стало быть, другое мнение?

– Выходит, что так, – буркнул Иван. – Ты бы лучше вспомнил, когда холодильник обожрал.

Но Осип не угомонился. Он цепко ухватил Ваню за щиколотку и заставил наступить на показавшийся ему подозрительным след. Ваня ожесточенно брыкался, но у Осипа была железная хватка.

…Тут же выяснилось, что у Моржова была еще и железная логика. И незаурядная наблюдательность.

Потому что след – свежий, недавний след – не принадлежал и Астахову. Ванина нога была гораздо меньше.

– Ого! – сказал Осип. – Не нрависси мне это. Сдается мне, что тут кто-то был. И кто-то не очень брезгливый, раз не побрезговал твоими витчинами, квасами да ентими… ебартами. И мое сало прибрал.

– Так это, верно, моего отца нога! – сказал Иван Александрович. – Ты, Осип, совсем из ума выжил. Совсем ничего не соображаешь.

– Чаво? Твоего отца? Да у Ильича нога ишшо меньше твоей! Уж я-то хорошо его ногу знаю!

– Черт… – пробормотал Ваня. – Значит, ты думаешь, что тут без нас кто-то был?

– Все может быть.

– Ты-вою мать!!

Тут часы пробили половину пятого. Было впору идти, чтобы только-только не опоздать при самом благополучном добирании до места «стрелки», Иван Саныч сел в кресло и заявил, что пусть его убьют прямо в этом кресле, потому что он никуда не поедет и вообще собирается отказаться от этого проклятого наследства и никогда больше не произносить имен Жодле и Магомадова-Мага. Ведь за ними следят по пятам, и, быть может, он и сейчас в прицеле киллера.

Бунт крысы на корабле был пресечен месье Осипом решительно и оперативно: Иван Саныч был выволочен за шкирку в коридор, где был произведена короткая, но интенсивная экзекуция.

После этого помятый, но окстившийся Астахов-младший согласился отправиться в путь, лично ему назойливо обещавший стать последним.

Всеми правдами-неправдами, постоянно оглядываясь и озираясь, поминая недобрым словом Жодле, Магомадова, Валентина Самсоновича Рыбушкина и таинственного «черного человека» с кладбища Пер-Лашез, – но они все-таки успели в срок на назначенное место.

Под назойливым питерским дождиком без пяти пять они прошли мимо автостоянки, на которой стояло несколько роскошных иномарок, и буквально вползли в роскошно отделанные черные двери клуба «Aqua».

…Именно так, должно быть, выглядят врата ада, порскнула в стекленеющем мозгу Ивана Саныча Астахова последняя мысль.

И всякое соображение отрубило.

Просторное помещение бара, располагавшегося на первом этаже клуба, было почти пустынно: час пик для вечернего расслабона завсегдатаев и посетителей «Аквы» еще не настал. Только двое каких-то молодых людей пили кофе за угловым столиком, да за стойкой бара сидел бармен. Иван Саныч нашел, что он похож на зловещую статую Сфинкса.

Играла медленная ненавязчивая музыка, долженствующая успокаивать; на Ивана же Александровича она произвела обратный эффект: ему показалось, что музыка эта открывает эпилог его жизни…

Осип подошел к стойке и сказал со спокойствием, удивившим не только Ивана Саныча, но и самого Моржова:

– Меня должны ждать. Я Осип.

Бармен поднял глаза и, окинув Осипа пристальным взглядом, проговорил:

– Ты? Понятно. А кто с тобой?

– Это со мной.

– Он в теме?

– Канешна-а!

Бармен вышел из-за стойки и бросил через плечо:

– Идите за мной.

– Далеко идти? – непонятно к чему спросил Иван Саныч, сдерживая бьющую его предательскую дрожь. Вопрос, не столько произнесенный, сколько пролепетанный, был тем более нелеп, что представлялось вполне очевидным: идти было недалеко. На второй этаж клуба «Аква», бывшего, как видно, одним из мест для сбора группы питерских авторитетов.

Бармен ничего не ответил.

Они поднялись на второй этаж, бармен провел их довольно длинным коридором, выстеленным скрадывающей шаги ковровой дорожкой, и остановился перед массивной дверью в самом конце этого коридора. Вслед Ивану Санычу и Осипу сочилась все та же негромкая, изматывающая нервы музыка, обвивающая ноги, как змея. Стынущая в коленях и делающая коленные чашечки тяжелыми нечувствительными чурбаками.

– Вам сюда, – сказал бармен. – Вас ждут.

И он открыл перед Осипом и Иваном Санычем дверь и исчез, мягко растворенный коридором.

…Они оказались в приятном прохладном полумраке прямо перед внушительным и, очевидно, тяжелым занавесом. Все, все звуки – эту жутковатую медленную музыку снизу, и шорох шин с улицы, и всхлипы и бормотание дождя, что-то взахлеб рассказывающего деревьям и крышам домов, – все как отрезало ножом.

Из-за занавеса вышел среднего роста парень с цепким взглядом и мощной шеей, и произнес:

– Кто из вас Осип?

– Я.

– А этот?

– Со мной.

– Встаньте к стене.

– А, предупредительный выстрел в голову? – выговорил Моржов.

Парень ничего не ответил. Он просто обыскал посетителей быстрыми, почти не ощутимыми движениями, обнаруживающими в нем профессионала высокого класса. А потом откинул перед Осипом и Иваном Санычем занавес, и те вошли в дверь за пологом и очутились в большой комнате с высоченным, метра под четыре, потолком с роскошной люстрой.

В комнате был длинный черный стол, за которым на простых стульях сидели четверо. Сидевший дальше всех от дверей, седеющий мужчина лет сорока – сорока пяти, произнес:

– Присаживайтесь. Насчет вас звонили, так?

– Да, – сказал Иван Саныч, опережая аналогичный ответ Осипа. Ему почему-то захотелось сказать хоть что-то, хоть что-нибудь даже самое незначительное и кратенькое, потому что молчание было еще хуже – оно втаптывало его еще дальше в глубину ворошившегося на самом дне его существа вязкого черного страха.

– Ну что ж. Тот, кто за вас просил, заслуживает того, чтобы вас выслушали. Ты Осип Моржов, так?

– Да, – сказал Осип.

– А ты – Иван Астахов, сын Александра Ильича Астахова, так?

– Да, – еще раз повторил Ваня.

– Что же ты не доверяешь отцу-то, Иван? Пришел вот к нам.

– Саша, не трогай мальца, – улыбаясь и показывая ослепительно-белые, явно искусственные, зубы, сказал еще один мужчина, похожий на профессора математики где-нибудь в Оксфорде, – ты же сам знаешь, что Астахов, его отец, хоть господа Бога кинет. Как будто ты его не знаешь. Говори, Вано, свое дело, – приветливо сказал он, глядя на Ивана Саныча, – чем сможем, поможем. Если уж за вас Валентин Самсонович-то просил.

Что-то в его глазах, равно как и в настороженных взглядах всех собравшихся, не давало Ване совершенно справиться со смятением; но тем не менее приветливость, звучавшая в его голосе, сделал свое – Астахов заговорил, постепенно все более овладевая собой.

Осип смотрел на него, но слышал не то, что говорил Астахов и что Моржову было давным-давно известно, а почему-то строки Высоцкого, которого Осип, при всей его невежественности, знал довольно хорошо: «Зря ты, Ванечка, бредешь//Вдоль оврага… на пути – каменья сплошь,// Резвы ножки обобьешь… бедолага».

Астахов, между тем, повел себя неожиданно умно: он не стал пересказывать всего, что произошло с ним и Осипом в самолете, в Париже и в Сенени, а потом и в Петербурге, а только коснулся существа проблемы. Упомянул только о том, что Жодле и Магомадов уничтожили нескольких членов его, Астахова, семьи. Что взяли не свои деньги. Что Али Магомадов – «чичиковый» (то есть чеченский) нелюдь и был в группировке Султана Балашихинского.

В заключение он проговорил уж довольно уверенно, стараясь тем не менее не глядеть на цепко глядящих на него авторитетов:

– У нас есть деньги. Так что если вы сможете помочь нам найти их, то я… то мы… рассчитаемся с вами.

– Понятно, – сказал один из авторитетов, тот, что заговорил с Осипом первым, – тема в принципе ясна. Ну, что скажете?

– А что тут говорить? – отозвался второй. – Говорить особо не о чем. Я не думаю, что этот Маг особо шифруется. Другое дело, что он может быть под колпаком у гэбэ, если так свободно светится с этим французом Жодле.

– Какое гэбэ! – воскликнул Иван Саныч. – Он же сам работает на французскую разведку, а с ней, может, и на американскую!

– Ну, это все может оказаться порожняком. Да если и так, то кто поручится, что наша питерская «контора», кто-то по частняку или всей кодлой, не работает с забугорными спецслужбистами. Тут, я так понимаю, дело мутное.

– Да уж куда мутнее, – пробасил Осип, – каждый день тута не знаешь, проснешься или нет.

– А что ж ты хотел? У некоторых вся жизнь такая. Да что я тебе объясняю, ты сам по этапу… ладно. Разберемся. Ждите звонка.

– Так я же номер телефона еще вам не… – начал было Иван, но тут же был перебит:

– Говорю тебе – жди звонка. Все.

И, не дожидаясь, пока Осип и Астахов оставят их, авторитет извлек сотовый и, набрав номер, проговорил:

– Наверх обед на четверых.

«Аудиенция» закончилась.

Ваня почему-то поднял голову, и в глазах стало ослепительно светло, потому что в них наплыл, расходясь туманными белыми пятнами, белый потолок с роскошным хрустально-золотым соцветьем люстры…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК» И ЧЕРНУШНЫЙ РЕПОРТАЖ

– Ждать звонка… – пробормотал Ваня, сбегая по ступенькам парадного входа «Аквы», – ждать звонка. Неизвестно, чего тут вообще ждать. Осип… пойдем похмелимся и пожрем, а, Осип? – позвал он Моржова, который молчаливо вышагивал в астаховский след. – Только не на ту хату, а? В кабак зайдем давай… а?

Зашли в пивнушку. Осип заказал себе водки, пельменей и жареной картошки с бифштексом, Астахов виски со льдом и еды. Несмотря на голод, каждый кусок с трудом лез в горло, как волк в заячью нору.

Приходилось «смазывать» глотку спиртным.

После того, как львиная доля заказанного была уничтожена, а Ванино виски уже едва виднелось из-под плавающего в бокале льда, как немецкие рыцари из-под расколовшихся льдин в Чудском озере, Осип Моржов мрачно посмотрел на рассматривающего свою порцию Астахова и заявил:

– Ну чаво ж, Саныч. Мутное дельце. Кто-то за нами присматривает с самого с Парижу. Верно, тот самый, хто убил Жака и украл-от, значица, Степан Семенычев сейф с мильеном. Ведь не Жодле же с ентим Магомадовым, в самом деле, сделали это. Хотя, если припомнить магомадову пышную биографию, он на чаво угодно подпишесси. И Жодле тоже еще тот… любитель орательного сексу.

– Орального, – злобно поправил Ваня. – И вообще придержи язык, Осип… и без того муторно. Ничего не понимаю. Значит, у кого-то есть ключи от квартиры на Сантьяго-де-Куба. У кого?

– А чаво ж ключи? Ты припомни, как мы сами-от дверя открывали в квартире. Отмычкой! То есть скрепкой. Только потом ключи сделали.

– Но ты же спец! Это не всякий дверь без ключей откроет. Я, например, не смогу.

– Енто ты верно сказал, Саныч – не всякий! – важно заметил Осип. – Я-то на ентом собаку съел. И щипачом был, и хазушником, квартиры, стало быть, «бомбил». Только енто давно было. И то, кто у нас в квартире был, может, тоже когда-то шарился по домушничеству. А теперь, может, приличный человек. В Париже живет. Русский.

– Почему ты думаешь, что он русский?

– А как же иначе? Хранцуз бы в нашей жизни сумасшедшей потерялся. Видишь, Жодле, хоть он и по-нашенски лучче меня грит, все равно с собой Магомадова, как поводыря, таскает. И все равно прокололси, как болван, даже с Магомадовым – наткнулся на тебя, как турка на кол. Тогда, в тувалете самолетном.

– Я же просил тебя!.. – вспыхнул Иван.

– Ладно, не пузырься, Саныч, – примирительно сказал Осип. – Не до тово сейчас, чтобы нам, стало быть, ссориться по глупству. Нам нужно мозгами раскинуть, пока их за нас кто-нибудь не раскинул. По асхвальту. Я так думаю, что в самом деле – русский.

– И знаешь… – вдруг подхватил Иван Саныч, – почему-то приходит одно имя на ум. Может, я вру, но что-то мне подсказывает – не могло быть таких совпадений. Слишком все одно в одно входит. Ждал нас в аэропорту… подвозил Настю до дома Гарпагина… делал вид, что никак не может хакнуть пассворды того диска. Не может так быть. Почему-то мне кажется, что это вполне может быть…

– Ансельм?…

– Ансельм.

– Почему-то я также подумал. Он мне сразу не тово… больно сладко пел. А сам, верно, на Гарпагина большой зуб имел.

– Что тут гадать…

– Да, гадать тяжело. Закрутилося все… как в ентом… в дидиктиве натуральном.

– Знаешь что, Осип, – вдруг проговорил Иван Саныч, – мне тут мысли пришла. Вот какая: давай-ка бросим все это гнилое дело.

– Чаво? Бросим? Тоись?

– Вот тебе и «тоись»! Черт с ним, с наследством! Сломим мы башку! – Ваня говорил быстро, изо рта его летели крошки, на посеревшей нижней губе налип кусочек жареного мяса. – Ансельм не Ансельм, Жодле не Жодле, да еще Маг сбоку припеку… но кто-то нам противостоит, кто гораздо сильнее и могущественнее нас. Уничтожил всю гарпагинскую семейку – и нас сожрет, не подавится.

– Нну? – проговорил Осип. – А что же ты предлагаешь делать?

– Бросить все! Уехать!!

– Куды?

– Куда-нибудь подальше, чтобы даже не помнить об этих Жодле, Магомадовых, Гарпагиных, Рыбаках, Карасюках и прочей дряни! Подальше отсюда!!

– Подальше? – задумчиво переспросил Осип. – Нет, Саныч, подальше не пойдет. К тому же ты не знаешь тех, с кем мы сейчас говорили.

– А ты знаешь, что ли?

– Немного. Одного я узнал. Тот, который сидел дальше всех от нас. Саша его зовут. Как твоего батю. Фамилию не помню, погоняло Флагман. Помню, он лет десять назад по беспределу работал. Его пол-Питера боялось. А сейчас, гляди-ка, остепенился. Вот только все, с кем он рамсует, до сих пор куда-то исчезают. А мы у него уже в долгу. Даже если эти волки… то есть – акулы… даже если они ничаво делать-от не будут.

– …Подальше! – эхом повторил Иван.

– Подальше? Подальше я уже был. На Нижней Индигирке, на Колыме, в Тобольской колонии. Так что на енто я пойтить не могу. Если хочешь, ты можешь на все забить. Ладно. Пусть так будет. Но у меня другого пути нет. Мне пятьдесят пять лет, Саныч. Из них я ни года, ни месяца не прожил как человек. Был только один день – когда было обручение в ратуше с Лизаветой, пусть я был под чужим именем, под чужой личиной, в этом черном костюме, который в первый раз в жизни сидел на мне не как мешок на пугале… и пусть непонятно откуда все это взялося, свалилося, как снег на голову! – Глаза Осипа сверкнули, в этот момент он мог показаться даже красивым, а его обычно корявая, сбивчивая отрывистая речь приобрела плавное, даже вдохновенное звучание. – Это только один шанс, Ваня, – грустно сказал он, наливая себе водки. – Только один, и больше он никогда не дается. Я больше не буду жить как скот. Просто не хочу. Хватит, досыта набарахтался в дерьме. По самый по краешек. Надоело быть дураком. Надоело называть все свое окружение либо корешами, либо гражданином начальником. «Ты начальник, я дурак». Лучше подохнуть, чем самому… слышишь, самому?… отдать свои шансы на настоящую, новую жизнь.

– Да ты прямо Цицерон, – с тяжелым презрением произнес Иван Саныч, но было непонятно, к кому он испытывает это презрение – к Осипу или к самому себе, потому что все-таки чувствовалось: слова Моржова произвели на него довольно сильное впечатление. – Значит, будешь гнуть свою линию?

– Буду-от гнуть.

Иван Саныч шарахнул по столу так, что на пол упало два блюдца и бокал с так и не допитым виски со льдом:

– А, черрт! В первый раз в жизни красиво сказал, Осип Савельевич! Внушает!

– То-то и оно, – отозвался Осип, мигом теряя «цицероновский» налет. – Чаво ж.

Приблизился официант и вкрадчивым ехидным голосом сказал, чуть-чуть заикаясь:

– П-посудку бьете? П-придется заплатить.

– Сколько? – боевито-задорно спросил Иван Саныч.

– За б-бокал – с-сорок рублей, за б-блюдца – по тридцать пять.

– Вот за этот бокал? За эти блюдца?

– А вы как х-хотели? Два по т-тридцать пять и сорок. С вас сто д-десять рублей.

Ваня аж привстал:

– За бокал? Вот за этот б-бы-бокал, в который постоянно пускают слюни синеморы и который ты мне подсунул, чтобы я его и разбил? Да этот стакан не стоит даже прыща на твоей тощей заднице! Кстати, у нее такой же запор, как у твоего рта? (Официант запыхтел, пытаясь что-то сказать, но от ярости его природная склонность к заиканию только усилилась; от стены отделился охранник; Осип дернул Ивана Саныча за рукав, но тот не унимался.) Сорок рублей! Ишь ты! А блюдца? Эти миски для шелудивого б-бобика? По тридцать пять! (Официант пыхтел все громче, но никак не мог выговорить и слова.) Да если мне захотелось побить посуды, даже если на семьдесят с п-половиной миллионов франков, так, значится, я должен выслушивать твои идиотские прейскуранты и н-н-н-нотации!! Осип, зы-зы-заплати ему!

Осип расплатился по счету и за разбитые блюдца и бокал, и Иван Саныч, продолжая распространять ругательства в адрес давно онемевшего от такого красноречия официанта, выкатился из заведения.

– И чаво енто ты, Саныч? – спросил у него на улице Моржов. – Чаво ты напустился на этого несчастного оффицьянта?

– Просто я подумал, что есть на свете еще более жалкие люди, чем я, – неожиданно серьезно ответил Астахов. – Так что ты прав: будем играть дальше.

* * *

«Черный» человек уже не был черным. Тот легкий черный пиджак и темные летние брюки, в которых он был на парижском кладбище и у кассы аэропорта Шарль де Голль, оказались непригодны в создавшихся условиях питерского лета. А июль в Санкт-Петербурге выдался холодным, холодным даже для сырой и капризной северной столицы России, и даже верхушка лета – конец второй декады июля – не могла поднять столбик термометра выше, чем до семнадцати-восемнадцати градусов, а ночью столбики по всему городу беспомощно падали и рьяно стыли на цифре 10.

Черный человек поменял свою черную одежду и стал серым человеком.

Теперь на нем был легкий серый плащ, выцветшая джинсовая рубаха и невзрачные серые брюки. Туфли, до недавнего времени бывшие черными, теперь умылись раскисшей питерской грязью и впали в основной тон их владельца.

Черный человек находился в тревоге и недоумении. Эти двое явно что-то замышляли. Никто просто так по собственной воле не поедет к вору в законе Рыбаку, в свое время славящемуся своей нарочитой интеллигентностью и начитанностью вкупе с византийским коварством и изощренной жестокостью, которые традиционно не присущи ворам-щипачам.

Черный человек освежил свое знакомство с Рыбаком. В свое время тот работал на КГБ, чего в уголовном мире не знал никто. Иначе с Рыбака немедленно содрали бы воровскую корону, а самого отправили бы на корм… ну конечно, рыбам. Черный человек хорошо знал биографию Рыбака, и его страшно насторожило, что Осип и Иван Саныч направились именно к этому старому продажному негодяю.

…Черный человек не хотел уезжать из Парижа и ломать уклад своей жизни. Это было страшно тяжело. Но это было необходимо.

Потому что, как видно, его решили использовать как разменную фигуру в какой-то большой безобразной игре. Большая игра, большие люди. Он понял, что его старая жизнь безвозвратно закончилась, только после того, как после его удара – удара, который он не хотел наносить, а когда наносил, еще не подозревал, что в его организме осталось столько сил, чтобы одним взмахом размозжить голову сильному и здоровому мужчине, каковым являлся Жак.

Потом эти два взрыва… гибель Николя, пожар в доме в Сен-Дени. Жуть и мрак. И явная причастность к тому и Жодле с Магомадовым, и Осипа с Астаховым, чьи фигуры никак не укладывались в мозгу черного человека. Эти двое – Моржов и Астахов – казались и смешными, и зловещими, и беззащитными, и опасными, и – вот уж что несомненно! – прекрасными актерами. Следователи Генпрокуратуры… быть может, вряд ли это так. Но все же визит их не случаен.

Но он, старый лис, не даст так просто себя уничтожить. Так просто вычеркнуть из игры. Он слишком опытен и искушен в этой жизни, чтобы сдаться.

Все будет хорошо.

Но с тех пор, как он обнаружил в себе огарки молодости и подумал, что еще может показать всем своим недругам, куда удаляется семейство ракообразных в зимний сезон, – с тех пор многое не изменилось. Например, он открыл, что решить снова стать суперменом – это еще не значит избавиться от ревматизма, коньюнктивита и повышенной потливости ног.

Черный человек глянул вслед выходящим из кабака Осипу и Ивану Санычу и вспомнил, что вот так же недавно он смотрел им вслед – и это кончилось плохо.

Черный человек вспоминал:

…дверь сельского отделения милиции была приоткрыта, и оттуда раздавался громыхающий пьяный бас сержанта со смешной рыбьей фамилией Карасюк. Потом дверь отворилась, и вышли все они – Осип, Астахов и Рыбак. Осип заговорил что-то о ночевке, и черный человек, стоявший за стволом старого тополя, подумал, что будет нехорошо, если они останутся ночевать у Рыбушкина.

К счастью, вор в законе отказал. Не тот он человек, чтобы оставлять в своем доме чужих. Осип и Астахов ушли, а Рыбак остался у дома, за столиком в палисаднике, и снова налил себе самогону. Черный человек смотрел на Валентина Самсоныча и думал, что тоже хочет выпить. Хотя в Париже к алкоголю никогда не тянуло.

До того, как он не встретился с этими – Осипом и Иваном Александровичем.

Черный человек решился и вытянул свое тело из-за поленницы, за которой он притаился.

– Здорово, Рыбушкин.

Тот медленно поднял на него чуть тронутые мутной хмельной поволокой глаза (надо же, а столько уже выпил!) и проговорил:

– Ты кто?

– Мефистофель, – пошутил черный человек, присаживаясь за столик с Рыбушкиным. – Ладно, шутка юмора. Что у тебя делали эти двое?

– А тебе-то какое дело? – Мутная поволока стремительно улетучивалась, заменяясь холодным стальным блеском. – Ты вообще кто такой?

– Да так, знаешь ли, Рыбак… водили мы с тобой знакомство, когда ты работал на Ленинградский КГБ. Было ведь дело, а?

– Я тебя узнаю, – быстро проговорил Валентин Самсонович, – ты…

– А вот не обойдемся без имен, что ли? – перебил его собеседник.

– А чего у тебя акцент-то? Откуда приехал? Из Вашингтона? Из Нью-Йорка? Из Лондона?

– Из без игры в города тоже обойдемся. С кем ты свел этих двоих?

– С братвой, – мутно ответил Рыбак.

– Они ищут Жодле и Магомадова?

– Вот видишь, ты сам все знаешь, а меня еще и спрашиваешь.

– Мне тоже нужны эти люди. Скажи мне, с кем ты свел этих следаков Генпрокуратуры?

– Каких следаков? – искренне удивился Валентин Самсонович. – Осип-то Моржов – следак Генпрокуратуры? Да ты на его рожу посмотри, какой из него следак! А Ваня Астахов, сын того Астахова, с которым…

– Да молчи ты! – перебил его черный человек. – Ты, Рыбушкин, стал не по профилю болтлив. Болтовня людей твоей квалификации никогда до добра не доводила. Раньше ты на треп был достаточно скуп, так что, верно, оставление всех дел пошло тебе не на пользу. Ладно, Рыбушкин. Ты должен мне помочь. По старому знакомству.

При словосочетании «старое знакомство» недобрая улыбка скользнула по тонким губам незнакомца. Вероятно, примерно так же улыбался бравый солдат Швейк лицам венгерской национальности перед избиением последних при помощи сапера Водички.

– Я никому ничего не должен, ты, гость из оттудова, – резко выговорил Рыбушкин. – Понятно тебе, нет? Я никому никогда не был должен, кроме отца с матерью и господа Бога. Понятно?

– Старая песенка, Рыбак, – снова улыбнулся визитер из Парижа, – примерно то же самое ты говорил, когда тебя приплющили ребята из Пятнадцатого управления Минобороны, которым упорно не нравилось, что вор в законе работает на комитетчиков, на нас. Или не из Пятнадцатого?…

– А ты все свои гэбэшные замашки бросить не можешь? Думаешь, что меня можно трамбовать, как… могилу? Чего тебе от меня надо?

– Да ничего особенного. Просто поговорить с тобой, Рыбак, о…

Ничего более черный человек сказать не успел. Рыбушкин, который хоть и не выглядел пьяным, но тем не менее таковым являлся и отчета в своих действиях не отдавал, внезапно подскочил на месте и выбросил вперед руку, из которой тусклой молнией высверкнуло что-то металлическое, быстрое.

Нож. Острый самодельный нож, который использовался Рыбаком как столовый.

Если бы гость из Парижа был чуть менее быстрым, но вне всякого сомнения, нож вошел ему в сердце. Но он успел уклониться, и нож вонзился в корявый ствол яблони и задрожал от обиды, что ему не привелось отведать чего-то более теплого, мягкого и свежего.

– Ах ты сука! – воскликнул черный человек, мгновенно теряя хладнокровие. – Ну, Рыбушкин!..

И он ударил его через стол в грудь, так, что Рыбак не удержался на ногах и упал назад. Раздался противный мясной хруст, хрип, вскинулись ноги, сметая со стола стакан и бутыль – и черный человек увидел, что Валентин Самсонович распростерся на решетке палисадника, как будто нарочно тут поставленной.

Последняя судорога тронула члены невезучего самогонщика, и сержант Карасюк со старшиной Гуркиным навеки лишились ценного поставщика вожделенного зелья.

– Черррт! – пробормотал экс-«черный» человек, окончательно становясь серым – то есть не только в одежде, но и в лице. – Снова… снова Жак!..

(Верно, он вспомнил, что Дюгарри, верно, умер не менее нелепо и случайно.)

– Наверно, ни один вор в законе, даже отошедший от дел, не умирал так нелепо, – пробормотал он. – Черт побери… а я опять опростоволосился. Старею. Старею…

Он поспешными шагами направился к калитке и тут, к собственному ужасу, столкнулся с человеком в милицейской форме.

Первым побуждением было поднять руку и вырубить мента апперкотом, который, помнится, так хорошо удавался ему в молодости… но он вспомнил, что только что по чистой случайности убил человека. Как – точно так же, не желая убивать – убил еще одного человека… ветреной парижской ночью, в подвале, в скрещении теней, порожденных тусклой лампочкой и выползающим из углов мраком.

К тому же убийца увидел, что мент совершенно, просто-таки хрестоматийно пьян. Фуражка его съехала на ухо, на форме расплылось пятно, отдающее дешевыми консервами.

– Че, поди за само…гонтом пы-риходил? – гаркнул на него сержант Карасюк (да и кто это мог еще быть). – Все-е-е вы… такие!!

Он пошатнулся и, придержавши черного человека за плечо, вдруг наклонился к уху того и зашептал:

– Да ты не бурей, брат. Это я так… ик!.. для видимости. Ту-та оно, знаешь… надо ж закон собля… блядать. А то оно ж вот как… м-м-м… это… а что, Валентин Самсоныч спит, что ли?

– Спит, – быстро ответил гость из Парижа и хотел было пройти мимо Карасюка, но тут наткнулся на второго мента, приземистого, феноменально кривоногого и пузатого. На черного человека глянули мутные рачьи глазки, и старшина Гуркин рявкнул:

– Нарррушаете общественный порядок?

– Да нет… – растерянно выговорил тот. Он давно отвык от нравов российских ментов, да еще из сельской местности, так что откровенно оторопел. – Я, знаете…

– Зы-наем! Ты самогон пьешь! А вот заберем тебя за сопротивление при исполнении… исполнении… – Гуркин бултыхнул подбородком, а потом окликнул сержанта, ушедшего ближе к дому Рыбушкина:

– Ты чего там исполнял си-водни на балалайке? Р-рап…содю?

Но Карасюк не отвечал. Он уже стоял над трупом Рыбака, и его глаза выехали из орбит не хуже зыркалок Гуркина. Пролепетал:

– Сам-соныч? Ты это… ты чего… ты как же так, Валентин Самсоныч? Гуркин, хватай того!! – вдруг заорал он, оборачиваясь к калитке.

Черный человек оттолкнул старшину от выхода и рванул на себя калитку так, что та не удержалась на ветхих петлях и отлетела. Парижанин едва удержался на ногах и попятился, а потом, навернувшись через свалившегося от его толчка Гуркина, ткнулся спиной в тропинку.

А сбитая ногами до твердости железа земля в деревне под Питером – это вам не пуховый оранжейный газон где-нибудь на Марсовом поле или садах Трокадеро. Упадешь – мало не покажется, что и привелось испытать черному человеку. Но это было только начало его злоключений: на него по-жабьи взгромоздился сверху Гуркин, и булькающее отвислое брюхо стража законности ударило по ребрам убийцы и показало черному человеку небо в овчинку.

– О-о!!

– Держи его, не выпускай, старшина! – заорал Карасюк и, поспешно схватив со стола бутыль с самогоном, плеснул в стакан и засосал его содержимое одним могучим глотком. – Де-ержи, он Валентин Самсоныча замочил!!

Черный человек тщетно пытался вылезти из-под не в меру мясного Гуркина. Очевидно, гостя из Франции оглушило при падении, и он никак не мог прийти в себя.

И совсем пропащим было бы его дело, если бы не Карасюк, который, будучи оглоушен только что выпитым самогоном по самое «не могу», подлетел к корчащимся на земле мужикам и со всего размаху пнул по голове черного человека своим чудовищным кедом, к которому налипло по меньшей мере полпуда черной, жирной, с усиками травинок грязи.

Ошметки полетел во все стороны.

– У-у-у! – взвыл кто-то под ногой Карасюка, и бравый сержант, получив аппетитный тычок в голень, потерял равновесие и кувыркнулся на землю, смачно приплющив барахтающихся на тропе Гуркина и почти что задержанного им человека. Клубок человеческих тел покатился к проему калитки, со всего размаху врезался в ствол молоденькой яблони и, сломав его, накрылся раскидистой зеленой кроной.

Из-под зеленого «навеса» слышались пыхтение, нечленораздельное мычание, обрывочная ругань – а когда сломанное деревце наконец отлетело в сторону, но открылась картина, достойная кисти Репина, написавшего «Иван Грозный убивает своего сына»: сержант Карасюк, пыхтя, багровея и разбрызгивая слюну и ругань, метелил тщетно закрывающего свое лицо задержанного. Смачные удары один за другим попадали в цель, и когда задержанный перестал закрывать лицо и, по всей видимости, вырубился, бравый сержант Карасюк увидел, кого он задержал.

Задержанным оказался старшина Гуркин, державший в зубах ободранную яблоневую ветку. Один глаз его заплыл, нос смотрел вбок, с синеватого подбородка сочилась темная струйка крови.

Карасюк выпучил глаза и выдохнул:

– Да ну… старшина?!

…И теперь, стоя под вялым питерским дождиком и глядя вслед Осипу и Ивану Санычу – тем двоим, назначения и статуса которых он никак не мог разгадать, – черный человек вспоминал очередную трагическую нелепость, окончившуюся фарсом и пьяной потасовкой. Очередную необязательную смерть, которая тем не менее четко выстроилась в череду сменяющих одно другим гибельных случайностей. Хотя нет ничего более закономерного, чем случайность.

Как, верно, говаривал приснопамятный Василий Иваныч, переплывая Урал.

Черный человек вспомнил, что только что съел сало Осипа и в кармане еще лежит астаховский йогурт и немного ветчины, и от этой мелочи вдруг стало тепло, хотя под рубаху и под плащ нагло лезли мокрые лапищи назойливой проститутки – шалой питерской непогоды.

Кстати, об одежде: те черные брюки и черный пиджак, что были на нем, пришлось выкинуть, потому что во время борьбы с двумя пьяными ментами, так счастливо задержавшими друг друга, они были вываляны в грязи до полного. Да и опасно было оставлять их.

Кстати, теперь подозрение может лечь на Осипа и Ваню Астахова. Они были у Рыбушкина, а не факт, что сельские менты уяснили для себя, что у трупа Валентина Самсоныча они видели совершенно другого человека.

Могут подумать на этих. «Следователей».

…Нет, эти двое все-таки не так просты, как – постоянно, нагло, вызывающе, слишком уж открыто и наивно – кажутся. Все это не то!!

Визитер из Парижа вздохнул и медленно, прижимаясь к стенам домов, побрел за этими двоими.

Мучила изжога.

* * *

Осип включил телевизор и начал вяло просматривать программу новостей.

Он совершенно спокойно выслушал спортивный выпуск, который пестрел фамилиями Шумахер, Хаккинен, Федьков, Бэкхэм, Буре, – фамилии, которые буквально глотал Астахов, как известно, бывший заядлым поклонником футбола, хоккея и «Формулы-1». И это все при том, что собственно спортом, за исключением литербола, Иван Саныч никогда не занимался, и тяжелее бутылки ничего не поднимал. За и то – если бутылка была выпита уже наполовину.

Зато петербургскую криминальную хронику, которую откровенно недолюбливал нервный Астахов-младший, Осип слушал очень внимательно. Он даже вытянул голову по направлению к телевизору и понимающе гмыкал при сообщениях об очередных заказных убийствах, взрывах, громких ДТП и прочих явлениях жизни, исчерпывающе укладывающихся только в один жанр: уголовное дело.

«– Сегодня в нашей области совершено еще одно преступление, носящее, по всей видимости, заказной характер, – проговорила симпатичная дикторша. – В поселке Акуловка, что примерно в пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга, убит Валентин Рыбушкин, в криминальных кругах известный под именем Рыбак…»

Осипа так и подкинуло в кресле:

– А… черрррт! Убит?!

– Что ты орешь? – заглянул из кухни Ваня Астахов. – Кто убит-то?

– Да ты не дребезжи, послушай!

«– …вор в законе Рыбак несколько лет тому назад распространил сведения о своей смерти, желая таким образом переменить образ жизни и удалиться на покой. До вчерашнего дня он проживал в селе Акуловка, удачно скрывая от односельчан свое бурное криминальное прошлое. Хотя, по утверждениям соседей Рыбушкина, к нему время от времени наведывались люди на роскошных иномарках и вели долгие разговоры в доме Рыбушкина. Правда, согласно показаниям тех же соседей, Валентин никогда не выезжал из Акуловки, и почти каждый день его неизменно видели сидящим в палисаднике его дома за столиком…»

– Это надо же!

«– Рыбушкина, по всей видимости, убили около десяти вечера или в начале одиннадцатого. Сельский милиционер лейтенант Карасюк обнаружил Рыбушкина лежащим на ограде палисадника. Колья ограды протыкали его в нескольких местах. (На экране появился соответствующий кадр, причем оператор криминальной хроники, по всей видимости, был человеком хладнокровным, потому что показал труп Рыбушкина в ракурсах, которые человеку впечатлительному, мягко говоря, неприятны, а то и недоступны.) Известно, что покойный был не совсем равнодушен к спиртному, и можно было бы предположить вероятность бытовой травмы или конфликта на почве алкогольного опьянения.

Но вот какую версию происшедшего выдвинул человек, обнаруживший тело Рыбушкина первым – лейтенант Карасюк из местной милиции.»

– Вот сволочь, в лейтенанты себя записал, сержантик хренов, – злобно процедил Осип. – Хорошо еще генералом не назвался.

– Как ты в Мокроусовске, – поддел его Астахов. – Помнится, ты этим провинциальным клушам втирал: «Мне вот ентого… генерала обещали за операцию под Грозным…», – очень похоже передразнил он голос Осипа. Но тот не улыбнулся, да и самому Ивану Александровичу, откровенно говоря, было не до смеха.

На экране тем временем возник «лейтенант» Карасюк в жеваном желто-буром плащике, прикрывавшем сержантские погоны. Его рожа носила оттенок многолетнего похмелья, которое не поддавалось излечению столь же многолетним пьянством. Бравый «лейтенант» проговорил в микрофон, то и дело норовя перехватить его у корреспондента (но тот всякий раз вежливо, но упорно уклонялся):

– Все произошло так. Вчера я зашел к Рыбушкину. Недавно мы составили протокол по незаконному производству самогона, и я заходил… м-м-м… убедиться, что Рыбушкин прекратил нарушать закон. Я, честно говоря, и не знал что он того… в законе. Так что ему, дескать, закон не писан. В тот момент, когда я беседовал с Рыбушкиным по вопросам… эгэмм… протокольного порядка, во двор к тому зашли два подозрительных лица.

– На свое бы лицо посмотрел, рожа мусорская!.. – буркнул Осип.

«– Один из них был откровенно уголовного вида, верно, из старых знакомых Рыбушкина…»

– Это он про тебя, Моржов! – ехидно сказал Иван, пытаясь сдержать крупную дрожь во всем теле: опять влипли в историю с географией!!

«– …второй, педерастического вида, к тому же явный наркоман, показался мне еще более опасным в том плане, что такие люди способны на все ради дозы…»

– Съел, Саныч?!

– Да кто тут наркоман?! – возмутился Иван Саныч, от злобы даже пропустивший мимо ушей ценное указание Карасюка по поводу «педерастического вида». – Сам алкаш мерзкий! Гнида, а? Мусарюга драный! Самогон жабает, как кефир с ряженкой!!

– Наверно, удачно похмелился, вот и плетет-от всякую хреновину, – мрачно предположил Осип.

– Да что он на меня вешает!!

– Погоди, мне так кажется, тут сейчас посерьезнее вешать будет…

Нехорошее предсказание Осипа полностью сбылось: «лейтенант» Карасюк, закончив обрисовку «уголовника» и «наркомана педерастического вида», приступил к самой важной части своего рассказа. Из-за его плеча время от времени выныривала рожа Гуркина, шарившая выпученными глазками, и разевала рот с явным намерением попасть в историю, вставив и свое веское слово в репортаже.

«– Когда я вошел во двор и различил в темноте труп гражданина Рыбушкина, – повествовал Карасюк, – то мне на глаза попался человек подозрительного вида, шедший к калитке. Не могу сказать, был ли это один из тех двух, было довольно темно.

– Темно, – вклинился Гуркин.

– Да, вот и лейтенант Гуркин помнит, – быстро сказал Карасюк, произведя старшину сразу через два звания. – Мы предприняли меры к задержанию этого человека, он оказал нам ожесточенное сопротивление, но мы, без сомнения, легко справились бы с ним, если на помощь к нему не пришли еще двое или трое бандитов…

– Трое или четверо, – сказал героический „лейтенант“ Гуркин.

– Бандитам удалось скрыться, – сказал Карасюк, – мы предприняли погоню, но, как я сказал, было темно. Но потом я подумал и узнал в убийце того самого уголовника, что приходил к Рыбушкину (Осип вздрогнул и глухо выматерился: этого еще только не хватало до полного отпада!). Просто он был в другой одежде. Маскировался, быть может.

– А я запомнил, в чем был одет тот человек, – окончательно вылез из-за спины Карасюка старшина Гуркин, – он был во всем черном. В черном пиджаке и черных брюках. Весь – черный…»

Ваня ахнул.

Гуркин несколько раз повторил байку про то, что «там было темно», и видеосъемку прервал комментарий следователя, взявшего дело об убийстве Рыбушкина. Он сказал, что предпринимаются все меры для задержания предположительных исполнителей преступления. Со слов Гуркина и Карасюка составлен фоторобот преступников. Но ничего этого Ваня Астахов не слышал.

Он сидел, сжав голову руками, и в его голове крутилась только одна фраза – фраза, сказанная сельским ментом Гуркиным: «Весь – черный…»

– Это он, – бормотал Иван Саныч. – Это он… По следам, по пятам…

– Ты что думаешь, Рыбушкина убил тот человек? – проговорил Осип.

– Да.

– Да мало ли чего Гуркин наплетет-от! У него все, поди, черное в глазах было. В крапинку.

– Нет, это был тот человек…

– Да черт бы с ним, искать-то будут нас!! Когда мы засветились у Рыбушкина, ентот Карасюк был еще не особенно пьян, хотя, канешна-а… да. Но фотороботы он может засобачить вразумительные. Возьмут да всунут нас в СИЗО, как будто другова геморроя мало…

– Не каркай!! Ты говоришь: черт бы с ним! А я так думаю, что черт как раз с ним. Что же это за скотина такая, которая нас все время подставляет?

– Мы же ужо подумали на одного такого…

– Ансельм, что ли?

– Ну да.

– А они говорили про несколько человек? Что, этот человек, Ансельм он или нет – не один приехал? – дрожащим голосом выговорил Иван Саныч. – Они ведь и сюда приходили! Значит… значит, и прямо сейчас могут!..

– Да успокойся ты, Саныч. У ентих Карасюков да Гуркиных, наверно, в глазах… в глазах троилось. (Осип не подозревал, как он был близок к истине.) Они ж жрали самогонт, как… ебурт твой!

– Йогурт…

Телефонный звонок ударил по ушам, как будто полоснуло лезвием опасной бритвы по коже. Иван Саныч схватился рукой за горло и диковато покосился на Осипа, жутко изменившись при этом в лице, и выговорил:

– Может, не брать?

– Чаво енто? Чаво не брать-от? Возьми. Или давай я возьму. – Осип неспешно потянул из кресла свое массивное тело.

– А если это он… они?

– Не дуркуй, Саныч. Енто, наверно, Александр Ильич звонит.

Астахов съежил плечи, поколебавшись, все-таки взял трубку и сиротливо проблеял:

– Дда-а…

– Ты где был? – прозвучал голос отца. (Осип снова оказался прав, угадав звонящего.) – Я тебе названиваю весь день. Опять жрал бухло, что ли?

– Да я… не того… нет, в общем. А что, у тебя есть что-то новенькое?

– Есть новенькое. И очень интересное новенькое, между прочим.

– Нашли Жодле?

– Пока нет. Но вскрыли информацию на диске.

– И что там?

– А что там может быть, кроме разнокалиберных секретов, стыренных из соответствующих структур? Надо сказать, твой месье Жодле большой прохиндей. Конечно, арестовать его за эти штучки вот так запросто возможным не представляется, но…

– Так что там такое?! – воскликнул Ваня.

– Надо тебе сказать, драгоценный сынок, что это не телефонный разговор. Если мои замечательные знакомые из ФСБ прослушивают линию, то я, конечно, передаю им привет. Но если тебя так интересует содержимое жодлевского диска, то ты должен приехать ко мне в офис.

– Нет! Я сейчас… нет!

– Да что ты так орешь? Нет так нет. А вот диск, верно, следует передать властям.

– Не надо!

– Почему?

– Потому что если там в самом деле какая-то засекреченная жуть, но Жодле и Магомадова арестуют, меня притянут за уши как главного свидетеля, и мне мало не покажется.

– И к тому – прощай, наследство, – насмешливо прокомментировал Александр Ильич. – Не волнуйся. Я пока что не собираюсь давать ход делу, если ты не хочешь. Все-таки наследник у нас – это ты, так что с твоим мнением надо считаться, – тут Ване снова показалось, что в голосе отца прозвучала губительная насмешка. – А этого Магомадова и Жодле не так уж просто найти: пока что все мои усилия ни к чему не привели. Может, их нет в Питере.

– Может, и нет, – пробормотал Иван Саныч. – У тебя все?

– Нет, не все, но это, сам понимаешь, не телефонный разговор. Но самое важное я тебе сказал.

– Ну тогда пока.

И Ваня положил трубку.

* * *

Время продиралось сквозь прокуренный воздух кухни, как заблудившийся жираф сквозь густые джунгли – спотыкаясь, падая, цепляясь длинной шеей за лианы, врезаясь в стволы деревьев.

На сковородке ожесточенно дымилось несколько коряжек, в которых только разве что самый цепкий и пристальный взгляд мог различить сосиски; Осип курил одну папиросу от другой, Иван Саныч предавался кулинарному разврату, зачем-то засовывая огурец в синий трупик курицы.

Говорили мало, нехотя и сиплыми голосами. Разговор, естественно, крутился вокруг убийства Рыбушкина. Говорить на эту тему много не было ни сил, ни смелости, а другая тема просто отказывалась подниматься.

Иван Саныч успел задернуть все шторы, запереть дверь на все засовы и под насмешливо-мрачным взглядом Осипа даже придвинуть к ней обувную тумбочку.

– Баррикады, – сказал о ней Осип, а потом, что-то выудив из растащенной бомжовской свалки своей, с позволения сказать, эрудиции, добавил: – парижские.

– Как ты думаешь, нас найдут по фотороботам?

– Не знаю, – пожал плечами Осип, – если их составляли по описанию этого Карасюка, то вряд ли. А их так и составляли… нас-от больше никто, кажисси, особо и не видел. Нам село безлюдное-от. Вряд ли найдут, чаво ж.

– Почему – вряд ли?

– Да потому что… да потому что у этого Карасюка память еще более дырявая, чем тот гондон, из-за дырки в котором тебя сподобило появиться на свет! – неожиданно взорвался Моржов. – Ты не помнишь, мы как только явились к Валентину Самсонычу, так тут же назвались. Ты – по имени: Иван, а я и по имени, и по фамилии. А ентот придурок даже ничего не сказал.

– А вдруг вспомнит? – опасливо предположил Астахов-младший.

– Зубов бояться – в рот не давать! – грубо обрезал Осип. – Если бы да кабы… Нам вообще, Ванька, надо радоватьси-от, что мы до сих пор живы. А то уже и горели, и тонули, и под пулями ходили, и похмелялися неудачно. Все было. А ты канючишь. Авось и выкарабкаемси.

– Авось… – начал было Астахов, но тут в комнате снова взорвался пронзительной трелью телефон.

Осип выронил сигарету, Иван – сковородку, которую он было снял с плиты.

– Я так больше не могу… – пробормотал Иван Саныч. – Нервы никуда… Осип, поди ты возьми, а?

Осип передернул плечами, но было видно, что и его проняло. Это следовало хотя бы из того, что он никак не мог попасть ногой в тапок, а потом не вписался в дверной проем и едва не снес плечом косяк.

– Але, – сказал он.

– Осип?

– Енто хто?

– Не хто, а зачем. Тебе и твоему товарищу были нужны Жодле и Магомадов. Так вот, их нашли. Они живут на квартире. Пиши адрес. Записал? Ладно. Кроме того, стало известно, что они сегодня пойдут в ресторан «Падуя». Примерно часов в одиннадцать. То есть через полчаса.

– А откуда вы узнали енто… так точно?

– А потому что они туда ходят обедать и ужинать вот уже два дня. Так что вот такие дела, Осип. Ну что, удачи… сочтемся.

Осип хотел было сказать робко-дежурное «спасибо», но в трубке уже зазвучали короткие гудки.

– Что? Кто это был? – тревожно спросил Иван Саныч, появляясь за спиной г-на Моржова бесшумно, как тень отца Гамлета. – Что тебе сказали.

– Нашли, – сказал Осип, медленно поворачиваясь к Астахову сначала шеей, а потом всем телом. – Нашли Жодле и Магомадова. В Питере они, точно. Неподалеку от Невского живут. На хате.

Ваня машинально разжевал пригоревшую сосиску, хрустя зажарками, а потом уронил:

– И… как же теперь? Ты с кем разговаривал?

– Да с кем-то из тех четверых, кого мы сегодня видели. Быстро они нашли же!.. И пяти часов не прошло. Вот это люди работают, я понимаю!

– И что они… и что он тебе сказал?

– Продиктовал адрес Жодле и Магомадова, – ответил Моржов. – Сказал, что через полчаса они будут в ресторанте… енто… «Падуя».

– Знаю этот ресторан, – оживился Иван Саныч, – я в нем в свое время обедал.

– А таперь они там обедают.

– А больше тебе ничего не сказали?

– А что мне должны были сказать-от?

– Ну… насчет Рыбушкина. Ведь они тоже могут на нас подумать, а, Осип?

Осип почесал в голове. По всему было видно, что такое соображение в почесанный орган не приходило.

– А чаво, Саныч, ведь правда – могут, – наконец выговорил он. – Он еще напоследок прибавил, дескать, сочтемся. Я подумал, что он имел в виду плату за их… за их посредничество… м-м-м. А ан – может, он и совсем другое имел в виду.

– Да что ты такое говоришь, – отчужденным ломким голосом выговорил Иван Саныч. – Не надо так говорить.

– Да ты сам-от так начал!

– Ладно. – Иван Саныч чувствовал себя писателем-сказочником, который сочинил новую и очень страшную сказку, а потом всю ночь не мог заснуть, борясь с тенями, выступающими из углов – тенями тех чудовищ, которых он сам же и придумал. – Ладно… лучше подумаем, что нам делать с Жодле и Магомадовым. Привлекать третьих лиц я не хочу, надо сполна с ними рассчитаться и за дом, в котором они нас едва не сожгли, и за Настю, и за все-все-все. Но вот только как? Этот Магомадов ведь – мастер спорта по греко-римской борьбе. Жодле тоже, верно, не лыком шит.

– Магомадов – мастер спорта, а ты, Иван – мастер спирта, – вздохнул Осип. – Да и я, если уж на то пошло, не тот уже стал. Зато, если они идут в ресторан, можно их… подпоить.

– Подпоить? Как? Подсядем к ним за столик и скажем: а вот и мы, будемте пить, господа? Да нас в расход по полной отгрузят, и на этот раз без ошибки, по верняку!

– М-да… тут просто так не обойдесси, – пробормотал Осип. – Мы будем следить за ними, а еще кто-то, верно, будет следить за нами. И неизвестно, кто первый до чего доследится. Ну, и что делать будем, Саныч? Ты же у нас актер, это по твоей части!

– Актер… актер, – отозвался Астахов. – Только если я буду актерствовать, боюсь, на этот раз они меня узнают. Жодле уже насмотрелся на мои ужимки… б-р-рр!! – передернуло его, когда он вспомнил о глупейшем инциденте в туалете самолета Москва – Париж.

– Узнают – значит, не надо к ним на глаза попадаться. Ты грил, что был в ентом ресторане «Падуя»… ну и названьице! Неустойчивое какое.

– Был. А название, что название? Нормальное название. Город такой в Италии есть – Падуя. Ты-то, небось, кроме Пизы, и городов-то там не знаешь, да?

– Ишшо Рим, – пробормотал Осип, заметно обиженный таким небрежением к его географическим познаниям (сводящимся, правда, преимущественно к географии Восточной Сибири, в частности Колымского нагорья и Яно-Индигирской низменности, и Дальнего Востока). – Енто где папа. Ладно, ты не гнуси не по делу, Саныч, лучше давай кумекать, что делать с ентими… Жодле и Али Магомадовым. У нас времени осталося с гулькин хер. Уже одиннадцать без четвертя…

Иван Саныч мрачно воззрился на Осипа, а потом внезапно его лицо просветлело, и он проговорил:

– Значит, так! Есть идея, как говорят вонючие америкосы в своих идиотских сериалах, когда собираются пожрать, переодеться или принять душ. Позвоню-ка я одной своей старой знакомой, авось она чем и утешит. Она в плане утешения большая мастерица.

– Енто хто еще? Как зовут мастерицу?

– Ира из Чебоксар.

Осип захохотал:

– Что, прямо из Чебоксар?

– Ну изначально вообще – да. Из Чебоксар. Только она оттуда сбежала, когда ей было четырнадцать или пятнадцать. Окончила школу с отличием, между прочим, думала поступить во ВГИК или ГИТИС, но два раза провалилась на экзаменах… я, кстати, тогда и поступил во ВГИК. А кушать-то девочке хотелось. Путанила сначала в стольном граде Москве, потом выскочила замуж и умотала в Питер. Сейчас тут процветает, общается только с жирненькими и сладенькими дядечками по эксклюзиву. Цена у нее – две штуки баксов или сколько захочет. Вот такая штучка…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЛОВУШКА ДЛЯ ШПИОНОВ

– Мы уже один раз ходили в заведение, где были Жодле и Магомадов, – мрачновато проговорил Иван Саныч, причесываясь, – в Сен-Дени, в «Селект». Тогда там все кончилось кисло. Надеюсь, на этот раз нам повезет больше.

– Когда поймаем, паяльники и напильники для дознания-от применять будем? – в противоположность Астахову, почти весело спросил Осип. – У меня был один такой знакомый следак с говорящей фамилией Лох… из Киева он… так он в семьдесят первом устроил мене такую «пресс-хату», что я потом полгода из больниц не вылазил-от.

Иван Саныч только отмахнулся.

Перед самым выходом он предложил выпить на посошок, потому что от волнения его начало потрясывать, – но Осип так выразительно посмотрел на его, что Астахов-младший решил оставить эту меру для снятия психологического напряжения на потом. Впрочем, он все-таки успел перехватить здоровенный глоток пива «Балтика Медовое крепкое», пока месье Осип не видел.

А Осип не видел чудовищного поступка Вани Астахова по той простой причине, что он считал деньги. Деньги, оставшиеся после памятного обшаривания карманов беспечных парижан на Елисейских полях. Те франки, что наличествовали в кошельках двух обворованных французов и одной француженки, давно были обменены на «пиломатериалы» (по выражению Астахова), то есть рубли. Но и этих последних оставалось не так уж много, что-то около пяти тысяч, что по ценам неплохого питерского ресторана, коим являлась «Падуя», было совсем-совсем немного.

Правда, имелся незначительный НЗ в размере двухсот единиц в «капусте», но и эта «растительность» была весьма скудной в свете предстоящих расходов.

Так что денежная проблема грозила подкатить к горлу (а у отца просить денег Иван не хотел). И это при семидесяти миллионах Ваниного наследства и богатой Осиповой невесте! Обидно.

Они вышли из дома. В этот момент к подъезду подкатила темно-зеленая «десятка», дверь открылась, и оттуда сначала показалась длинная нога, затянутая в ажурный чулок, в дорогущей туфле на высоком каблуке. Вслед за первой ногой показалась и вторая, а затем на свет божий проявилась и самая обладательница упомянутых нижних конечностей.

При виде этой дамочки, обряженной в короткое вечернее платье достаточно вульгарного фасона, с глубоким декольте и явно не предполагавшего под собой изобилия нижнего белья, Осип выкатил глаза в лучших традициях старшины Гуркина и гмыкнул. А Иван Саныч приветственно помахал дамочке рукой и крикнул:

– Привет, Ира? Откуда едешь, не из Чебоксар ли?

В ответ на это Ира презрительно фыркнула и после некоторой паузы проговорила низким, глубокого грудного тембра голосом, тягучим и липким, как малиновый кисель:

– Да не, Ванечка, не из Чебоксар. Недавно в Римини прогулялась. Во Флоренции была, в Сан-Марино, ну и вообще покатались недурно. С одним пухлым папиком. Кстати, вовремя я приняла его предложение. Убили его позавчера вот. Подложили взрывчатку, – Ира взмахнула длиннейшими ресницами и закрыла глаза: – и так грохнуло, что машину на гаечки разобрало, а галстук его зашвырнуло на крышу пятиэтажки. А на галстуке запонка была, которую я ему подарила.

– Черрт! – выдохнул Осип, но не потому, что его глубоко взволновала трагическая и безвременная кончина «пухлого папика», а потому что при упоминании о запонке Ира глубоко вздохнула, и под ее платьем колыхнулись тугие шары размера этак четвертого.

– В общем, садитесь в машину, мальчики, – проговорила она. – Не торчать же на улице, чтобы нас все местные старушки-костогрызки песочили.

Осип, отдуваясь, бухнулся на заднее сиденье, обитое черной кожей, под насмешливым взглядом Ивана Саныча и недоуменно-равнодушным – Иры.

– Ну, сто лет не виделись, Ваня, – сказала Ира. – Думала, что больше и не увидимся. Ты где пропадал-то?

– В Париже! – ответил Астахов.

– В Париже? Это хорошо. Давно я там уже не была. Месяцев семь. Хороший город, только денег туда надо уж очень много везти.

– Да то ж не твоя забота! – ядовито отозвался Иван Саныч. – Твое дело – обеспечить досуг.

Ира нисколько не обиделась. Очевидно, элитные путаны давным-давно избавились о вредной привычки обижаться. Она распустила сочные губки цветком и, показательно чмокнув Астахова куда-то в висок, нараспев произнесла таким тоном, что штаны Осипа затрещали:

– Ты все такой же ха-ам и отвратительный ти-ип. Зачем я тебе понадобилась?

– Да тут, Ира, наклюнулась одна непоняточка. В общем, нужно немного консумировать одного богатенького французика, который сейчас сидит в «Падуе». Не столько консумировать, – Ваня поймал мутный взгляд хренеющего Осипа и пояснил, – в смысле разводить на выпивку и все такое, а – подпоить. Хорошенько.

– Французика – это хорошо. Они, правда, приставучие (это точно, подумал Ваня, вспомнив борт самолета) и сразу лезут со всякими гнусностями, не то что наши, которым сначала за жись поговорить можно. Зато – вежливые, обаяшки, хотя и манеры некоторые на наших черножопых смахивают.

– Кстати, о черножопых, – сказал Ваня. – Помимо этого месье Жодле…

– Его зовут?…

– Месье Жодле. Так вот, помимо этого месье Жодле, есть еще один гражданин солнечной Франции. Только в девичестве этот парижанин звался Али Магомадов и происходит он из не менее солнечной Чечни.

– Э-э, чичик – это непорядок, – недовольно протянула Ира. – Хотя среди них попадаются нормальные мужики. Если их не злить. Породистые такие.

– Ну, ты мне эту апологию чеченцев бросай, – сказал Иван Саныч, – как раз месье Магомадов из тех, что любят побезобразничать. Он у нас в Париже дом сжег, – добавил он с достоинством, заметив, как загораются глаза элитной проститутки. – Так что нехороший человек.

– А ты в Париже на ПМЖ? – спросила она.

– Скоро буду. У меня там дядя наследство отгрузил. Неплохое. Вот, закончу тут дела, и сразу рвану во Францию. С концами. Теперь о деле, Ирочка.

И он наскоро изложил экс-чебоксарке Ире то, что ей надлежало проделать по разработанному экспресс-плану. Завершил же свой не столь длинный, как могло бы быть, – время поджимало – монолог стандартной, но весьма изящно завернутой, фразой:

– И теперь подумай, какой суммой мог бы выражаться твой гонорар.

Ира подумала. Потом подумала еще немного. Наконец ее губы тронула легкая усмешка, и она сказала:

– Да какие счеты могут быть между старыми друзьями, Ванечка? Мы ж с тобой почитай пять или шесть лет знакомы, если не больше.

– Семь.

– Ну вот видишь, даже семь. А семерка – число счастливое. Какие там еще могут быть счеты после семилетнего знакомства? Так все сделаю. Тем более что платит клиент. Этот, как его… Жодле. А господина Магомадова я повеселю. У меня есть одна штучка, от которой недавно один счастливый отец семейства, трое детей и клуша жена, бегал по квартире, насадив на свое наежившееся достоинство торт… ну и все такое, в общем.

– Представляю, что там за штучка, – пробормотал Иван Саныч.

– И вовсе не то, что ты подумал. А Жодле… он симпатичный, этот Жодле?

– Ну как тебе сказать? В меру носатенький, в меру волосатенький. Ножки кривенькие, глазки оливковые, в физии катаются, как на масляном блюде. Это когда он довольный и рабостный. А когда недовольный, так лучше на него и не смотреть вообще.

– Ну ладно, – выгнувшись и выставив вперед грудь, проговорила Ира, – значит, масляно-оливковый французик? «Французик из Бордо, надсаживая грудь…» Разведем. А Магомадова вашего… ну, завидно будет. Только ты, Иванушка, когда в Париже будешь жить, не забудь в гости пригласить. Да я сама к тебе на огонек заверну. Только адрес оставь.

– Ладно, ты, Ира, действуй, а мы скоро в «Падую» подгребем, – сказал Ваня. – Поехали-ка до нее, а там посмотрим.

– Да я еще должна домой подъехать. Переодеться. Не могу же я направиться в приличный ресторан в таком блядском виде, да?

Осип издал горлом непонятный раздавленный звук, а Ваня обернулся к нему и насмешливо проговорил:

– Да, вот такие дела, Осип. По-блядски выглядят только те, кто еще не стал блядью, а только метит.

Ира совершенно проигнорировала это замечание Астахова: кажется, ей было совершенно все равно, что говорят о ее персоне.

Эта самая персона была всесторонне обсуждена через десять минут, когда Ира, подъехав к своему дому, поднялась к себе в квартиру, а Осип и Астахов остались ждать ее в машине.

– Ну и знакомые телки у тебя, Саныч, – проговорил Моржов, – отпадные. Пер ее, нет.

– Да было дело… давно уже. Она тогда еще в таких козырных биксах не числилась. Так, была блядь средней руки. А потом подфартило, выкатилась на большую панель, ну и понеслось.

– Какая она-от… бескорыстная. Лавэ не требует.

– Бес-корыст-ная? – насмешливо протянул Астахов. – Кто, Ирка, что ли – бескорыстная? Да она со всех мужиков дерет по самому жуткому тарифу. А те ничего – платят. А меня она всегда выделяла, – горделиво добавил он. – Денег давала со своих заработков, это когда, значит, папа периодически забывал о моем существовании и о моей вредной привычке есть как минимум два, а лучше три раза в день. Называла меня своим альфонсом.

– Не понимаю я, Саныч, чего эти бабы так на тебя вешаютси, – сказал Осип, – посмотришь на тебя, как в чем только душа держится! А поди ж ты – нравишься им, курррва матка!!

– А я душевный, – заявил Ваня. – Вон она идет, кстати. У-ух ты!!

– Чаво… гы-де? У-у-у!!

В самом деле, даже не способные оценить одежду из фирменных бутиков со знаменитой улицы Фобур Сент-Оноре, Мекки современной высокой моды, – Осип и Иван Саныч были буквально придавлены тем, что сделала с собой Ирина буквально за несколько минут отсутствия.

До этого в своем вечернем платье она казалась эффектной и яркой, но в сравнении с ее новым прикидом прежняя одежда показалась бы дешевой, а она сама – вульгарной шалавистой бабенкой.

Теперь же это была Женщина. Даже несмотря на то, что она была одета в брюки. Но эти синие брюки были атласной парой от Tom Ford par Gucci, атласное синее бюстье – от Marc Jacobs и серьги Bottega Veneta, а холеное бледное лицо с виртуозно наложенной косметикой прикрывала изящная темно-синяя вуалетка. Для Ивана Саныча и особенно для Осипа все эти Гуччи, сеточки, Аньелле, бюстье и прочие Калвины Кляйны были китайской грамотой, но зато перед глазами был итог взаимодействия этих громких имен мировых кутюрье.

– Ну ты даешь, Ирка, – выговорил Иван Саныч, когда Ирина села в машину и на него пахнуло каким-то неизъяснимо тонким, ускользающим изысканным ароматом, – потрясно выглядишь! Просто, как говорится, в зобу дыханье сперло. Правда, Осип?…

– Ы-ы…

– Вот видишь: сперло. – Иван Саныч уже обрел свою обычную язвительную, чуть нервную манеру держать себя. – Этот Жодле со стула сверзится, когда тебя увидит. У него во Франции таких в обиходе не держат.

– Эт-та точна-а, – наконец-то разродился более или менее членораздельной фразой Осип.

* * *

Осип и Иван Саныч сидели за столиком в ресторане «Падуя» и смотрели вниз.

Нет, они смотрели вниз не в том смысле, что разглядывали что-то чрезвычайно интересное у себя под ногами или в блюде с аккуратным салатом, чрезвычайно удобным для того, чтобы ткнуться в него физиономией; просто они сидели не в основном зале ресторана, а за так называемыми VIP-столиками на широкой белокаменной балюстраде, обводящей ресторан по периметру. Впрочем, оказалось, что VIP-столиками места на этой балюстраде считались только номинально: ни ценами, ни удобствами они никак не отличались от тех, что располагались четырьмя метрами ниже. Просто, по всей видимости, именно сюда сажали very important гостей, когда они в ресторане наличествовали.

Вот с этой-то виповской балюстрады Осип и Иван Саныч буравили взглядом столик, располагавшийся у дальней стены в уютной просторной нише, заполненной полумраком, как сеточкой, накрытым рассеянной дымкой от нескольких маленьких, по периметру ниши, ламп.

За этим-то столиком в нише сидели Жодле и Али Магомадов. И они сидели уже не одни: атласное бюстье уже светилось рядом с массивным плечом Магомадова, а бокал шампанского в тонких наманикюренных пальчиках уже плавал где-то возле аппетитного Ирининого ротика.

Жодле улыбался и не сводил с нее глаз. Пылкое галльское воображение явно нашептывало ему, что знакомство с русской красавицей явно обещает вылиться в нечто приятное, пьянящее и пикантное, как homard a l`armoricaine. Кстати, это знаменитое блюдо французской кухни, то бишь омар, обжаренный в масле, с луком, помидорами, белым вином и бренди, уже стояло на столе, и попросила заказать его Ирина. Месье Жодле приятно улыбался тонкости вкуса новой знакомой.

– Вот стерва-от, глянь, – восхищенно пробормотал месье Моржов, – как она этих дятлов разводит! Уже четвертую бытылку ентот халдей в жилетке, который тут оффицьянт, им подносит. Туго дело девочка знает-от!!

– Конечно, – сказал Иван Саныч. Он уже успел плотно откушать и недурно выпить и потому находился в довольно приличном настроении: как все люди, склонные к беспричинному паникерству, он точно так же очень быстро и беспричинно уверовал в успех грядущего предприятия, когда увидел, что все пока что идет по плану. – Она вообще у нас актриса, хотя ее и во ВГИК не приняли, а меня приняли. Смотри, как она Жодле улыбается, а? Молодчинка.

– Да той Жодле в бабах не больно-от разборчив, если даже на тебя польстился, кады ты в бабском был, – критически заметил Осип. – А уж ента Ирка его мигом захомутает. А чаво ж? Она баба в соку.

– Баба, жаренная в собственном соку с чесноком, маслом и петрушкой…

– Да сам ты Петрушка-от, – сказал Осип, не переставая ни на мгновение пережевывать что-то и при этом сохранять довольно внятную дикцию. – Есть не мешай, Саныч.

Астахов пристально посмотрел на него и сказал:

– Ты прямо как у Чехова.

– Чаво? Чехова? Енто который про Каштанку и про Муму чаво-то там?…

– Сам ты Муму, – не удержался от ответного критического укола Иван Саныч. – Енто который почти про тебя написал в записных книжках: «Семен Петрович схватил два самых поджаристых блина, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Медленно, с расстановкой, обмазал их икрой. Места, куда не попала икра, он облил сметаной. Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар».

– Это я на вступительном экзамене во ВГИК читал, – добавил Ваня Астахов, – так что до сих пор наизусть помню. Вот так.

– Ничаво читаешь. Аппетитно, аж слюнки текут, – снизошел до похвалы Осип.

Внизу заиграл оркестр. Ресторан выдерживал строгий классический стиль аксессуаров, меню и музыкального сопровождения, так что никаких бешеных светомузык и дансингов, так не способствующих спокойному и непринужденному усвоению пищи, здесь не было. Оркестр подобрался чинный, в костюмах и с блестящим металлом духовых. С микрофоном стоял певец, призванный исполнять заказы почтенной публики. За черным синтезатором «Marshall» сидел черноголовый, похожий на дятла еврей-клавишник, за дирижерским пультом, как милиционер-регулировщик, крутился дирижер, призванный руководить всем этим эклектичным сборищем мьюзик-джентльменов.

– Л-ляпота, – расслабленно сказал Осип. – Но оно все-таки не надо тово… бдительности терять. Ты гляди!.. А, черт, Жодле!

…Жодле поднялся из-за столика и, подав руку Ирине, помог ей встать. Потом наклонился к самому уху Магомадова и начал тому что-то говорить. Франкочеченец слушал не шевелясь.

– Трамбует на жилплощадь, – насмешливо пояснил Иван Саныч, – дескать, не могли бы вы, дорогой Али, задержаться в этом замечательном заведении несколько дольше, чем обычно. Стало быть, надо побеседовать с дамой и обсудить с ней некоторые аспекты творчества современных французских поэтов… Патрис де Латур дю Пэн, Брассенс, Марсенак, все такое. И обсудить непременно в душевной обстановке. При свечах, как говорится.

– Та-ак, нам пора, – проговорил Иван Саныч, – вон они пошли. Ну Ирка, ну молодчинка!..

– Идем, идем. Вот только доем этого цыпленка, – промычал Осип. – И запью вот этим винцом. Вку-сно.

– Да пошел ты!.. Тебе лишь бы утробу нашпиговать хавом. Они уже выходят. Упустим!!

– Не упустим. Главное, ты сам не упусти – в штаны. Нечего им в след дышать. Пусть придут на хату, размякнут, расположатся. Душевно пообщаются. А мы придем и возьмем его тепленьким. Адрес-то известен, мне ж, поди, сказали. Ты же Ирку хорошо проинструктировал?

– Ну да…

– И отлично. Да присядь ты, не мешай моему пищеварению, Саныч!

Чревоугодник Осип продолжил задушевную беседу с цыпленком и вином, а Иван Саныч налил себе коньяку и тоскливо подумал, что, верно, счет от этого ужина перекроет все мыслимые рассчеты и уж точно сожрет все пять тысяч рублей, которые у них были.

Подумав это, он выпил коньяк под задушевно льющуюся снизу музыку из репертуара оркестра Поля Мориа… и тут же едва не подавился, потому что стройное течение композиции вдруг взрезала невпопад огорошенная ударом литавра, вздыбился чей-то басовитый негодующий крик, взвизгнула валторна, захрипела и закашлялась скрипка.

– Ты… нэ того!..

Даже меланхолично жующий Осип вскинулся и, не выпуская из челюстей цыплячью ножку, вслед за Иваном Санычем перегнулся через перила балюстрады.

Зрелище оказалось еще то.

В гущу музыкантов косо затесался господин в сползшем на плечо пиджаке, взъерошенный и, судя по всему, находящийся в последнем градусе алкогольной горячки. Иван Саныч и Осип видели его со спины. Он навалился на скрипача, обнял его, умильно поцеловал, потом начал целовать скрипку в руках оторопевшего музыканта с таким видом, как будто он был ценителем музыкальных инструментальных раритетов, а скрипку делал великий Антонио Страдивари. После этого жертвой подвыпившего господина стал трубач, у которого сей господин стал отнимать инструмент, но не полностью, а фрагментарно – так, как это делал герой Миронова из «Бриллиантовой руки» в приснопамятном ресторане «Плакучая ива».

И тут Астахов и Моржов увидели его лицо.

– Черррт! – изумленно выговорил Иван Саныч. – Так это же…

– Магомадов!! – медленно выговорил Осип, роняя изо рта цыплячью ножку на лысину сидящего четырьмя метрами ниже господина. – Чаво енто с ним?

Астахов демонически захохотал.

– А ты помнишь, Ирка говорила, что она угостит Магомадова какой-то штучкой? Вот она, верно, и добавила ему в вино или куда там!.. Вот он теперь и скачет.

– А чаво енто такое? – продолжал недоумевать Осип, не замечая, как господин из нижнего зала, утирая лысину, решительными шагами направляется по лестнице на балюстраду с явным намерением указать Осипу его место. – Чаво добавила-то?…

– Откуда мне знать? Психостимулятор какой-нибудь. Видишь что вытворяет!

Магомадов в самом деле вытворял. Степенный чеченец, куда более спокойный, чем взбалмошный Жодле, словно сорвался с катушек. Он добрался до микрофона, который упорно удерживал за спиной дирижер оркестра, оттолкнул его, и тот мешком упал на руки своих музыкантов, придавив еврея-клавишника. А Али щелкнул пальцем по микрофону и проговорил:

– Вы тово… не думайте, что Магомадов напился. Между про-чим… вы меня нэправильно поняли. Я, мэжду прочим, сюда полез не для тово, чтобы… безобра-зия нарушать. Я просто хочу за-ка-зать!!.

– Заказать он хочет, – ухмыльнулся Астахов, – конечно, с заказухой у него всегда все в порядке было. Только я в этом цирке одного не понимаю: почему охрана его не выводит? Или они таким образом экономят на клоуне – дескать, нашелся бесплатный виртуоз эксцентрического жанра?

Осип хотел на это что-то ответить, но тут на него налетел господин с соусом на лысине и молча схватил за глотку. Также молча, сопя, Осип начал выдираться из цепких пальцев обиженного.

– Я хочу заказать!.. – продолжал в микрофон Али Магомадов, – такое вэщь… вот так: ту-ду-ду-ду… ту-ду-ду-ду!! Не поняли, нэт? – всем телом повернулся он к музыкантам и при этом едва не упал. Отлезь, гнида! – совершенно по-шариковски рявкнул он на дирижера оркестра, который попытался мягко взять разошедшегося господина за талию и оттащить в сторону от микрофона. – Это називается… это називается «Судьба стучится в дверь»!..

Ваня вздрогнул всем телом и встал.

Взъярившийся Осип, пыхтя, толкнул господина с облитой лысиной, и тот, взмахнув руками, перевалился через перила балюстрады и, перевернувшись в воздухе, упал задом на столик, на котором стоял торт с горящими свечами. Торт жмякнул, как раздавленная камнем жаба, и разлетелся, разбрасывая ошметки крема на лица сидящих вокруг столика людей, гастрономический мужчина с Осиповым соусом на лысине и – теперь уже! – тортом на заднице дико заорал.

Вскипел переполох. Как пузыри во вскипающем чайнике, забегали «секьюрити». Осип глянул вниз и, схватив Ваню за руку, воскликнул:

– Дергаем отсюдова-а!

И Ваня дернул. Он даже не допил стопку коньяка, которая была у него в руке. А это следовало признать неслыханным. Но перед тем, как «дернуть» вниз по лестнице, он последний раз глянул на Али, который все еще болтался возле оркестра, пытаясь заказать «Судьбу», которую он впервые услышал в Париже на диске Астахова.

Он услышал «Судьбу» в Париже. А Судьба услышала его в Петербурге – и постучалась. Только два раза, а не восемь, как у Бетховена.

Никто не слышал в закипевшем переполохе этих двух ударов судьбы, никто не подхватил ухом двух негромких хлопков. Это могло быть и открываемое шампанское, и глухой хлюп разбитого бокала, и… все, что угодно. Звуки дрогнули в сморщившемся, скомканном фонтанчиками переполоха воздухе, расползлись по стенам, как пролитый соус по салфетке.

И все.

Но на белой рубашке Али Магомадова вспухли и разошлись, как круги по воде, в которую бросили камешек, два кровавых пятна. Разрастающихся, вбирающих в себя и белую ткань рубашки, и кожу… и тело, и душу Али. Если у него вообще была душа.

Магомадов повернулся вокруг собственной оси, заплелся в ногах и упал на дирижера, который в сопровождении охранника приближался к нему, преисполненный самых решительных намерений.

– А-а черррт! – простонал Иван Саныч, машинально ускоряя ход и натыкаясь на широченную спину Осипа. Они ломанулись к выходу вслед за каким-то прилизанными молодыми людьями и девушкой, сломавшей на бегу каблук… они пробежали каким-то длинным коридором и наткнулись на какого-то человечка, на полусогнутых заскочившего в туалет с буквой «М» и, верно, испытывающего сильнейшее расстройство желудка. Из его кармана вывалилась пустая пластиковая баночка йогурта, которую и пнул Осип, с трудом разминувшись со страдальцем и проорав ему в спину ругательство:

– Промой зенки… за-сра-нец!!

На пути Осипа возник какой-то охранник, попытался прекрадить ему путь, но глыба матерого человечища Моржова смела его с пути. Задыхаясь, они пролетели мимо фейс-контроля, легко отстранив субтильного охранника, вскинувшего на них было автомат. Улица ударила им в лицо дождем, лившим как из ведра.

Машины Иры у ресторана не наличествовало. Верно, именно на ней они уехали на квартиру к Жодле.

– Мы забыли!.. – истерически выкрикнул Иван, когда они заворачивали за угол.

– Что? – задыхаясь, выкрикнул Осип.

– Мы забыли заплатить!..

И Ваня остановился посреди улицы и сумасшедше захохотал, не обращая внимания на то, что какая-то машина резко затормозила, едва не врезавшись в Астахова и обдав его каскадом, то ли жутко грязной воды, то ли жидкой грязи, а водила не поленился приспустить стекло и облить Ивана Саныча дополнительной грязью, на этот раз – лающе-матерной…

* * *

Они стояли под навесом и глядели на окна квартиры, в которой на время своего пребывания в Питере остановился Жодле. Жодле, который еще не знал, что его подельник – или кем там приходился ему уже покойный Али Магомадов, – убит.

В одном из окон тлел свет: верно, там был включен ночник.

– Опять, опять! – говорил Ваня, стуча зубами от холода в своей насквозь промокшей одежде. – Как будто кто-то ходит за нами по пятам и… вот так!!

– Как же его убили? В ресторане, набитом народом? Енто как нарошно, – сказал Осип, озираясь по сторонам. – Может, мы ево сами навели на Магомадова? Ну канешна-а!! Слушай, Ванька, – затряс он Астахова, который остолбенел от столь бурного проявления вообще-то не свойственной Осипу горячности, – а может, это мы сами наводим ентого убийцу на всех… всех, всех?

– «Всех-всех-всех»! – передразнил Иван Саныч. – Мультик из серии «Винни-Пух и все, все, все»!

– А чаво ж? Да ты сам посуди, все у нас под носом… как тогда, в Мокроусовске!

– Тролько не говори, что и на этот раз Осокин всех мочит.

– Не-а, на этот раз, канешна-а, не Осокин. Но дюже хитрая скотина. И… как его… ентот – прохвессионал. Идет нам в след… сначала Рыбушкин, потом – Магомадов…

– Нет, ты уж с самого начала!.. – перебил его Иван Саныч. – Сначала – Жак Дюгарри, потом – Николя, потом – Гарпагин. Хотя нет, дядю Степана, можно сказать, я сам угробил. Но тут, в Питере… тут – да, тут ты прав! Кажется, прав! Возможно, мы сами выводим его на его будущих жертв. Только непонятно, как…

– Ладно! – прервал его Осип. – Хватит теёрии разводить-от. Пойдем наведаем старого нашево приятеля мусью Жодле. Авось что-нибудь да и прояснится. Только с тем мусьей надо осторожнее.

Ваня подумал, что об этом можно было и не напоминать. И совсем уж некстати вспомнилось, что их фотороботы находятся в розыске.

И они направились к дому.

На лестничной клетке дома Жодле они внезапно с жуткой обнаженностью ощущений почувствовали себя как звери, на которых идет охота. Звери… Неясные, смутные подозрения, глухая тревога – все это клубилось, как чужие тяжелые запахи, ползущие со знакомой, натоптанной и, казалось бы, безопасной водопойной тропы. Осип дергал носом воздух, у Вани в груди что-то хрипело и глухо клокотало, сердце дергалось и подпрыгивало, словно запущенная неумелой рукой игрушка-юла. Стены ночного подъезда, исписанные сакраментальными надписями из серии «ГЕНА + АНЯ = 2 тыс. руб. на аборт от папы Гены» или «Лена – блядь», казалось бы, пульсировали, то приближаясь, то отдаляясь.

…Дверь квартиры, в которой должны были находиться Жодле и Ира, была в самом деле незаперта. Достаточно было повернуть ручку, чтобы она открылась.

– Умная девочка… – пробормотал Ваня, – все правильно сделала…

Они проскользнули в прихожую, наполненную неясным ароматом. Иван Саныч со смутной радостью узнал в этом аромате запах Ириных духов.

Осип широко шагнул в освещенную ночником комнату и, закрыв за собой дверь, включил верхний свет.

Лежавший на диване с сигаретой и в халате Жодле дернулся и прикрыл глаза рукой, а потом промурлыкал нежным голоском, с оттяжкой в носовые гласные, вероятно, думая, что свет включила Ира:

– Ты уже вернула-ась из ва-о-онной, Ирэн?

– Вернулась, бля, – пробасил Осип.

Жодле дернулся так, будто его приложили электрошоком. Полы халата разлетелись, и под ними показались волосатое брюхо и грудь, а также в самом деле кривые (как априори утверждал Ваня Астахов) ноги:

– Qu`est que se?! Кто здесь?!.

– Это мы, мусью Жодля, – безбожно и нарочито перевирая фамилию француза, сказал Осип. – А Ира енто… в ванной? Вы еще не тово… перепихнуться не успели? Молчу, молчу. Вижу, что не успели. Да ты, брат, тово, не дергайси. Мы тебе ничаво… э-э, куда, мусью?!

С этими словами Осип схватил со столика пустую бутылку шампанского и швырнул в Жодле, который уже сел на диване и резким движением хотел дотянуться до пистолета, который лежал в приоткрытом ящике стола.

Бутыль угодила в локоть, француз взвыл от боли и перехватил второй рукой ушиб.

Астахов взял пистолет Жодле и, подкинув его на ладони, с наигранной бодростью сказал:

– Вот и спасибо. Показал, где «ствол» держишь. А то бы мы его хрен нашли бы, а ты мог и заартачиться.

Ваня сильно трусил, но мысль о том, что, быть может, сейчас он сделает несколько больших шагов к своим семидесяти миллионам, подогревала его.

И тогда он нагло ухмыльнулся и показательно снял пистолет с предохранителя.

Жодле, который, бесспорно, был ошеломлен вторжением посторонних людей в свою квартиру, где, по идее, он должен был находиться только он один наедине с Ириной, – Жодле, кажется, только сейчас узнал. По крайней мере, именно сейчас на лице его, багровом от гнева и изумления, начали проступать сероватые пятна мертвенной бледности. Он, кажется, даже забыл все русские слова и сбился на родной язык, пробормотав что-то вроде «Mon Dieu» и того, что «вы же были мертвы и сгорели».

Осип прекрасно понял его, хотя по-французски, как помнится, он знал только «Гитлер капут». Он наморщил лоб и сказал:

– Нет, мусью Жодле. Мы не сгорели. Мы как ента… птица Педикс. Всякий раз воскресаем из огня.

– И мы хотели бы получить от вас ответы на несколько интересующих нас вопросов, – добавил Ваня.

Жодле уже овладел собой. Он вообще обладал большой выдержкой и хладнокровием, и теперь отчеканил на своем прекрасном русском:

– Вы забываетесь. Как вы смеете? Вы, может, сломали мне руку. Это умышленное нанесение тяжких телесных повреждений! Уголовная статья даже в вашем варварском уголовном кодексе! Я буду жаловаться в генеральное консульство Франции в Петербурге, а если вы немедленно не отдадите мне мой пистолет и не вымететесь из этой квартиры, то я направлю жалобу в Москву, в посольство Франции, и кто бы вы ни были, вас посадят на такой срок, что столько вообще не живут!!

– Ты, хранцуз, нас на понт не бери, – сурово сказал Осип. – Мы пуганые. Уж и так нас пугали, и едак, а мы, как видишь, стоим да еще с тобой, важной птицей, беседу беседуем. Так что не надо. Ваня, ты там дверь закрыл? Так, на всякий случай.

– Сейчас придет Магомадов, – быстро проговорил месье Жодле, запахивая халат, – сейчас придет Магомадов, у него есть ключи, и даже если вы закроете на засов, он поднимет тревогу. Так что не надо чудить, господа, – сказал он уже спокойно. – И отдай пистолет, мальчик.

– Магомадов не придет, – сказал Иван Саныч, начисто игнорируя фразу про пистолет и «мальчика». – У него проблемы со здоровьем.

– Как-кие проблемы?

– А он охранцузился, – подал голос Осип, присаживаясь на корточки напротив Жодле, – в смысле – окочурился. Убили твоего Али.

– Что значит – «убили»? – выговорил Жодле. – У вас, русских, странный язык – говорите одно слово, а означает оно совсем другое.

– Все енто верно. Только сейчас «убили» значит только то, что оно значит. Убили. Угрохали. Продырявили твоево Магомадова в «Падуе». Двумя пулями.

Жодле смешался.

– Кто убил? Как – убили? Кто… вы?

– Да нет, не мы, – сказал Астахов. – Кто-то еще из ваших восторженных доброжелателей. Может, поймают его, может, нет. Только, видно, профессионал работал, если прошел в такой солидный ресторан с оружием.

– Али… убили? Да что же это творится в вашем… в вашем Петербурге?

– Да не лучше, чем у вас в Париже. У вас там, между прочим, тоже мокрухи хватает. Ладно, сейчас разговор не об этом. Мы к вам по делу, милейший господин Жодле, – проговорил Иван Саныч. – Вот мой компаньон, господин Моржов, он же Новоженов, интересовался, будем ли в целях более подробного дознания использовать паяльники и напильники, которые любят применять в России. Так что, Жодле, колись. После того, как ты нас чуть не изжарил, Жодле, – в голосе Ивана мелькнули металлические дребезжащие нотки, – мы тебя так просто не выпустим! Твой подельничек уже свое получил, уж не знаю от кого, но можно только сказать спасибо этому благодетелю человечества.

Жодле что-то разобранно пробормотал; Осип счел это хорошим предзнаменованием для начала перекрестного допроса и произнес с тяжелой свинцовой интонацией, напустив хрипоты в голос:

– Ну так что, Жодле… ты убил Жака Дюгарри и спер сейф у Гарпагина?

– М-м-м… да вы что, с ума сошли, что ли?!.

– Может, ты скажешь, что и Николя Гарпагина не ты убивал?

– Да как… да, я…

– Ага. Признался.

– Да, я… я слышал, передж самым отъездом я слышал, что его взорвали в «Селекте», но я тут вовсе не при чем. Да. Это правда.

– Ой, не бреши, – деланным басом сказал Иван Саныч, и тут в его голову пришла забавная мысль, – тут тебе не Франция. Мы, между прочим, тебя впоблажку держим, что допрашиваем в этой квартирке, а не где-нибудь на пресс-хате с уголовниками через стенку. Генеральная прокуратура – это тебе не шутка.

Жодле недоуменно посмотрел на него:

– Но ведь… но ведь у меня была информация, что вы вовсе не из Генпрокуратуры. Что это не так. Я сначала тоже думал, что вы оттуда, но потом навел справки, и оказалось, что…

– Не знаю, где ты там наводил справки, но ты ошибся, – грубо перебил его Осип, подхватив древнюю «легенду» о Генпрокуратуре, поднятую Астаховым из небытия, – так что изволь отвечать следственным органам, мусью. Нам уже известно, что на том диске, который ты вез из России…

Осип сам не представлял, что упоминание о диске так подкосит француза, до этого момента державшегося весьма достойно. Жодле «сломался» сразу же. Он заморгал, кашлянул, а потом произнес слабым голосом:

– Я… расскажу. Я все расскажу. Только можно один вопрос?

– Один – можно, – важно прогудел Астахов все тем же выстроенным басом.

– Ира – из ваших?

– А как же иначе? Из наших. Она у нас очень ценный работник, – сказал Астахов и подумал, что вот тут он не покривил душой: Ирина в самом деле была очень ценной работницей по своему профилю, ее цена зависела от толщины кошелька клиента и никогда не опускалась ниже двух тысяч долларов за… впрочем, об этом говорить так же неприлично, как о возрасте женщины. – Из наших.

– Да, она очень тонко сработала, – тихо сказал месье Жодле, – я могу оценить…

– Вот и чудненько. А теперь давай рассказывай – с самого начала.

– С самого начала? – переспросил Жодле и, взглянув на Астахова, задавшего этот вопрос, подумал, что, верно, самым началом следует считать отосланную в самолете бутылку вина, а потом безобразную сцену в туалете. Если бы кто сказал тогда Эрику Жодле, что будет дальше, он рассмеялся бы тому в лицо.

Но вот теперь ему было не до смеха.

– А что тут говорить? – произнес он. – Я получил этот диск от посредников, которых я не знаю. На посредников выходили из Парижа. И тоже не я. Переговоры вел Магомадов, мое дело было – передать диск куда следует. У нас каждый узко специализирован.

– А куда следует передать информацию?

Жодле поднял брови:

– Позвольте… а вы что, сами не знаете, кому, раз раз его разрабатывать начали? Нет?

– Ты что-то заговариваться стал, братец, – сурово сказал Осип. – Кого это мы разрабатывали? Ты тут енто… не темни. Говори сразу, что и почем.

– Да ради Бога. Я должен был передать этот диск месье Гарпагину.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

Иван Саныч аж привстал с кресла, когда Жодле назвал имя покойного дяди.

– Гарпагину? – наконец выговорил он, подумав, что ему вообще-то не оплагается удивляться, согласно присвоенному статусу. – Вот как.

– Ну да. Я думаю, вам известно, что Гарпагин долгое время работал на КГБ, в отделе внешней разведки, а потом остался во Франции, чтобы работать уже против КГБ.

Ваня с трудом удержался от возгласа изумления: вот тебе и дядюшка-диссидент! Значит, Степан Семенович уехал за границу не из-за идеологических и эстетических несовпадений с советской властью, а совсе по другой причине? Быть того не может, чтобы папаша, Александр Ильич, не знал об этом… Быть того не может!!

Хотя, с другой стороны, тридцать лет назад, когда Степан Семеныч уехал в Париж, Александр Ильич Астахов был совершенно ничтожным персонажем на полотне истории, он ничего не мог и ничего не знал.

Он был кем-то вроде Вани вот сейчас…

Но, с другой стороны, Астахов-старший имел какие-то деловые отношения с Гарпагиным.

Он должен знать.

– А Жак? – спросил Иван, справившись с собой. – У нас были некоторые основания считать, что Жак Дюгарри точно так же…

– Да нет, что вы! – перебил его Жодле. – У Жака просто в голове бы все это не уложилось! Он совершенно искренне полагал, что его хозяин – простой рантье. Он, по-моему, был искренне привязан к месье Гарпагину, и тот, по мере возможностей своей скупой на эмоции, да и на деньги тоже, расчетливой натуры, тоже питал к Жаку некоторую привязанность.

Откровенно говоря, я сам не знаю, в чем выражалась деятельность месье Гарпагина и почему именно ему я должен был передавать всю информацию. Хотя у него большие связи, он несколько раз сводил меня с нужными людьми и, мне кажется, бывал в России несколько раз уже после своей официальной эмиграции во Францию. Разумеется, бывал совершенно по другим документам.

– Он сильно рисковал, если это так, – на автопилоте сказал Иван Саныч, – при Советской власти его ждал бы расстрел, и ничто другое.

– То есть ты, Жодле, стало быть, не убивал Жака и не крал мильен, так? – влез Осип, у которого были свои, не состыковававшиеся с течением диалога Жодле – Астахов соображения.

– Так…

– А хто же енто мог сделать? У Семеныча были…

– Погоди! – перебил его Иван Саныч. – Не беги впереди паровоза. Жодле, в последнее время вы не замечали за Гарпагиным каких-нибудь странностей? Ну, чего-то типа мании преследования? Говорил он вам о каких-то своих опасениях? Ведь получается, что вы тесно с ним контактировали.

– Да у него постоянно была мания преследования и самые разные опасения, – быстро проговорил Жодле. – У человека с таким родом занятий, как у него, постоянно что-то… кгм… – француз почесал в голове, а потом произнес: – хотя вот я припоминаю, что он высказывал свое резкое неудовольствие по поводу одного из своих соседей, который якобы может питать к нему неприязнь. Он даже называл имя… не помню, но, кажется, этот человек – таксист.

– Ансельм?! – выговорил Осип.

– Ансельм!! – воскликнул Иван Саныч.

– Ну да… Ансельм. Его зовут месье Ансельм, – подтвердил Жодле. – Я видел его раз или два, и лично мне он показался человеком, который занимается не своим делом. Водительским. Ведь этот месье Ансельм – доктор технических наук.

– Да, он говорил, что в Союзе он занимался другим… научной работой, – выговорил Иван Саныч. – Так вот что я вам скажу: Ансельм тоже работал в КГБ! Ансельм – доктор технических наук, и именно он мог изготовить такой хитрый камуфлет с направленным взрывом, который едва не убил сначала Гарпагина, а потом все-таки уничтожил его сына. Ну конечно! Ансельм!!

Он склонился к Жодле и произнес, сузив глаза:

– И вот что я вам скажу, драгоценный господин Жодле: Ансельм сейчас здесь, в Питере. И я подозреваю, что это он застрелил Магомадова. Конечно, это только рабочая гипотеза, но именно она получает статус главной, – выжимая из себя остатки актерства, мрачно добавил Иван Саныч.

Но это были, кажется, действительно остатки. Его дар смеха, дар перевоплощения, кажется, окончательно иссяк. Он рассматривал Жодле темным испытывающим взглядом и шевелил губами, верно, пытаясь сформулировать дальнейшие вопросы. Но не мог.

Его выручил Осип. Моржов положил тяжелую ручищу на плечо Жодле так, что того перекривило, и сказал:

– Значит, тогда, в «Селекте», вас на нас навел Гарпагин? Сказал – вот робяты из России, ату их, хлопцы! Можешь не отвечать. Усе ясно. А Николя… он что, с вами тоже в деле?

– Нет. Он ничего не подозревал. Николя – болван.

– Это я успел заметить, – сказал Осип. – Но о покойниках не будем говорить плохо. Лучше поговорим о живых… то есть – надеюсь, что о живых. Где Настя, Жодле?

И он тряхнул француза так, что, верно, едва не вытряхнул его из халата вместе с душонкой месье Жодле, верно, передислоцировавшейся в пятки.

– Настя? – быстро заговорил тот. – А я не знаю, где она. В то же утро она со своим дружком сбежала из тюрьмы, куда мы…

– Из тюрьмы? Это за что же? За сопротивление сотрудникам спецслужб при исполнении? – хмуро отозвался Ваня Астахов. – Ладно, не объясняй. Значит, она сбежала?

– Д-да.

– И она в Париже?

– Ну… наверно, да.

– А, черт! И тут она устроилась лучше всех! – горячечно выкрикнул Иван, и на шум в комнату вошла Ирина.

– Что-то ты расшумелся, Ваня, – сказала она. – Да и месье Жодле, я смотрю, с лица спал. Ты уж меня извини, Эрик, что все так получилось, – произнесла она, обращаясь к французу, потерянно смотрящему в пол, – но так было нужно, понимаешь.

Тот ничего не ответил.

– Ира, выйди, пожалуйста, – хмуро сказал Астахов, – тут серьезный мужской разговор. А зачем вы приехали в Петербург, месье Жодле? Я, конечно, понимаю, что номинально вы сотрудник российско-французско-американского СП, а именно – медиа-холдинга «Вега-СМF». Но это так… сказки для генерала Карасюка и маршала Гуркина. А вот действительно что вы делаете в России, а? Повторно собираете информацию, что была на том диске?

– Вот ты и сам сказал… – мрачно отозвался Жодле.

– Да только, видно, кто-то не хочет, чтобы вам это удалось, раз угрохали Магомадова, – сказал Иван. – Хотя Маг человек такой, что его могли порешить по старым счетам. Друзья по балашихинской ОПГ и все такое. Кстати, а если Гарпагин играл на вашей стороне, какого хрена надо было поджигать его дом? Он не похож на человека, который может допустить, чтобы его дом сожгли… даже из каких-то высших соображений конспирации?

– Тут вот какое дело, – глухо сказал Жодле, – Гарпагин сам виноват. Мое начальство распорядилось сжечь дом Гаопагина как раз в ту ночь, когда возгорание можно было приписать на счет молнии.

– То есть… то есть тебе было поручено ликвидировать Степана Семеновича?! – воскликнул Астахов.

– Да. Или, что лучше, имитировать его смерть. В последнее время мы почувствовали, что Гарпагин скоро запалится. На него вышли, его отрабатывают. Возможно, люди из ФСБ. Мне велели вычистить канал Гарпагина, можно с ним самим. Но старый лис почувствовал опасность и уехал. У него несколько квартир по Парижу, некоторые оформлены на третьих лиц. Его сложно выловить. Да я, честно говоря, и не стремился. Главное, сгорел дом и номинально Гарпагин стал мертв еще до своей истинной смерти в больнице.

– Ладно… – сказал Иван Саныч, откровенно «приплющенный» всем услышанным, – у тебя есть какая-нибудь пишущая аудиоаппаратура, Жодле? В смысле, чтоб с микрофоном было… вот так.

– Центр есть…

– Музыкальный центр? Нормально. Так вот, сейчас ты наговоришь на кассету все, что только что нам рассказал. И чтобы без фокусов. Кассету мы приберем, а дальше видно будет.

На лице Жодле появилась длинная полуулыбка: кажется, у него было предложение по-иному разрешить создавшуюся ситуацию.

– Господа следователи, – почти торжественно сказал француз, – мне кажется, что не стоит омрачать отношения России и Франции очередным шпионским скандалом. Главный виновник, месье Гарпагин – мертв. Мы же с вами, как люди культурные, могли бы договориться. Делаем так: не записываем никакой кассеты, я немедленно уезжаю в Париж, а вы продолжаете вести расследование, но уже… но уже имея в кармане сто тысяч франков, скажем.

Он улыбнулся Осипу, и в тот же миг Осип хлестнул его по лицу так, что Жодле упал с дивана на ковер.

– Продажная скотина! – воскликнул Моржов гневно. – Да как ты смел предлагать нам взятку! Ты думаешь, буржуйская душонка, что все на свете продается и покупается?! Не-е-ет уж!

Жодле сплюнул кровавую слюну из разбитого рта и произнес хладнокровно:

– Все понял. Сто тысяч больше не предлагаю. – Он вытер губу ребром ладони, а потом упруго выбросил:

– Триста тысяч.

…Через полчаса Иван Саныч, Осип и Ирина вышли из подъезда Жодле и сели в Иринину машину. Иван Саныч посмотрел на Осипа, потом на Иру, и мрачно спросил:

– Что это, Осип, тебе пришло в голову торговаться с французом? А вдруг он просек бы?…

– Просто я вспомнил анехдот, – сказал Осип. – Прямо про нас с тобой, Саныч. Приезжает в Париж делегация. Ентот… гид ведет их по Парижу и балакует: вот енто Ейфелева башня, а рядом – продажные женщины. Едут дальше. Гид грит: а вот енто – Триумхвальная арка, а окол нее – продажные женщины. А один туррыст спрашивает: а в Париже есть непродажные женщины? «Есть, – грит гид, – но они очень дорого стоют». Усекаешь, Саныч?

– Ага, – отозвался Астахов, – ты изобразил непродажную женщину и потому стоил Жодле очень дорого.

– А сколько, мальчики, если не секрет? – промурлыкала Ирина.

Астахов быстро переглянулся с Осипом и, вынув из кармана пачку стофранковых билетов, положил на колени Ирине и сказал:

– Твой гонорар. А вообще – много, Ирочка. Много.

…Пятьсот тысяч. Почти сто тысяч долларов.

Но этого Ваня уже не стал говорить.

* * *

Александр Ильич Астахов хорошо знал своего сына и прекрасно представлял, что тот способен буквально на все, что подскажет тому буйная фантазия, а последняя, как показали события, и Ивана Саныча была что надо. Но даже Астахов-старший не мог себе представить, что сын вместе с неизменным Осипом Моржовым вломится к нему в квартиру в три часа ночи, швырнут в нос пачку скомканных франко-долларовых купюр и прокричит дурноватым голосом Миронова из все той же «Бриллиантовой руки»:

– Шеффф, все пра-апалло! Гыпс сымают, клиент уезжает! Все пропало!

Астахов-старший онемел. Он нарочито неспешно поднялся с дивана и произнес:

– И что это за пантомима, Ваня? Где это вы так нажрались и что это за деньги?

– Енто деньги за продажу родины, – за Ваню Астахова ответил Осип, который, конечно, был не так пьян, как Иван Саныч, но тем не менее цеплялся за косяки и икал. – Мы, Ильич, продали родину за полмильена хранков. Так что таперь может немножно расслабиться, пока нас не захомутали мусора. Мы енто… в хведеральный розыск попали.

– Чего? В федеральный розыск? Что ты такое несешь, Осип?

– А чаво енто ты несешь, Красная Шапочка, как сказал серый волк, – отозвался Моржов. – А чаво ж… ты не слыхал о том, что убили Рыбака… твово и моево старого знакомого, между прочим? Ну, Рыбушкина, Валентин Самсоныча?

– Вора в законе? – нахмурился Астахов-старший. – Да, слышал. Передавали в новостях. Но я что-то не понимаю… какое отношение имеет к этому вы?

– А мы попросили его помочь нам найти Жодле и ентого… Магомадова. Ну чаво ж… помог. Только после того, как мы от него ушли… позавчерась… его шлепнули. А нас видели около него, и ентот фельдмаршал Карасюк и генералиссимус Гуркин дали в розыск наши фотороботы.

– А Жодле, папа… – подхватил Иван Саныч, – Жодле мы нашли. И Магомадова. Мага несколько часов назад застрелили на наших глазах в «Падуе», а Жодле мы притянули за яйца… причем притянули в буквальном сы-мысле, рручками моей старой знакомой, хорошей девочки Иры из Чебоксар… и стрясли с него лавэ за то, чтобы мы не стучали на него насчет… ну, в общем, насчет свистопляски со шпионскими заморочками и дисками.

– И мы подумали, что Рыбака и Магомадова порешил один и тот же хитропродуманный человечек из Парижу, – подвел внушительный итог Осип. – Черный человек.

Александр Ильич буквально осел в кресло под тяжестью того вороха оглушительных новостей, что с такой непринужденностью и непосредственностью вывалили на него Иван Саныч и Осип. Он несколько раз поводил нижней челюстью вверх-вних, верно, порываясь что-то сказать, но всякий раз оставляя эту мысль.

Наверно, такое количество информации к размышлению вызвало мозговое несварение.

Сначала он подумал, что все это глупый розыгрыш, на который сподобились два веселых болвана под влиянией алкоголя и – судя по красным глазам Ивана Саныча – кокаина. От «дурачков», как любил вкупе с Астаховым-младшим именоваться Осип Моржов, можно было ждать всего, чего угодно.

Но вид денег, причем количества оных, совершенно не совместимого с нынешними финансовыми возможностями сына и его дружка-рецидивиста, внушал. К тому же Александр Ильич припомнил фотороботы подозреваемых в убийстве Рыбушкина людей и, облившись холодом, действительно уловил в них определенное сходство с Иваном и Осипом.

– Черт!.. – наконец проронил он. – Ну, вы, ребята, отличаетесь!! Да как же вы умудряетесь выдавать такое количество идиотизмов? Господи! Нет… ну это просто нарочно не придумаешь! Это черт знает что такое, Иван! И… кокаин! Ты опять травишься этой мерзостью, я смотрю! Нет, ты меня радуешь, сынок, это же просто в мозгу не укладывается… ну не укладывается, не-ет!!

– Да паш-шел ты на хрен со своей гребаной моралью, папа!!! – вдруг грубо заорал Иван Саныч, зачем-то хватая с туалетного столика и сминая пачку сигарет. – Кто уж молчал насчет того, чего не надо делать. Да еба… да я… да ты вообще нечего не понимаешь! И вот что, папа… – Иван Саныч взгромоздился в кресло прямо с ногами, а так как он вошел не разуваясь, то на обивку тут же налипли жирные шлепки грязи, в прямом смысле почерпнутые Астаховым-младшим во дворе отцовского дома, – вот что, дорогой Александр Ильич. Лицо Ивана Саныча осмыслилось, почти потеряв остатки пьяной окоченелости, как осеннее дерево теряет под холодным ветром свои листья. Речь же Ивана стала отрывистой и довольно ясной:

– В прошлый раз, когда ты высылал меня в Саратов к этому Николаю Сергеевичу Белецкому, оказавшемуся бандюганом, ты делал это нарочно. Чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. В Мокроусовске и Саратове у тебя имелись свои темные корыстные интересики, которые я едва на порушил.

– Ну и что ты вспоминаешь об этом? – поморщился Александр Ильич. – Дело прошлое. Тем более что у меня были основания вести себя подобным образом.

– Были?! – рявкнул Ваня. – Значит, были! Ну ладно. Не будем об этом. Может, и были. А вот объясни мне, папа, какие основания были у тебя на этот раз, чтобы готовить мне ловушку во Франции?…

Александр Ильич пожал плечами:

– Ловушку во Франции? Иван, ты пьян. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты что, хочешь обвинить во всех неурядицах и всех этих обильных смертях, что произошли в Париже и в Сен-Дени, – меня, что ли?

– Нет, я просто хочу сказать, что тебе не надо было выдавать Гарпагина за невинного скрягу, огородника, который на старости лет занимается разведением огурцов и помидоров, делает вино собственного изготовления и крысит деньги своим отпрыскам, – быстро и ни разу не запнувшись, выговорил Иван Саныч. – Я вот только сейчас и подумал: а откуда у огородника капитал в сто сорок миллионов? Это же почти двадцать пять миллионов баксов! Откуда у него эти деньги, а, папа? Наверно, с продаж помидоров с экологически чистый магазин «Фошон»? А?

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, – выговорил Александр Ильич, однако же заметно смущенный напористыми словами сына.

– А хочу я сказать только то, что мой милейший дядюшка Степан Семеныч Гарпагин – не только мерзкий скряга, но еще и бывший сотрудник отдела внешней разведки КГБ, позднее работавший на французские спецслужбы. Вот откуда у него деньги!

Неожиданно Астахов-старший рассмеялся:

– Ах, вот оно что! Ну так это я легко вам объясню.

– Да уж чаво уж, – пробурчал Осип. – Валяй, объясняй, не стесняйсси.

– Степан Семеныч в самом деле – бывший полковник КГБ. Он в самом деле эмигрировал не по соображениям диссиденства, а просто потому, что с возвращением в Союз его расстреляли бы. Он работал на французскую разведку, да. Но я-то думал, что это факты давно минувших дней, что он, образно говоря, давно сдал их в архив! Что он закончил эти шпионские штучки много лет назад, после того как удачно женился и завел семью во Франции. Так нет же… старый лис, оказывается, до сих пор стоит на прежнем! Черрт… теперь я понимаю, почему он всполошился, когда я сказал, будто вы экс-следователи Генпрокуратуры! Старая шуточка, вами же и придуманная, но кто знал, что она так подействует!

– Угу-м-м… – отозвался Ваня.

– Да, кстати, а кто вам сказал о Гарпагине такое, а? Жодле, да?

– Ага, он, – буркнул Ваня, – он передает Гарпагину информацию, которую добывает в России по гарпагинским же наводкам. Точнее – передавал, пока драгоценный дядя Степан Семеныч не скопытился. Кстати, что там все-таки было на диске?

– Ах да, на диске, – скороговоркой произнес Астахов, словно желая побыстрее избавиться от того, что он намеревался высказать. – На диске была исчерпывающая информация по разработкам новой противоракетной системы… одним словом, информация, попади она в нужные руки, стоимостью в многие сотни миллионов, а то и миллиарды долларов. В эту сумму укладывается, конечно, не собственно цена информации, а возможные от нее прибыли при правильном применении. Миллиарды долларов. А вы, если не ошибаюсь, продались за неполные сто тысяч «зеленых».

– А вот не надо! – злобно сказал Ваня. – Мы продали вовсе не секретную информацию, а информацию о секретной информации. Диск же остался у нас, а Жодле напуган и уедет вон из страны не солоно хлебавши, тем более что Магомадов убит как нельзя более кстати. А ты бы, папа, не морализировал тут… чья бы корова, как грится, мычала. Это ведь именно ты продавал ворованное оружие с мокроусовских складов на Северный Кавказ? Ну, не ты, а Останевский, но у тебя была в этом деле своя доля, и доля, я бы сказал, львиная! Так что не надо строить из себя патриота, драгоценный мой родитель!

Он взялся пальцами за виски и продолжал:

– Ну и семейка мне досталась! Папа так и норовит прихлопнуть, родной дядя – шпион и изменник, и сверху всего этого винегрета – наследные миллионы, полученные за продажу государственных секретов. Здорово!! И после этого меня еще будут упрекать, почему это я закидываюсь «коксом» и пью безбожно. Да тут свихнуться недолго!

– Да, это точно, – машинально выговорил Александр Ильич, которого, по всей видимости, впечатлила картина семейного древа с комментариями, нарисованная Астаховым-младшим.

– Ну и что же теперь вы думаете делать, братцы-кролики?

– Вообще-то мы хотели послушать, чаво ты нам скажешь, Сан Ильич, – произнес Моржов. – Тебе, канешна-а, доверять нельзя, вредно енто для здоровья… но если совсем уж не доверять, то енто еще вреднее.

– А что я могу вам сказать? – проговорил Астахов-старший. – В идеале нужно бы поймать этого самого… неуловимого черного человека, которого вы подозреваете во всех этих убийствах.

– И ишшо мы подозреваем, что его зовут Ансельм, – добавил Моржов. – Дохтор технических наук, который, может, тоже с гэбэшниками в свое время водился.

– Так, значит, вы его знаете, этого человека?

– Еще бы. Он нас из Шарля де Голля до Сен-Дени подвозил, – сказал Иван Саныч. – Теперь я так думаю – не случайно. Только не знаю, как насчет того, чтобы его выловить: у нас тут проблем немерено, и я так думаю, что нам с Осипом нужно немедленно уезжать из России. Во-первых – эта заморочка с фотороботами, во-вторых – черт знает, что эти братки Рыбаковские вытворят, что они потребуют за услугу. Они ж еще могут решить, что мы Рыбушкина и сняли. Грохнули то есть. Ведь так и подумают.

Александр Ильич подозрительно покосился на Осипа и Ивана Саныча и проговорил:

– А вы… вы действительно не убивали Рыбушкина?

У Вани на долю секунды зашевелилось сомнение: быть может, напившись самогону, они начисто вырубили свою память и на автопилоте натворили, как говорится, всяко-разно? Ведь мало личто. Но потом секундное затмение прошло, и он уверенно рубанул:

– Действительно – не убивали!

– Да и зачем нам его убивать, если он нам тово… помог, – сказал Осип. – У мене тут была мысля, что Рыбушкина и грохнули туи Карасюки и Гуркины… с них станется. Напилися и по пьяни грохнули.

– Нет-нет! – быстро перебил его Иван Саныч. – Не может такого быть! Не бывает таких совпадений, чтобы сказать, будто тот, убийца, был весь в черном!..

– Хвантазер ты-от, Саныч, – сказал Осип. – Правды-ы, хвантазии твои почему-то часто на быль смахивают. Ладны-ы… утро вечера… спать надо. А то я чаво-то… ничаво не воображаю, потому как… э-э-э… вот. Мы ночуем у тебя, а, Ильич?

– Ночуйте, куда ж с вами… – махнул рукой тот, – вы только разулись бы.

И его блуждающий взгляд тоскливо коснулся грязню-ю-ющей обуви Ивана Александровича и Моржова.

* * *

– Это Ансельм, – сказал Ваня за завтраком.

Он только что мутно пережевал бутерброд с зеленью и ветчиной и запил его чуть ли не полулитром кефира. Иван Саныч любил похмелье заливать кефиром, если не имелось доступа к алкоголесодержащим продуктам.

– Это Ансельм, – повторил он. – Я вспомнил, как он расписывал нам про Жодле. Ну откуда простой таксист может знать, что Жодле и Магомадов – не какие-нибудь там бандиты… а на бандитов они по своим ухваткам и замашкам куда как смахивают… а сотрудники этого… чего уж у них там, во Франции, разведки?… Я так думаю, что этот Ансельм тоже из каких-то темных служб.

– Уж куда темнее, – подал голос Осип. – Из ентой… преисподней. Чертики кровавые в глазах.

Астахов-младший досадливо махнул на него рукой и продолжал:

– Этот Ансельм мне сразу не понравился. Ну если он русский, так почему титулует себя французским именем? Вот Гарпагин, на что уж сволочь оказался, царство ему небесное… так он и то именовался как положено, по-русским, с именем-отчеством: Гарпагин Степан Семенович. Даром что такая замысловатая гнида – полковник КГБ. Я предлагаю, – продолжал он, – я предлагаю следующее: мы с Осипом возвращаемся в Париж. Этот Ансельм рано или поздно туда вернется, а уж тогда мы его тряхнем по полной!!

– Он мое сало спер, – свирепо сказал Осип.

– И мой йогурт. Но это неважно. Он все эти продукты не переварит, сволочь. Вот. А нам, Осип, нужно вернуться во Францию, тем более что тут оставаться страшновато. Если не сказать хуже.

Похмельный синдром всегда вызывал у Вани Астахова повышенную болтливость, и он, верно, сказал бы тем же манером еще сотню-другую столь же трескучих и необязательных слов, если бы его не перебил отец:

– Знаешь что, Ваня, ты не болтай лишнего. И ногами, кстати, тоже не болтай, ты мне уже два раза в коленку пнул. А что касается вашего отъезда из Питера, то это, по-моему, правильно. Я тоже думаю, что вам нужно уехать из России. В конце концов, деньги у вас сейчас имеются, и в значительном количестве, так что срочности в получении наследства нет никакой, а башку сломить можно очень даже запросто. Надо выждать время, ты разумно рассудил, Иван. Можешь считать, что твоей разумностью я покорен и очарован. – В голосе Александра Ильича снова послышалась легкая насмешка, коей он, как то было неоднократно заметно, щеголял к месту и не к месту. – Так что паспорта со всеми прибамбасами и билеты я вам оформлю к завтрашнему дню. Ваша задача – засесть на квартире на этой вашей улице Сантьяго-де-Куба и никуда оттуда не вылезать. Чтобы опять кого-нибудь ненароком не ушибить до летального исхода.

– Ты что, намекаешь, будто это мы убили Рыбушкина, да и Магомадова до смерти уговорили в придачу? – вскипел Иван Саныч. – Да? Значит, по-твоему, это мы с Осипом засадили в Магомадова две пули, одну Осип, одну – я, чтобы никому обидно не было?!

– Да успокойся ты, – досадливо оборвал его Александр Ильич, – ничего я не намекаю. Ты, сынок, попросту не пузырься, тебе нервы еще пригодятся.

Ваня что-то недовольно пробурчал, но наезды на отца прекратил.

Через полчаса личный шофер Александра Ильича довез Осипа и Ивана Саныча до квартиры на Сантьяго-де-Куба, а когда за шофером хлопнула дверь, Осип сказал:

– Значит, нам остались еще сутки. А ентот самый человек, который черный, тут уже бывал. И где гарантия, что он не побывает здесь снова?

– Н-никакой гарантии, – выговорил Иван Саныч. – Только мне все равно. Я стырил у Жодле пистолет, а йогурта у меня уже нет. Но, честно говоря, Осип, – он повернулся к Моржову и изобразил на лице какую-то странную гримасу, – честно говоря, мне очень хотелось бы пощупать этого самого человечка, будь он Ансельмом, будь он хоть восставшим из ада или из зада. (Иван Саныч хорошо зарядился кальвадосом и потому был отчаянно храбр.) Возможно, если мы его поймаем здесь, в Питере, гарпагинские денежки уже наши. Ведь если он грохнул Жака и Николя и спер миллион у Гарпагина, то условие в приписке завещания будет выполнено!

– Может быть, – сказал Осип.

– И вообще, – проговорил Иван Саныч, – не знаю, как ты, а вот лично мне очень тяжело сидеть дома, имея в своем распоряжении дикую сумму в валюте. Ведь можно так покуролесить на прощание. Может, мы больше сюда и не вернемся, а, Осип? Осядем в Париже, будем гонять по всему миру, посмотрим, где че кому почем… вот так. Хорошо заживем, а, Осип? Я вот тут подумал: если Настя найдется, а не жениться ли мне на ней? По моему мнению, она самая подходящая мне пара, ну, как… как тебе Лиза Гарпагина, – тут Иван Саныч хохотнул, а Осип проговорил:

– Ты, Ванька, известный любитель теёрии-от разводить. Если бы да кабы…

– Да почему же? А вот у меня мысль есть хорошая, – вдруг заявил Иван Саныч.

– Котора?

– Я знаю, как выманить этого самого черного человечка на свет Божий.

– Чаво? И как?

– Ведь он всегда следует за нами?

– Ну да.

– И убивает тех, кого мы разыскиваем… Рыбушкина, Магомадова… так, Осип?

– Ну, так. И чаво?

– А то, что если этот Ансельм, или кто он там, убил Магомадова, то ему точно так же нужен Жодле. Жодле знает все, что знал Маг, и даже сверх того. Так что если он убил Магомадова, то Жодле он убрал бы с еще большим удовольствием.

– Антиресно, – пробурчал Осип.

– Конечно, интересно! А почему он не убил Жодле? Да потому что он не знает, где его искать. А лишних усилий этот черный человек не предпринимает, боится засветиться, так что он тупо следует за нами… мы сами выводим его на тех, кого надо. Мы знаем питерский адрес Жодле, а он – нет. И если Жодле все еще в Питере, то мы его выловим и предложим ему прощальный ужин.

– Чаво-о-о? – протянул Осип. – Саныч, ты вообще как… в своем уме? Ты что говоришь-то? Прощальный ужин с Жодле? Да енто… он от нас шарахаться будет, как черт от ладана!

– Ну… енто как с ним говорить, – отозвался Астахов-младший. – У нас против него все козыри.

– Енто ты так думаешь. А он, может, совсем по-другому… да, думается, его уже и нет в Питере-от. Взял билет на утренний рейс и – бонжур, бля.

– Не бонжур, а оревуар, – поправил его Иван Саныч, который, помнится, рассекал в Сен-Дени с самоучителем французского языка и теперь считал, что он несколько поднатаскался в нем.

– Но твой папаша грил, что лучше не высовываться, а Ильич знает, чаво говорит!

– Ты, Осип, верно, сала переел, – безаппеляционно заявил Иван Саныч, – ты что, хочешь сказать, что если следовать указаниям моего почтенного родителя, то можно наилучшим способом избежать всех геморроев? По-моему, мы с тобой выжили не благодаря, а вопреки его советам.

– Но на этот раз у него, кажись, такое же намерение, как и у нас – выдворить нас подальше, из Питера!

– Намерение? Есть такая пословица, Осип: благими намерениями вымощена дорога в ад.

И с этими словами Иван Саныч снял трубку телефона и набрал короткий номер.

– Справочная? Девушка, вы не подскажете, какой телефон вот по этому адресу? – живо заговорил он, когда ему ответили. И он назвал адрес питерской квартиры Жодле. – Какой? Ага, спасибо. Ну вот и все, – повернулся он к Осипу, – сейчас будет фокус. – Если, конечно, Жодле окажется дома. Но мне почему-то кажется, что, по логике вещей, он сейчас должен находиться на той квартире. Во избежание… але!! Месье Жодле? Очень хорошо. Я рад, что застал вас. Вы меня узнаете? Вот и чудно. Дело в том, месье Жодле, что мне нужно с вами встретиться. Да. Конечно, важно.

– Я надеюсь, что это не связано с денежным вопросом? – прозвучал в трубке холодный голос француза.

– Ни в коем случае! Вы, кажется, очень щедро расплатились за все.

– Рад это слышать. Но должен заметить, что с вашей стороны неблагоразумно говорить об этом по телефону.

– Понятно. Так вот, я повторяю: нам нужно встретиться. Месье Жодле, я думаю, что вас хотят убить.

– Я догадываюсь, – отозвался тот. – Мы, кажется, об этом уже говорили.

– Лучше сто раз поговорить, чем один раз умереть. Это если перефразировать известную русскую поговорку. Так что давайте увидится гле-нибудь неподалеку от вашего дома.

– Надеюсь, не в ресторане «Падуя»?

– О, мне всегда нравился французский юмор, – сказал Ваня, отхлебнув еще немного текилы из бокала, край которого был густо сдобрен солью. – Правда, в вашем исполнении он немного жестковат. Как пережаренное мясо. Это к слову о том, что мне нравится еще и французская кухня. Вы еще не купили билет на самолет?

– Нет.

– Прекрасно. Значит, вы не привязаны ко времени. Так как насчет встречи?

– Только без провокаций.

– О, как вы могли подумать! – проговорил Ваня с парижским прононсом и хитро подмигнул Осипу, который меланхолично жевал огурец и разглядывал тупую физию Бенджамина Франклина на стодолларовой купюре. – Какие еще провокации? Никаких провокаций. Если хотите, даже сами можете назначить место встречи. (Тут Ваня икнул и подпортил благолепие своих реплик.) Где? О-о, круто. Ну что ж… договорились. Отлично. Значит, до встречи. Денег можете с собой не брать. Мы угощаем. Ну… оревуар.

Он положил трубку и рассмеялся.

– Ну чаво? – спросил Осип. – Договорилси?

– Ну да?

– И где?

Иван Саныч набрал было воздуху в грудь, чтобы ответить, где именно назначил ему встречу Жодле, но тут зазвонил телефон. Астахов как-то странно посмотрел на него одним глазом и сказал Осипу:

– Жодле? Вдруг у него АОН стоит?

– Не знаю, что у него там стоит, тебе виднее после самолета-от, но только это вовсе не Жодле, – отозвался Моржов. – Может, енто Александр Ильич беспокоит. Только все-таки вряд ли он.

– Ну так брать? – И, не дожидаясь ответа Осипа, Иван Саныч одним глотком допил текилу и снял трубку, на том же вдохе, что при поглощении кактусовой водки, выговорив:

– Да.

– Иван? – неспешно прозвучало в трубке.

– Да, – повторил Ваня с неожиданной ватой в позвоночнике. – А это кто?

– Это Александр. (Иван Саныч тут же вспомнил, как выглядит этот человек, а также то, что Осип называл этого Александра по погонялу – Флагман, и говорил о его деятельности, в свое время наводившей ужас.) Мы с вами общались, когда вам потребовалось найти известных нам обоим людей. Одним словом, нужно встретиться, Иван. Как у вас насчет этого?

Ване внезапно стало жутко. Он даже не шмыгнул, а скорее всхлипнул носом и произнес задушенным голосом:

– Де… деньги? Вам нужны деньги?

– Ну почему так спешишь? – вальяжно раскатился голос в телефоне. – Какие еще деньги? Я говорю: надо встретиться. А ты про какие-то деньги говоришь. Это несерьезно, Иван.

– Встретиться? А когда?

– Да хоть сегодня вечером. Ты сможешь, я думаю?

– Да… хорошо. Я сегодня ужинаю в ресторане «Арагви». Может, там и встретимся?

– В «Арагви»? Хорошо живешь, Иван Александрович. Ужин в «Арагви» – это удовольствие, прямо скажем, не для бедных. Ну хорошо, договорились. Когда ты собираешься закончить ужин?

– Почему – закончить? – пролепетал Ваня.

– Да так. Не хочу портить тебе аппетит. Так во сколько ты закончишь ужинать и будешь пить грузинское вино?

– В… одиннадцать, – быстро ответил Астахов.

– Добро. До встречи. – И Иван Саныч услышал в трубке короткие гудки. Астахов передернул плечами и услышал словно вдалеке голос Осипа:

– Кто звонил, Саныч? Вот енти бандиты, которых поднял Рыбак? Да?

– Да, они. Я им назначил в ресторане «Арагви».

– А почему там?

– Потому что у нас там будет последний ужин в Петербурге? – Иван Саныч приложил руку ко лбу, а потом добавил упадническим тоном:

– И, быть может, вообще. Вот такие дела, Савельич.

– Ну, ты запел старую песенку, – ничуть не удивившись сказал Осип. – Типа: все пропало, ничаво нигде не стало, мы пропали, ну и вот. Ты не пузырься, Саныч. Говори толком. Почему именно в «Арагви»? Там же жутко дорого.

– А потому что мне Жодле там встречу назначил, – выговорил Иван Саныч. – Думаю, что Жодле не будет там лишним.

– Что-то ты мудришь. Знаешь что, Саныч? А давай-ка никуда не пойдем. Давай-ка заберем у твово бати новые паспорта и свалим отседова в Финляндию. До ее, до Финляндии, стало быть, рукой подать. Доберемси, разберемси. А оттуда из Хельсинок ентих – до Парижу и дунем.

– Нет, – твердо выговорил Иван Саныч, – я уже решил. Ты, Осип, если хочешь, можешь не идти. Я один пойду. – Он выпил еще текилы, а Осип синхронно с ним хватил водки. – Можешь не идти, я не обижусь. Ты, Осип, езжай… езжай в Париж. Ты у нас молодожен… зачем тебе жизнью рисковать. А Ваня Астахов, он как-нибудь того… прорвется. Как там у Высоцкого-то… ты ее все время в Питере поешь, как в Париже пел про «Марусю в енституте Сикли-хва-сов-скова»… как она: «Зря ты, Ванечка, бредешь вдоль оврага, На пути – каменья сплошь, резвы ножки обобьешь, бедолага!»

– Да харош тебе, Иван Саныч! Не юродствуй, чаво уж ты вот?

– «Стал на беглого похож аль на странни-ичка. Может, сядешь, отдохнешь, Ваня-Ванечка?» – тоскливо провыл Астахов-младший. – Горемы-ы-ычный мой… дошел ты до краешка-а… тополь твой уже отцвел, Ваня-Ванюшка!

– Не, ну Саныч, хватит тебе, что ли! Как маленький, честное слово! – возмутился Осип, а потом, одушевленный то ли действительно хорошим чувством, то ли водкой, а, скорее всего, и тем, и другим вместе, подошел к Ване и, обняв его так, что шершавые ладони впились в астаховскую спину, проговорил:

– Ну ты чаво говоришь, Ванька? Уехать без тебя? Да хватит тебе! Мы ж с тобой теперь роднее, чем ты с отцом своим! Мы ж с тобой уж почти родственники.

– Ну да… двоюродный кисель соседнему забору.

– Да какая разница? Если я женюся на Лизке, то ты мне будешь шурин… м-м-м… двоюродный. Да ничаво, енто даже у Семеныча, который только не Гарпагин, а Высоцкий – сказано: «Па-аслушай, Зин, не трррогай шурррина… какой ни есть, а он родня!» – Осип так разошелся, что почти точно повторил характерный тембр и интонации знаменитого барда. – Да и вообще, родня не родня – чаво уж теперь роднями чиниться? Глупство енто… Куда ж я без тебя? Мне без тебя… мне без тебя никуда.

Ванино лицо просветлело.

– Правда? – выговорил он. – Ты это честно, безо всякой этакой подковерной хрени… говоришь?

– Устал ты, Саныч, – серьезно сказал Осип. – Устал. Молодой еще совсем, а уже такой усталый. Сколько там тебе лет?

– Будет двадцать шесть. Девятнадцатого октября.

– Вот и ладно. Значит, будет двадцать шесть. – Осип качнул головой, потом выпил водки прямо из горлышка, а затем произнес:

– Надо, чтобы эти двадцать шесть в самом деле исполнились. Хочешь, в Париже, хочешь, у тебя на родине – в Питере. Но чтобы исполнились. Нет, ты так не смотри и не думай, что я пьяный. Я на самом деле так думаю и тебе того желаю. Мы же почти родные. Так что ты, Саныч, меня не обижай. Мы с тобой будем до конца.

– До победного конца, – хрипло присовокупил Ваня.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. АД В РЕСТОРАНЕ «АРАГВИ»: ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

– Так нельзя…

С этими глухими словами, похожими на всхлип, черный человек остановился напротив массивного фасада ресторана «Арагви».

Сейчас он действительно соответствовал эпитету «черный», потому как был одет в черную рубашку и черные же джинсы, только что купленные им в «секонд-хэнде» за сто десять рублей. Он приклеил себе черные же усы и надел темные очки и черную шляпу a la Боярский.

Черный человек чувствовал себя омерзительно.

Его подташнивало. Живот пучило, и ему то и дело приходилось напрягаться до мути в глазах, чтобы… чтобы… в общем, чтобы сто десять рублей, уплаченные за секонд-хендовые джинсы, не пошли коту под хвост.

Черного человека раздражало все. Особенно то, что простейший «жучок», впаренный в квартиру, где остановились Астахов и Осип, работал с жуткими перебоями! Все, решительно все умение ушло вместе с молодостью, вздохнул гость из Парижа. Даже прослушивающее устройство самой элементарной системы не удается наладать нормально!

Хорошо еще, что удалось разобрать: встреча назначена в ресторане «Арагви».

Нужно заканчивать работу в Питере. Он втянулся, его засосало, он не рассичтал своих сил. Это удручало.

Хотелось вернуться в Париж.

…Нет, с желудком в самом деле что-то не так. Еще с тех пор, как он съел это проклятое моржовское сало с комплекте с астаховским йогуртом. Черт бы их побрал! Накатившее расстройство желудка застало его в самый неподходящий, в самый роковой, самый решающий момент: когда он, закусив губу от напряжения, дважды выстрелил в Магомадова.

А потом была бешеная, смехотворная, идиотская скачка по ступенькам до туалета «Падуи» – лишь бы успеть, лишь бы добежать до… лишь бы!.. Черный человек сам не заметил, как едва не столкнулся нос к носу с Моржовым и Астаховым, и Моржов, к счастью, не признавший его, гаркнул в спину сочное и полновесное:

– Промой зенки… за-сра-нец!!

Это было бы смехотворно и жутко – провалиться из-за простого расстройства кишечника! Неслыханно.

Черный человек тяжело вздохнул. Да, здоровье уже не то, и эта проклятая сероводородная отрыжка, и вообще прескверно… питерская погода опять расстаралась, и дождь заливал очки, затекал за шиворот, и отвратительно чавкала, облизывая его ботинки, мутная поточная вода по мостовой.

Но что же, что же делать? Ну нельзя же, в самом деле, браться за опаснейшую и серьезнейшую работу с оглядкой, смешно сказать – на унитаз? Нужно как-то… нужно как-то контролировать все это.

Зачем он взял это проклятое мерзкое сало? Да еще съел его вместе с йогуртом и просроченной ветчиной, чтобы вот так, третий день… ну за что?!

Как решить проблему.

Черный человек остановился и хлопнул себя по лбу, как будто убивал назойливого комара. Господи, да как же он сразу не догадался! Это же так просто! Если Магомет не идет к горе, так гора идет к Магомету. Пусть сам Жодле заглянет в туалет «Арагви», причем так, что можно будет рассчитать время этого посещения.

Элементарно.

Черный человек снова вздохнул и направился к светящейся витрине с ядовито-зеленой неоновой надписью «Аптека».

* * *

Небо оборвалось короткой, с призрачным отсветом в глазах, молнией – и они вошли в «Арагви». Почему-то это напомнило Ивану тот визит в сен-денийский «Селект», когда точно также шел дождь и тянуло прохладным, если не сказать – промозглым – поветрием. Точно так же произошло в Питере: на пороге ресторана на Осипа и Ивана пахнуло пронизывающей свежестью, – но тут же все это как отрезало ударом огромного ножа, мягко ухнули закрываемые двери, и на головы Моржова и Ивана Саныча во всем своем мурлычащем мягкой успокаивающей музыкой и скрадывающем тона и цвета приятным полумраком опустился «Арагви».

Несмотря на довольно поздний час, посетителей было куда как немного: компания ЛКН, то бишь лиц кавказской национальности оккупировала один из угловых столов, в одиночестве ужинали две дамочки постпостбальзаковского возраста, да бармен болтал с двумя официантами и какой-то декольтированной дамой в вуалетке.

Жодле уже был здесь: он ждал их в одной из VIP-кабинок. Помещение, скромно поименованное кабинкой, представляло собой затянутый красноватыми полутенями уютный мини-салончик с черным столом со стеклянной тонированной крышкой, и длинным узким диванчиком, обводящим кабинку по полупериметру.

В тот момент, когда сюда вошли Иван Саныч и Осип, возле Жодле суетился официант, только что принесший посетителю бутылку грузинского вина и шашлыки с помидорами, укропом и огурчиками.

– Бонжур, – выговорил Иван Саныч. – Закусываете, месье? Ну, мы тоже перекусим. Ничего не желаете к тому, что вы уже заказали? – любезно осведомился он.

Жодле мрачно качнул головой в знак того, что – нет. Не нужно.

– Мне не удалось уехать из России сегодня, – сказал он, не замечая, как Осип, шмыгнув носом, украдкой берет с его прибора несколько кусочков шашлыка с навешанными на них колечками лука, – меня вызывали на допрос в какую-то занюханную контору. Пичкали глупейшими вопросами по поводу убийства Магомадова.

– Эта занюханная контора, верно, была где-то на Литейном? – с приторной физиономией предположил Иван Саныч.

Француз ничего не ответил и налил себе вина. Потом пожевал губами и злобно выговорил:

– Это ваше грузинское гораздо хуже, чем наше, французское. Зря я его заказал. А меня пока не выпускают из вашей страны, так что, я думаю, вы не будете на меня в претензии. Наш договор в силе, не правда ли? Я же не думал, что меня будут задерживать до выяснения всех обстоятельств смерти Магомадова? Или… он поднял подозрительный взгляд на Астахова и Осипа… или это вы инициировали то, что меня попридержали в Петербурге? В таком случае, господа, я открою карты и обвиню вас во взяточничестве, и пусть меня самого закатают в вашу тюрьму, но я не потерплю, чтобы мной манипулировали, как… как соломенным чучелом!

– Вы очень выразительно говорите по-русски, – сказал Астахов-младший, – много лучше и выразительнее, чем большинство известных мне русских от рождения. (Осип, жующий жодлевский шашлык, недовольно шмыгнул носом.) Но ваши обвинения – это вода, выливаемая в песок. Они никаких результатов не принесут, потому что не могут по определению… просто мы не имеем никакого отношения к тому, что вас допросили. В том, что вас вызывали, нет ничего удивительного. Вообще-то все, кто был в ресторане «Падуя» на момент убийства Магомадова, должны дать показания.

Жодле продолжал угрюмо пить вино.

– Одним словом, господин Жодле, – сказал Астахов, – мне кажется, что на вас – здесь и сейчас – будет предпринято покушение.

Выслушав такое резкое заявление, Жодле поднял на Ивана холодный взгляд и произнес:

– Очень категорично сказано. Откровенно говоря, у меня такие же предчувствия. Может, насчет «здесь» и «сейчас» – это вы погорячились. Но в целом – все верно.

Принесли заказ. Осип плотоядно посмотрел на яства, коими отпотчевал его ресторан, и без лишних славословий принялся за дело. Иван же Саныч в первую очередь взялся за коньяк и, опрокинув стопку-другую и предложив Жодле, а уж только потом принялся за еду.

Вдург Жодле отложил шашлык и приложил руку к животу. Оттуда проник трубный звук, услышав который, месье Эрик конфузливо сморщился и, наскоро извинившись почему-то по-фрпанцузски, поднялся:

– Одну минуту, господа. Мне нужно отлучиться.

Осип чавкнул раз-другой, потом шваркнул о блюдо полуобглоданной ножкой индейки, отчего на рубашку и Ивана Саныча, и Жодле полетели коричевые брызги, и сказал:

– А чаво ж? Мене что-то тоже не тово… в общем, в сортир хотца.

Судя по тому, как искривилось лицо француза, Осип высказал именно то, о чем в силу своей парижской благовоспитанности постеснялся сказать Жодле. Моржов шмыгнул носом и направился к выходу из VIP-кабинки, за ним, помедлив, пошел и Жодле. Правда, вскоре в его животе что-то снова громыхнуло, месье Эрик попеременно схватился руками за все мыслимые части тела, упоминаемые применительно к туалету, и позорно ускорил шаг.

Туалет с позолоченным мужским силуэтом на девственно-белой двери и изящной надписью «Gentlemen» под ним ожидал многострадального француза конце ярко освещенного коридора, забранного ковровым покрытием от пола до потолка и начисто проглатывающего всяческие звуки шагов, как голодный пес пожирает мозговую кость. Осип и Жодле пролетели по нему стремительными ленинскими шагами, месье семенил, придерживая рукой то брюки, то разлетающиеся полы манерного длинного пиджака.

Осип остановился на пороге и, заглянув внутрь туалета, повернулся к месье Жодле и сказал:

– Енто… погоди-от, мусью. Щас вскину одним глазком, чаво там кто. А то ентот Ансельм, едри его под печенку, хитрый выпердыш. Мало он чаво, чтобы, значится…

И, не договорив своей содержательной реплики и не дожидаясь, пока Жодле успеет что-то сказать, Осип захлопнул перед ним дверь.

Жодле заколотил в дверь кулаками, дергаясь и подпрыгивая, и быстро залопотал на ужасающей смеси русского и французского языков, призванной угомонить не в меру заботящегося о безопасности Жодле Осипа. В двери что-то хрустнуло, и надпись «Gentlemen» откатилась перед глазами француза, а в лицо бросился яркий свет и недовольный голос Осипа:

– Ну куда же ты пресси, хранцуз? Я же ишшо ничаво…

Неизвестно, какой вирус из числа тех, что одолевает утлые мозги ребят «секьюрити» и заставляет их вести себя на манер собаки-ищейки, – неизвестно, какой вирус проник в мозг Осипа. Только он, кажется, в самом деле возомнил, что если будет обшаривать места возможных маршрутов Жодле, то он наткнется на того самого таинственного черного человека, который уже убил в России Рыбушкина и Магомадова и теперь, верно, приглядывал себе новую жертву. Но даже будучи заражен упомянутым вирусом, Осип не успел помешать месье Жодле рвануть в одну из кабинок, на ходу расстегивая штаны, и утвердиться на унитазе.

Осип мотнул головой, но тут же кишечник напомнил ему, зачем, собственно, он сюда пожаловал вместе с Жодле. Напоминание было столь вулканическим, что уже в следующую секунду Моржов подлетел на месте и опрометью ломанулся в соседнюю с Жодле кабинку.

Последующее звуковое сопровождение могли бы оценить только свидетели артиллерийской канонады где-нибудь этак под Сталинградом.

В голове Жодле метались разрозненные мысли: неужели отравили… да что же это такое?… Ну не может быть, чтобы от достаточно приличной пищи, которой Жодле потчевал себя в Петербурге, такое расстройство… что это?

Отравили? Но кто? Как? Отравить в ресторане – это довольно затруднительно.

…Да и у этого несносного Осипа, судя по всему, что-то наподобие. Как-то синхронно он захворал.

Или это нарочно?

Хотя нет, пардон, диарея – это не сымитируешь, как какой-нибудь кашель и прочие насморки.

Жодле дернулся и, со стоном потянув свое длинное тело, почувствовал, будто в его организме словно лопнул большой вакуумный пузырь и теперь стягивает на место былой пустоты все мышечные ткани, все внутренние органы, все кровеносные сосуды – абы как заполнить зияющее ничто.

Месье Эрик пробормотал длинное французское ругательство и, привстав, начал озираться в поисках какой-либо бумаги… бумага висела рядом на цивильной «бронзюшной» вертушке, но Жодле не успел не только воспользоваться упомянутым средством гигиены, но даже хотя бы увидеть его.

Потому что именно в этот момент над ухом парижского гос-тя что-то глухо ударило словно хрипнуло, он рыхло дернулся и тут же почувствовал, как чьи-то сильные жесткие пальцы ухватили его за горло и вцепились в кадык. Жодле отвалился спиной к задней стенке туалетной кабины, по-рачьи, в лучших традициях сельского старшины Гуркина, выпучил глаза… захрипел, перекосив губы, и с трудом перетащил мутнеющий взгляд туда, откуда выпростались эти странные звуки.

И там…

Жодле увидел белую голую пластиковую переборку, отделяющую одну кабинку от другой. Собственно, ничего иного он увидеть и не мог. Но тут – переборка треснула и попросту была пробита, и из пробоя торчала чья-то голая рука, перевитая выпуклыми напружиненными жилами. Пальцы этой руки держали сотрудника французских спецслужб за глотку, и Эрику Жодле хватило трех секунд, чтобы у него кроваво замутилось в глазах и чтобы он понял, что хватку этой отнюдь не выглядящей мощно руки не разжать, что это – совершенный конец и что никто его не спасет.

Никто?

Но… Осип?

Или это и есть – рука Осипа?

Но не было времени размышлять, нужно было пытаться выжить. Он оцепенело поднял руку и вцепился было слабеющими пальцами в запястье своего убийцы. Он попытался надавить на болевую точку, но тут ему показалось, что он сжимает стремительно твердеющий прямо кончиками пальцев строительный бетон.

Ноги Жодле скользнули по кафелю, и он мягко сполз по пробитой переборке на унитаз. Пальцы убийцы мягко разжались, и Жодле остался сидеть мертвым, с посиневшим от удушья лицом и с закатившимися глазами, в самой унизительной позе. Впрочем, к чести француза: по преданию, именно в такой позе умерла императрица Екатерина Великая.

…Жодле катастрофически не везло на ватерклозеты. Его злоключения начались в туалете самолета Москва – Париж, а закончились в роскошном WC ресторана «Арагви».

Осип сидел в своей кабинке и слышал, как сначала что-то грохнуло – очевидно, Жодле так спешил справить нужду, что угодил локтем в пластиковую переборку, – а потом послышалось нисходящее сопение и – звуки, которые стоит оставить без комментариев. Осип оклабился: это еще ничего. Вот, помнится, когда Александр Ильич Астахов страдал запорами… вот это было да!

Моржов хрюкнул и начал помаленьку вылезать из кабинки, застегивая при этом штаны. Он вышел из кабинки и услышал шум текущей воды. Верно, не в меру чистоплотный Жодле моет руки после справления всех великих и малых нужд.

За спиной кто-то кашлянул, и Осип машинально повернулся на звук – и тут же страшный удар в голову заставил перевернуться белоснежный потолок, кафельные стены метнулись перед глазами Моржова, – а потом в лицо одним прыжком, как злобная хищная кошка, бросился пол, остро и холодно вонзился в лоб, в нос, в выпуклые надбровные дуги так и не состоявшегося «месье».

– А-а-а, черррт! – простонал Осип и откатился к стене. Перед глазами метнулась туманная тень, мелькнули руки, державшие в руках что-то кубическое, – и Моржов, сам не ожидавший от себя такой оперативной реакции, успел в последние доли секунды убрать голову и уклониться от направленного в нее предмета, оказавшегося обыкновенным прибором для посушки рук.

Бабах!!

Брызнули осколки; Осип тяжело поднялся, по-обезьяньи, сгорбившись и свесив руки почти до земли, прыгнул на попятившегося убийцу Жодле с рыком: «А-а, падла!!».

Первый выпад Осипа оказался бесплодным: в глазах его все еще мутилось, движения не обрели своей обычной четкости и выверенности, поэтому противник Осипа успел увернуться.

Но длинным козлиным прыжком Моржов отскочил к входной двери и отрезал путь противнику.

– Попался, падла!!

Тот повернулся, вероятно, закрывая лицо, но это угловатое движение, против ожидания, не только не помогло сохранить ему инкогнито, но и, напротив, выдало его: Осип узнал своего соперника. Узнал человека, в самом деле одетого сплошь в черное.

И замер.

Замер от ужаса и изумления.

Однако уже в следующую секунду Осип тяжело прянул на врага и, взмахнув тяжеленной ручищей, наотмашь хлестнул по лицу киллера; и этот удар оказался точным.

Черный человек грянулся оземь. Осип подскочил к нему и схватил за шкирку так, что застегнутая на все пуговицы рубаха впился тому в горло, а потом брызнули пуговицы. Осип силился что-то сказать, но ему удушливо перекрыло горло колючим горячим комом, и потому он только хрипел, удар за ударом направляя в голову черного человека, потерявшего свое инкогнито.

– А-а-а…х-х-х!!

Тот пытался отбрыкиваться ногами, но Осип ударил под коленную чашечку, что-то хрустнуло, а киллер глухо взвыл и обмяк. Верно, потерял сознание от болевого шока. Осип зажал шею черного человека в жестком захвате, раскрошенные очки свалились с окровавленной переносицы гостя из Парижа, и Моржов, пинком раскрыв дверь, ведущую на выход, поволок помятого и оглушенного противника по коридору.

Ноги черного человека волочились по ковровой дорожке.

…Осип в запале не видел, как рука противника, такая показательно безвольная, неподвижная, ползет по бедру и медленно заводится за пиджак. Черному человеку, получившему несколько оглушительных ударов в голову и корпус, тем не менее хватало координации движений для того, чтобы не обнаружить своего маневра.

Пальцы, выдавившие жизнь из Эрика Жодле, сжались. Сжались вокруг рукояти миниатюрного пистолета «беретта», искусно запрятанного в карман.

Черный человек даже не открывал глаз. Ему было очень больно, перед мысленным взглядом выпархивали красные сполохи, рассыпаясь концентрическими кругами и полукружиями. Так что он вытянул свое оружие, которое так и не применил против Жодле за ненадобностью, – вслепую. Вытащил и, вскинув, наугад назад на курок.

Сухо гавкнул выстрел. Осип, которому прохватило навылет плечо, машинально выпустил черного человека и попятился к стене. Рукав его рубашки стремительно набухал от крови. Киллер вскинул на него пистолет, но тут из-за угла вышел охранник ресторана, которого привлек шум. Верно, охранник думал, что какой-то разгулявшийся посетитель начал буянить и крушить мебель и сантехнику. Такое бывало не раз, и охранник вальяжно направлялся к месту событий, чтобы пресечь безобразия и, по мере возможности, содрать с нарушителя штраф, половину из которого следовало переложить в свой собственный карман.

Не получилось.

Потому что при появлении охранника черный человек перевел дуло пистолета с Осипа на «секьюрити» и два раза выстрелил. Охранник вздрогнул, как будто его приложили раскаленным железом, и повалился на пол; несколько раз дернул ногами, комкая ковровую дорожку, и затих.

– Чаво ж ты, сука?… – прохрипел Осип, размазывая кровь из простреленного плеча по стене. – Молодость решил вспомнить… падла? Или как… «Брата-2» пересмотрел-от? Ну… стреляй, черная душа, стреляй, тарантул!!

Киллер склонил голову набок, Осипу словно ударило в голову плохо проваренной кисельной массой – омерзительной, тошнотворной дурнотой… и он словно в замедленной съемке, покадрово, увидел, как узнанный им убийца поднимает «беретту» до уровня его, Осипа Моржова, глаз, а потом палец с желтоватым обкусанным ногтем начинает медленно вдавливаться в курок…

* * *

Ваня Астахов после столь скоропостижного ухода Осипа и Жодле в туалет остался в одиночестве. Нельзя сказать, чтобы одиночество было любимым его обществом, но сегодня он даже был рад тому недомоганию, что посетило Осипа и Жодле, причем с такой завидной одновременностью.

С каким-то особенным ожесточением он накинулся на заказанный ужин, весь аж наклонившись вперед и едва не уткнувшись носом в тарелки, – а когда распрямился, то увидел, что находится в VIP-кабинке не один. Уже не один.

У дверей стоял какой-то среднего роста квадратный парень с лошадиными зубами и массивным черепом, как нимбом, подернутым легким светлыми пушком. Он заложил руки за спину и смотрел куда-то в стену отсутствующим взглядом. Это был охранник. А охранял он человека, который сидел перед Иваном и, по всей видимости, уже не одну минуту ожидал, когда тот распрямится и вытрет губы салфеточкой, чтобы приступить к разговору.

А что он, разговор, будет серьезным, сомнений не было: слишком уж мрачно сидел перед Ваней нежданный гость, и тем более мрачным он показался Астахову-младшему, что тот узнал в нем того самого Александра, которого Осип именовал Флагманом и, припоминая, обвинял в склонности к беспределу.

– Приятного аппетита, Иван, – сказал «авторитет». – Здесь вообще неплохо кормят, да и цены, можно сказать, щадящие. Впрочем, я хотел поговорить не об этом, как, думаю, это можно понять.

– Ну да… – промямлил Иван Саныч, у которого тут же пропали остатки аппетита, те, что еще не были заглушены съеденным. – Вы же звонили, что придете. Так что я знал…

– Я сожалею, что помешал вам ужинать, Иван Александрович, – сказал Флагман. – Но разговор важный, а у нас нет времени. Я бы даже сказал – совсем нет времени.

Ване чуть не стало дурно. Съеденная пища неожиданно начала проситься наружу, каковой процесс и отразился дурнотной прозеленью на лице.

– Всегда неприятно поднимать такие вопросы, но когда возникает такая необходимость, перед ней приходится смиряться, – неожиданно изящно начал тот. – Вы, Иван, просили у нас помощи, вы ее получили. А теперь – ответная услуга. Как гвоорится, долг платежом… ну, вы знаете.

– Знаю…

– Так вот, вас хотели бы просить о том, чтобы вы с вашим… гм… товарищем, Осипом, исправили создавшееся положение. А положение, откровенно говоря, нехорошее, если не сказать еще более жестко.

– Как-кое… положение?… – выговорил Иван Саныч.

Лицо Флагмана, до того показательно спокойное и даже благожелательное, помрачнело. Он оглянулся на своего телохранителя, а потом, окинув Астахова взглядом холодных глаз – как облив водой из проруби! – проговорил:

– Такое. Ты прибег к помощи уважаемого человека. Этот человек убит. Убит в такое время и в таком месте, что не может быть такого, чтобы ты и твой дружок совершенно не имели к тому отношения. Я не говорю прямо, что это вы убили Рыбака, для такого дела вы оба мелковаты и духу не хватит… но его убили через час после того, как он говорил со мной по телефону из сельской мусарни. Твой фоторобот и фоторобот Осипа попали в розыск, и я, честно говоря, не понимаю, как вас еще не заластали в КПЗ.

– Мы никого… мы не убивали, – слабо отозвался Иван Саныч, – мы никого не… зачем нам убивать Рыбушкина? Я его… я его видел-то в первый раз в жизни!..

– Это понятно. Но тем не менее вы навели на него киллеров. Так решили у нас. Мы, конечно, не суд присяжных и вердиктами не кидаемся, но так или иначе – за Рыбака нужно ответить. Ты. Ты ответишь.

– Я? – пробормотал Иван Александрович, стараясь не смотреть в мрачное лицо сидящего перед ним бандита. – Но почему – я? Я ведь… я не…

– Все это я уже слышал, – перебил его Флагман, и голос его, металлический, режущий, был куда как не похож на тот вкрадчивый бархатистый тон, который можно было даже назвать задушевным, – тот, что был у него в самом начале разговора: – все это я уже слышал и не имею ни малейшего желания выслушивать еще раз. Возможно, ты, Ваня, и не виноват и не имеешь никакого отношения к убийству Рыбушкина. Но вам не повезло. Вам не повезло потому, что вас примазали к этому убийству. К «мокрому гранду», как любил называть мокруху покойный Рыбак. Ты можешь не доказывать мне то, что ты вовсе не убивал Рыбака. Я прекрасно понимаю, что вы его не убивали, хотя бы просто потому, что гасить Рыбака через час после того, как он выходил на нас по телефону – это чистой воды самоубийство. Но вам не повезло, вы влезли в скверную историю, и вылезти из нее, отдать должок, вы можете только одним путем…

– Ка-ким?

Флагман некоторое время держал Астахова нанизанным на вилы своего металлического взгляда, а потом швырнул:

– Найти мокрушника.

– Найти… убийцу?

– Да.

– Того… кто убил Рыбака? Я… я должен его найти? Но… но разве… разве я могу… могу сделать то, что наверняка зависнет «глухарем»? – пробормотал Астахов. – Ведь вы сами хорошо понимаете, что это невозможно… у ментов, у вас, наконец, куда больше ниточек… за которые можно схватиться при поисках… да. Ведь вы знаете…

Флагман повторил, чеканя каждое слово, как если бы это была новенькая монета, только что оттиснутая прессом:

– Я знаю только то, что убит уважаемый человек, и кто-то должен ответить за его смерть. Пока что ответственность лежит на вас с Осипом. Вы могли бы переложить ее на другого человека, но этим человеком непременно должен быть настоящий убийца. Вот так, Ваня.

Он замолчал, а Астахов сидел, придавленный этими беспощадными словами, которые нельзя было опровергнуть, опрокинуть, как нельзя опрокинуть ваньку-встаньку… впрочем, еще немного, и Ванька – не встанет.

В голове Астахова прожужжали, как большая муха-«дирижабль», слова из недавно распеваемой Осипом песенки: «… Горемычный мой, дошел ты до краешка… тополь твой уже отцвел, Ваня-Ванюшка!»

– Отцвел, – пробормотал Иван Саныч, – да, вот оно: кажется, отцвел… – повторил он, выпрямившись и глядя на Флагмана стеклянными глазами.

Тот отвернулся.

– Вот что, – произнес Астахов. – У меня есть решение.

– Уже? – безо всякой насмешки, которую почему-то ожидал услышать Ваня, отозвался Флагман. – Ну, говори.

– Вы слышали об убийстве Магомадова? Его застрелили вчера вечером в ресторане «Падуя».

– Да. Чья работа?

– Не наша.

– Так я и думал. Ну а чья, не знаешь?

– Примерно представляю. Это тот самый черный человек, который убил Рыбака.

– Черный? – Губы Флагмана на этот раз искривила легкая усмешка. – Хорошее определение. Гм… черный. И что, ты в самом деле думаешь, что Рыбака и Мага убил один и тот же тип?

– Да. И этот тип хочет убить Жодле.

– Жодле? А где сейчас Жодле?

– Здесь. Здесь, в этом ресторане. Я назначил ему встречу, думая, что этот «черный» клюнет.

– На живца ловишь? – кивнул Флагман, и в чертах его лица мелькнуло что похожее на одобрение. – Это ты правильно. Не ожидал от вас такого. И что же? Где этот ваш пресловутый француз?

Ваня сморщился и сделал какой-то неопределенный жест, а потом хмыкнул и ответил:

– А он в сортир пошел. С Осипом.

Флагман расхохотался. Даже невозмутимый охранник у дверей сделал гримасу, похожую на ту, что обозначает на своей физии горилла в зоопарке, которую веселят разгулявшиеся детишки.

– В сортир? С Осипом? У них что, любовь с первого взгляда? Или Осип никак не забудет зону? Пошел играть с французом во французскую любовь?

Иван Саныч досадливо поморщился.

– Да ну нет. Просто у них чего-то там… не то съели, что ли.

– Яс… – начал было Флагман; верно, он хотел сказать «ясно», но не успел сделать этого, потому что до слуха его долетел звук выстрела, стон… Ваня и Флагман синхронно поднялись, причем Ваня вскочил, как черт выскакивает из табакерки, а Флагман поднялся медленно, тяжело, разворачивая свое массивное тело по направлению к двери. Тут донеслись хлопки еще двух выстрелов, потом чей-то хрип, шум падающего тела…

– Это Осип! – вскрикнул Иван Саныч, обливаясь холодным потом. – Там Осип и Жодле… это с ними!..

И он сорвался с места и, пронырнув мимо охранника, выскочил из кабинки. Здесь его поймал еще один амбал из охраны Флагмана. Он перехватил Ваню за плечи, развернул и зафиксировал его шею в жестком локтевом захвате. Ваня задушено бился, дергал руками и ногами, верещал, как вербная теща, но громила не выпускал его до тех пор, пока из VIP-кабинки не вышел Флагман и не рявкнул на своего телохранителя:

– Че ты в него вцепился? Пусти!! Ты лучше туда беги! – ткнул он пальцем в прогал коридора. – Быстро!!

Ваня вывалился из рук амбала и, упав на пол, раскрыл рот и начал обеими руками растирать помятое горло и шею. Из его глотки рвалось какое-то клокотание, похожее на шум засорившегося унитаза.

– Чаво ж ты, сука?!. – донесся из какого-то невообразимого далека голос Осипа, пропитанный глухой ненавистью, и Ивана Саныча подкинуло. Ноги, подгибающиеся трусливые ноги, внезапно сами понесли его в том направлении, где, кажется, открылся новый петербургский филиал ада…

* * *

…Черное дуло пистолета остановилось напротив его глаз, и вот тут Осип понял, что он добрался до кона своей одиссеи. Хотя нет… одиссея была у Одиссея, а у Осипа, соответственно – осиппея. Все эти несообразные, совершенно не вписывающиеся в роковой момент мысли проклокотали в голове Моржова, а потом вдруг стало пугающе тихо и пусто.

Осип понял, что он умер.

Впрочем, прошло несколько пугающе длинных сотых долей мгновения, как он понял обратное: он еще жив, пуля все еще не начала своего короткого гибельного разбега и сидит вот там, где-то за этим черным кружочком дула.

И тут из-за угла вынырнули двое с пистолетами наперевес. Они явно не относились к охране клуба, и то, что они оказались в это время и в этом месте с оружием, не желало укладываться в голове Моржова. Впрочем, в этом не было необходимости: нужно было спасать свою шкуру.

Осип рванулся в сторону, палец черного человека на курке машинально дрогнул, и пуля влепилась в стену в том месте, где за долю секунды до того была голова Моржова. В унисон проревели «стволы» набегающих громил Флагмана, одна из пуль разбила светильник, и с шелестом, вставшим в ушах после череды выстрелов, на коридор опустился рассеянный полумрак. Он недолго сохранял свою первозданную целостность и тут же был в клочья разорван взрывом отборного мата, пыхтением, сопением и – серией новых выстрелов.

Стреляли все сразу: черный человек, верно, разрядил всю обойму, в результате чего один из охранников Флагмана, стрелявших куда менее удачно, был убит наповал, а второй со стоном выронил пистолет, который, впрочем, на лету был подхвачен подскочившим Осипом. Последний был до последней возможности взвинчен болью и яростью, так что, заполучив оружие, он тут же открыл огонь по черному человеку – не таясь, из положения стоя. Его противник, в десяти метрах от Осипа, тоже выпрямился, и конфигурация a la «Пушкин – Дантес: к барьеру!» сохранялась до появления на арене действий Вани Астахова и – за ним – Флагмана.

Иван Саныч ворвался, как ураган, но тут же навернулся через тело застреленного черным человеком парня из охраны ресторана и плашмя шлепнулся о ковровую дорожку. Возможно, это спасло ему жизнь, потому что над его головой пропело три пули от черного человека, и одна из этих пуль нашла-таки свою цель: этой целью оказался лоб Флагмана.

Тот лег на месте – без звука, без стона… просто не успел.

– О-о-осип!!

Осип выстрелил еще раз и с радостью увидел, что черный человек пошатнулся и упал.

– А-а, бля-а!! – торжествующе выкрикнул Моржов, устремляясь к убийце… но тот приподнялся и поднял руку… и на Осипа выметнулся из полумрака полный ненависти взгляд косящего глаза, налитого кровью, а потом метнулась вспышка выстрела, которого Осип уже не услышал: стало обжигающе горячо и – тихо.

Словно кто-то спустил темно-красный, в черных разводах, театральный занавес.

…Ваня поднял глаза и увидел, что черный человек, отчаянно припадая на левую ногу и держа левую руку отставленной от корпуса (с кисти падали шлепки крови, пятная ковровую дорожку) удаляется в направлении мужского туалета. Хотя нет… он ошибся. Черный человек вскарабкался на подоконник и, раскрыв створку, выпрыгнул на улицу. Ваня вскочил и бросился к Осипу.

Тот не дышал.

Ваня облился холодным потом и, уже не в силах превозмочь колотящую тело крупную дрожь, вцепился в короткие полуседые волосы Осипа и задергал его голову туда-сюда:

– Оси-и-ип… вставай!! Оси-ип, ну не шути так! Осип, ты же жив… Осип!!

Тот не отвечал. Ване показалось, что он уже начинает остывать. Он поднял глаза, на которые наплывали слезы, и мутнеющий, размывающийся взгляд его наткнулся на пистолет в сведенной судорогой руке Осипа.

Астахов выдрал пистолет из пальцев Моржова и, хрипя и задыхаясь, бросился бежать по коридору по направлению к приоткрытому окну, за которым несколько секунд тому назад скрылся черный человек. Он не слышал криков набежавшей охраны «Арагви» – так сильно припозднившейся! – он даже не видел, как его пытались задержать и почти преуспели в этом, потому что он сиганул в ночь из окна второго этажа лишь какой-то долей секунды раньше, чем на его щиколотке успели сжаться стальные пальцы секьюрити…

…он ничего не видел.

Кроме черной отчаянно вихляющейся спины человека, бегущего под ночными фонарями по кромке тротуара.

Иван Саныч припустил что было сил. Он не знал, сколько он так бежал и сколько кварталов преодолел; по его лицу что-то текло, он не разбирал уже, кровь, слезы или пот, или же все вместе в одной жуткой гремучей смеси… в его груди клокотал еще более жуткий коктейль из боли, злобы, задушенного животного страха – а задушен этот страх был главным ингредиентом коктейля: ненавистью.

Дыхание рвалось из горла, как реактивная струя из сопла. Было жарко. Иван Саныч бежал, он уже почти летел, черная спина мелькнула перед его глазами на углу, он уже вскинул пистолет, чтобы выстрелить, разодрал рот, чтобы крикнуть… но все перевернулась, под ногами ухнула пустота – и Астахов понял, что он летит, вот теперь уже действительно летит в черную пустоту…

Может быть, на этот раз действительно – ад.

…Он очнулся в кромешной тьме. Понемногу глаза привыкли к ней, и он начал различать какие неясные контуры. Ни чертей, ни котлов, ни адского пламени он не увидел. Только один маленький серый чертик копошился в метре от него, но потом обернулся облезлой серой крысой и начал обнюхивать Ванину ногу.

Волна отвращения и упругого животного страха пронизала тело Астахова. Он вскочил на ноги, тут же больно ударился обо что-то головой… в глазах поплыли круги, голову окольцевал гулко пульсирующий обруч, а в груди, в ногах, в руках и в спине заворочалась тупая, ломкая боль.

– Пообделался я, – пробормотал Ваня и, подняв голову, увидел над собой серый кружок, в котором прорисовывался фрагмент предутреннего неба.

Проем канализационного люка.

…Черрт!! Значит, все эти полеты в ад объяснялись до смешного просто: Иван Саныч провалился в канализацию, не заметив под ногами заботливо отодвинутого каким-то ассенизатором люка.

Господи! Если бы не этот проклятый люк, он поймал бы этого «черного»!!

Ну почему?… Ну почему все беды проистекают от канализаций, туалетов, сортиров? Когда кончится это… просьба не считать вульгарным каламбуром… дерьмо?

Иван Саныч выбрался на поверхность. Это достижение далось ему с большим трудом: все тело болело, а в голову как будто один за другим загоняли раскаленные клинья. Уже светало. По мокрой от ночного дождя мостовой полз разгорающийся серый рассвет, где-то за домами уже наползало серое, с алыми размывами, кисельное облако восходящего солнца… за рассветом по мостовой полз какой-то вдрабадан пьяный гражданин в рваной куртейке-разлетайке и старательно матерился, очевидно, досадуя на неровности дороги. По всему было видно, что напился он не в «Арагви».

«Арагви»… Осип! Так Осипа же убили! И Жодле… и Флагмана с двумя охранниками. И все это сделал один и тот же человек.

…Или дьявол?

Иван Саныч глухо застонал. Положение его было жутким, иначе не назовешь. Осип был мертв. Его убийца, он же убийца Жодле, Магомадова и Флагмана, растворился в каменных джунглях Питера. Астахов остался совершенно один, без денег, без ключей (от квартиры, где упомянутые деньги лежали), без Осипова умения открывать квартиру без ключей. Под дамокловым мечом федерального розыска и одновременно угрозы со стороны братвы, один из «авторитетов» которой принял в голову пулю, верно, предназначенную Астахову. Он не представлял, что же, собственно, ему делать. Он не мог поручиться за то, что после всего происшедшего отец не сдаст его.

Просто потому, что отныне Иван Саныч не мог поручиться ни за что.

Астахов дернул ногой. В нос ему ударил омерзительный запах, определенно исходивший от какой-то отвратительной зеленовато-серой слизи из серии «смерть фашистским оккупантам». Этой слизью, носившей определенно ассенизационный характер, была перепачкана левая штанина. Иван Саныч сиротливо шмыгнул носом, горбясь, присел на бордюр; проползающий мимо гражданин, икая, осведомился, который час, и Астахов, не глядя на него, бесцветно ответил:

– Все равно – уже поздно…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ПОСЛЕДНЯЯ. ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ, ИЛИ СОNTE DE MAURGEAU

Небо насморочно клокотало, кашляло и чихало. По взлетным полосам, затянутым лужами, танцевали фонтанчики воды от падающих капель. Где-то там, в простуженном овсяном киселе неба, грипповал хор ангелов, уныло завывая и распространяя дождевую тоску, холод и сырость. В эту откровенно нелетную погоду аэропорт Шарль де Голль тем не менее принимал авиалайнер, следующий рейсом Берн – Париж.

На борту лайнера находился пассажир, еще более мрачный, чем, взлетные полосы Шарля де Голля, чем дождь и гриппующие ангелы. Он был в черной рубашке и темном костюме, несмотря на то, что в швейцарской столице Берне, где он сел на самолет, была превосходная погода.

Особенно мрачны были вертикальная морщинка на переносице этого человека и взгляд небольших, широко расставленных темно-серых глаз. Они, наряду с небольшой темной бородкой, стильными полубаками и упомянутым черным костюмом, делали пассажира похожим на молодого Элвиса Пресли, постригшегося в католический монастырь.

Это был Ваня Астахов.

За три недели, истекшие с того кошмарного утра с канализацией, с пьяным ползущим гражданином и с фразой о том, что «все равно уже поздно», он повзрослел лет этак на двадцать. Едкий юмор, расцвечивавший его жизнь в цвета радуги или хотя бы в радужные бензиновые разводы в лужах на асфальте, – этот юмор бесповоротно изменил ему. Смех, который осыпал гнусное бытие, как карнавальные конфетти осыпают грязную дорогу в колдобинах и выбоинах, смолк. Чавкающая грязь сожрала звездочки конфетти и раскинулась под ногами распяленной тушкой мертвой жабы.

И даже Париж встретил этого мрачного человека дождем, как будто не летний, августовский, Париж это был, а какой-нибудь Рейкъявик, Мурманск или октябрьский Лондон.

Впрочем, сетовать на судьбу ему было нечего. Он сам наживал себе проблемы, причем проблемы плодились под чутким руководством Ивана Саныча, как какие-нибудь вирусные бактерии. И странно было, что Иван Саныч вообще выжил.

Лететь прямым рейсом Петербург – Париж он не рискнул. И были все для того основания: его могли вычислить по списку пассажиров, и тогда – конец. Он скрылся в Финляндию, как в свое время это проделал, скрываясь от коварного царского правительства, незабвенный Вэ И Ленин. Прогулка по ленинским местам продолжилась посредством рейса Хельсинки – Берн, где, как известно, главный страдалец за униженный и оскорбленный пролетариат тоже пожил недурно. Впрочем, страдать за русский народ, как известно, лучше всего в Париже, и потому Ваня Астахов последовал примеру Ильича и отправился в столицу Франции. Сейчас он путешествовал под собственным именем, демонстрируя Европе свое демонстративное нежелание шифроваться под чужим именем (не дай Бог… бр-р-р!!.. женским). Так что наследство покойного Гарпагина светило ему вполне, дело стало за малым: убийца, «черный человек», по-прежнему разгуливал на свободе, следовательно, оговоренное в приписке условие наследования выполнено не было.

Семьдесят миллионов франков продолжали ласково и недосягаемо улыбаться Ване из-за бронебойного стекла и металла банковских сейфов.

Прибыв в Париж, Астахов посетил один из блошиных рынков в арабском квартале Парижа, откуда вышел с удачно приобретенным пистолетом с полной обоймой. После чего взял такси (хотя одно упоминание о парижском такси и особенно – таксистах вызывало у него содрогание) и отправился… правильно, в Сен-Дени.

Престояла встреча старых знакомых. Она состоялась неожиданно скоро: Иван Саныч не ожидал, что сразу застанет дома того, к кому он, собственно, и приехал в гости.

Таксиста-«прохвессора» Ансельма.

Ваня увидел его у того же желтого забора, но с другой стороны. Ансельм стоял спиной к проезжей части и обрезал виноград. «Садовод, едри твою!.. – злобно подумал Астахов. – Строит тут из себя… Шерлока Холмса на покое!»

И, вдруг взъярившись, он перемахнул через забор, бесшумно приблизился к Ансельму сзади и проговорил над ухом «профессора старой формации»:

– Бонжур, месье Ансельм!

Тот вздрогнул и обернулся.

– Бонжур? Чем обязан? – спросил он по-французски.

– Да вы можете на своем родном языке, – отозвался Астахов, – я по-французски только до шести считать умею.

Ансельм недоуменно прищурился на него, а потом произнес со сдержанной тревогой в голосе, которую без труда уловил Астахов:

– А, это вы, Иван? Я вас как-то сразу не узнал. Вы… сменили имидж, что ли.

– Вот-вот, что-то около того. Я смотрю, вы тоже сменили имидж. Косите под милого сен-денийского садовника, хотя еще недавно были петербургским убийцей.

– Одну минуту… – начал было Ансельм, но тут злоба, которую не без труда сдерживал Ваня, прорвалась наружу: Астахов схватил Ансельма левой рукой за отворот рубашки, а правой выхватил из-под пиджака пистолет и приставил к подбородку «садовника»:

– Одну миниту? Одну минуту тебе?… Да ты и так уже пожил дольше, чем тебе надо! Зажился, бля!! Но ничаввво… я енто исправлю, как говаривал Осип, царство ему небесное! Чего уставился?! А ну пойдем в дом, мать твою! Таксист, дибилистический череп!! Да какой ты, на хер… иди, ежкин кот, не кочевряжься мне тут!!

Ансельм, который сначала было что-то пыхтел и отстранялся от Ивана Саныча, вдруг обмяк и покорно позволил Астахову почти что пинками довести его до дома, а потом втолкнуть на веранду. Тут Астахов буквально повалил Ансельма на диван, а потом отошел от него метра на два, прицелился и произнес:

– В общем так, ты. Сейчас ты будешь рассказывать мне свою биографию, а на каждое твое слово, которое… которое я сочту брехней, я буду отвечать тебе пулей. Нет, не в голову, чтобы ты, падла, сразу отмучился. Не-ет!! Не дождешься! – заорал он так, словно Ансельм в самом деле только того и ждал, чтобы Ваня Астахов облагодетельствовал его пулей в голову. – Я сначала тебе ножки поотстреляю, как таракану, потом яйца откожерыжу… в общем, мало не покажется, ты, Ансельм, или как там тебя зовут! Мне терять нечего, не-че-го, понимаешь ты? Так что на здешнюю вонючую полицию мне начихать! И в твоих интересах тебе лучше говорить мне правду! Понятно?

– По-нят-но, – с трудом выговорил тот.

– Отвечай… ты был в Петербурге?!

– Бы…был.

– Вот, уже хорошо! Ты убил Рыбушкина, Жодле, Магомадова, Осипа и Флагмана?

– Погоди-те… я не… не стреляйте, я все скажу, только дайте мне собраться. – Ансельм выглядел подавленным и ошеломленным. Кажется, Астахов в самом деле устроил удачную «пресс-хату». – Я вот так сразу… да, я был в Петербурге, но это было давно.

– Три недели назад – это давно?!

– Нет, погодите, какие три недели? Последний раз я был в Петербурге, когда он еще Ленинградом назывался. Лет десять тому назад.

Астахов свирепо клацнул предохранителем пистолета:

– Ты че мне тут паришь? Какие еще десять лет?! Че это за сказки «Десять лет спустя, или виконт де Бражелон»? Я тебя предупредил, кажется!

– Пре-ду-предил… Но я вас уверяю… это вовсе не так. Вы, Иван, не…

– Хорошо, – перебил его Астахов, усилием воли унимая дрожь во всем теле и присаживаясь на краешек стула, – поговорим по-другому. Начнем с самого начала.

И он выстрелил.

Пуля вошла в пол у самой ноги Ансельма, и тот рыхло дернулся, сразу изменившись в лице, и страшно побледнел.

– Следующая будет тебе в ногу, – предупредил Иван Саныч. – Ну так начнем с самого начала. Ab ovo, как говаривали древние римляне, то есть буквально – начнем с яйца. С самого начала. Римляне начинали яйцами, а ты можешь ими кончить, – свирепо добавил он. – А это процесс чрезвычайно болезненный.

– Хорошо, хорошо, – быстро заговорил Ансельм, – я признаюсь во всем. Во всем… что я сделал. Да… взрыв с мобильником Жака и в клубе «Селект» – это я устроил. Да, я. Мобильник Жака постоянно валяется где попало, так что мне не составило никакого труда… это было как предупреждение.

– Какое, к чертовой матери, предупреждение? – грубо заорал Астахов. – Ты, падла, яснее говори, а не крути формулировочками, как блядь – жопой!

– Одну секунду, Иван Александрович, – быстро произнес Ансельм, – вы разрешите мне кое-что показать? Кое-что – и кое-кого.

– Так кое-что или кого? Харош мне тут мозг канифолить, а! – Астахов дернул пистолетом, а потом, увидев на столе початую бутылку водки, плеснул себе в стакан граммов сто, не спуская с Ансельма настороженного взгляда, и выпил одним глотком, а потом, занюхав рукавом, продолжал: – Ты мне давно уже мозг канифолишь. Думаешь, что если сначала в Акуловке, деревне под Питером, тебе удалось улизнуть от генерала Карасюка, потом от меня в «Арагви», так тебе постоянно будет везти? Нее-ет! Ты, братец, свое отмахал. Так что ты мне хотел показать? И кого? Только предупреждаю, что при малейшей провокации я тебе!..

– Понял. Все понял. Только вы, Иван Александрович, не размахивайте так пистолетом. Вы его, поди, у арабов покупали?

– У арабов.

– Так, не ровен час, самопроизвольный выстрел может произойти. У них, у этих арабов, часто «паленое» оружие, левое, стало быть, бывает.

– А ты не учи! А то мигом окажешься у меня в…

– …ен-ститу-те Сиклии-и-хвасовв-сковва-а-а!..

Ваня вздрогнул всем телом и, не веря своим ушам, медленно перевел мутный взгляд туда, откуда донеслись до него эти ни с чем не спутываемые звуки. Продолжая не верить своим ушам, он тут же потерял всякое доверие и к своим глазам. Потому что увиденное было совершенно невероятным. Увиденное было живым и явно похмельным.

Живым и явно похмельным Осипом Моржовым.

Застреленным в петербургском ресторане «Арагви» три недели тому назад.

* * *

Продолжая невнятно бормотать что-то себе под нос, Моржов приблизился к окаменевшему от изумления Астахову и проговорил:

– И чаво ж? Живой, стало быть, курилка? А я уж думал, что ты… эх, да чаво уж там! Рад тебя видеть. Ну, здорово, что ли, Саныч!

Астахов выронил пистолет. Тот грохнулся об пол и в полном соответствии с предсказанием Ансельма вдруг выпалил. Стоявшая на столе бутылка водки, из которой только что плеснул себе стопку Ваня, разлетелась вдребезги. Запахло спиртом.

Осип досадливо крякнул и, хлопнув Ивана Саныча по плечу, сказал:

– Ну чаво ж? Бывает. Жалко, добро перевел. А чаво, Яклич, – повернулся он к Ансельму, – у тебя будет еще водки? Похмелиццы-от нада-а.

– Есть там, в холодильнике возьми, – отозвался тот, тоже явно «припухший» от внезапного появления Осипа и дальнейшего пантомимного развития ситуации.

Осип деловито полез в холодильник, вынул оттуда запотевшую от холода водку и очередную фигурную баночку с тисненой лубочной этикеткой «Russkij ogurtchiki». Налил стакан, выпил, словно не замечая скрестившихся на нем взглядов – оцепенело-потрясенного астаховского и облегченно-расслабленного, принадлежащего Ансельму. Осип крякнул, закусил огурчиком, а потом повернулся и произнес:

– Ну, енто уже лучше. Таперь можно, пожалуй, и поговорить. Енто самое… ты давно из Питера, Саныч?

– Давно, – на автопилоте ответил Ваня Астахов. – Я вообще-то только сегодня в Париж… из Швейцарии. Я… это самое… через Финляндию. Еле выбрался, – добавил он, а потом взял из рук Осипа водку и выпил с тем же остекленелым выражением на лице. – Уф-ф… черт!! – Он резко выдохнул, а потом, помедлив, спросил у Осипа:

– Значит, ты того… жив остался? А я думал, что тебя порешили?

– Кто?

– Ну, этот… черный человек.

Красное лицо Осипа стало багровым.

– А-а, вот оно что, – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, протянул он. – Да нет, он меня не кончил. Так, подстрелил… немного. У меня вообще целая история. Меня же теперь то ли в покойниках, то ли в пропавших без вести числят. Я после всей этой катавасии глаза продираю, смотрю – темно.

– Такая же херня, – не удержался от ремарки Ваня.

– Только ты где очнулси, Саныч?

– Я – в канализации.

– Тоже не кисло, – одобрил Осип. – Ну, а у меня еще хлеще. Меня в холодильник запихали.

– В холодильник? В морге, что ли? – воскликнул Иван Саныч.

– Ну не на мясокомбинате же! Я очухалсси, просек, куда меня запихали, и давай колотить в дверцу-от! Хорошо, что санитары морговские тама по соседству спиртягу жабали. Услышали, отворили… я вылез весь такой всклокоченный, они, кажется, даже не удивились, такие клюканутые были. Я стошку спиртику засадил – и давай бог ноги. А потом взял прямой билет Питер – Париж, да и сюды прилетел.

– Так вот почему там вся квартира была перевернута, и денег не было, одна пачка только случайно за диван завалилась! – воскликнул Иван Саныч. – А я, грешным делом, подумал, что приходил этот… – Он осекся и медленно перевел взгляд на Ансельма.

– Ну скажи ему, Осип Савельич, – отозвался тот, – скажи, что я тут вовсе не при чем.

– А чаво ж ты ему свою ксиву не всунул? – осведомился Моржов. – Объяснил бы, что к чему… а то вон оно как получилось, едва он тебя не улопатил!

– Да объяснишь тут! – загорячился Ансельм. – Он пришел, злой как зверь, и сразу мне в харю ствол тыкать пошел! Я и продохнуть не успел, как он из меня чуть дуршлаг не сделал, даром что я двух слов сказать не успел.

– Погодите… – пробормотал Иван Саныч, – то есть как это… значит, это не он?

– Да, не он, – категорично заявил Осип, – я тоже как в Париже появился, едва его не убил. Только он все-таки мне разложил по полочкам, что к чему. Яклич, ну достань там свои корочки!

Ансельм подошел к стене и, отдернув занавеску, открыл дверцу маленького сейфа, тускло сверкнувшего из открывшегося пространства. Достал оттуда красное удостоверение и протянул Ивану Александровичу. Тот некоторое время буравил его недоуменным взглядом выпученных глаз, а потом глянул в раскрытое удостоверение и прочитал:

– «Селин Анатолий Яковлевич, майор УРПО ФСБ РФ.» Чево-о? ФСБ? Так вы что… из комитетчиков, что ли?

– Совершенно верно, – улыбаясь, подтвердил Ансельм.

– А что это за УРПО?

– А это особый отдел госбезопасности: Управление по разработке и пресечению деятельности преступных формирований, – ответил Ансельм.

– Что-то никогда не слышал такого…

– И правильно, что не слышал. Потому что секретно все. Иногда аж скулы сводит, так противно от этой секретности. А я в этом Управлении состою на должности офицера глубокого прикрытия. Кошу под русского эмигранта… видишь: АнСЕЛьм – Анатолий Селин. Занимаюсь утечкой секретной информации из российских КБ к конкретно парижским управлениям французских спецслужб… долго объяснять, да и смысла не имеет. Хотя для вас грифа секретности давно уже нет никакого: вы ситуацию на своей шкуре оценили, так что не мне вас учить, что к чему.

Ваня заморгал:

– Нет, я все-таки не понял… если не вы, то кто же? Кто устроил всю эту резню в Париже, а потом и в Питере?

– Кто? Ты спрашиваешь – кто? А сам еще не догадался, нет, Иван?

– Н-нет, – промычал Ваня и как-то по-скотски замотал головой.

– Это ты зря, – посочувствовал Осип, который тем временем гвардейскими темпами уговорил им же початую бутылочку водки (кстати, имевшей стандартный парижский объем – не поллитра, а 0,7) и теперь примеривался ко второй. – Мы его только недавно поймали. Почти случайно, между прочим. И знаешь, за каким занятием?

– К-каким? – пробормотал Иван Саныч, который уже и не знал, что ему думать.

– Откапывал сейф, который он забрал из подвала и зарыл в саду!!

Астахов снова мотнул головой, а потом выговорил:

– Это самое… а не хватит ли меня мисти-фи-цин… мисфи-ти…ро-ва… мозги канифолить? Кого вы там поймали, е-мое?

Ансельм открыл рот и хотел было отвечать, но Осип с хитрой усмешкой воскликнул, прижав палец к губам:

– Тс-с-с, Яклич! Я хочу с ним в енто самое… в Поле Чудес поиграть! Ентот… сехтор «Приз»!

И он, схватив Ваню за руку, поволок его через весь дом и остановился перед черной дверью. Ансельм семенил за Осипом и Астаховым и не успевал.

– Ну, Яклич – открывай! – выговорил Осип.

Ансельм отцепил от пояса связку ключей, и глухо звякнув ими, щелкнул замком. Дверь распахнулась, вспыхнул включенный Осипом свет, и лежащий на кровати человек поднял голову и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел сквозь пальцы на вошедших и пробормотал:

– Ну чего спать не даете?

Но и лица, прикрытого ладонью, и скупо выцеженных слов вполне хватило Ване для того, чтобы узнать этого человека. И, узнав его, Астахов попятился к стене, потому что он не мог предвидеть этой встречи и не мог представить, что она вообще может состояться. Разве что – на Страшном суде.

Потому что человеком, запертым в пустой темной комнате, верно, раньше используемой под кладовку, а теперь превращенную в некий аналог КПЗ на дому, – был Степан Семенович Гарпагин.

* * *

Ваня моргнул несколько раз своими длинными и изогнутыми, как у девушки, ресницами и пробормотал:

– Дядя Степан… вы?!

– Он, он, – мрачно подтвердил Осип, – он у нас совсем как в пасхальном-от гимне: воскресе из мертвых, смертию смерть поправ. Хотя, прости господи, грешно про такую гниду святые слова говорить…

Иван Саныч продолжал корчиться в ступоре недоумения и ужаса:

– Но как же так, Осип… значит, это он убивал всех? Значит, это он?…

Степан Семенович поворочался и сел на кровати. Отнял руку от лица и подслеповато посмотрел на племянника, а потом, признав его, сказал с явно прослеживающейся в голосе недоброй иронией:

– А, вот и наследничек появился. Тоже живой. Какие вы все непотопляемые, а? Я сначала думал, что Осип мертвый, да и ты, племянничек, после того, как в канализацию провалился…

И вот тут Ваня поверил. До этого его сознание никак не могло продраться сквозь пелену невероятных обстоятельств, поставивших все происходящее на грань или даже за грань здравого смысла. Но холодные слова Гарпагина все расставили по своим местам: Иван Саныч осознал и поверил.

– Значит, это правда… – выдохнул он. – Значит, правда. Но зачем?…

– О, тут долго объяснять, – отозвался Ансельм, – я долго не мог раскусить дражайшего Степана Семеновича и понять, что за внешностью ничем не примечательного скупердяя-рантье скрывается умный и тонкий спец, шпион высокого класса. Я долго отслеживал цепочки, по которой компания Гарпагин – Жодле – Магомадов воровала и доставляла по месту назначения информацию. Сейчас в России многие ошибочно думают, что в стране украсть больше нечего, как сказал Моргунов в «Операции Ы», все уже украдено до нас. Но это вовсе не так. И Степан Семенович Гарпагин, замечательный экс-полковник КГБ, замечательно это доказал. Я раскусывал его, как Остап Бендер своего «золотого теленка» Корейко. Потребовалось три года работы, чтобы получить хотя бы косвенные доказательства работы Гарпагина на спецслужбы Франции, и еще два – отследить каналы и персоналии в России. Гарпагин, Жодле и Магомадов – это ведь только верхушка айсберга.

– Верхушка айсберга… – выговорил Гарпагин, который как-то сразу потерял налет показного свирепого добродушия, которым он щеголял в первую встречу дяди и племянника, и предстал во всей отталкивающей мерзостности своей продажной душонки. – Айсберга… тоже мне «Титаник» нашелся.

Ансельм, то есть сотрудник УРПО ФСБ Анатолий Яклич Селин, не обратил никакого внимания на эту выходку Степана Семеновича. Он только обозначил углом рта кривую усмешку и продолжал:

– До конца моей работы оставалось совсем немного, я подвел сеть под всю эту братию, и оставалось только дожидаться удобного момента, чтобы поймать их с поличным, а тут откуда ни возьмись – вы! Да еще объявляете Гарпагину, что вы из российской Генпрокуратуры, нарочно не придумаешь!

Осип хмыкнул.

– Енто не мы, енто Александр Ильич подкузьмил, – сказал он. – Выдумщик он такой.

– А что же мне делать дальше было? – продолжал Ансельм, все более взвинчивая тон. – При чрезвычайных обстоятельствах вступала в силу последняя инструкция: о физической ликвидации объекта. Вот я и решил убрать Гарпагина, а вместе с ним – его сына, который мог быть опасен своим неведением… в любом случае не мешало подстраховаться.

Астахов посмотрел на этого человека, который так спокойно говорил о смерти Николя как о «необходимости подстраховаться», и смутно подумал, что, верно, эти двое противостоящих друг другу людей – Гарпагин и Ансельм, оба сотрудники спецслужб, бывший и нынешний – верно, мало чем отличаются друг от друга в моральном плане…

– Николя вообще, если честно, чуть ли не присутствовал при том, как я звонил из «Селекта» на мобильник Жаку, – продолжал Ансельм, – он тогда еще с этой вашей Настей, извиняюсь за натурализм, на подоконнике трахался, а я ему еще сказал: «Такой же, как папаша – все ни к месту делаешь! (Ансельм не знал, что Николя вспомнил эту фразу и угадал человека, делавшего смертоносные фокусы с точечными взрывами направленного действия; не знал, но, верно, предвосхищал такой вариант, если убрал и Николя тем же манером.)»

– Значит, ты в самом деле убил Николя… – пробормотал Иван Саныч. – А Жака… Жака убил ты, Гарпагин? Но зачем… почему?

– А что бы ты на моем месте делал? – воскликнул тот с жаром. – Ты, верно, никогда не ощущал себя волком, которого обложили со всех сторон и травят, травят…

– И нельзя за флажки! – перебил его Иван Саныч. – Почему же, это чувство мне очень хорошо знакомо, причем и благодаря тебе в том числе… дядя Степан! А насчет Жака можешь не объяснять, я и так примерно представляю: места ты себе не находил, услышал ночью шум в подвале, куда забрался пьяный Жак, чтобы, верно, сцедить там коньячку вдогон, а ты сгоряча его и прихлопнул. Может, и не хотел ты его убивать, но вот так получилось! А потом для отвода глаз сымитировал кражу сейфа, который сам же и зарыл ночью в саду. И как же я тогда сразу не догадался, если у тебя тогда на тапочках земля была!..

– Я тоже это вспомнил, только поздно уже было, – сказал Осип.

Астахов смерил его взглядом и вспомнил свою петербургскую фразу, сказанную из после того, как он вылез из канализационного люка.

– Да уж… – пробормотал он. – Все ясно… Степан Семеныч решил разделаться с нами руками Магомадова и Жодле, которых он тоже подозревал и, кстати, правильно делал. А когда я ему позвонил едва ли не с того света, дядюшка охренел и имитировал инфаркт, в результате которого и «скончался», чтобы воскреснуть в Питере в виде этакого Терминатора. Все это чудесно, Степан Семеныч… но зачем же сало с йогуртами воровать-то, а?

– Ему енто сало с ебуртами тоже боком вышло, – отозвался Осип, – то есть не совсем как бы боком… в общем, откуда вышло, оттуда вышло. Он пока всех мочил, подчищал, так сказать, где напачкал – у него все время расстройство было… кишечника. Мы, между прочим, тогда в «Падуе» с ним возле туалета столкнулися, я уже выяснил-от.

– Ну ладно, вы тут пока поговорите, а я пока пойду перекушу, – сказал Ансельм и вышел.

– Да-а, – задумчиво протянул Ваня, посмотрев ему вслед, и снова глянул в упор на своего родственничка, – мы должны были сразу догадаться, кто это над нами шутит. Потому что только один человек в мире способен польститься на Осипово сало и на мой початый йогурт, и этот человек должен быть жаднее песка в пустыне Сахара. Мой драгоценный дядюшка, Степан Семеныч Гарпагин! А что ж енто ты, дядюшка, завещал мне половину своих денег? Подшутить решил надо мной и Осипом? Дескать, все равно приписку никто не выполнит, потому что о том, кто убил Жака и спрятал сейф, знает только один человек, а именно – ты? «Покойный» завещатель собственной персоной!! Да, кстати, – проговорил Иван Саныч, поворачиваясь к Осипу, – а где этот чертов сейф? Ты же говорил, что вы поймали милого дядюшку за тем, как он выкапывал свое сокровище из земли?

– Ну да, сегодни ночью, – подтвердил Осип, густо икнув.

– Сегодня ночью?

– Ну да! А ты думаешь, с чаво я с такого бодунища сиводни проснулся? Да мы с Якличем вчера на радостях обжабились… то есть енто я обжабился. А Яклич раза два выпил. И со мной на брудершафт выпил из этих двух раз… раза три. Или четыре. Я как насмотрелся на Гарпагина в «Арагви», так и подумал, что рано или поздно он появится в Париже, и именно здесь, в Сен-Дени. И чаво ж? Появилси, сучара бацильная… появилси!! Покойник… ик!.. хренов! Кстати, он так расстаралси, что даже дочке своей лапши на уши навешал! У нево дохтур в ентой больнице знакомый, так что он взял да и оформил Степан Семенычу енто самое… схвидетельство о смерти. Уж больно перепугалси бедный-пребедный Степан Семеныч, что его замочат енти Жодле с Магами или же мы с тобой, Саныч. Потому он…ик!. сам решил всех убрать и, нечаво сказать, преуспел в ентом. А нас с тобой укокошить не получилося только потому, что, как говорится, оно не тонет! Чаво ты, Саныч, и доказал, провалившися в канализацию!

И Осип захохотал. Ему было весело. Еще бы ему не было весело: он чрезвычайно удачно опохмелился, его злейший враг был пойман, все загадки счастливым образом сняты, и перед ним открывался путь к руке и сердцу Лизы Гарпагиной, то есть деньгам, титулу и процветанию.

Но вот обо всем этом задумался Ваня Астахов. Он нерешительно взглянул на Осипа и произнес:

– Погоди, Савельич… а как же нам теперь быть? Сейф-то предъявить можно, а как насчет убийцы Жака и Николя? Ведь не предъявлять же нам моего милого дядюшку? Тогда и завещание нужно пересматривать, коли он жив, и в таком случае… думаю, нам вряд ли что-либо достанется.

Осип озабоченно поскреб в затылке: верно, такое соображение еще не приходило ему в голову. На зеленовато-сером лице Гарпагина зазмеилась предательская улыбка, и он проговорил:

– А я сижу и жду, когда же до них наконец дойдет! А то ишь как разгубастило… так и думают, что мои денежки уже у них в кармане! Да нет, не такой уж я дурак! Вот старый «Рено» и бра – это пожалуйста! Вы, кажется, в права наследования уже вступили. А насчет всего остального – извините-подвиньтесь!

Осип помрачнел. Он покосился на Ивана Саныча и проговорил:

– Вот что, Ваня. Сходи-ка в комнату, где мы водку пили, и принеси свой пистолет, который ты, стало быть, у арабов покупал. Я думаю, надо вернуть нашего черного человечка, любителя сала и ебуртов, туда, откуда он ненадолго отпросился, на летние каникулы, наверно – а именно в ад!!

Кажется, к Моржову на несколько мгновений вернулось то жестокое красноречие, которым он потряс Ваню в питерской забегаловке, когда говорил о том, что никогда, никогда уже больше не будет жить как свинья – лучше уж и вовсе не жить. Обычное косноязычие Осипа разметалось, как одуванчиковый пух под ветром.

– Подождите! – воскликнул Гарпагин.

Ваня остановился на самом пороге.

– Подождите, не надо, – повторил тот. – Может, решим дело полюбовно? У меня есть один вариант, при которым, как говорится в русской поговорке, и волки сыты, и овцы целы.

– Ты овца, что ли? – злобно пробасил Моржов. – Ты даже на волку-от не похож… санитара леса. Ты… ты – шакал, вот ты кто!

– Ну, о биологической принадлежности можно еще поспорить, – сказал Гарпагин. – Но есть у меня предложение… интересное предложение… – Он огляделся по сторонам, воровато понизил голос и сказал негромко и вкрадчиво: – Жака, оно конечно, я прибрал, был грех, но так Николя-то, моего сына, этот падла Ансельм порешил! Может, на него и свалим все, вы получите деньги, выделите мне, скажем, пятую часть, и я уеду навсегда из Европы, скажем, в Америку и начну новую жизнь. А если вы будете на меня давить, убьете, то все равно… лучше вам не будет. Вас все равно найдут эти питерские бандиты, и мало не покажется. А если бы вы послушали меня, то я бы посоветовал вам, как лучше быть.

– Так ты ж, дядя, сам на нас этих питерских бандитов, выходит, и натравил, – свирепо сказал Астахов. – А теперь тут разводишь антимонии!.. Торгуешься!

– Погоди, Саныч, – перебил его Осип. – Может, он дело говорит. А? Ну, ты давай балакай дальше, Гарпагин, пока у нас еще есть желание тебя-от слушать. Говори, говори!

– А тут особо и говорить нечего, – быстро проговорил тот, – Ансельм – еще более продажная сука, чем… ну, чем даже я. Мне можно доверять. То, что я вас чуть не убил, это потому, что у меня просто другого выхода не было там, в Питере. Старые грехи на дно тянули. И неужели вы мне будете в укор ставить, что я убил этих отморозков Жодле и Магомадова, этого недочеловека Рыбака и вообще… Никому нельзя верить. Мне – можно. А Ансельм вас не пожалеет. Я-то хорошо знаю гэбэшную кухню. Он вас сдаст, поверьте. Или просто замочит. Он моего Николя только за то убил, что, видите ли, у него были подозрения…

– Короче!

– А короче некуда. Ансельма нужно выводить из игры. Думаешь, он забыл, как ты чморил его вчера вечером, Осип? Такие, как он, ничего не забывают.

– И я его чморил, – задумчиво произнес Ваня Астахов, предрасположившийся к рефлексии водкой и словами Степана Семеныча, – он тоже, может, не забыл.

– Не забыл, не забыл!

– Ну что ж… – начал было Осип, который, по всей видимости, был впечатлен словами Гарпагина не в меньшей степени, чем Ваня Астахов. Начал, но тут же осекся, потому что в комнату вошел Ансельм.

– Я там трапезу сотворил, – сказал он. – Пойдем перекусим. – Хватит с этим ублюдком болтать, потом договорим. Будет время еще.

– Ну, Яклич, даже не знаю… – заговорил Осип. Ансельм повернул к нему голову, и вдруг Гарпагин, вскочив с кровати и одним движением сорвав с подоконника массивный горшок с кактусом, оказался за спиной Селина.

Трррах!!!

…Горшок разлетелся вдребезги, с такой силой Гарпагин ударил Ансельма по голове. По все стороны полетели комья земли, черепки, а также брызги чего-то мягкого и теплого, что, верно, следует грустно поименовать «утечкой мозгов за рубеж» в самом что ни на есть буквальном и жутком смысле этого выражения.

Ансельм упал с раскроенным черепом, Осип и Ваня Астахов окаменели, насколько быстро и неожиданно это произошло, а Гарпагин отряхнул руки и тихо произнес:

– Будет время, говоришь, Анатолий Яковлевич? Нет у тебя уже времени. Не будет.

– Ну ты, Гарпагина… – наконец выдохнул Осип, – как же ты так, сволочь… быстро…

– А чего копаться? Он тоже меня не пожалел бы, будь уверен. Он же меня почти отправил на тот свет, когда взорвался мобильник Жака.

Гарпагин, кажется, начинал чувствовать себя хозяином положения. Он говорил быстро, громко и уверенно, на его нездоровом зеленовато-сером, с землистого оттенка щеками, лице проступили красные пятна.

Он был заметно взволнован.

И тут Ваня Астахов понял, что в эти минуты решается все. Действительно – все. По какому пути пойдет вся дальнейшая жизнь, пойдет ли вообще, или же остановится, забуксует, как автомобильный одр на отечественной грунтовке, зароется колесами в грязь и будет выть и дребезжать, сотрясаясь до основания всем своим дряблым корпусом и чахлым литровым моторчиком.

А потом заглохнет.

Гарпагин кашлянул и произнес:

– Ну что, пойдем поедим, что ли, а то больно уж жрать хочется. Он, кажется, говорил, что сотворил завтрак?

На мгновение Астахова охватила жуткая, непреодолимая ненависть к этому страшному человеку, захотелось подлететь к нему, впиться пальцами в серое морщинистое горло и сжимать, сжимать до тех пор, пока жизнь не уйдет из него, как кислый терпкий сок из лимона.

Но стоило ему взглянуть на Степана Семеновича, как непреодолимый животный ужас сковал руки и ноги.

Черный человек…

* * *

Гарпагин ел быстро и жадно. Так быстро, что не успели Осип и Иван Саныч съесть и по кусочку, как половина содержимого выставленных на стол тарелок, вазочек и блюд была сметена как ураганом.

Впрочем, лично Иван Саныч сомневался, полез бы упомянутый кусочек ему в горло после всего, что произошло. Достаточно хотя бы упомянуть то обстоятельство, что как только они втроем вошли в гостиную, Иван Саныч подобрал с пола свой пистолет и наставил его на Степана Семеныча. На что тот, впрочем, не обратил ни малейшего внимания.

Насытившись, Степан Семенович откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул:

– Ну вот, можно теперь и о деле поговорить. Думаю, что предъявить удостоверение Селина в полиции – и этого вполне хватит, чтобы признать его иностранным шпионом и свалить на него все грехи. Тем более что сейф находится в его доме, не так ли? И на нем, если не ошибаюсь, отпечатки пальцев Ансельма. Я-то был в перчатках, а ты, Моржов, кажется, к сейфу и не прикасался, насколько я различил в темноте сегодня ночью. Так что особо мудрствовать не придется.

Осип и Иван Саныч молчали. Они были придавлены всем происшедшим, словно атмосферное давление внезапно возросло – конкретно для них – в несколько раз.

Гарпагин кашлянул и заговорил было:

– Ну да, конечно. Я понимаю ваше состояние… сос-то… а-а, черррт!

Осип и Астахов синхронно воткнули в него испуганные взгляды. С Гарпагиным начало происходить что-то странное и – страшное. Он дико переменился в лице, его рука скользнула по груди и вцепилась в горло с такой силой, словно Степан Семенович хотел задушить сам себя. Он качнулся вперед с выпученными глазами, обессмыслившимися болью и страхом, и упал со стула.

Несколько конвульсивных судорог одна за другое потрясли его тело, ноги задергались, тело заходилось все более укрупняющейся дрожью, рот перекосило… Гарпагин поднял голову и протянул к Осипу цепенеющую белую, в страшных прожилках, руку, от которой тот отшатнулся, словно это была рука смерти. Голова Гарпагина глухо стукнулась виском в пол, рука упала и, дернувшись, застыла.

Убийца Ансельма пережил свою жертву буквально на несколько минут.

– А ведь он хотел скормить все это нам… – в ужасе выговорил Иван Саныч.

Осип понял его мгновенно, и сложно было не понять, что имел в виду Иван Саныч: по всей видимости, Ансельм отравил тот обед, которым он хотел накормить Астахова и Моржова. То ли он действительно предпочитал не оставлять свидетелей, то ли у него были какие-то иные планы, вроде того, чтобы за порядочную мзду договориться с Гарпагиным – этого уже никому не было суждено узнать.

Осип посмотрел на Астахова и хрипло произнес:

– Ну, уж не знаю, Саныч, может, так говорить кощунственно – но, быть может, это к лучшему, что все произошло именно так.

– Ага… вот тебе и Маруся в енституте Сикли-хвасов-ского, – эхом отозвался Иван Саныч и сел на пол рядом с еще не остывшим телом своего вот теперь уже действительно покойного дяди…

POSTSCRIPTUM

Через два месяца, после громкого расследования, всколыхнувшего весь Париж, Осип Моржов женился на Лизе Гарпагиной и самодовольно принял титул барона де Журдена. Впрочем, сам Осип предпочитал титуловать себя иначе, а именно – Joseph, conte de Maurgeau. То есть незаронно присвоил себе пышный титул графа де Моржо.

Вот уж воистину – вор-рецидивист во дворянстве…

Иван Александрович Астахов, получив в свое распоряжение семьдесят миллионов франков, уехал из Франции и поселился в унаследованном им от покойного дяди дома в Барселоне.

И все бы было замечательно, если бы не было такого элемента композиции, равно касающегося и литературы, и жизни, как

ЭПИЛОГ

Умрешь – начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

аптека, улица,

фонарь.

Б Л О К

Огни ночных фонарей брезжили в ледяной ряби канала. Несмотря на то, что была середина апреля, стоял дикий холод, и столбики термометров в питерских квартирах упорно примерзали к опротивевшему уже нулю. Человек, шедший вдоль канала к Елагину мосту, воспетому в другом стихотворении Блока, тем не менее бормотал себе под нос стихотворение другого поэта и о другом мосте. Губы дрожали, зубы выбивали походную барабанную дробь, но слова выцеживались, как замерзающая на морозе паста:

– Под мостом Мирабо тихо катится Сена… и уносит любовь… тихо катится Сена… Мирабо…

Этот прохожий, верно, был увлечен декламированием Аполлинера, потому едва не наткнулся на стоящую у фонаря плотную, почти квадратную приземистую фигуру.

Квадратный человек в черном полупальто обернулся, и до любителя поэзии донеслось много интересного о родне до пятого колена включительно. Нет надобности говорить, что в монологе квадратного превалировала перфектно поставленная ненормативная лексика. Впрочем, внезапно он наступил на горло собственной матерной песне и, приглядевшись к обруганному им человеку, вдруг вставшему как столб, пробормотал:

– Погоди… и чаво ж? Саныч?

– Осип? – выдохнул тот. – А что ты тут делаешь? В Питере-от? Ты же должен жить в Париже… с молодой женой.

– А ты – в Барселоне.

Ваня Астахов, по представлениям Осипа Моржова долженствующий жить в Барселоне, махнул рукой и скверно выругался. Потом шмыгнул носом и произнес:

– Да я оттуда съехал. В Америку скататься решил. А там влип в мерзкую историю. В тюрьму чуть не загремел. Еле ноги унес.

– А чаво ж так?

– Да дернул черт проехаться в автобусе, – пожаловался Ваня, – надоело мне на этих «Феррари» да «Пежо» рассекать. Ну, пьяный, естественно, был. А в автобусе… сам не понимаю, как произошло, по привычке, что ли… полез в карман к какому-то мудиле. А он меня за руку хвать!

– И чаво?

– А тот как заорет! А он стоял на передней ступеньке, прямо в ухо водителю гаркнул. Тот с перепугу руль вывернул, автобус с моста – хлобысь!!

– Ну дела-а-а… – выдохнул Осип.

– Хорошо, никто не погиб, а то бы мне, как виновнику аварии… это они в ихнем америкосском вонючем суде так решили!.. впарили бы пожизняк за терроризм. Они ж повернутые на судах. А так – десятку дали. Это что же – мне десять лет с нигерами в тюряге сидеть и за мылом наклоняться? Не-ет!! Я оттуда сбежал, дуриком, правда… повезло мне… так меня чуть ли не через испанское посольство требовали найти! Пришлось и из Барселоны дергать… вот… маюсь. Счета-то все мои заморозили. Вот и сам мерзну. В Питер приехал. А куда мне теперь?

Осип сочувствующе покачал головой.

– А у тебя что? – спросил Астахов.

Моржов мотнул головой и брякнул:

– Да эта толстозадая шалава, жинка моя… где-то просекла, что значит моя татуировка. Вот та, с котом. Ну и пристала. Я по пьянке возьми да и брякни. А потом развод мне устроила, да так ловко дельце обтяпала, что я с хером воробьиным остался. У нее адвокат, жидяра мерзкий, кстати, из сен-денийских же крючкотворов, там так дело поставил, что меня еще и компенсацию заставили платить, а потом выслали из Франции. Ну, и мне некуда, кроме как в Питер. Правда, у меня в Тамбове тетушка живет. Только она ж, старая мегера, меня и на порог не пустит.

– Н-да-а-а, – в свою очередь протянул Ваня. – А ты еще, Осип, говорил, что вот больше не будешь жить, как свинья. А пожил ты хорошо только полгода.

Осип досадливо крякнул:

– Ну что ж делать? Дураки мы с тобой, Саныч. Проворонили счастье-от. Ну да ладно. Ничаво. У меня тут триста рублев нашкрябается, пойдем-ка выпьем за встречу в кабак.

– И у меня где-то сто или сто пятьдесят, – отозвался Иван Саныч, – ну что ж… пойдем.

Content

Кондратий Жмуриков
Следствие ведут дураки

ПРОЛОГ С ЧЛЕНОВРЕДИТЕЛЬСТВОМ И ЖИЗНЕОПИСАНИЕМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СКУПЕРДЯЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЕЩЕ ОДНА СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

ГЛАВА ВТОРАЯ. СКУЧНО НЕ БУДЕТ: ПЕРВЫЕ ЗАМОРОЧКИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СКУЧНО НЕ БУДЕТ: О ВРЕДЕ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДОГОВОР

ГЛАВА ПЯТАЯ. КЛУБ «СЕЛЕКТ»

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОДА, ОГОНЬ, ГРОЗА И СМЕРТЬ В СЕН-ДЕНИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «СУДЬБА СТУЧИТСЯ В ДВЕРЬ»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ, ИЛИ ПРОЩАНИЕ С ПАРИЖЕМ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АРИСТОКРАТЫ И ДЕГЕНЕРАТЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗАПАХ РОДИНЫ

ГЛАВА ВТОРАЯ. РЫБАК И «РЫБНЫЙ» СОЗВОН

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК» И ЧЕРНУШНЫЙ РЕПОРТАЖ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЛОВУШКА ДЛЯ ШПИОНОВ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. АД В РЕСТОРАНЕ «АРАГВИ»: ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ПОСЛЕДНЯЯ. ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ, ИЛИ СОNTE DE MAURGEAU

POSTSCRIPTUM

ЭПИЛОГ