Валерия Вербинина

Отравленная маска

Пролог

На новый, 1880 год в парижской опере давали грандиозный бал-маскарад. Огромное здание было расцвечено огнями, к главному подъезду то и дело подкатывали великолепные экипажи, из которых выходили смеющиеся, причудливо разряженные люди. Из ноздрей лошадей валил белый пар, свет газовых фонарей казался бледным и зябким, но стоило миновать массивную дверь с представительным швейцаром, как ночь и холод отступали прочь под натиском безудержного, бесшабашного веселья. В фойе кружился хоровод масок, на мраморной лестнице красивые девушки в нарядах Коломбин осыпали гостей конфетти и пестрыми блестками. Все проходы были запружены счастливой, возбужденной, ряженой толпой. Здесь присутствовали Париж финансовый, Париж аристократический, Париж торговый, Париж поэтический, музыкальный, военный, старый, молодой, старинный, молодящийся… Дамы сверкали драгоценностями и улыбками, и улыбки порой блистали ярче драгоценностей. Кавалеры… Но о кавалерах стоит поговорить особо. Вот, например, дородный плешивый господин в костюме священника. Смеясь, он широко разевает рот, как рыба, выброшенная из воды, и трижды три его подбородка прыгают и волнуются, словно в жестокой малярийной лихорадке. Его собеседник криво улыбается.

– Ха! Ха! Ха! Ну и насмешили вы меня! – стонет «малярийный».

Это банкир. Но даже перо беспристрастного историка дрожит и колеблется, не решаясь вывести его грозное имя. Хотя, заметим, к нашему рассказу его обладатель не имеет ровным счетом никакого отношения. Ну, подумаешь, эка невидаль, пришел человек на бал в оперу! Впрочем, если быть до конца откровенным, это не человек – это столп, атлант, подпирающий своим плечом государство, всего лишь десять лет назад находившееся на грани величайшей катастрофы в своей истории[1]. Чихни он, и где-нибудь в Африке или Америке начнется такое землетрясение, от которого не поздоровится и европейским биржам; а если утром горничная, не дай бог, подаст ему в постель чашку остывшего кофе, так и вовсе страшно подумать, что может от этого приключиться. Однако оставим атланта. Он толст и в чем-то непроходимо глуп, и его любовница, третьеразрядная актриса «Комеди Франсез», попавшая туда, замечу, исключительно по его протекции (не благодаря же таланту, который отсутствовал у нее начисто), – словом, любовница – и та наставляет ему развесистые рога с неким драгунским капитаном, у которого нет в наличии ни банка, ни даже самого завалящегося сейфа, и чих его не произведет землетрясения даже в Блуа, но зато у него имеются роскошные усы, мечтательные глаза и всего-навсего двадцать пять лет жизни за спиной. Да здравствуют те, кому только-только сравнялось двадцать пять, и долой надоедливую, брюзжащую, подагрическую старость!

Впрочем, мы что-то увлеклись и едва не пропустили самое главное. Давайте же окунемся в гущу толпы. Ах! Ох! Ой! Какая толкотня! Сколько народу! А костюмы, а маски, а личины, а лица! Шум стоит просто невообразимый. Быстрее, быстрее сюда! Фу, теперь можно и отдышаться чуток… Взгляните наверх! Еще выше! Да нет же, не на ту толстую даму с тройным слоем румян, растекающихся по лоснящейся коже, о нет! Что за вкус, бог мой! Напротив, смотрите напротив! Никого? Как так – никого?

Разумеется, мы его упустили, потому что вы самым бесцеремонным образом пялились на толстуху (жену директора банка, между прочим) и на ее выложенное бриллиантами декольте. А ведь буквально минуту назад у вон той – видите? – колонны, второй слева, маячила бледная тень. Это был человек в костюме Пьеро и маске, целиком закрывавшей лицо. Его руки утопали в длинных рукавах белого балахона, на щеке белой, как и вся одежда незнакомца, маски была нарисована огромная черная слеза. В толпе бродила по меньшей мере дюжина его двойников в точно таких же одеяниях, но ни один из них не выказывал подобной необщительности, как сей загадочный гость. Порой какая-нибудь прелестная девушка со стрекозиными крыльями за спиной подлетала к нему, думая, что узнала своего знакомого, но, поняв, что обозналась, тотчас ускользала прочь, и этот Пьеро вновь оставался в полном одиночестве, которое, похоже, вполне его устраивало. Маститый критик, вырядившийся евнухом восточного гарема, принял его за непризнанного поэта, которого он недавно разгромил в своей рецензии; двое шутников довольно громко позубоскалили насчет незнакомца, но он никак не откликнулся на высокомерный кивок критика и ничего не ответил задирающим его весельчакам. Возможно, он ждал кого-то, кто еще не пришел. И впрямь, стоило ему заметить среди вновь прибывших девушку в изумительном платье, сшитом по испанской моде семнадцатого века, взгляд его заметно оживился. Тут, однако, мы имеем дело с первой странностью, потому что Пьеро вовсе не стал пробиваться через толпу, стремясь к красавице; не стал он и махать руками, подавать знаки и всячески привлекать к себе внимание, как это с незапамятных времен в обычае у влюбленных. Он просто скользнул куда-то в полумрак и исчез, словно его здесь и не было.

Вокруг девушки в платье à l’espagnole[2] тем временем образовался небольшой круг масок. Шепоток зависти, восхищения и их вечной спутницы – ядовитой насмешки перепархивал с уст на уста, меж тем как вновь прибывшая наслаждалась тем фурором, который произвело на собравшихся ее появление. Звали девушку Адриенн Дарье, и в редкие минуты печали, которые ей выпадали, она искренне жалела о том, что в мире остается все меньше и меньше королей, способных бросить свои королевства к ее ногам. Ибо Адриенн принадлежала к тем одержимым честолюбием людям, которым всего мало, и даже колоссальное состояние ее отца, нажитое неизвестно где и неизвестно как в годы крушения империи, она принимала скорее как данность, нежели как нечто, заслуживающее внимания с ее стороны.

Надо сказать, что деньги вообще имеют нечто общее с любовью (и не только тем, что некоторые предпочитают расплачиваться ими за любовь), в делах финансовых, равно как и в делах сердечных, вызывает непритворный душевный трепет лишь то, что ускользает от нашей власти, бросает нам вызов, обольщает своей недостижимостью, мнимой или действительной. В сущности, нас по-настоящему привлекает только то, что принадлежит другому. Именно поэтому Адриенн Дарье не дорожила своим богатством – при всем при том прекрасно отдавая себе отчет в размере приданого, которое она в один прекрасный (или не очень, как знать?) день принесет своему драгоценному – и в буквальном смысле слова тоже! – супругу. Гораздо больше, чем деньгами, она дорожила своей красотой – той, что придирчивые парижане, разобрав по черточкам, объявили «красотой хищницы». Да, пожалуй, черные глаза Адриенн были не очень велики и не слишком выразительны; и крылья носа широковаты, и рот крупнее и жестче, чем у парижских барышень, и… И все-таки она была бесконечно, невероятно мила, раз в ней с таким упорством искали изъяны и радовались, найдя их. В отличие от очень и очень многих женщин, зеркало никогда не являлось врагом Адриенн.

Поскольку нынешний вечер выдался совершенно особенным, она остановилась на наряде, подчеркивающем все ее достоинства, а именно на темно-зеленом с золотыми разводами платье со стоячим воротником. Причем портной поклялся самой страшной портновской клятвой, что такого больше ни у кого не будет – не только на этом балу, но и вообще никогда (если вам любопытно, какая самая страшная клятва бывает у портных, не забудьте, что они постоянно имеют дело с ножницами и прочими режущими и колющими предметами, впрочем, каждый понимает клятвы в меру своей испорченности). Платье и впрямь вышло на редкость удачным. Оно вселяло оторопь, тоску и изумление во всякого, в чьем поле зрения оказывалась Адриенн, да и не оно одно: в темных волосах девушки сверкала неземной красоты диадема из бриллиантов с изумрудами, превосходно сочетавшаяся с такими же сережками. Каналья ювелир, величайший в Париже искусник в своем деле, клялся своей мамой (покойной), папой (здравствующим), а также бабушками и дедушками по обеим линиям и предками со всех сторон света, что ни за что, ни за какие коврижки не поспеет сработать до наступления Нового года сей несравненный гарнитур для несравненной мадемуазель Дарье. Разумеется, он лгал, хотя его ложь и влетела папаше Дарье в кругленькую сумму дополнительно к основному счету – за «скорость». Зато теперь Адриенн могла быть совершенно счастлива среди парижских красавиц, которым она, по выражению ее отца, до сих пор не отучившегося от ужасных простонародных словечек, «хорошенько утерла нос».

Адриенн, держа в руке зеленую, бархатную, в цвет платья, полумаску на палочке, с видимым удовольствием поворачивалась во все стороны, отвечала на обращенные к ней приветствия, и ее маленькие, с розовыми мочками уши не пропускали ни единого слова, сказанного о ней. Мужчины были ослеплены и покорены, женщины – язвительно колки, как всегда.

– Это Адриенн!

– О! Царица Адриенн!

– Опять она! Уйдем отсюда, я не могу ее видеть.

– Нет, ты посмотри, какая прелесть!

– Кто это? – спрашивал кого-то на ломаном французском какой-то англичанин, назойливо лорнируя девушку.

– О! Дочь денежного мешка, этакий хорошенький денежный мешочек! – И вслед раздался противный, просто гадкий смех.

И, конечно, вертелись рядом приятельницы, подруги…

– Здравствуй, Адриенн, дорогая! Какое чудное платье! – ворковала одна.

– Линялая тряпка! – сообщит она своей подруге через четверть часа, когда Адриенн уже не будет поблизости.

В толпе Адриенн очень скоро стало душно и скучно. Мужчины, по ее мнению, выглядели, как нелепые манекены, а все женщины поголовно походили на отставных кокоток. Ее кавалер Кристиан Бернар-Вермийон, всего-навсего сын владельца железных дорог, суетился как мог, пытаясь угодить своей повелительнице. Он подал ей веер, поднес лимонад, но веер был с презрением отвергнут, а лимонад тут же вылит на ни в чем не повинный фикус. Бедный Кристиан был удручен. Он был раздавлен. Он был уничтожен.

Как последнее средство он предложил уйти отсюда. У папы званый ужин, там собрались самые приличные люди… Да, да, самое изысканное общество, продолжал он, ободренный молчанием красавицы. Есть даже один писатель, которого прочат в преемники Виктору Гюго. Правда, сам мэтр, которому пошел уже восьмой десяток, категорически с этим не согласен и будто бы даже заявил, что лучше остаться вовсе без преемников, нежели слышать, как учиняют подобное надругательство над музой поэзии. Кто, собственно, подразумевался под музой и над кем учиняли надругательство – решительно непонятно, но похоже, что все-таки над самим Виктором Гюго. Впрочем, почти наверняка все это выдумки клеветников, которым любо опорочивать и стравливать между собою почтенных работников пера и чернильницы, безвинных мучеников вдохновения. Наверняка…

– Как вы мне все надоели, – бросила ему наконец царственная Адриенн и, подобрав шлейф, стала подниматься по лестнице.

Опешивший Кристиан хотел было последовать за ней, но тут его подхватила под руку какая-то дама в розовом платье, мушках и напудренном парике и увлекла танцевать.

Адриенн даже не заметила исчезновения своего спутника. Ее мучило другое – то, что платье, о котором она совсем недавно грезила с таким упоением, на самом деле оказалось неудобным и сковывало движения. Само собою, за него были заплачены немыслимые деньги, и в конце концов, было так приятно подразнить окружающих роскошью, им недоступной, но… Тут Адриенн чуть не споткнулась – именно из-за неудобства баснословно дорогого наряда, и мысленно послала к черту всех на свете, причем в первую очередь испанских королев, носивших такие жуткие одежды. Кто-то ловко подхватил ее под локоть. Она подняла голову – и увидела Пьеро. Маска прижала палец к губам, поклонилась и отступила назад. Адриенн проводила Пьеро недоуменным взглядом, однако ей стало немного легче: ей показалось, что она узнала того, кто скрывался под маской, по прикосновению. «Ага, и этот тоже попался», – мелькнуло у нее в голове. И она непринужденно и грациозно преодолела оставшиеся ступеньки.

Миновав узкий коридор, девушка вошла в одну из театральных гримуборных, предоставленных на время бала в полное распоряжение дам. Зеркала мерцали прохладой. При появлении Адриенн две или три смеющиеся девушки внезапно перестали смеяться, встали и вышли. В дверях одна из уходящих не удержалась и, скорчив уморительную гримасу, показала красавице язык. Несколько месяцев назад Адриенн увела у этой девушки жениха и, поиграв с ним ровно столько, сколько играют с куклой, отбросила.

Адриенн все прекрасно видела, но виду не подала, лишь взляд ее стал острым, как лезвие. Она подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу, и случайно выпустила из рук полумаску. Чертыхнувшись про себя, Адриенн нагнулась подобрать ее, а когда вновь распрямилась, то даже вскрикнула от испуга, увидев в зеркале сбоку от своего белый силуэт.

– А, это вы! – сердито вырвалось у нее. – Вы меня напугали, честное слово! Разве можно так подкрадываться!

– Вы меня узнали? – глухо прозвучал вопрос.

– Разумеется. Боже, какой наряд!

Пьеро (ибо это был именно он), возможно, помрачнел от ее слов, но наверняка нам этого знать не дано, ибо маска с черной слезой на щеке закрывала все его лицо.

– Я принес вам шампанское, – сказал он. В руках он и в самом деле держал два бокала и приподнял один в заздравном жесте. – За вас.

Адриенн улыбнулась и взяла бокал. Он положительно мил, подумала она. И сделала глоток.

– Я бы предпочла шербет, – заметила она с тонкой улыбкой. Не стоит чересчур его поощрять.

Пьеро вздохнул и повел руками, отчего длинные рукава балахона соскользнули едва ли не до локтей. Он поспешно опустил руки, но мчаться стремглав за шербетом явно не торопился.

– Вы ужасно похожи на несчастливого влюбленного, – поддразнила красавица своего молчаливого друга, допивая вино. – Что с вами?

– Я не несчастен, – спокойно промолвил тот. – И, во всяком случае, не влюблен.

Адриенн поморщилась и поставила пустой бокал на туалетный столик. Слова ее собеседника безотчетно не понравились ей.

– Но ведь вы же Пьеро, не так ли?

Своим вопросом Адриенн намекала на то, что в комедии масок Пьеро всегда изображает неудачника, влюбленного в Коломбину, которая обманывает его с пройдохой Арлекином.

– С чего вы взяли?

Было странно и немного жутко слышать глуховатый голос незнакомца в то время, как губы его маски оставались совершенно неподвижными.

– У вас такой наряд, – ответила Адриенн.

– Это наряд смерти, мадемуазель, – шепнула маска.

Адриенн подалась назад. Отчего-то ей стало трудно дышать. Девушка схватилась руками за горло. Какая глупая шутка, какая неприличная… А он еще хочет, чтобы его считали воспитанным человеком… Адриенн почувствовала, как на висках у нее выступил крупный пот. Пьеро смотрел на нее, и в его глазах она читала не усмешку, не торжество, а всего лишь спокойное, сосредоточенное любопытство. Это было невыносимо.

– Смерти? – Она не узнала своего голоса. Язык цепенел, слова давались ей с трудом. – Какой смерти?

В этот миг она почти ненавидела его. Его балахон, его маску, но больше всего – дурацкую черную слезу на щеке. Глаза в прорезях маски сверкнули.

– Вашей, Адриенн.

Она подумала: «Он шутит. Он всегда… так…» Но что «всегда», додумать Адриенн уже не успела. Она хотела сказать что-то, быть может, спросить, за что ей это, и почему так трудно, так тяжко дышать… и еще платье, платье… это наверняка простой обморок… ведь он не посмеет… нет, это все платье, ведь горничная Женевьева предупреждала ее, а она не послушалась, обозвала ее деревенской дурой… Кровь молотом застучала в голове Адриенн, все быстрее, быстрее, но внезапно наступила тишина. И молот больше не стучал, и тишина эта длилась ровно вечность.

Все закачалось и поплыло перед глазами у девушки. Зеркала накренились и беззвучно рухнули куда-то вбок, но Адриенн даже не смогла удивиться. Она лежала на полу, и свет капля за каплей вытекал из ее широко раскрытых глаз. Она была мертва.

Пьеро взял бокал со столика и поставил на него свой. Огляделся. За дверями, совсем близко, возникли и угасли голоса. Он спрятал в рукав отравленный бокал и медленно снял маску.

Глава 1

Весной 1880 года Амалия Тамарина возвращалась из Франции в Россию. Позади остались лавандовые поля и мельницы старого Прованса, сказочный Париж, где в прозрачном сумраке над Марсовым полем витали еще не обретшие стальную плоть очертания Эйфелевой башни – такие неясные, что различить их мог только глаз опытного провидца[3]. Мимо, мимо… и вот Франции уже нет, поезд катит по территории Германии, за окнами проплывает тусклый и пыльный Берлин, где на каждом шагу натыкаешься на солдата и с каждого газетного листа смотрит лицо кайзера или канцлера фон Бисмарка. Но вот и Берлин скрылся в тумане, и потекли бесконечной чередой опрятные, ухоженные городки, до неправдоподобия схожие друг с другом. Опершись щекой на руку, Амалия смотрела в окно, чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, одолевавших ее, но почти ничего не видела – то ли оттого, что беспрестанно шел дождь, то ли оттого, что на глаза ей слишком часто наворачивались слезы, и она не могла уже разобрать, дождь или собственное горе слепит ее. Пели рельсы, урчали поршни колес, один вокзал сменял другой, кто-то садился в поезд, кто-то выходил из него. Мимо, мимо… Поле, церковь, река, деревенька, заяц, бегущий по откосу; машинист дал долгий гудок, и заяц опрометью бросился в кусты. Приближалась Польша – граница необъятных владений империи Российской.

В Познани, расположенной в ту эпоху на прусской еще территории, ненадолго проглянуло солнце. Амалия встряхнулась. Как медленно они едут! Поскорей бы добраться до Варшавы, где они сделают пересадку на московский поезд – и, очевидно, опять придется трястись во втором классе с его жесткими сиденьями и терпеть всевозможные неудобства. Только сейчас Амалия почувствовала, как она измотана долгой дорогой. В эти минуты ей хотелось лишь одного: увидеть своих родных, выплакать им свое горе… Ее горе! Губы Амалии дрогнули, и она снова отвернулась к окну.

Познань скрылась из глаз, верный слуга Яков Лазарев, думая утешить госпожу, обронил:

– Вот, барышня, мы почитай что и дома.

Пыхтя, свистя и изрыгая клубы густого дыма, состав подкатил к пограничной станции, содрогнулся и замер. Засуетились кондуктора, в коридорах зазвенели оживленные голоса, в соседнем купе затявкала собака – судя по голосу, болонка. Амалия ощутила легкое волнение. Наконец-то она снова была на родине, а ведь совсем недавно почти готова была поверить, что этот день не настанет никогда. Дверь купе распахнулась, пропустив жандарма и таможенного офицера – молодого человека лет двадцати пяти с льняными волосами и непроницаемым взглядом.

– Vos papiers, s’il vous plaît[4], – сказал таможенник с неистребимым славянским певучим акцентом.

Тонкая белая рука взметнулась с черного крепа – Амалия протянула офицеру свои бумаги.

– Прошу вас.

Молодой таможенник, бегло окинув взглядом Якова, державшегося, как всегда, с невозмутимым достоинством, и горничную Амалии Дашу, не знавшую от смущения, куда ей деться, открыл паспорт пассажирки в трауре. Тамарина, Амалия-Изольда-Елизавета, по отцу – Константиновна. Дворянка. Вероисповедания православного. Возраст – семнадцать лет. Офицер поднял глаза, внимательнее посмотрел на девушку. Хороша барышня, ничего не скажешь. Глаза карие, с золотой искрой, волосы светлые, брови черные и лицо мягкое, нежное, только сейчас чем-то опечаленное. Амалия, значит. Офицер бегло прочитал записи в паспорте, который держал в руках. Все было в порядке. Таможенник сухо улыбнулся и с поклоном вернул документы девушке.

– С прибытием в Россию, сударыня.

Амалия улыбнулась – наверное, в первый раз с тех пор, как покинула Францию. Офицер был столь любезен, что даже не стал осматривать вещи; впрочем, там и не было ничего, заслуживающего его внимания. Он слегка наклонил голову и проследовал дальше в сопровождении жандарма.

– Какой галантный кавалер, – мечтательно вздохнула Даша. – И блундин.

Яков метнул на нее укоризненный взгляд. Сколько школил он ее, учил уму-разуму, и все понапрасну. Ну, не умеет девка себя держать, что ты поделаешь! А всему виной Амалия Константиновна – избаловала, испортила прислугу. Яков покосился на Амалию, чье лицо вновь приняло сосредоточенно-скорбное выражение. Нет, не станет он ей этого говорить, ни за что не станет. Он ведь, почитай, шестьдесят семь лет в семье, еще с давних времен, крепостных, а это вам не шутки-с. Ведь он, Яков, еще от Владимира Сергеевича, деда барышни, мальчиком мух отгонял, когда тому вздумывалось вздремнуть. Ох, и гневлив был генерал Тамарин, ох и гневлив! При нем в доме все на цыпочках ходили да шепотом разговаривали. Старой закалки был кавалер, ничего не скажешь. Не дай бог ему поперек слово молвить – лицо кровью нальется, и как зачнет кричать, аж стекла в рамах ходуном ходят! Громовержец чистый, но надо отдать ему справедливость, и щедр он был сверх меры, и на доброе слово не скупился. Сын его, тот все-таки другого ндрава держался, помягче, пообходительнее. Добрый он был человек, даже чересчур. Ну, да ладно, негоже покойникам косточки перемывать, не христианское это дело. Нет уж обоих – ни генерала, которого хватил удар, дай бог памяти, двадцать один год тому назад, ни отца Амалии, Константина Владимировича, но его уже чахотка сгубила, как и сына его единственного, брата барышни, в могилу свела, окаянная. Говорили врачи: климат теплый нужен, вот и послушался их Константин Владимирович, поехал за границу – сначала в Италию, потом на юг Франции, в Ментону, да все равно не выздоровел, умер. И барышня при нем оставалась до самого конца и в Ментоне его похоронила, как он пожелал. Да! Вот так и скончался Константин Владимирович, царствие ему небесное, вечный покой, и сына своего пережил всего на полтора года. Ох, оскудение, оскудение горькое! Только и осталось из семьи, что Амалия да мать ее, Аделаида Станиславовна, но это уже другой разговор. Совсем другой. Только бы к барышне скверная хворь не прилепилась, а там, глядишь, мужа себе найдет поприличнее, да и детки пойдут, и понянчит он, Яков, всласть на старости Константина Владимировича внуков.

Амалия очнулась, когда поезд ехал по равнине, там и сям поросшей редкими деревьями. Дождь перестал. Даша чему-то мечтательно улыбалась. Амалии не хотелось нарушать ее мечты. Она откинулась головой на спинку сиденья и задумалась. Как только в Варшаве определятся с билетами, надо не забыть телеграфировать дяде Казимиру, чтобы встретил их на вокзале, да не перепутал день ненароком, а то с него станется. Интересно, чему это Дашенька так улыбается? Ах да, офицер на пограничной станции. Привлекательный молодой человек, et très comme il faut[5]. «Чрезвычайно привлекательный, дорогая», – сказала бы ее мать. Для Аделаиды Станиславовны не существовало ни промежуточных состояний, ни полутонов; все в мире виделось ей чрезвычайно, невероятно, крайне, невыносимо хорошим или дурным. Амалия тихонько вздохнула: она чувствовала себя невыносимо старой, разбитой, опустошенной. Со смерти отца ее не покидало это чувство.

– Что, Яков? – ласково окликнула она старого слугу, видя, что тот хмурится.

– Да носильщик все покою не дает, окаянный, – горько пожаловался Яков. – Вы зачем ему пять франков дали? Я бы и сам вещи отнес.

Амалия не сразу даже поняла, о чем идет речь, лишь спустя минуту сообразила, что он имеет в виду парижский вокзал, где они оказались за три минуты до отхода поезда. Для Амалии, ненавидевшей опаздывать, это была настоящая катастрофа, и если бы не тот ловкий малый…

– Я-ков, – тихо, раздельно и сердито сказала Амалия. – Не надо.

– Мне не за себя обидно, Амалия Константиновна, – ворчал упрямый слуга. – Я за вас переживаю. Сколько на свете попрошаек, прости господи, ни к чему не пригодных, вот и ходят, и клянчат деньгу, а господа разные им в этом потакают…

Амалия перестала слушать. Яков был стар, зануден и совершенно неисправим. Напичканный самыми смехотворными предрассудками, он скрипел, брюзжал, жаловался на все, на что только можно, поносил на чем свет стоит новые порядки, в особенности турнюры и причудливые дамские шляпки, но Амалия скорее умерла бы, чем дала верному слуге понять, до чего же он порою несносен. Она просто прикрыла веками глаза и сделала вид, что засыпает, но через несколько мгновений и в самом деле провалилась в настоящий сон.

…Черные кипарисы тянутся в небо…

Ввысь уплывает нестройный хор голосов.

– Госпо-оди, поми-илуй…

В церкви – полумрак и прохлада. В церкви мерцанье свечей, строгий лик Спасителя и человек, который застыл в деревянном ящике со скрещенными на груди руками. Вокруг него – цветы, цветы…

И сразу же, как это бывает только во сне, Амалия переносится на кладбище, все усеянное крестами с русскими фамилиями. Здесь те, кто, подобно ее отцу, приехал на Лазурный Берег в надежде обрести исцеление от страшной болезни, а обрел лишь вечный покой.

Кипарисы угрожающе шумят… И Амалия слышит сухой, короткий, ни на что не похожий звук. Это стучат комья земли, которые она только что своей рукой бросила на гроб, в отверстую могилу.

Море бьется о скалы, и траурные кипарисы вновь смыкаются вокруг Амалии стенами церкви, в которой бородатый отец Варфоломей величаво и со знанием дела служит заупокойную службу.

Хор… голоса… Внезапно Амалия вздрагивает. Гроба больше нет.

Она оборачивается к священнику, чтобы спросить у него, что происходит, но отец Варфоломей уже исчез. И церковь пуста… Как же так? Проводить Константина Владимировича в последний путь пришло не меньше двух десятков человек, в основном из русской колонии, а теперь они куда-то пропали. Пламя свечей колеблется, пляшет…

Холодея, Амалия бросается к выходу, но тут дверь начинает с ужасающим скрежетом поворачиваться на петлях. Во сне Амалия понимает: сейчас произойдет что-то страшное, что ей надо бежать скорее прочь, но… она не может сдвинуться с места.

Дверь медленно открывается в сторону Амалии, и в проеме возникает белая фигура.

– Амалия Константиновна!

Девушка вздрогнула и разлепила веки. Над ней склонилось встревоженное лицо Даши.

– Амалия Константиновна, вы… во сне… Вам что-то снилось?

Амалия поморщилась, отрывая голову от жесткой спинки сиденья. Затылок болел ужасно.

– Ничего, Даша… Где это мы?

– Кто ж его знает, барышня… Стоим на какой-то станции.

– И давно?

– Да уж с четверть часа, не меньше.

Амалия выглянула в окно. Начало темнеть, и в сумерках жирно и желто горели станционные фонари. «Сколько же я проспала?» – в смятении подумалось Амалии.

– Должно, сейчас тронемся, – скрипучим голосом вставил Яков, угадав ее тревогу.

Словно в ответ на его слова, в коридоре взмыли и погасли голоса. Рысцой пробежал кондуктор, затем другой. Послышались тяжелые шаги, сопровождаемые дробным перестуком. Дверь купе, в котором сидела Амалия со своими спутниками, неожиданно распахнулась.

– Сюда, пан… Прошу…

На пороге стоял немолодой, крепко сбитый господин с гривой совершенно седых волос и с проницательными черными глазами. Всем телом он опирался на трость; массивный перстень хищно сверкал на пальце руки, ее державшей. Медовой улыбки господина, несмотря на возраст, сохранившего прекрасные зубы, хватило бы, чтобы растопить сердца ста закоренелых каторжан, – но не Якова, который принял вновь прибывшего весьма настороженно.

– Czy to wolne miejsce?[6] – осведомился господин, обращаясь исключительно к Амалии, которую он, очевидно, полагал здесь полновластной хозяйкой.

– Tak, monsieur,[7] – машинально ответила девушка. – Proszk, – спохватилась она и продолжала уже по-польски: – Niech Pan siada.[8]

Надо отдать пану должное, он не заставил просить себя дважды. Поблагодарил и уселся напротив Амалии, в чем Яков, к горю своему, не успел ему помешать. Махнув рукой, незнакомец отпустил кондуктора. Тот поклонился и исчез.

Начальник станции дал свисток, и перрон плавно потек мимо окон.

– Далеко панна едет? – спросил седовласый господин по-польски.

– До Москвы, – ответила Амалия с улыбкой.

– О! Хороший город Москва, – с глубокомысленным видом заметил господин, не обращая внимания на Якова, который прямо-таки ел его глазами. Сердце старого слуги чуяло неладное, тем более что он ни слова не понимал из разговора, который затеяла его дорогая барышня с вновь прибывшим, который представлялся ему гнусным развратителем, пакостником и позором рода человеческого. «Вот привязался к барышне, старый прохиндей! – сердито думал верный слуга. – Был бы я на четверть века моложе, так и выкинул бы тебя ко всем чертям в окошко. Ах, старость не радость!»

– Столица лучше, – меж тем говорила Амалия. – В Москве все-таки сохранилось много от провинции.

– О, Петербург! Не сравнить!

– А лучше всего Париж, – добавила барышня с лукавой улыбкой.

Господин развел руками и закатил глаза в знак величайшего восхищения. Яков весь кипел. «У-у, старый хрыч! Чтоб тебе пропасть! И как наша барышня вообще с тобой разговаривает, ты, образина!»

Подобно большинству преданных слуг, состарившихся в одном доме, Яков привык воспринимать хозяев как вверенную его попечению драгоценную собственность, которой должно оказывать всяческое мыслимое и немыслимое почтение, но которая все же – по слабости, неразумию и излишней доверчивости – нуждается в неусыпной опеке с его стороны, и поэтому любые посягательства внешнего мира на эту собственность вызывали у старого слуги чувство, близкое к отчаянию.

– А как же Варшава? – внезапно посерьезнев, спросил седовласый ловелас.

Амалия покачала головой.

– Я никогда там не жила.

– Но вы ведь полька, не так ли? – не унимался господин. – Вы так хорошо говорите по-польски!

– У меня матушка полька, – поправила его Амалия, – но я считаю себя русской.

– Э, не говорите, – живо возразил поляк. – В ком есть хоть капля польской крови, тот всегда останется поляком!

– Owszem[9], – согласилась Амалия. – Но кто родился русским, тот им и умрет, тут уж ничего не поделаешь.

Господин восторженно взмахнул рукой, едва не попав перстнем в нос Якову, который (разумеется, Яков, но если быть совсем точным, то все-таки Яков с носом) поспешно отпрянул.

– Что не мешает паненке быть настоящей польской красавицей, – любезно заключил попутчик.

Амалия от души забавлялась. Она и сама не заметила, как тяжесть, прежде давившая ей на сердце, мало-помалу рассеивалась под влиянием всего лишь ничего не значащего разговора с совершенно незнакомым человеком.

– Если вам угодно так считать…

– Я считаю! – вскричал польский джентльмен. – Да любой честный человек на моем месте сказал бы то же самое, клянусь!

Похоже, он разошелся не на шутку. Зато Яков мрачнел прямо на глазах.

– Держу пари, вы очень похожи на мать, – не унимался поляк. – И ваша мать – красавица.

– Пожалуй, – самую малость помедлив, подтвердила Амалия. Впрочем, было не совсем понятно, с чем она соглашается: то ли с тем, что Аделаида Станиславовна хороша собой, несмотря на годы, то ли с тем, что сама Амалия должна быть ее подобием, так что ответ получился несколько двусмысленным.

– Вот видите! Я же говорил! – вскричал поляк, хлопая себя по коленке.

К большому облегчению для Амалии, которая не любила дискуссий на патриотические темы, разговор вернулся в мирное русло. Узнав, что до Франции она с отцом побывала в Италии, попутчик выказал неподдельный интерес.

– Самое замечательное в Италии – маленькие города, – говорил он, и глаза его горели. – Римини, Фаэнца, Чезена, Форли, Имола! Рим слишком стар и набит всякой рухлядью. Венеция прекрасна, но она определенно не подходит для тех, кто, подобно мне, страдает морской болезнью. Правда, теперь, когда король собрал всю Италию под свое крыло, она уже никогда не будет такой, как прежде.[10]

Яков тосковал. Им пренебрегали, о нем забыли, да более того – его променяли на какого-то, прости господи, потрепанного жизнью ловкача. С ловкачом – при нем! – разговаривали на нечеловеческом, немыслимом, тарабарском наречии, и, хотя пакостник и позор рода человеческого вел себя покамест пристойно, всего остального с лихвой хватало, чтобы заставить страдать старого слугу, всегда склонного подозревать самое худшее. Его худое морщинистое лицо представляло собой совершенную маску незатухающей скорби. Амалия заметила это и послала Якову красноречивый укоризненный взгляд.

– А как же Флоренция? – спросила она поляка. – Вы забыли про Флоренцию.

Господин категорично махнул рукой.

– Во Флоренции слишком много всего, – заявил он. – Там задыхаешься. Понимаете? Слишком много. Co to jest?[11] – неожиданно спохватился пожилой пассажир, выглядывая в окно. – Ах да, следующая остановка моя. Прощайте, панна, и спасибо за то, что согласились разделить общество старика. – Он галантно поцеловал Амалии ручку. – Пусть Богородица исполнит все ваши желания.

Господин поднялся и с решительным видом заковылял к двери, припадая на правую ногу.

– Ну нахал! – возмущенно заявил Яков, когда неожиданный попутчик скрылся из глаз. – Каков нахал! Я надеюсь, он не осмелился приставать к вам, барышня?

Амалия закинула голову и расхохоталась. Смеялась она долго, но в смехе ее Якову почудилось нечто тревожное. Слишком уж он смахивал на истерику.

– Оставь его, Яков, – выговорила она, давясь смехом до того, что слезы выступили у нее на глазах. – Он старомодный польский шляхтич, gentilhomme[12]. Немного чудаковат, ну и что с того? Он очень меня развеселил.

– Чем же? – спросил Яков угрюмо.

– Он сказал, что я похожа на мать.

И тут произошло то, что можно считать настоящим чудом. Образцовый слуга с более чем полувековым опытом безупречной службы за спиной, человеческий автомат, отлаженный на зависть посторонним, не удержавшись, прыснул. Амалия зашлась от хохота. Даша, разбуженная от своих грез, смотрела на них широко раскрытыми глазами. Надо заметить, что для благовоспитанной светской барышни хохот был верхом неприличия, тем более что смеяться тут, собственно, было совершенно не над чем. А уж Аделаида Станиславовна со всей свойственной ей суровостью непременно отчитала бы Amélie за ее дурацкую выходку, строго заметив при этом:

– Ну да, она совершенно похожа на меня! Вылитый мой портрет, только чуть-чуть моложе. А чего вы, собственно, ожидали, скажите на милость? Она же моя дочь!

Но так как матери здесь не было, Амалия могла смеяться вволю, меж тем как чихающий и гудящий паровоз, с усилием волоча за собой вереницу пестрых вагонов, подходил к Варшаве, и голые по пояс кочегары, предвкушая долгожданный отдых, бросали в топку все новые и новые порции угля, и рельсы убегали назад, как дни, которым никогда не суждено вернуться.

Глава 2

В Москве Амалию, как и было условлено, встречал Казимир Станиславович Браницкий, ее дядя по матери. Oncle Casimir[13] являл собою, в зависимости от времени суток и степени наполнения кошелька, гуляку праздного, мота, повесу, мудреца, никчемнейшего человека, господина тихого и воздержанного нрава, буйнопомешанного, ловкого дельца и непрактичного малого попеременно. Десятки, а то и сотни самых разнообразных характеров уживались в нем совершенно мирно, ибо, как только в действие вступал один из них, все прочие испарялись бесследно; и можно понять опасения Амалии, с какими она приветствовала своего родственника, которого не видела почти восемь месяцев. Поверхностный осмотр, однако же, показал, что cher oncle[14] пребывает в одном из самых цивилизованных своих состояний. Галстух его был повязан наипристойнейшим образом, щеки гладко выбриты, и только в уголках губ затаилась готовая просочиться наружу горечь. При всем при том он казался кроток, благодушен и преисполнен самой похвальной учтивости.

– Здравствуй, Amélie, – промолвил он, касаясь сухими губами лба своей племянницы. – А ты похорошела!

Амалия слегка поморщилась, но ничего не сказала, только отстранилась, сделав вид, что натягивает на руку узкую лайковую перчатку. В сущности, она была несправедлива, признаем это. Собственно, ведь это со всеми так: лет до пятнадцати мы только и слышим от других, как мы растем и взрослеем, затем от пятнадцати до двадцати лет нам настойчиво внушают, что мы хорошеем не по дням, а по часам, а потом ни с того ни с сего оказывается, что мы лишь жалкие, невзрачные и ни к чему не пригодные люди, – или, по крайней мере, жизнь делает все, чтобы убедить нас в этом.

– Как здоровье maman? – спросила Амалия.

– О, прекрасно, прекрасно, уверяю тебя.

– Она по-прежнему здесь, в Москве? Не в имении?

– Mais certainement, chère nièce[15]. Разве ты не знала? Я думал, она написала тебе.

Амалия не была расположена в тот момент давать объяснения. Яков собирался кликнуть извозчика, но оказалось, что их уже ждет экипаж, по виду отнюдь не наемный. Амалия была немного озадачена данным обстоятельством. Она знала, что из-за болезни отца дела семьи были запущены, а тут вдруг эта карета, которая так мало соответствовала их нынешнему положению… Мысленно Амалия тут же упрекнула себя за то, что готова подозревать своих родственников в нелепой расточительности, а ведь они, в конце концов, вполне могли одолжить экипаж у друзей или знакомых. Яков и Даша погрузили вещи, все расселись по местам, и лошади шибко тронулись. Каждый ухаб отзывался в груди у Амалии лишним толчком сердца. Дядя Казимир поддерживал разговор как мог, но, по правде говоря, это не очень ему удавалось.

– Ты не утомилась? – спросил он в третий или четвертый раз, когда проезжали мост через Яузу.

– Нет, – в третий или четвертый раз отозвалась Амалия. После чего, однако, прибавила: – Кстати, куда мы едем? Maman все еще живет в гостинице? Надеюсь, это не меблированные комнаты? Вот уж что было бы ужасно…

– Нет, – помедлив, ответил Казимир Станиславович, – твоя мать остановилась у Ларисы Сергеевны.

Амалия нахмурила тонкие, высоко изогнутые брови, в янтарных глазах блеснули и погасли искры.

– Помилуйте, mon oncle, у какой Ларисы Сергеевны? У той, что отцу двоюродная сестра?

– Купеческая вдова Вострякова, – благоговейным шепотом сказал Казимир Станиславович. – Она самая, ma chère[16]. Она пригласила нас к себе погостить.

Яков крякнул от неожиданности. Родственники отца Амалии никогда особо не жаловали его жену. Проще говоря – они терпеть ее не могли. Как, впрочем, и она их. Аделаида Станиславовна считала их мелочными, ограниченными и дурно воспитанными; они же в свой черед обвиняли ее в том, что она расточительна, глупа и воспитана дурно. При жизни Константина Владимировича его жена почти не общалась с родичами супруга. Так с чего вдруг они сделались так к ней расположены? Амалия чуяла какой-то подвох, и, словно угадывая ее мысли, Казимир начал робко оправдываться:

– Что нам было делать? Имение заложено и перезаложено, денег нет и ждать неоткуда. Вот сестра и написала Востряковой: так, мол, и так, муж болен, дочь с ним, расходы на лечение адские, не обидьте нас, грешных… Qui n’a rien à perdre, n’a rien à craindre[17], – выдал он экспромтом вдохновенно. – Добрейшая она женщина, Лариса Сергеевна, я тебе скажу. Все поняла и все простила. Ты и сама знаешь, – он зачем-то оглянулся и на всякий случай даже понизил голос: – Твоя мать не всегда отличалась надлежащей сдержанностью, но теперь все забыто. Они с Ларисой Сергеевной поладили великолепно. Ты тоже, как с ней познакомишься, увидишь, какая она славная.

Амалия метнула на дядю острый взгляд. Уж не имеет ли он сам на купеческую вдову известные виды? Про Ларису Сергеевну Амалия знала мало, слышала только, что после двух или трех неудачных брачных прожектов она вышла замуж за купца, который в своем стремлении сделать ее счастливой зашел так далеко, что преставился через год после свадьбы, оставив безутешной вдове значительную часть своего солидного состояния. Что же касается пресловутой сдержанности Аделаиды Станиславовны, то требовать от нее чего-то подобного было столь же немыслимо, как искать ледник в знойной пустыне.

– Я ничего об этом не знала, – призналась Амалия.

Казимир снисходительно улыбнулся. Девушка видела: он считает себя молодцом и преисполнен самодовольства. Отчего, вот бы еще понять…

– Вы получали мои письма? – спросила Амалия внезапно.

– Разумеется. Я сам забирал их на почте. – И Казимир Станиславович гордо выпятил грудь, словно речь шла невесть о каком тяжком поручении.

– Последние два месяца от вас не было ни единой весточки, – просто сказала Амалия. – Я уже начала беспокоиться.

– О чем? – искренне удивился Казимир Станиславович. – Нет, у нас все было хорошо. Ты зря волновалась, душа моя.

«Душа» сосредоточенно размышляла. Итак, maman каким-то образом сумела очаровать купеческую вдову (то бишь беззастенчиво втерлась к ней в доверие) и поселилась у нее в доме на правах родственницы, прихватив с собою и бесценную обузу в лице Казимира Станиславовича, своего непутевого младшего братца. Теперь, очевидно, к ним предстоит присоединиться и ей, Амалии. Это уже смахивало на приживальчество, и гордость девушки не могла не возмутиться. Амалия внимательно оглядела дядюшку Казимира. Что-то он уж очень положительно выглядел, а это обстоятельство, как знала девушка по горькому опыту, могло значить только одно: в семье совершенно не осталось денег. В таких случаях Аделаида Станиславовна брала управление финансами в свои железные руки и строго ограничивала нежно любимого Казимирчика, отчего тот чах, худел, таял и… хорошел на глазах. Отлучение от игры, выпивки и дорогих ресторанов действовало на него так благотворно, что в иные моменты он подумывал даже жениться на уродине-миллионщице или поступить на службу. Но так как миллионщицы, какими бы крокодилообразными они ни были, всегда шли нарасхват, а служба – занятие гадкое, унизительное и недостойное дворянина в бог знает уже каком поколении и к тому же высокородного польского шляхтича, то Казимир Станиславович неизменно возвращался на круги своя, то есть к привычной вольной жизни. И вновь Аделаида Станиславовна, вздыхая, отсчитывала ему на кутежи приятно хрустящие кредитки.

Разумеется, он разорял их. Но он делал это так мило, так непосредственно, что они почти не сердились на него. А он заискивал перед сестрой, льстил племяннице, клялся, что оступился в самый-самый последний раз… и клянчил, клянчил и клялся без конца, и почти всегда ему удавалось получить желаемое. Казимир Станиславович имел все основания гордиться собой, однако он и не подозревал, как сильно Амалия в глубине души презирает его, она же была слишком хорошо воспитана, чтобы дать ему понять это. Теперь же, однако, ее неприязнь усугублялась странным отчуждением. Девушка смотрела на дядю и думала: «Вот он жив, этот маленький, вертлявый человечек, а папа… папа умер». Она не могла примириться с тем, что в мире все осталось по-прежнему, как будто ее отца никогда и не было. И не было этой страшной его болезни, не было Ментоны, кладбища под кипарисами, ничего. Он умер, а жизнь продолжалась, и что-то подсказывало Амалии: жизнь будет для нее отнюдь не легкой…

– Приехали, – внезапно ворвался в размышления девушки голос Казимира Станиславовича. – Смотри.

Желтоватый двухэтажный особняк таращился на улицу узкими подслеповатыми оконцами. Улица заминалась на месте, отворачивалась и убегала стремительно куда-то вбок и вниз, увлекая с собой веселый ручеек воды.

– Роскошно! – не удержался дядя Казимир. Он помог Амалии выйти из кареты и, потирая маленькие белые ручки, в радостном возбуждении побежал впереди нее.

* * *

Лариса Сергеевна вкушала кофий. Она брала двумя пальчиками крошечную чашку, подносила ее к пухлому румяному рту, делала глоточек и со звяканьем ставила чашку обратно на блюдце. В благословенном XIX веке люди отнюдь не утруждали себя диетами, и оттого на столе перед Ларисой Сергеевной высилась небольшая, всего с пол-локтя величиною, горка сдобных кренделей и других всяческих вкусностей. Можно было бы, конечно, перечислить их названия, но лучше все-таки этого не делать, не то враждующие между собой не на живот, а на смерть женские журналы, пропагандирующие здоровый образ жизни (обложка: вешалка костлявая; разворот: костлявая вешалка; и так далее), объединятся и начнут крестовый поход против медовиков, пампушек, марципановых сердечек, бланманже, суфле-вертю, а заодно и против тех, кто о них пишет. Хотя, в конце концов, автор сих строк никого и не призывает одобрять образ жизни купеческой вдовы.

Почтенная же купеческая вдова (ибо она и в самом деле – габаритами своими уж точно! – внушала почтение каждому, кто ее видел) пребывала в состоянии полнейшего и ничем не нарушаемого довольства. Дела шли так хорошо, что скучно даже говорить. Женихи, жаждущие ее утешить и прижать к своему любящему сердцу, объявлялись с завидной частотой: примерно по штуке в месяц. На их несчастье, Ларису Сергеевну не интересовало замужество. Пока не интересовало. Гораздо больше ее занимала судьба родственников, объявившихся на горизонте совсем недавно.

Поначалу Лариса Сергеевна не собиралась даже принимать их у себя. Про Аделаиду Станиславовну, жену своего братца двоюродного, ей доводилось не раз слышать, что та проходимка, каких свет не видел. О Казимире и вовсе ходили толки самого дурного свойства, зато об Амалии никто не мог сказать ничего плохого, правда, как и ничего хорошего. Лариса Сергеевна удивлялась: ну, и имечко дали при рождении ее племяннице – Амалия-Изольда… и чего-то там еще! И куда только Костя бедный смотрел? А почему вообще не Гюльнара или Лаура какая-нибудь? Словом, может, Амалия эта и барышня как барышня, но, будь она даже семи пядей во лбу и красоты несравненной, Лариса Сергеевна не собиралась ею заниматься, равно как и прочими родственничками-нахлебниками. О чем вдова и намеревалась недвусмысленно заявить при встрече гордой полячке Аделаиде, ломаке и кривляке. Однако…

Аделаида Станиславовна оказалась куда хитрее, чем полагали досужие сплетники. Для начала она, явившись к Ларисе Сергеевне, смиренно признала, что, увы, все, что говорят о ней и ее родных, – чистейшая правда. Да, Казимир пьет, но кто этим не грешен? В картишки любит перекинуться, а кто не любит? И с ней, Аделаидой, фортуна обходится гораздо круче, чем она того заслуживает, иначе бы она и не была здесь, у драгоценной сестры дорогого Constantin’а (всхлипы, шуршание платка). Леле-то осьмнадцатый год скоро будет, девица на выданье, а женихи за версту огибают. Разорила их отцова болезнь, но это ничего, ради него, Костеньки, они последнюю рубашку снимут, по свету пойдут. (Аделаида хотела сказать: по миру.) На все решительно готовы, на все! Только Леле за что же страдать? Ведь если у нее тоже чахотка откроется, подумать даже страшно, что с ней будет! Брат ведь ее в два месяца сгорел, бедняжка. А ежели без чахотки обойдется да не выйдет девка замуж? Это же пострашнее любой болезни окажется!

В каждой женщине, как сказал некто мудрый, дремлют ведьма, теща и сваха, которые только и поджидают удобного случая, чтобы проснуться. Купеческая вдова Вострякова и сама не заметила, как ее заманили в ловушку. Разумеется, ее дорогая племянница (которую она и в глаза-то не видела) достойна самой лучшей партии – негоже, чтобы дочь Константина Владимировича Тамарина осталась прозябать в старых девах! Лариса Сергеевна держалась на сей счет самого недвусмысленного мнения: женщина должна быть замужем, то есть за мужем; все остальное – блажь и чепуха.

– Ах, она еще так молода! – причитала Аделаида Станиславовна. – Мое дорогое дитя, она ведь у меня одна осталась! Я не переживу, если с ней что-нибудь случится, не переживу! Она так хрупка! – А затем она выложила последний козырь: – Ее здоровье внушает мне серьезные опасения…

Belle Adélaïde[18] была великолепна. Ее выразительный голос звенел и перекатывался под серым потолком гостиной купеческой вдовы; некоторые слова она выговаривала тверже, чем уроженки севера, что отнюдь не убавляло ее очарования. Сухие напряженные глаза, углы губ трагически приспущены, правая рука комкает платочек – такой позе могла бы позавидовать любая артистка, мечтающая о славе Сары Бернар. Кстати, те же досужие сплетники утверждали, что в молодости Аделаида Станиславовна немного флиртовала с театром, но была худшей любительской актрисой, какую только можно себе вообразить. Что ж, очень может быть, однако что касается театра жизни, то здесь ей не было равных. По натуре прекрасная полячка была бойцом, и не имелось решительно никакой возможности помешать ей, если она забрала себе в голову добиться чего-либо – она сметала все препятствия, и самые изощренные противники пасовали перед ней. Ошеломленная ее натиском, Лариса Сергеевна попробовала утешить дорогую родственницу. Она посмотрит, что можно для нее сделать. Для нее и для душеньки Амалии. Она постарается… Тут Аделаида Станиславовна выпрямилась, обожгла вдову надменным взглядом и с непоколебимой твердостью заявила:

– Я не допущу, чтобы моя дочь вышла замуж за какого-нибудь босяка! Лучше смерть! – Правда, для кого именно смерть, она благоразумно уточнять не стала.

Лариса Сергеевна сама была не на шутку рассержена. Ни-ни-ни, сохрани бог от бедных студентов, сирот с неопределенным будущим и всяких темных личностей, лишенных будущего вовсе! Дорогая Аделаида должна ей довериться. Они вместе все обдумают. Семнадцать лет – самый подходящий возраст, чтобы определить свою судьбу. Особенно когда ее уже определили другие.

– Ах, вы так добры! – вскричала Аделаида Станиславовна в экстазе. – Так добры! Теперь я верю, что, если со мной что-нибудь случится, вы не оставите мое бедное дитя своей заботой.

Лариса Сергеевна несколько опомнилась. Она вовсе не собиралась брать на себя заботу ни о каком «бедном дитяти». Если уж на то пошло, она вообще не любила детей, но было очевидно – дело зашло слишком далеко, и теперь ей придется откупаться от назойливой полячки. Без особого удовольствия вдова предвкушала просьбу о денежном вспомоществовании, которую придется-таки удовлетворить: родственники, в конце концов… Однако тут она жестоко просчиталась, еще раз недооценив Аделаиду Станиславовну.

– Вы мой ангел! – прощебетала сорокадвухлетняя полька (хотя в вечернем освещении не больше тридцати трех). – Вы даже не подозреваете, как я благодарна вам за то, что вы сняли такую тяжесть с моей души! Представляете, мне совершенно не с кем поговорить о моей обожаемой дочери! Есть, конечно, дорогой Казимир, но вы знаете, мужчины такие ограниченные! Я пришлю вам карточку моей Amélie. Вы сами увидите: она просто прелесть! А какие письма она пишет: Вольтер! Руссо! Гораций! И, разумеется, я буду вас держать в курсе здоровья дорогого Кости. До свидания и спасибо вам за все!

Лариса Сергеевна и рта не успела раскрыть, как ее гостья, похожая в своем броском экстравагантном одеянии на тропическую птицу, неведомо как упорхнувшую из клетки зоологического сада, скрылась за дверью. Без взбалмошной Аделаиды комната сразу же сделалась заурядной и унылой. Даже чашки на столике, казалось, помрачнели, а чайник повесил нос. Впервые в жизни Лариса Сергеевна ощутила, как ей, в сущности, одиноко…

– Я говорил тебе: надо было сразу же взять у нее в долг! – рычал Казимир вечером, возбужденно бегая по дурно обставленному номеру гостиницы, который они снимали за невозможностью снять что-то получше.

– Не волнуйся: эта старая корова никуда не денется. Уж я-то знаю! – победно заключила Аделаида, захлопывая двойное карманное зеркальце, перед которым она только что пудрила нос.

«Старая корова» после жестоких терзаний послала за ними, и дело кончилось тем, что брат и сестра переехали в купеческий особняк и устроились там на всем готовом. Казимир получил строжайший наказ вести себя пристойно, в противном случае Аделаида пообещала сдать его в старости в богадельню. Она знала, что он ничего не боится так, как этой угрозы.

В конце марта из Ментоны пришла телеграмма по-французски от Амалии. Лариса Сергеевна первая прочитала ее и дала Аделаиде Станиславовне. Горе последней было глубоко. Она негодовала, что бог мог допустить смерть ее мужа, жаловалась на небо, на людскую несправедливость и бессвязно обещала, что в конце концов всем воздастся по заслугам. Лариса Сергеевна была потрясена. Аделаида во что бы то ни стало хотела немедленно ехать во Францию, но Казимир остановил ее, с расписанием поездов в руках доказав ей, что они все равно не поспеют на похороны. К чести незабвенной Аделаиды Станиславовны, следует сказать, что и сама она была в это время не слишком здорова. В общем, она дала себя уговорить.

Лариса Сергеевна вздохнула и взяла печенье. Оно было маленькое, необычайно вкусное и так и таяло во рту. В следующее мгновение почтенная вдова чуть не подавилась, потому что распахнулась дверь, и влетевший впопыхах Казимир закричал что было силы:

– Она здесь!

– Кто? – откашлявшись, простонала бедная купчиха.

– Наша Amélie!

Лариса Сергеевна посерьезнела и поднялась из-за стола. Близился самый ответственный момент в ее жизни. Она помедлила и приказала Казимиру, словно он был ее слугой:

– Проси.

Глава 3

Не каждому дается естественно подняться по ступеням чужого дома и естественно войти в чужую жизнь. Но Амалии это удалось.

Просторная комната, четыре угла и посредине – женщина. Не первой молодости (но и не последней), красивая, крупная, но отнюдь не толстая. Лицо широкое, с мелкими правильными чертами и гладкой, без единой морщиночки, кожей. Русые волосы чуть тронуты рыжиной и убраны в какой-то сложный крендель, на носу – несколько веснушек. Платье тяжелое, не то голубое, не то серое, с широченной юбкой. На шее – нитка жемчужных бус, в ушах – такие же сережки. Глаза у хозяйки светлые, пытливые, изучающие, и смотрит она на Амалию, не отрываясь. Девушка потупилась и нервно переложила из руки в руку белую муфточку, с которой почти никогда не расставалась.

Что говорить? Что делать?

– Вот оно, наше сокровище! – гордо объявил Казимир, расплывшись в широкой улыбке.

Лариса Сергеевна обернулась и ужалила его таким взглядом, словно он был нерадивым приказчиком, утащившим у нее штуку лучшего голландского полотна. Казимир побледнел, смешался и от греха подальше нырнул за спину Амалии (макушкой он как раз доставал своей племяннице до плеча).

– Здравствуйте, тетушка, – сказала Амалия первое, что пришло ей в голову.

Лариса Сергеевна была вовсе не глупа. Она прекрасно понимала, что полька Аделаида и ее братец беззастенчиво используют ее, Ларисы, доброту, и оттого не ожидала от появления Амалии ничего хорошего. Неведомую ей барышню Тамарину Вострякова заранее представляла себе как смягченный вариант ее маменьки – такую же неискреннюю, пылкую, яркую втирушу. А вместо этого перед вдовой оказалась серьезная, даже грустная девушка с усталым взглядом, в черном платье, черной накидке и без малейшего следа украшений на руках или на шее. Она не заискивала, не притворялась, не льстила, не лгала. И это больше всего сбило Вострякову с толку. Все заготовленные для встречи слова разом вылетели у нее из головы.

– Ну что ж, здравствуй, – ответила она на приветствие Амалии. – Я… словом, я знала твоего отца. – Она увидела, что девушка переменилась в лице при этом упоминании, и рассердилась на себя за свою бестактность. – Стало быть, Амалия, добро пожаловать, – преувеличенно бодрым тоном заключила Лариса Сергеевна.

Амалия хотела ответить, но тут в комнату вихрем влетела Аделаида Станиславовна. Широко распахнув объятья, словно дочь могла куда-то убежать от нее, прекрасная полька бросилась к Амалии.

– О! Моя дочь! Как же я рада видеть тебя, дорогая! Моя бедная девочка, сколько испытаний тебе довелось пережить! Какая же ты бледная! Ты, наверное, устала с дороги? Это моя дочь, – зачем-то сообщила она Ларисе Сергеевне, – Амалия, но я зову ее просто Леля! Она отрада моего сердца! Особенно теперь, когда бедный Константин…

Тут Аделаида Станиславовна выхватила из кармана платок и зашлась в громком плаче. Амалия опустила глаза. Она никогда не могла понять, искренне ли мать ведет себя в тот или иной момент или просто притворяется. Вот сейчас… Конечно, Аделаида любила своего мужа, но то, что она словно выставляла свое горе напоказ, коробило девушку, от природы довольно сдержанную, и потому преувеличенные проявления чувств матери казались ей ненатуральными.

– Будет вам, – вмешалась Лариса Сергеевна. – Все равно теперь уже ничего не изменишь… А девочке надо отдохнуть. Пойдем, дорогая, я покажу тебе твою комнату.

И Амалия покорно двинулась вслед за теткой, которая не шла, а словно плыла в своем платье с широченной юбкой, и серьги в ушах Ларисы Сергеевны покачивались в такт ее шагам.

Когда Лариса Сергеевна и Амалия покинули гостиную, Аделаида Станиславовна отняла платок от глаз и громко высморкалась.

– Она ее приручила, – сказала она брату по-польски. – О-ля-ля! – И в избытке хорошего настроения дернула его за ухо, точь-в-точь как в детстве.

– С чего ты это взяла? – поразился Казимир.

– У меня только два уха, как и у тебя, – отозвалась его непревзойденная сестра, – но… Слушать надо! Теперь осталось лишь разобраться с нашим состоянием.

– А что, у нас есть какое-то состояние? – насторожился брат.

– Нет, это только так говорится, – отмахнулась Аделаида. – Я имею в виду завещание, долги Константина, это несчастное имение в Полтавской губернии и прочее. – Казимир тяжело вздохнул. – Не робей, Казимеж, выше нос! Бог посылает нам испытания, чтобы мы стали стойкими.

– Это была любимая пословица бабушки Амелии, – мрачно напомнил Казимир. – Она обязательно произносила ее, когда выходила замуж, а замужем она была целых семь раз.

– Ну и что в том плохого? – возразила Аделаида Станиславовна. – Семь – очень хорошее число, оно всегда приносит счастье!

– Кстати, насчет замужества, – осторожно начал Казимир. – Твои, гм, брачные прожекты в отношении Лели…

– Какие прожекты? – искренне удивилась прекрасная Аделаида.

– Ну, то, о чем ты говорила с Ларисой…

– Ах, ты об этом? Ну так ведь ничего еще не решено! Поживем – увидим.

– Помнится, – пробурчал себе под нос Казимир, – так всегда говорила бабушка очередному мужу, ведя его к алтарю. А еще она любила повторять, что лучше стать вдовой, чем оставить вдовца. А еще…

Но тут Аделаида Станиславовна поглядела на него так грозно, что он счел за благо замолчать.

* * *

В последующие дни положение семьи обозначилось более четко. Завещание было вскрыто и оглашено, брачные проекты наметили жертву и цель, а дела денежные явили себя во всем своем пошатнувшемся величии.

Итак, Амалия унаследовала имение, распоряжаться которым могла, начиная со дня своего восемнадцатилетия, а до того времени опекуншей над нею назначалась, вполне естественно, ее мать, которой отписывалась пожизненная рента сверх того, что ей пожелала бы по своей воле дать Amélie. Имение было запущенное, опутанное сетью залоговых ссуд, однако приносило кое-какой доход, хоть и небольшой. (Как заметила практичная Аделаида Станиславовна с присущей ей прямотой: «Все лучше, чем ничего, дорогая».) Казимир Станиславович в завещании не упоминался вовсе. Если он и был недоволен данным обстоятельством, то, во всяком случае, никто этого не заметил.

Пока семье удавалось избежать трудностей, но было ясно, что долго так продолжаться не может, и необходимо срочно что-то решать. План Аделаиды Станиславовны был таков: выдать Амалию замуж и тем самым обеспечить ей более или менее безбедное будущее. Не будем торопиться с обвинениями в корысти и холодном расчете. Аделаида Станиславовна думала точно так же, как большинство матерей в то время, что отнюдь не умаляло ее искренней привязанности к дочери. Она гордилась тем, что ее Леля такая красивая, умная и образованная, и дело было только за тем, чтобы подыскать ей достойную пару.

– Пожалуй, – рассуждала Аделаида Станиславовна, – я бы выдала ее за поляка, но с ее приданым вряд ли выйдет что-то путное. И потом, на поляка никогда нельзя положиться, а я не желаю, чтобы мою Амели обманывали со всеми встречными.

– Русские тоже изменяют своим женам, – возражал Казимир. – Хотя знаешь, – горестно прибавлял он, – они очень расточительны. Я боюсь, как бы с таким зятем мы сами не оказались на мели.

– Та-та-та, – перебивала его сестра нетерпеливо, – покажи мне такого, кто бы не любил сорить чужими деньгами. – Казимир Станиславович выразительно вздыхал. – С другой стороны, с прижимистым может получиться еще хуже: бедняжка будет ходить в одном платье, постоянно его пере… пере… перешивая. – Слезы набегали ей на глаза, как только она представляла себе дочь в единственном платье. – Я этого не вынесу!

– Ада, дорогая… – стонал Казимирчик, начиная метаться в поисках нюхательной соли. Но прежде, чем он ее обнаруживал, Аделаида Станиславовна обычно успокаивалась.

– Но на них же не написано! – восклицала она, трагически всплескивая красивыми руками (и тотчас поправляла сбившуюся набок от этого движения шаль).

– На ком? – вопрошал Казимир с суеверным ужасом.

– На женихах.

– Что написано? – понизив голос, робко осведомлялся Казимир.

Аделаида Станиславовна взрывалась.

– Казимеж, ты глупец! Я говорю о хорошей партии для моей дочери, а ты о чем думаешь? Стыдись!

Казимир смолкал и стушевывался.

– Почему ты молчишь? – раздраженно восклицала Аделаида Станиславовна. – Мне необходимо знать твое мнение!

– Мое мнение?

– Да!

– Ну… выдадим ее замуж…

– За кого?

– Найдется… – туманно отвечал Казимир, поводя в воздухе рукою.

– За нищего? – грозно рычала Аделаида Станиславовна, вмиг превращаясь в львицу. – За голодранца?

(Заметим в скобках: как это ни печально, но пословицу «с милым рай и в шалаше» выдумал мужчина, причем тот, у которого ничего не было, кроме этого самого дырявого шалаша.)

Видя, что сестра гневается, Казимир съеживался и мечтал провалиться под землю или куда-нибудь еще дальше. Однако у Аделаиды Станиславовны было одно замечательное свойство: она успокаивалась гораздо быстрее, чем выходила из себя.

– Голодранец нам ни к чему, – робко высказывал предположение брат.

– Ни к чему, – соглашалась сестра, энергично обмахиваясь веером.

– А может, богатый посватается? – делал Казимир следующий шаг.

– Деньги льнут к деньгам, – чеканила Аделаида Станиславовна. – Ну, разве только если Леля очень, очень приглянется.

– А она может, – шептал Казимир зачарованно, предвкушая, как будет с зятем кутить в «Яре» или у Тестова. Икра черная, икра красная, осетрины горы, вина море, цыгане… Цыган с их визгливой надрывной музыкой Казимир не любил, но раз для полноты картины надо, чтобы они были, пусть будут.

– Нет, это вряд ли, – вздыхала Аделаида Станиславовна.

– Почему? – искренне удивлялся Казимир, еще завороженный недавней волшебной мечтой, хотя цыгане с осетриной ныряли в скрипки и прекрасная жизнь скрывалась из глаз.

– Все богатые уже переженились. Думаешь, долго им дадут холостыми-то гулять? – горько вопрошала прекрасная полька.

В глубине души Казимир благодарил бога за то, что он беден. После богадельни он больше всего боялся, что в один прекрасный день ему придется жениться, а перед семейной жизнью Казимирчик испытывал совершенно необъяснимый ужас.

– Хорошо бы дворянина, с происхождением, – мечтал он, сладко щуря глаза. – Все-таки мы с тобой Браницкие, рода знатного, да и Тамарины не последние, считай, будут.

Аделаида Станиславовна поджимала губы. Это было для нее больной темой.

– Так-то оно так, – кисло соглашалась она, – да что с нас возьмешь? Происхождением зад не прикроешь и на завтрак его не съешь.

Надо признать, что Аделаида Станиславовна умела называть вещи своими именами.

– В Петербург бы ее, ко двору представить, – заносился Казимир в заоблачные выси.

– Та-та-та, – возвращала сестра нового Икара на землю. – Не на что, друг мой, не на что!

Казимир шумно сморкался.

– Так что же нам делать? – спрашивал он несмело.

– За старика я ее не отдам, – продолжала размышлять вслух прекрасная Аделаида. – Я видела, во что превращаются молодые жены после нескольких лет жизни с мужем, который им в прадеды годится.

– Зато старик умрет и оставит ей все свое состояние, – напоминал Казимир, – и твоя дочь вновь будет свободна, как ветер.

– Пожалуй, ты прав, – вздыхала Аделаида Станиславовна, – но в том-то и дело, что они упорно не желают умирать. Нет, – восклицала она, встрепенувшись, – старики так отвратительны! Я не хочу, чтобы моя Амели возымела отвращение к семейной жизни.

– Там увидим, – заключал Казимир безнадежно.

Вечером, шурша платьем, Аделаида Станиславовна заглянула к дочери. Амалия сидела за столом, распустив по плечам волосы, и читала французскую книжку. Тут же была и Даша, которая причесывала свою госпожу. Верная Дашенька уже успела коротко сойтись с домашней прислугой Востряковой и самоотверженно докладывала Амалии все, что ей удалось разведать. Служанка купчихи Хвостовой, жившей по соседству, видела Амалию и нашла ее слишком тощей, что и высказала со всей прямотой в разговоре с поваром Ларисы Сергеевны. Аделаиду Станиславовну слуги за глаза кличут «польской ведьмой», дядюшка Казимир намедни сражался со старшим лакеем в три листика…

– А еще, барышня, недавно приезжал какой-то человек, весь в золотых перстнях, из себя очень важный и словеса сквозь зубы цедил.

Амалия отвернулась и поглядела за окно.

– Бороздин, – сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

Даша энергично кивнула и продолжала:

– Лакей Петруша случайно кое-что слышал…

«Подслушивал под дверью», – мелькнуло в голове у Амалии.

– У него векселя, подписанные вашим батюшкой.

Амалия по-прежнему рассеянно глядела за окно.

– А Лариса Сергеевна… – Даша собралась с духом, – их выкупила.

По совести говоря, Амалия должна была чувствовать лишь благодарность к своей двоюродной тетке, которая вовсе не обязана жертвовать ради них деньгами, однако ничего подобного не ощущала. Амалии было немного скучно, немного стыдно и очень неприятно. Вот и все.

– А еще говорят… – начала Даша, но тут же замолчала и стала с удвоенным рвением расчесывать волосы Амалии – вошла Аделаида Станиславовна.

– О, да ты прекрасно устроилась, – заметила мать, окидывая взором угрюмую комнату, явно похорошевшую от женской заботливой руки. – Амели! Нам надо поговорить.

Даша, сообразив, что она тут лишняя, быстро ретировалась. Амалия почувствовала глухое недовольство.

– Я вас слушаю, maman, – промолвила она со вздохом.

Аделаида Станиславовна села напротив дочери и взяла ее руки в свои. Руки были холодны, как лед.

– Дорогая, – внезапно сказала мать, – я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

«Этого-то я и боялась», – подумала Амалия.

– Скажите мне прежде одну вещь, maman, – проговорила она, страдальчески щурясь. – Мы разорены?

Момент предоставлял неограниченные возможности для незаурядной драматической сцены. Аделаида Станиславовна набрала в грудь побольше воздуха – но увидела в глазах дочери искорки, которые, бог весть почему, мгновенно заставили ее переменить решение.

– Я бы не стала употреблять это выражение, – проговорила она, тщательно подбирая слова. – Но – наши дела очень плохи. Все так запуталось…

Призрак нищеты вытянулся во весь рост перед Амалией и глумливо высунул красный лоскутный язык. Она поморщилась, и видение исчезло.

– Что же нам делать? – просто спросила Амалия.

Аделаида Станиславовна выпустила ее ладони и погладила дочь по рукаву.

– Ну, Амели! Мы что-нибудь придумаем. Всякое ведь может произойти, верно? Вдруг Надежда Львовна, бездетная кузина Константина, умрет и оставит нам наследство.

Амалия поморщилась.

– Она уже лет двадцать умирает, – со всем эгоизмом молодости заявила она, – и будет умирать еще четверть века, а в конце концов переживет нас всех.

– Ну, может, еще кто-нибудь умрет, – оптимистично заметила Аделаида Станиславовна. – Или ты, к примеру, выйдешь замуж за хорошего человека, и… и все наши трудности разом перестанут существовать.

Амалии отчего-то стало жарко. Она передернула плечами и уставилась в угол.

– Дорогая, – предостерегающе сказала мать. – Уверяю тебя, выйти замуж вовсе не так уж плохо. И потом, никто тебя вовсе не неволит. Тебе пришлось очень многое пережить в последнее время. Тебе надо отдохнуть, развеяться. Съездишь на бал, потанцуешь, познакомишься с ровесниками… – Губы Аделаиды Станиславовны дрогнули. Амалия упорно не поднимала взора. – Полно, дорогая, ты ведь уже не маленькая, должна все понимать. Помни: я на тебя рассчитываю.

Аделаида Станиславовна поднялась с места.

Амалия понимала – нельзя до бесконечности злоупотреблять великодушием тетки, нельзя надеяться на неожиданное наследство, нельзя сидеть сложа руки. И все-таки в глубине души она роптала. Что до Аделаиды Станиславовны, то вначале она использовала разговор о замужестве дочери лишь как предлог, чтобы навести мосты к богатой купеческой вдове и найти с ней общий язык, теперь же, перебрав все возможности, она окончательно убедилась: иного выхода нет. Именно для того, чтобы выдать Амалию замуж, Аделаида Станиславовна решила пока не возвращаться в родовое имение. Тамарино располагалось в Полтавской губернии, и все женихи в тамошних краях были наперечет. То ли дело древняя столица – тут определенно есть над чем поразмыслить. Однако жизнь в ней не то что в какой-нибудь украинской деревушке, где тишь да гладь, глушь да благодать, – большой город требует больших жертв, и не только человеческих. Пребывание в Москве вряд ли оказалось бы им по средствам, не приди к ним на помощь «великодушнейшая, добрейшая, честнейшая» Лариса Сергеевна. Особенно двоюродной тетушке пришлась по душе Амалия – скромная, серьезная и спокойная, не то что нонешние барышни, которые своей резвостью хоть кого с ума сведут. И Лариса Сергеевна с удвоенной энергией взялась за устройство ее судьбы.

– В этом мире для женщины есть только одно приличное занятие: замужество! – заявила купеческая вдова и стала подыскивать Amélie подходящую партию.

Как известно, партии, особенно подходящие, на дороге не валяются, и для их привлечения приходится хорошенько попотеть. Для начала Амалию сводили к портнихе, обшивавшей всех купчих по эту сторону Яузы. Портниха сшила добротное палевого цвета платье, надев которое Амалия разом подурнела, постарев лет на десять. (Палевый, к вашему сведению, вовсе не синий, не красный и не изумрудный, а всего-навсего блекло-желтый, что и неудивительно, принимая во внимание, что paille по-французски означает «солома».)

– Charmant! Délicieux! Чудесно! Восхитительно! Бесподобно! – вскричала Аделаида Станиславовна, едва завидев платье; но стоило Ларисе Сергеевне шагнуть за порог, неугомонная полячка шепотом велела Амели отдать палевого монстра ей, а она уж подыщет в своем гардеробе для дочери что-нибудь более подходящее. Так Леля получила в свое неограниченное пользование восхитительное голубое платье, расшитое серебром, а Аделаида Станиславовна героически облачилась в купеческую рухлядь, объяснив изумленной благодетельнице, что, дескать, фасон палевого шедевра был столь очарователен, что она, Аделаида, не смогла устоять перед искушением. Надо сказать, Лариса Сергеевна охотно ее извинила.

После портнихи наступила очередь парикмахера. Он обошел вокруг Амалии, насупил брови и объявил, что ее прическа никуда не годится, да и вообще прямые волосы сейчас никто не носит. Больше всего на свете Амалия ненавидела локоны, но делать было нечего – кауфер уже подступился к ней с раскаленными щипцами, предвкушая, какую образцовую мадемуазель он сотворит из этой очаровательной барышни. Увы, дело не заладилось, ибо обычно ловкий парикмахер ухитрился уронить щипцы себе на ногу, простреленную еще в достопамятную Крымскую кампанию. Вопли, раздавшиеся непосредственно после этого трагического инцидента в салоне почтенного француза, непереводимы решительно ни на какие языки, по крайней мере в одобренном цензурой виде. Лариса Сергеевна поспешно увела племянницу, которая была весьма удручена происшедшим и едва сдерживала слезы. Сам парикмахер, впрочем, потом клялся своему соотечественнику, обувщику Шарпантье, что cette canaille blonde[19] пребольно уколола его булавкой в ляжку, едва он приблизился к ней с щипцами. Но такое его заявление никак не вяжется с нежным обликом мечтательной Амели, и… в общем, будем считать, что все это подлые наветы и гнусная клевета.

По счастью, визитом к куаферу все приготовления к выводу барышни Тамариной в свет были завершены. Амалию ничему не требовалось учить: она превосходно танцевала, играла на фортепьяно, получила основательное домашнее образование и говорила на пяти языках – французском, польском, немецком, итальянском и даже английском, хотя доподлинно известно, что последний совершенно непригоден для светского общения, так как все сколько-нибудь стоящие люди говорят по-французски, а от тех, кто не владеет этим ласкающим слух наречием, заведомо нельзя ждать ничего хорошего. Пожалуй, будь у барышни Тамариной поболе приданого, она бы определенно была обречена на успех.

Первый выход в московский свет был приурочен к большому балу у Ланиных. Накануне донельзя взволнованная Лариса Сергеевна устроила смотр Амалии, приказывая ей поклониться, подать руку воображаемому кавалеру, присесть и улыбнуться, а Аделаида Станиславовна поднесла дочери жемчужный убор, изъятый из бог весть каких потайных закромов. В голубом с серебром платье, в жемчугах, с простой, но изящной прической Амели была неотразима, и Лариса Сергеевна, вспоминая себя саму в этом возрасте и свой первый выход в свет, непозволительно расчувствовалась. Ведь и она сама была когда-то худой девушкой с торчащими лопатками и невыразительным лицом, до того как превратиться в тяжеловесную, суровую, уверенную в себе особу, не питающую заблуждений ни на чей счет. Аделаида Станиславовна роняла слезы умиления, глядя на дочь; она и в самом деле была растрогана.

– Ах, дочь моя, как я вам завидую! – воскликнула она в порыве чувств.

Амалия же со своей стороны считала, что в ее положении нет ничего завидного. Сердце ее было свободно, и идея оказаться замужем ничуть ее не прельщала. Но девушка из хорошей семьи не может служить, как какая-нибудь горничная, получая за работу деньги; и на иждивении у родных она тоже не может оставаться до бесконечности. Все это Амалия прекрасно помнила, хотя в душе и не желала с таковым порядком вещей мириться. Если бы у нее был хоть какой-нибудь талант, с помощью которого она могла бы заставить мир говорить о себе и обрести пусть шаткую, но независимость! Увы, такого таланта у Амалии не водилось. Пела она не лучше остальных, рисовала посредственно – хорошо у нее выходили только забавные мышки с длинными усиками. От случая к случаю сочиняла стихи, как большинство барышень ее круга, но все это было не то. Идти на сцену? Амалия умела с чувством произнести монолог, подражала разным голосам, но то же самое умеют делать тысячи людей и однако же век остаются на том месте, какое отвела им скаредная судьба. Порою, когда Амалия давала волю фантазии и очень похоже изображала кого-нибудь из знакомых, мать шептала Казимиру:

– Из нее вышла бы великая актриса.

– Не дай бог, – отвечал тот с чувством, вспоминая, как одна такая «акрыса» обобрала его дочиста в позапрошлую зиму в Одессе. Правда, она была прелестна, и при одном воспоминании о ней что-то приятно начинало щекотать у него внутри.

Бал, как уже упоминалось выше, был назначен на следующий день, а именно на двадцать шестое апреля. Амалию завили (к счастью, без щипцов), причесали, одели, кучер Павлуша уже вывел во двор карету, и тут во входную дверь неожиданно постучали. Это был, разумеется, злой рок, только на этот раз он принял облик самого заурядного посыльного. Аделаида Станиславовна как раз поправляла на дочери жемчужный убор, когда вошла заплаканная Лариса Сергеевна. Мать Амалии и Казимир обменялись тревожными взглядами.

– Бал отменяется, – сказала Лариса Сергеевна, не замечая, что от расстройства шмыгает носом, как самая обыкновенная прачка. – Жюли, дочь Ланиных, неожиданно умерла. Кто бы мог подумать! Ведь ей не было и двадцати лет.

Глава 4

– Как это неприлично с ее стороны! – с горечью говорила Аделаида Станиславовна на другое утро. – Как бессердечно – взять и умереть накануне бала! Какая бесцеремонная спешка! Что она – не могла немного подождать, что ли?

Поскольку Лариса Сергеевна уехала, забрав с собой Амалию, чтобы выразить Ланиным свои соболезнования, гордая полька, оставшаяся наедине с Казимиром, могла вволю отвести душу.

– Помилуй, Адочка, что ты говоришь! – простонал вконец сбитый с толку Казимир. – Ведь смерть не выбирают. Как же она могла…

– А что я говорю? – прогремела его сестра. – Я говорю: она это нарочно сделала! На-роч-но!

Поскольку разуверить ее не было никакой возможности, Казимир счел за благо промолчать.

– А теперь моя Леля не выйдет замуж, – переменив тон, жалобно сказала Аделаида Станиславовна. – И все из-за того, что этой… барышне вздумалось… так не вовремя, некстати… пре-еставиться… – Остаток речи утонул в негодующих всхлипах…

Экипаж купеческой вдовы меж тем, протрясшись сколько следовало по московским буеракам, причалил к особняку Ланиных. В пути Амалия не думала ни о чем особенном. Она надела то самое траурное платье, которое сшили ей во Франции после смерти ее отца, и сидела в карете, рассеянно разглаживая рукой в черной кружевной перчатке рюш на юбке. Мысль о том, что Жюли Ланина, которую она совершенно не знала, умерла, почти не вызывала в ней отклика. Признаться, вчера Амалия была даже рада, что не пришлось ехать на бал и по указке тетки кокетничать с незнакомыми холостыми кавалерами. Вместо этого она, освободившись от тяжелого платья, удалилась в свою комнату дочитывать очаровательный приключенческий роман Понсона дю Террайля (который был одним из самых знаменитых писателей своего времени, да так в нем и остался). Вскоре ее уединение нарушила словоохотливая Даша, которая тоже узнала о том, что произошло.

– Страсти-то какие творятся, Амалия Константиновна! Все слуги в один голос твердят, что первый бал у покойника – такая дурная примета, что хуже и не придумаешь!

Однако Амалия, в отличие от большинства своих сверстниц, вовсе не была суеверной.

– А я знаю примету еще хуже, – заявила она.

– Да? – искренне изумилась Даша. – И что же это за примета такая?

– Самой стать покойницей, – коротко ответила Амалия и углубилась в чтение.

Вспоминая сейчас этот разговор, она не могла удержаться от улыбки.

– И что тут смешного, скажи на милость? – прогудела тетка, зорко наблюдавшая за ней.

Амалия опомнилась и придала лицу приличествующее случаю выражение уныния.

– Простите, тетушка…

Лариса Сергеевна укоризненно вздохнула, отчего швы на ее платье жалобно крякнули.

– Легкомысленна ты очень, – проворчала она. – Сразу же видать – польская порода! В жизни серьезнее надо быть, основательнее.

Амалия опустила глаза. Сначала этот ненужный визит, теперь эти ненужные поучения… Скучно, право! Просто скучно.

Особняк Ланиных встретил девушку и ее тетку обилием траурных нарядов, соболезнующим шуршанием платков, приглушенными голосами и охапками живых цветов. Зрелище удручало своим великолепием. Зоркий глаз Амалии различил остатки приготовлений ко вчерашнему балу, которые спешно убирали слуги. Дом же, казалось, словно говорил: «Мне все равно: веселитесь, печальтесь – какая мне разница… Я видел столько поколений на своем веку, видел пожар Москвы, меня уже ничем не удивить».

Атмосфера скорби подействовала на Амалию угнетающе: воспоминание о недавнем собственном горе было еще слишком живо в ее сердце. Она не предполагала, что ей придется снова столкнуться со смертью так скоро, – не переживая, не соболезнуя, из одного приличия, и это было ужаснее всего. Ей сделалось мучительно стыдно.

«И что я тут делаю?» – спросила она себя.

Тетка на ступенях лестницы разговаривала с каким-то высоким, необыкновенно прямым господином в сверкающих орденах. Господин изо всех сил старался казаться спокойным, но худое лицо его, обрамленное седоватыми баками, то и дело нервно подергивалось. «Это, наверное, отец умершей», – мелькнуло в голове у девушки. Тетка глазами дала ей знак подойти, но Амалия сделала вид, что не замечает его. Она повернулась и, как на грех, нечаянно наступила на ногу какому-то молодому человеку. Молодой человек ойкнул и выронил папку, которую держал под мышкой. Из папки высыпались бумаги. Амалия, желая исправить неловкость, скороговоркой пробормотала извинение и нагнулась за ними, но молодой человек сделал в точности то же самое, в результате чего они еще и столкнулись лбами. Молодой человек покраснел, Амалия тоже, но внезапно ей стало смешно. Тетка, стоя на лестнице, делала ей страшные глаза.

– Э-э… не трудитесь, я сам, – пролепетал молодой человек. Но Амалия, смеясь чуть ли не вслух, одарила его таким сияющим взглядом, что он поневоле тоже улыбнулся. Про себя Амалия отметила, что он очень некрасив, черты лица угловаты и резки, но улыбка у него мальчишеская, открытая, замечательная. Когда он не улыбался, то казался насупленным и выглядел гораздо старше своих лет – хотя ему вряд ли было больше двадцати с небольшим.

– Прошу прощения, это я виновата, – сказала Амалия. – Я безумно неловкая.

Вместе они собрали злополучные бумаги обратно в папку и поднялись на ноги. Молодой человек тщетно искал, что бы еще такое сказать, и Амалии стало немного жаль его. «Застенчив, – подумала она и, скользнув взглядом по его обтрепанным рукавам, мысленно прибавила: – И беден».

– Вы очень милы, что помогли мне, – он снова залился румянцем, – но, право же, не стоило…

Тут сзади подскочил щегольски одетый юноша с крошечными усиками в виде запятых и хлопнул его по спине сложенной газетой, которую держал в руке. Молодой человек побледнел и запнулся на полуслове.

– Ба, Зимородков, и ты здесь! – вполголоса, чтобы не нарушать приличий, воскликнул щеголь. – И кто это с тобой? Прелестная барышня. Ты ее уже допросил? Если это сестра Жюли, я с удовольствием ее унаследую, – и он послал «сестре» красноречивый томный взор.

Зимородков покрылся пятнами. Он раскрыл было рот, чтобы ответить, но Амалия опередила его.

– К сожалению, – сказала она с самой очаровательной непринужденностью, – я не сестра Жюли, а ее бабушка. Так хорошо я выгляжу, потому что каждый день купаюсь в крови записных ловеласов. Пожалуй, для сегодняшней ванны вы мне подойдете.

Щеголь опешил. Зимородков фыркнул и поглядел на Амалию благодарными глазами.

– Ванны крови! – простонал щеголь. – Готические романы! Обожаю Анну Радклиф. Мадемуазель, вы меня покорили. К вашим услугам, – тут он лихо свел вместе каблуки и носки и склонился в низком поклоне, – Емельян Верещагин. Журналист. Пока неизвестный широкой публике, но в будущем, как знать… Однако как это может быть, что я вас до сих пор не видел?

– Дело в том, – ответила девушка совершенно серьезно, – что я стала брать ванны совсем недавно. Да-с.

– А-а, понимаю! Вижу. Вы меня презираете, прекрасная незнакомка. Берегитесь, я все равно узнаю, как вас зовут, и тогда месть моя будет ужасной. Статья в тысячу слов. Четыре колонки, и все они – о вашем совершенстве!

Амалия повела носиком.

– Всего тысяча? – задумчиво протянула она. – Как низко вы меня цените, господин журналист!

Верещагин опешил вторично. Для журналиста, изрядно понаторевшего в общении с людьми, это была настоящая катастрофа.

– Восхитительно! – пробормотал он. – Меня поставили на место. Молчу. Все, больше ни слова! – И молодой человек тотчас же вцепился в Зимородкова: – Но ты-то что тут делаешь, друг сердечный? Ведь, кажется, это вовсе не по твоей части.

– Я знал покойную, – ответил Зимородков, бросая на Амалию отчаянные взгляды.

– Знал? Вздор! Кого ты хочешь этим обмануть?

Сквозь толпу к ним уже спешила скандализованная купеческая вдова.

– Амели! – строго сказала она.

– Лариса Сергеевна! – кинулся к ней Верещагин. – Помните меня? – и присосался к ручке, как осьминог, и почтительно облобызал ее, а за ней и вторую.

– Емеля-пустомеля! – сказала Лариса Сергеевна, смягчаясь и грозя ему пальчиком. – Куда ты запропастилась, chère nièce?[20] – обратилась она к Амалии.

– Благодетельница! – простонал Верещагин, молитвенно складывая ладони. – Умоляю, представьте меня вашей племяннице! Иначе я наложу на себя руки посредством утопления в бочке с чернилами, а не то пронжу себе грудь заостренным гусиным пером!

– Болтунишка! – сурово осудила молодого журналиста купеческая вдова, однако Амалию все же представила: – Амалия Тамарина, моя племянница. А это Емеля Верещагин, пустейший из смертных.

– Ну что ж вы так! – закручинился журналист. – За что казните, незабвеннейшая?

– А вас как зовут? – спросила Амалия у юноши с папкой, которого знала только по фамилии.

– Меня? – вот тут он побагровел по-настоящему и едва выговорил собственное имя: – Александр Зимородков.

Амалия хотела сказать: «Очень приятно», но тут, как нарочно, встрял несносный Верещагин.

– Из московского департамента полиции, – ввернул он медовым голосом.

– А что такое? – всполошилась Лариса Сергеевна. – Что-то случилось?

– Как вы впечатлительны, ma tante[21], – укоризненно заметила Амалия. – Человек просто пришел выразить свои соболезнования.

Емеля-пустомеля недоверчиво фыркнул. Еще одна корзина с цветами поплыла вверх по лестнице. Амалия невольно обратила на нее внимание – в корзине были только орхидеи. Их головки печально покачивались.

– Жених! – ахнул Верещагин. – Граф Полонский!

– Comte Eugène?[22] – удивилась Амалия. – Разве он уже приехал из Франции?

Однако граф все же был здесь: хотя Амалия видела его со спины, трудно было спутать с чьим-то другим стройный силуэт человека, легко поднимающегося по ступеням. На лице Ларисы Сергеевны отразилась сложная смесь удивления и уважения.

– Как, моя дорогая, вы знаете графа Полонского?

Амалия лишь пожала плечами, не снисходя до объяснений. На самом деле она видела графа только раз в Париже, на приеме у русского посланника, и они даже не были друг другу представлены. Впрочем, chère tante вольна думать себе, что хочет, – это ее право, и Амалия не собиралась ее разочаровывать.

– А вот и мать графа, – заметил Верещагин. – Вы знакомы с ней?

Он обращался к Амалии, но Лариса Сергеевна поспешила принять его слова на свой счет.

– Я бы желала, – сказала она, – но… Вы не могли бы представить меня?

Верещагин с явной досадой увел купеческую вдову. На лестнице граф Полонский на миг повернул к кому-то голову, отвечая на приветствие, и взгляд его при этом упал на Амалию. Она опустила глаза, а когда вновь подняла их, отец Жюли с протянутыми руками уже спешил навстречу молодому человеку. Они обнялись, как самые близкие люди. В глазах старика стояли слезы, Полонский что-то успокаивающе твердил ему, немного позади его мать – дама с надменным, когда-то фантастически красивым лицом – обмахивалась пышным веером из черных страусовых перьев. Граф Евгений… Какая досада – ведь он наверняка скажет тетке, что они незнакомы. Амалия встряхнула локонами (левый так и норовил угодить в глаз) и обернулась к Зимородкову. Странное дело, он еще не ушел.

– Значит, вы работаете в полиции? – спросила она. – Раскрываете убийства?

Зимородков потупился. У него были темные лохматые волосы и угольно-черные глаза. Высок ростом, шея короткая, мощная, плечи широкие, над верхней губой тонкий поперечный шрам. Одним словом: мужлан. Всякая другая барышня нашла бы его необыкновенно уродливым, но Амалии он почему-то нравился. Он был диковатый, жутко застенчивый, но при этом невероятно милый.

– Нет, – сказал он, словно нехотя. – Я, собственно, по мелким кражам больше… Вот.

И, сердясь на себя за то, что не сумел солгать половчее, представить свою фигуру в более выгодном свете, взглянул Амалии в глаза. Она улыбалась, и ее лицо по-прежнему излучало тот мягкий свет, который не давал ему отойти от нее.

– А собираете про убийства, – заметила она, мизинчиком, обтянутым кружевом перчатки, указывая на папку. – Зачем?

Пока он раздумывал, что бы такое ей ответить, она запросто взяла его под руку и повела за собой, подальше от скорбных гримас и траурной, церемонной толпы.

– Я собираю про нераскрытые убийства, – сказал он, про себя думал: боже, как глупо… Такая красивая барышня, сразу же видно, аристократка, а ты ей про такое, медведь несчастный! Осел ты, вот кто… – И, знаете, разные там случаи, не поддающиеся объяснению. Ведь не всегда нам удается найти виновного, бывает и так, что он уходит от нас.

– Значит, здесь вы не просто так, – подытожила она.

Он вздохнул, колеблясь между искушением сказать правду и желанием успокоить девушку, которая наверняка знала Жюли. Зачем причинять ей боль? И он ответил:

– Емеля ввел вас в заблуждение. Уверяю вас…

– Значит, вы не думаете, что Жюли убили?

Амалия произнесла эти слова совершенно буднично. Таким тоном спрашивают: «Не правда ли, какая сегодня хорошая погода?», подразумевая только один ответ – положительный.

– Вы смеетесь надо мной, – опасливо сказал Зимородков.

Амалия поднесла руку к голове.

– Я? Нет. У вас лоб не болит?

Он фыркнул, вспомнив, как они давеча стукнулись головами. Амалия засмеялась. Тогда засмеялся и он. Они дошли до конца галереи и повернули обратно.

– Наверное, это должно быть интересно – заниматься кражами, – заметила Амалия.

– Я не занимаюсь кражами, – мягко поправил ее Александр, – я их раскрываю.

– О! А! Простите.

И оба снова засмеялись. Горничная, бежавшая им навстречу, посмотрела на них с укоризной.

– А на досуге, – продолжал Александр, – размышляю вот над этим. – И он кивнул на папку. – Прелюбопытные бывают истории.

– Правда? Расскажите.

Зимородков замялся. Он привык к поддразниванию светских барышень, привык к тому, что его, мелкого служащего, они не принимают всерьез; но Амалия, казалось, говорила искренне, и ей вроде бы нравилось слушать его. Поколебавшись, он открыл папку.

– Ну, взять хотя бы дело маркизы де Сентонж. О нем писали все французские газеты.

– Я, кажется, читала об этом, – сказала Амалия. – Странное самоубийство и всякое такое.

Они снова оказались у лестницы, став свидетелями душераздирающей сцены: маленькая женщина в черном безудержно рыдала, а господин в орденах тщетно пытался ее успокоить, губы у него дрожали. Женщина была матерью покойной. Зимородков заметил, что Амалия изменилась в лице.

– Уйдемте в сад, – попросила она, – и там поговорим, хорошо? Я… у меня недавно умер отец, и мне тяжело видеть все это.

Зимородков мысленно выругал себя за недогадливость. Он подал Амалии руку и повел ее прочь.

Глава 5

Три разрозненные заметки из «Сьекль Франсэ» (в переводе с французского его благородия господина коллежского регистратора Александра Зимородкова).

1) Заметка от 20 августа 1878 года.

Самоубийство маркизы

«В высшей степени прискорбное происшествие имело место в замке Сентонж всего два дня тому назад. Маркиза Элен де Сентонж, молодая, красивая жена владельца замка, покончила жизнь самоубийством, выстрелив себе в голову перед вечерним ужином. Сам факт самоубийства сомнению не подлежит, ибо это ужасное событие случилось на глазах у пяти человек, которые до сих пор не могут опомниться от увиденного. Поговаривают, что маркиза решилась на отчаянный шаг, устав от ветрености своего супруга, маркиза Луи де Сентонжа, чьи галантные похождения давно сделались в округе притчей во языцех. Следствие, начатое господином Лапулем, пока не нашло других причин для столь отчаянного поступка. Впрочем, само следствие является чистой формальностью, ибо версия о самоубийстве благодаря уважаемым людям, которые оказались невольными очевидцами драматической гибели маркизы, не допускает каких-либо иных истолкований».

2) Заметка от 27 августа 1878 года.

Загадочное самоубийство

От нашего специального корреспондента в департаменте Верхняя Луара г-на Басэспри: «Читатели «Сьекль Франсэ», несомненно, помнят, что на прошлой неделе мы сообщали о трагической гибели юной и прекрасной маркизы де Сентонж, которая застрелилась в мозаиковой гостиной замка своего супруга в присутствии значительного числа человек. Со стороны – подчеркиваем, со стороны – это дело представляется совершенно ясным. Все без исключения свидетели видели, как госпожа маркиза быстро вошла в гостиную, неся в руке револьвер. Все слышали ее предсмертные слова, обращенные к супругу, после чего маркиза приставила к виску оружие и нажала на спуск. Таким образом, факт самоубийства кажется неопровержимо установленным – и, однако, полицейский комиссар г-н Лапуль, известный среди коллег своей энергичностью, до сих пор не прекратил следствие. Более того, он совершенно убежден, что в данном случае речь может идти не о самоубийстве, а о хладнокровном, предумышленном убийстве. Почему?

Начнем с того, что допрос слуг, проведенный с надлежащей тщательностью, выявил, что это было далеко не первое самоубийство маркизы, если позволительно так выразиться. Муж очаровательной Элен, маркиз Луи де Сентонж, отнюдь не хранил ей верности, и это приводило бедняжку в совершенное отчаяние, тем более что он никогда не скрывал от нее своих похождений. Сначала она убеждала, увещевала, уговаривала его, потом в ход пошли слезы и, наконец, угрозы самоубийства. Увидев, что муж не принимает ее слова всерьез, Элен решилась на отчаянный шаг. Приблизительно четыре месяца тому назад, в апреле месяце, она вбежала в гостиную с револьвером, приставила его к своей голове и стала угрожать, что немедленно застрелится, если муж не отошлет прочь свою троюродную сестру Луизу, которая как раз тогда находилась у четы Сентонж в гостях. Хотя нежные отношения между троюродной сестрой (которая как раз сейчас добивается развода со своим мужем) и маркизом ни для кого не составляли тайны, все присутствующие были немного смущены драматической реакцией Элен, которую с трудом удалось убедить расстаться со смертоносным оружием. Как выяснилось, она позаимствовала его у семейного врача, доктора Огюста Террайе, который после этого случая спрятал револьвер в запирающийся ящик стола и вдобавок далеко убрал патроны, чтобы никто не смог ими воспользоваться. Несмотря на это, месяц спустя маркиза повторила попытку публичного самоубийства, когда Луизу сменила в замке подруга детства маркиза, очаровательная герцогиня де С. Доктор Террайе отнял револьвер у несчастной женщины, после чего с ней произошел истерический припадок, и врач дал ей успокаивающих капель. Герцогиня де С., однако, от греха подальше предпочла уехать на следующий день, хотя маркиз всячески пытался убедить ее, что его жена немного сумасшедшая и с ней такое иногда случается. Сведения об этом разговоре мы получили от одной из горничных замка, которая добавила, что маркиз обращался со своей женой просто бесчеловечно и что все слуги в замке сочувствовали ей.

Теперь перейдем к тому, что произошло непосредственно 18 августа. С утра ничто не предвещало грозы. Элен де Сентонж уехала к своей больной тетке, м-ль Алис де Монфор, которую она часто навещала в последнее время. Воспользовавшись отсутствием жены, маркиз де Сентонж пригласил в замок м-ль Клер Демарэ, молодую актрису, подающую определенные надежды, причем не только на сцене. В обед за столом оказались только четыре человека – маркиз Луи де Сентонж, актриса, доктор Террайе и Матильда, сводная сестра Луи, которая живет в замке согласно завещанию их отца. Мать маркиза, уважаемая Жанна де Сентонж, не пожелала присутствовать на обеде, на который сын привел очередную любовницу, и удалилась к себе в комнату. Тем не менее, по словам очевидцев, обед прошел в непринужденной атмосфере благодаря м-ль Демарэ, которая непрестанно шутила и смеялась. После обеда доктор удалился к себе, а маркиз с актрисой отправились на прогулку верхом. Когда они вернулись, Матильда предупредила брата, что Элен только что приехала и наверняка устроит скандал, увидев в замке его любовницу. В ответ маркиз только махнул рукой и сказал буквально следующее: «Что, неужели она опять покончит с собой? Поскорее бы она это сделала, а то жить невозможно, честное слово». Дворецкий Фонтане и две горничные, Мари и Аньес, также подтверждают, что слышали эти слова.

Около шести часов вечера, перед ужином, в мозаиковой гостиной замка собрались пять человек. Это были: маркиз, м-ль Демарэ, Матильда, доктор Террайе и величественная госпожа Жанна де Сентонж, упорно игнорировавшая все попытки актрисы заговорить с ней. Согласно показаниям свидетелей, далее произошло следующее. М-ль Демарэ, на которую обстановка действовала угнетающе, повернулась к маркизу и шепотом спросила у него, не будет ли ей лучше уехать, так как у нее ужасно разболелась голова и вообще ей завтра надо быть в Париже и разучивать роль. Но маркиз не успел ответить, потому что в следующее мгновение в комнату вбежала бледная как смерть маркиза де Сентонж. В руке она держала тот самый револьвер.

Клер Демарэ приглушенно взвизгнула и подалась назад. Маркиз же, по воспоминаниям свидетелей, даже бровью не повел.

– Ну-с, Элен, – спросил он с иронией, – что вы нам покажете на сей раз, а?

– Ты видишь это, господи? – вне себя вскричала маркиза. – Ты знаешь, к кому я обращаюсь! Бог свидетель, я никого не любила так, как вас! За что же вы предали меня? За что?

Жанна де Сентонж шевельнулась. Она, как и все прочие, считала, что у ее невестки обычный истерический припадок, и не видела в происходящем особой опасности.

– Элен, дорогая, – начала она, – право же…

Но маркиза не слушала ее.

– После того, что вы со мной сделали, – крикнула она, – мне хочется только умереть!

Она поднесла револьвер к виску, и в следующее мгновение грянул выстрел.

Клер пронзительно закричала. Жанна де Сентонж застыла на месте, не веря своим глазам. Лицо маркиза сделалось серым, его сестра от ужаса потеряла сознание, а доктор едва успел протянуть руки, чтобы подхватить тело маркизы. Но она была уже мертва. Из разных комнат замка в гостиную бежали слуги, испуганные звуком выстрела. Узнав, что произошло, женщины стали плакать, а мужчины роптать, с неприязнью поглядывая на маркиза, так что он предпочел скрыться в своих покоях. Его мать, которая единственная из присутствующих сохранила присутствие духа, велела вызвать священника и полицию. Приблизительно через полчаса господин Лапуль уже прибыл в замок и приступил к расследованию.

Он добросовестно исполнил свой долг, опросил слуг и очевидцев, собрал вещественные доказательства и составил подробный отчет о происшедшем. На первый взгляд все представлялось донельзя ясным: несчастная женщина, которой пренебрегал муж, под влиянием минутного порыва отчаяния покончила с собой. Но тут начались одна за другой выясняться разные несообразности, которые заставили г-на Лапуля тщательнее взвесить факты и пересмотреть свою версию.

Во-первых, доктор Огюст Террайе показал, что и в первый, и во второй раз, когда маркиза покушалась на самоубийство, револьвер был разряжен, и в дальнейшем он хранил оружие незаряженным, что, учитывая обстоятельства, было более чем логично. После первого покушения на самоубийство доктор стал прятать оружие в ящике секретера, закрывающемся на ключ, но, к несчастью, замки в нем такого свойства, что их сравнительно легко открыть, как в том убедился г-н Лапуль.

Во-вторых, дворецкий Гастон Фонтане, а также и маркиз, муж покойной, показали, что она совсем не умела пользоваться оружием, то есть не могла ни зарядить, ни разрядить его, и от этого даже не ездила на охоты, которые время от времени устраивал маркиз.

В-третьих, на прямой вопрос к доктору о том, не мог ли он сам зарядить револьвер, господин Огюст Террайе ответил отрицательно и в доказательство предъявил непочатую коробку патронов, которую он прятал в платяном шкафу, среди старых вещей. Когда г-н Лапуль открыл коробку, все патроны оказались на месте.

В-четвертых, следствие установило, что в револьвере была только одна пуля – в том гнезде барабана, которое должно было сработать при нажатии на спусковой крючок.

В-пятых, было установлено также, что во второй раз, покушаясь на самоубийство, маркиза поднесла револьвер к виску и нажала на спуск, после чего последовал сухой щелчок.

И, наконец, в-шестых, доктор в ответ на вопрос, верил ли он когда-нибудь, что маркиза всерьез помышляет о самоубийстве, ответил отрицательно. По его словам, маркиза просто была несчастна и не знала, как повлиять на своего беспутного супруга. То же самое сказали господину Лапулю Матильда и Жанна де Сентонж.

Выводы, возникшие у господина Лапуля, когда он узнал эти факты, очевидны. Существовал некто, заинтересованный в том, чтобы маркиза Элен де Сентонж перестала существовать. Зная о ее двух публичных покушениях на самоубийство, он изобрел план, поражающий своей адской простотой. Этот человек умел обращаться с оружием. Он тайком зашел в комнату доктора, когда того не было на месте, отпер секретер, в который было легко проникнуть, и зарядил револьвер одной пулей. Если ему повезет, решил он, маркиза снова попытается покончить с собой, возьмет то же самое оружие и, не исключено, надавит на спуск, как в прошлый раз. Если все произойдет именно так, налицо будет самоубийство, к которому не придерешься, ибо все произойдет при свидетелях, которые покажут, что маркиза сама убила себя.

Месье Лапуль изложил эти доводы в докладе комиссару округа, который согласился с ними. Таким образом, речь идет уже не о самоубийстве, а об умышленном, тщательно подготовленном убийстве. Но, какими бы неуязвимыми ни казались иные планы, в каждом из них непременно сыщется какой-нибудь изъян. В результате обыска было установлено, что в коробке револьверных патронов, которые принадлежали маркизу де Сентонжу, не хватает одного. У него был такой же револьвер, как и у доктора, хотя маркиз практически им не пользовался. Узнав, что одного патрона нет на месте, заявил, что маркиз, должно быть, недавно пробовал револьвер – действует ли он. К несчастью, ни один из многочисленных слуг маркиза не помнит ничего подобного, а ведь выстрел из револьвера нелегко пропустить мимо ушей. Тогда маркиз вспомнил, что он пробовал оружие на болоте, далеко от замка. Однако он не сумел дать господину Лапулю вразумительный ответ на то, зачем ему понадобилось забираться в болото для того, чтобы испытывать револьвер, который он даже не использует. Кроме того, при осмотре оружия маркиза выяснилось, что из него не стреляли по меньшей мере несколько лет, потому что некоторые части механизма покрылись пылью и ржавчиной. Следовательно, маркиз просто-напросто солгал. Но с какой целью?

Ответ на этот вопрос вы узнаете в следующем номере «Сьекль Франсэ». Мы следим за этим делом и сделаем все от нас зависящее, чтобы настоящий убийца маркизы де Сентонж понес должное наказание. Ибо правосудие должно свершиться, каким бы ни было общественное положение убийцы и как бы высоко он ни стоял. Оставайтесь с нами, дорогие читатели!»

3) Заметка от 3 сентября 1878 года.

«Дело о загадочном самоубийстве маркизы де Сентонж получило свое продолжение. 30 августа Матильда, восемнадцатилетняя родственница маркиза, которая с детства живет в замке Сентонж, отправилась на прогулку верхом. Домашним она сказала, что вернется к обеду, однако ни к обеду, ни к ужину так и не появилась. Адвокат Сен-Виктор, который в это время гостил в замке у маркиза, с которым они знакомы еще со школьных лет, настоял на том, чтобы отправиться на поиски. Тело несчастной девушки было найдено лишь на следующее утро. Осмотр трупа показал, что она была задушена. Дело передали комиссару Лапулю, который занимается также «самоубийством» маркизы. Сам г-н Лапуль уверен, что оба убийства связаны между собой. В беседе с нашим корреспондентом он заявил: на первом допросе ему показалось, что Матильда вела себя странно, уклонялась от ответов на вопросы и явно что-то скрывала. Очевидно, ей был известен настоящий убийца, но это был слишком близкий ей человек, чтобы она могла выдать его властям. Увы, теперь бедная девушка уже ничего не скажет – убийца маркизы де Сентонж заставил ее замолчать навсегда».

Несколько коротких заметокиз «Ревю паризьен»

10 октября 1878 года.

«Рассмотрев дело о самоубийстве маркизы де Сентонж, судья постановил, что в нем нет состава преступления, и закрыл его. Таким образом, новоиспеченный вдовец Луи де Сентонж может пока вздохнуть свободно».

6 ноября 1878 года

«Новая звезда сцены, м-ль Клер Демарэ, получившая широкую известность после «драмы Сентонж» (последняя, заметим, не имела никакого отношения к сцене), дебютировала в пьесе «Гроза в замке» драматурга Эдмона Вьёфиса-младшего».

10 декабря 1878 года

«Родственники маркизы де Сентонж подали на апелляцию, требуя признать так называемое самоубийство – умышленным убийством. Известный адвокат Сен-Виктор уверяет, что у них нет ни единого шанса».

22 февраля 1879 года

«Загадочное самоубийство маркизы де Сентонж и убийство родственницы ее мужа так и не были раскрыты и, похоже, не будут раскрыты никогда».

Глава 6

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – спросил у Амалии Александр Зимородков, когда она вернула ему его записки. Молодые люди сидели в беседке, и весенний ветер ворошил непокорные жесткие волосы чиновника.

– Любопытное дело, – уронила Амалия.

– Вот и я так считаю, – горячо поддержал ее следователь. – На первый взгляд все подозрения падают на мужа, и только потом замечаешь, что все далеко не так просто.

– Полностью с вами согласна, – кивнула Амалия. – Кстати, из статей я так и не поняла, сколько лет было доктору.

Зимородков удивленно вскинул брови.

– Доктору? Доктор Террайе… Погодите, ему тридцать два года. Это я в другом уже месте нашел. А при чем тут доктор?

– Возможно, ни при чем, – покладисто согласилась Амалия. – Просто все это очень… очень странно. Поразительно смахивает на театральную драму, вы не находите? Ветреный муж, красивая страдающая жена, любовница-актриса, величавая мать мужа, его же восемнадцатилетняя сводная сестра, которая никому не интересна…

– Откуда вы это взяли? – поразился Зимородков.

– Слова, слова, слова… В одной из статей она называется сводной сестрой, а в двух других – просто родственницей. Если бы она была хоть сколько-нибудь заметной личностью, журналист не забыл бы, кем она приходится маркизу. Легче всего забыть того, кого… кого легко забыть. – Амалия высказывала свои соображения, а про себя подумала: «Боже, что за вздор я несу. Просто нелепо, неприлично даже, но… но у молодого человека такие умные глаза… Интересно, кто его родители?»

– Наверное, эту Матильду оставили в замке просто из милости, – предположил Зимородков. – Мне это тоже пришло в голову, кстати. Итак, у нас есть драма с пятью действующими лицами…

– Шестью, – поправила его Амалия. – Вы забыли о докторе.

– В самом деле… И каково же ваше мнение обо всем происшедшем?

Амалия пожала плечами.

– Мой отец, когда обучал меня математике, говорил: «Запомни, Леля, сколько бы ни было в задаче верст, игрушек, яблок, звезд небесных – все это лишь числа и ничего, кроме чисел. Одни числа всегда раскрываются через другие». Так что, если говорить о числах в нашей драме… Двое мужчин, четыре женщины. Две жертвы, четверо оставшихся в живых. Два покушения на самоубийство, одно показное самоубийство, превратившееся в настоящее, и одно убийство.

– Все так, – нетерпеливо перебил ее Александр. – Но кто же все-таки убил, по-вашему? Ведь превратить самоубийство маркизы в убийство мог только тот, кто постоянно присутствовал в доме и видел, как она во второй раз, покушаясь на себя, приставила револьвер к виску и нажала на спуск. Ведь именно тогда в голове убийцы зародился его бесчеловечный план.

– Предубеждение – ужасная вещь, – вместо ответа заметила Амалия. – Эти заметки так им и дышат.

– Но, если исходить из вечного принципа qui prodest…

– Кому выгодно, да. Но есть мотивы, – оживилась Амалия, – которые лежат на поверхности, а есть скрытые мотивы, о которых мы можем ничего не знать. Если исходить из явных мотивов, то подозреваемым номер один окажется, конечно, ветреный муж. Ему надоели истерики жены, он жалел, что вообще на ней женился, и так далее. Маркиз умеет обращаться с оружием, он вполне мог подложить пулю в револьвер доктора и спровоцировать жену, нарочно пригласив в замок любовницу. Против него говорит также и то, что он немедленно вызвал своего приятеля-адвоката, как только почувствовал, что Лапуль не так глуп, как ему хотелось бы, и не верит в версию о самоубийстве. Беда в том, что у Луи де Сентонжа не было никаких причин убивать жену.

– Почему? – изумился Зимородков.

– Да потому, что жизнь – не драма, – сердито ответила Амалия, разглаживая складку на юбке. – Сколько семей живет недружно, и в подавляющем большинстве случаев ничего особенного не происходит. Давайте посмотрим правде в глаза: эти заметки пытаются сделать из Луи де Сентонжа чудовище, которым он не является. Да, он бессердечен, да, он пренебрегает женой, не скрывает, что любит других женщин, и так далее. Наверняка он одет с иголочки, следит за собой, в разговоре мил, любезен, всегда оживлен. Скажите по совести, разве вы мало встречали таких людей, как он? Это эгоисты, очаровательные никчемные эгоисты, только и всего, и они никого никогда не убивают, потому что превыше всего ставят удовольствие, а не страдание. Да и потом, если бы маркиз все-таки решил убить свою жену, он бы не стал оставлять против себя столь явную улику, как отсутствующая в его коробке пуля. Он бы позаботился зарядить револьвер пулей доктора и заодно бы попытался свалить вину на него. Проще простого было бы додуматься до этого.

– Значит, вы считаете, что убийца – не маркиз, – подытожил Зимородков. – Кто же тогда? Его мать, решившая избавить сына от обременительной невестки? Его любовница, которой самой не терпелось стать маркизой де Сентонж?

Амалия поморщилась.

– Нет. Вы опять смотрите на это дело с точки зрения драмы, а не жизни. Мать, убивающая невестку, которой ее сын изменяет направо и налево, – какое-то странное проявление материнской любви. А Клер Демарэ была в замке гостьей, откуда же ей знать, где хранится револьвер доктора и какие именно патроны к нему подходят? Нет, убийство совершил человек, давно живущий в замке и знающий все обо всех.

– Иными словами, доктор Огюст Террайе, на которого вы с самого начала обратили внимание, – закончил Зимородков. – Поэтому он и взял пулю из запасов маркиза, чтобы обратить подозрение на него. Помните, вы ведь сами только что говорили о том, что убийца наверняка попытался бы запутать следы.

– А зачем доктору было убивать маркизу? – удивилась Амалия.

Следователь улыбнулся открытой, мальчишеской улыбкой, отчего его лицо смягчилось, и даже взгляд черных глаз уже не казался таким пронизывающим.

– Видите ли, я ведь тоже не смотрю на это дело, как на театральную драму. Что мы имеем, в конце концов? Неверного мужа и несчастную жену, из-за которых все и началось. Когда Элен де Сентонж узнала, что муж ее обманывает, она была глубоко оскорблена. Она плакала, умоляла, угрожала, но все ее действия ни к чему не приводили. Что обычно происходит потом? Жена понимает, что мужа ей уже не переделать. И она решает: раз он неверен ей, то и отлично, она сама не будет хранить ему верность. Вспомните: во всех статьях говорилось, что она была молода и красива. А в замке живет доктор, которому всего тридцать два года и который, вероятно, как и большинство окружающих, жалеет ее.

Амалия прищурилась.

– Двое мужчин и четыре женщины? Вы тоже об этом подумали?

– С самого начала. А как вы догадались, что тут замешан доктор?

– Меня удивило, что он не расстался с револьвером после того, как Элен де Сентонж два раза покушалась на самоубийство, – хмуро сказала Амалия. – Это было бы как раз логичнее всего, и зря репортер утверждает, что логично было прятать револьвер, а не избавиться от него раз и навсегда. Доктора обычно довольно сообразительные люди. Почему же доктор Террайе не стал выбрасывать револьвер? Вероятно, он был уверен, что Элен уже не пожелает им воспользоваться. Почему? Да по той самой причине, которую вы назвали. Да тут еще подозрительно частые визиты к больной тетке в последние месяцы жизни маркизы… Обычно такими визитами прикрывают тайные связи, и я думаю, что маркиза не была исключением.

– Мне очень помогли ее предсмертные слова, – признался Зимородков. – Ведь все решили, что она обращалась к своему мужу, а на самом деле она говорила с совершенно другим человеком и ему – при всех – признавалась в любви.

– А еще она сказала, – тихо напомнила Амалия, – что он предал ее.

– Матильда, – важно сказал Зимородков. – Маркиза узнала, что у доктора связь с Матильдой, и это ее убило. Все опять началось сызнова: сначала неверный муж, потом неверный любовник…

– Значит, вы полагаете, убийца – доктор? – внезапно спросила Амалия. – Но почему он сделал это?

Зимородков всей пятерней взъерошил волосы.

– Я уверен, она угрожала рассказать об их отношениях мужу.

– Который и сам далеко не безгрешен, – со смешком напомнила Амалия.

– Это ничего не значит, – живо возразил Зимородков. – Некоторые люди считают, что они вправе многое себе позволять, но им вовсе не нравится, когда их примеру следуют окружающие. Ведь одно дело – когда тебя терпят, и совсем другое – терпеть самому.

Амалия задумчиво чертила по земле носком ботинка.

– Ну, допустим, маркиз был как раз из таких людей и не потерпел бы покушения на свою собственность. И доктор что, всерьез испугался его? Настолько, что поспешил отделаться от своей любовницы, да еще так хладнокровно обдумал все детали? Зачем ему подобные сложности? Он же врач и при необходимости всегда, если уж на то пошло, смог бы измыслить для маркизы лекарство, которое… э-э… не оказало бы лечебного действия, а как раз наоборот. Вы понимаете меня?

Следователь бросил на Амалию сердитый взгляд.

– Я чувствую, вам не нравится моя версия, – пробурчал он. – Что мы знаем об Огюсте Террайе? Может, он и доктором-то был никудышным, а для того, чтобы отравить человека, все-таки требуются некоторые знания. С револьвером куда проще.

– Может быть, – нехотя согласилась Амалия. – Но вот второе убийство…

– Убийство Матильды, да. Вероятно, она поняла, что гибель Элен – дело рук доктора, и неосторожно дала ему понять это.

– Тогда почему она ничего не сказала на допросе комиссару Лапулю? – в упор спросила Амалия. – Тот решил, что она покрывала брата, который из милости оставил ее жить в замке. А доктор? К чему ей было покрывать доктора? Ведь в доме он находился на положении, пожалуй, лишь чуть выше старшего дворецкого.

– Вы забываете о том, что у нее, очевидно, был роман с доктором, – напомнил Зимородков. – Вот вам и причина.

Амалия задумчиво посмотрела на него.

– Я знаю, что во всех житейских ситуациях человек прежде всего склонен защищать себя самого, – медленно проговорила она. – Так уж устроен мир.

– Но… – начал ошеломленный Александр.

– Не думаю, что комиссар Лапуль настолько глуп, что не смог добиться от Матильды нужных сведений, хоть и чувствовал, что она чего-то недоговаривает, – веско уронила Амалия. – Ведь не зря же со времен господина Видока французские полицейские считаются лучшими в Европе. Если бы дело было в докторе Террайе, даже в ее брате, будьте уверены, Лапуль бы нашел слабое место девушки и выведал бы у нее то, что она так стремилась скрыть.

– Но если она боялась за себя… – подхватил Зимородков. Неожиданно он запнулся, насупился и побагровел.

– Вы об этом не подумали, – мягко заметила Амалия.

Зимородков глубоко вздохнул.

– Будь я неладен, нет! – проворчал он. – Двое мужчин, четыре женщины, да?

– Да. И одна из них – бедная родственница. Более того – незаконнорожденная сестра одного из этих мужчин. И ей всего восемнадцать лет.

– Да, – тихо сказал Зимородков, – она вполне могла влюбиться в доктора Террайе. Или решить, что влюбилась в него.

– Но у доктора уже есть Элен, – напомнила Амалия. – Неуравновешенная, взбалмошная и не слишком счастливая. Он ее жалел и даже, может быть, любил. А она была рада, что хоть кто-то дорожит ею, не отталкивает так, как это делал муж. Сначала все было хорошо, но мужчины плохо переносят неуравновешенных женщин. В какой-то момент доктор, я думаю, поссорился с ней. Она вызвала его на свидание и поехала якобы к тетке. Доктор же никуда не поехал. А тут братец Луи привез в замок свою очередную любовницу, и в голове Матильды мгновенно созрел план, как избавиться от соперницы раз и навсегда. Вот поэтому она и нервничала на допросе у Лапуля – боялась, что ее разоблачат, а не потому, что знала о ком-то, кого не хотела выдавать.

– А доктор понял, кто подстроил самоубийство маркизы, – задумчиво сказал Зимородков, – поэтому и задушил Матильду. Да, теперь все сходится. А пулю она взяла у брата, чтобы на доктора не упала тень подозрения.

– Только в одном она ошиблась, – заметила Амалия. – Огюст Террайе никогда не любил ее. Ему нужна была Элен, со всеми ее недостатками и достоинствами. Никто не станет убивать того, к кому он равнодушен.

– Это… это здорово, – пробормотал Александр. – Просто здорово, как вы все по полочкам разложили!

– Ну, не так уж и здорово, – рассмеялась Амалия. – Просто я очень люблю Габорио.[23]

– Лекок? – оживился Зимородков. – Это и мой любимый герой тоже.

– Мне нравится, как он мыслит, – подхватила Амалия. – Не так уж часто встретишь героев, которые умеют мыслить.

– Да, и потом…

Но Амалия так и не узнала, что же будет потом, ибо из зелени вынырнула нафиксатуренная голова Емели Верещагина, а вслед за нею показался и он сам.

– Черт возьми! – завопил журналист, завидев их. – Они-таки здесь, негодники! Mademoiselle Amélie, ваша тетушка в гневе и расстройстве! Она нигде не может вас отыскать. В голову ей приходят самые мрачные подозрения!

– Я вас покидаю, – сказала Амалия с улыбкой и, пожав руку зардевшемуся Зимородкову, удалилась с Верещагиным. По ее виду никто не мог бы сказать, что за минуту до того она говорила со своим собеседником о преступлениях, а не о любви. Бедному Александру показалось, что он видел очаровательный, но совершенно фантастический сон.

Он встряхнул головой и попытался собраться с мыслями. Жюли Ланина. Вот ради кого он был здесь. Бедная Жюли, такая веселая, такая непосредственная, такая… такая живая. Доктор сказал, что она умерла от внезапной остановки сердца. Вскрытие, разумеется, Ланины делать не позволят. Остановка сердца, как и в пяти других случаях. Один в Париже, один в Вене, два в Петербурге, еще один – в Киеве. Все пострадавшие – молодые девушки, здоровые, красивые, богатые, принадлежащие к лучшему обществу. Никакого следствия, никаких следов насильственной смерти. Никаких видимых мотивов. Жюли обнаружили только утром – она мертвая лежала в своей постели. Накануне весь день девушка провела дома, ни с кем не встречалась. Прислуга не заметила ничего необычного – правда, в это время все были заняты приготовлениями к балу, может, что и упустили. Впрочем, у Александра все равно нет полномочий, чтобы вести это дело. Да полно, и есть ли оно, дело-то?

Какая она умница, Амалия! По нескольким вырезкам в один миг обо всем догадалась, а он-то сам грешил на доктора. Вот уж подлинно неуч, бастард поповский!

Нет, это уж он зря… ни к чему себя бередить…

Александр задел рукой свою папку, лежавшую рядом на скамье, и она упала. Хорошо, хоть вырезки снова не рассыпались, второй раз за день. А вообще, надо будет все их выбросить вместе с папкой да честно кражами заниматься! Не выйдет из него настоящего сыщика, ну и ладно. Не всем же быть семи пядей во лбу…

Зимородков наклонился и замер. На земле под скамьей лежал какой-то желтый бант. Александр взял его двумя пальцами и расправил. Тонкая ткань, похожа на батист-викторию. Или на шелк? И не бант это вовсе, а маленькая желтая розочка. Похоже, какое-то украшение. Наверное, кто-то обронил ее.

Александр хотел положить искусственную розочку на скамью и удалиться, но что-то словно толкнуло его, и он остановился. Желтые розы… желтые розы… Где же он слышал о них? И кажется, именно сегодня…

Да, верно! Две горничные с заплаканными глазами, которые шептались в коридоре.

– Ах, какая жалость!

– А мадам Эстель такое платье мадемуазель Жюли для бала сделала! Голубое с желтым, и вокруг на подоле желтые розочки. До чего прелестно – уму непостижимо!

– Да, а теперь по всему выходит, что в этом платье барышню будут хоронить. Вот ведь как оно в жизни бывает!

Александр не очень разбирался в великосветских обычаях, но даже он знал, что платье для большого бала примеряют один раз и до самого бала никуда в нем не показываются – чтобы никто не мог скопировать фасон. Однако получалось, что Жюли Ланина выходила именно в этом платье в беседку. Зачем? В беседке ее кто-то ждал? Тот, кто…

Но думать дальше Александру не хотелось. Он лишь взял искусственную розочку и бережно спрятал ее в карман.

Глава 7

Лариса Сергеевна Вострякова была женщиной слова. Если она обещала устроить судьбу своей двоюродной племянницы, можно было не сомневаться, что той не удастся избегнуть своего счастья. Ради этого Ларисе Сергеевне, которая последнее время вращалась исключительно в купеческой среде, пришлось подключить все свои старые связи. Один бог ведает, какие интриги предшествовали получению приглашения на бал к Ланиным, который завершился столь плачевным образом, даже не начавшись. Однако Ларису Сергеевну уже было не остановить: едва вернувшись домой, она тотчас же затребовала к себе Максима Максимыча.

Это был маленький старичок с плешивым черепом, сморщенной, как грецкий орех, кожей и подобострастной улыбкой. Фамилия его была начисто утеряна, ибо все знакомые величали его лишь Максимом Максимычем, и никак иначе. Определить род его занятий представляется довольно трудным. Он знал все обо всех, но не являлся сплетником; был вхож в любые дома, но никогда не привлекал в них внимания; мог достать все что угодно, от пиявок до приглашения на крестины великого князя, но только если его очень об этом просили и если просьба подкреплялась значительным денежным вспомоществованием. В общем, Максим Максимыч был престранный субъект; он использовал одних людей, чтобы угодить другим, но сам не любил никого, кроме своего терьера, с которым гулял каждый день по три раза в любую погоду. Услышав о том, что его ждут у Востряковой, старик тотчас же явился. Он устроился напротив Ларисы Сергеевны – худой, узкоплечий, в черном костюме и добротном жилете, из кармана которого выглядывала цепочка от часов, и, щуря свои маленькие глазки под кустистыми бровями, с любопытством осмотрелся. Важно постукивал маятник в настенных часах, в углу под образом теплился крохотный огонек. Максим Максимыч сощурился еще слаще и вздохнул.

– Вы, наверное, не знаете, зачем я вас позвала, – начала Лариса Сергеевна, сжав руки.

Максим Максимыч повел узкой шеей и слегка ослабил воротничок.

– Я слышал, что произошло у Ланиных, – просто сказал он, – и готов вернуть вам деньги. Вы ведь рассчитывали на праздник, а взамен…

– Но ведь вы в этом не виноваты, – возразила Лариса Сергеевна.

Максим Максимыч потупился, как будто в случившемся все-таки была доля и его соучастия. Затем залез в карман и достал два пригласительных билета с красивыми гербами и золотым тиснением.

– Я подумал, – пояснил старичок, – что это, гм, поможет вам развеять неприятное впечатление.

Лариса Сергеевна пододвинула к себе билеты, взглянула на обозначенные в них имена хозяев и заулыбалась.

– Максим Максимыч, да вы просто наш благодетель! Насколько я знаю, у Озеровых обычно собирается вся московская знать.

Старичок даже порозовел от смущения.

– О, я так рад сделать вам приятное, госпожа Вострякова… Вы всегда цените людей по заслугам, не то что некоторые!

Как по волшебству, после упоминания о заслугах на столе оказалось несколько золотых монет. Максим Максимыч покосился на них и, смущенно кашлянув, сгреб золотые кружки в карман.

– А теперь, – подавшись вперед всем телом, сказала Лариса Сергеевна, – я бы хотела с вами посоветоваться.

Максим Максимыч настороженно поглядел на нее и зачем-то пригладил остатки волос, больше напоминавшие цыплячий пух.

– Слушаю вас, – молвил он, дернув жилистой шеей.

– Скажите, какого вы мнения о моей племяннице? Только откровенно.

– Об Амалии Константиновне?

– Ну да, ну да. О ней.

– Ну, что ж, – нерешительно промолвил старичок. – Молодая интересная барышня… – Он остерегался употреблять слово «красивая», говоря с одной женщиной о другой. – Очень хорошо воспитанная. Конечно, я видел ее всего лишь раз, но…

– Меня не это интересует, – нетерпеливо перебила его Вострякова. – Как по-вашему, есть ли у нее шансы сделать хорошую партию? Я имею в виду, в своем кругу.

Максим Максимыч вскинул одну бровь и стал задумчиво водить вдоль нее пальцем. Вопрос был не из легких. Старый плут мог назвать по меньшей мере два десятка ничем не обделенных барышень, которые так и остались старыми девами, и в то же время он мог припомнить не меньше дюжины других, которые блестяще вышли замуж, не имея ни особой внешности, ни даже особого приданого. Удача – вот как это называется; однако беседовать об удаче в этой тяжеловесно обставленной купеческой гостиной было бы по меньшей мере нелепо. Здесь платили деньги и хотели быть уверенными, что те не пропадут зря.

– Признаться, мне было бы куда проще приискать ей жениха среди купцов, – продолжала Лариса Сергеевна, – но маменька и слышать об этом не хочет. Она считает, что подобные мезальянсы не для них.

И Вострякова кисло улыбнулась. Сама она, хоть и родилась в дворянской семье, была в свое время вынуждена пойти как раз на такой мезальянс – просто потому, что не нашлось подходящего жениха в своем кругу.

– Вы, право же, мне льстите, – сказал Максим Максимыч, слабо улыбнувшись. – В таких делах, как это, все ведь зависит не только от… но и… Бывают разные обстоятельства, разные люди, наконец. Сама-то барышня славная, и она уже наверняка понимает, что к чему.

Слово «барышня» он произносил так, словно оно было производным от слова «барыш».

– Это верно, – согласилась Лариса Сергеевна. – Только вот с приданым у нее… не очень, прямо скажем.

Максим Максимыч задумчиво поглядел на хозяйку.

– Это плохо, – со вздохом изрек он.

– Вдобавок в семье было двое чахоточных, и еще неизвестно, чем это обернется для девушки, – безжалостно продолжала Лариса Сергеевна.

Старичок кивнул. Люди девятнадцатого века имели все основания бояться туберкулеза – в то время данный диагноз был равнозначен смертельному приговору.

– Но сама барышня ведь здорова? – участливо осведомился Максим Максимыч.

– Да бледная она какая-то, что мне и не нравится, – пожаловалась Лариса Сергеевна.

– Ну, так, на свежем воздухе, я думаю, поправится, – заметил старичок. – Это все?

– Мать у нее – полька, – выложила Лариса Сергеевна самую последнюю страшную тайну. – Вот.

Максим Максимыч слегка нахмурился. Вообще-то, если быть точным, по женской линии мать нашей героини происходила из грозного немецкого рода фон Мейссенов, последняя представительница которого, неугомонная Амелия фон Мейссен, в одном из своих семи браков родила дочь, вышедшую впоследствии замуж за шляхтича Браницкого. Вот от этого союза и появились на свет Аделаида Станиславовна и ее брат. Но тогдашним русским дворянам не было особого дела до таких тонкостей, а к полякам – католикам, гордецам и вдобавок вечным смутьянам – они питали недоверие, которое было трудно объяснить и уж тем более побороть. Все это Максим Максимыч знал не хуже, чем его собеседница. Он задумался.

– У купца Храпова есть сын, – начала Лариса Сергеевна, видя, что он колеблется. – Может, проще познакомить их да поглядеть, что будет? А то на всякие там балы да платья расходы анафемские, а толк – неизвестно, будет ли.

Как видим, даже доброта купеческой вдовы имела свои пределы.

– А что она любит делать? – спросил внезапно Максим Максимыч.

– Кто, Амалия? – Вострякова фыркнула. – В том-то и дело, что ничего. Целыми днями сидит да книжки читает.

– Тогда, – решительно промолвил старичок, – ей лучше быть за дворянином. Купцы народ известный, они таких замашек терпеть не станут, да и рука у них тяжелая.

Вот так благодаря своей любви к книгам Амалия и оказалась в начале мая на балу у Озеровых. Накануне его Лариса Сергеевна, поняв свою ошибку с купеческой портнихой, отвела племянницу к французской модистке, которая сшила для Амалии прелестное розово-персиковое платье с множеством кружев. В этом платье, с зачесанными наверх волосами, украшенными кремовой розой, Амалия смотрелась на диво хорошенькой, и она даже привстала на цыпочки, чтобы как следует разглядеть себя в зеркале. Бал! Наконец-то она попадет на самый настоящий праздник – ведь она обожает музыку, и танцы, и веселье! Не выдержав, девушка сорвалась с места, схватила дядюшку Казимира за руки и закружилась с ним по комнате. Аделаида Станиславовна засмеялась и захлопала в ладоши.

– Ну что ты как маленькая, честное слово! – проворчала тетка. Однако она и сама казалась довольной.

– Тетушка, вы ангел! – воскликнула Амалия. Она почти забыла, что все это затеяно с единственной целью – повыгоднее сбыть ее с рук. Но платье было так воздушно, окружающие – так добры, и главное – впереди у нее целый вечер счастья! И еще много вечеров, и вся жизнь!

Но вот и особняк Озеровых, в котором назначен бал, и лакеи в париках почтительно отворяют двери, за которыми – холл и мраморная лестница, уставленная вдоль перил живыми цветами, которые одни наверняка стоили целое состояние. Амалия оглянулась на тетку и заметила, что представительная Лариса Сергеевна волнуется еще больше ее. Враз ощутив симпатию к этой женщине, Амалия тихонько пожала ей руку. Тетка удивленно взглянула на нее.

– Ничего, я так… – шепнула Амалия, краснея.

Они медленно поднялись по ступенькам вместе с другими приглашенными, которые с любопытством оглядывались на хорошенькое личико новенькой (как тогда говорили – «дебютантки»). Лакей звучным голосом бросил в залу их имена, и они вошли. Лариса Сергеевна усиленно обмахивалась веером, стараясь скрыть смущение, Амалия же в первое мгновение опустила глаза, но уже в следующее подняла их. Она заметила, что привлекла внимание и что многие взгляды устремлены на нее. Женщины, как всегда, искали в ней хоть какой-нибудь изъян, мужчины задавались вопросом, что за новая штучка появилась в свете. Амалию бросило в жар. Она посмотрела налево и увидела в креслах группу разряженных в шелк, тюль и бархат старух, которые негромко переговаривались между собой, нет-нет да поглядывая на нее. В некотором отдалении от старух жались в углу еще не приглашенные на танец девушки, обсуждая последние сплетни; и эти тоже смотрели на нее. В правом углу столпились кавалеры во фраках и мундирах, а напротив Амалии, на возвышении, оркестр раскручивал мелодию вальса, как бесконечную штуку капризного дорогого полотна. Бал открылся совсем недавно, и танцевало пока не так уж много пар. Отделившись от группы старух, к Ларисе Сергеевне уже семенила высланная подругами на разведку пожилая генеральша Берберова.

– Ах, Ларочка! – картинно всплеснув руками в кружевных митенках[24], вскричала генеральша. – Как же давно я тебя не видела! Это твоя дочь?

– Племянница. Амалия Тамарина, дочка Константина.

Девушка послушно присела в реверансе.

– Правда? – изумилась старушка, показав остренькие желтые зубы. – Какое милое дитя! А ты так и не замужем, дорогая? – слащаво обратилась она к Востряковой.

– Я уже была, – довольно сухо ответила та.

– Ах, да-да, я что-то такое припоминаю… – Старушка пытливо прищурилась на раскрасневшуюся Ларису Сергеевну. – Кажется, он был статским советником?

– Нет, – мило улыбнувшись, проворковала купеческая вдова. – Он был просто хороший человек.

– Дорогая! – с чувством промолвила Берберова, положив руку ей на локоть. – Как я тебе сочувствую!

Амалия сделала вид, что застегивает пуговку на перчатке. Все ее упоение, весь радужный настрой разом куда-то улетучились. Она была разочарована, обнаружив, что даже в самых прекрасных бальных платьях и под самую дивную музыку на свете люди остаются такими же пошлыми, эгоистичными и мелочными, как и в любом другом месте. Ей так хотелось верить в сказку, а та обернулась банальным фарсом. Бал только начался, а она уже с нетерпением ждала, чтобы он поскорее закончился.

– Посмотри, какая куколка! – важно сказал Григорий Гордеев своему приятелю Дмитрию Озерову в правом углу залы. Озеров был сыном хозяев бала. Он мечтал о славе литератора и писал стихи и прозу, но вот слава о нем вовсе не мечтала, ибо его литературные опыты успеха не имели. В остальном это был вежливый, интеллигентный, спокойный молодой человек, ни в чем не вызывавший нареканий.

– Ты о ком? – спросил он у Григория.

– Возле Берберовой, – многозначительно промолвил Григорий, заливаясь счастливым глуповатым смехом. – Видишь? Та, что потупила глазки.

Озеров пристально посмотрел в указанном направлении, увидел Амалию, поправил очки, но не удержался и взглянул на нее вновь.

– Кто это? – нарочито равнодушным тоном осведомился он. – Ты ее знаешь?

– Впервые вижу, – отвечал его собеседник.

К ним подошел Евгений Полонский. В свете все трое считались большими друзьями.

– Эжен, – спросил у него Григорий, – кто эта юная особа между генеральшей и толстой бабой у дверей?

Евгений обернулся и без всякого интереса поглядел в другой конец залы.

– Ее зовут Амалия, – объявил он.

– Ты ее знаешь? – удивился Дмитрий. – Познакомь меня с ней.

– Я ей не представлен, – поставил его на место Евгений. – Видел как-то мельком в Париже.

Григорий захохотал.

– В Париже! Это интересно! Что она делала в Париже, а?

Он высунул кончик языка и силился подмигнуть приятелям обоими глазами. Его широкое мясистое лицо лоснилось от пота.

– Как ты глуп, Гриша, – равнодушно заметил ему Евгений.

Гриша, ничуть не обидевшись, еще заливистее рассмеялся.

– Я приглашу ее на вальс, – решился Озеров и сделал шаг вперед.

– Берегись, Митенька, – сказал ему вслед граф Полонский. – По-моему, та вульгарная особа рядом с ней только и ищет, кому бы ее сосватать. Да и, насколько я помню, происхождение у нее – так себе.

Озеров не был снобом, но он заколебался и упустил момент. Амалия, по-прежнему чувствуя себя под перекрестным огнем взглядов, двинулась к толпе ожидавших приглашения девушек. Она не была трусихой, но колени у нее подгибались.

«Никогда не буду больше ездить на балы!» – решила она.

«Но чего же я боюсь? – в смятении подумала она уже в следующее мгновение. – Чего? Как все это глупо, в самом деле!»

– Похоже, у бедняжки неспокойно на душе, – притворно участливым тоном заметила длиннолицая девушка в желтом платье. К ней только что подошел офицер в красивом белом мундире, собираясь пригласить ее на танец.

Офицер обернулся, и Амалия мгновенно узнала его. Этого человека она видела в Ментоне – он жил в уединении на соседней вилле и лечил слабые легкие. Когда умер ее отец, сосед – его звали Орест Иванов – первым предложил свою помощь, хотя за все предыдущее время они перекинулись едва ли десятком фраз. И хотя память об Иванове была связана для Амалии с самыми горестными минутами ее жизни, она тем не менее обрадовалась, заметив среди многолюдной толпы хоть одно знакомое лицо, и дружески кивнула ему. О том, что произойдет непосредственно вслед за этим, она даже не могла помыслить: бросив девушку в желтом, офицер шагнул Амалии навстречу.

– Мадемуазель Тамарина, если не ошибаюсь? – весело спросил он, кланяясь ей. – Вы еще не танцуете? Позвольте пригласить вас!

Амалия порозовела и наклонила голову. В руке у нее был веер, и она оглянулась, ища, куда бы положить его, но тут Лариса Сергеевна подошла и взяла его. Случайно Амалия перехватила взгляд девушки в желтом, который был красноречивее любых слов. «Однако как легко нажить себе врага», – мелькнуло в голове у Амалии, но она не стала задерживаться на этой мысли. Офицер в белом взял ее за кончики пальцев и повел в круг.

– А я и не знал, что вы будете, – сказал он.

– Я и сама не знала, – искренне ответила Амалия.

Их подхватила волна музыки, закружила и увлекла за собой. Поначалу Амалия выступала робко – ее не покидало чувство, что все присутствующие смотрят именно на нее; но потом она забыла обо всем на свете, кроме танца и своего кавалера. Он прекрасно вальсировал, тонко чувствовал ритм и ни разу не допустил ошибки. То и дело Амалия ловила на себе исполненные жгучей зависти взгляды оставшихся без приглашения дам, и ей это было и забавно, и приятно. Вся ее былая неуверенность отступила куда-то, растворилась в дрожании сотен огней, наполнявших залу. Это был ее вечер и ее мир. Для нее – ликование музыки, для нее – яркий свет, для нее – восхитительное кремово-розовое платье, ничуть не сковывавшее движений, для нее – улыбки, смех и… этот молодой человек, чья рука в белой перчатке касалась ее руки. Они были самой красивой парой в зале, она – белокурая, тоненькая, с четко очерченными уголками губ и черными бровями, и ее кавалер – темноволосый, ослепительно юный, с серо-зелеными глазами и тонким профилем, достойным камеи. Особенно ей почему-то нравились в Оресте его длинные ресницы, от которых его взгляд словно становился глубже и загадочней. А еще ее пленяла его прелестная улыбка, от которой на щеках неожиданно появлялись ямочки, и тогда становилось ясно, что их обладателю не больше двадцати лет. Амалия видела Ореста всего четвертый или пятый раз в жизни, а ей уже казалось, что они знакомы давным-давно. Никогда еще ни с кем не было ей так легко, как с этим юношей в белом здесь, в просторной танцевальной зале московского особняка.

– А я и не знала, что вы офицер, – сказала она, кивая подбородком на его мундир.

Орест улыбнулся.

– О, это тайна!

Вальс вспыхнул фейерверком и угас. Амалия почувствовала, как ее кольнуло острое сожаление оттого, что все так быстро закончилось. Тем не менее она улыбнулась и грациозно поклонилась своему кавалеру, правой рукой отводя с виска непокорный локон. Иванов спросил, с кем она танцует мазурку.

– Еще не знаю, – ответила Амалия.

– Тогда оставьте ее за мной, хорошо?

Он блеснул глазами, улыбнулся и отошел. К Амалии уже спешила Лариса Сергеевна с ее веером. Оркестр заиграл кадриль.

– Дорогая! – воскликнула купеческая вдова. – Я понятия не имела, что ты знакома с князем! Право же, ты должна была мне его представить!

– С каким князем? – удивилась Амалия.

– Тот молодой человек, с которым ты танцевала… разве ты не знаешь, кто это? Князь Орест Рокотов, богач и… кавалергард…

Веер замер в руке Амалии.

– В самом деле? – довольно сухо ответила она. – В Ментоне я знала его под другим именем.

– О, – оживилась Лариса Сергеевна, – наверное, он хотел сохранить инкогнито. Так ты что, даже не знала, кто он такой? Уму непостижимо!

Но Амалия не успела ответить, потому что в это мгновение к ней приблизился Дмитрий Озеров и, застенчиво кашлянув, пригласил ее на кадриль.

Глава 8

– Décidement, elle te fait raffoler[25], – сказал граф Евгений.

Был май – прекрасный май в пене сирени. Легкие облака, казалось, заблудились в высоком небе цвета мечты. То там то сям над травой пролетали, кружась, белые и желтые бабочки. Коляска, в которой сидели приятели, медленно катилась вперед, и ажурное переплетение листьев отбрасывало на их лица подвижную меняющуюся тень.

– Ради бога, не строй из себя резонера, – с досадой сказал Дмитрий.

Евгений с жалостью поглядел на своего друга. Дмитрий был высокий, но узкоплечий, с впалой грудью и немного вялыми чертами лица. Его русые волосы слегка вились на концах, а на переносице уже начали прорезаться хмурые морщинки. Он не любил постоянно носить очки и теперь близоруко щурился на аллеи, по которым они проезжали. В сторону Евгения Дмитрий не смотрел.

– Прежде чем ты натворишь глупостей, – донесся до него голос графа, – я хотел бы, чтобы ты кое-что узнал об этой особе.

– Все, что мне надо, я и так знаю, – еще более сердито ответил Озеров.

Но Евгений упрямо продолжал:

– Ее семья разорена, а мать напросилась жить к родственнице мужа, богатой купчихе. Отец недавно умер от чахотки и оставил долги – как я слышал, на сумму в восемь тысяч рублей, не меньше. Часть долгов купчиха выплатила, но ей, похоже, уже наскучило заниматься благотворительностью. Теперь она не прочь переложить эту обузу на другие плечи…

– Евгений!

– Надо сказать, – добавил граф, – что эта особа хорошо усвоила ее план. Сначала она втерлась в доверие к тебе и Оресту, потом Орест представил ее своим родственникам Орловым, которых она совершенно очаровала, и теперь ее чаще можно застать у них дома, чем их самих. А между делом она напропалую кокетничает с тобой, с Орестом и еще с дюжиной молодых людей, причем даже Грише Гордееву не удалось избежать ее чар. Недавно он заявил мне, что у мадемуазель Амели глаза цвета шампанского и что он никого не встречал красивее ее. Я пытался его образумить, но… – граф Полонский пожал плечами с крайне утомительным видом. – Кончится тем, что она кого-нибудь из вас непременно на себе женит. Она же только об этом и мечтает!

Из дневника Амалии Тамариной

8 мая. Большой бал у Орловых по случаю дня рождения их дочери. Муся Орлова вся в белом, я – в голубом. Муся (ее настоящее имя, разумеется, Мария) очень милая, подвижная и говорливая барышня. Она всего на два с чем-то месяца младше меня, и неудивительно, что мы быстро нашли общий язык. Я танцевала с графом Евгением Полонским – это было все равно что танцевать с ледяной статуей, но с ним я хотя бы спокойна, потому что он не собирается на мне жениться. Каждый раз, когда я вижу нечто, похожее на жениха, я становлюсь до ужаса несчастной. Две кадрили я танцевала с Орестом. После него мне пришлось взять в кавалеры Гришу Гордеева. Он пошлый, толстый и фатоватый. Пока мы танцевали, он осыпал меня тысячью комплиментов по поводу моих волос, моего платья, моих украшений, моих глаз и снова моих волос, после чего я потеряла терпение и парировала с невинным видом: «Но, сударь, так мы никогда не доберемся до самого главного». Он побледнел и с заиканием спросил: «Ч-что в-вы имеете в вид-ду?» – «Ум, сударь», – ответила я и среди танца со смехом убежала от него. А он остался стоять с открытым ртом.

– Я не понимаю тебя, – сказал Дмитрий после небольшой паузы. – Какое тебе дело до… до моих отношений с Амалией? Согласен, мне приятно встречать ее, приятно беседовать с ней… Она очень начитанная, прекрасно образованная барышня. И… и ей тяжело пришлось в жизни, можешь мне поверить. Она видела, как умирает ее отец, она… Ты несправедлив к ней, – решительно закончил он. – Просто несправедлив!

Из дневника Амалии Тамариной

12 мая. Митенька Озеров читал мне начало своей повести. Она открывается описанием луны, скользящей меж облаков, на двух страницах текста. Герой появляется еще через десяток страниц… Героиня – идеальна и хороша до невозможного. Когда я осмелилась заметить ему, что в жизни таких людей не бывает, он обиделся и возразил, что писал ее с меня. К стыду своему, я не нашлась, что ему ответить.

15 мая. Бал-маскарад, граф Полонский, Митя-литератор, я в платье цвета вишни, я пользуюсь успехом. У меня репутация кокетки, сказал мне граф Евгений. Я ответила, как Фигаро: «Я лучше, чем моя репутация».

– Поразительно, – сквозь зубы заметил граф, – до чего же доверчивы некоторые люди.

Дмитрий в изумлении покосился на него.

– Нет, Евгений, это… Я вижу, тебе не нравится Амалия, но… Что она тебе такого сделала, в конце концов?

Прежде чем ответить, граф аккуратно стряхнул пылинку со своей перчатки.

– Я не люблю людей, которые выдают себя за то, чем они не являются, – ровным голосом промолвил он. – Только и всего. Эта Амалия – хитрая, беспринципная особа, которая не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Все, что ей нужно, – это богатство и громкое имя, потому что у нее нет ни того, ни другого. А получить их проще всего через брак с каким-нибудь влюбленным глупцом.

– Евгений, умоляю тебя, – перебил его Дмитрий, страдальчески морщась. – Оставь ты свои сословные предрассудки, в конце концов. Это просто смешно!

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – равнодушно возразил Полонский.

Озеров вспыхнул и отвернулся.

Из дневника Амалии Тамариной

18 мая. Гадали с Дашей на картах. У нее – червонный король (блондин, надо полагать), хлопоты и какие-то денежные неприятности. У меня – тайный недоброжелатель, друг в казенном доме и большая ложь. Посмотрим!

Итак, сегодня, когда мы с Мусей ехали в коляске по набережной, я неожиданно увидела Сашу Зимородкова, собирателя таинственных убийств. У него неухоженный вид, мундир протерся на обшлагах, но встрече со мной он, кажется, обрадовался. Емеля Верещагин (журналист) говорил мне, что Саша – незаконный сын какого-то священника и что ему пришлось немало в своей жизни хлебнуть горя. Мы немного побеседовали, и я пригласила его к нам на ужин.

Однако вышло все совсем не так, как я рассчитывала. Мама была недовольна: она решила, что я питаю к Саше какие-то чувства, а мне просто его жалко. Тетка тоже была разочарована: после князя Рокотова и графа Полонского – какой-то чиновник 14-го класса! Ужин не задался, потому что маман без умолку рассуждала о наших аристократических корнях, а тетка вещала о винокуренном заводе, который она собирается купить. Надо было слышать все это! В общем, я вышла из себя и, когда сконфуженный Саша откланялся, сказала: «Поздравляю вас – он больше не придет». «И слава богу», – буркнула тетка. Что-то меня словно толкнуло, и я выпалила: «Да вы понимаете, что вы говорите? Вам хоть известно, кто его отец?» – «И даже слишком», – бросила мне рассерженная мама. «Его отец – какой-то протоиерей из Самарской губернии, – встряла тетка, которой всегда известно больше, чем надо. – Мне говорили…» – «Вы меня не поняли, – ангельским голосом промолвила я. – Я говорю о его настоящем отце, князе К.». Маман и тетка ошеломленно переглянулись. «Но как же…» – «А что же…» – «Неужели?» Моя маман, как обычно, нашлась первая. «Признаться, мне показалось, что он кого-то напоминает, но я даже предположить не могла…» – «Ты бы хоть предупредила нас! – вскричала тетка. – Что же он будет о нас думать? Какой стыд!» Моя мать значительно кивнула головой. «Честно говоря, он вылитый портрет своего отца. Ты права, Амели, мы должны были сами догадаться». – «И еще этот угрюмый вид, который у них в роду», – подхватила тетушка. Я почувствовала, что еще немного, и меня начнут выдавать замуж за лжесына князя К. Пришлось спешно принять меры: «Его брак с немецкой аристократкой давно решен, но так как вы требуете, чтобы он никогда не появлялся у нас…» – «Кто тебе это сказал, дорогая?» – вскричала моя мать в удивлении. Дорогая тетушка была совершенно удручена. «Как же я его оскорбила! – причитала она. – Какой позор!» – «Успокойтесь, – сказала я, – у него великодушное сердце. Я напишу ему записку и все объясню. Но если он еще заглянет к нам, не говорите с ним о его отце, он не любит распространяться об этом. Все считают, что он побочный сын священника, и это его вполне устраивает. Вы скоро увидите, какую карьеру он сделает. Отец старается ему помогать, но действовать открыто не может. Видите ли, его жена…» – «О! Жена!» – подхватила тетушка с видом сообщницы. «Вы все-все понимаете». Я написала записку «княжичу», и Яков только что отнес ее. Надо признаться, это была очень удачная мысль – выдать Сашу за незаконного сына К., на которого он и впрямь сильно похож. До чего же я хитрая – даже самой стало приятно.

Вот и не верь после этого картам: друг в казенном доме (в полицейском департаменте то есть) и большая ложь – все сбылось. Ну а тайный недоброжелатель – граф Евгений, я его сегодня видела у Орловых. Он статный, белокурый и мог бы считаться красивым, если бы не его неподвижные глаза и маловыразительное лицо. Муся, наоборот, находит, что как раз эти черты придают ему загадочность и делают его неотразимым. Хм, не знаю. Он меня не любит и всячески стремится подчеркнуть это. Я же считаю его просто спесивым глупцом, лишенным сердца. Его общество наводит на меня тоску – жаль, что он с детства знаком с Мусей и то и дело захаживает к ней в гости. Без него было бы куда привольнее, потому что все остальные очень милы.

P.S. Только что пришла Даша – расстроенная. У нее в лавке стащили кошелек, и маман ее как следует отчитала. Вот тебе и денежные неприятности с хлопотами вместе. (Лично я склонна полагать, что кошелек пропал, пока она любезничала с червонным королем – приказчиком Евстигнеем.)

– Прекрасный день, – сказал Евгений.

Дмитрий очнулся от своих мыслей.

– Что?

– Я говорю, прекрасный день, – повторил граф.

– Да, прекрасный, – рассеянно подтвердил Озеров.

– Похоже, это единственное, в чем мы согласны, – сказал Полонский, сухо улыбнувшись.

На повороте аллеи их коляску нагнал всадник на белом коне.

– Орест! – обрадовался Дмитрий, привстав на месте.

Евгений, напротив, помрачнел. Князь Рокотов был одним из немногих людей, которых чванливый граф считал себе ровней, – но все дело в том, что как раз Орест не желал воспринимать Полонского всерьез. О нет, князь был дружелюбен, вежлив, даже сердечен, но в его тоне, когда он обращался к Евгению, нет-нет да проскальзывала обидная насмешка. Он явно подтрунивал над графом, и последнему это, естественно, не нравилось.

– Что видно, что слышно в Петербурге? – крикнул Дмитрий. – Я думал, ты все еще при дворе!

– Нет, – коротко ответил Орест. – Я в отпуске – по состоянию здоровья.

– Вот как? – не удержался Евгений. – А мы-то думали, что ты вернулся ради чьих-то прекрасных глаз.

– Чьих – твоей матушки? – отпарировал Орест с иронией. Всем в свете было известно, что в молодости красавица-мать Полонского отнюдь не была образцом добродетели. – Ну и воображение у тебя, однако!

Дмитрий засмеялся, Орест весело улыбнулся, отчего на его щеках проступили ямочки. Евгений с выражением досады откинулся на спинку коляски.

– Ходят слухи, будто ты собираешься жениться на княжне Волковой, – заметил Дмитрий. – Это правда?

Княжна Волкова была той самой длиннолицей девушкой в желтом платье, у которой Амалия на балу увела князя. На красивое лицо Ореста набежала тень.

– Княжна Ирина слишком хороша для меня, – коротко ответил он.

– А я слышал, что тебе сватают младшую дочь графа Адлерберга, – подал голос Евгений. – Она все еще в Петербурге?

– Вероятно, – равнодушно отозвался Орест, пожимая плечами. Было заметно, что он давно привык к толкам о своей грядущей женитьбе и ничуть не удивлялся им. Собственно говоря, ничего необычного в этих слухах не было. Орест принадлежал к чрезвычайно родовитой семье, его отец, старый князь Рокотов, занимал важный пост при императоре, а от матери, которая скончалась от чахотки одиннадцать лет тому назад, молодой князь унаследовал огромное состояние, делавшее его еще более завидным женихом. За ним охотились все московские и столичные маменьки, имевшие дочерей на выданье, и их не останавливало даже то, что у жениха уже несколько раз было серьезное кровохарканье, отчего доктора каждую зиму отправляли его в Ментону, в теплый климат. Но, несмотря на угрозу смертельной болезни, постоянно висевшую над его головой, это был веселый, блестящий офицер, в котором окружающие души не чаяли. Его обожали дети, собаки и кошки, а о женщинах и говорить нечего: они все были от Ореста без ума. Даже самые брюзгливые старые дамы, и те расцветали улыбками при его появлении.

– Значит, твое сердце свободно? – спросил Евгений. – А вот Митенька, похоже, серьезно увяз.

– Эжен! – вспыхнул Озеров.

– Да? Это интересно, – заметил Орест, придерживая лошадь, которая норовила обогнать коляску его приятелей. – И кто же его избранница?

– Амалия Тамарина, – ответил граф Полонский, зорко наблюдая за ним.

Однако князь лишь рассмеялся.

– В таком случае, Митенька, ты опоздал! У барышни Тамариной уже есть жених.

Дмитрий побледнел.

– В самом деле? Кто?

– А этот, как же его… Стасов, нигилист. Тот, что важно толкует о социализме, равенстве полов и тому подобном.

Лицо Дмитрия сделалось мрачнее тучи.

– Ну, не горюй ты так, Митенька, – весело сказал Орест. – В конце концов ничего ведь еще толком не известно. Это так, сплетни, которые мне передавала моя кузина Мари Орлова.

– Как знать, как знать… – раздумчиво заметил Евгений. – Леонтий Стасов довольно богат, а такие женихи на дороге не валяются.

Озеров отвернулся. И до самого дома Орловых, куда они направлялись, не проронил больше ни слова.

Глава 9

– Входите, входите! Скорее, скорее!

Такими словами встретила троих друзей Муся Орлова, едва не подпрыгивая на месте от возбуждения. Муся была маленькая, вся в русых кудряшках, с личиком очаровательной проказницы и вздернутым носиком. Среди знакомых Муся пользовалась репутацией ужасной баловницы, но ей все прощали за ее непосредственность и открытый нрав. Вот и сейчас, притоптывая ножкой, она твердила:

– Идите за мной! Ну что вы мешкаете, право! Ведь самое интересное пропустите!

– Что пропустим? – начал было Орест, но Муся схватила его за руку и потащила за собой. За ними последовали и остальные.

В гостиной возле рояля сидела Амалия, перебирая клавиши. Леонтий Стасов, молодой человек лет двадцати пяти с большим узкогубым ртом и черными завораживающими глазами, расположился на пуфе в двух шагах от нее. На окне стояла позолоченная клеточка, в которой сидел нахохлившийся пестрый попугайчик, а по стенам были развешаны портреты членов семьи Орловых. Дмитрий хотел войти в гостиную, но Муся зашикала на него, сделала страшные глаза и приложила палец к губам. Все четверо замерли у дверей, прислушиваясь к разговору, который вели между собой Стасов и Амалия.

– Мы, разумеется, выступаем за отмену несправедливых войн, – пылко говорил нигилист. – Довольно лить кровь народа, защищая интересы деспотизма. Взять хотя бы недавнюю турецкую кампанию…

– Нет-нет-нет, – встрепенулась Амалия. – Как же можно без войны? Без войны никак нельзя, Леонтий Николаевич!

– Но… но почему? – изумился Стасов, не ожидавший такого заявления.

Амалия выпятила нижнюю губу и стала накручивать прядь волос на палец. Вид у нее при этом был донельзя бестолковый.

– Потому что без войны, – торжественно изрекла она, – переведутся все военные. А у них такие хорошие фигуры! Так что я за войну. Обеими руками!

Орест, не сдержавшись, фыркнул. Муся сердито толкнула его локтем, чтобы он замолчал. Амалия меж тем оставила прядь в покое и стала наигрывать полонез Шопена.

– Простите меня, но это чисто женская логика, – сказал нигилист, слегка опомнившись от шока, в который его ввергли слова Амалии.

– О! А разве не вы всего пять минут назад говорили мне, что женщина имеет такое же право высказывать свое мнение, как и мужчина? – парировала Амалия.

– Разумеется, – подтвердил нигилист, с готовностью переключаясь на другую тему. – Равенство женщины и мужчины – всего лишь вопрос времени. Но…

– Какого именно времени? – полюбопытствовала Амалия.

– Простите?

– Я имею в виду, когда именно его ожидать?

– Ах, так вот вы о чем! При нынешнем состоянии прогресса, я полагаю, не раньше, чем через шестьдесят лет.

Полонез споткнулся, отчаянно зафальшивил и наконец с позором захлебнулся.

– Благодарю покорно, – надула губки Амалия, кое-как нащупав нить ускользающей мелодии. – Когда ваше равенство полов наконец наступит, я буду уже глубокой старухой, а старость пола не имеет.

– Амалия Константиновна, вы меня поражаете, – после паузы промолвил Стасов. – Вы, такая временами здравомыслящая девушка, такая… такая… Неужели вам совсем не хочется быть свободной?

– От чего? – осведомилась его собеседница.

– От условностей лицемерного света, от предрассудков, которые вас сковывают и не дают вам вздохнуть! Как это, должно быть, тяжело – с вашей высокой душой…

«Ага, раз заговорили о душе, значит, подбираются к телу, как говорит маман, – подумала Амалия. – Когда же ты уйдешь, наконец, и оставишь меня в покое?»

– Сначала он рассказывал о том, как ужасно живется беднякам, – шептала Муся за дверью, едва сдерживая смех. – А она ему отвечала, что бедные до ужаса бедны, покрыты насекомыми и от них дурно пахнет. Потом Леонтий завел речь о конституции, а Амалия возмутилась, что с ней никто никогда не говорил о таких гадостях, и она не допустит, чтобы ее оскорбляли. Оказывается, она перепутала это слово с другим, но все равно Леонтий был очень обескуражен. – Дмитрий прыснул. – Потом он пытался что-то такое растолковать ей про социализм, но она сказала, что Понсон дю Террайль куда интереснее. А потом…

Попугайчик в клетке протестующе пискнул. Нигилист, покраснев, вскочил с места. Амалия только что заявила ему, что она однажды видела в Петербурге царя, и он ей очень понравился. Некоторые, конечно, говорят, что самодержавие никуда не годится, но если государь так интересен внешне…

– Прощайте, сударыня! – душераздирающим голосом вскричал Стасов. – Теперь я вижу, как я в вас ошибался. Я полагал, что вы… что я… – От избытка чувств он не смог договорить и выбежал в дверь, даже не заметив стоявших по сторонам ее Мусю и троих ее друзей.

Амалия, улыбаясь до ушей, сыграла на рояле какой-то бравурный туш. Муся влетела в комнату, хлопая в ладоши и хохоча во все горло.

– Амели! Это было… это… Ничего подобного… я в жизни… никогда не видела! – Она повалилась на диван. На глазах у нее даже выступили слезы от смеха.

– Наконец-то я от него отделалась, – сказала Амалия, поднимаясь из-за рояля. – Как он мне надоел, вы себе представить не можете! Идемте же пить чай!

* * *

После Стасова, ударившегося в нигилизм, к Амалии приглядывались еще двое: престарелый Дубовицкий, дважды вдовец, скучавший в одиночестве, и сын купца Храпова, которого представила Амалии ее тетка. Обычно девушки заняты тем, что ловят женихов, Амалия же была озабочена тем, как бы их отвадить с наименьшими потерями для себя самой. О нет, она не давала резких отказов и не прекращала знакомство! Просто она отлично усвоила, что у каждого есть слабое место, именуемое самолюбием, и что если беспрерывно бить по нему, то рано или поздно человек сдастся и отступит. Старый Дубовицкий подарил Амалии великолепную английскую лошадь; она сердечно поблагодарила его за подарок, воскликнув под конец:

– Ах! Вы так великодушны! Я буду почитать вас, как родного отца.

С купцом Храповым дело обстояло еще проще: стоило Амалии пару раз намекнуть, что она жутко расточительна и мечтает жить в собственном доме за пятьдесят тысяч рублей, как купец схватил в охапку своего сына и поторопился исчезнуть. Рассерженная Лариса Сергеевна, раскусившая уловки Амалии, попыталась образумить племянницу, заявив, что в ее положении не выбирают, но та только плечами пожала. Она по-прежнему много выходила в свет, танцевала на балах до самозабвения и веселилась, как могла, пикируясь с Полонским и флиртуя с молодыми людьми, не докучавшими ей предложениями руки и сердца. При этом она не забывала по-сестрински заботиться о Зимородкове, к которому чувствовала искреннюю симпатию. Она привела Сашу к Мусе Орловой, объяснив, что это ее друг детства.

Вслед за Сашей в особняке как-то незаметно появился и его приятель Емеля Верещагин. Хотя молодой журналист не мог похвастаться ни родовитостью, ни богатством, он принадлежал к тем людям, у которых везде находятся знакомые и которые ухитряются пролезть в любую щелку. Несомненно, он был изворотлив; несомненно, он вовсе не был глуп – хотя это, однако же, не означает, что он был особенно умен. Многим он казался легкомысленным и беззаботным, и мало кто догадывался о том, сколько желчи и яда скрывается в его душе. Плебей по крови и духу, он презирал аристократов, но Амалия подозревала, что сам он отдал бы полжизни, чтобы только оказаться на их месте. По правде говоря, она не слишком его жаловала, зато Мусе журналист сразу же пришелся по душе. Он смешил ее, показывал ей карточные фокусы и вскоре сделался в доме своим человеком. Но Амалия не могла отделаться от ощущения, что его веселость – только маска, скрывающая человека циничного, хитрого, пронырливого и положившего себе во что бы то ни стало пробраться на самый верх. Верещагин заискивал перед старшим Орловым, сочувственно выслушивал рассказы Мити Озерова о его литературных неудачах и пару раз помогал вытаскивать Гришу Гордеева из кабаков, в которых тот имел привычку засиживаться. Единственным, кто устоял перед обаянием журналиста, оказался граф Полонский. В сущности, ожидать чего-то иного от этого узколобого, высокомерного сноба было немыслимо. Амалия, с которой у графа были натянутые отношения, защищалась от него, избрав его постоянной мишенью для шуток и поддразниваний. Емеля не отставал от нее, но если выпады девушки были лишь колки и ироничны, то журналист нередко скатывался до откровенной грубости, особенно за глаза, когда Евгения не было рядом.

– Что он о себе возомнил, этот граф! Да и полно, граф ли он вообще? С такой матерью, как у него, его отцом вполне мог оказаться любой смазливый лакей. Ах, простите, Амалия Константиновна… Виноват, виноват!

Амалия поглядела за окно. Май катится к концу, скоро вылиняет и осыплется сирень, полетит тополиный пух и наступит лето. Махнуть, что ли, на все рукой и поехать вместе с Мусей в Ясенево, имение Орловых, куда приглашает ее подруга? Говорят, там соберется недурная компания… Но тут за дверями послышались тяжелые хлюпающие шаги, и в комнату, оставляя следы на восточном ковре, ввалился мокрый и растерзанный Гриша Гордеев. За ним бежал лакей с воплями:

– Григорий Романович! Куда же вы? Как можно!

– Что с вами, Гриша? – удивилась Амалия. Насколько она видела, в небе не было ни облачка, и солнце светило вовсю.

Гриша тяжело вздохнул и отбросил со лба назад мокрые волосы.

– Я в реке искупался, Амалия Константиновна, – просто сообщил он.

– Но зачем, Гриша? – спросила Амалия, подняв тонкие брови.

Вместо ответа Гриша залез в карман и извлек оттуда пищащий белый комочек шерсти с несчастными голубыми глазами.

– Вот… Котенка спасал.

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что Гордеев заметил в воде барахтающегося котенка и, не раздумывая, бросился в реку. Котенка он спас, но все равно вышел скандал, потому что Гришу приняли за самоубийцу – городовой засвистел, что твой соловей-разбойник, Гордеева пытались арестовать, когда он выбрался из воды, и так далее. Однако все разъяснилось, и он счастлив, что его оставили в покое. При этих словах спаситель громко чихнул. Амалия глядела на него во все глаза. У нее в голове не укладывалось, что этот глуповатый, неповоротливый, толстый юноша оказался способен на такой поступок.

– Вот что, Гриша, – рассудительно заговорила она. – Вам надо переодеться, не то вы простынете. Федор! Выдайте господину Гордееву что-нибудь из вещей Ивана Петровича. – Это был отец Муси. – И… и принесите нам молока для котенка, а то он, верно, голоден.

– Что, что, что такое? – затараторила Муся, влетая в комнату. – Боже! Гриша! Что с вами? Пожарные приняли вас за огонь в Большом театре? – Тут она заметила котенка и тотчас же забыла обо всем на свете. – Какая прелесть! Какой хорошенький! Откуда он, Гришенька?

Амалия в нескольких словах объяснила ей происшедшее.

– Гриша! – воскликнула Муся, прижимая к себе котенка. – Да вы герой! Немедленно приводите себя в порядок и возвращайтесь к нам.

– Пожалуй, я напишу об этом герое заметку, – подал голос Верещагин. – «Рискуя жизнью, смельчак спас котенка».

– Только попробуй! – просипел Гриша, идя к двери. И прежде чем Федор увел его, успел показать журналисту кулак.

Котенок дрожал всем телом. Муся обтерла его платочком, чинно села рядом с Амалией и посадила зверька на столик. Улыбающаяся горничная внесла блюдечко с молоком.

– Просто поразительное существо этот Гриша, правда? – спросила Муся. – Никогда не знаешь, чего от него ожидать!

– Это было очень благородно с его стороны – спасти котенка, – искренне сказала Амалия.

– Держу пари, – заметил Верещагин, – он был пьян.

– А вы злюка, Эмиль! – укоризненно заметила ему Муся, надув губки. – Нехорошо быть таким… гадким!

Котенок понюхал молоко и начал лакать его маленьким розовым язычком.

– Как мы его назовем? – деловито спросила Муся у Амалии. – Он такой милый!

– Назовите его Мышонком, – предложил журналист, забавляясь от души.

– Ну уж нет, – вмешалась Амалия. – Мы назовем его Снежком!

– А ведь правда! – восхитилась Муся. – Он белый, как снежок! Какая ты умница, Амели! Мне бы нипочем до такого не додуматься.

По взгляду Верещагина Амалия догадалась, что он собирался сказать что-нибудь едкое, но тут горничная доложила о приходе князя Рокотова, графа Полонского и Мити Озерова.

– А вот и наши три грации, – ввернул журналист.

Муся, не удержавшись, фыркнула.

– Похоже, сегодня вы обижены на весь свет, – вполголоса заметила Амалия Емельяну, когда Муся поднялась с дивана здороваться с друзьями. – Что с вами?

Верещагин бросил на нее косой взгляд и улыбнулся бледной, вымученной улыбкой.

– Со мной, Амалия Константиновна? Уверяю вас, дело вовсе не во мне.

– А в ком же? – настойчиво спросила девушка.

– Это все императрица Мария, – поморщившись, признался журналист. – Как вы, наверное, слышали, она умирает.

– И?

– Я рассчитывал, что мне дадут написать о ней хорошую большую статью. В конце концов, я не первый год работаю в газете… Но статью напишет Петр Борман, племянник редактора, а я, как обычно, буду писать о благотворительных базарах. – Верещагина аж передернуло от отвращения. – Ненавижу благотворительные базары! Хуже их только объявления о пропавших животных, можете мне поверить.

Он умолк и перевел взгляд на Мусю, которая о чем-то препиралась с графом.

– Да, да, да! – с азартом возражала она. – И не спорьте, Эжен! Мы все туда поедем: и я, и вы, и Гриша, и Амалия.

– Амалия Константиновна тоже едет в деревню? – осведомился Митя Озеров, поправляя очки.

– Конечно! – с жаром подтвердила Муся. – И кузен Орест тоже будет. Правда, кузен?

Но молодой человек только покачал головой:

– Мне очень жаль, Мари, но ничего не выйдет.

– Так я и знала: служба! – сердито воскликнула Муся. – Смотры, парады и… чем еще вы там занимаетесь? – Она вскинула головку. – Ну и ладно! Не хотите ехать в Ясенево – воля ваша. Эмиль!

– Да, мадемуазель?

– Вы навестите меня в моей тверской глуши? А то никто ко мне не хочет ехать, все меня бросили…

Поднялся нестройный хор возражений.

– Я всегда готов повергнуть себя к стопам вашей несравненной милости, – заявил журналист.

– Вот, господа, человек, который умеет быть галантным! – пылко вскричала Муся, указывая на него. – А вы, Митенька?

– Конечно, – пробормотал литератор, – я буду очень рад…

– Вот и прекрасно, – одобрила Муся. – Кто еще? Ах да, Амели, твой верный рыцарь! Его здесь нет, но, может, он согласится приехать? А то летом в имении без друзей совсем скучно.

– О ком это она? – подозрительно спросил Озеров у графа.

– По-моему, – задумчиво сказал Полонский, – Муся имеет в виду того неотесанного месье, который служит в полицейском департаменте, Зябликов или как там его…

– А что тут плохого? – вмешался Орест, блестя глазами. – Если у Эжена, не приведи бог, что-нибудь утащат, даже следователь будет под рукой.

– Это должно быть смешно, да? – холодно осведомился Полонский.

Но ответить ему Орест не успел, потому что внезапно распахнулась дверь, и на пороге показалась нелепая фигура в длинном сюртуке и слишком тесных панталонах. Вещи сухощавого Ивана Петровича Орлова явно не пришлись Гордееву впору.

– Ой, Гриша! – вскрикнула Муся. И вслед за этим залилась совершенно неприличным звонким смехом.

– Не вижу ничего забавного, – протестовал Гриша, розовея.

Но друзья уже окружили его, наперебой требуя рассказать, в какую историю он угодил на сей раз. Пришлось Гордееву удовлетворить их любопытство.

– Грегуар обожает животных, – сказал Орест, выслушав эпопею о спасении котенка, который мирно пристроился на коленях Амалии. – Причем всех без разбору: кошек, собак, птиц… Даже змей!

– А что плохого в змеях, – проворчал Гриша. – Однажды у меня был настоящий питон, так это было такое умное животное – ого! Как титулярный советник, не меньше.

Его последние слова вызвали новый взрыв хохота.

– Полно вам ребячиться, господа, – вмешался серьезный Митя Озеров. – Лично я хотел бы знать, если мы окончательно определились с отъездом, какого числа мы отправимся в Ясенево?

– Пожалуй, я успею собраться к послезавтрашнему дню, – ответила Муся.

– Нет, так скоро я не могу, – внезапно сказала Амалия. – Я хочу остаться на открытие памятника Пушкину.

– Ах да, – вскрикнула Муся, – конечно! И я тоже хочу там побывать! Значит, отправимся в Ясенево после открытия.

– Говорят, памятник не слишком хорош, – заметил Полонский. И все с увлечением стали обсуждать, действительно ли первый памятник поэту не оправдал ожиданий или это обычное в таких случаях злопыхательство – ведь гораздо проще порицать, ничего не сотворив, чем сделать хоть что-нибудь.

– Из императорской фамилии никого не будет на открытии? – спросил Евгений у Рокотова.

Князь отрицательно покачал головой.

– Если и будут, мне об этом ничего не известно.

– Я слышал, что ожидаются одни литераторы, – подал голос Верещагин. – Будут произноситься речи и всякое такое.

– А граф Толстой будет? – спросила Амалия. – Хотелось бы его увидеть.

– Я так и думал, что вы его почитательница, – заметил Полонский. – Наверняка вы восхищаетесь Анной Карениной.

– Только как произведением искусства, – сдержанно ответила Амалия. Ей стоило большого труда сделать вид, что она не поняла намека собеседника.

– Толстой – это, конечно, интересно, – жалобно сказал Гриша. – Но… очень уж скучно.

Все рассмеялись. Амалия заставила себя улыбнуться, но про себя уже решила, что ни в какое Ясенево она не поедет. К чему? Чтобы выслушивать от графа сомнительные комплименты вроде того, который он только что ей преподнес? Или чтобы разговаривать с Митенькой Озеровым о хороших книгах, которые он читает, и плохих, которые он пишет?

«Бедный, наивный обожатель! Он из породы тех людей, которым проще всю жизнь провздыхать, чем один-единственный раз принять определенное решение. Впрочем, не будем себя обманывать. Даже если бы он сделал мне предложение, я бы все равно ему отказала. Он славный, добрый, честный, но быть женой плохого писателя – не то удовольствие, которое я могу себе позволить. Так ради чего мне ехать в тверскую глушь? Le jeu ne vaut pas la chandelle».[26]

Внезапно ей все опостылело. Она поглядела на часы, громко «вспомнила», что дома ее заждались, сняла котенка с колен и поднялась.

– Вы уже уходите, Амалия Константиновна? – спросил Орест.

– Я обещала помочь тетушке, – сказала девушка. – До свиданья, господа.

Она кивнула всем на прощанье, расцеловала Мусю и скользнула к двери. Снежок жалобно мяукнул ей вслед.

Выйдя из дома, Амалия подумала, не взять ли ей экипаж, и решила, что не стоит. День был чудесный, и она решила прогуляться.

«Чем-то все это непременно закончится, но чем? Нелепым замужеством? Или… или чем? Не может же вечно так продолжаться: Муся, ее друзья, беззаботная жизнь, балы, доброта тетки… Сделать удачную партию, как они говорят? Но те, кому я нравлюсь, мне безразличны, а те, кто нравится мне, недосягаемы… Тупик».

– Амалия Константиновна!

Вот, пожалуйста, легок на помине. И почему ей всегда так не везет? Амалия обернулась и оказалась лицом к лицу с графом Полонским. Элегантный блондин, очевидно, спешил, чтобы поспеть за ней, и теперь выглядел немного растерянным.

«Уж лучше бы это был Гриша с его питоном… По крайней мере, в Гордееве есть хоть что-то человеческое».

– Вы… вы так быстро ушли, Амалия Константиновна…

– Да, я очень тороплюсь, – холодно сказала Амалия, отворачиваясь. – До свидания, Евгений Петрович.

И она быстро двинулась прочь по тротуару, но граф не отставал от нее.

– Амалия Константиновна… Я хотел бы попросить прощения.

– За что? – еще холоднее спросила девушка.

– За… – он смутился, – за неосторожные слова, которые у меня вырвались.

Амалия прекрасно помнила, что это были за слова, но как раз их она прощать не собиралась.

– Не понимаю, о чем вы, – проговорила она равнодушно, глядя мимо графа. – Извините, мне надо идти.

И она быстро ступила на проезжую часть, чтобы отвязаться от неприятного преследователя.

То, что произошло в последующие несколько секунд, осталось у нее в памяти каким-то сгустком криков, конского ржания и – нет, не страха, а глубокого, ни на что не похожего изумления. Лошади, запряженные в ехавший по дороге легкий экипаж, неожиданно понесли и едва не растоптали Амалию, которая оказалась как раз у них на пути. Если бы не сверхъестественная ловкость графа, который сумел оттащить Амалию назад, ей бы пришлось очень и очень туго.

От толчка девушка упала на камни мостовой, но главное – она была цела и невредима. Кучер, крича какие-то невнятные слова, что есть силы натягивал вожжи. Хрипя и роняя пену, лошади остановились.

– Амалия Константиновна! Вы… С вами все в порядке?

Евгений помог ей подняться на ноги. Шляпка погибла безвозвратно, но больше ничего страшного не произошло. Обернувшись, граф заметил невдалеке злосчастный экипаж.

– Подождите меня, – промолвил он сквозь зубы, – я сейчас.

И широкими шагами направился к кучеру. К месту происшествия уже спешил городовой с шашкой на боку.

– Не ушиблись, барышня? Ну, значит, ваше счастье!

И, поправив фуражку и напустив на лицо суровое выражение, городовой подошел к виновнику происшествия. Разъяренный Полонский уже стащил бородатого, широкоплечего мужика с козел и, судя по всему, готовился произвести над ним короткую расправу.

– Ваше благородие! – частил до смерти испуганный кучер. – Не виноват, не виноват, вот как есть не виноват! Святая Богородица, истинный крест! И кто ж их знает, что эти бусурманы понесли…

Не слушая его, Евгений замахнулся.

– Виноват, сударь, – вмешался городовой, – но теперь это уже наше дело.

– Истинный крест! – бормотал испуганный кучер, зажмурившись. – Вот как перед богом… Не виноват, право слово, не виноват!

– Отпустите его, Евгений Петрович, – робко вмешалась Амалия.

Полонский нехотя разжал кулак и отпустил мужика.

– Ты что это творишь, а? – сурово спросил городовой у кучера. – Средь бела дня людей давишь!

– Я, я ничего, – бормотал мужик, – я не виноват, это лошади… Что-то им померещилось, вот они и понесли…

– «Лошади, лошади»! – передразнил его городовой. – Так на то тебя и поставили, чтобы ты за лошадьми смотрел! Придется тебе, братец, отвечать – за лошадей-то.

Мужик сдавленно взвизгнул и бросился в ноги Амалии.

– Сударыня, барыня… барышня… Не погубите! Шестеро деток, все как есть, им же без отца только пропадать! Не виноват, как есть не виноват…

Амалии стало стыдно. Она отвела глаза.

– Я… Мне кажется, он не виноват, – сказала она городовому. – В жизни ведь всякое бывает… Не надо его в тюрьму.

– Как скажете, барышня, – с подчеркнутым уважением промолвил городовой. – Это ведь вы чуть под колесами не оказались, а не я. Наше дело маленькое…

Но даже этот нечестный выпад не поколебал решения Амалии.

– Я… я не буду заявлять на него. В конце концов, ведь никто не пострадал…

Она увидела на мостовой свою раздавленную шляпку и невольно осеклась.

– Хорошо бы на конюшню его, и пороть, пока мясо от костей отставать не начнет, – угрюмо заметил Полонский. – Как в прежние времена.

Мужик с ужасом смотрел на него. Даже городовой, и тот смущенно кашлянул.

– Извините, Евгений Петрович, – светски-изысканным тоном сказала графу Амалия, – но я устала. Слишком много впечатлений для одного дня. Всего доброго.

Она повернулась и ушла. И что-то такое было в ее тоне, что Евгений Полонский не смог последовать за ней.

Глава 10

Бомм…

Над городом плывет траурный колокольный звон. Императрица Мария Александровна, жена императора Александра Второго, умерла.

Бомм…

А на Тверском бульваре поселился бронзовый бессмертный человек. Открытие памятника вышло торжественным. Были его дети, была толпа, и писатели один за другим произносили прочувствованные речи.

Дома:

– Дорогая, когда ты едешь к Орловым в Ясенево? Я приготовила тебе кое-что на дорогу…

У Муси:

– Право же, Амалия, я не понимаю, что ты раздумываешь! Будет так весело…

Траур, июнь, тополиный пух. Тоска.

И в одно прекрасное утро Амалия решается, собирает вещи, договаривается обо всем с маман и вместе с Дашей уезжает на вокзал. По крайней мере, в Ясеневе хотя бы будут друзья, ровесники, молодые лица. А в желтом московском особняке – надутая тетка, капризная Аделаида Станиславовна и ее братец, который, утомившись от пристойной жизни, махнул на приличия рукой и ударился во все тяжкие. Нет уж, лучше что угодно, но не это.

На пыхтящем поезде – до уездного Николаевска, а на станции барышень уже ждет экипаж. До Ясенева, имения Орловых, ровным счетом шестнадцать верст.

– Ты знаешь, – важно говорит Муся, поглаживая Снежка, который устроился у нее на коленях и сейчас лапой пытался поймать солнечный луч, – а мы с Гришей Гордеевым соседствуем имениями. Его Гордеевка – к северу от наших земель.

– Да, я помню, ты мне говорила.

– Но он не самый важный наш сосед. Самый важный сосед – это Никита Карелин. Ему принадлежит Жарово, он первый богач в округе, и у него даже есть свой собственный конный завод, представляешь? И всем этим он заправляет сам, а ведь ему только двадцать четыре года!

Амалия едва слушала болтовню своей подруги. Больше всего ее в эти мгновения занимала мысль, а не совершила ли она ошибки, дав согласие затвориться на лето в дремотной уездной глуши. Город Николаевск, по которому медленно пробирался их экипаж, не радовал глаз. Лавки, лабазы, голубая вывеска с простой надписью «Трактиръ», на площади – миргородских размеров лужа с растрескавшейся грязью вокруг… На крылечке одного из домов сидел пестрый кот и вылизывал лапку. Заметив Амалию, он опустил лапку, весь подобрался и с любопытством уставился на нее.

Но вот городок остался позади, лошадки побежали резвее, в лицо пахнуло свежим ветром. Они ехали среди лугов, где желтели высокие побеги донника и синели глазки колокольчиков. То там то сям вдоль дороги виднелись купы деревьев, а вскоре показалась и река, с прихотливыми своими изгибами по равнине.

– Это Стрелка! – воскликнула Муся. – Не знаю, кто ее так назвал, потому что вообще-то она медленная. Сама в этом убедишься, когда мы пойдем купаться…

Амалия уже забыла про свои недавние сомнения, как забыла про унылый провинциальный городок, который съела даль. Она испытывала неподдельный восторг, который охватывает мало-мальски впечатлительного человека, стоит ему попасть в какое-нибудь красивое место. А окружающий пейзаж был восхитителен. Всюду, куда ни кинь взор, – луга, леса, река… Всюду – простор, тот знаменитый русский простор, на котором у души словно расправляются крылья, и она готова взлететь высоко-высоко, к голубому безмятежному небу.

– Правда, прелесть? – спросила Муся.

– Здесь очень живописно, – согласилась Амалия. Любые слова были слишком бледны, чтобы в полной мере выразить то, что она чувствовала.

– Очень! – с жаром подтвердила Муся. – Раньше в наши края то и дело наезжали художники. Сейчас они тоже бывают, но реже.

Экипаж миновал поворот к маленькой усадьбе, видневшейся невдалеке, и стал подниматься в гору.

– Это были Паутинки, – сообщила Муся. – Там живет Алеша Ромашкин. Он добрый, смешной и ужасный чудак. Я тебя с ним обязательно познакомлю. Он тебе понравится – он тоже любит читать, как и ты.

Экипаж въехал под сень деревьев. Позже, припоминая события этого лета, Амалия задавалась вопросом: не потревожило ли ее душу непрошеное предчувствие, когда шарабан вез ее навстречу судьбе? Не было ли ей хоть какого-нибудь знака о том, что ждало ее впереди, или хоть чего-нибудь, похожего на знак? Неужели темные тучи, которые сгущались над ее головой как раз в эти мгновения, никак не дали знать о себе, и она ощутила лишь неподдельную, ничем не замутненную радость, когда в конце аллеи показался господский дом? Но ведь все так и было, все было именно так!

Дом поражал своим великолепием. Это была настоящая дворянская усадьба – барский дом с белыми колоннами на фасаде, с украшенными лепниной фронтонами, с оранжереями, беседками и многочисленными хозяйственными пристройками. Перед домом был разбит сад, а посередине его виднелась зеленоватая чаша фонтана с группой бронзовых купидонов. Фонтан, судя по всему, давно не работал, и оттого у пухлых купидонов был нахохлившийся вид. Амалия уже знала, что дом, равно как и фонтан, был построен при прапрадеде Муси Орловой, родиче тех самых Орловых, что играли столь двусмысленную роль в царствование Екатерины Великой. Впрочем, семейная легенда гласила, что прапрадед, отличавшийся крутым нравом, терпеть не мог своих вельможных кузенов и величал их не иначе как «эти прохвосты». Прапрадед был большим любителем искусства – он часто наведывался в Италию и из каждого такого путешествия привозил с собой какие-нибудь картины или статуи, из которых со временем сложилась превосходная коллекция. За одну из своих статуй он жестоко поссорился с другим известным собирателем, неким лордом Гамильтоном, эксцентричным стариком, женившимся на… Да, да, он был женат на той самой женщине, которая звалась леди Гамильтон, но которая предпочла ему бравого адмирала Нельсона. Почти вся коллекция лорда погибла в кораблекрушении, а что до коллекции Орлова, то ей выпала более обыкновенная судьба: наследники растащили и распродали все, что можно, так что у отца Муси уцелели лишь несколько полотен да четыре гипсовые статуи в саду возле дома. И сейчас они равнодушно смотрели белыми незрячими глазами, как слуги вытаскивают вещи из подъехавшего экипажа, как суетится старый дворецкий Архип, отдавая приказания, и два легких девичьих силуэта поднимаются по ступеням.

– После вас, мадемуазель! – дурачится Муся.

– Нет, после вас! – столь же галантно отвечает Амалия, и они обе смеются и протискиваются в двери вместе.

Ах, этот навсегда ушедший в небытие уклад дворянской усадьбы! Комнаты, полные важных, старинных вещей; воркующие, как голуби, маятники настенных и напольных часов; прочная дубовая мебель; диваны, обитые шелком и бархатом; тяжелые пыльные портьеры… И запах, застоявшийся в комнатах, – запах времени, которое одно властвовало тут. Время создавало вещи, и время их старило; время порождало лица, и оно же стирало их. Сколько людей жили, любили, радовались, страдали среди этих стен! Вон тот вытертый коврик привез прадед из турецкого похода; вон тут на половицах кабинета явственно видна полоса – здесь дед ходил из угла в угол, здесь же его и нашли, когда старика хватил удар; коллекцию оружия, что развешано на стенах, собирал брат деда, но не было ему в жизни удачи: он увлекся актрисой, а семья была категорически против их отношений, и он не выдержал – застрелился из лучшего своего пистолета, а его мать поседела за одну ночь…

Амалия жадно слушала все эти рассказы, и ей казалось, что нет ничего более упоительного, чем вызов, который бросает времени каждая легенда, отрывающая у былого его часть и приобщающая ее к настоящему. Она влюбилась в усадьбу с ее изысканным и мрачноватым прошлым, как в человека. Это был близкий ей мир – гнездо, в котором жили и умирали поколения, в котором каждая вещь таит в себе сгусток минувшего; и в вечерний час, когда мотыльки, на беду себе, ластятся к бледно горящей лампе, Амалия всматривалась золотистыми глазами в прозрачную мглу за окном и задавалась вопросом, что за люди были ее собственные предки, о которых она так мало знает? Что за человек был прапрадед, казак Тамарин, о котором сохранилось известие, что он будто бы ходил по отрубленным головам врагов? А прабабка Амелия – правда ли, что она когда-то очаровала генерала Бонапарта, или это домыслы родственников? А далекие предки матери – воины, рыцари, крестоносцы, и среди них – загадочная Мадленка Соболевская, в разгар войны с Тевтонским орденом убежавшая к своему любовнику в Мальборк, или не в Мальборк, не так уж важно… И от всех этих людей, ходивших по земле, от света их глаз и тепла их рук осталась одна она, Амалия Тамарина; и часть их продолжает жить в ней уже после того, как они ушли во тьму – навсегда. И если пресечется их род и не останется в мире никого, кто бы помнил о них и чтил их имена, то им, наверное, будет очень горько. Потому что наши дети – это наше бессмертие, и только они одни.

А потом Амалия перестала думать обо всем этом, потому что в Ясенево потянулись гости, и ей пришлось наравне с Мусей играть роль хозяйки дома. К концу недели в соседнюю Гордеевку прикатила вся компания закадычных друзей – сам хозяин имения Гриша, Митя Озеров и граф Евгений Полонский. Почти каждый день они заглядывали в Ясенево, где их неизменно ожидал самый теплый прием. На следующей неделе появился Емеля Верещагин, еле выбравшийся из своей редакции. А Саша Зимородков, которого зловредная Муся прозвала chevalier servant chevalier fervent[27], смог прибыть только в середине месяца, причем журналист утверждал, что из Николаевска он добирался пешком. Объявились и новые лица: так, в Ясенево зачастил Никита Карелин, тот самый важный сосед, оказавшийся скромным молодым человеком с приятной улыбкой и пронзительно-синими глазами. Для интересующихся дам сообщим специально, что он был шатен, высок ростом и широк в плечах. Молва считала его женихом Муси, и хотя барышня Орлова была слишком ветрена, чтобы придавать какое-то значение мнению окружающих, было тем не менее заметно, что Никита к ней явно неравнодушен.

Соперником Никиты выступал хозяин Паутинок Алексей Ромашкин, помещик из обедневших. Это был живой, полноватый, приземистый молодой человек с умными глазами, поблескивающими из-под круглых стеклышек пенсне. Чтобы поправить свои дела, на лето он сдал два флигеля в усадьбе: один – художнику Павлу Митрофанову, который целыми днями простаивал у мольберта, рисуя пейзажи, а другой – француженке-гувернантке на отдыхе, которую звали Дельфиной Ренар. Ее постоянное присутствие приводило Алексея в отчаяние, потому что она болтала, не закрывая рта, поэтому при первой же возможности он закладывал дрожки и удирал в Ясенево, к милым барышням, которые всегда были ему рады. Правда, Муся то и дело его поддразнивала и вообще мучила тысячью различных способов, но Алексей был доволен и тем, что может служить кумиру своей души хоть объектом для насмешек, – о большем он и не мечтал.

По вечерам зажигали лампы, и по стенам струились причудливые тени. Где-то прилежно зудел сверчок, и ветер таинственно шушукался о чем-то с деревьями в саду. Иногда молодые люди играли в шарады, в фанты, порою – в карты или в веселую игру под названием «Свадьба»: в две шляпы клали записки, в одну – с именами мужчин, в другую – с именами женщин, а чтобы было интереснее, добавляли туда, кроме самих себя, королеву Викторию, ключницу Прасковью, барышника Фаддея, персидского шаха и прочих в том же роде; потом вытаскивали бумажки по одной из каждой шляпы и, зачитав вслух «мужа» и «жену», безудержно веселились.

– Итак, Мусе достается… Аристарх Иваныч Лягушатников!

– Мировой судья! – возмущенно визжала Муся. – Ах вы бессовестные! Да вы хоть знаете, сколько ему лет? Да у него… да у него подагра! Не хочу!

– Муся, – кричал Гриша, – что за дело? Прекрасный жених, ей-богу! Мировой судья знаешь сколько получает? Почти две с половиной тысячи в год!

– Да он моего отца крестил! Как вам не стыдно! Не пойду, не пойду за судью замуж!

Амалии достался браконьер Василий.

– Хорошая партия, – задумчиво сказала Муся. – Только вот я не помню: у него девять детей или одиннадцать?

Граф Полонский получил в невесты королеву Викторию.

– Ну, этого и следовало ожидать! – развеселился Гриша.

– Как-то сегодня было совсем скучно, – пожаловалась однажды Муся, когда гости уехали. – Как ты думаешь, может, пригласить к нам художника? Алеша говорит, он очень славный.

Амалия не помнила, чтобы Ромашкин утверждал что-либо подобное, но она, в отличие от Полонского, не страдала снобизмом и всегда была рада видеть новые лица. И потому сказала:

– А почему бы и нет?

– Правда, Алеша говорил, этот Митрофанов все время работает и не любит, когда его отрывают от дела. – Муся мгновение подумала. – А может, мне попросить его нарисовать мой портрет?

– Замечательная мысль! – одобрила Амалия.

И уже на следующий день Павел Семенович Митрофанов прибыл в Ясенево. Это был холеный господин средних лет с бархатным голосом и острой, как кинжал, каштановой бородкой. Он много курил, предпочитая трубку папиросам, и охотно отвечал на расспросы. Нет, он не считает себя знаменитым художником. Да, ему очень понравилось в здешних краях. Да, он вполне мог бы нарисовать портрет барышни.

– Я могу нарисовать и вас, если вы хотите, – сказал он Амалии. – У вас очень интересное лицо.

Они сидели на открытой террасе. Амалия хотела ответить, но тут в аллее показался одетый в белое всадник на белой лошади. У фонтана он проворно соскочил на землю, отдал повод слуге и, обивая хлыстом пыль с сапог, легко взбежал по ступеням. Это был Орест Рокотов.

– Доброе утро, кузина Мари! – весело крикнул он. – Здравствуйте, Амалия Константиновна!

Муся бросилась ему на шею.

– А мы уж думали, ты не приедешь! – затараторила она, глядя на него счастливыми сияющими глазами. – Ты же говорил, что не сможешь уехать из Петербурга!

Князь слегка поморщился.

– Честно говоря, я был рад оттуда уехать, – ответил он. – Во дворце такое творится… – Он оборвал себя на полуслове и вопросительно взглянул на незнакомое лицо.

– Знакомься, – сказала Муся. – Павел Семенович Митрофанов. Князь Орест Рокотов, мой кузен. Павел Семенович – художник, он будет рисовать мой портрет… А что творится во дворце?

Орест оживился. Он привез с собой ворох придворных сплетен, и Амалия со смешанным чувством выслушала последние известия об овдовевшем императоре, его натянутых отношениях с наследником и о княгине Юрьевской, которая последние годы была куда ближе его величеству, чем законная жена.

– Неужели он женится на ней? – поразилась Муся. – Но ведь это же невозможно!

– Говорят, что очень и очень возможно, – ответил Орест с тонкой улыбкой, которая совершенно не шла к его открытому лицу.

– И поэтому ты отпросился в отпуск? – заметила Муся, лукаво глядя на него.

Князь замялся.

– Не совсем, – после паузы признался он. – Дело в том, что я…

Но тут дворецкий Архип объявил, что прибыли господа из соседней Гордеевки, и на террасе показались толстый Гриша, утиравший лоб платком, Митя Озеров и, как всегда безупречный, граф Евгений.

– Однако у вас гости! – воскликнул Гриша. – Орест, дружище, как я рад тебя видеть! Ты надолго в наши края?

– Как получится, – ответил князь.

– В самом деле, это очень мило, что ты решил нас навестить, – сказал Полонский. – Кстати, чем кончилась та история?

– Какая история? – спросила Муся с любопытством.

– Мне из дома писали, – пояснил граф, – что Орест серьезно поссорился с другим кавалергардом, Витгенштейном, и что будто бы поговаривали даже о дуэли. – Князь в этот момент опустил глаза, и едва приметное облачко скользнуло по его лицу. – Так что у вас там произошло?

– Ничего особенного, – досадливо отвечал Рокотов, передернув плечами.

– Значит, никакой дуэли не было? – спросил Митя Озеров.

– Нет, почему же? Была.

В тоне князя было что-то такое, отчего даже беззаботная Муся перестала улыбаться, почувствовав тревогу.

– Вот как? – тяжелым голосом промолвил Полонский, не сводя взора с Ореста, который играл бахромой кипенно-белой скатерти. – И что же Витгенштейн?

– Ничего, – бесстрастно отозвался Рокотов. – Я его убил.

Муся медленно села на стул. Дмитрий и Гриша Гордеев обменялись растерянными взглядами.

– Поздравляю, – сквозь зубы промолвил Полонский. – Теперь его отец, должно быть… Он ведь особа, приближенная к императору.

– Не более, чем мой отец, – отпарировал Орест насмешливо. – Но в чем-то ты, конечно, прав. Старший Витгенштейн сейчас вне себя. Он хотел, чтобы меня заключили в крепость, но секунданты стояли за меня горой. Они подтвердили, что все было по правилам, просто кое-кому следовало научиться лучше стрелять. Пока меня только отстранили от службы во дворце.

– Поэтому ты и приехал в Ясенево – переждать грозу? – Евгений пожал плечами. – Ну что ж, не мне тебя судить. Жаль, конечно, Витгенштейна, он был славный малый.

Орест широко улыбнулся, обнажив десны.

– Признайся, что если бы он не был светлейшим князем, ты бы не слишком сожалел о нем, – сказал он. – Так или иначе, я его убил и ни о чем не жалею.

– Это ведь не первая дуэль у тебя, – заметил Митя, хмуро глядя на князя сквозь стекла очков.

– Не первая, – подтвердил Орест, взял с большого блюда сливу с сочной желтой мякотью и стал ее есть. – Но самое неприятное в дуэлях начинается, когда сама дуэль уже окончена. Вот тогда-то родственники погибшей стороны вспоминают, как сильно они любили убитого бедняжку, и начинают призывать на голову убийцы все кары небесные. Старый Витгенштейн не слишком жаловал своего отпрыска, пока тот был жив, но стоило ему пасть от моей руки… – Орест покривился. – Словом, я приехал к кузине Мари просить у нее убежища. Сначала я хотел отправиться в имение отца, но он бы замучил меня нравоучениями. Так что, кузина, я смиренно припадаю к вашим стопам и молю о снисхождении, – полушутя-полусерьезно закончил он.

– А, вот оно что! – вскинулась Муся. – Значит, если бы не дуэль, сударь, то вы бы обо мне и не вспомнили? Ничего себе!

Орест стал с жаром доказывать, что он никогда не забывал о ней. Наконец Муся согласилась приютить у себя кузена, но с условием, что он будет вести себя прилично и ни с кем не будет ссориться.

– А то я вас знаю, сударь! Стоит кому-то что-то не так сказать, как вы его уже к барьеру тащите. Стыдно вам должно быть, князь, стыдно! Вы же все-таки лучший стрелок в императорской гвардии, должны держать себя в руках! Вот!

И Муся, закончив этот реприманд, гордо вскинула голову. Все засмеялись, и громче всех смеялся Орест.

– Так его, так его, Мари! – одобрил Гриша. – Пусть знает, что у нас тут приличное общество, не то что в Петербурге каком-нибудь!

Неожиданно смех Ореста перешел в судорожный кашель. На щеках его выступили красные пятна, он кашлял и никак не мог остановиться. Амалия хотела подать ему свою чашку с молоком, но от волнения опрокинула ее. Гости растерянно умолкли. Не раздумывая, Амалия схватила чашку Муси и подбежала к Оресту.

– Вот… Пейте, и вам станет легче!

Через силу князь сделал несколько глотков. Амалия села рядом с ним, обхватив его за плечи, и держала чашку у его губ. Наконец Орест перестал кашлять. Тяжело дыша, он уткнулся лбом в ее плечо.

– Спасибо, – хрипло пробормотал он. – Мне… мне уже лучше.

Амалия опустила руки и поставила чашку на стол. Отчего-то ей стало неловко. Они сидели здесь, вдвоем… ну да, почти что обнявшись. Усилием воли девушка отогнала от себя эту мысль. «Вздор! Я просто хотела помочь ему! Ведь я-то знаю, чем могут закончиться подобные приступы…» Орест поднял голову, вытер рот тыльной стороной руки и заставил себя улыбнуться.

– Все в порядке, господа, – сказал он делано безразличным тоном. – Со мной такое бывает. Ничего страшного.

– Тебе надо лечиться, – пробормотал Митя.

Глаза Ореста сузились.

– Чахотка не лечится, Митенька. – Князя перевел дыхание. – Итак, господа, какие у нас планы на сегодня? Может быть, поедем на охоту?

Глава 11

День прошел как-то бестолково. Муся условилась с Митрофановым, что на следующее утро он начнет писать ее портрет, после чего принялась за деятельные поиски натуры. Своенравной барышне Орловой виделось нечто вроде «Портрета императрицы Евгении с фрейлинами» кисти Винтергальтера: группа дам в великолепных платьях сидит на траве на фоне весьма идиллического пейзажа. Вместо фрейлин предполагалось изобразить Амалию и друзей Муси. Однако, когда сама Муся в бело-голубом платье в мелкую полоску попыталась присесть на траву, оказалось, что та пачкает материю, и вообще, сидеть на сырой земле чрезвычайно неудобно. Тогда девушка обратилась за советом к друзьям. Емеля Верещагин предложил нарисовать ее на фоне особняка, но художник возразил, что тогда на картине поместится только часть дома, или же придется сделать фигурку заказчицы очень маленькой, чтобы была видна вся великолепная усадьба. Такой вариант Мусю никак не устраивал: как-никак, она желала иметь свой портрет, а не изображение дома. Поэтому поиски подходящего фона затянулись. Комнаты были найдены слишком неживописными, сад – банальным, зато беседка среди рябин весьма приглянулась Митрофанову, и он объявил, что лучше им ничего не найти. Сошлись на беседке, после чего художник ушел.

К обеду прибыли Алеша Ромашкин и коннозаводчик Никита. За столом собралось десять человек: две барышни и восемь кавалеров. Надо сказать, что Муся была добрейшим существом на свете, но тут она не смогла устоять перед искушением. Искоса поглядывая на Амалию, она спросила у Мити Озерова, который только что выдал длинное рассуждение о женской красоте:

– Скажите, Митенька… Вот если бы вам нужно было выбирать между мной и Амели – кого бы вы выбрали?

Озеров покраснел. Как и большинство интеллигентов, он плохо переносил, когда споры из области чисто абстрактной сферы переводились в конкретную.

– Однако! – пробормотал, сочувствуя ему, весьма озадаченный Гриша.

– Но, Мари, – попробовал вывернуться Митя, – ведь это же дело вкуса, так сказать…

– Я понимаю, понимаю, – закивала Муся. – Так кого бы вы выбрали?

– Так, – бодро встрял журналист, – я голосую за Марию Ивановну.

Искрящийся признательностью взгляд был ему наградой.

– Спасибо, Эмиль! – пропела Муся.

– А я голосую за Амалию Константиновну, – неожиданно подал голос Саша Зимородков. Обычно в компании он предпочитал молчать, и никакими усилиями из него нельзя было вытянуть ни слова.

– Присоединяюсь, – неожиданно поддержал его Гриша.

Муся широко распахнула глаза.

– А, предатель! На помощь! Обижают! А еще называется – друг детства!

– Ну так детство давно кончилось, Машенька, – флегматично отвечал Гриша, запихивая в рот большой кусок пирога и облизывая пальцы.

– И поэтому ты ответишь за свои слова, – торжественно объявил Никита. – Не волнуйтесь, Мари, я на вашей стороне.

– Растопчешь меня копытами своих лошадей? – поинтересовался студенистый Гриша.

– Даже не сомневайся! – задорно отвечал Никита.

– Требуются подкрепления! – выкрикнул Гордеев. – Митя, что ж ты молчишь?

– Честное слово, это просто глупо, – протестовал литератор. – Но если уж вы настаиваете, то я считаю, что Амалия Константиновна…

– А по мне, лучше барышни Орловой нет никого на свете, – высказался Алексей Ромашкин, блестя стеклами своих очков.

– Так-так! – воскликнул журналист. – Трое против троих. Ну же, господа, что вы? Свет мой, зеркальце, скажи…

– Я всегда считал сказки Пушкина довольно вульгарными, – кисло сказал Полонский.

– Ну скажите! Скажите! Скажите! – настаивала Муся, ерзая на месте от возбуждения.

– Голосую за панну Амалию! – весело бросил Орест.

– А я за Марию Ивановну, – тотчас ответил Евгений.

– Стало быть, ничья, – подвел итог Верещагин. – Поздравляю вас, барышни!

– Бяка! – проворчала капризница Муся, грозя князю пальчиком. Она не умела проигрывать, ей непременно хотелось во всем быть самой первой, самой лучшей, самой несравненной. – Вы меня совсем не любите, кузен!

– Ну что вы, Мари, – серьезно ответил Орест. – Я вас обожаю!

И в доказательство своих слов он взял ее руку и поцеловал ее.

– Flatteur![28] – сказала Муся, но руку не отняла. – Между прочим, ты так и не сказал нам, за что ты убил бедного Виктора.

Отчего-то при этих словах Гриша Гордеев едва не поперхнулся.

– Да так как-то получилось, – беззаботно ответил князь. – Слово за слово, и пошло.

– Вы же цивилизованный человек, – вырвалось у Мити. – Неужели можно вот так просто убивать других людей?

Серо-зеленые глаза Ореста сделались изумрудными.

– Витгенштейн тоже мог убить меня, – тихо напомнил он. – Мне кажется, ты об этом забываешь, Митенька.

– Дуэли – просто глупость, – сердито сказал литератор. – Варварский пережиток, ничего более.

– Господа, – медовым голосом вмешалась Амалия, – хотите еще чаю?

Журналист поглядел на часы и поднялся с места.

– Куда вы, Эмиль? – окликнула его Муся.

– Работать, – важно ответил тот. – Редакция ждет моих материалов.

Муся надулась.

Нет, Верещагин ничуть не лгал: даже в отпуске он продолжал исправно снабжать газету своими статьями и как раз сейчас сочинял серию душераздирающих очерков под общим заглавием «Русская деревня». Надо сказать, что Емельян Верещагин был самый что ни на есть прогрессист, патриот и свободолюбец, но почему-то, глядя на него, вас так и подмывало стать ретроградом, космополитом и душителем свободолюбцев. Слова «наш народ», «святая Русь» и «русская душа» так и сыпались с его уст; он мог в пять минут разъяснить вам национальную идею, губительный характер самодержавия и особое место Российской империи среди мировых держав; за десять минут он бы с точностью до вершка измерил глубину пропасти, в которую империя катилась ныне, а за пятнадцать… О, нет! Страшно даже помыслить, что мог сотворить этот неглупый и беспринципный молодой человек за четверть часа! Сейчас, покинув компанию друзей, он поднялся к себе в комнату, сел за стол и, посматривая в окно на заливные луга и опрятно одетых мужиков и баб, стал бойко строчить о том, как разваливается и нищает община и как помещики-кровососы выжимают из народа последние соки.

А между тем жить в Ясеневе было хорошо, ой как хорошо! Можно было купаться, ловить в Стрелке рыбу, кататься на лодке, ездить на охоту. Если хотелось музыки, никто не мешал открыть огромный рояль и играть сколько душе угодно. Кто был не прочь почревоугодничать, по достоинству мог оценить старинные коньяки и фин-шампань из прадедовского погреба, десятилетние наливки, изумительную уху из налима, которую готовила рябая повариха Аксинья, говорившая басом, и ее же жареных куропаток. А если становилось совсем уж скучно, можно было устроить любительское представление, назначить журфикс и пригласить гостей, заказать для танцев оркестр из Николаевска, отправиться на пикник… Да мало ли что еще!

Все эти возможности деятельно обсуждались внизу за столом, когда журналист удалился к себе. Мусе, разумеется, грезилась какая-нибудь хорошенькая пьеса, в которой она играла бы Самую Главную Роль, а еще лучше – все главные роли.

– А на речке сейчас хорошо… – заметил Гриша Гордеев, мечтательно щуря глаза.

– Нет уж, уволь меня от купаний, – сказал Митя, морщась. В детстве он однажды едва не утонул и теперь старался держаться от воды подальше.

– А почему бы нам не отправиться на охоту? – спросил Ромашкин. – Говорят, в лесу около Жарова видели волков.

Его немедленно подняли на смех.

– Что вы, Алеша, какие тут волки? – воскликнула Муся. – Лисы, белки и зайцы – это да, их сколько угодно, а волков не водится лет двести, не меньше.

– Отлично, – вмешался Орест, – тогда поохотимся на лис.

– Я не люблю охоту, – сказала Амалия.

Князь удивленно посмотрел на нее.

– Почему?

– Потому, – коротко ответила она, не желая вдаваться в объяснения.

– Да вы прямо-таки ангел милосердия, – поддел ее Евгений. – Неужели вам и впрямь жаль этих никчемных зверушек? Ведь лиса рано или поздно полезет в курятник, и ее загрызут собаки, зайца ловят все, кому не лень, от белки тоже никакого проку.

– А мне нравятся белки, – с вызовом бросила Амалия. – И лисы, и зайцы, и кошки, и лошади. И я ненавижу, когда обижают животных.

– А я согласен с Амалией Константиновной, – неожиданно поддержал ее Зимородков. – Нехорошо убивать зверей, ведь перед человеком с ружьем они совершенно беззащитны.

– Хорошо, – сказал Орест, пожимая плечами, – охота пока отменяется.

Перебрав все варианты, молодые люди не сумели ни на одном задержаться. То, что одному представлялось увлекательным, у другого вызывало зевоту, и наоборот. Так что все с удовольствием ухватились за предложение Муси поиграть в cache-cache[29]. Кинули жребий, кому водить, и он выпал Грише. Все с хохотом разбежались по комнатам.

– Ну, будет весело! – сказал Никита Амалии. – Ведь наш Грегуар – такой увалень!

Однако он оказался не прав. Гордеев проявил чудеса ловкости и за короткий срок изловил почти всех игроков, несмотря на их усилия спрятаться. Амалия оказалась куда сообразительнее прочих. Она не стала убегать далеко, а затаилась за ширмами в соседней комнате. Здесь было темно и пыльно, у девушки щекотало в носу, но она сдерживалась, чтобы не выдать себя. Гриша все не шел. Амалия опустила глаза и только теперь заметила на полу возле своей левой ноги какой-то неподвижный белый клубочек. Она присела и, не веря своим глазам, осторожно дотронулась до него.

Друзья меж тем собрались в гостиной, взахлеб обсуждая удавшуюся игру. Все наперебой хвалили Гришу, что он не дал себя провести.

– Все здесь? – спросил Никита.

– Амалии Константиновны нет, – внезапно сказал Зимородков.

– Ага, – завопила Муся, – одну не нашел! Гриша, идите, немедленно…

Входная дверь растворилась. На пороге стояла Амалия, держа в ладонях какой-то невесомый предмет.

– А вот и она! – воскликнул Гриша. – Где вы прятались, Амели?

– За ширмами в желтой гостиной, – сказала девушка.

Орест внимательнее всмотрелся в нее: она явно была чем-то расстроена.

– Что-нибудь случилось, Амалия? – встревожился Митя.

– Случилось? Можно сказать и так. – Она шагнула вперед и положила на стол окоченевшее тельце мертвого Снежка.

Гордеев подался вперед.

– Котенок, – простонал он. – Это тот котенок, которого я… Какого черта! Кто посмел? – Его голос дрожал от ярости и боли.

– Он лежал там на полу, за ширмами, – объяснила Амалия. – Я даже не сразу увидела его.

Все подошли ближе, рассматривая мертвого зверька.

– Но я не понимаю… – тихо проговорила Муся. – Я же видела его, когда мы завтракали, с ним все было хорошо!

Зимородков осторожно взял Снежка и осмотрел его. Зубы котенка были оскалены, возле рта запеклась крошечная капелька крови.

– Мне очень жаль, – сказал следователь извиняющимся тоном, – но похоже, что котенка кто-то отравил.

– Но зачем? – выкрикнул Гриша, яростно ероша волосы. – Зачем?

– Может, он съел отраву, которая была предназначена не для него? – предположил Полонский. – Муся, у вас травят крыс?

– Н-не знаю… – Девушка зябко передернула плечами. – Надо спросить Архипа.

Спешно вызванный дворецкий был поражен. Нет, они никогда не травят крыс, предпочитая истреблять их с помощью собак и кошек. У них и яда-то никакого для этой цели нет.

Пока Архип пытался убедить друзей, что никто в доме не мог отравить несчастного котенка, Емеля Верещагин в самом благодушном настроении спустился вниз.

– А вот и я! – весело воскликнул он. – Что случилось? – спросил он, заметив удрученные физиономии друзей.

– Кто-то отравил котенка, которого Гриша извлек из реки, – ответила Амалия.

Эти слова вызвали новый поток возражений у Архипа. Зачем барышня так их очерняет? Они не держат в доме ядов, и пока он, Архип, жив, он не допустит, чтобы здесь хранились какие-то отравы. Мало ли что, ведь как легко ввести человека в искушение! Вон у фельдфебеля Зуева была жена Настасья…

– Может, котенок просто съел что-нибудь не то? – предположил Емельян, задумчиво скребя подбородок. – Как мы можем быть уверены, что его кто-то специально отравил?

Муся тихо заплакала. Ромашкин бросился ее утешать.

– А ведь Емеля прав, – заметил Никита. – Может, и впрямь…

Зимородков покачал головой.

– И все-таки похоже на то, что котенок умер от отравы. Скажите, Амалия Константиновна, он лежал в темном месте? – Девушка кивнула. – Значит, почувствовал, что умирает. Кошки всегда уходят умирать в укромное место.

– Дайте-ка мне взглянуть, – нетерпеливо вмешался Полонский.

Он осмотрел Снежка, пожал плечами и передал его Оресту.

– Мы можем позвать ветеринара, – неожиданно подал голос Дмитрий. – Пусть он сделает вскрытие и скажет, от чего умер котенок.

– И что это даст? – спросил журналист. – Допустим, зверька отравил кто-то из слуг. Или не отравил, а скормил ему кусок стекла, к примеру. Что дальше?

– Дальше я найду эту сволочь и оторву ему голову! – в запальчивости вскричал Гриша.

– Ну, и как вы его найдете, интересно? – осведомился Верещагин с иронией в голосе. – Думаете, он сам вам признается? А угроза оскорбления действием, кстати сказать, подпадает под уголовные уложения.

Гриша стих. А потом вдруг рявкнул на Ореста, выхватывая у него котенка:

– Дай сюда!. Вам все равно, я вижу… Одним котенком больше, одним котенком меньше – какая разница, верно? Котят ведь все равно много… Эх! – Он хотел еще что-то сказать, но не стал и широкими шагами направился к двери.

– Гриша, Гриша, погоди! – заволновался Алексей. Но дверь грохнула за уходящим Гордеевым с такой силой, что сразу же стало ясно – нет смысла уговаривать его вернуться.

– Это я виновата, – жалобно сказала Муся. – Надо было мне получше следить за Снежком.

Она сидела, скорбно уронив руки на колени. В глазах Муси стояли слезы, уголки рта поникли. На несколько мгновений в комнате повисло неловкое молчание. Затем Никита Карелин, смущенно кашлянув, сказал, что у него в Жарове дела, и стал прощаться. За ним потянулись и остальные. В гостиной остались только те, кто постоянно жил в Ясеневе, – Муся, Амалия, Зимородков, Верещагин и прибывший сегодня князь.

– А ведь так хорошо все начиналось! – проговорила Муся, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вечерело. Где-то мягко скрипел сверчок. Слуги внесли лампы. Орест пристроился у стола, и его загадочные глаза казались двумя черными провалами на бледном лице. Все молчали, и Амалия поняла, что настала пора пускать в ход тяжелую артиллерию, иначе настроение будет испорчено окончательно.

– Архип, принесите непочатую колоду карт, – распорядилась она. – Давайте я вам погадаю, господа.

Журналист встряхнулся.

– А почему обязательно непочатую колоду? – заинтересовался он.

Амалия со значением прищурилась:

– На игральных картах не гадают. Итак, кто первый? Подходите, дамы и господа!

* * *

На другое утро Амалия пробудилась довольно поздно. Вчерашний день оставил привкус чего-то терпкого и неприятного, и он настиг ее, едва девушка открыла глаза.

Ах да, Снежок! Бедный малыш…

Но сегодня был новый день, и то, что казалось таким трагичным всего несколько часов тому назад, теперь представлялось лишь досадной неожиданностью. Вошла Даша.

– Доброе утро, Амалия Константиновна!

И по ее лучистым глазам, и по довольному виду, и по улыбке действительно чувствовалось, что утро – доброе. «Наверное, опять в кого-нибудь влюбилась, – смутно подумала Амалия, выбираясь из постели. – Ей столько же лет, сколько и мне… Только почему вот я никого не люблю?»

– Ну и как его зовут? – весело спросила она.

Даша зарумянилась.

– Кого, барышня?

– Его, – многозначительно ответила Амалия.

– Ах, полно вам! – притворно обиженным тоном воскликнула Даша. И тут же все выложила: – Его зовут Трифон Львович Соковников, и он земский врач.

– Блондин? – прищурилась Амалия.

– Ой, ну все-то вы знаете! – И тут же, без перехода сообщила: – Александр Богданович ездил за почтой. Вам от маменьки письмо.

Увидев на конверте знакомый почерк, Амалия сразу же помрачнела.

– А вы вчера господам на картах гадали? – робко спросила Даша, на которую способности Амалии в этой области давно произвели неизгладимое впечатление.

– Да, – рассеянно ответила Амалия, надрывая конверт.

– И что же?

– Глупости какие-то, – отозвалась девушка, пожимая плечами. – У Емели большое будущее, большие деньги и удачный брак, а потом все наперекосяк. У Саши… у Александра Богдановича большое будущее, деньги и женитьба, у Муси вообще ничего не поймешь – настолько все запутано.

– А у князя?

– Он не захотел, чтобы я ему гадала. Просто он болен и боится, что… – Амалия резко оборвала себя. – А Емеля мне не поверил и откровенно заявил об этом. Хотя по его лицу я видела, что он очень хотел верить.

И она углубилась в чтение письма, написанного по-польски. Не то чтобы почтенная Аделаида Станиславовна не жаловала русский язык – просто тогдашняя почта весьма бесцеремонно обращалась с личной корреспонденцией и могла вскрыть любое послание. Так вот, чтобы затруднить чтение посторонним лицам, Аделаида Станиславовна и прибегала к родному языку.

«Так… Стало быть, новости неприятные», – подумала Даша, заметив, как хмурится ее госпожа.

– Уже так поздно? – ужаснулась Амалия, взглянув на часы. – Ох! Помоги мне причесаться.

Даша повиновалась, попутно рассказывая, что сейчас происходит в усадьбе. Верещагин ушел с удочкой на реку, Муся в беседке позирует заезжему художнику, князь у себя, а Александр Богданович, как уже было сказано, только что вернулся из Николаевска, куда ездил за почтой.

– Хорошо, – сказала Амалия. – Я позавтракаю у себя в комнате.

Оставшись одна, она еще раз перечла письмо матери. Ничего нового она в нем не увидела. Безденежье, мелочные жалобы, злые выпады в адрес дорогого братца Казимира и через несколько строк – готовность защищать его до последнего. «Неужели вся моя жизнь пройдет так? – с горечью спросила себя Амалия. – Все время эта безысходность, какие-то незначительные дела… Но нет, не может быть, что-то должно случиться… Что-то непременно случится».

Амалия позавтракала, взяла большой кисейный parasol и отправилась проведать подругу. Раскалившийся термометр Реомюра[30] даже в тени тихо сходил с ума в градусах. Она шла по присыпанной гравием, приятно поскрипывающей дорожке и думала, что где-то течет другая, интересная жизнь, в то время как она замкнута в своем существовании цвета тоски. Взять хотя бы дворцовые интриги, про которые вчера рассказывал Орест, – как в их мире все ярко, все кипит, они находятся в самом центре событий, рядом с ним люди, от которых зависит ход событий в Европе, а может статься, и во всем мире. Ради этого… да, ради этого можно многое стерпеть. Чья-то тень легла поперек ее тени. Амалия подняла глаза – и не удивилась, увидев человека, о котором только что думала.

– Куда вы, Амели? Подождите!

Амалия остановилась. Лучи, проходя сквозь ткань зонта, отбрасывали на ее лицо чарующую кружевную тень.

– Проведать Мусю.

– Так идемте вместе!

Он улыбался, на его щеках то и дело вспыхивали ямочки. «Вот человек, в которого было бы легко влюбиться, – подумала Амалия. – Но если бы я влюбилась в него, – одернула она себя, – это было бы величайшей глупостью. Как сказала про меня мать графа Полонского, которой показалось, что я хочу поймать в свои сети ее сына? «Да, конечно, барышня Тамарина очень мила, но ведь у нее ничего нет за душой». Они все на меня так и смотрят. Просто кто-то лучше воспитан и не показывает виду, а кто-то…»

Амалия и Орест были уже совсем близко от беседки, когда пятнистый жгут, протянувшийся поперек дорожки, поднял голову и издал леденящее душу шипение. Амалия была не робкого десятка, но все же она вздрогнула и подалась назад. Перед ней лежала гадюка.

– Осторожно, не надо ее трогать, – предостерегающе сказал Орест. – Она сама уползет.

Словно услышав его слова, змея гибко развернулась и скользнула прочь. Амалия перевела дыхание. Ладонь, державшая ручку зонта, стала липкой от пота.

– Испугались? – внезапно спросил Орест. – А я-то думал, вы ничего не боитесь.

Амалия недоверчиво поглядела на него.

– Почему вы так решили?

– Ну вы же не побоялись ехать с отцом в Ментону, когда другие родственники предпочли остаться дома, – заметил князь.

Амалия почувствовала глухое раздражение. Интересно, почему нас выводит из себя, когда кто-то открыто разделяет наше отрицательное отношение к своим близким?

– Это совсем не то, что вы думаете, – сердито сказала она. – Никто даже предположить не мог, что мой отец так серьезно болен. Все были уверены в его выздоровлении. Так что ничего особенного в моем поступке нет.

– Извините, – спокойно сказал Орест. – Я не знал.

Амалия посмотрела в его зеленоватые глаза и почувствовала, что теряется. Молодые люди молча продолжили свой путь и вскоре были уже в беседке, окруженной живописными рябинами. С первого взгляда Амалия поняла, что портрет не задался. Художник хмуро покусывал кончик кисти, а Муся выглядела уставшей.

– А, вот и вы! – обрадовалась она, завидев вошедших, и поднялась со скамьи. – На сегодня все! – капризно сказала она художнику. – Продолжим завтра.

– Как вам будет угодно, – равнодушно отозвался тот.

Орест, вздернув брови, поглядел на проступающие на холсте контуры.

– По-моему, это не кузина Мари, – сказал он весело, – а какая-то надутая камбала.

– Вы так хорошо разбираетесь в искусстве? – спросил Митрофанов, воинственно выставив бородку.

– Нет, только в камбалах, – насмешливо ответил Орест.

– Кузен, перестань! – сердито вмешалась Муся. – Павел Семенович работал только одно утро, странно было бы ожидать, что он сразу со всем управится!

– В самом деле? – Орест дерзко улыбнулся. – Берусь сделать портрет панны Амалии за… – он помедлил, – пять минут.

– У тебя ничего не выйдет, – фыркнула Муся. – Хвастунишка!

– А вот посмотрим, – ответил Орест, блестя глазами. Он обернулся и увидел возле окна растрепанный альбом. – Ваш? – спросил он у Митрофанова.

Павел Семенович утвердительно кивнул.

– Разрешите листок… и карандаш.

– Орест, – начала Амалия, – я не уверена, что…

– Всего пять минут, Амалия Константиновна! Сядьте на место Муси, пожалуйста… Мари, возьми у нее зонтик! Теперь не шевелитесь.

Муся за спиной Ореста скорчила зверскую рожу. Амалия прыснула.

– Я все вижу, кузина, – заметил Орест, быстро выводя карандашом по бумаге.

В ответ Муся изобразила еще более чудовищную гримасу. Амалия изо всех сил кусала губы, стараясь сдержаться, но в конце концов не выдержала и залилась хохотом.

– Вот и все, – внезапно объявил Орест.

– Дайте, дайте мне взглянуть! – в нетерпении вскричала Муся.

Подошел и художник. Попыхивая трубкой, он внимательно вгляделся в сделанный Рокотовым рисунок.

– Ну что ж… – сказал он отрывисто, и в голосе его Амалии почудилось нечто похожее на внезапное уважение. – У вас есть талант… да… Линия уверенная, только вот здесь… я бы подправил… Очень хорошо… А красками вы пробовали работать?

– Ему нет в этом нужды, – сказала Муся с обидой, протягивая листок Амалии, – он не художник, он аристократ…

И внезапно она сорвалась с места и бросилась прочь. Плечи ее вздрагивали.

– Муся, Муся! – крикнула ей вслед Амалия. – Да что с тобой? Чудачка, право!

Она пожала плечами и бросила взгляд на листок с косо оторванным краем. Оттуда на нее смотрел ее двойник. Конечно, это был очень хороший рисунок, но она все же не могла понять, что так расстроило Мусю.

– Это я виноват, – сокрушенно промолвил Орест. – Она все время просила меня, чтобы я ее нарисовал, а мне было недосуг. Вот она и обиделась.

– Ничего, – мягко сказала Амалия. – Пойдемте помиримся с ней. Я ужасно не люблю, когда она на меня дуется… Вы останетесь обедать, Павел Семенович? Оставайтесь! А картину можете пока оставить здесь, никто ее не тронет.

Кузнечики стрекотали, как оглашенные, когда Амалия, князь и художник шли через сад.

* * *

Солнце клонилось к закату. Гадюка дремала у канавы, с комфортом разложив свое длинное тело среди прошлогодних палых листьев. Когда она заметила надвигающуюся на нее стремительную тень, было уже слишком поздно.

Схваченная за глотку, змея яростно извивалась, но рука держала ее так, что ядовитая тварь не могла ни вырваться, ни укусить своего врага. Змея шипела и билась, высунув раздвоенный язык, но все было напрасно: человек не собирался ее отпускать.

– Ути какая, – мечтательно проговорил он. – Ну что ж, голубушка, тебя-то мне как раз и надо…

И столько змеиной вкрадчивости было в его тоне, что гадюка мигом признала в нем своего и перестала сопротивляться.

Глава 12

«У нас в Ясеневе все благополучно, и погода стоит отменная. Посылаю вам с этим письмом рисунок, который с меня сделал князь Орест: все находят, что портрет получился весьма похожим. Забыла вам сообщить, дорогая мама, что вчера меня поженили с графом Толстым, тем самым, который писатель. Как и когда он успел овдоветь – этого я вам не могу сообщить, но подозреваю, что дело тут не вполне чисто. Я хотела пожаловаться Мусе, но она как раз досталась персидскому шаху, и ее, рыдающую и ломающую руки, увезли в далекую Персию, где она непременно станет первой гаремной женой, а меня, на мое счастье, быстро развели с г-ном Толстым. У нас в Ясеневе такие вещи происходят ежедневно, и вам совершенно не о чем беспокоиться. Муся успела вернуться из Персии еще до вечернего чая. Она просила передать вам наилучшие пожелания, что я и делаю. Что же до меня, то я рассчитываю пробыть здесь еще два месяца и вернуться в Москву в начале сентября. Любящая вас дочь Амалия».

Закончив письмо, Амалия вложила листок в конверт и взяла рисунок Рокотова. За обедом вчера собралось множество гостей. Кроме молодых людей, были также уездный предводитель Покровский, старый доктор Телегин и предмет воздыханий Даши земский врач Соковников. Все они разглядывали рисунок и говорили одобрительные слова. Только Евгений Полонский сказал одно слово: «Мило», но таким тоном, что его вряд ли можно было счесть за похвалу.

– Обратите внимание на эту снисходительность знатока, Амалия Константиновна, – заметил Орест, наклонившись к ней. – Наш Эжен не имеет ни единого таланта, но зато с успехом судит обо всех.

Художник Митрофанов улыбнулся в усы. Лицо графа застыло.

– Не выводи меня из терпения, Орест, – промолвил он. – Я не Витгенштейн и сумею на себя постоять.

– Господа, что такое? – всполошилась Муся. – Кузен, вы опять за свое? Стыдно, право, стыдно! Я лишу вас права убежища, если вы будете так себя вести. И вообще, сколько раз вы мне обещали нарисовать мой портрет? Это нехорошо – так манкировать своими обещаниями!

– Ну будет, будет, кузина Мари, – проворчал Орест. – Несите сюда свой альбом.

Таким образом Муся заполучила столь желанный рисунок, помирилась с Амалией, и мир был восстановлен. Врачи и уездный предводитель вскоре откланялись, Митрофанов тоже ушел, пообещав вернуться завтра и продолжить картину, а молодые люди отправились на лужайку – играть в набирающую популярность игру под названием tenez[31], которую англосаксы, коим, как известно, медведь на ухо наступил, переименовали в tennis. Было весело, и только Гриша Гордеев отказался участвовать в общей забаве. Он сидел в тенечке и, надувшись, глядел, как Муся мечется по лужайке туда-сюда, отбивая чужие воланы и путаясь у всех под ногами.

– Они не нашли, кто это сделал? – внезапно спросил он у Ореста, который находился ближе всех к нему.

– Что сделал? Кого не нашли? – спросил Орест с удивлением.

Гриша насупился.

– Того, кто отравил Снежка.

– А, вот ты о чем! – Князь поморщился. – Нет, не нашли.

Игра закончилась, и все стали выяснять, кто выиграл, но так ничего и не выяснили и махнули на результаты рукой. Потихоньку все потянулись в дом – пить лимонад и отдыхать в прохладе больших комнат.

– Все-таки эти игры быстро надоедают, – заявила Муся. – Хочется чего-нибудь еще. Только вот чего?

– Посмотреть на Вихрушкина? – с улыбкой предположил Митя Озеров.

Вихрушкин был jeune premier[32] театра в Николаевске, нагонявший тоску на всех поголовно местных мужей и заставлявший мечтать их жен, даже тех, которые давно забыли, что такое мечты.

– Ах, оставьте! – отмахнулся Верещагин. – Знаю я, что такое эти провинциальные театры. – Он скорчил зверскую рожу и томно завыл: – Трагедия «Дон Гарсиа Наваррский», представление пройдет без суфлера Агафоклова, потому как он, подлец, упился вусмерть. Во втором отделении дается водевиль «Фантазия» весьма пристойного содержания, не считая некоторых мест, пагубных для нравственности. Вместо примы Живодерской-Дикобразовой роль сироты-племянницы исполняет инженю[33] Викторова, потому как приму ее друг сердца купец Замухрышкин по неизвестной причине отходили ремешком-с. Не пропустите, господа, не пропустите!

Его последние слова утонули во всеобщем хохоте.

– Ой, Эмиль, – сказала Муся, сладко щуря глаза, – какой же вы злюка!

– В четверг я устраиваю охоту, – вмешался Никита Карелин. – Приглашаются все желающие!

– Вот это дело, – одобрил Орест. – Я с тобой!

– И я, – сказал граф.

– Придется мне тоже с вами поехать, не то вы, не ровен час, друг друга перестреляете, – важно заявила Муся. – Эмиль, вы едете?

– Всенепременно! – весело отвечал журналист.

Алеша Ромашкин, верный паж Муси, тоже изъявил желание поучаствовать в охоте.

– А вы, Амалия Константиновна? – спросил князь.

– Она не поедет, – вмешалась Муся. – Она же не любит охоту.

– Очень жаль, – заметил Полонский.

– Хорошо, я поеду, – сказала Амалия. – Только не обещаю, что буду стрелять.

Муся с лукавой улыбкой поглядела на нее и потерла кончик носа.

– Так, кто еще? Вы едете, Митя?

В конце концов согласились ехать все, кроме Гордеева, который отказался наотрез, и Саши Зимородкова. Условившись обо всем, молодые люди сели от нечего делать снова играть в свадьбу, результаты которой Амалия и описала сейчас в послании матери.

Амалия сложила рисунок Ореста, спрятала его в конверт и тщательно заклеила последний, после чего вызвала Дашу и отдала ей письмо.

– Где все? – спросила она.

Даша доложила, что Митрофанов в беседке пишет портрет Муси, а Емеля, следователь и Гриша смотрят. Князь Орест на заднем дворе упражняется в стрельбе. Прислушавшись, Амалия и в самом деле различила глухие хлопки выстрелов.

– Хорошо, – сказала она Даше. – Можешь идти.

Амалия раскрыла книгу и начала читать, но вскоре ей стало скучно. Сюжет был прозрачным, как стекло, персонажи – картонными марионетками. Уже в первой трети романа появлялось упоминание о потерянном ребенке, который, по счастливой случайности, являлся также и наследником огромного состояния. Что-то подсказывало девушке, что главный герой, воплощение всех мыслимых и немыслимых достоинств, и будет тем самым потерянным ребенком. По крайней мере, его вопиющая бедность и жестокие испытания, которые автор обрушивал на его голову, не оставляли другой возможности развития интриги. Поэтому Амалия закрыла книгу и решила пойти немного поиграть на рояле, как она часто делала по утрам.

Рояль стоял на первом этаже, в большой гостиной, отделанной потемневшими от времени дубовыми панелями. Окна в сад были широко раскрыты, и снаружи доносилось неумолчное стрекотание кузнечиков. Неудивительно поэтому, что Амалия не обратила никакого внимания на шорох, донесшийся до нее из-под запертой крышки рояля. Привычным движением повернув ключ, она подняла крышку и увидела поперек белых клавиш пятнистый жгут. Гадюка зашипела и стремительно прыгнула на девушку.

Амалию спасло только то, что она моментально разжала руки и с пронзительным криком отскочила назад. Крышка рояля гулко стукнулась о дерево, и струны жалобно застонали. Змея упала на пол и угрожающе заклекотала, медленно свивая и развивая свои кольца. Не сводя глаз с гадюки, Амалия стала пятиться к двери, но внезапно та распахнулась, и в комнату, опрокинув стул, ворвался Орест.

– Что, Амалия, что? – Но он уже и сам увидел змею. – Вот дьявол! Откуда же она тут взялась?

– Осторожней! – крикнула Амалия.

Но князь уже подскочил к змее и несколько раз с размаху ударил ее каблуком по голове. Гадюка забилась в агонии, яростно стуча хвостом по полу, но через мгновение вытянулась и застыла. Амалия, не чуя под собой ног, опустилась на обитое штофом кресло.

– Она… она… – Девушка искала слова и не находила их.

– Наверное, как-нибудь заползла в дом, – буркнул Орест, оборачиваясь к ней.

Амалия медленно покачала головой.

– Нет, Орест. Она… она была заперта в рояле.

И, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась.

* * *

– Отпусти меня! – верещал Гриша, пытаясь снять руки князя со своего горла. – Отпусти… А, черт! Задушишь!

Его лицо уже стало клюквенно-красным, в глазах метался неприкрытый ужас. В противоположном углу беседки сбились в кучу Муся, художник, Верещагин и Зимородков. Они явно ничего не понимали.

Первой, однако, обрела дар речи храбрая Муся.

– Кузен, да что ж такое происходит? За что ты душишь Гришу?

– Гадюка – это была твоя шуточка? – рявкнул Орест. – Признавайся!

– Какая гадюка, о чем ты говоришь? – стонал бедный Гриша, обливаясь потом. – Ты что, белены объелся, в самом деле?

– Кто-то положил гадюку в рояль, на котором играет по утрам Амалия, – объяснил князь.

– Гадюку? – Муся широко распахнула глаза.

– Вы хотите сказать, живую змею? – недоверчиво спросил Саша Зимородков.

– Именно это я и хочу сказать, – процедил сквозь зубы Орест и грозно спросил у Гриши: – Твоих рук дело? Ты же любитель возиться со всякими тварями!

– Да ты что? – прохрипел Гриша. – Я – и гадюки? Ну ладно там ужи, они славные создания, или мой питон… Но когда ты видел у меня гадюку?

– В самом деле? – Орест неожиданно разжал пальцы. – Тогда извини.

Освободившись, Гриша тотчас отступил назад. Он морщился и растирал шею.

– Орест, – серьезно промолвила Муся, – ты правду говоришь? В рояле была змея?

Князь утвердительно кивнул.

– А Амалия Константиновна? – внезапно спросил Саша. – С ней все в порядке?

– По счастью, змея ее не укусила, – сказал Орест. – Я услышал крик и прибежал вовремя.

– Кому могло понадобиться… – начал Верещагин в изумлении.

– Вот и я о том же! – отозвался Орест.

– А может быть, это случайность? – несмело спросила Муся.

Князь насмешливо поглядел на нее.

– Ну конечно, змея сама забралась в рояль и закрылась там на ключ… – Он закашлялся.

Емеля и Саша переглянулись.

– Когда я был в Малороссии, – заметил художник, – там произошел такой случай, когда змея забралась в закрытый чемодан и потом ужалила вора, который этот чемодан украл. Об этом даже в газетах писали.

– А ведь верно! – подхватил Емеля. – Наша газета как раз перепечатывала это сообщение, и мы еще шутили, как бедному вору не повезло. Думал поживиться, а тут вдруг такое!

Орест перестал кашлять, достал платок и вытер губы. На платке отпечаталась красная полоса.

– Возможно, – сказал он устало. – Все возможно. Просто мне показалось странным, что… – Он снова закашлялся. – Извини, Грегуар, – наконец проговорил он очень тихо. – Зря я на тебя подумал. Тебе бы такое и в голову прийти не могло.

– Да такое никому в голову прийти не может, – вмешался Верещагин. – Просто рояль очень старый, и в нем, наверное, полно щелей. Вот змея и забралась в одну из них, а обратно выбраться не сумела.

– А Амалия, конечно, испугалась, – добавила Муся. – Вот что, друзья. Мы сейчас пойдем к ней и все вместе ее успокоим.

Амалия сидела все в том же кресле, вцепившись в подлокотники, и, не отрываясь, смотрела на мертвую змею. Сердце уже не колотилось так, словно собиралось вот-вот выскочить из груди, и слезы почти высохли. Она не могла забыть омерзительного шипения, с каким разъяренная сидением под крышкой ядовитая тварь прыгнула на нее. Но теперь это было всего лишь кошмарное воспоминание, не более.

«Глупо, конечно, но я почти готова поверить, что кто-то нарочно положил ее туда, зная, как я люблю играть на рояле… Однако это вздор. Кому я нужна, в конце концов? Значит, змея забралась в рояль сама… сама. Двери настежь, окна вечно открыты – чему тут удивляться?

Но ведь рояль был заперт на ключ. Если даже допустить, что змея забралась в дом, каким же образом она могла оказаться внутри рояля?»

Дверь скрипнула. Амалия подняла голову. Перед ней стоял Алексей Ромашкин, и пот градом катился по его лицу.

– Амалия Константиновна! – сбивчиво заговорил он. – Какое несчастье!

Невольно девушка насторожилась.

– Что такое? – спросила она.

– Эта… эта дама… – стонал Алеша, снимая очки и протирая их. – Дельфина Ренар, которая сняла у меня флигель… Ей, видите ли, стало невыносимо одной, и она решила нанести визит в Ясенево. Она скоро будет здесь! Я пытался ее отговорить, но…

Он надел очки и близоруко сощурился на мертвую змею, лежащую на полу. Было похоже на то, что Алеша заметил ее впервые.

– Боже мой! – пролепетал он, поспешно отступая назад. – Что это?

– Орест убил гадюку, которая забралась в дом, – объяснила Амалия. – Ничего особенного, Алеша.

– Ох! – Ромашкин с облегчением выдохнул. – Вы меня успокоили, Амалия Константиновна! Я ужасно боюсь змей!

«Если бы все это происходило не в жизни, а в каком-нибудь романе Габорио, – смутно подумалось Амалии, – и если бы именно Алеша подложил мне змею, он наверняка произнес бы именно эти слова – чтобы ввести в заблуждение доверчивого читателя…»

Она окинула Ромашкина испытующим взглядом. Маленький, некрасивый, с жидкими светлыми волосами, он принадлежал к той породе людей, у которых даже страх выглядит комично. Он был неглуп, но питал какую-то необъяснимую склонность ко всяким химерическим прожектам, которые и съели все его состояние. Ему, например, хотелось вырастить на своих землях какие-то морозоустойчивые ананасы вместо обычных слив и груш; в результате ананасы не приживались, а сливы хирели. В разное время он пытался разработать теорию верного выигрыша в рулетку, создать черепашью ферму, которая будто бы должна была приносить ему доход в шестнадцать тысяч чистыми ежегодно, и усовершенствовать конструкцию воздушного шара. Нечего и говорить о том, что все его начинания провалились. Непрактичность Ромашкина раздражала людей, и хотя большинство окружающих любило Алешу, к их любви примешивалась изрядная доля пренебрежения. Предположить, что такой наивный идеалист мог подложить Амалии змею, было по меньшей мере нелепо, и девушка с легкостью отказалась от этой мысли.

Тут, однако, входная дверь широко распахнулась, и в гостиную гурьбой ввалились друзья. Гриша Гордеев был красен и то и дело поправлял воротничок, а Муся тараторила без передышки, никому не давая вставить ни слова.

– Боже мой, Амели! С тобой все в порядке? Мы так испугались! Орест как с ума сошел – он решил почему-то, что змею в рояль засунул Гриша! Нарочно! А где она? Ой, какой ужас! Это правда гадюка?

Она широко распахнула глаза и тесно прижалась к Амалии, словно от мертвой змеи до сих пор могла исходить какая-то опасность. Зимородков поднял гадюку за хвост.

– Да, – подтвердил он, – это и впрямь гадюка. Вам очень повезло, Амалия Константиновна, что все обошлось.

Он быстрым шагом подошел к окну и вышвырнул змею в сад.

– Предлагаю выпить за избавление от смертельной опасности! – приободрившись, предложил Гриша. Он дернул шеей и поморщился. – Ну и рука у тебя, старина! – сказал он Оресту. – В другой раз, пожалуйста, будь поосторожнее! Сначала все выясни, а потом уж кидайся…

– Прости, Гриша, – сказал князь, улыбаясь. – Просто, когда я увидел тут мерзкую тварь, которая выписывала на полу кренделя…

– Да ладно, я все понимаю, – великодушно махнул рукой Гордеев. – Она испугалась, конечно… – И он по-приятельски подмигнул князю, который ничего не ответил.

Стол накрыли на террасе. К обеду приехали Митя Озеров и граф Полонский. Им тоже рассказали про гадюку, и оба склонились к мысли, что змея случайно оказалась в инструменте. После гадюки разговор переключился на более спокойные темы. Обсуждали завтрашнюю охоту, портрет Муси, даже международное положение, и как раз в разгар очередного франко-прусского кризиса на террасе появилось новое лицо.

Это была дама лет сорока пяти, изо всех сил пытавшаяся выглядеть на тридцать пять, но добившаяся лишь обратного эффекта. У нее были неправдоподобно рыжие волосы, завитые неправдоподобно крупными локонами, серые глаза в сеточке морщин и маленький остренький носик. Наряд гостьи был под стать ей самой: полосатое, оранжевое с зеленым, платье, высокая шляпка, украшенная множеством пестрых цветов, и синий зонтик от солнца.

– Princesse Orloff! – воскликнула она, обращаясь к Амалии. – Que je suis heureuse de faire votre connaissance! Je suis Dauphine Renard, j’habite pas trés loin de vous, chez monsieur Alexis. Аh, le voilà! Bonjour, messieurs![34]

Что бы ни говорила Дельфина, улыбка не сходила с ее лица. Она явно была уверена, что здесь ей не могут не быть рады. Но «месье Алексис», завидев ее, скривился так, словно у него свело скулы, а граф Полонский вздернул брови и мгновенно преобразился в заиндевевшую статую. Прочие гости тоже, судя по всему, не испытывали особого восторга от вторжения незнакомки в их уютный, привычный мирок. Тем не менее Амалия вежливо сказала, что они рады видеть мадам, и кстати заметила, что она вовсе не княжна Орлова, что у Орловых вообще нет княжеского титула, а вот Мари Орлова, ее подруга. Дельфина слушала и кивала, а потом, не успели друзья опомниться, как она уже уселась между Алешей и симпатичным Митрофановым, которому немедленно принялась строить глазки.

– Алеша, – тихо и угрожающе спросила Муся, – зачем вы ее пригласили?

Ромашкин стал клясться, что он ее не приглашал и что она пришла сама по себе. Меж тем мадам Ренар полностью завладела разговором. О, она так рада, что попала в круг образованных людей, которые так хорошо говорят по-французски! Видите ли, она не создана для одиночества. Она по натуре очень общительна, да, да, и она обожает путешествовать. О, где только она не побывала! Кстати, как зовут ее соседа? Месье Митрофанофф? И чем он занимается? Ах, месье peintre?[35] Надо же, как интересно! Признаться, она тоже любит рисовать – время от времени. Не согласится ли он как-нибудь взглянуть на ее работы? Она была бы очень рада!

Послушав мадам Ренар пять минут, Амалия вполне уяснила себе, за что Алеша так ненавидит француженку. Вся речь Дельфины была сплошным общим местом – пошлейшим, банальным, донельзя затасканным общим местом. Оставив в покое художника, она принялась восторгаться тем, какие в России зеленые деревья, какое синее небо и какой Петербург большой город, почти Париж. Она хотела знать, правда ли, что les moujiks[36] очень дики, а les cosaques[37] очень храбры и воинственны, и правда ли, что какие-то révolutionnaires[38] хотят убить le tsar russe[39]. Она трещала без умолку, и не было решительно никакой возможности заткнуть фонтан ее захлебывающегося красноречия.

– Ну, удружил! – проворчал Гриша, косясь на Алексея. – Она, кажется, никогда не умолкнет.

– Феерическая особа! – весело сказал журналист. – Кстати, кто она такая?

Полонский поморщился.

– Была гувернанткой, потом получила небольшое наследство и принялась путешествовать, – ответил он. – Так мне Алексей сказал.

– А как она к нему-то попала?

– Помнишь того австрийца, с которым он все мечтал построить новый воздушный шар? Так вот, он ее знакомый.

– Наш Алексис неисправим! – вздохнул Гриша и с грустью уставился на обглоданную куриную ножку, лежащую на его тарелке.

Саша Зимородков о чем-то напряженно думал, глядя на росшие неподалеку от террасы липы.

– Как вы, Саша? – окликнула его Амалия.

Тот искоса поглядел на нее.

– Мне все змея не дает покоя, – признался он.

Амалия озадаченно посмотрела на него.

– А, вы о том, что произошло сегодня? Но все, кажется, сошлись на том, что она заползла в рояль случайно.

– Да, – кивнул Саша хмуро. – Да, Амалия Константиновна, змея могла вползти в дом и даже забраться в рояль, найдя какую-нибудь щель. Но вы ведь сказали, что она лежала на клавишах. Как она сумела пробраться туда? Ведь замочная скважина слишком мала, чтобы гадюка смогла пролезть через нее. Нет, тут что-то не так.

Амалия почувствовала, как вязкое облако тревоги вновь колыхнулось на дне ее души. Все казалось так просто – змея, которая ползает где хочет и в конце концов заползает не туда. А теперь…

– Наверное, змея все же нашла какое-нибудь отверстие, – предположила Амалия.

Саша вскинул на нее странно блеснувшие глаза.

– В том-то и дело, Амалия Константиновна, что в этой части рояля нет таких отверстий, сквозь которые могла бы проникнуть змея. Я специально смотрел.

– Тогда, значит, что же… – почти сердито заговорила Амалия.

– Я пока не знаю, что оно может означать, – честно признался Саша. – Видите ли, нас в полиции всегда учат настороженно относиться ко всяким загадкам. Вот я вам и говорю откровенно, что я обо всем этом думаю.

У Амалии мелькнула мысль, что для человека, расследующего всего-навсего мелкие кражи, Зимородков рассуждает чересчур уверенно. Наверняка он просто хочет покрасоваться перед ней безупречностью своих логических выводов, и ему невдомек, что одновременно он ввергает ее в панику. Однако Амалии не хотелось обижать своего друга. Она только улыбнулась и стала прислушиваться к разговору, который вели между собой Евгений, Орест и Алеша Ромашкин.

А они беседовали по-русски о завтрашней охоте, упорно игнорируя все попытки настырной француженки узнать, о чем же они там толкуют. В конце концов она все-таки, кажется, поняла, что ее присутствие здесь нежелательно, и поднялась из-за стола. Никто не вызвался провожать ее до Паутинок, и она ушла одна – оранжево-зеленое облако под синим покачивающимся зонтиком, похожим на большой причудливый цветок.

– Ах, господи, как хорошо! – вырвалось у Муси, когда Дельфина Ренар скрылась из виду. – Давайте играть в буриме, господа! Павел Семенович, вы будете играть с нами?

Художник согласно кивнул головой.

Из дневника Амалии Тамариной

7 июля. Завтра из-за охоты встаем рано. Сегодня случилось нечто, что напугало меня до крайности: в рояль, на котором я обыкновенно играю, заползла ядовитая змея. Все обошлось, она меня не ужалила, но я пережила несколько очень неприятных минут. Вечером долго сидели с Мусей Орловой. Говорили о модах и знакомых, а потом стали гадать, как сложатся наши жизни. Муся убеждена, что она выйдет замуж и у нее будет четверо детей, почему именно четверо, она так и не сумела объяснить. Еще она хочет стать фрейлиной при дворе. А я хочу… Нет, я пока не знаю, чего хочу. Стать богатой? Так выйти замуж, чтобы все ахнули? Нет, не то. Чтобы моя жизнь была не такая, как у всех, чтобы она изумляла людей, чтобы была полна приключений? Но, наверное, я просто читаю слишком много книг. До завтра, дорогой дневник!

* * *

Наступило утро. Над рекой курился молочно-белый туман. Трава, мокрая от росы, так и переливалась в солнечном свете, когда Амалия садилась в седло. Девушка зябко повела плечами: было прохладнее, чем она предполагала. Собаки с радостным тявканьем устремились вперед.

– Может, удастся лису поймать! – крикнул Орест, проезжая мимо нее на своей серой в яблоках лошади.

Амалия тихонько вздохнула. Она не выспалась и теперь завидовала Саше Зимородкову, который предпочел остаться в усадьбе. Кавалькада ехала по дороге мимо полей, затем миновала маленькую церковь и оказалась возле Жарова, владений Никиты Карелина. Тот уже ждал их вместе с егерями, и невольно Амалия залюбовалась на его вороную лошадь. Да, не зря этот юноша завел у себя конный завод – он явно знал толк в избранном им деле.

Двинулись в путь. Муся держалась впереди, вовсю кокетничая с кузеном и графом Полонским. Амалия же плелась почти в самом хвосте кавалькады, вяло переговариваясь с Митей, который ехал возле нее. Неожиданно он привстал в стременах и прислушался.

– Эге, собаки взяли след! – возбужденно воскликнул он. – Теперь поохотимся на славу!

Его лицо раскраснелось, глаза горели. Амалия смотрела на него с удивлением. До чего же он странный человек, подумала она. Считает дуэли варварским пережитком и восхищается охотой, не замечая, что она ничуть не лучше. Озеров стегнул коня и помчался вперед.

Шустрый Вьюн, у которого был самый острый нюх в округе, уже несся по следу, то и дело припадая носом к земле. За ним с заливистым лаем бежали остальные собаки, а за собаками скакали егеря и охотники. Даже Алеша Ромашкин, который довольно плохо держался в седле, старался не отставать от остальных.

Лес наполнился гомоном, гиканьем, свистом и лаем собак. Лошади перепрыгивали через ямы и поваленные деревья, взрывали копытами почерневшие прошлогодние листья и зеленую траву. Но Амалия никуда не торопилась и оттого придержала поводья. Ей было совершенно безразлично, затравят сегодня лису или нет. Девушка была бы даже скорее рада, если бы этого не случилось. Поэтому она просто ехала по пробуждающемуся утреннему лесу, машинально прислушиваясь к шуму, который производили охотники, и поглядывала по сторонам. Ее кобыла, гнедая[40] красавица Дженни, бежала ровной некрупной рысью, изредка поматывая головой. Амалия проводила взглядом белку, которая при ее приближении быстро взобралась вверх по стволу. Где-то вдали дробно застучал клювом дятел, потом закуковала кукушка. Все охотники давно уехали вперед, и Амалию охватило удивительное чувство умиротворения. Она больше не жалела, что ей пришлось встать спозаранку и надеть неудобную амазонку, подол которой сейчас уже был основательно забрызган грязью. Ей был мил этот старый угрюмый лес, мил щебет птиц в ветвях, который человеческому уху кажется таким беззаботным, мил даже большущий красный мухомор в белых веснушках, высунувший свою яркую шляпку из-под земляничных листьев. Амалия загляделась на красивый гриб и… поэтому едва не вылетела из седла, потому что Дженни внезапно захрапела и подалась назад.

Амалия поспешно натянула поводья, но Дженни никак не желала успокоиться. Она заплясала на месте, мотая головой, и заржала, роняя на мох пену с губ. Шляпка едва не свалилась с головы Амалии, девушка придержала ее свободной рукой и вдруг увидела в десятке шагов от себя, возле невысоких кустов, поджарого грязно-серого зверя. Обликом он отдаленно напоминал собаку, но достаточно было поглядеть на его оскал, чтобы понять, что никакая это не собака. Перед Амалией стоял волк.

Амалия оцепенела от ужаса. Волк лениво бил себя хвостом по бокам и глядел на нее, слегка щуря желтые глаза с узкими, как игла, черными зрачками. Забыв о ружье, Амалия вжала голову в плечи и вцепилась в поводья. Одна мысль овладела ею – бежать отсюда прочь, и как можно скорее!

И в это мгновение грянул выстрел.

Глава 13

– Са… Саша! Проснитесь! Да проснитесь же!

Солнце било молодому следователю в глаза, безжалостная рука трясла его, не давая опомниться.

– Саша! Са-ша!

Зимородков наконец смог оторвать голову от подушки, вгляделся – и оторопел, узрев перед собой Амалию Тамарину.

– Амалия Константиновна… – шепнул он. – А… Амалия?

Щеки Амалии пылали, волосы растрепались. Девушка явно была то ли рассержена чем-то, то ли не на шутку испугана. Александр потерянно огляделся. Что ж произошло? Что же могло случиться такого, чтобы барышня из приличной семьи рано утром пришла в комнату к нему, никому не интересному чиновнику 14-го класса? А он-то сейчас, наверное, хорош, выглядит, скорее всего, как пугало огородное… Но откуда этот странный, необъяснимый страх в глазах девушки?

– Амалия Константиновна, ради бога, извините. Я не…

Она замотала головой, показывая, что всякие условности теперь ни к чему, вернулась к двери и тщательно затворила ее. Зимородков сел на постели, натянув на себя одеяло по самые плечи. Он не знал, что и думать. Амалия привалилась всем телом к двери, тяжело дыша. Судя по всему, она находилась на пределе сил.

– Саша, – неожиданно промолвила она, – скажите мне откровенно: я похожа на белку?

– Что? – ошеломленно спросил Зимородков.

– Un écureuil![41] – взвизгнула Амалия. Она явно не владела собой. – Я похожа на белку, по-вашему? Нет? А на зайца? Я думаю, что и на зайца тоже не похожа.

«Что это с ней? – в ужасе подумал следователь. – В своем ли она вообще уме?»

– А на лису? – с возрастающим ожесточением продолжала Амалия. – Думаю, я никак, нигде, ни при каких обстоятельствах не сойду за лису. – Она улыбнулась дрожащими губами, но в ее больших янтарных глазах стояли слезы. – Ни за лису, ни за утку, ни за тетерева, ни за волка… О боже мой, как я люблю этого волка! Если бы не он, я не знаю, что бы со мной стало!

Она по-детски хлюпнула носом и неожиданно заплакала. По ее щекам градом катились слезы.

– Амалия… – начал снова Зимородков, но одеяло, подлое, ухитрилось-таки сползти с плеч, он успел подхватить его и поспешно прикрылся, однако девушка, к неимоверному облегчению Александра, ничего не заметила, и он закончил примирительно: —… Константиновна, ради бога, успокойтесь и расскажите мне, что же все-таки произошло.

Амалия молча швырнула в его сторону свою шляпку, которую держала в руке. Шляпка мягко ударилась о стену и упала на кровать, а девушка отлепилась от двери, плюхнулась в стоявшее рядом столетней древности кресло и прижала кулаки к вискам, очевидно, пытаясь сосредоточиться. Щеки ее все еще были мокрыми от слез. С противоположной стены на Амалию укоризненно взирали arriére-grand-pére Orloff[42] и его узкогубая, с пудрою в волосах, манерная жена, державшая в руке, оттопырив мизинец, крошечный кружевной платочек.

– Посмотрите сами, – с вызовом промолвила Амалия, кивая на шляпку.

Зимородков посмотрел. На девушку, на шляпку, потом снова на Амалию и обратно на шляпку. Прадед на стене, казалось, помрачнел еще больше, когда Саша, придерживая одеяло одной рукой, другой потянулся за парижской, ручной выделки, безделицей. От нее пахло духами, и она была еще влажная от попавших на нее брызгов росы. Зимородков повертел ее и заметил в тулье две круглые дырочки. Во рту у него разом пересохло.

– Это же…

– След от пули, – закончила Амалия. – Вы не ошиблись. В меня стреляли.

Он подумал… Собственно говоря, Александр ничего не подумал. Налицо была шляпка, и перед ним сидела девушка, перепуганная так, что на нее было жалко смотреть. Амалия уже не плакала, и это немного успокоило Зимородкова. Будь он одет, это бы успокоило его еще больше, но выбора у него не было.

– Когда это произошло? – спросил он, стараясь казаться невозмутимым.

– Только что, – безнадежно ответила девушка. – С четверть часа назад. Или чуть больше. Не знаю.

– Это случилось на охоте?

– Да, на охоте.

– Может быть, вы расскажете?

– Да. Конечно.

Шляпка слетела с ее головы и упала на землю. Волк глухо зарычал и прыгнул в сторону. Не раздумывая, Амалия быстрее молнии соскочила с лошади и, пригнувшись, спряталась за ней. Издалека доносилась веселая пальба охотников, и волк, насторожив уши, кинулся в чащу. Амалия не двигалась с места, крепко вцепившись в узду Дженни. Ладонь ее стала мокрой от пота, сердце колотилось так громко, что перекрыло собой все прочие звуки. Прикусив губу, Амалия осторожно стянула с седла ружье.

– Кто здесь? – громко крикнула она.

Тишина. Лишь щебетали невыносимые птицы, да глухо бухало сердце в ее груди.

Шляпка лежала возле ее ног. Не отпуская ружье, Амалия подобрала ее, взяла под уздцы Дженни и, по-прежнему прячась за лошадью, стала медленно отступать туда, где скрылся волк. Отойдя на достаточное расстояние, она вскочила в седло и, дав лошади шпоры, что есть духу погнала обратно в Ясенево.

– Все одно к одному, – безнадежно закончила свой рассказ Амалия, уронив на колени руки. – И та гадюка, и выстрел… Вы были правы, змея не могла сама забраться в рояль. Ее кто-то туда положил. А то, что случилось сегодня на охоте… – Она попыталась выдавить из себя улыбку. – Если бы не волк, если бы я не пригнулась тогда, меня бы нашли с пулей в голове, и… Моя мама бы этого не пережила! – добавила она срывающимся голосом.

Зимородков кивнул. Забыв об одеяле, сползшем уже по грудь, он рассматривал шляпку и хмурился.

– Вы не думаете, – собственный голос показался Александру до странности безжизненным, – что это мог быть шальной выстрел, нечаянный?

Амалия решительно мотнула головой:

– Нет. Он стоял прямо позади меня. Вы понимаете? Он был позади меня. Словно… словно охотился за мной. И он стрелял мне прямо в голову. Но главное, Саша, он ведь не показался мне. Он стоял там и выжидал, я чувствовала. – Она крепко переплела свои пальцы и с каким-то надрывом повторила: – Я не могу это объяснить, но я это чувствовала! Я, наверное, кажусь вам очень глупой? – внезапно спросила она.

– Вовсе нет, Амалия Константиновна, – сказал Зимородков мягко.

Одеяло меж тем методично продолжало свою разоблачительную деятельность. Теперь оно прикрывало молодого человека только до пояса. Амалия метнула на своего друга острый взгляд. Боже мой, бедный Сашенька, до чего же он худой. Косточки выпирают, все ребра видны. Надо будет шепнуть Аксинье, чтобы подавала ему порции побольше…

– Котенок, гадюка и выстрел, – сказал он. – Все сходится. Первый раз он потерпел неудачу. Поэтому ему пришлось переменить тактику.

– А при чем тут котенок? – нетерпеливо спросила Амалия.

Александр угрюмо покосился на нее.

– Потому, что его смерть вовсе не была случайной.

Амалия выпрямилась.

– То есть вы думаете, что он отравился ядом, который предназначался для… для меня?

Теперь уже Зимородков отвел глаза.

– Я кое-что узнал. – Голос его звучал как-то глухо. – Дворецкий Архип вспомнил, что последний раз он видел Снежка живым, когда тот слизывал со стола случайно разлившееся молоко. И это было в тот же день, когда…

Но Амалия уже не слушала Сашу. В ее памяти всплыло то утро – прискакал всадник в белом… взбежал по ступенькам… Потом он рассказывал о дуэли с другим кавалергардом, как же его… и вдруг начал кашлять. Она хотела дать ему молока из своей чашки, но та опрокинулась. Опрокинулась…

– Господи боже мой! – вырвалось у Амалии. – Но кто он, Саша? Что это за человек? Вы… вы говорите так, будто знаете его!

Зимородков натянуто улыбнулся.

– Знаю? В некотором роде, может быть.

– Но зачем он это делает? – простонала Амалия. – Чего он добивается?

Теперь Зимородков смотрел прямо на нее.

– А вы думаете, нормальный человек станет засовывать в рояль смертельно опасную змею? Он сумасшедший, Амалия Константиновна. Одержимый. И вы правы. Он действительно охотится на вас.

Они в молчании сидели друг против друга. Зимородков встряхнул растрепанной головой, потер подбородок. На его щеке сидел солнечный зайчик. Амалия ждала.

– Я обнаружил его совершенно случайно, – негромко начал Александр, глядя поверх ее головы куда-то бесконечно далеко. – Как вы знаете, Амалия Константиновна, я занимаюсь мелкими кражами, и только. Иногда я хожу в Императорскую библиотеку, читаю про разные… происшествия. Вы знаете, я собираю материалы, которые могут представлять интерес для следователя. Нераскрытые дела, запутанные, дела, которые внешне кажутся простыми, а на самом деле в них почти невозможно разобраться. Как дело Сентонж, которое мы с вами обсуждали.

– Да, я помню, – сказала Амалия. – Это когда мы встретились с вами у Ланиных.

Услышав имя, следователь едва приметно нахмурился.

– Да, Ланины… И вот где-то года полтора тому назад мне на глаза стали попадаться странные объявления о смерти.

– Убийства? – не без внутренней дрожи спросила Амалия.

– Нет. Необъяснимые случаи, прямо-таки мистические. Живет себе молодая барышня – из хорошей семьи, богатая, красивая – и вдруг ни с того ни с сего умирает. Вскрытие, разумеется, родители делать не дают, и никакого следствия не ведется. Поначалу, признаться, я и сам не обратил внимания на эти случаи, но потом меня насторожила некая их однотипность, повторяемость. Знаете, когда один раз встречаешь в газете «мадемуазель такая-то неожиданно скончалась», то мимо этого очень легко пройти. А когда такая «неожиданность» возникает несколько раз подряд…

– Я поняла, – кивнула Амалия. – Что это были за девушки и какова связь между ними?

– Никакой связи нет, – отозвался Зимородков, – кроме, может быть, нескольких чисто внешних признаков. Все умершие принадлежали к светскому обществу, все были молоды, хороши собой, кокетливы и любили жизнь. Я насчитал шесть случаев, но не знаю, сколько их было на самом деле. Предпоследний – смерть Адриенн Дарье во время бала в Парижской опере. Вы, наверное, тоже об этом читали – для газет это была настоящая сенсация. Ее нашли мертвой в театральной гримуборной, и девушка, которая обнаружила тело, не удержалась перед тем, чтобы снять с умершей диадему и примерить ее на себя. Ей потом хотели вменить в вину попытку ограбления, но ничего не вышло, потому что она сама была из богатой семьи. Да она, похоже, и в самом деле хотела просто примерить красивую вещицу. Некрасиво, конечно, но все-таки это не преступление.

– А они с Адриенн ладили? – спросила Амалия. – Я имею в виду, до того, как…

– Нет. Кажется, они даже поссорились из-за жениха этой девушки. Но все равно, убить Адриенн она никак не могла. Когда они расстались, Адриенн была еще жива, это подтверждено показаниями свидетелей. До момента обнаружения тела подозреваемая не разлучалась со своими подругами, и, кроме них, ее видело множество людей. Нет, с алиби у нее все в порядке.

– И, однако, вы все же решили, что Адриенн была убита, – резко (быть может, излишне резко) сказала Амалия.

Зимородков медленно кивнул.

– Да. Кто-то вспомнил, что видел выходящего из гримуборной человека в костюме и маске Пьеро. И еще рядом с Адриенн нашли пустой бокал, в котором было шампанское. Тем не менее врачи заявили, что у девушки просто не выдержало сердце – будто бы платье, которое она надела на бал, оказалось чересчур тесным. Не слишком убедительная причина, по-моему. Да и те, кто знал Адриенн, утверждали, что сердца у нее не было совсем и все это выдумки. Не знаю, насколько это оправданное заявление, но лично я не верю в то, что ее смерть была естественной.

– Значит, по-вашему, ее отравили? – спросила Амалия. – А почему в бокале не было обнаружено следов яда?

Зимородков усмехнулся.

– Лично я склонен полагать, что убийца оставил в комнате свой бокал, а тот, в котором мог остаться яд, унес с собой. По крайней мере, на его месте я бы поступил именно так.

Амалия поежилась.

– А Жюли Ланина? – внезапно спросила она. – Что вы думаете о ее смерти? Вы ведь не просто так пришли тогда в ее дом, верно?

Следователь ответил не сразу:

– Когда я услышал о ее смерти, у меня возникли определенные… подозрения. Очень уж она походила на гибель других девушек, о которых я узнал. Я навел кое-какие справки, поговорил с прислугой. Все в один голос утверждали, что ее кончина была полной неожиданностью. А еще… – Александр замялся. – Помните беседку, в которой мы с вами тогда сидели? Так вот, я нашел там матерчатую розочку от ее бального платья. Того самого, которое она собиралась надеть на бал.

Амалия задумалась.

– Значит, она была в беседке в этом платье, – заключила она. – Возможно, Жюли просто хотела похвастаться тем, какой красивый наряд ей сшили. Но если так… если так, значит, она встречалась там с убийцей. Она знала его. Знала и не боялась. Почему? Да потому, что… – Амалия вжалась в кресло. – Боже, как это все ужасно.

– Я пришел к тем же выводам, – просто сказал Саша. – Я считаю, что Жюли Ланина виделась с убийцей. Она выпила с ним что-то, возможно, лимонад или то же шампанское, вернулась к себе и через несколько часов умерла.

– А ее не мог отравить кто-то из домашних? – спросила Амалия. – Я имею в виду… может быть, тут замешаны какие-то иные причины, личные?

Зимородков отвел глаза.

– Боюсь, Амалия Константиновна, я вынужден вас разочаровать. Я много общаюсь со своими коллегами по работе, теми, кто занимается серьезными уголовными делами. Так вот, не верьте тому, что пишут в романах. Всегда и везде главный и самый первый мотив преступления – деньги. В виде наследства, земельных владений, драгоценностей, всего чего угодно. Жюли Ланина умерла без завещания, следовательно, ей наследуют ее родители. Она была любимая и единственная дочь в семье. Вы хотите, чтобы я всерьез предположил, будто они были заинтересованы в ее смерти? – Он пожал плечами. – Разумеется, опытный следователь не должен упускать из виду никакую версию, но эта, извините, совершенно из области фантастики.

Амалия закусила губу. Он был прав, тысячу раз прав. Тот, кто убивал этих несчастных девушек, думал определенно не о деньгах. Ведь и сама она вовсе не богата, в отличие от той же Муси Орловой. Значит…

– Кроме того, – добавил Зимородков, – я прежде всего проверил именно денежный мотив. Кто получил наследство после жертв и так далее. Первый случай произошел в Киеве с Роксаной Собиновой, девушкой восемнадцати лет от роду. Она умерла в октябре 1878 года, не оставив завещания. Все, что у нее было, отошло отцу, который и сам был богат. Второй случай имел место в Петербурге. Натали Рябова, двадцать один год, умерла в феврале 1879-го. Ей тоже наследовали ее родители. Третий случай, который я отследил, произошел уже в Вене. Эмма Кох, девятнадцать лет, умерла в мае 1879 года. Вот тут была несколько другая ситуация. Дед Эммы был несметно богат, и я было сгоряча решил, что он мог завещать все внучке, из-за чего ее и убили. Однако, как выяснилось, наследником уже давно являлся двоюродный брат Эммы Феликс, так что никому не было нужды убивать бедняжку из-за ее перспектив на состояние деда. Четвертый случай был снова в Петербурге. Анна Красовская, двадцать лет, скончалась в августе 1879-го. По завещанию все получили ее два брата и сестра, но они и без этих денег жили более чем сносно. Пятый случай, о котором вы уже знаете, – гибель восемнадцатилетней Адриенн Дарье в ночь с 31 декабря 1879 на 1 января 1880 года. И здесь – ничего, похожего на денежный мотив. Наконец, шестой случай – Жюли Ланина, девятнадцать лет, умерла в апреле нынешнего года. О ней я вам уже говорил. Вывод? Если эти преступления связаны между собой – а они связаны, я абсолютно уверен! – то их причиной являются вовсе не деньги. Да, все эти несчастные девушки кому-то мешали, но мешали вовсе не тем, что были в той или иной мере богаты. Слишком они были похожи друг на друга. Все – молодые, красивые, кокетливые. Все вращались в высшем обществе, все принадлежали примерно к одному социальному кругу. И всех их постигла одинаковая смерть.

Глава 14

После этих слов Александра в комнате наступило молчание. Амалия, хмурясь, обдумывала только что услышанное ею. По правде говоря, ей бы следовало не на шутку испугаться. У любой другой девушки от рассказа следователя уже давно пошел бы мороз по коже, а Амалия, бог весть почему, ощутила странное облегчение. Ее страх получил свое подтверждение и обрел четкие очертания. Более того, отныне он имел имя – безумие, мания, одержимость. И теперь, когда Амалия знала, с чем именно ей предстоит бороться, она почувствовала себя значительно увереннее. Кроме того, она поняла, что у нее есть друг, который на ее стороне, что бы ни произошло.

– Скажите, Саша, – спросила она, – этот человек, о котором мы с вами говорим, он ведь сумасшедший, не так ли?

Зимородков тяжело вздохнул. Вспомнив наконец об одеяле, он изловчился-таки натянуть его до подмышек, и прадед Орлов на стене сразу же перестал хмуриться.

– Нет, все не так просто, – ответил следователь на вопрос девушки. – С виду, я полагаю, он вполне нормален, иначе его безумие уже как-то обратило бы на себя внимание. Очевидно, что он не в себе. Чем-то его жертвы навлекли на себя его гнев, и оттого он… – Александр умолк и густо покраснел. – Простите меня, бога ради. Я говорю так, словно это все вас вовсе не касается.

Амалия поглядела на свою простреленную шляпку и поежилась.

– Что меня больше всего пугает в отслеженных мною случаях, – после паузы вновь заговорил Зимородков, – так это полнейшая безнаказанность убийцы. Представим на минуту – вы уж извините меня! – что стрелок достиг своей цели. Что дальше? Вас находят в лесу с простреленной головой. Была охота, что известно всем. Срочно вызывают… Кого тут могут вызвать? Местного судебного следователя, который разбирает в основном кражи и случаи проживания по чужому виду. Ясно, что он в затруднении. Кого он будет допрашивать по делу? Князя Рокотова? Мусю Орлову? Графа Полонского? Неужели вы думаете, что такой человек, как граф, позволит какому-то там судебному следователю допрашивать себя? Нет. Дело закрыто.

Амалия ничего не ответила. Александр украдкой зевнул и протер глаза. Солнечный зайчик уже успел перепрыгнуть с его щеки на стену.

– Так вы полагаете, убийцей движет одержимость? – неожиданно подала голос девушка.

Зимородков передернул плечами.

– Если бы вы были богатой наследницей, я бы имел основания думать иначе.

– Но мы ведь можем его найти? – настойчиво продолжала Амалия. – Ведь нам о нем очень многое известно.

– Например? – оживился следователь.

– Ну… – Амалия начала загибать пальцы. – Во-первых, время. Он находился в Киеве в октябре 1878-го, был в Петербурге в феврале 1879-го, а в мае уже в Вене, в августе вернулся в Петербург, а новый, 1880 год встречал на балу в Парижской опере. В апреле этого года он был в Москве, а теперь, – голос ее упал до шепота, – а теперь он здесь.

Не сводя с нее пристального взора, Зимородков молча кивнул.

– Во-вторых, – продолжала девушка, – он метко стреляет.

– К счастью, не всегда, – вставил Александр.

Тень улыбки была ему ответом.

– В-третьих, он хорошо знаком с ядами.

– Не обязательно, – поморщился следователь. – Для того, чтобы отравить человека, вовсе не надо быть химиком, уверяю вас. Мышьяк, стрихнин, белладонну и некоторые другие яды легко достать в обычных аптеках. Достаточно лишь знать, как они действуют на человека.

– Хорошо, – согласилась Амалия. – Теперь четвертое: Жюли Ланина наверняка знала нашего убийцу и доверяла ему. И, наконец, пятое – этот человек имел возможность подмешать мне яд в молоко.

– Думаете, он находился тогда на террасе? – Зимородков почесал нос. – А что, любопытная мысль. Кто там был?

Амалия нахмурилась, припоминая.

– За столом сидели я и Муся. И еще художник. Потом появился Орест, а за Орестом прибыли Гриша, Полонский и Митя Озеров. Неожиданно Орест начал кашлять, и я хотела дать ему свое молоко, но случайно опрокинула чашку.

Зимородков немного подумал.

– Знаете, я не думаю, что это была Муся.

– Ну, конечно! – вскинулась Амалия.

– Митрофанова мы сразу исключаем, потому что он не был вхож к Ланиным. Гордеев сегодня был на охоте? Мне помнится, он говорил, что это развлечение не для него.

– Нет, он не поехал.

– Тогда его тоже можно исключить. Значит, остается всего три человека. Князь Рокотов, граф Полонский и Дмитрий Андреевич. – Зимородков прищурился. – Скажите, Амалия Константиновна, а вы сами разлили чашку, или, может быть, Орест толкнул вас, когда вы любезно хотели дать ему молока?

Предположение, заключавшееся в этой фразе следователя, заставило Амалию похолодеть.

– Позвольте, – начала она, – но почему… – Однако она увидела выражение лица Саши и осеклась.

– Амалия Константиновна, – устало промолвил он, – давайте мыслить логически. Кто лучший стрелок в округе? Князь Рокотов. Кто постоянно выезжает за границу? Он же. Я, правда, не осведомлен, насколько хорошо он был знаком с Жюли Ланиной… Во всяком случае, на панихиде его точно не было.

– Насчет Жюли я ничего не знаю, – довольно сухо отозвалась Амалия, – но в одном я совершенно убеждена: он не толкал меня, чтобы я разлила молоко. Он сидел у другого конца стола, я совершенно точно помню это, и между нами было три шага, не меньше. Если бы я не разлила ту чашку, он бы… он бы выпил яд и умер. Вот и все.

– Значит, его тоже можно исключить из числа подозреваемых, – легко согласился Саша. – Таким образом, у нас остались всего два кандидата: граф Полонский и господин Озеров. Откровенно говоря, я с трудом могу представить себе нашего литератора в роли отравителя, а вот граф Евгений… Он много путешествует, он был женихом Жюли, и он неплохо стреляет. Не так хорошо, как кавалергард, но все-таки. И у него была возможность подмешать вам яд в молоко.

Амалия задумалась. Она не испытывала особой симпатии к Полонскому, и, в общем, ее не слишком удивило бы, если бы этот чванливый аристократ и в самом деле оказался тем самым безумцем, который замыслил ее убить. Она вспомнила. Перед ее внутренним взором возникло его перекошенное от ярости лицо, когда он набросился на несчастного мужика, у которого понесли лошади. Тогда она, помниться, ужаснулась, не узнавая «застегнутого на все пуговицы» графа в одержимом со сверкающими глазами и раздувающимися ноздрями. А если тот одержимый и есть его истинное лицо?

– Я полагаю, – медленно заговорила Амалия, – что вы правы. То есть если сумасшедший убийца и впрямь существует, то не исключено, что это граф Полонский. Беда только, что мы с вами никак не сумеем ничего доказать.

– А знаете, что мы с вами можем сделать? – сказал Саша, оживившись. – Мы поедем в лес и осмотрим место происшествия. Я возьму с собой ружье. Как знать, может, удастся обнаружить что-нибудь… полезное.

– Например? – быстро спросила Амалия.

– Да вот хотя бы… ту пулю, которую он выпустил в вас. По ней легко можно будет вычислить, из какого она оружия.

Девушка нерешительно поглядела на него. Ну, Сашка Зимородков, и загнул же ты, подумал следователь. Амалия Константиновна, конечно, храбрая, умная девушка и всякое такое, но какая же барышня после таких переживаний согласится вновь отправиться туда, где незадолго до того ее едва не убили?

– Вы правы, это существенно может нам помочь, – внезапно сказала Амалия. – Хорошо, я поеду с вами. Только обещайте мне одну вещь.

– Все, что захотите.

Амалия замялась. Щеки ее порозовели.

– Обещайте мне, что не станете стрелять в волка, если мы его встретим. Видите ли, он в некотором роде спас мне жизнь, и мне бы не хотелось… платить ему неблагодарностью, что ли.

– Хорошо, – ответил Зимородков. – Я обещаю.

* * *

Пробуждающийся лес был пронизан солнечными лучами, полон птичьего гомона и звериного шума. Цокали белки, стучал клювом дятел, шуршал в листьях какой-то зверек вроде бурундука, который поторопился удрать при появлении людей. Амалия на своей Дженни ехала впереди, указывая дорогу.

– Вот здесь охотники поскакали вперед, а я что-то замешкалась и пропустила их. – Она отвела с глаза мешавшую ей светлую прядь. – Еще немного, и мы окажемся на том месте.

– Вы не помните, в каком порядке ехали охотники? – спросил следователь.

– Помню, – решительно ответила Амалия. – Муся скакала во главе. Она всегда старается вырваться вперед… За ней ехали Орест и… граф, – с легкой запинкой сказала она – почему-то ей не хотелось произносить имя Полонского вслух.

Александр и Амалия подъехали к чаще, в которой девушка повстречала волка. Амалия умолкла и прикусила губу. Она заметно нервничала и время от времени касалась рукой ружья, которое захватила с собой.

– Ну вот мы и на месте, – делано бодрым тоном промолвила наконец девушка, натягивая поводья.

Зимородков неловко спешился, огляделся по сторонам и стал внимательно изучать следы.

– Ничего себе! Однако и матерый волк вам попался…

– Откуда вы знаете? – удивилась Амалия.

– Вижу по его следам. Я ведь все детство провел в деревне, Амалия Константиновна. Дядя у меня был егерь, ну и… многому меня научил. Слава богу, что волк вас не тронул. – Он осторожно отошел назад. – Значит, когда стреляли, вы находились…

– Здесь. – Сердце ее вновь заколотилось непривычно громко, но Амалия все же заставила лошадь сделать три шага вперед. Дженни фыркнула и мотнула головой.

– Откуда стреляли, вы не заметили? – деловито спросил Зимородков.

– Сзади. Скорее всего, вон из-за тех деревьев…

Саша внимательно поглядел на Амалию, что-то прикинул мысленно, повернулся и двинулся в сторону, противоположную той, куда она указывала. Сердце девушки превратилось в огромную раненую птицу, яростно полощущую крыльями. «Я сильная. Я очень, очень сильная. И я права. Справедливость на моей стороне. Я никому не делала зла, но если это правда… если правда то, что этот человек безумен… пусть он лучше не попадается на моем пути. Иначе один из нас умрет».

– Пойдите-ка сюда, – подозвал ее Саша, стоявший у большого ясеня.

– Что там? – крикнула она, нагибаясь и уворачиваясь от ветви, которая норовила зацепить ее по лицу. Дженни приблизилась к Зимородкову и остановилась, недоверчиво косясь на него большими темными глазами.

– Взгляните сюда. – Пальцем следователь показывал на выщербину в стволе. – Видите? Здесь застряла ваша пуля.

«Моя пуля». Раненая птица тревожно заворочалась в груди, но Амалия гигантским усилием воли заставила ее уняться.

– Но я ее не вижу. Где же она? – спросила девушка, стараясь говорить спокойно.

– Ее нет, – коротко ответил Зимородков. – Похоже на то, что наш предусмотрительный одержимый унес ее с собой. На всякий случай я сейчас посмотрю возле дерева…

Он опустился на колени и стал осматривать мох и траву, осторожно раздвигая маленькие листочки. Амалия сошла с лошади и присоединилась к нему. Вдвоем они обыскали чуть ли не всю чащу, но ничего не нашли.

– Пули нет, – констатировал следователь. – Жаль. Это была бы очень серьезная улика.

– А шляпка? – быстро спросила Амалия. – Ведь на ней остались отверстия от пули. Быть может, она сумеет нам кое-что сказать?

Зимородков задумчиво потер подбородок.

– Пожалуй, калибр, хотя бы приблизительно, можно будет установить. Вы совершенно правы, Амалия Константиновна, мне следовало прежде об этом подумать… Пойдемте посмотрим еще следы.

Амалия взяла под уздцы Дженни и вторую лошадь и вместе со следователем двинулась к группе елей, за которыми, по расчетам девушки, должен был находиться безумный стрелок. Большой полосатый шмель, которому, очевидно, приглянулась Амалия, произвел дерзкую попытку приземлиться на ее платье, но она, махнув рукой, отогнала его.

– Смотрите, – сказал Саша, указывая на траву. – Здесь она сильно примята.

– Он стоял здесь? – с замиранием сердца спросила девушка.

– Похоже, что да.

Следователь опустился на колени и стал изучать следы. Амалия ждала. Шмель повторил свою попытку, но девушка вновь отогнала его. Разочарованно жужжа, шмель улетел прочь.

– Мужчина, судя по размеру обуви, – бормотал себе под нос Зимородков. – Скорее среднего роста или высокого, если верить ширине его шага… Похоже, был обут в сапоги…

«Я попала в роман Фенимора Купера», – мелькнуло в голове у Амалии.

– На графе сегодня и впрямь были сапоги, – сказала она вслух. Зимородков искоса поглядел на нее и ничего не ответил.

– Так, а теперь посмотрим, откуда он пришел…

Следователь поднялся на ноги и, склонившись к земле, пошел, всматриваясь в едва различимые вмятины на траве. Амалия, почти не дыша, следовала за ним, ведя в поводу лошадей. Совсем недалеко от них раздалось чье-то угрожающее пыхтенье. Девушка вскрикнула и остановилась. Зимородков вскинул ружье, но тотчас же опустил его. Большой черный крот с фырканьем перебежал через полянку и нырнул в нору.

– Ага, листья на ветке поникли, – удовлетворенно промолвил следователь. – Здесь он привязал свою лошадь. Так… Вы пока постойте там, а я осмотрю следы подков.

– Ну, что? – спросила Амалия, когда молчать ей стало совсем невмоготу.

– Да ничего особенного, – ответил Саша, поднимаясь на ноги и отряхивая с колен комья земли. – Обыкновенная лошадь, но в левой задней подкове не хватает одного гвоздя. – В его голосе звенело скрытое торжество.

– Александр Богданович, – сказала Амалия искренне, – вы… вы молодец.

Следователь улыбнулся. По всему было видно, что похвала ему приятна.

– Итак, – вернувшись к тону дознавателя, начал он, – стрелок увидел, что вы отстали от остальных охотников, и решил, что это удобный момент, чтобы с вами разделаться…

«Раз-де-лать-ся… Мясник разделывает тушу, – запел кто-то тоненьким противным голоском в голове Амалии, – и я трушу, трушу, трушу… О, до чего же мне нехорошо! Какой противный, липкий страх! За что этот человек так ненавидит меня? Что я могла ему сделать? Или он всерьез считает, что таким, как я, не место в его высокородном обществе?»

– Он спешивается, – меж тем продолжал Зимородков, – привязывает лошадь, чтобы она ненароком не выдала его своим ржанием, подкрадывается к вам сзади и стреляет. Вы, увидев волка, немного нагибаете голову, и пуля не достигает цели. После чего вы поступаете совершенно правильно, спрыгнув с седла и спрятавшись за лошадью. Если бы вы остались сидеть, то лучшую мишень трудно было бы и придумать.

Амалия слегка поежилась. Нет, ее друг не издевался, говорил совершенно серьезно, но странным образом ей от этого было ничуть не легче. Следователь обернулся, рассматривая кусты.

– А это что такое? – неожиданно спросил он.

Амалия подалась вперед. Зимородков наклонился к кусту, возле которого стрелок привязывал свою лошадь, и двумя пальцами осторожно снял с ветки какой-то невесомый пух.

– Что это? – вырвалось у Амалии.

Зимородков наклонил голову к плечу, разглядывая свою добычу.

– Волоски, Амалия Константиновна. Волоски с лошадиной шкуры. – Он довольно хмыкнул. Глаза Саши сияли, его обычно угрюмое и замкнутое лицо казалось почти красивым в этот момент. – Похоже, Амалия Константиновна, у нашего стрелка вороная лошадь.

– Вороная? – прошептала Амалия. – Но… но этого не может быть!

– Почему? – удивился Зимородков.

– Да потому, что у графа… у Полонского игреневая[43] лошадь, вот почему!

– Вы уверены в этом? – чуть удивленно спросил следователь.

– Абсолютно! Да я же видела его сегодня своими глазами!

– Вот как… – промолвил Александр внезапно изменившимся голосом. – А кто из охотников был на вороной лошади?

Амалия замялась.

– Только Никита Карелин. И Муся.

Косые столбы солнечного света проникали сквозь листву, расширяясь к земле. В них плясали золотые пылинки, а в один из столбов влетела белая бабочка и, зачарованная, опьяненная, закружилась в нем, трепеща бархатистыми крылышками.

– Ладно. – Следователь спрятал лошадиные волоски в карман и, морщась, шагнул обратно. – Здесь мы уже все осмотрели. Посмотрим, куда уехал стрелок.

Он поднялся в седло, Амалия последовала его примеру. Они двинулись по следам. Зимородков, хмурясь, о чем-то думал, и Амалии не хотелось прерывать его мысли. На опушке леса стрелок свернул на окольную дорогу, и молодые люди тоже двинулись по ней. Увы, через несколько десятков шагов они обнаружили, что тут только что прошло стадо, затоптавшее все следы. Как ни старался Саша, ему не удалось ничего обнаружить.

– Это ведь дорога между Жаровом и Ясеневом? – внезапно спросил он.

– Да, – ответила Амалия. – После Жарова она заворачивает в Паутинки.

Саша поглядел на небо, на нее и вздохнул.

– Чертово стадо! Извините, Амалия Константиновна, – спохватился он.

– Вы думаете, это мог быть Никита? – спросила она в упор. – Но ведь его не было на террасе, когда я разлила молоко!

– Не было, – угрюмо подтвердил Зимородков. – Вернее, вы его не видели, но он ведь мог где-то затаиться и подмешать отраву до того, как молоко попало к вам на стол.

– Тогда он должен был быть уверен, что именно эта чашка окажется у меня, – возразила Амалия. – Ведь другие тоже пили молоко, и ничего с ними не случилось.

– Вот то-то и оно, – вздохнул следователь. – Нет, яд проще всего было подмешать тому, кто сидел за столом или находился возле него. Стало быть, о господине Карелине пока можно забыть.

– А Муся? – задала Амалия вопрос, который жег ей губы. – Ведь у нее вороная лошадь, и сама Муся в тот день как раз сидела за столом!

Александр покачал головой.

– Нет. Совершенно точно, стрелок – мужчина. Я же видел его следы.

Амалия умолкла.

– Значит, мы с вами в тупике? – беспомощно спросила она.

– Похоже на то, – проворчал следователь. – Ладно, ничего больше мы из этой дороги не выжмем. Давайте возвращаться в Ясенево, Амалия Константиновна.

И они бок о бок двинулись по дороге в направлении усадьбы Орловых.

– Скажите, Александр Богданович, – внезапно выпалила Амалия, – что мне делать?

– Вы просите у меня совета? – Он хмуро улыбнулся.

– Да.

– И вы не обидитесь на меня, если я вам его дам от чистого сердца?

– Я никогда не обижусь на вас, Саша.

– Хорошо. Тогда собирайте вещи, отправляйте Дашу и, ни с кем не прощаясь, уезжайте в Москву, а оттуда – еще куда-нибудь. Чем дальше от Ясенева, тем лучше.

Амалия нахмурилась. Бежать? Но куда? К славной, но невыносимой тетке Ларисе Сергеевне? В полтавское имение, которое, наверное, в этот самый миг Аделаида Станиславовна распродает по частям? Боже мой! Ах, как скверно, что у нее нет денег! Без денег далеко ли убежишь? Положим, на билет до Москвы хватит; а что потом? Смотрины у каких-нибудь Храповых? Слюнявые ухаживания старика вроде Дубовицкого? И вечное ощущение того, что ты обуза для своих родных, товар, который они не знают, куда пристроить?

– И еще одно, – добавил Зимородков, – самое главное. Где бы вы ни были, не подпускайте к себе никого из тех, с кем вы общались этим летом здесь, в Ясеневе.

– Никого? – эхом откликнулась Амалия.

– Никого, – твердо ответил Саша. – Даже меня. Для вашей же безопасности.

– И Мари? – спросила Амалия, через силу улыбаясь. – Но ведь вы же только что сказали…

– Да, я помню. Но я помню также, что Новый год она с родными встречала в Париже, вот в чем дело.

Париж. Столица мира. Адриенн… как там ее… Опера. Новое здание, выстроенное господином Шарлем Гарнье в правление Наполеона Третьего. Роскошное, что и говорить. Когда императрица Евгения пожелала узнать, в каком стиле оно построено – барочном или классическом, – архитектор, говорят, брякнул: «В императорском, мадам!» Лукавил, конечно, как любой царедворец. Ибо каждый настоящий мастер творит только в одном стиле: в своем собственном. Но вышестоящие так любят угодничество… И то, чего ты вовсе не думал, навек остается в истории, которая ценит хлесткое словцо превыше самой важной битвы. Почему Наполеон стал великим? Да потому, что сказал: «От великого до смешного один шаг», и за одну такую фразу ему простится десяток Ватерлоо, если не больше. В начале было слово, и слово повелевает миром.

– Так вы уедете? – настойчиво спросил Зимородков.

Амалия мотнула головой:

– Не знаю. Не спрашивайте меня.

Можно написать матери, объяснить ситуацию. Только ведь прекрасно известно, что за этим последует. Перво-наперво она упадет в обморок, а очнувшись, заявит, что Амалия все выдумала нарочно, чтобы ее огорчить. Нет, не будет мне от нее никакого толку. Как никогда и не было, с беспощадной ясностью заключила Амалия. Надо рассчитывать только на свои собственные силы. В чем-то они с Зимородковым ошиблись, но только в чем?

– Э-ге-гей! Амели! Амалия Константиновна!

Охотники возвращались с охоты. Они разрумянились, были приятно возбуждены и весело галдели.

– Где ты пропадала? – крикнула Муся. – Нам тебя не хватало!

– Мы уж думали, не застряли ли вы в каком-нибудь болоте! – добавил Орест.

Граф Евгений неприязненно поглядел на следователя.

– Надо же, и вы здесь? Я думал, вы десятый сон видите, милейший.

– А мы поймали лису! – сообщила Муся. – И еще Эмиль подстрелил ворону.

– Я думал, это утка! – оправдывался журналист под дружный хохот собравшихся.

Амалия быстро обернулась к Зимородкову.

– Не говорите им ничего, – прошептала она. – Сначала надо осмотреть подковы и найти ту, в которой не хватает одного гвоздя.

Следователь кивнул.

– Как только мы приедем в Ясенево, я этим займусь.

Орест Рокотов подъехал к Амалии и, глядя на нее своими ясными зеленоватыми глазами, спросил, как она себя чувствует.

– Мне кажется, вы немного бледны, – сказал он.

Амалия живо ухватилась за этот предлог.

– Кажется, я немного простыла, – с улыбкой объяснила она.

Орест снял с себя плащ и набросил ей на плечи. Внезапно она заметила обращенный на нее пристальный взгляд Евгения: ничего особенного в нем не было, но ей отчего-то сделалось тревожно и неуютно.

Охотники гурьбой подъехали к усадьбе и спешились. Амалия передала повод слуге и поспешила в комнату к Зимородкову, где на кровати осталась лежать та самая простреленная шляпка. У Амалии не выходила из головы мысль, что по отверстиям на ней они смогут хотя бы приблизительно определить размеры пули и, стало быть, тип оружия, которым пользовался стрелок. На сегодняшний день это была самая надежная улика, которая у них имелась, и Амалия рывком распахнула дверь.

На кровати ничего не было.

* * *

Письмо Амалии матери

«8 июля 1880 г. Ясенево.

Дорогая мама, надеюсь, у вас все хорошо и вы ни в чем не испытываете стеснения. Надеюсь также, что cher oncle и chère tante[44] пребывают в добром здравии. С тех пор, как я последний раз писала вам, погода здесь сильно испортилась, и я подумываю о том, чтобы уехать в Полтаву. Я немного кашляю, и это обстоятельство, наравне с некоторыми другими, серьезно беспокоит меня. Полагаю, что целебный малороссийский климат пойдет мне на пользу. Муся Орлова беспрерывно дуется на меня: ей все кажется, что я сманиваю ее женихов, и ввиду этого я также не считаю возможным дольше здесь оставаться. Ваша любящая дочь Амалия».

– Что она выдумала! – возмутилась Аделаида Станиславовна, получив это письмо. – Ехать в Полтаву… сейчас… когда мы совсем без денег! Она разоряет меня, положительно! Негодная девчонка!

Казимир, сидя на оттоманке, тихо стонал. У него начался долгий период похмелья.

– Казимир, не скули! – прикрикнула на него Аделаида Станиславовна. – Мне надо написать дочери.

И она написала очень сердечное, изысканное и твердое письмо, в котором извещала свою любящую дочь, что дела идут так плохо, что имение, возможно, и вовсе придется продать, а что касается поездки, то Полтавская губерния ничуть не лучше Тверской, и вместо того, чтобы лечиться, лучше всего не болеть вовсе. Послание заканчивалось заверениями в искренней любви и наилучшими пожеланиями «побочному сыну», князю Рокотову и графу Полонскому. Впрочем, письмо это все равно угодило в цепкие лапы почтового цензора и затерялось среди тысяч других вскрытых писем, так что Амалия никогда его не получила.

Глава 15

– Шах, – сказал Рокотов, передвигая ферзя.

Был прелестный июльский день, плавно перетекающий в вечер. Орест и граф Евгений сидели на террасе, играя в шахматы, и покамест графу не слишком везло. Он опустил глаза и углубился в изучение диспозиции на доске. Наконец он потянулся к черному коню, которым собирался вывести из-под удара своего короля, но случайно поднял голову, и его рука застыла над доской. Амалия, в белом платье и с французской книжкой в руке, спускалась в сад по ступеням главной лестницы. Рядом с ней шагал Александр Зимородков.

– Черт бы его побрал! – процедил Евгений сквозь зубы, переставляя коня. – Уже сколько дней он ни на шаг от нее не отходит. Поразительно, до чего слепы некоторые женщины! – закончил граф, выдавив из себя принужденную улыбку.

В саду меж тем Амалия и ее спутник остановились возле статуи женщины, держащей античный кувшин.

– Ничего нового? – негромко осведомилась Амалия у следователя.

Тот кивнул.

Осмотр лошадиных подков не дал двум друзьям ничего особенного. И у лошади Муси, и у той, на которой в тот день ехал Карелин, подковы были в полном порядке, чего нельзя было сказать о лошади Емели Верещагина. Вот у нее как раз отсутствовал один гвоздь, и именно в левой задней подкове. Но по масти лошадь Верещагина вовсе не подходила сыщикам, не говоря уже о том, что просто невозможно было вообразить себе этого проныру в роли одержимого безумца. Раздосадованный Саша вновь отправился в лес, чтобы еще раз изучить следы, но ему не повезло – накануне прошел дождь, и все, что было, смыла вода.

– Где-то мы ошиблись, – то и дело повторял он, – но где?

Амалия предложила выяснить, кому в округе принадлежат вороные лошади. Три такие лошади имелись у Гриши Гордеева, еще две – у Алеши Ромашкина, да у Никиты Карелина набралось с полдюжины. Гриша Гордеев не явился на охоту, Ромашкин в день охоты был на серой лошади, а вороной, на котором ехал Никита, как уже сказано, оказался вне подозрений.

– В конце концов, мы ни в чем не можем быть уверены, – устало сказала Амалия. – Почему мы думаем, что стрелок был обязательно одним из охотников? Он ведь вполне мог быть кем-то со стороны. А волоски от вороной лошади – ведь нет никаких доказательств, что их оставила именно лошадь стрелка. Может быть, это была вообще какая-нибудь другая лошадь, которая побывала в чаще задолго до появления того… того человека.

Зимородков кивал, вздыхал, соглашался, но таинственная лошадь как сквозь землю провалилась, унеся вместе с собой и таинственного стрелка. Саша и Амалия ломали себе голову, перебирая различные возможности, и всякий раз хоть что-то да не сходилось. Казалось, еще немного, и разгадка будет у них в руках, однако куски мозаики преступления, едва начав складываться в единую картину, тотчас рассыпались. По логике выходило, что никто, решительно никто не мог стрелять в Амалию. Однако же кто-то в нее стрелял! По той же логике выходило, что ни у кого не было возможности положить ей яд в молоко. Но ведь это было! Не говоря уже об омерзительной гадюке, кем-то подброшенной в рояль, к которому Амалия с тех пор боялась даже подходить.

– Я с ума сойду, – пожаловалась она Зимородкову, когда они стояли в саду возле статуи.

– Этого не будет, – твердо отвечал Саша. – Обещаю вам, я найду его. А пока пойдемте лучше посмотрим на портрет Муси.

Митрофанов работал над портретом почти каждое утро, и теперь тот был почти готов. Многие считали, что барышня Орлова на нем получилась необыкновенно удачно. И ее отец, который совсем недавно приехал в имение, тоже был чрезвычайно доволен, тем более что художник запросил за работу не так уж и много. По правде говоря, Амалии портрет не слишком нравился – она, как и Орест, находила его каким-то безжизненным и застывшим, но девушка обрадовалась случаю переменить тему и поэтому с охотой приняла предложение своего друга.

– Не могу понять, что она могла найти в этом парвеню, – процедил Полонский, следя, как Амалия и Саша удаляются в глубь сада.

Орест удивленно взглянул на него.

– Ты как будто ее ревнуешь, – заметил он, выводя из-под удара своего ферзя и атакуя неприятельскую ладью.

– Я? – вскинулся Евгений.

– Можно подумать, ты к ней неравнодушен, – продолжал Орест.

– Жениться на une fille sans dot[45] – величайшая глупость на свете, – фыркнул граф.

– Ну вот, теперь ты сам судишь, как выскочка, – с иронией сказал князь.

– Полно тебе, Орест, – холодно ответил граф. – Ты ведь понял, что я имею в виду. Жениться надо только на том, кто тебе равен.

– А я что, говорил о женитьбе? – пожал плечами Орест. – Это ты о ней упомянул, кстати.

В полном молчании они сделали по ходу.

– Шах, – объявил Орест.

– Вечно тебе везет! – вырвалось у графа.

– Просто я лучше играю, – отозвался его соперник, лучезарно улыбаясь, отчего на его щеках проступили ямочки.

Конь перешел в нападение. Белый ферзь отступил. Полонский передвинул черную пешку. Еще один ход, и она ступит на последнее поле, где сможет превратиться в могущественного смертоносного ферзя.

– Шах и мат, – объявил Орест.

Евгений с досадой откинулся на спинку стула.

– Ах, черт, эту возможность я не предусмотрел! – Он с сожалением покачал головой. – Сдаюсь. Но мне все-таки кажется странным, что она ни на миг не расстается с ним.

– Ты о ком? – спросил Орест, смешав фигуры.

– Об Амалии, о ком же еще! Не знаю, заметил ли ты, но после той охоты ее словно подменили. Раньше она все время смеялась, поддразнивала меня и дурачилась не меньше Муси, а теперь, чуть что, забьется в угол гостиной и оттуда волком на всех смотрит. На охоту не ездит, из дома почти не выходит, за столом не ест… Что-то с ней творится… непонятное.

– А мы узнаем, что с ней творится, – сказал Орест, блестя глазами. – Сыграем еще?

– Да, только я возьму себе белые. А то с ними тебе всегда везет.

– Я и черными тебя побью за милую душу, – беспечно отозвался князь и стал выстраивать фигуры на доске. – Твой ход.

– И как же ты собираешься узнать, что с ней? – спросил Евгений, когда противники сделали по несколько ходов.

– Просто спрошу у ее лучшего друга, – ответил Орест. – Извини, но мне придется съесть твою пешку.

– Да ради бога. Только я съем твою тоже.

– А я – твоего коня.

Полонский слишком поздно спохватился, что поставил под удар свою фигуру.

– Силен, Орест! – только и смог сказать он.

– Твой ход, – весело ответил князь.

Евгений снова проиграл и, чтобы скрыть смущение, закурил папиросу. Из сада вернулись Амалия и Саша.

– Хорошо провели время? – довольно двусмысленно спросил у них Полонский.

– Не хуже вас, – сухо ответила Амалия и отвернулась.

К ужину подоспели Никита Карелин и Гриша Гордеев.

– Что за дама к вам приехала? – полюбопытствовала Муся у Никиты.

Муся всегда была в курсе местных сплетен и слухов, которые она могла обсуждать часами. На Амалию же они наводили откровенную скуку.

– Это по поводу моих лошадей, – объяснил Никита. – Дама собирается купить несколько экземпляров, если они ей понравятся.

– Ого! – с завистью в голосе промолвил Гордеев. – А имя у дамы есть? И какая она из себя – молодая, старая?

– Ее зовут Изабелла Антоновна Олонецкая, – ответил Никита, – и она из Лодзи.

– Так она молодая или нет? – наседал Гордеев. – Никита, ну что ты молчишь?

– Я слышала, она красавица, – подала голос Муся.

Гордеев широко распахнул глаза.

– А! Тогда понятно, отчего Никита не желает о ней говорить.

– Кому-то она, возможно, и кажется красивой, но не мне, – отозвался Карелин, пожимая плечами.

Гриша рассмеялся.

– Пригласи ее к нам, – сказала Муся. – А то Эмиль скоро уезжает, да и художник уже почти закончил мой портрет и говорит, что тоже скоро вернется домой.

– Ну мы-то вас не бросим! – заметил Полонский.

– А куда вы собираетесь повесить портрет? – спросил журналист, и все с увлечением включились в обсуждение этой темы.

Таким образом, вечер прошел довольно мирно.

Но уже на следующее утро начались военные действия. Около половины десятого Саша Зимородков стоял у зеркала в своей комнате, завязывая галстук, когда в дверь неожиданно постучали. Думая, что это кто-то из слуг, следователь крикнул: «Войдите!» Дверь распахнулась. На пороге, скрестив руки на груди, стоял граф Евгений, и вид его не предвещал ничего хорошего.

– Что вам угодно? – нервно спросил Зимородков, дернув щекой.

Глаза графа сузились.

– Милейший, – еле сдерживаясь, процедил он, – не смейте говорить со мной, как с лакеем!

– Опять ты за свое, – укоризненно сказал Орест, показываясь из-за его плеча. – Вперед!

– Но я…

Орест втолкнул графа в комнату и пинком ноги захлопнул дверь.

– У нас к вам будет несколько вопросов, сударь, – подчеркнуто вежливым тоном промолвил князь. – И мы очень надеемся, что вы соблаговолите дать нам на них ответы.

– А если нет? – упрямо спросил Саша, выставив вперед подбородок.

Орест вздохнул и кивнул графу, который без дальнейших околичностей схватил следователя за горло.

– Вообще-то, – еще вежливее сказал князь, – мы решили не оставить вам выбора.

В случае, когда имеет место столь откровенное и наглое нападение, обычно полагается кричать «караул», однако вот беда: кричать Зимородкову было решительно нечем, ибо воздуху, проникавшего ему в грудь, было недостаточно даже для дыхания. Хватка у графа оказалась железная. Орест же непринужденно опустился в кресло (то самое, в котором в памятное утро охоты сидела Амалия) и закинул ногу на ногу.

– Хорошо! – прохрипел бедный Саша. – Что именно вы хотите знать?

– Что происходит с Амалией? – напрямик спросил Орест.

– О чем вы, господа? – фальшиво удивился следователь.

– С той охоты, где ты ни с того ни с сего оказался рядом с ней, она вернулась сама не своя, – прошипел граф. – Что ты с ней сделал?

Саша открыл рот, но не смог промолвить ни слова и только невнятно просипел что-то. Видя, что жертва не в состоянии говорить, граф несколько смягчился и ослабил пальцы. Что оказалось его роковой ошибкой, ибо Саша немедленно собрался и нанес Полонскому совершенно неджентльменский удар выше колен, но ниже пояса. Граф, который в этой области оказался таким же чувствительным, как и последний босяк, согнулся надвое и осел на кровать. Орест вскочил с места, но Саша уже схватил каминную кочергу и встал на изготовку с явным намерением проломить череп любому, кто осмелится приблизиться к нему.

– Браво, – сказал Орест, не скрывая своего восхищения. – А теперь, может быть, мы все-таки поговорим?

– Нам с вами не о чем разговаривать! – отрезал Зимородков, тяжело дыша.

– В самом деле? – уронил Рокотов, подняв брови. После чего скользнул вперед, как змея, и через мгновение обезоруженный Саша уже лежал на полу, в остолбенении крутя головой, а Орест стоял над ним, помахивая отнятой у противника кочергой.

– Похоже, что нам все-таки есть о чем поговорить, – сказал князь с мягкой улыбкой.

Саша открыл было рот для возражения, но Рокотов повернулся и нанес кочергой такой удар по маленькому столику у изголовья, что раздробил дерево до самого пола. После чего молча отшвырнул кочергу в сторону камина, снова сел в кресло, закинул ногу на ногу и, поставив локти на подлокотники, соединил руки кончиками пальцев.

– Итак, я слушаю вас, – тоном, не допускающим возражений, промолвил он.

Саша поднялся, поглядел на мрачное лицо Полонского, на спокойное лицо князя и начал рассказывать. Товарищи по сыску всегда учили его, что если преступника неожиданно и ловко изобличить, то он так или иначе выдаст себя – мимикой, взглядом или как-то еще. Однако Зимородков видел, что эти двое поражены, и только. Они подозревали все что угодно, но то, что в Амалию на охоте стреляли и что до этого кто-то пытался ее отравить, было для них совершенным сюрпризом.

– Оч-чень интересно, – промолвил наконец Орест. – Но почему вы нам ничего не сказали?

Саша запнулся. Он успел поведать своим гостям только о покушениях на Амалию, но не об одержимом, совершившем уже не одно убийство, а насчет обоих дворян у него были весьма серьезные подозрения. Так что заявлять в лицо предполагаемому психопату, что, дескать, батенька, вы и есть тот самый душегубец окаянный, было бы опрометчиво. И мало того что опрометчиво, но могло и прескверно сказаться на здоровье обвинителя.

– Амалия Константиновна не захотела… – пробормотал он.

Полонский, кашлянув, поднялся с места. В дверях стояла Амалия, переводя взгляд с одного молодого человека на другого. Если она и заметила изуродованный столик, то, во всяком случае, никак не показала этого.

– Что здесь происходит? – спокойно спросила девушка.

«Пожалуй, даже слишком спокойно», – с тревогой отметил про себя Саша.

– Мы просто беседовали, – ответил Орест с самой обаятельной улыбкой, – и Александр Богданович поведал нам очень интересные вещи. О том, что произошло на охоте.

Итак, они все знают. Амалия скользнула взглядом по Саше, который, морщась, растирал шею. Может быть, даже лучше, что теперь им все известно. По крайней мере, им придется предложить какое-нибудь объяснение случившемуся. Интересно, что они скажут…

– Амалия Константиновна, это правда? – серьезно спросил Рокотов.

Она утвердительно кивнула.

– Меня, правда, удивляет, что вы доверились не кому-нибудь из нас, а этому… господину, – сказал Полонский, подбородком указывая на Зимородкова и делая неприятное ударение на слове «господин».

Амалия сжала руки, которые держала за спиной, так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Я доверилась господину Зимородкову, потому что он мой друг, – высокомерно ответила она. – Вот и все.

– Значит, он ваш друг, – заметил Евгений. – А мы, наверное, нет.

– Вы – совсем другое дело. – По ее тону было не совсем понятно, относится ли ее «вы» к одному Полонскому или же и к князю тоже.

– Евгений, перестань, – вмешался Орест, морщась. – Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но мне кажется, что сейчас самое главное – разобраться в этой истории… Прошу вас, Амалия, присаживайтесь.

Он подал девушке руку и галантно подвел ее к креслу. Саша Зимородков насупился. Евгений отвернулся и поглядел в приоткрытое окно. На лужайке звенел веселый смех: Муся Орлова, одетая в белое платье, играла с Митей Озеровым в теннис. Большой сенбернар Булька, свесив из пасти розовый язык, лежал в тенечке и с умилением смотрел на свою хозяйку.

– Итак, мы имеем дело с тремя странными случаями, – уверенно начал Орест. – Первый – гибель Снежка, который, по предположению господина следователя, выпил отравленное молоко, предназначавшееся для Амалии Константиновны, и умер. Второй – змея, неведомо как оказавшаяся в рояле, и третий – происшествие на охоте. Все верно?

Никто не высказал ни единого возражения.

– Позвольте мне пока миновать два первых случая и сразу же перейти к охоте. Значит, в вас, Амалия Константиновна, стреляли, и вы уверены, что это не могло быть оплошностью какого-нибудь болвана-стрелка.

– Il se tenait dans l’embuscade[46], – напомнила Амалия. – И потом, он позаботился о том, чтобы уничтожить все следы, – выковырнул из ствола дерева свою пулю и даже украл простреленную шляпку, чтобы у нас с Сашей не осталось никаких доказательств.

Евгений и Орест переглянулись.

– Да, весьма предусмотрительно с его стороны… – сквозь зубы процедил Орест. – Теперь посмотрим, что нам известно об этом человеке. Стрелок – мужчина, у которого есть вороная лошадь, причем в ее левой задней подкове отсутствует один гвоздь. По этим приметам вы с господином следователем пытались отыскать его в округе, но безуспешно, потому что всякий раз что-нибудь да не сходилось. Вы думали то на меня, то на графа, то на Никиту, то даже на Мусю. – Орест тяжело вздохнул. – Все дело в том, что вы, господа сыщики, искали совсем не там, где надо.

– Что вы имеете в виду? – вскинулся Саша.

– Вместо того, – безжалостно продолжал Орест, – чтобы мучить Амалию Константиновну и внушать ей всякие вздорные фантазии, вы бы лучше подошли ко мне, или к Мусе, или к дворецкому Архипу, и он бы с легкостью рассказал вам о человеке, которого вы ищете. Тем более что вы его некоторым образом знаете.

Амалия и Саша глядели на князя во все глаза.

– И кто же это? – вырвалось у Амалии.

– Ваш жених, кто же еще, – весьма кисло ответил граф Полонский.

Амалия выпрямилась, ее золотистые глаза полыхнули огнем.

– Сударь, я попросила бы вас…

– Он имеет в виду ту дурацкую игру в свадьбу, – пояснил Орест. – Вы разве не помните? Браконьер Василий!

– Браконьер? – ахнула Амалия.

– Браконьер Василий? – вторил ей ошеломленный Саша.

– Ну да, ну да, – нетерпеливо вмешался Полонский. – Это наверняка он и был. И лошадь по описанию его – у него вороная облезлая кляча, которая то и дело теряет подковы. Его уже несколько раз ловили, но отпускали из снисхождения к его многочисленной семье. Последний раз он, однако, попался на том, что ставил силки на землях Карелина, и Никита пригрозил, что посадит его в тюрьму, потому что он ему надоел. После этого Василий удвоил бдительность и, наверное, когда он увидел вас в лесу, то просто испугался.

– Но он же выстрелил в меня! – вырвалось у Амалии. – А что, если бы он меня убил?

– Тогда, – спокойно сказал Орест, – его бы схватили и отправили на каторгу.

– Кстати, это никогда не поздно сделать, – добавил Полонский. – За покушение на убийство его и так можно хорошо упечь. – Он обернулся к Оресту. – Как зовут местного судебного следователя? Фон Борн, кажется?

– Федор Иванович фон Борн, – поправил друга Орест. – Неплохой человек, кстати. Не взяточник и дело свое хорошо знает.

– Я сегодня же скажу ему пару слов, – решился граф, – и этим вечером Василий уже будет в тюремном замке. Амалия Константиновна права: прощать такие вещи – преступление.

Саша Зимородков опустил глаза. Амалия чувствовала, что следователь недоволен, несмотря на то, что преступник оказался так легко и просто изобличен. Она и сама вспомнила пресловутого Василия, которого видела как-то мельком. Здоровый бородатый мужик, в сапогах, подвязанных веревочками, с ружьем за плечами, с которым он никогда не расставался. У него была дюжина детей, мал мала меньше, а нынешней весной он схоронил жену. Жил он в маленькой покосившейся избушке на краю леса и не очень любил показываться на глаза деревенским, которые все знали о его основном занятии и от души презирали его. Народ в Ясеневе был по большей части работящий, толковый, чтил бога и исправно посещал церковь. Для них браконьер был почти что существом из другого мира, лодырем и отщепенцем. Если бы с Василием случилась беда, то никто бы не пришел ему на помощь, наоборот – все были бы только рады, если бы он плохо кончил.

– Вы так уверены, что стрелял именно он, – с вызовом проговорила Амалия. – Ну, а что, если это все-таки был не он? И к тому же, если в меня стрелял Василий, то как же вы объясните два остальных происшествия?

– А никак, – ответил Орест спокойно. – Вот вы решили, что котенок отравился, потому что выпил ваше молоко. Откуда известно, что он отравился и что в молоке вообще что-то было?

– По-моему, журналисты вроде господина Верещагина называют такие выводы домыслами, – поддержал его Евгений. – И в данном случае я вполне с ними согласен.

– Теперь о гадюке, которая каким-то образом оказалась в рояле, – продолжил князь. – Я прошу прощения, но использовать ядовитую змею для того, чтобы навредить кому-то… С ней ведь не так-то легко справиться. Предположим на мгновение, что вашему недоброжелателю все же пришло в голову нечто подобное. Сначала он должен поймать змею…

– Так, чтобы она его не укусила при этом, – подхватил Евгений.

– Ну да, ну да. Потом ее надо где-то держать, потом принести в дом, позаботившись о том, чтобы никто ее не заметил…

– Потом запереть в рояле, – закончил Полонский с подобием улыбки, – и к тому же постоянно следить, чтобы она не вырвалась и не ужалила своего… э… сообщника.

– Простите меня, – кротко сказал Орест, пожимая плечами, – но все это слишком смахивает на дешевый уголовный роман.[47]

– Все это просто глупо, – добавил Полонский. – С чего вы взяли, Амалия Константиновна, что кто-то хочет убить вас? Зачем кому-то вообще желать вашей смерти?

– Затем, – необдуманно ответила Амалия, – что он одержимый.

Орест открыл рот и озадаченно уставился на нее. Полонский выглядел совсем обескураженным.

– Видите ли, – заметно волнуясь, проговорил Саша, – мы считаем, что имеем дело с сумасшедшим.

– Ух ты! – сказал Орест с иронией. – Ну наконец-то мы добрались до сути дела. Вот об этом – поподробнее, пожалуйста. Что за сумасшедший и откуда он взялся?

Саша беспомощно оглянулся на Амалию. Почудилось ли ему, или она и в самом деле смотрела на него холоднее, чем обычно?

– Кажется, вы встречали Новый год в Париже? – спросил следователь у графа Полонского.

– Совершенно верно, – высокомерно ответил тот. – А что, это преступление?

– Нет, – сказал Саша. – Просто в новогоднюю ночь там случилось одно… происшествие, о котором много говорили.

Евгений задумчиво прищурился.

– Вы, случаем, не смерть Адриенн Дарье имеете в виду?

– Именно ее.

– Можете не напоминать мне о ней, – кисло скривился граф. – Эта особа испортила нам весь вечер.

– Как, вы были тогда в опере? – удивилась Амалия.

– Mais certainement[48]. Как можно было пропустить такое событие? Мы здорово веселились, праздник был замечательный, и вдруг поднялся крик, распорядители стали лихорадочно искать врача, все начали спрашивать, что случилось, уж не война ли с Германией, и тут оказалось… А почему это вас так интересует, если не секрет?

– А с кем вы были на балу? – вопросом на вопрос ответил Зимородков.

– Нас было трое: я, Никита и Митя.

– А вас там не было? – осведомился Зимородков у Ореста, который стоял за креслом Амалии, облокотившись на его спинку.

– Интересно, как я мог там быть? – раздраженно возразил князь. – Я в это время лечился на юге.

– В Ментоне?

– Да, именно там.

Саша и Амалия переглянулись. При желании Рокотов, конечно, вполне мог приехать в Париж из Ментоны в новогоднюю ночь. Вопрос в том, зачем ему это было нужно.

– Я все-таки не понимаю, – упрямо сказал граф, – при чем тут Адриенн Дарье.

– Вы считаете, что она умерла сама по себе? – в упор спросил Саша.

Граф Евгений с откровенной скукой пожал плечами.

– Милый мой, на кой, простите, она мне сдалась? Вульгарнейшая особа, дочка толстого денежного мешка. Что, собственно, вы хотите знать? К чему вся эта странная ажитация?[49]

Саша нахмурился. Шрам над его верхней губой слегка дрогнул.

– Дело в том… в общем, я склонен считать, что мадемуазель Дарье отравили.

Полонский только вздернул брови. Но когда граф заговорил, он изумил всех.

– Ну и что? – равнодушно промолвил Евгений.

Саша замялся. Он бросил на Амалию умоляющий взгляд, но девушка не ответила ему.

– Видите ли, – сказал следователь, – это был далеко не первый подобный случай.

И он перечислил имена предполагаемых жертв неизвестного одержимого: Роксана Собинова, Натали Рябова, Эмма Кох, Анна Красовская, уже упомянутая Адриенн Дарье и, наконец, Жюли Ланина. Услышав последнее имя, Евгений с угрожающим видом распрямился.

– А вот этого не надо, любезнейший! – чеканя слова, зло проговорил он. – Мою невесту вы, пожалуйста, оставьте в покое.

– Но… – попытался было возразить Саша.

– Да полно тебе, Евгений, – подал голос Орест. – Теперь, я думаю, можно им рассказать. Не то господин самозваный сыщик неизвестно до чего дойдет в своих предположениях.

– Так ты тоже знал? – удивился Евгений.

– У Жюли и у моего отца был один врач, – пояснил Орест. – Врач рассказал отцу, а тот потом сказал мне.

– О чем вы говорите? – спросила Амалия.

Евгений обернулся к ней.

– У моей невесты, – тихо ответил он, хотя жилка на его виске так и ходила ходуном, – было больное сердце. Очень больное. Она могла умереть в любую минуту. Вылечить ее было невозможно, и поэтому отец с матерью делали все, чтобы скрасить те дни, которые ей еще оставались. По той же причине они держали ее болезнь в строжайшем секрете. Боялись, если она узнает о том, что ей грозит, то ее сердце просто не выдержит.

– Доктор Брагин утверждал, что она бы в любом случае не дожила до двадцати, – заметил Орест. – Я думаю, доктору Брагину можно верить, тем более что, кроме моего отца, он пользует еще семью цесаревича.

Зимородков чувствовал себя, как корабль, который терпит крушение. Его теория, которая казалась такой стройной, не выдержала проверки действительностью. Стрелок оказался обыкновенным браконьером, который потерял голову, когда его чуть не застигли на месте преступления, а последняя жертва безумного одержимого, как выяснилось, просто-напросто скончалась от порока сердца.

– Скажите, – тихо спросил он, – а когда именно вы в последний раз видели Жюли?

– Когда? – Граф нахмурился. – Это было за три, нет, за два дня до того проклятого бала. Она была очень красивая, – прибавил он срывающимся голосом. – Захотела показаться мне в платье, в котором… в котором должна была танцевать… А я даже не знал, что она больна… Ее отец сказал мне о болезни Жюли только после ее смерти…

Больше спрашивать было решительно не о чем. Зимородков ссутулился, опустил глаза и стиснул челюсти.

– Если вас интересует, – мягко проговорил Орест, – то я знал двух девушек из тех, которых вы назвали. Анну и Натали. Вы не вращаетесь в свете, поэтому не в курсе того, отчего они умерли. Это были вовсе не внезапные смерти, просто газеты так написали, чтобы скрыть кое-какие факты.

– И что же там произошло на самом деле? – безнадежно спросил Саша.

Орест задумчиво прищурился.

– Про Натали я слышал, что она умерла от последствий выкидыша, а между тем она даже не была помолвлена. Что до Анны… там была какая-то романтическая история. Кто-то кого-то обманул… Ходили упорные слухи, что она покончила с собой.

– Я слышал, что она наложила на себя руки из-за Витгенштейна, – заметил Полонский. Неожиданно он умолк, пораженно глядя на друга. – Послушай, ты не из-за этого вызвал его на дуэль?

Но Орест отрицательно покачал головой.

– Нет. Собственно говоря, именно Витгенштейн вызвал меня. Мы поссорились за картами. О подробностях можешь спросить у Корфа, он был моим секундантом.

– В сущности, это неважно, – отмахнулся Евгений. – С тремя случаями из шести мы разобрались. Кто еще там остался? Какая-то Роксана из Киева? Ничего о ней не знаю, никогда там не бывал.

– А я был, – заметил князь. – В прошлом году.

Амалия вспомнила, что Роксана умерла два года назад, в 1878-м.

– Теперь барышня из Вены, – продолжал Полонский. – Боюсь, что я был там только проездом во Францию. Но, если следовать логике нашего новоиспеченного Лекока, – он задорно поглядел на Сашу, – то я непременно должен был выкроить полчаса для того, чтобы быстренько сбегать в город, найти фройляйн Кох, отравить ее и успеть на отходящий поезд.

– Повезло тебе, – заметил князь. – Я-то плыл пароходом до Марселя и при всем желании не смог бы подсыпать ей яду.

И друзья совершенно беззастенчиво расхохотались.

– Зато в случае с Адриенн у меня нет алиби, – сокрушенно признался Полонский. – Одно утешение, что я был в наряде Людовика Четырнадцатого, а его все-таки трудно спутать с Пьеро.

– Уверен, у тебя наверняка был припрятан запасной костюм, – поддел его Рокотов. – Ты это сделал специально, чтобы здесь морочить нам голову, но берегись – в последней главе правда наверняка выйдет наружу.

– Орест, – умоляюще сказала Амалия, – не надо, прошу вас! Довольно!

Ей было мучительно стыдно. Не оттого, что она поставила себя в неловкое положение, поверив рассказанным Зимородовым историям о покушениях и одержимых. Нет, куда больше, чем за себя, она переживала за Александра, которого веселящиеся дворяне на ее глазах словесно размазывали по стенке.

– Амалия Константиновна, – искренне спросил Евгений, – вы удовлетворены нашими объяснениями, или нам надо добавить что-то еще? Все это недоразумение случилось только из-за того, что кто-то, – он выразительно покосился на Сашу, – захотел придать весу своей ничтожной особе и нагромоздил столько лжи, что вы, наверное, боялись даже глаза сомкнуть по ночам. Оно и немудрено… Одержимые! Отравления! Злодеяния! Покушения! – Теперь он обращался прямо к Саше: – Вы напугали девушку до смерти, пытаясь внушить ей, что кто-то из нас может всерьез желать ее смерти. Но для вас ведь не это главное – вам не терпится прослыть героем. Да посмотрите на себя – какой из вас герой!

Саша горестно качнулся, но ничего не ответил. Он и сам понимал, что нагородил прескверный огород и утратил доверие Амалии, но не это жгло его душу. Больше всего его мучило, что он не может в ответ дать этому надменному графу пощечину и призвать его к барьеру, как дворянин дворянина. Должно быть, Амалия угадала его мысли, потому что сказала:

– Евгений, еще одно слово, и я…

– Хорошо, – покорно согласился граф. – Молчу. Но в следующий раз, когда вам понадобится помощь…

– Следующего раза не будет! – вмешался Орест. – И я сам об этом позабочусь. Сейчас же пошлю человека к фон Борну, пусть он забирает браконьера под стражу…

– Нет! – вырвалось у Амалии. – Прошу вас, не надо делать этого!

Саша поднял голову и с благодарностью посмотрел на нее.

– Я что-то не понимаю, – заметил Евгений. – Вы не хотите, чтобы человек, который стрелял в вас, понес должное наказание?

– Да, но… – бормотала Амалия, – ничего ведь не произошло, верно? И я не пострадала. Я… я не хочу, чтобы кого-то из-за меня сажали в тюрьму.

– Амалия Константиновна, вы ангел, – серьезно промолвил Орест и поцеловал ей руку.

Евгению оставалось только кусать себе губы, что он сам не додумался до такой простой вещи.

– Кажется, Муся опять выиграла у Митеньки, – сказал князь. – Пойдемте к ним, тоже сыграем партию.

Он взял Амалию за один локоть, Евгений – за другой, и вдвоем они увлекли девушку прочь из комнаты. Саша Зимородков дернул щекой, с тоской поглядел на изуродованный столик и, разбитый в пух и прах, повалился на постель лицом в подушки.

Глава 16

– И все-таки я не понимаю нашу Амели, – говорила Муся Орлова через несколько дней после описанных выше событий. – То она ходит как в воду опущенная, то веселится до упаду. Никогда не поймешь, – обиженно заключила Муся, – что у нее на уме!

По правде говоря, у Муси был повод дуться на свою подругу. Дело в том, что Емеля Верещагин, чей отпуск закончился, должен был возвращаться в Москву. Устав от двусмысленного кокетства Муси, он решил напоследок приударить за Амалией. Вчера Никита Карелин устроил большой бал, пригласив военный оркестр из Николаевска. По такому случаю в Жарове собралась вся молодежь. Была и Изабелла Антоновна Олонецкая, изящная пепельная блондинка лет тридцати пяти с блестящими светлыми глазами и надменным маленьким ртом. Как уже говорилось, Изабелла Антоновна прибыла для ознакомления с породами лошадей, которые разводил господин Карелин, и, похоже, осталась весьма довольна результатами осмотра. Амалия едва успела перекинуться с гостьей несколькими словами, как подошедший Верещагин увлек девушку на танец, и она не смогла ему отказать.

Емеля начал издалека. Он похвалил внешность Амалии, отдал должное ее уму и чуткости и стал ронять довольно-таки многозначительные намеки об одиночестве, о том, как тяжело в жизни положительному молодому человеку из разночинцев, достойному лучшего.

– Я не могу себе позволить жениться, – вздыхал он, в который раз едва не отдавив Амалии ноги при очередной фигуре танца, – семья – это, знаете ли, весьма и весьма чувствительно для нашего кармана, – похлопывал Емельян себя по карману и глядел на Амалию пристально, гипнотически.

«Ну и что? – думала Амалия. – Дальше что, милостивый государь?»

А милостивый государь все расспрашивал ее, что она думает о чрезвычайно модной ныне свободной любви, в защиту которой высказывается так много людей, лишенных предрассудков.

Амалия ненавидела, когда ее пытались вогнать в краску. Кстати сказать, о свободной любви ее драгоценная матушка, наделенная необыкновенно здравым смыслом, высказывалась так:

– Запомни, моя дорогая: никакой свободы в любви не бывает!

В самом деле, не зря же поэты на все лады величают любовь «пленом», «рабством» и «неволей нежной», не забывая, впрочем, прибавить, что она «свободы сладостной милее и дороже» и что они, поэты, ни за что не променяют ее на тоску постылых будней. Однако дерзкий Верещагин вряд ли имел в виду данный аспект величайшего в мире чувства.

– Ах, Амалия Константиновна, – вздыхал он, нежно прижимая к себе руку девушки, – вы – чистый бриллиант, и подумать только, никто этого не ценит!

«Однако, – думала Амалия, не переставая улыбаться. – А вы, сударь, тонкая бестия, как говорит мой дядюшка Казимир… очень тонкая… а по виду даже не скажешь…»

– Такая девушка, как вы, – гнул свое журналист, – могла бы составить счастье любого! И даже вашего покорного слуги.

– В самом деле? – пролепетал бриллиант (чистейшей воды), глядя на журналиста карими признательными глазами, в глубине которых нет-нет да вспыхивали золотые искорки. – Каким же образом?

Емеля-пустомеля вновь пустился в подробные объяснения. Любовь, мол, есть союз двух сердец, основанный на взаимном влечении, и ей ни к чему гадкие брачные узы, которые все только портят. Свадьба, дескать, всего-навсего веселое предисловие к роману ужасов, каким является любая семейная жизнь, в то время как любовь…

– Ах, Эмиль, – проворковала Амалия, – я начинаю вас бояться! Вы столько всего знаете о браке и семейной жизни… Наверное, у вас было больше жен, чем у Синей Бороды!

– Я, собственно, еще не был женат, – пробормотал сбитый с толку журналист.

– Ну надо же! – воскликнула Амалия. – Вы так уверенно об этом рассуждали… Я-то поверила, что вы настоящий знаток! Как же вы меня разочаровали!

– Неслыханно! – кипятился Емеля после этого разговора. – Просто неслыханно! А я-то верил, она приличная барышня!

Верить-то, может, и верил, да надеялся, видно, на обратное…

Амалия танцевала весь вечер – с Орестом, Гришей, Зимородковым, Митей, с хозяином бала, с художником и графом Евгением. Она чувствовала себя в ударе, ей было хорошо, как никогда. Обруч, сжимавший ей сердце в последние дни, распался и больше не давал знать о себе. Нет никакого одержимого, господа, не было никаких отравлений, никаких покушений! Все – вздор, вздор, вздор! Есть только музыка, и я, и танец…

– Elle est très jolie[50], – сказала Изабелла Олонецкая Карелину, глядя на кружащуюся в вальсе Амалию.

– Oh, oui[51], – согласился тот.

Через два дня Емелю проводили на вокзал в Николаевске. Саша Зимородков должен был уехать через полторы недели.

– Все нас покидают, – жаловалась Муся.

За обедом в Ясеневе собралась привычная компания. Кроме девушек, были Митя-литератор, Гриша, Никита, граф Евгений, Орест, Алеша Ромашкин и следователь, который после памятного поражения стал еще молчаливее, чем обычно. Помимо них, за столом присутствовал важный Иван Петрович Орлов, отец Муси, художник Митрофанов, недавно окончательно завершивший портрет, доктор Телегин и судебный следователь фон Борн. Это был бесцветный молодой человек со светлыми, слегка рыжеватыми волосами, такими же усами и белесыми ресницами.

– Ну, Федор Иванович, – спросил у него Орлов, – что новенького у нас в уезде?

Фон Борн задумчиво сощурился. Правая его рука механически катала по столу хлебные шарики.

– Да ничего особенного, Иван Петрович, – ответил он. – На прошлой неделе в трактире была драка, еле разняли. Хорошо хоть, без кровопролития обошлось. Да Ваське-браконьеру кто-то недавно бока намял.

Невольно Амалия насторожилась.

– Кто? – заинтересовался Орлов.

– А он и сам не знает. Спьяну поругался с кем-то.

– А в Амалию недавно стреляли, – неожиданно выпалила Муся.

– Муся! – вскинулась девушка.

– Как это – стреляли? – удивился фон Борн. – Это что, шутка?

Амалия, краснея и путаясь, объяснила, что с ней случилось на охоте. Она уговорилась с Орестом и Евгением, что они будут молчать о происшедшем, но, очевидно, не существовало такой тайны, которую любознательная барышня Орлова не смогла бы выведать.

– Это же подсудное дело! – воскликнул Орлов.

Фон Берн, хмуря брови, о чем-то задумался.

– Говорите, тот человек был на вороной лошади? Странно.

– А что тут странного? – спросил Алеша Ромашкин. – Действительно, я помню, у Василия есть такая лошадь.

– Да, но он никогда не ездит на ней браконьерствовать, – пояснил фон Борн. – В лес он ходит только на своих двоих. Да и потом, зачем ему эта кляча? В его деле от нее больше вреда, чем пользы. Вот когда он собирается в Николаевск, тогда он на нее садится. А в лес – нет.

– Может, он решил изменить своим привычкам? – предположил Митрофанов со слабой улыбкой.

– Может быть, – ответил фон Борн. Но в его тоне не чувствовалось убежденности.

– Он или не он, Васька все равно не признается, – прогудел до того молчавший доктор Телегин. – Я хорошо знаю этого прохвоста. Жену его жаль, хорошая была женщина, работящая. Не стоило ей связываться с этим каторжником, прости господи.

– Вы ведь ее лечили, кажется? – заинтересовался Митя. – От чего она умерла?

– От жизни, – коротко ответил доктор, и разговор перешел на другую тему.

– Ты ведь на меня не сердишься? – умоляюще спросила Муся у Амалии, когда обед подошел к концу.

– Нет. А откуда ты узнала про тот выстрел?

Муся покраснела.

– Ну, я случайно услышала разговор кузена и Евгения… Нет, ты правда на меня не сердишься?

Было ясно, что она подслушивала, но Амалия решила не заострять на этом внимания.

– Я на тебя не сержусь, – повторила она.

– Вот здорово! – обрадовалась Муся. – Пойдем тогда купаться, пока никого нет? Я умираю от жары!

– И Дашу захватим с собой, а то ей скучно, – сказала Амалия.

Даша в последнее время хандрила – объект ее воздыханий, земский врач, нашел себе невесту в Николаевске и все реже показывался в Ясеневе.

– Конечно, возьмем! – воскликнула Муся.

Через полчаса три девушки вышли из дома и зашагали по направлению к купальне, которую Иван Петрович несколько лет назад выстроил на берегу Стрелки.

В высокой траве звенели кузнечики. Большая стрекоза с прозрачными крылышками зависла в воздухе над сладко пахнущим клевером, потом скользнула куда-то ввысь и вбок и растворилась в солнечном свете. Сенбернар Булька бежал впереди по дорожке. Когда он чересчур уж опережал девушек, то останавливался и терпеливо ждал, пока они нагонят него. Это был умный, спокойный пес, и Амалия не могла припомнить случая, чтобы Булька вдруг принялся лаять. Сенбернар подбежал к ней, и она потрепала его по голове.

– А я на тебя в обиде, Амели, – полушутя-полусерьезно заговорила Муся, надув губки. – Нет, правда! Почему ты мне ничего не сказала о том, что с тобой стряслось на охоте?

– Видишь ли, – смущенно призналась Амалия, – все это выглядело так глупо…

Булька чихнул и с любопытством уставился на желтую бабочку, которая кружилась над ним, норовя сесть ему на нос. В следующее мгновение впереди на дорожке показался синий зонтик, а под зонтиком – рыжая дама в красном платье. Сбоку от нее величаво выступала еще одна, но и Амалия, и Муся видели только невыносимую Дельфину Ренар, которая трещала, не закрывая рта.

– Ох! – простонала Муся. – Только не это!

Но Дельфина Ренар уже заметила их и с радостным возгласом устремилась им навстречу, бросив Изабеллу Олонецкую, которая и была ее спутницей, на произвол судьбы.

– О! – вскричала Дельфина. – Какая встреча! Надо же, как удачно получилось! А мы как раз немного заблудились, а дорогу спросить не у кого. Вы куда-то спешите? А это ваша собака? Надо же, какая большая!

Муся, покраснев от досады, объяснила, что они с Амалией идут купаться, так что им очень жаль, но они не могут показать почтенной француженке дорогу. Что же до собаки, то да, ее сенбернар – прекрасная собака, но его лучше не трогать, потому что он не любит посторонних и запросто может укусить. Булька, который ни разу в жизни никого не тяпнул, с укоризной покосился на свою хозяйку.

– Потрясающе! – расцвела Дельфина, пропустив Мусины слова о собаке мимо ушей. – А мы с мадам Изабеллой как раз тоже собрались немного искупаться! В такой жаркий день вода очень освежает. Как я рада, что встретила вас!

Муся и Амалия переглянулись. Теперь, пожалуй, они могли бы отделаться от невыносимой трещотки только с помощью неприкрытой грубости, но ни одной из девушек не хотелось быть невежливой.

– Мы будем очень рады… – промямлила Муся с несчастным видом.

Госпожа Олонецкая приблизилась к ним. Ее спокойная сдержанность составляла разительный контраст с неугомонностью бывшей гувернантки. Амалия уже видела гостью Никиты Карелина у него на балу, но только теперь смогла разглядеть эту женщину как следует. Госпожа Олонецкая не была красавицей, но имелось в ней нечто такое, что притягивало взгляд. У нее была великолепная кожа, точеный носик и маленький рот, казавшийся самой выразительной частью лица. Он то делался высокомерным, то сжимался в неодобрительную гримасу, то чаровал неожиданной улыбкой. Изабелла похвалила платье Амалии и выразила надежду, что они с мадам Ренар не помешают девушкам, если присоединятся к ним.

– Просто мне говорили, что в здешней реке быстрое течение, – объяснила Изабелла. – И потом, первый раз купаться в незнакомом месте всегда немного страшновато.

– Конечно, вы можете идти с нами, – сказала Муся, которой полька явно пришлась по душе куда больше, чем ее французская спутница. – Только в Стрелке никакого особого течения нет, это очень ленивая река.

И они заговорили по-русски о лошадях, о собаках, о том, как трудно вести большое хозяйство в деревне, о скачках, о Никите Карелине и снова о лошадях, которых Олонецкая ставила выше всех других животных. Оставшись без собеседницы, Дельфина Ренар вцепилась в Амалию. За пять минут Амалия узнала историю ее жизни, за десять – подноготную всех знакомых мадам Ренар, а через четверть часа возненавидела последнюю от всей души.

– И, представьте себе, этот полковник, который ухаживал за мной, взял и сказал… У вас есть жених? Нет? Ну, право же, не может быть! – Тут ее внимание отвлеклось. – Смотрите, какая прелесть, божья коровка! Нет, я очень довольна, что приехала в Россию. Путешествия – моя маленькая слабость! Помнится, когда я только работала у Гарднеров… такие были чванливые англичане, и дети у них были ужасные, все время дерзили мне… так вот, когда я у них работала и света белого не видела, то мечтала, как стану в один прекрасный день сама себе хозяйкой и объ-еду весь мир. – Она удовлетворенно вздохнула и тут же, без всякого перехода, спросила: – Вы давно знаете мадам Изабеллу? Я только вчера с ней познакомилась. Она ехала на лошади – ужасно горячая лошадь, норовистая! – но мадам Изабелла ее совсем не боялась. Право же, есть женщины, которые совсем ничего не боятся, а я, скажу вам по секрету, ужасная трусиха! Так, знаете, мадам Изабелла напомнила мне мою кузину Сесиль, которая тоже обожала лошадей, а кончила тем, что вышла замуж за бакалейщика. А еще она похожа на одну даму, с которой мы жили вместе в гостинице, там еще был ужасно грубый портье, и я оттуда переехала. Вообще я не люблю гостиниц, их служащие не всегда должным образом воспитаны, постоянно просят на чай, а я, знаете ли, не поощряю расточительности. И вот, когда один мой знакомый спросил, не хочу ли я провести несколько недель в совершенно идиллическом месте, как он выразился, и за весьма скромную плату, я, конечно же, согласилась. Я обожаю видеть новые места и новые лица, и…

– Кажется, мы уже пришли, – сказала Амалия и ускорила шаг.

Они спустились по тропинке и оказались у самой реки. Нежные ивы купали в воде свои тонкие ветви, похожие на бессильно поникшие руки. Чуть дальше на берегу стояла купальня, сколоченная из досок.

– Ну, кто первый добежит? – крикнула Муся и со смехом бросилась вперед.

Самой первой, однако, до купальни добралась Даша, а Амалия и Муся заметно отстали. Изабелла и рыжая француженка переглянулись и покачали головами.

– Дети, – заметила с улыбкой Изабелла.

Барышни переоделись в купальные костюмы, которым в те пристойные времена было еще очень далеко до современного бикини. Хорошо, если ноги оставались открытыми хотя бы до колен, а руки – до локтей; в таком случае барышня могла считать себя почти что голой и вовсю наслаждаться производимым эффектом. Впрочем, все, что она могла себе позволить в столь развратном одеянии, – это разглядывать коленки и локти подружек, ибо мужчины, ясное дело, в женскую компанию категорически не допускались.

Даша, Амалия и Муся вышли из купальни, и Изабелла с Дельфиной в свою очередь отправились переодеваться. Не дожидаясь их, Муся разбежалась и с веселым визгом бултыхнулась в воду. Она вынырнула вся мокрая, но страшно довольная.

– Вода замечательная! – крикнула она Амалии. – Скорее забирайся сюда!

Амалия вошла в воду, Даша последовала ее примеру. Вскоре к ним присоединились Дельфина и Изабелла. Бедная мадам Ренар в своем купальном костюме, напоминавшем короткое платье, выглядела настолько комично, что Муся не выдержала и беззастенчиво расхохоталась. Зато Изабелла с ее тонкой талией и длинными ногами сразу же привлекла внимание деревенских мальчишек, которые облепили дерево над водой, чтобы поглазеть, как купаются господа. Амалия погрозила им пальцем, а Муся стала вовсю брызгаться водой, но мальчишки все равно не торопились слезать.

– Да ну их, – сказала Амалия. – Оставь!

В ответ Муся начала брызгаться уже в нее, в Дашу и даже в Изабеллу, которая только улыбалась. Что же до мадам Ренар, то в воде она явно чувствовала себя скованно и боялась лишний раз пошевелиться. Голова француженки торчала над поверхностью воды, ногами мадам Ренар стояла на дне и, несмотря на все уговоры, не собиралась заходить на глубину.

В отличие от Дельфины, Амалия любила и умела плавать. Вода была ее стихией, и в реке девушка чувствовала себя легко и привольно. Когда ей наскучила возня Муси и глазеющие мальчишки, она повернулась и поплыла к своей любимой заводи, заросшей густыми бархатистыми камышами. Доплыв до камышей, она отдышалась и повернула обратно. На дороге, вьющейся вдоль берега, меж тем появился экипаж, запряженный парой лошадей. «Интересно, кто это там?» – подумала Амалия и почувствовала, что зацепилась за корягу. Резко дернувшись, Амалия высвободилась, но в следующее мгновение ожившая коряга ухватила Амалию сзади за шею и поволокла на дно.

Амалия рванулась, выскользнула на поверхность, успела глотнуть воздуха, но ее снова схватили, снова пригнули голову под воду, одновременно сдавливая шею. Амалия отчаянно боролась. Она задыхалась, перед глазами у нее кружились огненные колесницы – кто-то топил ее, топил хладнокровно, безжалостно, методично; она билась, выворачивалась, колотила руками по воде, но все было напрасно: нападавший оказался сильнее и не давал ей выплыть. Вот он, берег, совсем близко, и ивы, и лошадки, мотающие головами, и большая собака мечется с заливистым лаем, и кто-то кричит неузнаваемым, визгливым голосом… В последний раз девушка вырвалась на поверхность, но торжествующие чужие руки поймали ее, зеленоватые волны сомкнулись над ее головой, а после этого наступила тишина, полная, ничем не нарушаемая тишина. И Амалия осознала, что она умерла.

* * *

Свет. Свет на моем лице, свет на моих ресницах. Как трудно поднять веки, как трудно, как трудно… Нет ничего, кроме света, вливающегося в глаза. Вокруг толкутся незримые голоса…

– Боже мой, что с ней? Ведь она всегда так хорошо плавала!

– Она умерла?

– Ah! Que c’est affreux![52] – лепечет третий голос по-французски.

– Амалия! Амалия, вы слышите меня?

Капля падает на лицо, за ней другая. Нет, нет, ни за что! Только не это…

Амалия с хрипом втянула воздух, заставила себя повернуть голову. Первое, что она увидела, было лицо Ореста Рокотова. Он был совершенно мокрый, его волосы слиплись на лбу прядями, с них-то ей на кожу и падали капли воды. Граф Полонский, стоявший возле него, выглядел ничуть не лучше.

– По-моему, она пришла в себя, – сказал он.

Амалия застонала, попыталась сесть, и ее самым позорным образом начало тошнить. Орест поддержал ее за плечо.

– Ну-ну, – успокаивающе твердил он, – это ничего, это все ничего.

Лицо Муси было бледным, как мел, госпожа Ренар растерянно хлопала глазами. Изабелла Олонецкая, морщась, скрестила руки на груди. Ей явно было неловко.

– Не стоит лезть в воду, не умея плавать! – бросила она в сторону, но, однако, так, что все ее услышали.

Орест зло взглянул на нее, его ноздри дрогнули. Даже Булька не выдержал и протестующе гавкнул.

– Такое с каждым может случиться, – сказал Рокотов. – Вы в порядке, Амалия? Теперь в порядке?

Девушка подняла на него измученные глаза. Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Я хорошо плаваю, – промолвила она наконец. – Это…

Но тут Орест крепко сжал ее запястье, и она поняла, что он обо всем догадался – без слов.

– Вам надо переодеться… Даша!

Подбежавшая Даша накинула на свою горемычную госпожу какое-то покрывало. Сидя на земле, Амалия заплакала. Ее бил озноб, у нее кружилась голова, ее мутило. Слезы лились у нее по щекам, и она ничего не могла с собой поделать, чтобы унять их.

– Амалия Константиновна… – позвал ее Полонский, страдальчески скривившись.

Он протянул ей руку, Орест подхватил Амалию с другой стороны, и вдвоем они помогли ей подняться. Без их помощи она бы не смогла добраться до купальни – так сильно у нее подкашивались ноги от слабости и пережитого ужаса. Но солнце светило по-прежнему ярко, и она все еще была жива, несмотря ни на что.

В купальне Даша помогла ей одеться. Орест и Евгений остались стоять снаружи. Оба вымокли с головы до ног. Они ехали к Карелину, когда возле реки услышали отчаянные крики мадам Ренар, которая по-французски звала на помощь. Смешная француженка единственная из всех, кто находился в воде, заметила, что с Амалией что-то неладно. Медлить было нельзя, и друзья, как были, в одежде бросились в воду. Как оказалось, они подоспели вовремя.

– Черт, – мрачно сказал Орест, стоя у входа в купальню, – папиросы намокли.

Полонский искоса посмотрел на него.

– Слушай, Орест, – не выдержал он, – ты не думаешь, что…

– Я думаю, что мы с тобой болваны, – просто ответил князь, – а следователь оказался прав. Ты видел ее лицо?

Полонский помрачнел.

– Что же нам делать? – спросил он.

Орест сощурился. Поглядел на ивы, на небо, на туго натянутую излучину реки.

– Сначала отвезем ее домой, – сказал он, – и вызовем к ней доктора. А дальше – поглядим.

Он беспечно улыбнулся. Но даже Евгений Полонский, который не знал, что точно так же князь Рокотов улыбался перед дуэлью с Витгенштейном, невольно поежился, завидев его улыбку.

Глава 17

Амалия не помнила, как она добралась до Ясенева. Это было как сон. Да, как какой-то странный сон, который упорно не желал кончаться. Экипаж трясся по дороге, и она покачивалась в такт его движениям. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось ни о чем думать. Она закрыла глаза и подставила солнечному свету лицо, и нежные лучи гладили его, как пальцы.

Вот и усадьба. Теперь мимо грезящих статуй, мимо молчащего фонтана и его насупившихся купидонов, вверх по ступеням главной лестницы… Со скрипом отворяется дверь. Ее комната. Амалия поглядела на кровать, и что-то в ней всколыхнулось. Она подумала: «Если бы я умерла, наверное, сюда бы и положили мое тело». Она зябко поежилась и села в кресло. Орест шепотом велел Даше принести полотенце, наклонился над Амалией и стал осторожно вытирать ей полотенцем лоб и мокрые волосы. Евгений Полонский с мрачным лицом переминался с ноги на ногу в дверях.

– Амалия, – мягко попросил Орест, глядя ей прямо в глаза, – расскажите нам все, прошу вас.

И она рассказала – мертвым голосом, глядя в сторону, а на середине ее рассказа появился встревоженный Зимородков, прослышавший, что с ней что-то произошло. Потом вошел доктор Телегин, велел выйти всем, кроме Даши, осмотрел Амалию, тут же дал ей успокоительное и велел лечь в постель, а Даше наказал опустить шторы. Сделав все необходимые распоряжения, доктор удалился из комнаты измученной девушки.

За дверью его уже ждал взволнованный Саша Зимородков.

– Доктор, что с ней? – спросил он, хватая Телегина за рукав.

– Сильное потрясение, – проворчал Телегин, который на дух не выносил дурацкие вопросы, ответ на которые совершенно очевиден. – Наглоталась воды, чуть не утонула, чего вы хотите? Полный покой, успокоительные капли, и через день-два она будет в порядке… До свидания, господа.

Он поклонился следователю и угрюмым друзьям, после чего отбыл.

– Я хочу извиниться перед вами, Александр Богданович, – внезапно сказал Евгений. – Должен признать, что ваши теории казались мне фантастическими, но после того, что произошло сегодня… Не держите на меня зла за то, что я в прошлом позволил себе задеть вас.

Только тот, кто хорошо знал надменного графа Полонского, мог представить себе, чего ему стоило произнести эти простые слова. Впрочем, Саша не отличался злопамятностью, и, когда граф Евгений протянул ему руку, он ее пожал.

– Теперь нам предстоит разобраться в случившемся, – начал Зимородков. – Кто именно участвовал в купании?

Евгений нахмурился.

– Кроме Амалии Константиновны, там были Муся, потом горничная, старая француженка и госпожа Олонецкая.

– Думаете, это кто-то из них? – в упор спросил Орест.

– Для начала я бы хотел побеседовать с каждой из них, – решительно ответил Саша. – Амалия Константиновна уже рассказала, что с ней произошло. Нападавшего она не видела – он набросился на нее сзади.

– Как тогда, на охоте, – напомнил Орест, дернув щекой.

Зимородков утвердительно кивнул.

– Да. Но, может быть, другие что-то заметили?

Лежа в полутемной комнате с опущенными до пола шторами, Амалия неотступно думала о том же самом. В воде их было всего пятеро. Кто же из них мог желать ей смерти?

Даша? Исключено: они знают друг друга уже много лет. Муся? Просто смешно. Дельфина Ренар? Но она первая позвала на помощь, заметив неладное, так что глупо даже предполагать, будто она пыталась утопить Амалию. Изабелла Олонецкая? Нелепо: Амалия видела ее всего второй раз в жизни.

Тогда кто же? Кто-то совсем другой. Который сумел незамеченным подобраться к ней? Стрелок являлся мужчиной, в чем Зимородков был совершенно убежден. Значит, и тот, кто хотел ее утопить, был мужчиной. Орест и Евгений исключаются – они находились на берегу и помогли ее вытащить. А остальные? Где были они в тот момент?

Пока в голове Амалии ворочались эти тревожные мысли, Саша Зимородков осторожно расспрашивал очевидцев – тех, кто присутствовал на купании, которое едва не стоило Амалии жизни.

Муся Орлова утверждала, что было очень весело и она не заметила абсолютно ничего подозрительного.

Горничная Даша сказала, что она ничего не видела.

Дельфина Ренар утверждала: она лишь разглядела, что Амалия как-то странно машет руками и уходит под воду. Кажется, рядом с Амалией кто-то был, но кто именно, мадам Ренар не присматривалась, потому что сразу же начала звать на помощь.

Изабелла Олонецкая не видела ничего подозрительного и вообще была убеждена, что Амалия чуть не погибла из-за собственной неосторожности.

– Это не так, мадам, – возразил Зимородков. – Мы совершенно точно знаем, что ее пытались утопить.

Госпожа Олонецкая сильно удивилась и сказала, что, может быть, кто-нибудь подплыл к Амалии со стороны заводи. Других предположений у нее нет.

Вечером этого странного дня случилось еще одно странное происшествие. Портрет Муси был уже полностью закончен, и его собирались перенести из беседки в дом. Но, когда за ним пришли слуги, оказалось, что кто-то облил портрет едкой жидкостью, которая частично размыла краску. Лицо Муси на холсте превратилось в месиво.

Когда барышня Орлова увидела, что случилось с ее портретом, с ней приключилась самая настоящая истерика. Из Паутинок ближе к ночи примчался Митрофанов, узнавший, что произошло. Через два дня он собирался покидать гостеприимные тверские края, но история с портретом заставила его переменить планы.

– Какой-то сумасшедший! – кипел он. – Психопат, завистник… Никому другому такое бы в голову не пришло!

Муся тихо всхлипывала в углу. Отец пытался утешить ее.

– Скажите, – спросил он, – а ведь портрет… его можно восстановить?

Художник метнул на него хмурый взгляд.

– Пожалуй, да, – не сразу ответил он. – Но на это потребуется время.

– Оно у вас будет, – решительно промолвил Орлов.

Митрофанов осторожно дотронулся до потеков краски, понюхал пальцы и покачал головой.

– Слава богу, это не кислота… Значит, рисунок можно будет воссоздать.

Условились, что он переедет в Ясенево, где ему выделят отдельную комнату, чтобы он мог спокойно переписать портрет.

– Похоже, тот, кто пытался утопить Амалию, выместил злобу на несчастном портрете, когда понял, что ему не удалось добиться своего, – сказал Полонский Саше.

– Возможно, – отозвался следователь, подумав. – Но Амалии Константиновне про портрет лучше ничего пока не говорить.

Полонский согласился, а Орест выдвинул предложение – для большей безопасности дежурить неподалеку от комнаты Амалии.

– На всякий случай, – пояснил князь, и глаза его при этом нехорошо блеснули.

Его предложение было одобрено, и наутро, выйдя из спальни, Амалия обнаружила в кресле графа Евгения, который при ее появлении вскочил с места.

– А я думала, вы, как всегда, уехали к Никите ночевать, – удивилась девушка.

– Нет, мы с князем засиделись за шахматами, – отважно солгал Полонский. – Поэтому я и решил остаться.

– Понятно. – Амалия сделала вид, что поверила ему. – Скажите, а того человека… его не обнаружили?

Евгений сразу же понял, кого она имеет в виду.

– Пока нет, Амалия Константиновна. Но мы его ищем.

Завтракала Амалия на террасе, вместе с Мусей Орловой. Амалии сразу же бросилось в глаза, что ее подруга чем-то удручена.

– Знаешь, – внезапно сказала Муся, – когда я впервые услышала, что тебя преследует какой-то безумец, я решила, будто ты это все выдумала. А теперь я знаю: ты говорила правду.

– Муся, – сердито отозвалась Амалия. – Ну зачем мне выдумывать такое?

Муся пожала плечами.

– Ну, к примеру, чтобы еще сильнее вскружить голову тому, кто и так от тебя без ума, – ответила она.

Амалия озадаченно сдвинула брови.

– Ты о ком? – спросила она.

– О Евгении, например, – вздохнула Муся.

– Евгений меня терпеть не может, – возразила Амалия.

– Это ты его терпеть не можешь, – парировала несносная барышня, – а он к тебе неравнодушен. Я же вижу!

Амалия вспомнила, что Полонский вчера вытащил ее из воды, а сегодня нес караул возле ее комнаты, и не нашлась с ответом.

– А что такое случилось, что ты мне все-таки поверила? – спросила она.

– Как, ты разве не слышала о моем портрете? – удивилась Муся. И вслед за этим выложила ей всю историю.

Амалия побледнела и отодвинула от себя тарелку.

– Ты почему не ешь? – спросила Муся. – Попробуй – очень вкусно!

– Что-то не хочется, – проговорила Амалия.

Значит, Зимородков прав, и они действительно имеют дело с сумасшедшим. Амалия поднялась с места.

– Ты куда? – встревожилась Муся.

– Мне надо поговорить с Сашей, – сказала Амалия. – Не беспокойся, я скоро вернусь.

Саша разговаривал с Архипом, дворецким Орловых. Завидев Амалию, следователь покраснел и вскочил с места.

– Что-нибудь новое появилось, Саша? – спросила Амалия.

Зимородков покачал головой.

– Я расспросил слуг, думал, может, кто-нибудь видел человека, входящего в беседку. Еще вчера утром Муся и ее отец любовались портретом и обсуждали, в какую раму его поместить. Потом заходил Митрофанов, проверил, хорошо ли засох лак, которым он покрывал картину. Все было в порядке. Значит, картина была изуродована уже после его ухода, однако слуги упорно утверждают, что в это время они никого возле беседки не видели.

Глаза Амалии сверкнули.

– То, что они никого не видели, еще не значит, что там никого не было! – не сдержавшись, выпалила она. – Или они просто-напросто лгут, покрывая кого-то!

Архип обиженно засопел:

– Ну, вы и скажете, барышня! Мы своим хозяевам больше сорока лет служим, а вы вот так сразу… Нехорошо, нехорошо!

Но Амалия, не слушая его, в бешенстве ударила ладонью по столу.

– Саша, так дальше не может продолжаться! Что мы ни делаем, он просачивается у нас между пальцев. Сначала отравленное молоко, потом змея, потом этот выстрел на охоте, вчерашнее происшествие на реке, изуродованный портрет… Он где-то близко, совсем близко! Отчего же мы его не видим? Ведь не может же он быть кудесником, в конце концов!

Она упала в кресло и прижала ладонь ко лбу. Ее губы дрожали. Саша глазами сделал Архипу знак уходить, и дворецкий исчез.

– Я знаю ровно столько же, сколько и вы, Амалия Константиновна, – устало промолвил Зимородков. – И я так же бессилен, как и вы. – Он вздохнул. – Вы правы, тысячу раз правы. Этот жестокий, безжалостный человек находится рядом с нами, мы знаем его, мы говорим с ним, мы улыбаемся ему, он дышит одним с нами воздухом, но он… он убийца.

– Но кто же он? – воскликнула Амалия в бешенстве. – Это не я, и не вы, и не Муся, потому что мы точно знаем, что стрелок был мужчиной. Это не может быть никто из тех, кто участвовал вчера в купании. Это не Евгений и не Орест, потому что вчера они вытаскивали меня из воды. И это не Емеля Верещагин, потому что он уже вернулся в Москву. Вот видите, подозреваемых остается не так уж много. Ну так кто? Алеша Ромашкин, который мухи не обидит? Никита Карелин? Гриша Гордеев? А может, Митя Озеров? Или художник Митрофанов? Что ему стоило самому испортить портрет, к примеру, а?

Саша тяжело вздохнул.

– Да, я тоже подумал, что он сам вполне мог изуродовать портрет, – признался следователь без особого энтузиазма в голосе. – Но у Митрофанова железное алиби на вчерашнее утро. Когда вы… словом, когда вас пытались утопить, он был в нашей церкви, делал наброски. Его там видели отец Григорий и еще полсотни человек, включая дьячка и мирового судью. Нет, Павел Семенович вне подозрений.

Амалия беспомощно пожала плечами.

– Чем глубже влезаем мы в с вами в это дело, тем яснее понимаем, что все, решительно все находятся вне подозрений, – с вызовом проговорила она. – Но как же тогда быть с человеком, который хочет меня убить?

– Мы его найдем, – твердо сказал Зимородков. – Ничего не бойтесь, Амалия Константиновна. Теперь, когда вас охраняют Орест, граф и ваш покорный слуга, можете забыть о своих страхах.

«А я не могу, – думала Амалия, идя обратно на террасу. – Не могу забыть».

На террасе она застала многочисленную компанию. Здесь были все: и Никита, и Алеша, и толстый Гриша, и Митя-литератор. Возле Амалии сразу же возникли ее телохранители: кавалергард и граф.

– Амалия Константиновна! – бросился к ней Митя. – Я слышал, вы вчера едва не утонули… Я так рад, что все обошлось!

Он долго и с чувством сжимал ее руку в своих потных ладонях. Амалии стоило большого труда высвободить ее.

Все было как обычно: шутки, смех, непринужденные разговоры, но Орест и Евгений держались настороже, и это не могло не бросаться в глаза. Потом играли в теннис, возмущались изувером, который испортил портрет Муси, и незаметно подступило время обеда. К обеду приехали доктор Телегин, который ничуть не удивился, застав Амалию на ногах, Дельфина Ренар, к которой теперь Амалия испытывала самые теплые чувства, и Изабелла Антоновна. Также из своей комнаты спустился художник. Он уверял, что еще несколько дней работы, и портрет будет выглядеть, как новенький. Орлов тепло поблагодарил его и завел с Никитой длинный скучный разговор о земских злоупотреблениях. И как раз когда он произнес: «Уму непостижимо, что делают такие люди на ответственных постах», это и произошло.

Это было всего лишь смутным ощущением, которое окрепло и неожиданно обратилось в уверенность. Амалия и сама не смогла бы объяснить, с чего именно все началось. Она сидела за круглым столом, слуги с безучастными лицами вносили и выносили блюда, голос Орлова монотонно жужжал в ушах, и внезапно она почувствовала, поняла, ощутила, что кто-то из сидящих вот здесь, неподалеку от нее, ясноглазых, улыбчивых людей ненавидит ее, ненавидит совершенно лютой, свинцовой ненавистью. И мало того, что ее ненавидели, – ей желали смерти и сожалели, что она еще жива. Она читала мысли этого человека так, как если бы они были ее собственными. «Отчего ты не сдохла? Ты давно должна была умереть! Твое место в могиле, да, в могиле! Все было предусмотрено, все должно было сработать, как надо, и вдруг – осечка! Ты улыбаешься, милая? Зря улыбаешься! Скоро тебе все равно наступит конец!»

– Амалия Константиновна!

Амалия вздрогнула и подняла глаза. Сидевший возле нее Евгений с тревогой смотрел на нее.

– Что с вами? Вы… На вас лица нет…

– Он здесь, – сказала она одними губами.

– Что? – Теперь к ней обернулся и Орест.

– Он здесь. – Амалия закрыла лицо рукой. – Я только что… я словно слышала его мысли. Он один из них.

Вечером она решила прогуляться. Зимородков, Орест и Евгений пошли вместе с ней. Через некоторое время их нагнали Гриша Гордеев и Митя, которые возвращались в Гордеевку. Внезапно Амалия застыла, как вкопанная: несколько крестьян несли им навстречу простой дощатый гроб.

– Интересно, – спросил литератор, поправляя очки, – почему встретить похороны считается хорошей приметой?

– Ну, так это ясно! – весело ответил Гриша. – Если не тебя хоронят, надо радоваться.

И он засмеялся довольным, жирным смехом. «Нет, это не он», – успокоилась Амалия.

Когда Гордеев и Озеров свернули на дорогу, ведущую в имение Гриши, она рассказала своим друзьям о том, что с ней произошло за обедом.

– Поразительно, – уронил Полонский, – просто поразительно.

– Наверное, это все мои фантазии, – сказала Амалия извиняющимся тоном.

Вернувшись домой, она, как обычно, пожелала своим друзьям спокойной ночи, проверила, хорошо ли заперты окна и дверь, и с очередным томом приключений Рокамболя улеглась в постель.

В эту ночь должен был дежурить Зимородков. Рассказ Амалии взволновал его, и поэтому Саша, никому не говоря, позаимствовал у Орлова револьвер, зарядил его и стал на страже.

Часы отбили полночь, затем час ночи. Саша почувствовал, как у него начали слипаться глаза. Он распрямился в кресле и несколько раз зевнул. Неожиданно ему почудился скрип половиц в соседней комнате, и следователь насторожился. Правой рукой он нащупал револьвер и осторожно отвел курок. Дверь начала медленно поворачиваться на петлях. Сердце Саши колотилось, как бешеное, пот выступил у него на висках.

– Кто там? – не выдержав, крикнул он. – Стой, или я стреляю!

– Пожалуйста, не надо, – проблеял знакомый неуверенный голос.

На пороге стоял художник Митрофанов.

Глава 18

– Вы? – просипел Саша, не в силах скрыть своего изумления. – Какого черта!

В глазах художника плескался страх, холеная бородка потеряла всякий вид. Павел Семенович явно был чем-то серьезно напуган.

– Умоляю, – забормотал он, – ради бога… Только выслушайте меня!

Следователь нахмурился. «А не собирается ли этот гусь заговорить мне зубы? Что, если он и есть тот самый…»

– Что вы тут делаете? – холодно осведомился он, не снимая пальца со спускового крючка.

– Я искал вас, – шепотом ответил Митрофанов и заискивающе улыбнулся.

– Зачем? – спросил Саша, дернув ртом.

– Так весь дом знает, – художник боязливо покосился на оружие в его руке, – что вы некоторым образом… несете вахту-с… Толки по этому поводу среди прислуги ходят разные…

Саша прищурился.

– И вы явились ко мне во втором часу ночи, чтобы их пересказать? Так, что ли?

– Нет, что вы! – Художник явно смешался. – Просто… в моей комнате… – Он оглянулся и понизил голос. – Там кто-то есть, – хрипло выдавил он из себя. – И я… Я боюсь.

Достаточно было поглядеть на его дрожащие руки и прыгающий кадык, чтобы понять: Митрофанов не лжет.

– Ну, хорошо, а от меня-то вы что хотите? – нетерпеливо спросил Саша.

– Ничего, – с готовностью отвечал художник. – Ничего, уверяю вас! Просто… я не хочу возвращаться туда.

Саша насупился. Обстановка требовала от него принять решение, и принять немедленно. Если он сейчас поднимется в комнату художника, то, возможно, наконец доберется до разгадки происходящего. Ведь безумец уже однажды покушался на картину Митрофанова – что ему стоило повторить попытку? С другой стороны, Павлу Семеновичу могло со сна просто померещиться что-то подозрительное, и в этом случае Саша просто потеряет время. Кроме того, ему придется оставить свой пост возле дверей Амалии Константиновны, а этого Зимородков никак не мог допустить.

– Хорошо, – наконец решился Саша и дважды дернул за сонетку. Он заранее условился с Орестом и Евгением о том, что в случае, если понадобится помощь, следует звонить два раза.

Не прошло и пяти минут, как за дверью раздались быстрые шаги, и в комнату вошел граф Полонский, держа руку за пазухой. Увидев всклокоченного Митрофанова, он даже отступил назад, но Саша успокоил его, объяснив ситуацию.

– Павел Семенович утверждает, что у него в комнате кто-то есть, – сказал он. – Я намерен пойти туда и посмотреть, в чем дело. Вас я попрошу остаться здесь.

Евгений кивнул. Он принадлежал к людям, которые все понимают с полуслова, и только сказал на прощание:

– Будьте осторожны.

Митрофанов взял керосиновую лампу и в сопровождении вооруженного револьвером Саши двинулся в другое крыло дома, где Орлов отвел художнику отдельную комнату.

– Расскажите мне, как это случилось, – попросил Саша.

Художник поежился.

– Я проснулся от какого-то стука. Не знаю, что стукнуло: дверь или оконный ставень. А потом… – Он задрожал. – Вы не поверите, но я услышал чье-то дыхание. И шаги. Осторожные шаги, словно кто-то двигался на цыпочках. И я… мне стало страшно. Не зажигая света, я соскользнул с кровати и поспешил к вам.

– Вы правильно сделали, – заметил Саша.

– Может быть, у меня просто разыгрались нервы, – сказал Митрофанов извиняющимся тоном. – Но, я думаю, вы согласитесь, в этом доме, – художник зябко передернул плечами, – творится что-то странное… очень странное.

Они дошли до конца коридора и поднялись по лестнице. Саша стиснул револьвер. Его ладонь стала совсем мокрой от пота.

– Сюда, – сказал Павел Семенович, кивая на маленькую темную дверь напротив.

Саша заколебался. Что делать? Идти прямо туда? А что, если их враг вооружен? Что, если он затаился и поджидает их? Не лучше ли позвать на помощь слуг? Да, но если тревога окажется ложной, он, Зимородков, просто-напросто станет всеобщим посмешищем. Нет уж, тут надо управиться самому.

– Как будем действовать? – боязливо спросил художник.

И Саша разозлился на себя, поняв, что Митрофанов заметил его страх.

– По обстоятельствам, – буркнул он казенную фразу из полицейского обихода. – Держите лампу покрепче.

И он осторожно толкнул дверь, которая, с заунывным скрипом повернувшись на петлях, отворилась внутрь комнаты – во мрак и в неизвестность.

– А вдруг он еще там? – пробормотал художник, трясясь, как в лихорадке. Керосиновая лампа ходуном ходила в его руке.

– Эй, – тихо спросил Саша комнатный мрак, – есть здесь кто-нибудь?

Он напрягся, ожидая услышать хоть какой-нибудь подозрительный звук, но было совершенно тихо. Помедлив, Саша осторожно переступил порог, и первое, что бросилось ему в глаза, было открытое окно, белую занавеску на котором колыхал ночной ветер.

– Павел Семенович, – быстро спросил он, – окно было открыто, когда вы ложились?

– А? – Художник озадаченно уставился на него. – Да, я открывал его вчера вечером, потому что было очень душно.

«Болван!» – выругался про себя Саша.

В следующее мгновение дикий, нечеловеческий вопль разорвал мрак. Он был так страшен, что художник подпрыгнул на месте, едва не выронив фонарь, и даже волосы на его голове встали дыбом от ужаса.

– А, черт! – завопил Саша.

Вопль оборвался протестующим визгом. Сгусток тени вскочил на подоконник, сверкнул на опешивших мужчин желтыми глазами и прыгнул в сад.

– Проклятье! – выругался Саша, опуская револьвер. – Это Васька!

– Какой Васька? – пролепетал окончательно перепуганный Митрофанов.

– Да кот, боже мой! Похоже, я случайно наступил ему на хвост, вот он и заорал, как бешеный.

И Саша засмеялся – нервным, захлебывающимся смехом. Но в душе он чувствовал невероятное облегчение оттого, что все объяснялось так просто. Павел Семенович смотрел на него, вытаращив глаза.

– Вы хотите сказать, – промолвил он наконец, – что меня разбудил… кот? – Он перевел дыхание. – Господи! Как я рад! Вы даже представить себе не можете, до чего я испугался, когда…

Он улыбался бледными губами, прижав левую руку к груди. В правой руке он держал лампу, которая качалась, отбрасывая на стены причудливые тени.

– А это что? – внезапно спросил Саша изменившимся голосом.

– Где? – поразился художник, но Саша уже отобрал у него лампу и поднес ее к картине, стоящей на мольберте. Это был портрет Муси.

– Боже мой! – простонал художник, поднося обе руки к голове. – Боже мой!

Полотно было искромсано, изрезано, изуродовано. Куски холста торчали во все стороны. Из горла Павла Семеновича вырвалось какое-то бульканье. Он подошел ближе, силясь что-то сказать, но голос изменил ему. Саша протянул пальцы и осторожно дотронулся до одного из надрезов.

– Похоже, на этот раз он решил поработать ножом, – мрачно сказал он. – Да, теперь картину точно не удастся восстановить.

Он повернулся и заметил в углу еще несколько полотен.

– Ваши? – спросил Саша у Митрофанова, указывая на них.

Тот только кивнул головой. Саша поднял лампу повыше, и художник жалобно замычал. Было похоже на то, что одержимый на этот раз не пощадил ни одного холста. Нитки, лохмы, клочья картин валялись на полу, под шкафами, в углах комнаты. Пейзажи, портреты, неоконченные наброски были в буквальном смысле слова разнесены в клочья.

– Да… – тяжело вымолвил Саша, и шрам над его верхней губой дернулся.

Митрофанов рухнул в кресло и разразился высокими, тонкими, по-бабьи подвывающими рыданиями, каких Саша никак не мог ожидать от этого крупного, сильного, высокого мужчины. Сглотнув, следователь отвел глаза.

А художник все плакал, раскачиваясь всем телом, и по щекам его текли крупные непритворные слезы.

* * *

– Это уже ни на что не похоже! – бушевал Орлов на следующее утро. – В моем доме… в моем собственном доме…

Он задыхался от возмущения.

– Найдите его! Немедленно найдите – слышите?

– Да, Иван Петрович, – сказал судебный следователь фон Борн. – Как вам будет угодно.

Орлов поглядел в его бесстрастное лицо, хотел сказать что-то резкое, но передумал и удалился, играя желваками. Фон Борн пожал плечами и хотел подняться к художнику, но тут к нему подошел лохматый молодой человек с угрюмым лицом, которое красила только застенчивая улыбка.

– Вы Федор Иванович фон Борн, верно? Местный судебный следователь? А я из московского департамента полиции. Думаю, вам надо кое-что знать о том, что происходит в Ясеневе…

И Зимородков без утайки рассказал фон Борну об одержимом, о покушениях на Амалию и о том, как портрет Муси был испорчен в первый раз. Фон Борн слушал и не перебивал, только изредка щурил свои светлые глаза под бесцветными ресницами.

– Да, – сказал он, когда Саша закончил, – с таким мне еще сталкиваться не приходилось. Вам удалось что-нибудь установить по поводу ночного происшествия?

Саша замялся. Он осмотрел подоконник и карниз и был вынужден констатировать, что неизвестный не мог прийти этим путем. Значит, он явился, как обычно являются все люди, то есть вошел через дверь.

– Дверь не была заперта? – нахмурился фон Борн.

Саша ответил, что Павел Семенович не помнит, но, кажется, он все-таки запер ее вечером. Иначе и не может быть – ведь на его картину уже один раз покушались.

– Пойдемте-ка взглянем на дверь, – перебил его фон Борн.

Дверь, ведущая к художнику, принесла сыщикам сюрприз. Она оказалась снабжена изнутри отличным засовом, который был целехонек и способен был преградить вход на половину Митрофанова любому нежелательному лицу.

– Значит, Павел Семенович все же не запер дверь, – резюмировал фон Борн. – Потому что, если бы он ее закрыл, никто бы просто не смог к нему войти.

– А засов никак нельзя открыть снаружи? – с надеждой в голосе спросил Саша.

Федор Иванович поглядел на Зимородкова загадочным взором, и в бесстрастном лице фон Борна впервые мелькнуло нечто, похожее на оживление.

– Сейчас проверим, – сказал тверской следователь. – Ну-ка, голубчик, зайдите в комнату да закройте засов, а я из коридора попытаюсь отпереть его.

Саша повиновался. Из-за двери послышалась подозрительная возня и какие-то еще более подозрительные шорохи. Наконец фон Борн легонько постучал в дверь, и Саша открыл ее. Федор Иванович убирал в карман какую-то сложную проволочку, и Саша, моментально признавший в ней воровской инструмент, озадаченно уставился на коллегу.

– Вы ведь московский? – спросил Федор Иванович. – А я в Петербурге учился. Хорошо было в столице – не описать! – В его глазах появилось мечтательное выражение. – Да только потом я попал в эти края, а тут, изволите ли видеть, такая глушь, что живьем съедает человека. Провинция, да-с! – Он вздохнул. – Значит, так, Александр Богданович, – перейдя на официальный тон, сказал он. – Снаружи эту дверь при закрытом засове открыть невозможно, можете мне верить. Выводы делайте сами.

Саша досадливо прикусил губу.

– Может, еще раз осмотрим карниз? – предложил фон Борн.

Они осмотрели и подоконник, и карниз, и растущий внизу плющ. Но карниз был слишком узок, и ни один листик плюща не был помят.

– Да нет, по такому карнизу сможет пройти только кошка, но не человек, – со вздохом резюмировал фон Борн. – Нет, голубчик, даже не забивайте себе голову. Тот, кого вы ищете, пришел изнутри дома, а смог он это сделать, потому что растяпа художник забыл запереть дверь. Вот и все.

Сам же растяпа художник в эти мгновения был занят тем, что утешал горько рыдающую Мусю. Бедная Муся плакала так, словно у нее разрывалось сердце. Митрофанов, Амалия, Орест, Евгений и Алеша Ромашкин, примчавшийся из Паутинок, наперебой пытались успокоить ее.

– Мария Ивановна, – говорил Митрофанов, – не плачьте, я сделаю вам другой портрет!

– У-у-у! – стенала в ответ барышня Орлова, уткнувшись лицом в подушку. – Уйдите все, уйдите, оставьте меня! Видеть вас никого не хочу! У-у-у…

– Муся! – мягко сказала Амалия, дотрагиваясь до плеча подруги.

– Не трогай меня! – взвизгнула Муся, отшатываясь. – Пока тебя не было, все было хорошо! А стоило тебе появиться…

– Ну, кузина Мари, это уже некрасиво, – перебил ее Орест. Даже Алеша Ромашкин, всегда защищавший Мусю, казался смущенным.

Амалия молча встала и вышла. Орест бросился вслед за ней.

– Амалия Константиновна!

Он нагнал ее только в саду. Амалия сидела на качелях и, насупившись, смотрела в одну точку.

– Амалия, – сказал Орест, приблизившись к ней, – вам не следует уходить далеко одной.

Амалия подняла на него глаза.

– Знаю, – ответила она со вздохом. – Но сколько еще это будет продолжаться?

Орест устало пожал плечами.

– Ну, когда-нибудь это все равно должно будет кончиться, – отозвался он и осекся, заметив подходящего к ним Полонского.

– Твоя кузина очень расстроена, – промолвил граф, обращаясь к Оресту.

– Расстроена она или нет, это не дает ей права оскорблять людей, которые… которых я уважаю, – возразил князь. – И потом, что случилось? Погиб портрет? Ну, так Павел Семенович сам сказал, что напишет еще один.

Граф поморщился.

– Странно… очень странно, – проговорил он с расстановкой.

– А жизнь вообще странная штука, – возразил Орест. Внезапно он закашлялся, и встревоженная Амалия соскользнула с качелей.

– Давайте вернемся в дом, – попросила она. – Похоже, надвигается гроза.

И впрямь – небо набухло тучами и готово было вот-вот разразиться дождем. Где-то в отдалении проурчал гром.

– Да, лучше вернуться, – сказал Евгений.

* * *

Дождь лил весь день, и только к вечеру немного развиднелось. Выглянуло солнце, и в его лучах капли дождя на листьях засверкали, как драгоценные камни.

Лошадь бежала по лесной тропинке, подчиняясь уверенной руке всадницы. Справа и слева темнели разлапистые ели, а за ними начинались лиственные деревья. Одолев подъем, лошадь оказалась в березовой роще. Белые стволы в лучах заходящего солнца приобрели странный голубоватый оттенок. Внезапно лошадь захрапела и попятилась – на другом конце тропинки показался человек.

– Ну, ну, – недовольно сказала всадница и потрепала лошадь по шее. Та мотнула головой и, недоверчиво косясь на человека, сделала несколько шагов вперед.

– Bonsoir, madame[53], – сказал человек.

– Bonsoir, monsieur[54], – отозвалась всадница с улыбкой. – Охотитесь? – продолжала она уже по-русски, указывая на ружье, которое человек держал в руках.

– Да, мадам, – спокойно ответил он.

– И на кого же? – заинтересовалась всадница.

– На вас, мадам, – любезно отозвался человек.

Удивленная, она сжала поводья, но человек уже вскинул ружье и выстрелил.

Грохот выстрела гулким эхом разнесся по лесу. Испуганные птицы снялись с деревьев, лиса опрометью понеслась к норе, где были ее лисята. Но звук, который так потревожил их всех, больше не повторился.

Глава 19

– Доброе утро, Амалия Константиновна!

Даша раздвинула тяжелые занавески и выглянула в окно. Сад, умытый вчерашним дождем, казался похорошевшим, нарядным, праздничным. Веселый воробышек сел на плечо одной из статуй с незрячими глазами, беззаботно прощебетал что-то на своем воробьином языке и улетел. Вокруг немого фонтана ходил, заложив руки за спину, сердитый Орлов и что-то бубнил себе под нос. За Орловым, не дыша, почти на цыпочках шагал преданный дворецкий, старый Архип, и с готовностью отвечал хозяину, когда тот бросал ему через плечо слово-другое.

– Что слышно в Ясеневе, Даша? – спросила Амалия, зевая и потягиваясь.

– Да ничего особенного, барышня, – отвечала Даша. – Говорят, господа хотят фонтан починять, инженера для этого выписали из самой Твери.

– А, – неопределенным тоном отозвалась Амалия. – А… м-м… больше ничего не стряслось? Все живы-здоровы?

Вообще-то откровенный вопрос прозвучал бы так: «Никого не убили прошлой ночью?», но Амалия, бог весть почему, постеснялась задавать его вслух.

– Да вроде все в добром здравии, – отвечала удивленная Даша.

Умывшись, одевшись и причесавшись с помощью горничной, Амалия отправилась на поиски Муси, с которой она вчера так и не успела помириться. Барышня Орлова сидела за столом и тасовала карты, а на банкетке примостился Алеша Ромашкин и влюбленно глядел на нее. Заметив Амалию, Муся искренне обрадовалась.

– Ой, ты пришла! Как хорошо! Ты научишь меня гадать на картах? Ну, пожалуйста! – протянула она тоном ребенка, который отлично знает, что нашкодил, но хочет, чтобы все об этом забыли.

– Хорошо, – сдалась Амалия. – Научу.

– Нет, правда? – воскликнула Муся. – А я боялась, что ты еще на меня дуешься! Значит, мир?

– Мир, – ответила Амалия. – Давай сюда карты!

Она села рядом с Мусей и стала объяснять, какая карта что обозначает. Муся принялась спорить. Она, видите ли, нашла в папиной библиотеке гадательную книгу, и там карты толковались не совсем так, как у подруги. Устав препираться с Мусей, Амалия ущипнула ее. Муся громко взвизгнула и стала кричать, что это нечестно, что ее сразили на дуэли, после чего плюхнулась всем телом поперек колен Амалии и закатила глаза. В такой позе ее и застал вошедший Полонский.

– Что тут у вас происходит? – недовольно спросил он. – Мы уж подумали, не случилось ли чего!

Муся поднялась и смерила его презрительным взглядом.

– Эжен, вы зануда! – заявила она. – Идемте лучше завтракать, я умираю с голоду!

За столом собралось меньше народу, чем обычно. Присутствовали Федор Иванович фон Борн, искавший неизвестного злоумышленника, художник, как-то пожелтевший и спавший с лица, и привычные гости – Саша, кузен Орест, Евгений, Алеша Ромашкин и барышни. Орлова не было – он только что обнаружил значительную недостачу и в кабинете распекал управляющего Ферапонтова.

– Вы уже нашли того, кто испортил картину? – осведомился Алеша у фон Борна. Следователь, катая хлебные шарики, искоса поглядел на него.

– Нет, – коротко ответил он. – Но лично у меня нет сомнений, что это был кто-то из домашних.

– Прошу вас, господа! – Муся зябко передернула плечами. – Что за ужасы вы говорите! – Она повернулась к Амалии: – Как ты думаешь, может, послать за Никитой? Он обещал научить меня играть в крикет.

– В крокет или крикет? – поинтересовался Орест.

– Не знаю, – удивилась Муся. – А в чем разница?

Евгений объяснил, что крокет – это когда шар большим деревянным молотком загоняют в воротца, а в крикете шар палкой надо загнать в ворота противника как можно большее число раз. Муся слушала, слушала, а под конец сказала:

– Так я не понимаю: это две игры все-таки или одна?

Орест засмеялся, и остальные последовали его примеру.

– А когда вы будете мне позировать? – спросил художник у Муси. – Мы ведь должны сделать новый портрет.

Муся нахмурилась, на ее прелестное оживленное лицо набежало облачко.

– Я не хочу позировать, – коротко ответила она.

– Но портрет… – начал, придя в себя, Павел Семенович.

– И портрета мне не надо, – упрямо возразила Муся. – Все равно фотография лучше. Вот приеду в Москву и закажу Островскому дюжину карточек.

– Значит, вы отказываетесь? – пробормотал Митрофанов. Он явно был огорчен.

Орест перегнулся к нему через стол.

– Не тревожьтесь, Павел Семенович. У Муси семь пятниц на неделе. Может, она еще передумает.

– Мне очень жаль, – бормотал художник, – что так получилось, но я не виноват…

– Конечно, не виноваты, – горячо поддержал его Алеша, блестя стеклами очков.

Митрофанов отвернулся. В дверях показался Архип, дворецкий. Он мгновение поколебался, а потом подошел к Зимородкову. До Амалии долетел конфузливый шепот:

– Прошу прощения, ваша милость, но… там пришла дама. По-моему, она хочет видеть вас.

– Что за дама? – спросил Зимородков настороженно.

– Француженка, которая у Алексея Гаврилыча гостит. Все повторяет: «Месье Александр да месье Александр», а больше ничего и не понять, я по-французски, ваша милость, не того, не слишком…

– Хорошо, – оборвал его Зимородков, кладя салфетку на стол, – я поговорю с ней. – Он поднялся и вышел.

«Странно, – подумала Амалия, провожая его взглядом. – Зачем Дельфине Ренар вдруг понадобилось видеть Сашу?»

Зимородков все не возвращался. Слуги внесли лимонад и прохладительные напитки. Муся, напрочь забыв про крокет с крикетом, требовала, чтобы друзья поставили какую-нибудь пьесу. Митрофанов хмурился и не участвовал в общем разговоре. Отказ Муси неприятно задел его.

– Можно поставить, знаете, – с горящими глазами увлеченно говорила Муся, – какую-нибудь легкую пьесу…

– Все легкие пьесы безнравственны, – фыркнул Евгений.

– Хорошо, – тотчас же согласилась Муся, – тогда Шекспира!

– Шекспир еще хуже, – надменно процедил Орест, подражая голосу Полонского. Все покатились со смеху.

– О! – обиделась Муся. – Вам ничего не нравится! Злюки вы, вот кто!

– Ну что вы, Мари! Мы все вас обожаем!

– Не верю, не верю, не верю!

– Да, – звонко сказал Алеша, – мы вас обожаем, потому что вы лучше всех!

Он поднес к губам бокал с лимонадом и сделал глоток.

– Наконец-то хоть кто-то… – начала Муся. Но закончить фразу она не успела, потому что Алеша внезапно покачнулся и выронил бокал. Тот выпал из его руки и, скользнув на пол, разбился на множество кусков.

Алеша Ромашкин поднял глаза, и на долю мгновения его взгляд скрестился со взглядом Амалии. В его взоре застыло детское недоумение, какое-то трогательное удивление, какого даже нельзя описать словами, и еще долго потом, когда Амалия вспоминала этот полный муки и недоумения взгляд, у нее к горлу подкатывал ком.

Муся пронзительно завизжала. Орест, белый как мел, вскочил с места, но было уже слишком поздно. Алеша Ромашкин осел на пол. Его очки соскользнули с лица и упали рядом с его головой, и только теперь Амалия увидела, какие у него голубые глаза – они оставались открытыми.

* * *

Захлопали двери, загрохотали чужие шаги, кто-то кричал, кто-то плакал.

– Воды!

– Воды сюда! Может быть, это обморок!

Но Зимородков, который первым ринулся в комнату, лишь только услышал пронзительный вопль Муси, медленно поднялся с колен и покачал головой.

– Оставьте, господа… Все бесполезно. Он мертв…

Муся рыдала, уткнувшись в плечо Ореста. Амалия, не отрываясь, смотрела на Сашу.

– Мертв? – переспросил фон Борн. – Отчего?

– Он пил лимонад из этого бокала, – подала голос Амалия.

Зимородков оглянулся, увидел лимонадную лужицу на полу, и лицо его приобрело суровое, сосредоточенное выражение.

– Так… Федор Иванович, доктора сюда, да поскорее! Я пока останусь здесь.

Фон Борн кивнул и поспешил к дверям.

– Господа… – бормотал потрясенный Митрофанов. – Господа…

Евгений поглядел на осколки бокала на полу и мрачно дернул щекой.

– Вы полагаете, его отравили? – спросил он у Зимородкова.

Следователь метнул на него быстрый взгляд.

– Я не исключаю такой возможности, – безнадежно отозвался он. – Что тут случилось? Я разговаривал с мадам Ренар…

А мадам Ренар уже стояла у дверей, держа возле глаз красный платок. Рыжие волосы под фантастической шляпкой подрагивали в такт рыданиям хозяйки.

– Ah, mon Dieu, mon Dieu! Quelle horrible mort![55]

– Он отпил глоток лимонада, – мрачно ответил Рокотов на вопрос следователя. – Потом упал. Вот и все…

Вот и все. Один глоток, и это безобидное, беззащитное существо было вычеркнуто из жизни… Амалия отвернулась. Бедный Алеша… Он не умел шутить, но всегда смеялся чужим шуткам. Он никогда не злился, даже не обижался, хотя обижали его – как она понимала теперь – довольно часто. Он был добрый, он был славный, он был такой человечный… Он был… И отныне она всегда будет говорить о нем в прошедшем времени… За что? За что ему досталась такая неожиданная, такая нелепая смерть? Всхлипнув, она опустилась возле тела Алеши на колени и сама, своей рукой закрыла ему глаза. Муся, увидев это, заплакала еще сильнее.

– Значит, он выпил лимонад… – бормотал Зимородков. – Вот как… Где он сидел?

Митрофанов молча показал ему на пустое место справа от себя.

– Та-ак… Значит, вот его тарелка… – И тут следователь нахмурился, увидев возле тарелки Ромашкина почти полный бокал лимонада. – А это еще что?

Художник несколько раз лихорадочно кивнул головой.

– Вот это я и пытался вам сказать… Он случайно взял мой бокал.

* * *

Евгений Полонский замер на месте. Даже Муся, услышав слова Митрофанова, умолкла и с ужасом уставилась на него.

– Вы хотите сказать, – с расстановкой проговорил Зимородков, – что покой… что Алексей Ромашкин случайно выпил лимонад из вашего бокала?

– Да-да-да! – простонал Митрофанов. – Но, господи, что же это такое? Я не понимаю!

Зимородков и Амалия обменялись быстрыми взглядами. Дело начало приобретать совершенно другой оборот. Если Алеша был отравлен – а в том, что это именно так, ни Амалия, ни ее друг больше не сомневались, – то получалось, что он погиб по ошибке. А настоящей жертвой должен был стать не кто иной, как Павел Семенович Митрофанов. Тот самый Митрофанов, чьи картины до того уничтожил неизвестный одержимый.

– Дамы и господа, – начал Саша, – прошу вашего внимания. В связи с тем, что на наших глазах только что произошло убийство, будет начато следствие. Поэтому я убедительно прошу вас перейти в соседнюю комнату, чтобы я мог тщательно изучить место преступления. На всякий случай напоминаю вам о том, что никто из присутствующих не может покинуть Ясенево без особого разрешения следователя. – Он замялся, а потом прибавил: – Я прошу вас отнестись к моей просьбе с пониманием и не забывать, что потерпевший был вашим другом. Установить, кто его убил, как раз и является задачей следствия. Это все, дамы и господа, что я хотел сказать.

Дельфина Ренар, стоя у двери, спрашивала по-французски, что такого только что сказал месье Александр. Орест перевел ей его слова.

– Хорошо, – сказал Евгений. – Мы… мы будем в соседней комнате. Как только понадобится наша помощь, зовите нас, Александр Богданович. Мы будем только рады, если вы… – Он не договорил и опустил глаза.

Присутствующие друг за другом потянулись к выходу. Орест увел всхлипывающую Мусю, за ним последовали граф Евгений, слуги и Дельфина Ренар, утирающая платочком глаза.

– Амалия Константиновна, – окликнул Саша девушку, – вы, пожалуйста, останьтесь. И вы, Павел Семенович, тоже. Мне необходимо с вами поговорить.

Глава 20

– Знаете, любезнейший, – высокомерно сказал художник, – я не думаю, что у вас есть полномочия вести это дело.

Он стоял возле стола, заложив руки в карманы. На тело Алеши Ромашкина Митрофанов не смотрел.

– Послушайте, Павел Семенович… – начал Зимородков.

Но тот перебил его:

– Здесь не ваш участок, и вы не имеете права здесь распоряжаться. Я согласен, что, может быть, произошло убийство и необходимо следствие. Но для начала следует все-таки убедиться, что убийство действительно имело место. Вот когда факт убийства будет неопровержимо установлен, я с удовольствием побеседую с тем, кто имеет право на мою откровенность. А с вами мне разговаривать совершенно не о чем.

– Но, Павел Семенович, – взмолилась Амалия, – вы же своими глазами все видели, и яд был в вашем бокале! Какие еще доказательства вам нужны?

– Я ценю вашу преданность своим друзьям, мадемуазель, – с поклоном ответил Митрофанов. – Но еще выше я ценю закон. А посему – позвольте пожелать вам всего доброго. Если я понадоблюсь, я в своей комнате. Можете не волноваться, покидать Ясенево я не намерен.

Он вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

– До чего же неприятный тип! – вырвалось у Амалии.

– Не сердитесь на него, Амалия Константиновна, – примирительно промолвил Саша. – В сущности, он совершенно прав: у меня нет никаких полномочий вести это дело.

– Но он же должен понимать, что речь идет о его жизни! – кипятилась Амалия. – О чем он думает, в конце концов?

– Не знаю, – безнадежно сказал Зимородков. – Все так запуталось. Но кое-что начинает проясняться.

– Что именно? – насторожилась Амалия, вспомнив о неожиданном появлении в усадьбе говорливой француженки. – Это Дельфина Ренар вам что-то сказала?

Зимородков поглядел на нее и отвернулся.

– Саша, миленький! – взмолилась Амалия. – Ведь я же имею право знать, в конце концов! Что она вам сказала?

– Мне и самому трудно в это поверить… – медленно заговорил следователь, – да и она, впрочем, тоже не убеждена… Вы, конечно, помните то купание, которое чуть не стоило вам жизни. – Амалия кивнула, во все глаза глядя на него. – Так вот, когда Дельфина Ренар поняла, что кто-то хотел вас утопить, она крепко задумалась. И ей кажется… поймите, она ни в чем не уверена… но ведь она первая заметила, что с вами что-то неладно, и позвала на помощь. Так вот: вспомнила, что рядом с вами был кто-то в синем купальном костюме. А в тот день синий купальный костюм был только на одном человеке. На Изабелле Антоновне Олонецкой.

Признаться, Амалия ждала чего угодно, только не этого. Изабелла Антоновна, которую она едва знала и с которой перекинулась от силы десятком фраз, хладнокровно топила ее, Амалию? Но зачем?

– Нет, не может быть! – вырвалось у Амалии. – Наверняка Дельфина что-то напутала. Мало ли что могло ей показаться!

Зимородков поморщился.

– Однако граф Полонский, – негромко заметил он, – говорил мне, что сразу же после того, как они с Орестом вытащили вас из воды, Олонецкая пыталась представить дело таким образом, будто вы чуть не утонули по собственной вине.

Амалия вздрогнула. Неужели?..

– Она сказала что-то вроде: «Стоит ли лезть в воду, не умея плавать?» – проговорила она.

– А Орест прибавил, что у госпожи Олонецкой был очень недовольный вид, когда вы открыли глаза и стало ясно, что вы живы, – мягким голосом ввернул следователь. – Возможно, это лишь ему показалось, но давайте смотреть фактам в лицо. В воде, кроме вас, было всего четверо человек: Муся, затем ваша горничная, мадам Ренар и Изабелла Антоновна. Муся и горничная в качестве подозреваемых отпадают, стало быть, остаются всего двое. Из них мадам Ренар была тем человеком, кто заметил, что с вами что-то неладно, и позвал на помощь. Стало быть, отпадает и она. Стало быть…

– Но я ничего не понимаю! – воскликнула Амалия. – Если она пыталась меня убить, то… должна же быть какая-то причина, в конце концов! Это все глупо, глупо, глупо!

– Амалия Константиновна, – Зимородков поднял руку. – Не будем делать поспешных выводов. Давайте поступим так. Расспросите для начала Мусю и Дашу, что они помнят о госпоже Олонецкой. Я имею в виду то купание: где она находилась, что делала и так далее. Возможно, вы правы, и мадам Ренар просто-напросто дала чрезмерную волю фантазии. Я же, со своей стороны, постараюсь вызвать эту даму на официальный разговор.

– А почему госпожа Ренар не пришла к вам раньше, если уж на то пошло? – с вызовом спросила Амалия. – Чего она ждала?

Зимородков пожал плечами.

– Она объяснила это тем, что сомневалась, – сказал он. – Собственно, она до сих пор ни в чем не уверена. Тем не менее после долгих колебаний она все-таки сочла своим долгом сообщить о том, что она видела, а так как Полонский обмолвился, что я представитель русской police,[56] то пришла именно ко мне.

– Все это очень подозрительно! – в сердцах выпалила Амалия. – Почему она колебалась, чего ждала?

– С одной стороны, это, конечно, подозрительно, – согласился Саша. – А с другой – поставьте себя на ее место. Мадам Ренар всего лишь говорливая немолодая женщина, которая любит путешествовать. Вдруг странное происшествие выбивает ее из привычной колеи. Конечно, она в смятении и не знает, что ей предпринять. Но вы не волнуйтесь, мы все равно доберемся до истины.

Тут отворилась дверь, и вошел фон Борн в сопровождении взволнованного доктора Телегина. Амалии пришлось удалиться. Она отыскала Дашу и учинила ей форменный допрос по поводу того, где именно находилась мадам Олонецкая во время купания. Точно такой же допрос несколько позже пришлось выдержать и Мусе, и результаты вышли весьма неутешительными. Обе девушки были уверены, что Изабелла Антоновна находилась где-то поблизости, но когда Амалия стала выяснять, на чем основывается их уверенность, оказалось, что им и сказать-то особенно нечего. Было весело, Муся плескалась водой, Даша не отставала от нее, а Изабелла Антоновна вроде была с ними… а может, и нет. Так что – чисто теоретически – она вполне могла незаметно последовать за Амалией и попытаться отправить девушку к праотцам. Беда заключалась в том, что Амалия совершенно не понимала, для чего ей это было нужно.

Тело бедного Алеши Ромашкина увезли, и фон Борн (которому активно помогал Саша) начал опрос свидетелей. Поскольку доктор Телегин был совершенно уверен, что произошло отравление, то вполне законно встал вопрос о преднамеренном убийстве, жертвой которого, судя по всему, был намечен милейший Павел Семенович Митрофанов, а по чистой случайности стал Алеша Ромашкин. Все свидетели, включая художника, дали подробные показания, на запись которых ушло немало листов бумаги. Сущность же этих показаний сводилась к тому, что: а) никто не видел, чтобы кто-то подбрасывал яд в бокал Митрофанова; б) никто не знает, кто бы мог это сделать; в) сам Митрофанов не имеет никаких соображений по поводу того, кто мог бы ненавидеть его до такой степени, чтобы решиться от него избавиться столь вульгарным способом, как убийство. Как ни наседали на него с двух сторон Саша и Федор Иванович, художник упрямо стоял на своем, и им пришлось в конце концов его отпустить.

– Да, это дельце будет потруднее кражи из амбара крестьянина Ильина, – со вздохом резюмировал фон Борн, щурясь сквозь папиросный дым.

– Мне кажется, Митрофанов что-то скрывает, – решительно промолвил Саша.

Фон Борн задумчиво кивнул.

– Вы тоже заметили, как у него дрожали руки? Он явно кого-то до смерти боится, но кого, не хочет говорить. Интересно почему? – Он обернулся и пристально поглядел на Сашу, который стоял у окна. – Скажите откровенно, вы связываете это убийство с теми, о которых вы мне рассказывали, и с покушениями на мадемуазель Тамарину?

– Я убежден, что связь есть, – помедлив, признался Саша, – но пока я не могу ее нащупать.

– А что вам рассказала Дельфина Ренар?

Саша спохватился и быстро пересказал, что француженка видела во время купания. Против его ожидания, фон Борн не стал его высмеивать.

– Любопытно, – заметил Федор Иванович. – Вы собираетесь побеседовать с этой дамой, с Олонецкой?

– Да, мне хотелось бы выслушать ее версию событий, – ответил Саша.

– Что ж, – вздохнул фон Борн, поднимаясь с места, – я полагаю, раз мы сделали в Ясеневе все, что могли, нам вполне простительно наведаться к соседям и навести кое-какие справки.

Однако далеко им ехать не пришлось, ибо, как только они спустились с крыльца, в аллее показался всадник на взмыленной лошади, в котором Саша не без удивления признал Никиту Карелина.

– Госпожа Олонецкая не у вас? – крикнул Никита, подъезжая.

Следователи обменялись быстрым взглядом.

– Нет. А почему она должна быть здесь? – настороженно осведомился фон Борн.

Однако Никита, похоже, даже не уловил подозрительной интонации вопроса.

– Она уехала вчера вечером кататься верхом, как обычно, и до сих пор не вернулась! Я сначала решил, что она могла заехать куда-нибудь, но все ее вещи остались в ее комнате. Когда она не появилась сегодня утром, я встревожился и послал людей на поиски.

– Так-так, очень любопытно, – промурлыкал фон Борн с таким видом, будто исчезновение госпожи Олонецкой доставило ему невероятное удовольствие. – Между прочим, вам известно, что в Ясеневе произошло убийство?

Никита открыл рот.

– Убийство? Как? Когда? Значит, Амалия Константиновна…

– С мадемуазель Тамариной все в порядке, – перебил его Саша. – Погиб ваш друг, Алеша Ромашкин.

И он поведал остолбеневшему Никите о том, что произошло сегодня в усадьбе за завтраком.

* * *

– Дождь идет, – безучастно заметила Муся.

Капли дождя змеились по оконному стеклу. Время близилось к семи вечера. Часы стучали маятником, где-то в подполе скреблась мышь, до которой не успел добраться любимец всей дворни – поджарый черный кот Васька, имевший репутацию лучшего истребителя грызунов в округе.

– Наверное, они скоро вернутся, – сказала Амалия.

Все их друзья отправились на поиски бесследно сгинувшей Изабеллы Олонецкой – прочесывать округу. Даже неповоротливый обычно Гриша Гордеев выказал горячее желание принять в розысках посильное участие. Фон Борн и художник тоже отправились искать Олонецкую, и лишь Орлов заявил, что не желает иметь к происходящему никакого отношения. Сам он должен был встречать в Николаевске вытребованного из Твери инженера, которого вызвали для починки ясеневского фонтана, и около половины шестого уехал на станцию.

– Как ты думаешь, мы больше не увидим ее? – спросила Муся.

Амалия даже не сразу поняла, что ее подруга имеет в виду.

– Честно говоря, – нерешительно промолвила она, – я все-таки надеюсь на лучшее.

– Думаешь, это она пыталась тебя утопить? – безжалостно продолжала Муся, отходя от окна и садясь рядом с Амалией на диван.

– С чего ты взяла? – вскинулась девушка.

– Сегодня ты меня только о ней и расспрашивала, – сказала Муся, не сводя с ее лица сухих, настороженно блестящих глаз. – А потом явился верный рыцарь и объ-явил, что она пропала. Так это она или нет?

– Саша думает, что это могла быть она, – вывернулась Амалия.

– А ты? Что ты сама об этом думаешь? – допытывалась Муся, но Амалия не успела ответить.

В коридоре послышались быстрые шаги, зазвенели чьи-то голоса, и в гостиную вошел промокший и продрогший Иван Петрович Орлов, а за ним двигалась долговязая фигура неизвестного человека.

– Знакомьтесь, – представил его Орлов, – господин Тадеуш Пшибышевский, инженер. Он будет чинить у нас фонтан.

– А, так вы поляк! – воскликнула Муся, с любопытством рассматривая верзилу Пшибышевского. – Надо же, Амели, это твой соотечественник!

Хотя Амалия была полькой всего лишь наполовину, она тем не менее присела и по-польски приветствовала гостя. Он явно обрадовался, услышав родную речь. По-русски Пшибышевский говорил весьма бегло, но, как и большинство поляков, с многочисленными ошибками в ударениях.

– У нас тут случилась небольшая неприятность, – сказал Орлов, – но вы не стесняйтесь, чувствуйте себя, как дома. Эй, Архип! Проводи нашего гостя в красную комнату.

Под «небольшой неприятностью» Орлов, очевидно, имел в виду тот факт, что один из его соседей был сегодня отравлен под его кровом. Интересно, что же в его глазах могло считаться большой неприятностью – повальный мор, Всемирный потоп?

К ужину вернулись мужчины, которые искали следы пропавшей госпожи Олонецкой. Было решено, что Гриша Гордеев, фон Борн, Митя Озеров и Никита Карелин заночуют в Ясеневе с тем, чтобы завтра утром вновь отправиться на поиски.

– Вам ничего не удалось обнаружить? – спросила Амалия у Мити.

Тот покачал головой.

– Ничего. Никаких следов ни самой Олонецкой, ни ее лошади. Как сквозь землю провалились.

– А у нас гость! – объявила Муся.

– Что еще за гость? – нахмурился Евгений.

– Поляк, инженер, очень славный. Приехал чинить наш фонтан.

Ужин прошел довольно вяло, несмотря на то, что за столом собралось двенадцать человек. Следователи переговаривались с озабоченным видом. Так как Саше вскоре предстояло вернуться на службу, то фон Борн предложил Орлову послать телеграмму Сашиному начальству – объяснить, что тот понадобился для расследования в Ясеневе. Орлов, коротко знакомый со многими влиятельными чиновниками, благосклонно согласился.

Амалия меж тем беседовала по-польски с Пшибышевским, который сидел возле нее. Как всякий здравомыслящий человек, инженер полагал, что Польше лучше всего было бы жить отдельно от России, но раз уж вышло так, что они оказались вместе, грех было бы этим не воспользоваться. Он получал хорошие деньги и потихоньку откладывал честно заработанные рубли на достойную старость, которую намеревался провести в тихом домике где-нибудь возле Лодзи.

– А почему именно там? – полюбопытствовала Амалия.

Пшибышевский объяснил, что он родом из тех мест. Амалия почувствовала, как сильно заколотилось ее сердце.

– Скажите, а вы многих там знаете? – спросила она.

– Всех, я думаю, – отвечал Пшибышевский. – А что вас интересует?

– Пан Тадеуш, – нерешительно промолвила Амалия, – а вы случайно не помните Олонецкую, Изабеллу Олонецкую? Она тоже живет в тех краях.

Пшибышевский казался удивленным.

– Изабелла Олонецкая? Впервые слышу это имя. Знавал я когда-то старика Олонецкого, но он давно умер, и детей у него не водилось. А вы уверены, что ее зовут именно так?

Амалия добавила, что отца Изабеллы должны звать Антоний или Антон, и подробно описала внешность исчезнувшей дамы. Однако Пшибышевский продолжал упрямо качать головой.

– Наверное, она не из Лодзи, а откуда-то еще, – сказал он. – Будь она из Лодзи, я бы ее точно знал.

Амалии пришлось удовольствоваться ответом, а Пшибышевский стал расспрашивать ее о польских родственниках. Амалия ответила, что она полька только по матери, и назвала фамилию последней.

– Ах! Панна Ада Браницкая! – вскричал Пшибышевский в экстазе. – Как же, я слышал о ней, и не раз! Первая красавица была, да. Мне мой отец о ней рассказывал, – добавил он, покосившись на Амалию. – Он тоже, кажется, немножко за ней ухаживал в свое время, но к ней столько панов неровно дышало – даже и не счесть. Ледницкий, Сапковский, Млицкий Бронислав, первейший богач, даже какой-то князь из королевского рода. Значит, это ваша матушка? Поразительно!

Амалия слушала, улыбалась и думала, что блистательная Аделаида, которой пан Тадеуш расточает такие хвалы, в это же самое время, наверное, наказывает в Москве Якову, чтобы он покупал петрушку на копейку дешевле. Суровая штука жизнь, ах, какая суровая!

– О чем вы там шепчетесь? – полюбопытствовал Митрофанов. – Скажите, нам ведь тоже интересно!

– Мы говорили об общих знакомых, – уклончиво отозвалась Амалия.

После ужина она отвела в сторону Сашу Зимородкова и сообщила ему, что, хотя инженер родился в Лодзи и всех тамошних жителей знает наперечет, ни о какой Изабелле Олонецкой он не слышал. Саша сжал Амалии руку.

– Вот оно! Верьте мне, Амалия Константиновна, теперь мы на правильном пути! Если Изабелла Олонецкая вовсе не из Лодзи, то, может быть, она и не Олонецкая даже?

– Думаете, она бежала, боясь разоблачения? – ахнула Амалия. – Или… или ее все-таки убили? Но почему она пыталась убить меня, что я ей сделала?

– Пока не знаю, – честно признался следователь. – Тем не менее мы не прекратим дежурить возле вашей комнаты. Если вдруг…

– Да-да, я сразу же зову на помощь, – перебила его Амалия. – Но то, что произошло сегодня утром… с бедным Алешей… Кто же все-таки это сделал?

Саша отвернулся.

– Если вы разумеете отравление, то проще всего его было провернуть одному из тех, кто сидел за столом. Ни вы, ни я этого заведомо не делали. Что же до остальных, то ни у кого из них не было видимого мотива убивать художника. Можно сколько душе угодно подозревать Мусю, или Ореста, или Евгения, или даже самого Митрофанова. Кстати, лично я склонен подозревать именно Митрофанова.

– Почему? – Амалия смотрела на своего друга во все глаза. – Разве это был не его бокал?

– В том-то и дело, что его, – беззаботно ответил Саша. – Просто он незаметно поменялся бокалами с соседом, Алешей Ромашкиным. Это потом вспомнил граф Полонский. А потом господин Митрофанов придвинул тот бокал, который стоял перед ним, к прибору Алеши и стал кричать, что тот сам допустил ошибку. Никакой ошибки не было.

– И что это значит? – хрипло спросила Амалия.

– Это значит, – спокойно ответил Саша, – что либо Митрофанов знал о том, что находится у него в бокале, либо подозревал об этом и решил на всякий случай обезопаситься. Либо, наконец, что он сам бросил яд в бокал. Зачем – не знаю.

– А вы поговорили с ним? – воскликнула Амалия.

– Говорил. Но он стоит на своем: никакой подмены не было, граф ошибся. Однако на всякий случай мы решили не спускать с Павла Семеновича глаз.

Решение было принято верное. Но сам Павел Семенович принял еще более верное решение – в ту же ночь он исчез, оглушив следившего за ним фон Борна.

Утром, раздвинув занавески, Амалия прежде всего увидела фонтан, разбрызгивающий ввысь тонкие струи воды. Повеселевшие купидоны томно улыбались, а Орлов благодарил Пшибышевского и жал ему руку. В тот же день инженер уехал восвояси, даже не подозревая о разыгравшихся в Ясеневе драмах. Пожелаем же ему на прощание доброго пути, ибо он никогда больше не появится на страницах нашего повествования.

Глава 21

– Мы с вами совершили большую ошибку, – заявил Саша Федору Ивановичу.

Фон Борн распростерся на кушетке и, то и дело охая и вздыхая, ощупывал шишку на затылке. Сердобольная Даша, которой блондин-следователь пришелся «оченно по душе», прикладывала к его полученной при исполнении обязанностей ране (то есть к шишке) полотенце, смоченное холодной водой.

– Ох, надо было нам сразу же взять этого прохвоста в оборот! – кипятился Саша, бегая по комнате. – А мы самым позорным образом упустили его!

– Это я упустил его, а не вы, – возразил фон Борн, от своих предков-немцев унаследовавший крайнюю педантичность. – Вам совершенно не в чем себя винить, Александр Богданович.

– Все равно! – отмахнулся Саша. Внезапно он остановился. – Теперь мы будем раскручивать это дело с двух концов. Вещи Олонецкой все еще у Карелина?

– Как будто, – промямлил следователь.

– Необходимо узнать, что же собой в действительности представляет эта дама, – заявил Саша. – Поэтому мы с вами осмотрим ее вещи, а Карелин и его друзья пусть пока ищут саму Изабеллу Антоновну, если ее и впрямь так зовут, в чем лично я сильно сомневаюсь.

Фон Борн немного подумал.

– То есть вы хотите устроить обыск… Хорошо. Но ведь нам понадобится санкция прокурора, разве не так?

– К черту прокурора! – пылко заявил Саша. – Будем действовать на свой страх и риск. Пока мы будем запрашивать необходимые бумаги, потеряем время, а мне сдается, что именно оно в этом деле определяет все.

Фон Борн кивнул.

– Я с вами, – объявил он и, поморщившись, потрогал ноющую шишку.

Даша ободряюще улыбнулась ему, и впервые следователь поглядел на нее с интересом.

Саша объяснил план действий Никите, который его поддержал, и, захватив с собой Федора Ивановича, в легком шарабане прибыл в Жарово, где в отдельном флигеле проживала любительница лошадей госпожа Олонецкая. Фон Борн внимательно оглядел комнаты, которые занимала пропавшая без вести. В одной стояла кровать и находились трюмо, туалетный столик и несколько кресел, в другой комнате обнаружилось несколько шкапчиков, стол и стулья, а также четыре чемодана из кожи. Федор Иванович взбодрился. Он почувствовал, что ему предстоит серьезная работа, а не какое-то там расследование кражи молочного поросенка у отца Григория, взволновавшее все местные умы, которое фон Борну пришлось на время отложить. Потерев руки, следователь принялся за первый чемодан, в то время как Саша вызвал для допроса горничную Карелиных Глафиру, которая обычно прислуживала мадам Олонецкой.

В сущности, ничего нового двум сыщикам Глафира не сообщила. Изабелла Антоновна хорошо одевалась, явно знала толк в лошадях, часто ездила одна верхом, с прислугой была приветлива, и только. Последний раз Глафира видела ее позавчера вечером. На Изабелле Антоновне была малиновая амазонка на шелковой подкладке, а на голове – черная шляпка с розовыми перьями. Кроме того, Олонецкая, как обычно, захватила с собой хлыстик с рукояткой из слоновой кости. Изабелла Антоновна сообщила, что намерена немного покататься и вернется через час-полтора. Но прошел час, прошли и полтора часа, и еще полтора, и целая ночь, а мадам так и не появилась. Глафира дала знать хозяину, тот встревожился и поехал искать гостью – мало ли что, вдруг ее лошадь сломала ногу, и Изабелле Антоновне пришлось заночевать в какой-нибудь хижине. О том, что произошло дальше, господа следователи были осведомлены не хуже горничной.

– А вы, Глаша, – сладко спросил Зимородков, – как сами думаете: что с ней произошло?

– То есть что я думаю? – удивилась Глаша.

– Да.

– А мое мнение, сударь, простое: ничего с ней не стряслось, и зря барин переживает.

– А почему вы так решили?

– Ну… – туманно ответила Глафира, искоса поглядывая на сыщиков. А потом все же пояснила: – Больно уж она хваткая баба, эта Изабелла. С такими ничего не случается.

– Вы слышали, Федор Иванович? – спросил Саша, когда горничная ушла.

– Слышал, – отозвался фон Борн. Он сидел на стуле перед раскрытым чемоданом госпожи Олонецкой, задумчиво подперев руками голову.

– Что-то случилось? – осторожно осведомился Саша, подходя ближе.

– Чемодан, – коротко ответил фон Борн. – Я его уронил.

– И что? – Саша весь подобрался в ожидании ответа.

– Из-за подкладки выпали… Впрочем, посмотрите сами. – Фон Борн протянул Зимородкову какие-то бумаги.

Саша посмотрел и присвистнул.

– Вот это да! – сказал он изумленно, взяв бумаги.

А изумляться было чему: в руках он держал несколько паспортов – два французских, четыре российских, из коих три с гербом царства Польского, кроме того, бельгийский, австрийский и даже бразильский. Все паспорта, судя по именам тех, кому они принадлежали, были выданы совершенно разным женщинам, но приметы последних совпадали практически один в один, и все описывали одного и того же человека – Изабеллу Антоновну Олонецкую.

– Так… – произнес Саша. – Оч-чень интересно…

– Не то слово, – дипломатично ответил фон Борн.

Следователи поглядели друг на друга, и в глазах их мелькнули чрезвычайно странные огонечки.

– Вы думаете то же, что и я? – спросил Федор Иванович.

– Я думаю, нет ли в чемоданах еще каких-нибудь тайников, – просто ответил Саша. – Сдается мне, коллега, что мы напали на след.

– Мне тоже, – согласился фон Борн и вытащил большой перочинный нож.

* * *

– Они идут! – воскликнула Муся, отскакивая от окна.

– Кто? – поинтересовался Орест.

Весь день он с друзьями обыскивал дороги и лес, но обнаружить что-либо, имеющее отношение к Олонецкой, так и не удалось. Художник Митрофанов тоже как сквозь землю провалился. Наконец Гриша Гордеев взбунтовался и заявил, что с него хватит. Он повернулся и поехал в Ясенево, а остальные последовали за ним. Им тоже до смерти надоело искать пропавших.

– Они идут, идут! Саша и Федор Иванович! – возбужденно верещала Муся, повернувшись к окну. – Ой, они что-то несут! И лица у них такие довольные!

– Интересно, что они там могли найти? – проворчал Полонский. Но даже он был заинтригован.

И вот двое сыщиков поднялись по ступеням, вот они зашли в дом, и вскоре в коридоре послышались их шаги.

– Ну, что? – нетерпеливо спросила Муся, едва Зимородков переступил порог, неся какой-то довольно объемистый сверток.

– Надо дать знать товарищу прокурору, – сказал фон Борн Зимородкову. – И немедленно объявить этих двоих в розыск.

Саша коротко кивнул.

– Саша! Что вам удалось обнаружить в конце концов? – Муся аж подпрыгивала на месте от нетерпения. – Я же вижу – вам не терпится поделиться с нами!

Зимородков глубоко вздохнул.

– Прежде всего я должен попросить у вас прощения, – начал он. – Я был… Я был глупцом. Строил самые фантастические теории… а между тем… – Он поморщился. – Сегодня мы с Федором Ивановичем обыскали вещи дамы, которая называла себя Изабеллой Олонецкой, и… Кое-чего мы еще не знаем, но все же общая картина начинает вырисовываться.

– Называла себя? – поразился Никита. – То есть как?

– Что за общая картина, поподробнее, пожалуйста, – сказал Орест, улыбаясь Амалии.

– О, – небрежно ответил фон Борн на слова Карелина, – у нее было много разных имен для самых разных случаев! – И он продемонстрировал пачку паспортов.

– Однако! – сказал озадаченный Орест. – Честные люди обычно обходятся одним паспортом. Или я чего-то не понимаю?

Саша оглянулся, ища глазами Амалию.

– Амалия Константиновна, – сказал он, – подойдите сюда, я хочу вам показать кое-что.

Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, девушка приблизилась к Саше. Он молча протянул ей маленькую медную пластинку, на поверхности которой виднелось очень четкое изображение женского лица. Лица хорошенького, своенравного и чем-то очень напоминающего лицо Амалии.

– Вы? – спросил Зимородков, вглядываясь в нее.

– Наверное, – нерешительно ответила Амалия. – Но я не понимаю… Это дагерротип, а я никогда не делала дагерротипов.

Орест взял пластинку у нее из рук и с любопытством посмотрел на изображение.

– Где вы это нашли? – наконец спросил он.

– В вещах дамы, которую мы знаем как Изабеллу Олонецкую, – ответил за Сашу фон Борн. – И мы уверены: то, что она носила дагерротип с собой, – вовсе не простое совпадение. Она выслеживала именно вас, и зачем-то ей нужно было убить именно вас.

– Значит, все-таки она… – Амалия похолодела.

– Она и ее сообщник. Тот, кто называл себя художником Митрофановым – и кто, я уверен, на самом деле не был ни тем, ни другим.

Достаточно было этих простых слов, чтобы отдельные разрозненные части головоломки сложились наконец вместе. И Амалия поняла – все, все, до самого конца. «У вас такое интересное лицо, я могу вас нарисовать!»… Это он, Митрофанов, сидел за столом, когда в ее молоке оказался яд. Но чашка опрокинулась, и молоко выпил ни в чем не повинный котенок. Митрофанов мог поймать гадюку, принести ее в дом и закрыть в рояле, на котором играла Амалия… Боже мой, да все в округе знали, что она играет на этом рояле, никто к нему больше и не подходил! А в чем Митрофанов мог пронести в дом змею? Орест, помнится, утверждал – или Евгений? – что невозможно пронести змею в дом незаметно. Отчего же, очень даже возможно, если ты художник и всюду ходишь с сумкой, в которой носишь свои принадлежности! Именно Митрофанов стрелял в Амалию на охоте, а вороную лошадь он наверняка позаимствовал у Алеши Ромашкина, у которого жил. А когда увидел, что промахнулся, и понял, что дело может обернуться скверно, вытащил из ствола пулю и украл простреленную шляпку – единственное вещественное доказательство. Да, да, это был Митрофанов, обходительный человек с мягкой улыбкой! Он пытался ее убить, и только когда у него ничего не вышло, на помощь ему явилась Изабелла. И именно она пыталась тогда утопить Амалию, больше просто никто не мог этого сделать!

– Но кто же тогда изрезал мой портрет? – в тоске спросила Муся.

Саша с серьезным видом обернулся к ней.

– Боюсь вас разочаровать, но он сам и изрезал, Мария Ивановна. Ведь портрет был для него лишь предлогом, чтобы подобраться к Амалии. Когда портрет был закончен, присутствие Митрофанова сделалось ненужным, и поэтому он испортил его, чтобы иметь возможность остаться в доме. Я думаю, той ночью, когда я задержал его возле дверей Амалии, он хотел проникнуть к ней. А на случай, если его остановят, он запасся убедительной версией – что кто-то преследует его и портит его картины. Заодно такая версия отводила от него всякое подозрение.

– А смерть бедного Алеши? – вскинулся Гордеев. – Ее-то вы как объясните?

– Я думаю, – медленно промолвил фон Борн, – что Митрофанов собирался провернуть со своим бокалом какой-то фокус, но промахнулся. Во всяком случае, мы убеждены, что с Олонецкой они действовали заодно.

– Наверняка, – поддержал его Орест. – Помнится, у него был такой встревоженный вид, когда мы отправились на поиски этой дамы!

– Неужели она сбежала, не предупредив своего сообщника? – поморщился Митя Озеров.

– Такое тоже весьма возможно, – согласился Саша.

– Но почему? – воскликнул Митя. – Почему они пытались убить Амалию Константиновну, которая не сделала им ничего плохого? Ради чего они затеяли все это?

– Александр не знает! – сердито вмешалась Муся. – А если и знает, то не скажет! Он же судебный следователь, он обязан хранить тайну!

– Я думаю, – спокойно промолвил Саша, – что у так называемой госпожи Олонецкой и у так называемого господина Митрофанова были очень веские причины. Потому что эти господа явно не разменивались на мелочи.

– Что вы имеете в виду? – удивился Никита.

Саша иронически покосился на своего коллегу. Коллега смущенно почесал нос.

– Когда присутствующий здесь Федор Иванович… ммм… совершенно случайно… да, случайно порезал внутреннюю часть одного из чемоданов Изабеллы Антоновны, то обнаружил там вот эту вещь. – И Саша, запустив руку в сверток, как фокусник из шляпы, вытянул – нет, не белого кролика с трогательно длинными ушками! – нечто блестящее, ослепительное, режущее глаз мириадами искр.

– Боже мой! – простонала Муся, поднеся руки к груди, и замерла, совершенно зачарованная.

– Ого? – удивился Орест.

Граф Полонский и Никита Карелин переглянулись и как по команде придвинулись ближе.

– Откуда она у вас? – изумился Никита.

Саша прищурился.

– Вы узнаете эту вещь? – тихо спросил он. – Вы когда-нибудь видели ее прежде?

– Ну конечно, видели! – воскликнул Полонский. – Это диадема Адриенн Дарье.

Глава 22

– Разорен, убит, обесчещен! – стенал вечером Орлов, вытирая платком лоб. – В своем доме… своем собственном доме… дал приют каким-то канальям! Газетчики, паршивцы, пропечатают меня в своих капустных листках, и тогда прощай мечты о Станиславе первой степени! Никто не пожелает видеть меня в свете! Я конченый человек, пропал, погиб!

– Папа! – урезонивала Муся своего нервного папашу. – Вы только подумайте, как на самом деле замечательно все сложилось! Амалии теперь ничто не угрожает, раскрыты опасные преступники, и… найдена такая потрясающая диадема!

– Ну, конечно! – всплеснул руками Орлов. – Важнее диадемы ничего нет! И как я сразу не догадался!

Специально, чтобы установить подлинность диадемы, из Николаевска был вызван лучший местный ювелир. Саша и фон Борн в полном молчании наблюдали, как он возится с разными лупами, меняет увеличительные стекла, кашляет, кряхтит и утирает пот.

– Да, – наконец торжественно объявил ювелир. – Диадема совершенно подлинная!

– Я так и думал, – поспешно сказал Саша, – но мне было важно услышать это от вас.

Фон Борн шевельнулся.

– А сколько такая диадема может стоить? – как бы невзначай спросил он.

Ювелир замялся, бросил на следователей косой взгляд и едва различимым шепотом назвал приблизительную цену.

– А-а… – протянул Федор Иванович, хватаясь за сонетку. Следующими его словами было: – Даша! Уксус… Полотенце… Мне!

– Ну надо же! – пожаловался он Зимородкову, когда старичок ювелир собрал свои стекла и лупы и удалился. – Мне таких денег не заработать даже за сто лет беспорочной службы, а тут…

– Зато теперь понятно, из-за чего была убита Адриенн Дарье, – ответил Зимородков, ероша свои жесткие волосы. – Из-за диадемы, которая стоила целое состояние.

Фон Борн в волнении приподнялся на стуле.

– Но ведь диадема была найдена при трупе!

– Не совсем так, – отмахнулся Зимородков. – Ее пыталась примерить девушка, обнаружившая тело. Но та диадема не была настоящей, это была искусная подделка. Именно поэтому в газеты просочились толки о краже и о том, что девушку пытались притянуть к ответу. Тот, кто на новогоднем балу отравил Адриенн Дарье, подменил диадему, а когда подделка была обнаружена, вор и его сообщница были уже далеко. – Зимородков в волнении стукнул ладонью по столу. – Убежден, что все было именно так! И, судя по тому, как хладнокровно и обдуманно действовала наша парочка, убийство и кража диадемы – не первое их преступление.

– Но чего они добивались от Амалии Константиновны? – в изнеможении спросил фон Борн. – Она не богата, у ее семьи нет никаких особых драгоценностей, и от ее смерти никто ничего не выиграет. Почему эти люди так упорно преследовали ее?

– Если мы найдем Митрофанова или Олонецкую, мы найдем и ответ на ваш вопрос, – ответил Саша. – Ясно одно: для чего-то им непременно нужно было избавиться от нее. Сначала они пытались отравить ее, как до того Адриенн. Потом хотели представить дело так, что с ней произошел несчастный случай. – Саша вздохнул и поглядел на сверкающую диадему. – Ладно. Эту игрушку мы сейчас запрячем подальше, а пока необходимо обыскать комнату Митрофанова. И, конечно, следует продолжать искать двух наших беглецов – псевдохудожника и Олонецкую.

И потянулись дни, заполненные хлопотами, беготней и бумажной работой. Что же до Амалии, то она смогла наконец насладиться отдыхом, не опасаясь, что ее застрелят, отравят или каким-либо другим способом отправят в мир иной. Миновал август, и наступил сентябрь, и плющ вокруг ясеневской усадьбы начал краснеть, а фонтан перед домом по-прежнему высоко вздымал свои струи.

В один из дней запыхавшийся Митя Озеров принес весть: лошадь, на которой Олонецкую видели в последний раз, найдена. Один крестьянин на ярмарке в Николаевске пытался ее продать. Когда его допросил фон Борн, выяснилось, что крестьянин просто-напросто нашел лошадь возле реки и забрал себе, полагая, что она никому не принадлежит.

– Наверное, эта страшная женщина уплыла на лодке, – предположил Евгений.

– Нет, – внезапно сказала Амалия. – Никуда она не уплыла.

– Почему? – удивился Полонский.

Амалия обернулась к графу. Тонкая светлая прядь свешивалась вдоль ее правой щеки.

– Разве стали бы вы спасаться бегством, бросив компрометирующие бумаги и украшение, ради которого вы когда-то убили человека? Все вещи Изабеллы Олонецкой остались в ее комнате, с собой она ничего не взяла, даже денег. Нет, тут что-то не то. Я думаю, ее больше нет в живых.

– Думаете, ее убил Митрофанов? – спросил Орест, только что подошедший к ним.

– Митрофанов? – Амалия мгновение подумала. – Может быть, и Митрофанов. Кстати, его бегство тоже выглядит очень странно. Он делал все, чтобы остаться в этом доме, даже изуродовал свои картины. И вдруг – бежал…

– Он почувствовал, что Зимородков подбирается к нему, – перебил Амалию граф. – Ни один преступник не хочет быть пойманным, знаете ли. А у Александра на его счет были весьма серьезные подозрения. Кстати, я не знаю, говорил ли вам ваш друг, но при осмотре комнаты Митрофанова они обнаружили осколки баночки, в которой хранился яд. Именно тот яд, которым был отравлен Алеша Ромашкин.

– Да, я знаю об этом, – отозвалась Амалия. – А вот и Саша!

Зимородков вошел в комнату. Его глаза сияли, он явно сделал какое-то важное открытие и был им чрезвычайно доволен.

– Похоже, что уголовный роман продолжается, – сказал Орест насмешливо. – Что на сей раз? Задержали Митрофанова? Нашли труп госпожи Олонецкой?

– Почему труп? – удивился следователь.

– Да вот Амалия Константиновна не верит, что она бежала, – заметил Евгений. – Так вы нашли Олонецкую или нет?

Саша упрямо покачал головой.

– Можете забыть о госпоже Олонецкой, – отозвался он. – Я сам с фон Борном и становыми объехал все окрестности, заглянул в каждый уголок. Мы прочесали лес вдоль и поперек, не оставили без внимания ни одну хижину, искали даже на дне реки. Тела Изабеллы нигде не обнаружено, как нет и никаких следов того, что ее убили. Зато мне удалось выяснить кое-что другое. И все благодаря вам, Амалия Константиновна!

– Мне? – недоверчиво спросила Амалия.

– Ну, да. Помните, недавно вы передали мне свой разговор с Дельфиной Ренар. Она еще сказала, что Изабелла Олонецкая кого-то напоминала ей. Так вот, я навестил мадам Ренар. Она сейчас живет в Николаевске и собирается вскоре отправляться на родину.

– Да, я знаю, – отозвался Евгений. – Дельфина уехала из Паутинок сразу же после похорон Алеши.

– Не в том дело, – нетерпеливо сказал Саша. – Дельфина Ренар вспомнила, где именно она видела женщину, похожую на Изабеллу. Это было в Вене, в мае прошлого года. Дельфина Ренар утверждает, что та женщина, с которой они жили в одном отеле, поразительно походила на Изабеллу, только цвет волос у нее был другой. Понимаете, к чему я клоню?

Но Амалия по-прежнему ничего не понимала.

– Подождите, подождите… – вмешался Орест. Он наморщил лоб. – Ну, да, Вена… Эмма Кох, которая умерла девятнадцати лет от роду. Как же, помню! Вы еще пытались обвинить нас с Евгением в ее смерти.

– Это пустяки, – отмахнулся Саша, – главное…

– Как пустяки? – возмутился Евгений. – Ничего себе пустяки!

– Я хочу сказать, – перебил его Саша, – что теперь убежден: Изабелла и ее сообщник приложили руку к смерти Эммы.

Митя поднял брови.

– На основании совпадения дат? Боюсь, что с таким же успехом в смерти этой девушки можно обвинить и мадам Ренар. Она ведь тоже находилась в то время в Вене.

– Но мадам Ренар – не преступница, – упрямо возразил Саша. – А Изабелла – преступница, как и ее сообщник. Они убили Адриенн Дарье, они пытались убить Амалию, но наверняка у них были и другие дела. Этим людям придется держать ответ за то, что они совершили, и я хочу знать о них все!

– Для начала, я думаю, вам следует поймать их, – спокойно сказал Полонский, наливая себе крюшона. – Иначе все ваши догадки пропадут втуне.

Саша вспыхнул – настолько высокомерным тоном были произнесены эти слова.

– Можете не сомневаться – мы их найдем, – отрезал он. – Знаете, как говорят в народе: сколько веревочке ни виться…

– Если эти господа сбежали, то они, возможно, уже покинули пределы Российской империи, – заметил Митя. – Тогда веревочка может виться очень долго.

– Господа, – вмешалась Амалия, – Александр Богданович с Федором Ивановичем и так делают все, что могут. И я думаю, у нас нет права упрекать их за то, что они не сделали больше.

Граф Полонский равнодушно пожал плечами.

– По-моему, Александр Богданович только отрабатывает свое повышение, – сказал он вполголоса, но с таким расчетом, чтобы Амалия услышала. – За Федора Ивановича не поручусь.

Орест покосился на своего приятеля. Хотя рот князя кривился в иронической усмешке, но его зеленоватые глаза выражали сочувствие и даже понимание. Полонский заметил это и отвернулся.

Разговор не имел продолжения, потому что явился взволнованный фон Борн и доложил, что, похоже, след Митрофанова обнаружен в Твери, где он некоторое время жил в гостинице «Европа». Хозяин гостиницы вроде бы узнал его по описанию. Саша тотчас же воодушевился.

– Чего же мы ждем? – сказал он. – На вокзал! Мы должны успеть на поезд.

Амалия вызвалась проводить обоих следователей до границы ясеневского сада. Дорогой она еще раз изложила им свои доводы по поводу Изабеллы Олонецкой.

– Как она могла уехать, оставив такие улики против себя и, главное, диадему Адриенн Дарье? Мне это представляется по меньшей мере загадочным.

– Все так, Амалия Константиновна, – возразил Саша, – но вы забываете о Дельфине Ренар. Я сегодня выведал у нее, что, судя по всему, она проболталась Изабелле о том, что узнала в ней даму из Вены. Похоже, Олонецкая просто-напросто перепугалась до смерти.

– Но паспорта и диадема! И потом, даже если Олонецкая испугалась мадам Ренар, то разве стала бы она очертя голову бросаться в бегство? Ведь вы сами говорили, Саша, какие это хладнокровные и жестокие люди. Я думаю, если бы они поняли, что мадам Ренар представляет для них опасность, они бы первым делом озаботились устранить ее. Разве нет?

Они стояли уже у ограды сада. Фон Борн залез в шарабан и взял вожжи.

– Могут быть и другие обстоятельства, о которых мы покамест ничего не знаем, – сказал Саша, поворачиваясь к Амалии и глядя ей в глаза. – Во всяком случае, пока тело Изабеллы не найдено, несмотря на все наши старания. Я не меньше вашего, Амалия Константиновна, думал над теми неувязками, о которых вы только что упоминали, но мы в полиции привыкли иметь дело с фактами. Если тела нет, то говорить об убийстве по меньшей мере преждевременно.

– Но труп могли спрятать!

– Амалия Константиновна, – серьезно промолвил Саша, поправляя цилиндр на голове, – умоляю вас не впадать в тон уголовных романов. Труп – не иголка, и спрятать его не так-то легко.

– Александр Богданович, – вскинулся фон Борн, – мы опоздаем на поезд!

– Иду, иду, – поспешно отозвался следователь, тоже забираясь в шарабан. – Ничего, Амалия Константиновна. Я обещаю вам со всем разобраться. И с Олонецкой – в первую очередь. Но сначала – в Тверь!

Он учтиво приподнял цилиндр, как заправский франт, и шарабан лихо покатил по дороге. Хотя фон Борн по происхождению был немцем, в вопросах езды он предпочитал русский подход: чем быстрее, тем лучше.

* * *

– Амалия Константиновна, вам письмо от маменьки!

Этого письма Амалия ждала с нетерпением. В прошлый раз она задала матери вопрос, нет ли у нее, Амалии, каких-либо видов на наследство, и не имеется ли у семьи Тамариных каких-нибудь значительных украшений, банковских вкладов и тому подобных мелочей, из-за которых Олонецкая с Митрофановым стали бы покушаться на ее жизнь. Впрочем, об этом последнем обстоятельстве Амалия, зная впечатлительность маменьки, писать не стала.

Аделаида Станиславовна, получив послание дочери, подошла к проблеме со всей серьезностью. По правде говоря, она решила, что Амалия присмотрела себе в Ясеневе выгодную партию и теперь осторожно выведывает у родных, какое они дадут за ней приданое.

– Вот видишь, Казимир, – поучительно сказала она брату, – я знала, что она не зря застряла в этой глуши! Я чувствовала, что она что-то затевает!

– Интересно, он богат? – задумчиво спросил Казимир.

– И есть ли у него титул! – вскинулась прекрасная Аделаида. – Имея таких предков, как мы, негоже размениваться на… на всякую мелочь!

Казимир, подперев щеку кулаком, предался волнующим мечтам, в то время как его сестра лихорадочно строчила на голубой почтовой бумаге свой ответ.

Ничего нового для себя Амалия из него не почерпнула. Все то же самое: заложенное имение, несколько реликвий, оставшихся от предков и имеющих скорее историческое, нежели монетное значение, жемчужный убор, кольца, брошки (одна будто бы подаренная прабабушке самим Наполеоном, но это, конечно же, враки), серьги, старинные часы… Амалия дважды перечитала подробный перечень, содержащийся в письме, и с досадой отбросила его в сторону. Все это было не то. Не стали бы ради этого Митрофанов и Олонецкая так рисковать. Ведь одна диадема Адриенн Дарье стоила намного дороже всего имущества Тамариных.

Амалия потянулась за колодой карт и стала лениво раскладывать пасьянс, чтобы немного отвлечься. Теперь, когда все опасности остались позади, в Ясеневе было тихо, спокойно и скучно. Орлов ссорился с управляющим или возился в оранжерее; изредка приезжали гости – бранчливый мировой судья, глубокий старик, доктор Телегин и уездный дворянский предводитель; по-прежнему из Гордеевки и из Жарова являлись друзья – Гордеев и компания, Никита Карелин; по-прежнему играли в теннис, и в фанты, и в шарады, и по-прежнему Муся воображала, что все в нее влюблены, и сердилась, когда обнаруживалось, что это не так. Она мечтала о замужестве, мечтала стать фрейлиной при дворе, вести блестящую и рассеянную жизнь в своем круге.

Амалия же и сама хорошенько не знала, чего ей хотелось, но в одном она была убеждена: есть в жизни нечто более интересное, чем стать фрейлиной и навсегда оказаться прикованной к одному и тому же, в сущности, весьма ограниченному мирку. По рассказам Ореста она хорошо представляла себе, что скрывается в действительности за этим позолоченным существованием знати, какие драмы разыгрываются за дверьми дворцов, вдали от глаз публики. Ей нравилось разговаривать с Орестом обо всем – и ни о чем; с ним да еще, пожалуй, с Сашей она всегда чувствовала себя на удивление непринужденно. Митя Озеров был образован, но ему зачастую просто не хватало вкуса, и к тому же сам он тщился прослыть известным в области, в которой у него не было никаких талантов. Никита был деловит, серьезен, сдержан, но, кроме хозяйства и охоты, его мало что интересовало. Гриша Гордеев был добрый, но не блистал ни умом, ни воспитанием, а граф Полонский… о нем вообще нечего и говорить. Конечно, Амалия не забыла, что он был одним из тех, кто вытащил ее из воды и позже охранял от покушений; она была ему за это благодарна, но его высокомерие, его манеры сноба выводили ее из себя, и после разоблачения Митрофанова она очень скоро вернулась в отношениях с Полонским к едва скрываемой неприязни. Евгений свысока третировал Сашу, это было еще хуже, чем его прошлые пренебрежительные отзывы о ней, потому что Амалия была так устроена, что ей куда легче было простить зло, причиненное ей лично, чем зло, причиненное ее близким. А Саша оставался для нее самым близким другом, и она гордилась тем, что теперь, после раскрытия этого дела, наверху его заметили и сам князь К. выразил безвестному прежде чиновнику Зимородкову свое одобрение.

Однако, хоть Амалия и понимала, что Саша проделал большую работу и по многим пунктам оказался прав, но все же была уверена: относительно Олонецкой ее друг ошибается. Олонецкая не бежала, спасая свою шкуру, – она была мертва, и Амалия совершенно точно это знала. Беда в том, что барышня Тамарина никак не могла это доказать.

Пасьянс не сошелся – помешала пиковая дама. Амалия бросила на нее быстрый взгляд и спутала карты.

Интересно, куда можно спрятать труп, чтобы его не нашли? Ведь Саша и его помощники несколько раз осмотрели все окрестности, но ничего так и не обнаружили. Мадам Олонецкая словно испарилась.

«А может быть, она все-таки скрылась?» – забубнил противный голос сомнения.

Ну, уж нет. Скрылась, бросив на произвол судьбы такое сокровище, как диадема Адриенн? В такое Амалия ни за что не поверит!

Девушка снова разложила пасьянс, продолжая размышлять. Итак, лошадь Изабеллы была найдена около реки. Может быть, труп сбросили в воду? Но Саша уверял, что в реке искали, тела Олонецкой и там не нашли.

Пасьянс вновь не удался, но на этот раз из-за бубнового короля. Вздохнув, Амалия поднялась с места.

– Даша! Скажи, чтобы мне подготовили Дженни. Я хочу немного прокатиться верхом.

Утро выдалось довольно прохладное. Дженни бежала ровной рысью, и ее почти не надо было направлять. На дороге то и дело попадались знакомые. Амалия обогнала двуколку доктора Телегина, потом коляску новой владелицы Паутинок, госпожи Иволгиной, склочной и сварливой кузины покойного Алеши Ромашкина, которую все его друзья сразу же невзлюбили. Рыхлая сорокалетняя госпожа Иволгина проводила Амалию неодобрительным взглядом и поджала губы. Она заметила, что девушка направлялась в Жарово, и сделала из этого факта соответствующие выводы. «Ага, хочет заарканить Никиту Карелина! Не на таких напали, милостивая государыня. Никите Яковлевичу куда больше подойдет моя дочка Анастасия, а вы сами ехали бы отсюда подобру-поздорову!»

Однако госпожа Иволгина ошибалась: Амалия даже не думала о Никите Карелине. Она хотела повторить путь Изабеллы Олонецкой в тот вечер, который – Амалия была убеждена – стал последним в ее жизни. Поэтому девушка добралась до Жарова, огляделась и, узнав по описаниям Саши ведущую в лес дорогу, по которой Изабелла ускакала в смерть, двинулась по ней.

Вскоре Амалию обступили деревья, заслонив оставшуюся позади усадьбу. Тополя почти полностью пожелтели, но другие деревья не спешили сдаваться осени. В кустах послышался шорох, и рыжий олененок в белых пятнышках перебежал дорогу перед Дженни. Лошадь недовольно фыркнула и прибавила ходу.

Оставив позади огромный дуб, чьи узловатые корни выползали из земли, как змеи, Амалия углубилась в еловую рощу. Эти деревья в их темно-зеленом колючем наряде всегда казались девушке угрюмыми и неприветливыми, и она была рада, когда дорога пошла в гору и ели сменились нежными, почти прозрачными березками.

Амалия не забыла о цели своей поездки. Она всматривалась в траву по обеим сторонам дороги, не оставляла вниманием проносящиеся мимо кусты и деревья, но до сих пор ей не удалось обнаружить ничего подозрительного, ничего, что свидетельствовало бы о том, что Изабелла Олонецкая была убита, а не бежала.

«И все-таки, – думала охваченная тревогой Амалия, – эта дорога была бы самым подходящим местом для… для подобного злодейства. Она почти прямая и тянется без разветвлений, так что подстеречь человека на ней – плевое дело. Вдобавок вокруг нет никакого жилья, стало быть, даже если жертва начнет сопротивляться, ее никто не услышит. А то, что не осталось никаких следов, еще ни о чем не говорит. В те дни постоянно лили дожди, так что, даже если следы и были, их наверняка смыло водой».

Дженни фыркнула и встряхнула головой. Они приближались к развилке. Вот тебе и дорога без разветвлений! Амалия натянула поводья.

– Ну что? – спросила она у лошади, ласково потрепав ее по шее. – Куда нам ехать, как ты думаешь?

Дженни сделала шаг влево, но внезапно передумала и двинулась вправо. Амалия не стала ей мешать.

«Глупо, – назойливо бубнил голос сомнения в мозгу отважной сыщицы. – Просто глупо! Наверняка надо было ехать влево, а не вправо. И потом, Саша же определенно сказал, что они уже обыскали и лес, и реку. Что ты надеешься найти? Если бы там действительно что-то было…»

Амалия чихнула. Деревья впереди поредели – лес кончился. Она оказалась на открытом пространстве. Высокая трава слегка колыхалась под порывами ветра. С левой стороны на порядочном расстоянии от девушки стоял покосившийся домик. Возле домика расположился крошечный огород, посередине которого торчало уродливое соломенное пугало, призванное отгонять ворон. Впрочем, птицы не слишком боялись соломенного чучела – две вороны примостились на его вытянутых руках, и еще одна сидела на голове, чистя клювом крыло.

«Нет, сюда бы убийца точно не пошел, – решила Амалия. – Ведь в домике живут люди… Ах да, это, кажется, хибарка браконьера Василия… Он мог заметить убийцу, что тому явно было ни к чему».

И девушка вновь повернула направо, хотя тропинка убегала влево, к домику. Дженни важно шагала по траве, то и дело косясь на свою хозяйку. Где-то печально стрекотал единственный кузнечик, над головой со щебетом пронеслись воробьи. «Да, лето кончилось», – с грустью подумала Амалия.

Дженни оступилась и жалобно заржала. Передней ногой лошадь провалилась в кротовью нору.

– А, щучья холера! – вырвалось у Амалии, и она с быстротой молнии соскользнула с седла.

Но Дженни уже сама, без ее помощи, высвободила ногу и отошла в сторону.

– Хорошая, хорошая… – повторяла Амалия, чтобы успокоить животное.

Однако Дженни обиженно отвернулась, а когда Амалия, взяв за повод, заставила ее сделать несколько шагов, стало очевидно, что лошадь хромает.

«Неужели нога сломана? – Амалия похолодела. – Бедная Дженни!»

Она наклонилась, чтобы осмотреть пострадавшую ногу, но тут ей в глаза бросилось что-то светлое, торчащее из раздавленной кротовьей норы. Дженни, явно уверенная, что Амалия займется ее ногой, обиженно фыркнула, когда, отвернувшись, девушка опустилась на колени и осторожно вытянула странный предмет из норы.

Это был дамский хлыст с ручкой из слоновой кости.

Глава 23

– Дженни, – проговорила Амалия, не помня себя от восторга, – ты прелесть!

И она обняла лошадь рукой за шею и поцеловала ее в нос.

– Я думаю, – продолжала Амалия, стряхивая грязь с рукоятки хлыста, – он встретил ее в лесу и там убил. А дальше… – Она прикусила губу. – Ну, конечно! Он взвалил тело на лошадь и повел ее за собой. Дорогой хлыстик Изабеллы выпал. А возможно, она умерла не сразу, была еще жива… и выронила его. Сейчас важно не это. Важно – куда, черт подери, убийца спрятал труп?

Девушка вопросительно поглядела на Дженни, но та только махнула хвостом, отгоняя докучных насекомых.

– А труп, надо отдать должное нашему убийце, он запрятал так, что его искали много дней и не нашли, – продолжала Амалия. – Значит… значит, тут была какая-то хитрость.

Она оглянулась и увидела слева полускрытый деревьями домик браконьера, возле которого торчало соломенное чучело. Теперь на нем сидели целых четыре вороны.

Может, убийца спрятал труп в пугало? А что – жестоко и… изящно, не хуже, чем в рассказе Эдгара По, где письмо, которое все искали, в конце концов обнаружилось на самом виду. Но Амалия с ходу отвергла такую возможность – чтобы спрятать труп в пугало, убийце понадобилось бы подойти слишком близко к дому и к живущим в нем людям. Конечно, в каком-нибудь романе такое вполне могло случиться. Но не в жизни. И Амалия, взяв Дженни под уздцы, решительно двинулась вперед, не думая больше о жилище браконьера.

Миновав купу деревьев, она оказалась у реки. Дженни, прихрамывая, брела за девушкой, не решаясь протестовать, и только изредка мотала головой, натягивая повод, но Амалия не обращала на это внимания. Во все глаза она смотрела на расстилающуюся перед ней водяную гладь. Река притаилась среди берегов и, казалось, кого-то ждала.

«Лошадь Изабеллы крестьянин поймал возле реки… Но Саша сказал, что в воде Олонецкую не нашли… – Амалия глубоко вздохнула. – Вздор! Привязал убийца к телу камней – и бросил в воду. Тогда оно может вообще никогда не всплыть».

Дженни стояла, поджав больную ногу. Амалия поглядела на благородное животное и, решившись, набросила повод на ветку дерева.

– Я скоро вернусь, Дженни. Обещаю!

И удалилась, сжимая в руке найденный хлыст.

Каблуки ботинок вязли в мокром песке. Маленькие волны лизали берег, и вода ворковала, как влюбленный голубь.

Амалия ходила по берегу, высматривала, искала, но все, что ей удалось обнаружить – множество округлых камешков и мелких ракушек, одна дохлая кошка и половина разбитой бутылки, – не давало решительно никакого ключа к гибели Олонецкой. К тому же вода в реке оказалась настолько прозрачной, что Амалия могла видеть, как резвятся в ней мелкие рыбки. Поневоле она усомнилась в своей версии об утоплении тела. По крайней мере, у берега скрыть что-либо в воде совершенно невозможно.

«Впрочем, если бы у убийцы была лодка, – тут же нашлась Амалия, – он мог бы спокойно выплыть на середину реки, где глубина побольше, и затопить тело там».

Беда в том, что никакой лодки вокруг не было видно. Были лишь спокойная река, небо, по которому бежали пухлые облака, песок, камешки и Амалия, успевшая промочить ноги.

«Вернись! – взывал голос здравого смысла. – Что ты забыла на этом берегу? Ведь Зимородков тебе сказал: они тут все обыскали! Как можно быть такой недоверчивой!»

«Ну хорошо, я вернусь, – сдалась Амалия. – Только осмотрю еще вон ту заводь и вернусь».

Она ускорила шаг. Песок чавкал под ногами, но она упорно продвигалась вперед. Берег реки мало-помалу превращался в болото. Здесь господствовали осока, камыши и остролист, и с каждым шагом Амалии становилось все труднее выдирать безнадежно испорченные ботинки из земли.

«Все, возвращаюсь!» – решила она в сердцах, когда увязла чуть ли выше щиколотки.

И неожиданно увидела среди камышей лодку.

Амалия споткнулась и едва не упала. Лодка! Наконец-то ее поиски увенчались успехом! И в самом деле, может быть, это именно та лодка, которую она ищет?

«А может быть, лодка браконьера, которую он прячет здесь», – ехидно возразил голос здравого смысла.

Не слушая его, Амалия стала обдумывать, как бы ей забраться в лодку. Та стояла среди камышей, почти полностью скрытая их побегами. Кроме того, от берега до лодки было никак не меньше пятнадцати метров.

«Минуточку, минуточку! – сказала себе Амалия. – Если есть лодка, то должен быть и способ забраться в нее. Надо просто… да, надо просто его найти».

Она обследовала прилегающую территорию и убедилась, что забраться в лодку легче легкого. Надо только пройти по стволу поваленного дерева, одним концом уходящего в воду. От этого конца до кормы лодки был всего лишь один шаг.

Амалия вздохнула, села на камень и стала снимать ботинки. Две зеленые лягушки, сидевшие на стволе, недовольно заквакали, когда на него взобралась тоненькая барышня в фиолетовой амазонке и такого же цвета шляпке с белыми перьями. Видя, что Амалия не останавливается, лягушки возмущенно квакнули на прощание и с громким плеском прыгнули в воду.

– Ой-ой-ой, – пролепетала Амалия, балансируя на скользком стволе и отчаянно размахивая руками.

Светлые волосы лезли ей в глаза, лоб под шляпкой совершенно взмок, но она все же добралась до лодки и, подобрав подол, не слишком грациозно плюхнулась в нее. Лодка тяжело качнулась.

– Так, – сказала вслух Амалия, – а теперь что?

И действительно, что? Однако, переведя дух, настойчивая барышня тотчас принялась исследовать внутренность лодки.

Скажем сразу же – абсолютно ничего Амалия не обнаружила. Лодка как лодка. Ни трупа, ни следов крови, ни отрезанной головы под сиденьем. Одним словом, самая обыкновенная лодка, стоящая на якоре в укромном местечке.

Амалия осмотрела весла, потрогала уключины, попробовала рукой якорную цепь. Та не поддавалась. Амалия дернула ее посильнее, но цепь даже не шелохнулась.

И тут Амалия почувствовала под ложечкой тот холодок, который она впоследствии будет ощущать еще не раз. Холодок означал, что разгадка, к которой она так долго подбиралась, находится близко, совсем близко – стоит только руку протянуть. Можно именовать его наитием, озарением, вдохновением – как угодно, суть от этого не изменится.

Амалия нагнулась. Не сводя глаз с якорной цепи, она положила на дно лодки хлыст Изабеллы, который захватила с собой. Потом села поудобнее, уперлась ногами в борт лодки и, ухватившись обеими руками за якорную цепь, что было сил потянула ее на себя.

Скрипя всеми своими звеньями, цепь медленно поползла вверх. Теперь она шла гораздо легче и не вырывалась из ладоней.

Амалия уже знала, что найдет на другом конце якорной цепи, но хотела убедиться, что ее догадка верна. И все же, когда над водой показалось черное, безглазое, облепленное тиной и пиявками лицо той, что называла себя Изабеллой Олонецкой, Амалия завопила не своим голосом и разжала руки. Цепь загрохотала, и лодочный якорь с припутанным к нему страшным грузом вновь пошел ко дну.

– Ой, мамочки! – причитала в лодке Амалия, молитвенно сложив ладони. – Ой, боже мой, святые угодники!

Однако она сумела взять себя в руки. Самое главное – труп Олонецкой она нашла. И, поскольку представлялось крайне маловероятным, чтобы надменная Изабелла Антоновна утопилась сама, для верности привязав себя к якорной цепи, то закономерно возникал вопрос об умышленном убийстве.

«Я была права! – ликовала Амалия. – Она не бежала – ее убили! Теперь надо позвать сюда становых, дать знать властям… Даст бог, Саша в Твери отыщет Митрофанова, и тогда я наконец узнаю, чего ради он с сообщницей пытался прикончить меня».

Она забрала хлыст и с артистизмом прирожденной циркачки пробежала по поваленному стволу обратно на берег, где, ежась от холода и сырости, надела свои ботинки.

«Поскорее бы добраться до Ясенева, а там я переобуюсь!»

И девушка быстро зашагала обратно – туда, где оставила свою верную Дженни.

Уже издали Амалия увидела, что Дженни не одна. Возле нее стоял браконьер в потрепанной одежде и, гладя лошадь по холке, что-то говорил ей. Дженни, однако, была не в восторге от его присутствия – она фыркала, мотала головой и отстранялась, насколько ей позволял наброшенный на ветку повод.

– Здравствуйте, Василий Васильич! – сказала Амалия, подходя ближе.

Браконьер, стоявший к ней спиной, медленно обернулся. И, к своему ужасу, Амалия признала в нем Павла Семеновича Митрофанова.

* * *

Первым побуждением Амалии было бежать, вторым – бежать как можно дальше. Но едва она сделала несколько шагов назад, как Митрофанов молча вскинул ружье. Дуло ружья смотрело прямо в голову Амалии.

Амалия ждала, что же ей подскажет хваленый голос здравого смысла, этот незаменимый советчик во всех ситуациях, но голос вякнул только «ой» и угас. Стало ясно, что рассчитывать на помощь здравого смысла не приходится. А между тем Митрофанов, хищно облизывая губы, подходил все ближе и ближе. Бородка лжехудожника была растрепана, глаза сверкали нехорошим, лихорадочным блеском, и один этот сумасшедший блеск заставил девушку похолодеть. Ружье Митрофанов так и не опустил, и оно по-прежнему было нацелено на Амалию. Невольно девушка сделала еще шаг назад.

– Я знал, что вы придете сюда, Амалия Константиновна, – сказал художник, улыбаясь неприятной улыбкой. – Это ведь вы убили Изабеллу? Да?

Амалия в остолбенении посмотрела на него. Блеск в глазах, улыбка… Нет, он не притворялся. Митрофанов действительно был не в себе.

– Послушайте, Павел Семенович… – начала Амалия, пытаясь сообразить, как же ей все-таки выпутаться из положения, которое с каждой секундой становилось все опаснее и опаснее.

– Вообще-то меня Григорием зовут, – доверительно сообщил Митрофанов. Правую щеку его перекосил нервный тик, он хихикнул и как-то жутко задергал правым веком. – Григорий, а по батюшке – Афанасьевич. Павлом Семеновичем я был так, для конспирации. – Он снова хихикнул и поудобнее перехватил ружье.

«Он меня убьет», – обреченно подумала Амалия, наблюдая за манипуляциями своего визави.

– Я знаю, – вслух сказала она. – И вы – не художник.

– Нет, – подтвердил Митрофанов, радостно осклабясь. – Они не пустили меня стать художником. Сказали, таланта маловато, а я так хотел учиться! Готов был отдать им последние деньги, но они меня не приняли. Не приняли, представляете? Я решил, что все равно поступлю на другой год, и стал готовиться, но деньги вскоре кончились. Как я был беден… Беднее любой церковной мыши! А потом я встретил ее, и началась совсем другая жизнь. – Он покосился на заводь, в которой стояла лодка, теперь совершенно скрытая камышами. – И деньги появились, но уже не было прежнего желания учиться. К чему? Зато звание художника отворяло передо мной все двери. Взять хотя бы Орловых – они ведь даже не удосужились проверить, кто я такой. – Лицо его неожиданно сделалось злым. – Уму непостижно, до чего порой бывают доверчивы люди.

– Адриенн Дарье тоже думала, что вы художник? – резко спросила Амалия.

Митрофанов разинул рот. На лице его было написано самое неподдельное восхищение.

– Ничего себе! Уже и до Адриенн добралась? Сильна! Я как тебя увидел, сразу же подумал: у этой лицо умное. Умная девушка – значит, и хлопот не оберешься. Ха-ха-ха! – Он залился дробным, быстрым, кудахчущим смехом. – Да, Адриенн тоже верила, что я художник. Я подошел к ней на каком-то приеме, где встречается весь Париж. Уморительная штука эти приемы! В одной гостиной – принц Бурбон, принцесса Бонапарт и какая-нибудь кокотка, удачно вышедшая замуж за американского миллионера. Просто потрясающе!

– За что вы убили Адриенн? – допытывалась Амалия. – Из-за диадемы?

– В точку попала! – Митрофанов засмеялся и несколько раз кивнул головой. – Мы получили заказ на диадему от очень серьезных людей. Приглянулась она им, понимаешь? Камушки, брильянты-изумруды, красота! А нам пришлось ломать голову, где эту диадему можно украсть. – Он широко улыбнулся. – Словом, увести ее из дома было бы чересчур хлопотно, и мы подумали: а почему бы не упростить дело? Адриенн собиралась надеть украшение на новогодний бал, и мы с Изабеллой решили так: она отвлекает спутника девушки, а я займусь самой Адриенн. Пара фраз, какой-нибудь укромный уголок, бокал шампанского, поднесенный вовремя, – и готово! Потом, чтобы никто ни о чем не догадался, снимаем с тела диадему, надеваем вместо нее другую, поддельную, и – домой! Все будут суетиться вокруг трупа, гадать, отчего умерла бедняжка, и никто не заметит подмены, а когда заметят, мы уже будем далеко. – Он вздохнул и скорбно сжал губы. – Да, это было одно из самых легких и приятных поручений, но когда мы принесли диадему заказчику, тот, мерзавец, не пожелал дать за нее полную цену. Сказал: и половины с вас будет достаточно, да еще, дескать, скажите спасибо, что я на вас в полицию не донес. Жулик! Что поделаешь – кругом жулики! А мы так надеялись на эти деньги…

– И что же вы сделали? – спросила Амалия. Против своей воли она сейчас чувствовала какое-то странное, болезненное любопытство к подробностям жизни убийц.

– Как – что? – беззаботно отвечал Митрофанов. – Хватанул я его бритвой поперек горла, вытащили мы у него из карманов все деньги, забрали диадему – и давай бог ноги. Диадему-то мы решили потом кому-нибудь продать. Хорошая ведь вещь. – Он наклонился к Амалии и понизил голос: – Кстати, нет желания ее приобрести? А?

– Может быть, – ответила Амалия, заставив себя улыбнуться. – Только вы сначала расскажите мне… – она запнулась. – …об Эмме Кох.

– Умница! – одобрительно пропел Митрофанов. – Нет, ты правда молодец! Хотя я знаю, кто тебе сказал про Эмму. Та рыжая оса, мадам Ренар, с которой Изабелла случайно оказалась в одной гостинице.

– За что вы убили Эмму? – напрямик спросила Амалия. – Что, у нее тоже были какие-то драгоценности?

– Нет, драгоценности там были ни при чем, – благодушно ответил Митрофанов. – Все из-за денег. Из-за них, проклятых. Дедушка Эммы за что-то осерчал на внука, своего наследника, и хотел все завещать Эмме. Вот тогда его мамаша и поторопилась принять меры. Наняла нас с Изабеллой, а мы устроили девушке легкую безболезненную смерть.

Амалия едва не задохнулась от негодования – настолько будничным тоном негодяй рассказывал об убийствах.

– И неужели вам было не жаль ее? – выпалила она. – Ведь Эмме было всего девятнадцать лет!

– Оно, конечно, так, – со вздохом согласился Митрофанов. – Только работа есть работа, и на ней распускаться не следует. Положим, мне было жаль Эмму, ну и что ей с моей жалости? Дело-то все равно делать надо.

– Конечно, ведь Эмма была у вас не первая и не последняя, – зло сказала Амалия. – Сколько еще человек вы убили? Как насчет Роксаны Собиновой, в Киеве, например?

Митрофанов охнул и отшатнулся.

– Ого, уже и до Киева дошло! Ну, про это тебе точно никто сказать не мог. С Роксаной вообще интересно вышло – ее собственный отец решил от нее избавиться. А все отчего? Его жена, которая была очень богата, умерла и все оставила Роксане, а мужу, стало быть, шиш. Однако он был человек благородный, сначала ничего такого не замышлял. К тому же у него самого кое-какие деньги водились, он только счастлив был, что дочь окажется такой обеспеченной. И вот, – Митрофанов хихикнул, – разбирая однажды старые бумаги, оставшиеся после покойницы, он наткнулся на весьма любопытные письма и понял, что дорогая женушка всю жизнь его обманывала, а Роксана ему никакая и не дочь. Ух, как он осерчал! Как ему это не понравилось! Четверть века жил с женой душа в душу, и нате вам – дочь не его, и денег его лишили… А в завещании покойницы был такой пункт, что, ежели Роксана умрет до своей свадьбы, то, стало быть, все ее состояние должно отойти дорогому папочке, а папочка-то как раз с горя любовницу взял и другую дочь с ней прижил. Словом, помучился он, пораскинул мозгами и решил – чем отдавать деньги неродной дочери, ублюдку, которого жена прижила, лучше уж своей кровиночке все оставить. В общем, мы вовремя успели от Роксаны избавиться, а то она через полгода под венец собиралась идти. Ну, а раз умерла до свадьбы, то все честь по чести папочка и унаследовал. А как он на похоронах убивался – надо было видеть! Год траур не снимал, я точно знаю. И заплатил он нам щедро, не то что некоторые, которые из-за каждого гроша торгуются. Я на эти деньги в Рим потом поехал. – Митрофанов блаженно зажмурился. – Какая красота – Рим! – Он открыл глаза и поглядел на Амалию. – Ты ведь тоже там была, верно?

– Откуда вы знаете? – опешила Амалия.

– О, я много чего о тебе знаю, – сказал Митрофанов, грозя ей пальцем. – Правило у меня такое: прежде чем заняться человечком, все хорошенько о нем разузнать. Но в твоем случае это нам не помогло. Пытался в Москве раздавить тебя каретой – не вышло, потом уже тут, в Ясеневе…

Боже мой! Неужели он и есть тот грязный, оборванный мужик, который клялся, что недоглядел за лошадьми…

– Это были вы? – тихо ахнула Амалия.

– А ты думаешь кто? – важно спросил Митрофанов, приосанившись. – Конечно, я! Но с тобой нам не везло. Просто жуть, до чего не везло! Заговоренная ты, не иначе… Надо же – сколько раз мы за тебя принимались, а ты все еще жива!

– Но зачем? Вас кто-то нанял? Кто? Чего вы от меня хотите? – голос Амалии сорвался на крик. – Ведь у меня же нет никаких денег! Для чего вам моя смерть?

– Э-э, это ты брось, – веско сказал Митрофанов, грозя ей пальцем. – Твоя смерть очень дорого стоит, очень! Если бы ты исчезла – навсегда, понимаешь? – мы бы с Изабеллой были по гроб жизни обеспечены. – Лжехудожник тяжело вздохнул, а Амалия, широко распахнув глаза, с ужасом смотрела на него. – Так что никто нас не нанимал, мы сами для себя старались. А все муж Изабеллы виноват – врал, что деньги у него, а когда он помер – случайно, – оказалось, что ему ничегошеньки и не принадлежит. Настоящее-то богатство только у старика, а мы ему кто? Никто! Вот и пришлось тобой заняться, чтобы дорогу не перебежала. И ведь как просто все казалось – раздавило неосторожную барышню на улице, ну и черт с ней. Так ведь нет – осечка. Ладно, с каретой не получилось, я решил, что в деревне все равно тебя достану. Ан нет, молоко-то ты расплескала, а я в него весь яд свой высыпал. Ничего, думаю, найду какой-нибудь другой способ. И что же? Гадюку поймал, засунул в рояль, на котором ты все время играла, – и она ничего. В лесу в тебя выстрелил – так ты зачем-то голову наклонила… – Его глаза налились кровью. – Что ни попытка, все мимо! Тут Изабелла не утерпела, примчалась. Растяпа, говорит, я сама с ней мигом справлюсь, и никакого яда не понадобится… Как же, справилась! Только себя выдала, глупая, вот ты и решила от нее отделаться. И от меня, значит, заодно, да? Поэтому ты мои картины искромсала, да? Вроде как дала мне знать, чтобы я убирался? Отвечай!

– Я не трогала портрет Муси! – выкрикнула Амалия, видя, что он вот-вот выстрелит.

Однако Митрофанов расслабился, и лицо его приняло почти спокойное выражение.

– Ну, конечно, этот портрет я сам испортил, чтобы остаться в Ясеневе. А остальные картины ты зачем изувечила, а? Да еще как хитро подгадала – выследила, когда я к тебе ночью пошел, посмотреть, может, удастся от тебя наконец избавиться, и в открытую комнату – шасть! Ох, мои картины… мои бедные полотна… Я знаешь сколько над ними работал? Один вид реки Стрелки чего стоил, я его на выставку послать хотел! А ты… Дрянь!

– Я не трогала ваши картины! – выкрикнула в отчаянии Амалия.

– Врешь! Это ты их изрезала! Знала, по какому месту меня больнее всего ударить! Ты догадалась, ты обо всем догадалась… Не зря же ты пыталась отравить меня тогда, за столом!

– Да что вы несете? – возмутилась Амалия. – Ведь осколки от банки с ядом, которым убили Алешу, нашли в вашей комнате! Может, тоже я их туда подложила? А?

– Конечно, ты! – воскликнул Митрофанов. – Только тебе не повезло, моя милая! Я заметил осадок на дне бокала и поменялся с соседом, так что твой план не удался. Но чего я тебе никогда не прощу – так это того, что ты сотворила с Изабеллой. – Митрофанов всхлипнул. – Боже мой, такая хорошая женщина… единственный человек, который был ко мне расположен в этой поганой жизни… поддерживал меня всегда, да… А ты… Ты ее убила!

Ружье тряслось в его руках, указательный палец неуверенно нашаривал спусковой крючок. «Сейчас или никогда!» – решила Амалия.

– Нет, не я! – крикнула она. – Но знаешь что? Я жалею, что не я прикончила ее! Вот тебе!

И, размахнувшись, она изо всей силы ударила Митрофанова по лицу хлыстом Изабеллы, который во время этого сумбурного разговора не переставала держать за спиной.

Глава 24

Митрофанов испустил пронзительный визг и вскинул руки к лицу. Ружье выстрелило, однако пуля ушла в небо.

– Ах, ты!.. – прохрипел убийца. По его пальцам струилась кровь. – Ст… стой!

Но Амалия уже во весь дух мчалась прочь. Сердце у нее колотилось как бешеное, пот заливал глаза. Тяжелая юбка волочилась по песку, мешая бежать. Амалия споткнулась о камень и упала ничком, на ладони, выронив хлыст.

В следующее мгновение Митрофанов с рычанием набросился на нее, но она вывернулась, лягнула его каблуком в колено, отчего он взвыл и закружился волчком на месте, и вскочила на ноги. Стремясь удержать ее, Митрофанов прыгнул вперед и вцепился в шлейф амазонки. Амалия схватила первое, что попалось под руку – небольшой округлый камень, – и ударила им художника по голове. Тот отпустил ее и замер, пошатываясь, с бессмысленной улыбкой на губах. Внезапно зрачки его сверкнули, как у дикой кошки, и он, со смешком нагнувшись, вытянул из-за голенища длинный нож. Амалия попятилась… И тут из-за деревьев выскочил Орест Рокотов. Весь в белом, он показался девушке похожим на ангела. На ее ангела-хранителя.

– Амалия, бегите! – крикнул князь. – Я задержу его!

– Орест, – закричала Амалия, забыв обо всем на свете, – осторожнее! У него нож!

Но Орест уже схватился с обезумевшим художником. Дженни, привязанная к дереву, перебирала ногами и жалобно ржала. Амалия в отчаянии обернулась и увидела на другом берегу реки кавалькаду всадников. Впереди ехал граф Полонский, а за ним – Амалия не поверила своим глазам – двигалось не меньше десятка полицейских. Большинство из них держались в седле из рук вон плохо и при езде смешно подскакивали.

– Евгений! – закричала Амалия, кидаясь обратно к берегу. – Сюда! Сюда!

Она замахала руками, чтобы привлечь их внимание. Полонский заметил ее и поспешил к реке. Он кричал что-то, но Амалия не могла разобрать его слов.

– Сюда! – крикнула девушка и повернулась к дерущимся. Слова замерли у нее на губах.

Митрофанов явно одерживал верх в схватке. Он вывернулся и сбросил с себя руки князя, а затем изловчился и, схватив противника за волосы, ударил его головой о дерево. Рокотов со стоном повалился, а Митрофанов накинулся на него и в ярости стал пинать ногами.

– Довольно! – закричала Амалия, бросаясь вперед.

Полонский и сопровождавшие его полицейские были уже на середине реки. Лошади шли, взбивая тучи брызг. Та, на которой сидел Полонский, погрузилась в воду почти по грудь.

– Они не успеют! – прохрипел Митрофанов, подбирая свой нож, который он выронил в драке.

– Орест! – закричала Амалия.

Рокотов медленно поднялся на ноги. Из его носа и разбитой губы текла кровь. Прежде чем он успел сделать хоть движение, Митрофанов сзади схватил его и приставил нож к его горлу. Глаза художника светились диким, нечеловеческим торжеством.

– Ты убила Изабеллу, – крикнул он Амалии, – смотри же теперь, как подыхает твой любимчик!

– Не-ет! – вырвалось у Амалии.

Она в ужасе зажмурилась, но тут же открыла глаза и увидела, как Орест сделал легкое, едва заметное движение, совсем как тогда, в комнате у Саши Зимородкова. Перехватив руку Митрофанова, он вырвал у безумца нож и всадил его по самую рукоятку в грудь художника.

Ноги не держали Амалию, и она опустилась на песок. Митрофанов захрипел, на губах его показались кровавые пузыри. Орест, тяжело дыша, сделал шаг назад и упал на одно колено. По его белому мундиру сбоку растекалась тонкая красная полоса.

– Орест! Вы… вы ранены? – Амалия по земле подползла к князю. – О боже мой!

– Пустяки, – отмахнулся Орест, расстегнув мундир. – Он только задел меня. Так, чуть-чуть.

Митрофанов покачнулся и всем телом рухнул на землю. Полонский уже выбрался на берег и изо всех сил погонял лошадь.

– С вами все в порядке, Амалия? – спросил Орест, взяв ее лицо в свои руки.

И тут наша храбрая героиня всхлипнула.

– О, Орест! Как я рада, что все это наконец кончилось! – Она бросилась на шею к князю и разразилась рыданиями. Он молча прижал ее к себе и только гладил по волосам.

– Что здесь случилось? – спросил Евгений, спешиваясь возле них.

– Ты опоздал, – с насмешкой бросил ему Орест. – Я вынужден был убить Митрофанова, обороняясь. Думаю, любой суд оправдает меня.

– Черт возьми! – потерянно сказал Евгений, подходя к убитому. – Вот черт возьми! – Он покачал головой и отвернулся. – Хороший удар.

– У меня не было выхода, – отозвался Орест. – Иначе он убил бы и меня, и Амалию.

Девушка наконец оторвалась от его плеча. Лицо у нее было жалкое и заплаканное.

– Да, – со слезами в голосе подтвердила она, – Митрофанов… он сошел с ума. Он отчего-то вбил себе в голову, что это я убила Олонецкую…

– Олонецкую? – поразился Евгений.

Амалия вытерла глаза и кивнула.

– Да, я нашла ее тело. Оно там… – Она подбородком указала на заводь. – В камышах стоит лодка, а к якорю привязан труп Изабеллы. И вот, когда я шла обратно, Митрофанов набросился на меня. Он… он говорил ужасные вещи. Он убил и Роксану, и Эмму, и других. Он и эта женщина, Изабелла. И он пытался раздавить меня еще в Москве. Помните, Евгений, того мужика, который едва не наехал на меня? Это Митрофанов и был.

– Вот оно что… – протянул Полонский. – А я не мог понять, почему художник казался мне таким знакомым…

– А нам ты ничего не рассказывал, – вмешался Орест, испытующе глядя на него. – Почему?

Евгений отвернулся. Поперек его переносицы протянулись тонкие морщинки.

– Я думал, это не так уж важно.

– Ладно, – махнул рукой Орест. – Что уж теперь говорить…

Амалия всхлипнула.

– Как же это было ужасно… – Ее трясла крупная дрожь. – И он все говорил, говорил… Что я убила Олонецкую, что изрезала его картины, что пыталась тогда, за столом, отравить его… Он совершенно обезумел… Если бы не Орест…

– А я думал, вы станете сердиться на меня, – подал голос князь.

Амалия в удивлении подняла голову.

– Я? Почему?

Рокотов замялся.

– Потому что боялся оставить вас одну, и… Словом, я приглядывал за вами, хотя держался на расстоянии. Уверен, что Евгений занимался тем же самым.

– Не совсем так, – сухо ответил Полонский. – До меня дошли слухи, что у браконьера в доме скрывается подозрительный человек. Вот я и решил их проверить…

Он запнулся и умолк, словно заметив, что сказал что-то не то. Впрочем, Амалия все равно не слушала его. Она во все глаза смотрела на князя Рокотова.

– Орест, я… У меня нет слов, чтобы выразить, как я вам благодарна. Спасибо вам!

И она крепко сжала его руку своими маленькими ладонями, в то время как хмурый Полонский отдавал приказания становым приставам.

* * *

К вечеру из Твери спешно вернулись вызванные телеграммой Зимородков и фон Борн. Они допросили Амалию и Ореста, записали их показания, осмотрели трупы Олонецкой и Митрофанова и заполнили кучу протоколов. Доктор Телегин обещал в ближайшее время сделать вскрытие, но уже теперь он мог с уверенностью утверждать, что женщина была сначала застрелена, а уже потом ее опустили в воду.

– Все ясно, – говорил фон Борн, возбужденно бегая по комнате. – Сообщники условились встретиться в лесу, но во время встречи между ними произошла ссора, и наш милейший Павел Семенович… простите, Григорий Афанасьевич… короче, наш художник сгоряча застрелил свою подругу. Куда он упрятал труп, нам уже известно. Далее можно толковать об угрызениях совести, о психическом сдвиге, об эмоциональном шоке, результат все равно один: Павел Семенович, он же Григорий Афанасьевич, тронулся умом. Возможно, тогда за завтраком он хотел покончить с собой, выпив яд, но в последний момент, как все трусы, передумал. Почуяв, что мы с Александром Богдановичем подбираемся к нему, он запаниковал и бежал, но расстроенный ум уже не в силах был принимать нормальных решений, и вместо того, чтобы скрыться из этих мест навсегда и вообще оставить Россию, Павел… короче, вы понимаете, о ком я говорю, возвращается на место своего преступления, туда, где находится тело женщины, которую он, скорее всего, пламенно любил. – Следователь остановился и повернулся к молчаливо внимающему ему Зимородкову. – Как по-вашему, «пламенно любил» – не слишком литературный оборот? Я имею в виду, пойдет для нашего отчета?

– «Страстно любил» мне нравится больше, – заметил Саша.

– Тогда напишем «сильно любил», – успокоился фон Борн. – Итак, Митрофанов возвращается, но его больной ум отказывается верить, что он сам был виновником всего происшедшего, и находит виновника извне – а именно особу, которая должна была стать последней жертвой дьявольских махинаций этой парочки, Митрофанова и Олонецкой. После чего он пытается убить эту особу, что, к счастью, ему не удается. – Фон Борн перевел дыхание. – Фу, ну и дело нам с вами выпало, однако! Честное слово, я бы выпил фин-шампаня за его завершение, хотя я вообще-то трезвенник. Как там Амалия Константиновна после всех этих ужасов?

– О, с ней все хорошо, – ответил Александр. – Князя Рокотова Митрофанов немного порезал в схватке, но Телегин осмотрел его рану и сказал, что через несколько дней все заживет.

– Будем надеяться, что так оно и будет, – жизнерадостно сказал фон Борн. – Итак, что у нас осталось? Протоколы вскрытия будут завтра, Ваську-браконьера мы взяли за укрывательство преступника, и на этот раз ему не отвертеться – он Митрофанову дал одежду и кормил его. Все основные свидетели дали показания, и… Словом, пора пить шампанское. Славно поработали, коллега!

– Согласен, – сказал Саша, звонком вызывая прислугу.

Пока следователи предавались отдохновению после праведных трудов, Амалия в третий или четвертый раз рассказывала Мусе о том, что с нею сегодня произошло. Любопытная барышня Орлова желала знать все до самых незначительных мелочей – и как Амалия нашла хлыст, и почему она была убеждена, что Изабеллы Олонецкой больше нет в живых, и что побудило ее поглядеть, что находится на якоре лодки.

– Ух, какая ты храбрая! – то и дело вскрикивала Муся. – Я бы нипочем не отважилась на такое!

– Прямо роман Шкляревского, – кисло заметил Орлов, тоже слушавший Амалию. – Кстати, а помешанный художник случаем не упомянул, из-за чего он и его сообщница так настойчиво преследовали вас? В чем же все-таки было дело?

Амалия смешалась.

– Нет, ничего такого он не успел сказать.

Читателю, вероятно, любопытно, кто такой Шкляревский, чье имя столь неодобрительно упомянул почтенный Иван Петрович? В семидесятые-восьмидесятые годы позапрошлого века это был, пожалуй, самый популярный в России автор уголовных, то бишь детективных романов. Тяжела участь российского беллетриста – его считают своим долгом презирать современники и почти сразу же забывают потомки. Как знать, может быть, именно по этой причине среди наших классиков нет ни своего Конан Дойла, ни Жюля Верна, ни хотя бы Стивенсона. Очень жаль, потому что классика – это не собрание мертвых текстов, как думают некоторые. Классика – производное от слова «классный» в первую очередь. И «Анна Каренина», и «Остров сокровищ» – классные тексты. Разумеется, они разные, но ниоткуда не следует, что шедевры литературы непременно должны походить друг на друга.

Что же касается Ивана Петровича Орлова, то его точка зрения была весьма типичной для российской интеллигенции. Он уважал графа Толстого, но при этом куда больше времени проводил за чтением тех самых легких романов, о которых впоследствии отзывался более чем пренебрежительно. Судя по его тону, каждый новый детектив нагонял на Орлова непотребную скуку, причинял ему невыносимые страдания своей вульгарностью и разил наповал банальным стилем, однако ж это было вовсе не так. В общем, придется признать, что милейший Иван Петрович лицемерил. Мотивы его поведения весьма просты: считалось, что серьезные люди не должны одобрять всякую развлекательную чепуху, а Иван Петрович – серьезный человек, следовательно…

И в наши дни легче легкого встретить потомков господина Орлова. Все это серьезные, солидные, положительные люди, бойко толкующие о культуре и бескультурье и по-прежнему втихаря запоем читающие тех авторов, которых они поругивают вслух. Автору сих строк остается лишь надеяться, что эта книжка никогда не попадется им на глаза.

Итак, шел сентябрь 1880 года. Дело об одержимости, оказавшееся на поверку не самой банальной уголовщиной, было раскрыто и тут же закрыто. Орлов и старший князь Рокотов, отец Ореста, предприняли энергичные шаги, чтобы не допустить нежелательной огласки. Прокурор признал, что действия Ореста были продиктованы необходимостью самообороны, и ссылкой на какую-то туманную статью закона отменил грозивший молодому человеку суд за убийство Митрофанова. Сам Орест меж тем поправлялся от ранения, которое ему нанес его противник в схватке, а Амалия каждый день навещала его и подолгу сидела у его изголовья. Что же до фон Борна и Саши Зимородкова, то их вскоре призвали для доклада в Санкт-Петербург, где их принял сам князь К. Следователи предъявили найденную диадему и рассказали о проделанном ими расследовании. После этой аудиенции фон Борн получил орден и был произведен в следователи по особо важным делам, а Саша Зимородков в московском департаменте полиции пошел на повышение. Драгоценная диадема, украденная у Адриенн Дарье, была в установленном порядке возвращена ее отцу, банкиру Дарье.

В Ясеневе Амалия собирала вещи, готовясь к возвращению в Москву. Мать, до которой дошли самые нелепые слухи о том, что случилось в усадьбе Орловых, слала Амалии сумбурные письма, на которые девушке не хотелось отвечать. Вдобавок она грустила. Надвигалась осень, волшебная осень на золотой колеснице сметала с деревьев листья, птицы сбивались в стаи, готовясь к отлету на юг, и с пронзительными криками кружили в небе. Фонтан в саду пришлось отключить, и купидоны на нем сразу же потускнели. Зато в оранжереях хозяина имения наконец-то созрели ананасы, которые Иван Петрович Орлов тотчас же велел подать к столу.

– Поразительный фрукт, – сказал с набитым ртом Гриша, подцепляя на вилку очередной кусочек.

Орлов расцвел. Ясеневские оранжереи были его слабостью.

– Интересно, какое слово рифмуется со словом ананас? – спросила Муся. Она с Амалией и другими почти целое утро играла в буриме.

– У нас, – тотчас же нашлась Амалия.

– Без прикрас, – подхватил Митя.

– Медный таз, – буркнул Гриша.

Поднялся всеобщий смех. Орест поглядел на Амалию, склонив голову к плечу, и произнес:

– Свет этих глаз.

Наступило неловкое молчание.

– Ну же, Евгений, – промолвил Орест как ни в чем не бывало, – твоя очередь.

– Не знаю, – признался Полонский, сжав губы.

– Сто гримас, – сказал Никита Карелин.

– Женя, штраф! – воскликнула Муся.

Орлов кашлянул и поднялся из-за стола.

– Ну, дети, – важно прогудел он, улыбаясь в усы, – честь имею кланяться. Ведите себя хорошо. Муся, гм… не балуй!

– Хорошо, папенька, – пропищала Муся с видом скромницы.

И потек веселый, приятный, ни к чему не обязывающий разговор – об австрийской императрице Елизавете, о новом судебном следователе Заболотине, который прибыл на место фон Борна, о последнем романе Эмиля Золя и передовице в свежем номере «Нового времени»…

После обеда Орест вышел на террасу. Недавно прошел дождь, и перила были еще мокрыми. Вскоре к нему присоединился Евгений Полонский.

– На твоем месте я бы не стал так поступать, – негромко начал Евгений.

– Как – так? – спросил Орест, метнув на него быстрый взгляд.

– Ты ей внушаешь необоснованные надежды, – мягко сказал Евгений. – Это нехорошо.

Взгляд Рокотова сделался колючим.

– А кто тебе сказал, что надежды необоснованные? – выпалил он.

– Ты же не собираешься жениться на ней? – недоверчиво спросил Евгений. – Это… – он замялся и перешел на французский язык: – Ce serait ridicule[57]. Особенно с твоим здоровьем.

– Надо же, какая забота, – процедил Орест, сразу же став неприятным и высокомерным. – В чем дело, Эжен?

– Ни в чем, – кротко ответил Евгений. – Уверяю тебя, ни в чем.

Однако он самым наглым образом лгал. Что и выяснилось в тот же вечер, когда Амалия в сопровождении Даши вышла в сад погулять.

Было слишком свежо, и Амалия послала горничную за шалью, а сама присела на качели. Девушка не сразу заметила тень, выскользнувшую откуда-то с боковой дорожки, и в первое мгновение не на шутку перепугалась. У Евгения Полонского была эта манера подходить бесшумными шагами, которую Амалия терпеть не могла, однако сейчас, узнав графа и преодолев себя, она все же улыбнулась.

– Ах, это вы! Я не ожидала вас здесь увидеть.

– Я тоже, – признался Евгений.

Он стоял перед Амалией, заложив руки за спину, и нерешительно поглядывал на нее. «Совершенно непонятно», – подумала она, услышав его ответ.

– Вечер очень хорош, – сказал Полонский.

– О да, – подтвердила Амалия, мысленно прикидывая, через сколько фраз она сможет встать и удалиться, не нарушая приличий.

– Амалия Константиновна, – внезапно промолвил граф, – мне надо с вами поговорить.

«Этого только не хватало!» – с досадой подумала девушка.

– Вы ведь скоро уезжаете, и я боюсь, что другого случая мне уже не представится.

«Какого еще случая?» – насторожилась Амалия.

– Амалия Константиновна, я… я люблю вас. – И, глубоко вздохнув: – Вы согласны стать моей женой?

Вообще-то наша героиня никогда не лезла за словом в карман, но факт остается фактом: услышав последнюю фразу, она позорнейшим образом растерялась. Перед ней стоял красивый блондин двадцати трех лет от роду, не обремененный детьми, долгами, бедностью и подмоченной репутацией. Только что он по всем правилам объяснился ей в любви и сделал предложение, на что Амалии полагалось что-нибудь ответить, и желательно как можно более членораздельно. Однако она не сумела выдавить из себя ни звука по той простой причине, что от изумления начисто лишилась дара речи. Она могла ожидать чего-то подобного от Мити, от Саши, даже от толстого Гриши, но уж никак не от этого надменного юноши, которого она в глубине души считала самовлюбленным чурбаном. Граф Полонский ей не нравился, и Амалия пребывала в уверенности, что и она ему не нравится тоже. Да, он не дал Митрофанову раздавить ее в Москве, он вытащил ее из реки, когда Изабелла чуть ее не утопила… Одним словом, он несколько раз приходил ей на помощь, но от этого Евгений не стал Амалии ближе. Его манеры возмущали ее, его снобизм выводил из себя. Даже дружить с ним было нелегко, что уж тогда говорить об отношениях более глубоких, чем дружба. Амалия сразу же увидела: то, что граф ей предлагал, заманчиво, но совершенно невозможно. Она не любила его и более того – знала, что не полюбит никогда. Ей оставалось только как можно тактичнее отказать ему, и она ломала себе голову, выискивая подходящие слова, которые бы не оскорбили самолюбия Полонского.

Видя, что девушка молчит, Евгений заговорил сам. Он напомнил ей их первую встречу, которая состоялась в Париже, сказал, что влюбился в нее с первого взгляда, но долго боролся с собой, потому что… Амалия вскинула голову. Она уже сообразила, что стоит за этим «потому». Она уже не искала тактичных слов для отказа, ей казалось, что «первый взгляд» слишком затянулся, а больше всего на свете она сейчас желала, чтобы поскорее вернулась Даша и прервала этот унизительный, с ее точки зрения, тет-а-тет. Но Даша все не шла, а Евгений между тем уже говорил, как он беспокоился за нее, когда начались эти странные покушения, как он старался ни на минуту не выпускать ее из виду, как он…

«Если я переадресую его сейчас к матери, – мучительно думала Амалия, – он, пожалуй, легко добьется ее согласия, и тогда я пропала. Нет… Жаль его, но все-таки я не стану его обманывать. Это было бы нечестно».

Кроме того, Амалию не покидало странное ощущение, что, говоря о своей любви и о том, как он, Полонский, жить без нее не может, граф чего-то недоговаривает, о чем-то не хочет упоминать. Возможно, он и в самом деле влюблен в нее (или вообразил, что влюблен, от скуки или из чувства соперничества с кем-то другим), но в любом случае Амалия не могла принять его предложения. Не могла и, главное, не хотела.

– Я очень польщена, Евгений Петрович, – сказала она, когда Полонский, устав перечислять ее достоинства, о которых она и сама была неплохо осведомлена, на мгновение запнулся и умолк. – Но стать вашей женой я не могу.

Она предвидела, какое действие эти простые и жестокие слова окажут на ее собеседника, но, очевидно, все же не до конца. Лицо Евгения застыло, и только в глазах, которые всегда казались столь спокойными, отразилась такая мука, что Амалия в смятении отвела взор. Она ненавидела причинять боль – ненавидела даже тогда, когда это было необходимо. Впрочем, граф быстро справился с собой: в следующее мгновение он вновь смотрел на нее с вежливым, холодным вниманием, словно между ними пролегли моря и земли.

– Не могу сказать, что я не предвидел такого ответа, – промолвил он со своей обычной учтивостью, – но, может быть, вы все-таки объясните мне, чем я провинился перед вами?

– Ничем, – поспешно ответила Амалия. – Просто… просто таково мое решение, и я его не переменю.

– Понятно. – Граф глубоко вздохнул. – Вы просто не хотите говорить, но я сам могу это сделать за вас. Много раз вы давали мне понять, что я… что я высокомерен, что я дурно обхожусь с вашими друзьями – вернее, с теми, кого вы считаете своими друзьями, – что я заносчив, груб и в людях ценю только их общественное положение. Однако…

Он явно не желал сдаваться и не терял надежды переубедить Амалию. Возможно, он ожидал с ее стороны возражений, но она лишь спокойно сказала:

– Если вам угодно знать, я всегда считала вас невыносимым снобом.

– Мне очень жаль, – искренне ответил Евгений. Он не смотрел на Амалию и то и дело нервно комкал в руках свои перчатки. – То впечатление, которое у вас сложилось обо мне… Я ничего не сделал, чтобы его опровергнуть. Каюсь, я виноват в этом. Но если бы вы знали меня… если бы вы узнали меня поближе… – Он с каким-то отчаянием поднял голову. – Вам не понять, Амалия, что значит быть сыном такой женщины, как моя мать. Ее бурная молодость, ее многочисленные связи… про которые все знали… все открыто обсуждали их… в гостиных, на светских раутах… всюду, где я был. Еще когда я учился, это клеймо не оставляло меня. Мне говорили: а знаешь, что было у твоей матери с таким-то? Были мальчики, которые подходили ко мне и открыто, не стесняясь, говорили, что моя мать когда-то была любовницей их отцов. Это было ужасно, было… нестерпимо. Если бы они лгали, и я знал, что они лгут, мне было бы куда легче. Но весь ужас моего положения заключался в том, что я знал: они говорят правду. И я никуда не мог от нее деться. Сначала я пытался как-то бороться… но это было бесполезно, потому что таких людей было много, а я оказался один. И тогда я решил просто игнорировать их, иначе не выдержал бы всего этого. Что бы мне ни говорили, я противопоставлял словам молчание и ледяное равнодушие. Сначала это распространялось только на моих недругов, потом перешло на все жизненные ситуации. И тогда я с удивлением заметил, что те, кто раньше презирал меня, теперь стали уважать. Более того, они начали меня побаиваться. А я… Мне нравилось играть хладнокровного, сдержанного молодого человека. Людей оказалось так легко обмануть! Они всерьез считали меня заносчивым снобом, который кичится своим положением, а я… я просто терпеть не могу всех этих мелких чиновников, лакеев, кучеров… потому что моя мать их обожала. – Его лицо передернулось гримасой гнева. – О да, она была великая демократка! Не было ни одного смазливого слуги, которого бы она не затащила в свою постель, не говоря уже о… – Он перебил себя и отвернулся. – Впрочем, вам это, верно, ничуть не интересно.

Слушая Евгения, Амалия испытывала смешанные чувства. С одной стороны, ей стало неловко, с другой – она была потрясена его рассказом. Ведь и она тоже принадлежала к числу тех людей, кто так легко судил Полонского – и судил, как оказалось, неверно. Он, оказывается, был вовсе не надменным снобом, который не видит дальше своего носа, а глубоко уязвленным человеком. Человеком страдающим, который добровольно надел на себя маску и не заметил, как со временем она стала его лицом. Но, хотя Амалии было искренне жаль своего незадачливого друга, она понимала, что решения своего не переменит. Слишком многое их разделяет. И будет разделять всегда, потому что Амалия, несмотря на все горести, выпавшие на ее долю, неизменно ощущала свою причастность к светлой стороне бытия, а Евгений пришел с темной стороны, и его характер выковали гадливость, страх и отчуждение. Им никогда не понять друг друга – хотя, быть может, он и увлекся ею именно потому, что она была создана совсем иначе, чем он. Кажется, Полонский тоже почувствовал, что никакие его слова не изменят положения, потому что спросил с затаенной горечью в голосе:

– Вы ведь не передумаете?

Амалия только отрицательно покачала головой.

– Ну и глупо, – с ожесточением промолвил Евгений. – Просто глупо. Подумайте только, чего вы себя лишаете. Вы ведь хотите блеска, титула, богатства, я знаю. Все их хотят, никто не желает быть убогим, неродовитым и нищим. Я мог бы дать вам все это, и тем не менее вы меня отвергаете.

Это было уже прямое оскорбление, которого Амалия не могла стерпеть.

– Да, в самом деле, какая потеря… – колюче промолвила она. – Сколько веков известны графы Полонские – пять или, может быть, десять? Как бы не так! – Она соскользнула с качелей и приблизилась вплотную к Евгению. Ее глаза горели, как две злых звезды. – Полонские произошли от певчего, который приглянулся сумасбродной Елизавете Петровне, и она произвела его в графы. А мои предки Браницкие шестьсот лет сражались за свою землю. Мои предки Мейссены происходят от Боэмунда, графа Антиохии, который брал Иерусалим в первом Крестовом походе, и его потомка, тоже Боэмунда, комтура Тевтонского ордена. Где тогда были ваши предки, уважаемый Евгений Петрович? Ловили вшей на печи? – Амалия перевела дыхание. – И кто ж из нас более родовит? Я рвусь к блеску и богатству, значит? Знаете, кто-то из моих предков сказал: «Никто на свете не может дать мне больше того, чем я захочу взять». И я повторю вслед за ними: никто и никогда!

Ее щеки полыхали, лоб горел, душу переполнял гнев – на себя, оттого что прежде ей не случалось испытывать такой ярости, и на Полонского, который эту ярость в ней вызвал. Амалии было стыдно, что она так забылась и позволила чувствам взять над собой верх, но не выговориться она не могла. Евгений выслушал ее со своим обычным ледяным непроницаемым лицом.

– Простите меня, – кротко сказал он, когда Амалия, которую душило негодование, умолкла. – Я не должен был…

Кто-то выступил из тени позади него, и Амалия, к своему немалому облегчению, узнала Дашу, которая несла в руках шаль.

– Отчего ты так долго? – набросилась она на горничную, хотя в глубине души была донельзя рада ее появлению.

– Меня Мария Ивановна задержала, – оправдывалась Даша. – Потеряла свой веер и заставила меня искать.

Ага, значит, Муся догадалась, зачем Евгений вышел в сад. Тоже мне, лучшая подруга!

– Вы сердитесь, барышня? – робко спросила Даша, недоумевая, что же могло такое приключиться с обычно спокойной Амалией Константиновной.

– Нет, – стараясь говорить как можно мягче, ответила девушка. – Знаешь что, тут слишком ветрено. Идем-ка в дом.

И она быстро зашагала вперед по дорожке, даже не набросив на плечи шаль. Даша побежала за ней. Полонский, мгновение помедлив, двинулся следом, держа руки за спиной. Его новые перчатки были скручены и измяты, словно побывали под колесом кареты.

Глава 25

– Вот увидишь, кузен, он сделает ей предложение… – сказала Муся. – Черную даму на красного короля.

Сидя под большим абажуром цвета танго, Мари Орлова и Орест Рокотов раскладывали пасьянс.

– И что? – осведомился Орест, перекладывая даму.

– Семерку пик на червонную восьмерку, – подсказала Муся.

– Я не о том, – отозвался Орест, бессовестно перекладывая трефовую десятку на бубнового валета. – Предположим, Эжен сделает ей предложение. Дальше что?

– Как – что? – изумилась Муся. – Я думаю, для нее это будет очень хорошая партия.

Орест пожал плечами и сбросил червонного туза.

– Если даже он сделает ей предложение, она ему откажет, – заявил он.

– Откуда ты знаешь? – обидчиво возразила Муся. И тут же с увлечением предположила: – Думаешь, Митя ей больше по сердцу? Ну уж нет, иначе бы она мне сказала.

Хлопнула дверь, и в гостиную вошла Амалия.

– Ну, что? – набросилась на нее Муся.

– В саду слишком свежо, – отрывисто объяснила девушка, бросая шаль на диван. – Что это – пасьянс?

Орест вскинул на нее зеленоватые глаза.

– Похоже, что пасьянс застрял, – сказал он беззаботно. – Ни туда, ни сюда.

– Дайте-ка мне попробовать, – вмешалась Амалия. – Так когда мы с тобой едем в Москву? – спросила она у Муси, переворачивая одну из карт.

– Послезавтра. – Муся надула губы. – А как… как Эжен?

– При чем тут Эжен? – осведомилась Амалия делано безразличным тоном. Но, когда она увидела, с каким жадным нетерпением Муся ждет ее ответа, девушку разобрал смех. – Я отказала, Муся, – сказала она уже серьезно.

– Кузен так и говорил! – обиженно воскликнула Муся. И до позднего вечера, когда пришло время ложиться спать, больше не было произнесено ни слова о неудачном сватовстве.

«Мама, конечно, будет ужасно недовольна, – размышляла Амалия, ворочаясь с боку на бок в неудобной кровати. – Графиня Амалия Полонская, не угодно ли… И вдруг я сама, по собственной воле отказываюсь от такого счастья! У меня был бы свой особняк на Английской набережной[58], свой выезд и дюжина имений, разбросанных по всей России. Дядя Казимир зарыдал бы и назвал меня благодетельницей семьи. Наверное, сам государь прислал бы на нашу свадьбу поздравление. – Она вспомнила, как видела однажды Александра Второго в коляске, окруженной казачьим конвоем. У него было такое усталое лицо. – Но взамен мне пришлось бы постоянно терпеть присутствие Евгения в моей жизни и этот его непроницаемый, какой-то нечеловеческий вид… – Амалия сделала недовольную гримаску, за которую строгая Аделаида Станиславовна наверняка бы ее выбранила, ибо от гримас на лицах хорошеньких барышень случаются преждевременные морщины, отчего эти барышни быстро перестают быть хорошенькими. – Нет, все-таки я правильно поступила, что сразу же отказала графу. Но если все было сделано правильно, – тотчас же спросила она себя, – что же тогда меня грызет?»

Действительно, какая-то смутная мысль, затесавшаяся в подсознание, не давала девушке покоя. Это была даже не мысль, а ощущение, какое-то неясное предчувствие. И от него веяло тревогой.

«А все из-за того, что мне наговорил противный Евгений Полонский, – в сердцах решила Амалия. – Сначала его мать заявила, что я бесприданница и у меня нет ни гроша за душой, а потом он… нет, он даже превзошел ее, надо отдать ему должное. Но что же мне делать? Конечно, я бы хотела быть богатой, но… чтобы ни от кого не зависеть. Унизительнее этой зависимости нет ничего на свете. Но ради денег переступать через себя… я так не могу. Вот если бы на месте Евгения оказался кто-нибудь другой… тогда, может быть… Но что толку думать об этом!»

И с такой мыслью она уснула.

* * *

На другой день Амалия пробудилась довольно поздно, что не удивительно, учитывая, что полночи она провела в нелегких размышлениях. К своему стыду, завтрак барышня Тамарина тоже проспала.

На зов колокольчика явилась верная Даша. Она помогла госпоже одеться и причесаться, попутно рассказывая, как идут дела в Ясеневе. Урожай груш нынче небывалый, никак не могут собрать. В главной оранжерее распустились какие-то диковинные цветы. Но ни груши, ни цветы Амалию не интересовали.

– Перед отъездом надо будет послать телеграмму дядюшке, чтобы встретил нас на вокзале, – напомнила она.

Даша нерешительно покосилась на нее, и Амалия заметила этот взгляд.

– Ты прости, Дашенька, что я вчера была с тобой резка, – сказала она, беря горничную за обе руки. – Просто господин граф вывел меня из себя.

– А господин граф… – запинаясь, проговорила Даша.

Но Амалия не была расположена говорить о вчерашнем.

– Ступай, Даша, ты свободна.

Напоследок побрызгав на себя фиалковой водой, Амалия спустилась вниз. Еще сходя по ступеням, она отметила про себя странную тишину, царившую в доме. Обычно в нем слышался звонкий смех Ореста, густой хохот Гриши, перебивающие друг друга голоса Мити, Никиты, графа Евгения и Муси, но на этот раз никого слышно не было. «Так… – сообразила про себя Амалия. – Орест с графом, наверное, играют на террасе в шахматы, Никита в Жарове, занимается своими лошадьми, а Гриша и Митя еще не приехали из Гордеевки. Ну а где же Мари?»

Амалия нашла Мусю в синей гостиной. Глаза у барышни Орловой были заплаканные, а может быть, Амалии просто так показалось.

– Доброе утро, – сказала Амалия.

– Что? – болезненно вскрикнула Муся, оборачиваясь к ней. – О боже, это ты! Наконец-то! Где ты была?

– У себя, – ответила несколько удивленная Амалия. – А где Орест, где все?

Муся всхлипнула и негнущейся рукой утерла слезы.

– Орест поехал драться с Женей.

Внутри Амалии все словно оборвалось.

– Муся, – проговорила она, еще не веря, – ты о чем?

– Дуэль у них, – заплакала Муся. – Ты понимаешь? Дуэль!

Ноги не держали Амалию, и она опустилась на кушетку.

– Но из-за чего? – тихо проговорила она.

– Я не знаю, – простонала Муся сквозь слезы. – Все произошло так неожиданно!

И, перемежая слова всхлипами, принялась рассказывать. Стояло великолепное утро, l’été indien[59] в полном разгаре. К завтраку приехали Никита Карелин и Митя Озеров – Гриша Гордеев чего-то объелся накануне, маялся животом и оттого остался дома. Орест сидел у стола и читал письмо отца, которое он только что получил. Возле него ходил трехцветный кот Мурзик, мурлыкал, терся о его ноги и с умилением поглядывал на князя.

Полонский появился позже всех, и его лицо показалось Мусе мрачным. Он осведомился, где Амалия, и получил ответ, что она еще спит. Завтрак прошел довольно оживленно, потому что Орлов не умолкая вещал об уродившихся в его оранжерее цветах и никому не давал вставить слова. После завтрака Иван Петрович удалился – ему надо было посовещаться с мировым судьей по поводу какого-то дела. Орест, насвистывая, поднялся к себе и через несколько минут вернулся. Он переоделся в костюм для верховой езды, а в руках держал белые лайковые перчатки.

– Ты куда, кузен? – окликнула его Муся, разочарованная, что он не остается с ними.

– Покатаюсь немного на Принце, – последовал ответ.

Принц был самой норовистой из лошадей орловской конюшни.

– Я бы на твоем месте был с ним поосторожней, – заметил Никита. – Его плохо объездили, и он не любит ходить под седлом.

Орест беспечно улыбнулся. Ямочки на его щеках вспыхнули и погасли.

– Люблю лошадей с характером, – сказал он. И, подняв глаза на Полонского, со значением прибавил: – И женщин.

Митя неодобрительно поморщился. Не то, чтобы он понял скрытый в словах князя намек, просто сравнение женщины с лошадью показалось литератору неуместным.

– Смотри не сверни себе шею, – едко заметил Полонский. – Не то твои женщины быстро найдут себе утешителя.

– Это кого же? – прищурился Орест. – Уж не тебя ли?

– Почему бы и нет? – отозвался граф с намеком на улыбку. – Так что ты бы лучше поберег себя. Когда у человека не легкие, а решето, ему следует заботиться о своем здоровье.

Тон этих слов не понравился Карелину. Никита насторожился – в воздухе запахло ссорой. Даже Митя почувствовал это.

– Эжен, не говорите таких ужасных вещей! – капризно потребовала Муся. – Орест мой кузен, и я никому не позволю его обижать.

Но ее уже никто не слушал. С каждым мгновением в комнате все сильнее сгущалось неотвратимое – так же, как сгущаются облака перед грозой.

– Надо же, – сказал Орест, нехорошо оскалившись. – С каких пор тебя вдруг стало волновать мое здоровье?

– Это просто дружеский совет, – ответил Полонский, глядя прямо ему в глаза. – Не более.

Мгновение князь буравил его взглядом, но внезапно его лицо расслабилось, и Муся, решившая, что все позади, с облегчением перевела дух.

– Я тронут твоим беспокойством, – промолвил Орест, лучезарно улыбаясь. – Что поделаешь, у каждого из нас свои недостатки. У кого-то больные легкие, у кого-то мать шлюха. Бывает, знаешь ли.

Митя остолбенел. Лицо Полонского сделалось белым, как полотно.

– Пожалуйста… – жалобно пролепетала Муся.

– Господа, – солидным баритоном вмешался Никита, – право же, это просто нелепо. Что вы в самом деле?

Полонский повернул к нему голову и чуть раздвинул губы в улыбке.

– Конечно, Никита, – по-змеиному вкрадчиво произнес он, – это нелепо. Но наш друг, – он обернулся к Оресту, – считает себя таким специалистом по шлюхам, а некоторые из них просто от него без ума.

Едва он успел произнести эти слова, как Орест ринулся вперед и перчатками наотмашь хлестнул Полонского по лицу. Евгений отшатнулся. Разъяренного князя оттащили Никита и Митя.

– Пощечина, – ровным тоном промолвил Полонский, коснувшись своей щеки. – Боюсь, дуэли не избежать.

Муся зарыдала. Митя и Никита в два голоса стали увещевать Ореста и Евгения, уговаривать, просить образумиться – тщетно.

– Никаких извинений, – отрезал князь Рокотов. – Драться так драться.

– Согласен, – подхватил граф Полонский. – И раз оскорбленной стороной являюсь я, то выбор оружия принадлежит мне.

– Сначала надо назначить секундантов, – вмешался Никита.

– Прекрасно, – согласился Полонский. – Будешь моим секундантом?

Никита угрюмо поглядел на него и махнул рукой.

– Тогда ты, Митенька, будешь секундантом у меня, – распорядился князь. – Ни к чему нам посторонние лица. Доктором возьмем Телегина. – Он с вызовом обернулся к своему противнику. – Ну что, господин граф? Когда стреляемся?

– А кто сказал, что мы будем стреляться? – спокойно возразил Евгений. – Раз я был оскорблен, то и оружие выбираю я. Будем драться на шпагах.

– На шпагах? – поразился Митя.

– На шпагах? – повторил ошеломленный Карелин.

– Разумеется, – хладнокровно ответил Полонский. – А что, будут какие-то возражения?

Муся, услышав эти слова, зарыдала еще горше. Она куда быстрее остальных мужчин сообразила, куда клонит коварный граф. Ее кузен первоклассный стрелок, но в фехтовании куда слабее. Что же до Евгения, то он в стрельбе уступает князю, но зато у знаменитого учителя Вальвиля-младшего граф слыл одним из лучших учеников. Орест тоже отлично понял, почему его противник выбрал столь странное оружие, и гордо вскинул голову.

– Возражений не будет, – ответил он на вопрос Полонского. – Когда дуэль?

– Господа, – вмешался Карелин, – по условиям кодекса все переговоры между противниками должны вести секунданты. Что вы делаете?

– А, к черту церемонии! – жестко отозвался Полонский. – Все равно ведь тут все свои, верно? Раз уж князь собрался завтра отбыть с барышнями на вокзал в Николаевск, может, сегодня мы и решим нашу проблему?

– Чем быстрее, тем лучше, – парировал Орест. – Через час на поляне у старого дуба. Идет? Никита, ты успеешь предупредить доктора?

– Он его убьет! – стонала Муся, обхватив своими маленькими ручками кудрявую голову. – Господи, Амалия, Эжен ведь убьет его! – Она хлюпнула носом. – Да, я чуть не забыла… Кузен оставил тебе письмо.

Сердце Амалии екнуло.

– Письмо?

– Да. – Муся повернулась к столу и, пошарив среди книг, извлекла маленький запечатанный конверт. – Он сидел вот тут… и все тот же кот ходил возле его ног… и он попросил меня передать это тебе… Амалия, мне страшно, – по-детски беспомощно закончила она.

Амалия разорвала конверт. Внутри был листок простой бумаги, сложенный вдвое. Амалия развернула его.

– Что он написал? – робко поинтересовалась Муся, вытирая слезы со щек вышитым платочком.

Письмо было совсем коротким. Посередине листа стояло: «Je vous aime. O.».[60]

И больше ничего.

Амалия медленно опустила листок на колени.

– Когда они уехали? – внезапно спросила она.

Муся покачала головой.

– Не знаю… Наверное, с полчаса тому назад.

– Доктор уже был с ними?

Муся задумалась, наморщила лоб.

– Кажется, нет. Я не уверена…

– Значит, они должны будут еще заехать за ним, – закончила Амалия, поднимаясь с места. – Даша! Неси мою шаль.

– Ты что задумала? – спросила Муся, с изумлением глядя на нее.

– Я остановлю их, – решительно сказала Амалия. – Это никчемная ссора… Я не позволю им убить друг друга!

И она бросилась к двери.

– Амалия, стой! – закричала Муся. – Ты… ты не сможешь ничего сделать! Я пыталась, но… Если бы ты видела их лица, ты бы сама все поняла. Куда же ты?

«На поляне возле старого дуба… На поляне…»

Амалия сбежала с крыльца. Крикнула:

– Осип! – К ней подбежал конюший. – Дженни еще хромает?

– Никак нет-с, Амалия Константиновна. Прикажете седлать?

Амалия заметила, что она до сих пор держит в руке то самое письмо, скомкала его и сунула в карман. Пока будут седлать Дженни, пройдут драгоценные минуты, и вдобавок Амалии придется вернуться в дом и переодеться в амазонку. Нет, так она потеряет слишком много времени. Моментально приняв решение, девушка подобрала юбки и побежала по дороге, ведущей в лес.

– Так седлать Дженни или нет, барышня? – закричал Осип ей вслед и, не получив ответа, недоуменно развел руками.

«Вот негодяй! – кипела Амалия, окунаясь в золотую сень деревьев. – Из-за того, что я вчера отказала ему, привязался к бедному Оресту… Мерзавец! Животное! А, черт… черт… черт… – На ее пути попалось сразу несколько канав, и она перескочила через них в такт чертям. – Щучья холера! Правильно говорит моя маман, нет ничего хуже, чем если в тебя влюбится какой-нибудь, прости господи, недоумок. Ох, я даже не ела с утра! – вспомнила Амалия через полсотни шагов. – Только бы поспеть вовремя, только бы поспеть… Заяц! Ничего себе! – Амалия даже остановилась от неожиданности. – Ну, чего смотришь на меня? Не видишь, что ли, – барышня делает моцион!»

Заяц удрал, высоко подкидывая зад и смешно петляя среди деревьев.

«А! ведь тут же еще и волки водятся! – внезапно вспомнила Амалия. – Ох! Чувствую, будет мне некролог от Эмиля Верещагина: «Мадемуазель Тамарина пошла на обед а une famille de loups[61]. Благодарность от главы семейства прилагается. Убедительная просьба присылать барышень пожирнее». Ой, что за глупости в голову лезут! Господи, сделай так, чтобы я не опоздала… Пожалуйста! Ну чего тебе это стоит? Я не хочу, не хочу, чтобы из-за меня погибли люди! Даже этот гнусный Эжен…»

Амалия похолодела: где-то вдалеке и в самом деле послышался тонкий вой, похожий на волчий. Белая сова сорвалась с ветки и полетела, бесшумно махая крыльями. Амалия шарахнулась, но тут же взяла себя в руки и двинулась вперед. Макушка дуба уже показалась над вершинами деревьев. Главное – успеть!

Амалия споткнулась о вылезший на поверхность корень дерева и упала, взметнув ворох опавших листьев. Они еще кружились в воздухе, когда Амалия уже вскочила на ноги и продолжила свой путь. В правом боку у нее отчаянно кололо.

В то же самое мгновение, когда до Амалии донесся волчий вой, на поляне возле дуба Орест Рокотов медленно осел на землю. Евгений удачным выпадом только что ранил его, и на белой рубашке князя чуть ниже ребер стало стремительно расплываться красное пятно. Доктор Телегин, морщась, смотрел на это. Он был человеком старой закалки, гуманистом, и от души ненавидел войны, сражения, дуэли и все, что калечит и убивает людей. В этом поединке все было ясно с самого начала. Орест был не настолько искусен в фехтовании, чтобы противостоять бешеному натиску Полонского. Граф рассек ему щеку, предплечье и только что серьезно ранил его, но Орест упорно не желал сдаваться.

– Может быть, остановить дуэль? – беспомощно спросил Митя у Никиты. Карелин, прикусив губу, хмурился и молчал.

– Вставай, – бросил Рокотову сквозь зубы Полонский, покрепче перехватывая рукоять шпаги.

В зеленых глазах князя мелькнула ненависть. Он уперся одним коленом в землю, тяжело дыша, и воткнул шпагу острием возле себя, не снимая руки с эфеса. Пятно на его рубашке на глазах превращалось в причудливый алый цветок – как те, что любил выращивать в своих оранжереях Иван Петрович Орлов.

– Да, – с издевкой продолжал Евгений, – это тебе не то, что выйти к барьеру и прихлопнуть человека, как муху.

– Что ты об этом знаешь! – зло промолвил Орест.

– Я знаю, что ты подлец, – с ожесточением ответил Евгений, ходя возле противника кругами. – И я тебя уничтожу.

– А-а, – протянул Орест, с вызовом откидывая голову назад, – думаешь, она позволит тебе себя утешить, после того как ты меня убьешь? Ошибаешься. Ты ее все равно не получишь. Никогда!

Губы Полонского сжались. Он взмахнул шпагой и встал в позицию. Орест с усилием поднялся на ноги. Его качнуло, но он устоял.

– Никита, – с волнением сказал Митя Карелину, – это же смертоубийство! Ты обязан их остановить!

– Пока еще князь в состоянии драться, – буркнул Никита, не глядя на него.

Озеров в отчаянии взъерошил волосы и заметался. Решившись наконец, он шагнул к доктору, чтобы уговорить его остановить дуэль, но тут сухо щелкнули клинки, и Орест, отбив выпад противника, сделал ответный и ранил графа. Полонский отшатнулся. Острие шпаги князя скользнуло по ребрам как раз против сердца.

– Туше! – язвительно крикнул Рокотов. Глаза его горели.

– Вот видишь, я же говорил, – сказал Никита, пожимая плечами.

Однако Полонский собрался с силами и после обмена выпадами, вынудив врага открыться, нанес новый удар. Митя ахнул и застыл на месте. Орест выронил шпагу и всем телом рухнул на траву.

– Он убит! – закричал Митя вне себя Карелину. – И ты допустил это!

Полонский стоял очень бледный, прижимая левую руку к груди. И в это мгновение в противоположном конце поляны показалась Амалия. Она спешила, она задыхалась. Сердце ее колотилось так, словно готово было выскочить из груди.

Одним взглядом Амалия охватила все: и скорчившегося на земле Ореста, и Телегина, который с хмурым лицом спешил к нему со своим докторским чемоданчиком, и растерянные лица секундантов. Но Полонского Амалии видеть не хотелось.

– Амалия Константиновна, куда вы? – опомнившись, закричал Карелин.

Он попытался поймать ее за локоть, но она вырвалась, оттолкнула его и кинулась к Оресту, который лежал с закрытыми глазами. Через несколько мгновений рядом оказался Телегин, но Амалия даже не заметила его. Она бросилась на землю, бережно подняла голову Ореста и положила себе на колени. Телегин молча возился со своим чемоданчиком.

– Он жив? – спросила Амалия, всхлипнув горлом, без слез. – Жив?

И тут Орест открыл глаза. Он обвел взглядом стоящих над ним людей, задержался на лице Амалии и улыбнулся ей.

– Поздравляю вас, – слабым голосом произнес князь. – Отменный удар.

После чего его веки вновь опустились, а лицо стало стремительно утрачивать краски. Только подрагивание черных ресниц показывало, что он еще жив.

В следующее мгновение Полонский, как-то неловко повернувшись боком, осел на землю и больше не шевелился. Секунданты бросились к нему. Он был серьезно ранен.

Глава 26

Дни, непосредственно последовавшие за днем дуэли, осели в памяти Амалии какой-то отрывистой, беспорядочной мешаниной. Постукивают подковы, солнце то выглядывает из-за облака, то снова ныряет в него, шарабан трясется по скверной дороге, голова Ореста на ее коленях, его рука в ее руке – это князя везут обратно в Ясенево, а сзади тащится докторская двуколка, в которой находится Полонский. Амалии не хочется оглядываться на эту двуколку, но она все же оглядывается. Лицо доктора, который правит лошадьми, мрачно – там, на поляне, он сказал, что ранение графа еще тяжелее, чем у его противника. Амалия отворачивается и свободной рукой убирает прядь волос, которая, как всегда, выскользнула из прически и повисла вдоль щеки.

Но вот и Ясенево, и у людей, которых Амалия видит здесь, какие-то пустые, лишенные черт лица, словно в страшном сне. Муся сбегает по ступенькам, кричит: «Кузен! О боже мой!» – и рыдает, прижав руки ко рту. Потом начинается суета, переноска раненых, Телегин распоряжается, хлопают двери, суетливые шаги, мечутся горничные… Амалия стоит, вжавшись в стену, не в силах пошевельнуться, а на ее платье – кровь, и на руках – тоже.

Двери уже не хлопают, и шаги тоже не слышны – весь дом ходит на цыпочках и разговаривает шепотом. Даша каждые десять минут приносит Амалии новости о раненых. Граф потерял много крови, но, похоже, будет жить. У Ореста организм слабее – он же болеет легкими, однако Телегин делает все, что может. Из Николаевска прибыл лучший местный доктор, Войнаровский, и теперь врачи совещаются. А между тем сведения о дуэли по беспроволочному телеграфу слухов просочились в Николаевск, дошли до Твери и оттуда направились в две стороны: на Москву и в Петербург.

– Вы слышали? Его светлость князь Рокотов опять отличился. Стрелялся на дуэли с графом Полонским, не угодно ли?

– Ах, какой ужас! Из-за чего?

– Говорят, не поделили какую-то лошадь.

– Боже мой! Надо немедленно рассказать Марье Алексеевне!

– Я уже об этом слышала, – ворчливо возражает Марья Алексеевна, первейшая светская сплетница. – И вовсе не стрелялись они, а дрались на шпагах.

– Скажите, пожалуйста!

– Да, да, совершенно точно. И по поводу лошади: я-то лично склонна верить, что там вовсе не в лошади дело.

– А в чем же, ma chére?

Марья Алексеевна раскрывает веер и принимает глубокомысленный вид.

– Как вы думаете, – многозначительно роняет она, – из-за чего могут поссориться двое мужчин?

И взбудораженный свет, смакуя подробности скандального происшествия, стал выдвигать различные версии того, кем могла оказаться «эта вертихвостка», из-за которой двое достойных кавалеров едва не отправили друг друга в мир иной. Большинство сошлось на том, что вертихвосткой была Мари Орлова. В самом деле, Рокотов и Полонский несколько месяцев жили в Ясеневе, Иван Петрович Орлов – владелец последнего, следовательно… Но тут концы не сходились, потому что все помнили: Полонский никогда не выказывал особого интереса к Мусе Орловой, а Рокотов обращался с ней, как с забавной маленькой кузиной, и только.

– Позвольте, – всполошилась пухлолицая княжна Истомина, – но недавно я получила письмо от Мари, и она упоминала, что у них в Ясеневе гостит ее подруга с польским именем, как же ее…

– Ах, вот оно что! Знаем мы этих полячек!

Так объяснение было найдено. Свет обрадовался, облизнулся и принялся отовсюду выпытывать подробности, проясняющие личность «ужасной особы», каковой в его мнении отныне сделалась Амалия Тамарина. Вспомнили, что она с удовольствием посещала балы, много танцевала и неприлично громко смеялась. Вспомнили, что она была остроумна, изящна, начитанна, а хуже всего – была красавицей. Тут свет почернел от зависти и решил, что просто так он этого не спустит. Вездесущие дамы скрупулезнейшим образом подсчитали доходы семейства Амалии и количество ее платьев, разворошили родословную до пятого колена, обсудили в мелочах ее прически, ее родственников, ее весьма сомнительную красоту и ее неоспоримые недостатки, после чего стали поговаривать, что, верно, отец Амалии проиграл все состояние в карты, что он был не дворянин, а владелец портерной, что жена выгнала его из дому, и поэтому он умер за границей. Счастье Аделаиды Станиславовны, что она не посещала великосветские вечера, иначе на них она бы узнала о себе много интересного, а узнав, неминуемо закатила бы скандал.

Но у Аделаиды Станиславовны были свои дела. В сентябре к ней пришли два важных письма. Одно – от дочери, в котором та извещала, что в Ясеневе произошло большое несчастье и что она вынуждена пока остаться там. Другое письмо было написано совершенно незнакомым человеком, и все же Аделаида Станиславовна прочитала его куда внимательнее, чем первое.

– Какие вести? – осведомился Казимир, бочком входя в комнату сестры.

Аделаида бросила на него поверх пенсне суровый взгляд. Такая походка Казимира не предвещала ничего хорошего и означала, что он опять продулся в пух и прах и в конце разговора непременно попросит денег.

– Вести? – переспросила Аделаида, пожимая плечами. – В Ясеневе была дуэль.

– А, – сказал Казимир с умным видом. – А Ясенево – это где?

Аделаида бросила пенсне на стол. По правде говоря, она его терпеть не могла, потому что оно изрядно ее старило.

– Ясенево – это там, где отдыхает моя дочь, – сердито ответила она. – Что с тобой, Казимир?

– Так дуэль была из-за нее? – встрепенулся братец.

– Ты сошел с ума? – царственно повела плечами Аделаида.

Казимир облизнул губы и заискивающе улыбнулся.

– Ну, из-за тебя же бывали дуэли, – напомнил он.

Аделаида немного подумала.

– Всего лишь один раз, – сухо сказала она. – И вообще, хватит об этом, хорошо? Лучше послушай, какое письмо я сегодня получила. Что бы оно могло означать?

Пока Казимир с сестрой ломали голову над странным письмом, а свет злословил, Орест Рокотов находился между жизнью и смертью. Старый князь прислал из Петербурга знаменитого доктора Пферда, чтобы тот облегчил состояние раненого. Доктор Пферд не заставил себя ждать. Он прибыл, осмотрел Ореста, дал понять, что сильно сомневается в профессиональных знаниях Телегина и Войнаровского, посоветовал полный покой, строгую диету и прогулки на свежем воздухе, если больной когда-либо окажется в состоянии их совершать. В точности то же самое почтенный доктор советовал любому другому своему пациенту, будь тот болен анемией, стригущим лишаем, параличом или гангреной. С честью отработав свой гонорар, доктор Пферд уехал врачевать остальных страждущих, а Амалия вновь заняла свое место у изголовья Ореста. Муся приглядывала за Полонским, который благодаря Телегину и Войнаровскому (которые, по словам столичного светила от медицины, ни черта не смыслили в своем деле) уже мог подниматься с постели. Когда Евгений очнулся после ранения, он первым делом спросил, как его противник.

– Ему хуже, чем вам, – буркнул Телегин, – если это может вас утешить, сударь.

Евгений некоторое время угрюмо смотрел на него.

– Так он не умер? – спросил граф.

– Он умирает, – раздраженно ответил Телегин. – Что еще вам угодно знать?

Однако Орест все-таки не умер, хотя несколько дней его состояние было настолько тяжелым, что к нему даже пригласили священника. Войнаровский не говорил ничего Амалии, но на князя уже махнул рукой. Старый Телегин был гораздо оптимистичнее.

– Если он до сих пор не умер, значит, выживет, – был его вердикт. – И потом, ему есть ради чего жить.

Амалия дежурила у постели Ореста днем и ночью. Она исхудала, под ее глазами пролегли синие круги, но, хотя она безумно уставала, девушка тем не менее наотрез отказывалась уступить свое место кому бы то ни было. Однажды она задремала в кресле и оттого пропустила тот миг, когда князь пришел в себя. Часы глухо и важно отбили шесть, и Амалия пробудилась. Она сразу же заметила: что-то в комнате изменилось, только не могла понять, что же именно. Наконец она разобралась – в полумраке комнаты блестели глаза Ореста. Он сжал ее пальцы, и она разрыдалась.

– Он поправится, – уверенно заявила Муся на следующее утро Евгению. – Войнаровский поражен и только разводит руками, а Телегин знай себе улыбается. Мне кажется, он был уверен, что кузен выкарабкается.

Кузен и впрямь быстро пошел на поправку. В отличие от своего противника, он не был настолько злопамятен, и первые его слова были вовсе не о Полонском, а о том, получила ли Амалия записку.

– Он попросил ее быть его женой! – объявила Муся домашним, лучась от радости. В момент объяснения она – совершенно случайно! – оказалась под дверью, как раз в пределах замочной скважины, и оттого слышала все от слова до слова.

Вскоре в Москве Аделаида Станиславовна получила от дочери письмо, в котором были следующие строки: «Кажется, дорогая мама, эта ужасная история наконец-то закончилась. С князем Орестом теперь все хорошо. Он сделал мне предложение, и я ответила согласием. Простите за эту кляксу, но я очень спешу, и времени переписывать у меня нет. Крепко обнимаю вас всех, ваша Амалия».

– Казимир! – закричала Аделаида Станиславовна. – Казимир!

Брат, решивший, что сестра обнаружила пропажу мятой десятки, которую он накануне стащил у нее из ридикюля, явился с крайней неохотой.

– Казимир! – воскликнула Аделаида, сияя восторгом. – Бог услышал наши молитвы! Моя Amélie станет княгиней!

– Ну и что в том такого? – отвечал Казимир, пожимая плечами. – Она могла бы выйти хоть за самого французского императора. А что? Она вполне этого достойна!

– Во Франции больше нет императоров, – вздохнула Аделаида Станиславовна, – а жаль! Империя – это так романтично! Кстати, не ты стащил у меня десятку из сумочки?

Казимир разинул рот и попятился к двери.

– Нет, все-таки придется сдать тебя в богадельню! – закричала будущая теща князя Рокотова, швыряя в родного братца увесистой вазой. – Нет! Я… я знаю, что я сделаю! Я найду тебе жену!

Казимир, закрывая руками голову, метнулся в дверь. Вслед ему полетела серебряная пепельница.

* * *

– И все-таки придется это сделать, – настойчиво сказала Муся.

– Нет, – упрямо ответила Амалия и отвернулась. – Я не хочу, чтобы они встречались.

Разговор происходил в середине октября. Оба дуэлянта к тому времени почти полностью оправились. Они по-прежнему находились в одном доме, только Амалия тщательно следила за тем, чтобы их пути не пересекались. Она боялась, что импульсивный Орест может не выдержать и снова бросит Полонскому какое-нибудь оскорбление, после которого все начнется сначала. Даже мысль о такой возможности была Амалии ненавистна.

– Послушай, – обиженно сказала Муся, – но это странно!

– Что тут странного, Муся? – пылко возразила Амалия. – Граф чуть не убил Ореста!

– Между прочим, Орест тоже чуть его не убил, – заметила здравомыслящая барышня Орлова. – Ты разве не видишь, что так дольше продолжаться не может? Рано или поздно они все равно увидятся. Так лучше, если сейчас, когда мы можем заставить их помириться.

– Они не помирятся, – отрезала Амалия.

– Это ты так считаешь, – не менее упрямо сказала Муся. – Но попробовать-то все равно стоит.

– Хорошо, – сдалась Амалия. – Но ты должна взять с Эжена клятву, что он больше не будет искать ссоры с Орестом.

– Я тоже об этом подумала, – заявила Муся. – А ты возьмешь такую же клятву со своего жениха. Идет?

– Идет, – вздохнула Амалия.

Однако встреча прошла гораздо спокойнее, чем она ожидала. Полонский лишь криво улыбнулся и протянул руку Рокотову. Орест, на чьей щеке остался небольшой рубец от шпаги противника, пожал протянутую ему ладонь. В неярком осеннем свете лица обоих дуэлянтов казались измученными и бледными.

– Мне очень жаль, что все получилось… так, – сказал Евгений, покосившись на Амалию.

– Мне тоже, – спокойно ответил Орест.

– Ну вот, – засуетилась Муся, – наконец-то! А теперь за стол, за стол, за стол!

После обеда Полонский, улучив минутку, подошел к Амалии.

– Амалия Константиновна, – после паузы начал он. – Я знаю, вы не хотите меня слушать… Вы никогда не заходили ко мне, когда я лежал раненый, и я хорошо сознаю, насколько я вам неприятен. Но… – Он запнулся. – Мне бы хотелось попросить у вас прощения. За все.

Амалия недоверчиво поглядела на него. Однако Полонский, казалось, говорил совершенно искренне, и это тронуло ее.

– Хорошо, – медленно сказала она. – Я прощаю вас.

Евгений нервно пошевелил пальцами.

– Я сам не понимаю, что на меня тогда нашло… – Он жалко улыбнулся. – Наверное, именно это люди называют ревностью.

Он постоял немного возле нее и отошел. Но Амалии не понравился настороженный взгляд, который он бросил на Ореста, в другом углу гостиной беседующего с Иваном Петровичем.

«Нет… – решила она про себя. – Все это может очень плохо кончиться. Надо как можно скорее уезжать отсюда».

И на следующее утро принялась укладывать свои вещи. В окно она видела, как Орест в распахнутой шинели гулял по дорожкам. Молчаливый сенбернар Булька всюду следовал за ним, изредка тычась носом ему в ладонь, чтобы показать свою преданность. Вошла Даша, протянула Амалии письмо.

– Из Москвы… От матушки.

Амалия села на кровать и, хмурясь, прочитала послание от начала до конца.

– Все то же самое, – пожав плечами, сказала она горничной. – Какие-то странные намеки, настаивает, чтобы я как можно быстрее возвращалась, потому что такой случай выпадает только раз в жизни… Какой случай? Что маман имеет в виду? И почему нельзя написать все понятным языком?

– Может, она приглядела вам свадебное платье и боится, что его уведут? – предположила Даша с замиранием сердца.

– Все может быть, – согласилась Амалия. – Но она уже не первый раз требует, чтобы я немедленно возвращалась. – Она поглядела на Дашу. – А как Федор Иванович? Ничего тебе не пишет?

Горничная залилась краской.

– Нет, Амалия Константиновна, – пролепетала она.

– Саша мне тоже не пишет, – заметила Амалия. – Он теперь в Москве большой чин после этого дела… Ступай, Даша, я сама управлюсь.

Горничная ушла, а Амалия выдвинула нижний ящик комода, где хранились шпильки, заколки и прочие дамские мелочи. Ящик шел с трудом и наконец застрял. Амалия подумала, что, верно, какая-нибудь шпилька зацепилась за стенку комода и мешает двигать ящик. Она встала на колени и засунула внутрь руку, чтобы вытащить вредную шпильку. Однако помехой оказалась вовсе не шпилька, а пачка каких-то мятых бумаг, выпавшая, вероятно, из верхнего ящика. Амалия недоуменно покрутила ее в руках. Это были письма без конвертов, небрежно перевязанные тесемкой. Амалия пожала плечами и хотела уже куда-нибудь засунуть всю пачку, когда в глаза ей бросилась подпись на одном из писем: Евгений Полонский.

Сначала Амалия насторожилась, потом напомнила себе, что читать чужие письма – некрасиво, а потом, не устояв перед искушением, развязала тесемку и наугад раскрыла одно из посланий. Судя по заголовку, оно было отправлено из Биаррица в ноябре позапрошлого года. Тон письма Амалии не понравился: менторский и немного снисходительный. Граф рекомендовал Мусе усердно заниматься, слушаться гувернанток и вообще хорошо себя вести. Но в постскриптуме, хоть и мельком, упоминался votre cousin Oreste[62], который тоже находился в то время в Биаррице. «Он жаловался мне, что ему до смерти надоело пить ослиное молоко, он клялся, что еще немного, и он сам превратится в это животное. Он передает вам тысячу приветов и пожелание никогда не болеть, потому что жизнь тогда становится совсем невыносимой. Между прочим, он говорил, что посылал вам ноты Дебюсси. Вы их получили?»

Амалия опустила письмо. Что такое ослиное молоко, она хорошо знала. Его рекомендовали пить всем легочным больным.

Следующее письмо было послано из столицы тремя месяцами позже.

«Вы спрашиваете меня, что я делаю. Едва вернувшись из Европы, я попал в светский водоворот. Балы, вечера, живые картины и проч. занимают все мое время без остатка».

Так, подумала Амалия, сейчас пойдут жалобы на то, как невыносимо тяжело ему приходится.

«Только вчера состоялся великолепный бал у Рябовых. Натали была очаровательна, и я танцевал с ней три раза».

Натали… Натали Рябова… Что-то знакомое. Где же она встречала это имя? Амалия пробежала глазами письмо до конца, но, не найдя в нем более ничего для себя интересного, взялась за следующее.

«Увы, я должен объявить вам печальную новость. Натали Рябова, о которой я писал вам недавно, неожиданно скончалась».

– Ой, – сказала Амалия вслух.

Теперь она вспомнила. Это было одно из имен, оказавшихся в списке, который составил Саша Зимородков, думая, что имеет дело с одержимым убийцей. Да, так оно и есть. Натали Рябова, двадцати одного года, умерла в феврале 1879-го. Значит, Полонский знал ее? Почему же он ни словом об этом не упомянул?

«Я больше других скорблю о ее утрате, – писал далее Евгений. – Вы знаете, одно время нас даже считали женихом и невестой…»

Хм, какое интересное совпадение. Жюли Ланина, которая была его невестой, скоропостижно скончалась, Натали Рябова, с которой его что-то связывало, – тоже… Или это не совпадение?

Да нет, подумала Амалия, глупости. У Жюли Ланиной было больное сердце, так ее врач сказал Полонскому, когда она умерла… Вот именно! Когда она умерла! А когда она была жива, Евгений ничего не знал! Следовательно, если бы он вдруг пожелал от нее избавиться…

«Нет, – решительно сказала себе Амалия, – этого не может быть!»

И сама себе возразила: наоборот, еще как может! Смогли же симпатичная любительница лошадей и художник с бархатным голосом оказаться наемными убийцами. А что, если Саша Зимородков все-таки прав? Несколько девушек из его списка совершенно точно были убиты Митрофановым и Олонецкой. Но ведь была и другая часть! Натали Рябова в феврале 1879-го, Анна Красовская в августе того же года и, наконец, Жюли Ланина, про которую Амалия до сих пор думала, что она умерла своей смертью. Про Натали и про Анну ходили всякие темные слухи. А что, если эти слухи пустил сам убийца, чтобы их гибель ни у кого не вызвала сомнений? Боже мой!

Амалия лихорадочно рылась в русских и французских письмах. Где, где Полонский был в августе прошлого года, когда умерла Анна Красовская?

И она получила ответ на свой вопрос. Одно из писем было подписано: «29 августа 1879. Санкт-Петербург». Ниже как раз сообщалось о смерти Анны. Подумать только, писал Евгений, он ведь недавно виделся с ней на каком-то вечере… Совсем недавно… Они дружили… в свете даже поговаривали одно время об их возможной свадьбе…

– Боже мой! – простонала Амалия.

«Возможная свадьба с Натали… Возможная свадьба с Анной… Помолвка с Жюли… И все девушки умерли!

Нет, тут не может быть простого совпадения. Не может, не может быть! Но зачем же… Зачем же он убивал их? Что они ему сделали?»

Господи, подумала с тоской Амалия, но он ведь сумасшедший, одержимый. Который вдобавок ко всему презирает и ненавидит свою мать. Если он перенес свою ненависть с нее на этих несчастных девушек… если он больше всего на свете боялся оказаться в том же положении, что и его отец…

Да, теперь все окончательно ясно.

И ничего не ясно! Амалия снова возражала сама себе. Если он больше всего на свете боялся женитьбы, почему же сватался к ней, Амалии? Она вспомнила его лицо, его руки, судорожно комкающие пару перчаток. Нет, он действительно страдал, получив отказ.

Страдать-то, он, может, и страдал, но это ни о чем не говорит. Если он безумен, то нелепо искать в его поступках логику. Нет, предположения ничего не стоят – она должна знать наверняка!

Амалия извелась. Положение, в котором она оказалась, было ужасно. Она перебирала доводы «за» и «против», пока наконец ее не осенила замечательная мысль.

«Надо сделать так: сказать ему в глаза, мол, я все о нем знаю, и посмотреть, что он ответит. Саша, помнится, утверждал: если застать подозреваемого врасплох, он обязательно проговорится. – Она приободрилась. – Бояться мне совершенно нечего, я же видела, как Евгений ходит. Уверяет всех, что оправился, а сам сделает десяток шагов – и сразу же садится. Даже если он попытается что-нибудь со мной сделать, вокруг люди. Я позову на помощь, и тогда ему точно не поздоровится».

Она поднялась с кресла, расправила юбку, аккуратно сложила письма и убрала их в ящик комода, после чего вышла из комнаты и спустилась вниз.

– Архип, – спросила она у дворецкого, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно, – ты не знаешь, где господин граф?

– Он вроде в большую оранжерею пошел, барышня, – отвечал дворецкий. – Во всяком случае, я его видел возле нее.

– Давно?

– Нет, барышня, только что.

Амалия кивнула и быстро побежала к выходу.

Она прошла мимо белых безглазых статуй, миновала фонтан с тоскующими от безводья купидонами и по узкой дорожке добралась до главной оранжереи. Толкнув дверь, Амалия вошла – и сразу же оказалась в другом мире. Здесь росли экзотические цветы самых невероятных расцветок, а воздух был тяжел, насыщенный теплом и влагой.

Прикусив губу, Амалия решительно зашагала вперед. Возле большого дерева с розовыми цветами ей послышался шорох, и она замерла на месте, в любое мгновение готовая броситься прочь, если дело обернется совсем уж скверно.

– Послушайте, – выпалила она, – я все знаю о вас! Слышите? Все, что вы так хотели скрыть!

– В самом деле? – спросил спокойный голос у нее за спиной. – Так я и думал.

Оторопев от изумления, Амалия медленно повернулась.

Глава 27

Амалия была не права. Саша Зимородков в Москве отнюдь не забыл о ней. Совсем наоборот, он ни на минуту не переставал думать о ее деле, что и высказал со всей откровенностью в разговоре с могущественным князем К.

Князь К. жил попеременно то в Москве, то в Санкт-Петербурге. Злые языки поговаривали, что у него в каждом из этих городов было по семье, но, скорее всего, это лишь обычные досужие сплетни. Со своей женой князь К. разошелся (но не развелся) много лет тому назад, и с тех пор оба супруга вели независимый друг от друга образ жизни. Детей – по крайней мере, законных – у князя не было, но те же злые языки утверждали, что прижитых на стороне набралось бы трое-четверо, не меньше. Князь К. не занимал никаких ответственных постов, но зато все, кто такие посты занимал, очень дорожили его дружбой. Он был близок к императору, но не злоупотреблял этой близостью; имел влияние на цесаревича, однако пользовался им весьма умеренно. Особый интерес князя К. вызывали внутренние дела. Тайная полиция имела в его лице самого заметного покровителя, но и обычной полиции он уделял ничуть не меньше внимания. Дело, которое совместными усилиями раскрыли судебные следователи фон Борн и Зимородков, его заинтересовало, и он вызвал обоих к себе. После краткой беседы с ними князь К. вынес решение перевести фон Борна из тверской глуши в столицу, а Сашу Зимородкова оставить пока в Москве и приглядеть за ним: очень уж интересным показался князю этот молодой человек, который днем ловил мелких воришек, а по вечерам штудировал газетные сообщения об убийствах и пытался в них разобраться. Относительно фон Борна никаких трудностей не возникло, а когда речь зашла о Саше, полицейский начальник заметил:

– Но он же незаконнорожденный и к тому же, гм, сын священника… Стоит ли поощрять подобных людей?

Князь К. был аристократом до кончиков ногтей, что не помешало ему быть вдобавок и умным человеком. Поэтому он ответил так:

– Меня интересует господин Зимородков, а не его родители. Посему будьте добры, выполните мою маленькую просьбу.

И Сашу повысили по службе, перевели в отделение, занимающееся крупными уголовными преступлениями.

Когда князь в следующий раз оказался в Москве, он вспомнил о своем протеже и велел послать за ним. От него не укрылось, что Саша одет теперь гораздо лучше и вообще выглядит значительно увереннее в себе.

Князь осведомился, как Саше новое место службы. Зимородков коротко отвечал, что все прекрасно и он всем доволен.

– Вы хотели бы просить меня о чем-то? – осведомился проницательный князь, от которого не укрылось легкое замешательство собеседника при ответе.

Молодой следователь собрался с духом:

– Ваша светлость, я хотел бы закончить дело Митрофанова и Олонецкой.

– Но дело закрыто, – возразил удивленный князь. – Разве не так?

– Да, конечно, ваша светлость! – торопливо согласился Саша. – Мы выяснили, что именно они были главными виновниками. Но мы ведь до сих пор не знаем даже, как их звали на самом деле. Ведь Митрофанов был вовсе не Митрофанов, да и Олонецкая, скорее всего, не настоящая фамилия его сообщницы.

– То есть вы хотите, – подытожил князь, – расставить все точки над «i». – Он на мгновение задумался и решился: – Хорошо. Но с условием, что ваше расследование займет не больше месяца, потому что мы не можем позволить себе терять время на дело, которое практически завершено.

– И все же, – возразил Саша, – у нас осталось множество вопросов. Почему эти люди преследовали Амалию Тамарину? Откуда они взялись? С кем были связаны? Поняв это, мы можем раскрыть еще несколько преступлений.

– Действуйте! – отрывисто бросил князь.

И Саша принялся действовать.

Он исследовал паспорта, которыми пользовалась госпожа Олонецкая, послал множество запросов в разные места, замучил телеграфистов и навлек на себя неодобрение начальства. Он изучил списки людей, пытавшихся поступить в Академию художеств и тому подобные заведения, где те, кто имеет талант к рисованию, совершенствуют свое мастерство. Ведь Митрофанов в последнем разговоре с Амалией упоминал, что его не приняли, хоть он и мечтал туда попасть. Также он проговорился, что его настоящие имя и отчество – Григорий Афанасьевич. Основываясь на столь немудреных данных, Зимородков нашел-таки Митрофанова – под фамилией Алексеев, в списках поступающих за 1863 год. Чихая от пыли, Зимородков переписал имеющиеся в списке скудные данные – тогдашний адрес Алексеева в Москве и место его рождения – город Холмогоры, а затем отправился наводить справки, не особо рассчитывая на удачу. И впрямь, дом, где жил Алексеев семнадцать лет назад, давно снесли, а на запрос из Холмогор ответили, что Алексеев жил там с матерью, но та умерла лет пятнадцать назад. А время меж тем бежало, и месяц, отведенный князем К. на окончательное завершение дела, наполовину прошел.

Поняв, что больше о Митрофанове-Алексееве ничего не удастся выяснить, Зимородков решил переключиться на Олонецкую. Тут ему, напротив, повезло. В одном из паспортов оказалось запечатлено ее настоящее имя. Ее звали Изабелла-Каролина-Мария Ольшевская, родилась в Варшаве в 1848 году. Воспрянув духом, Саша немедленно послал запрос в варшавский департамент полиции, и вскоре оттуда прибыл довольно объемистый пакет. Пропустив описание внешности Изабеллы по системе Бертильона, Саша приступил к чтению непосредственно послужного списка красавицы. Она происходила из крайне бедной многодетной семьи, и пятеро ее братьев и сестер скончались в младенчестве. Отец рано умер, мать выбивалась из сил, чтобы обеспечить пропитание себе и детям. Очевидно, тяжелое детство наложило свой отпечаток на характер Изабеллы, потому что всю свою последующую жизнь она целенаправленно рвалась к богатству. Поначалу ее методы были далеки от криминала – когда Изабелле исполнилось семнадцать лет, она вышла замуж за зажиточного старика в четыре раза старше себя. Два года они прожили вместе, и, очевидно, Изабелле наскучило ждать, когда супруг отправится в мир иной, потому что она решила помочь мужу, подмешав ему в еду мышьяк. Увы, в то время Изабелла была еще неопытной отравительницей, и вовремя вызванный доктор легко разоблачил ее. Ей грозила тюрьма, но она сумела запугать мужа угрозой скандала и добилась от него развода, после чего навсегда покинула родные места. Через три года следы Изабеллы обнаружились во Флоренции, где она обхаживала некоего итальянского графа, слывущего богачом, и подсказала ему мысль написать завещание в ее пользу. Впрочем, когда тот умер (по чистой случайности утонул в озере, купаясь вместе с подругой), выяснилось, что жил он исключительно благодаря умению пускать пыль в глаза, ибо его наследство в основном состояло из долгов и не превышало даже тысячи франков. Очевидно, именно поэтому он так легко и согласился завещать все любовнице. После этого Изабелла еще раз предприняла попытку одним махом устроить свою жизнь, но дело кончилось плохо – подлог, на который она пошла, открылся, и только неожиданная смерть главного свидетеля от колик в желудке спасла Изабеллу от тюремного заключения.

«Так… – думал Саша, растирая пальцами веки. Стояла глубокая ночь, и во всем полицейском управлении находился только он один. – В общем, все понятно… Молодая, неразборчивая в средствах женщина сначала пыталась любой ценой разбогатеть, но когда ее постигли три неудачи подряд, стала более осторожной. Яд, подмешанный в пищу, смерть в воде – все это нам знакомо… Она сделалась преступницей и уже не искала состояния, а просто убивала за деньги… Ладно. Но ведь Митрофанов сказал Амалии, что никто не нанимал их убивать ее, они старались для себя. Для себя… В чем же дело? Или Амалия Константиновна что-то скрыла от меня? Но нет, она на такое не способна… просто тут какая-то загадка».

На другой день Зимородков отправился в Петербург, где у него была назначена встреча с матерью Натали Рябовой. После неудачи с Жюли Ланиной, которая, как он узнал еще в Ясеневе, умерла от естественных причин, Саша был готов к тому, что беседа с госпожой Рябовой ничего ему не даст. В самом деле, разве не упоминал Орест Рокотов, что о неожиданной смерти Натали ходили довольно-таки скверные слухи… И как просить родную мать подтвердить или опровергнуть их?

– Князь К. попросил меня ответить на ваши вопросы, – сухо сказала мать Натали. – Не знаю, право, для чего это нужно, но… Я слушаю вас, сударь.

Сударь, смущаясь, осторожно приступил к делу. После первых же его слов мать Натали разразилась слезами. Нет, ее дочь ничем не болела. Ее смерть была таким ударом! И граф Полонский тоже очень переживал… Как это – почему? Да ведь он и бедная Натали одно время были очень дружны, поговаривали даже о возможной свадьбе…

Услышав имя Полонского в таком контексте, Саша очень быстро произвел в уме те же самые вычисления, что и Амалия. Сначала Натали, потом Жюли, и обе некоторым образом невесты… Но так как следователь хорошо знал, что нет ничего хуже поспешных выводов, то он задал несколько вопросов сначала по поводу Митрофанова и его сообщницы, а затем – по поводу Ореста Рокотова.

Госпожа Рябова была совершенно категорична: никого, даже отдаленно смахивающего на художника, в их доме никогда не появлялось, и она не помнит, чтобы такой человек попадался ей где-либо в другом месте. То же самое она повторила и про Изабеллу. Что же касается Ореста, то его с Натали ровным счетом ничто не связывало. Они просто встречались в свете – не более того.

Зимородков искренне поблагодарил госпожу Рябову за предоставленные сведения и откланялся. В этот день он рассчитывал сделать еще один визит – к родителям Анны Красовской, которая скоропостижно скончалась в августе прошлого года.

Мать Анны приняла его сразу же, как только он представил записку от князя К. с просьбой оказывать подателю сего всяческое содействие. Тем не менее госпожа Красовская не удержалась от искушения указать следователю на его место. Не то чтобы она дерзила ему или грубила… вовсе нет! Сия выцветшая дама была крайне любезна, но по ее тону чувствовалось, что она делает Саше величайшее в мире одолжение, отвечая на его вопросы. Кроме того, она обожала к месту и не к месту вставлять в разговор французские фразы, а так как следователь был все же не настолько силен в этом языке, чтобы поддержать изысканную светскую беседу, то он поневоле терялся. Тем не менее ему удалось узнать самое главное: ни Митрофанов, ни Олонецкая никогда не бывали в доме Красовских и среди знакомых дочери не числились. Прежде чем задать следующий вопрос, Саша собрался с духом.

– Скажите, госпожа Красовская, а смерть Анны… не показалась вам странной?

Взгляд крошечных глазок застыл на его лице.

– Сударь, я, право же, не понимаю, к чему подобные расспросы, – очень холодно промолвила госпожа Красовская.

– Они очень важны, – возразил следователь, – иначе, поверьте, я не взял бы на себя смелость беспокоить вас.

Госпожа Красовская с полминуты задумчиво смотрела на него, потом со вздохом изрекла: «Qu’il est ridicule!»[63] – и отвернулась. Положение спас молодой человек лет восемнадцати в гвардейской форме, который без стука вошел в комнату.

– Здравствуйте, маменька, – весело сказал он, целуя Красовской руку. – Что такое? У нас следователь? Как интересно! Неужели ты все-таки убила свою модистку? И поделом ей: нечего было столько драть за пошив платьев!

– Michel, je vous supplie[64], – тоном умирающей промолвила мать. – Этот господин пришел поговорить об Анне.

– А! – Молодой человек сразу же посерьезнел и повернулся к Александру. – И что же вам угодно знать о моей сестре?

Смущаясь, Зимородков повторил свой вопрос: насколько естественной была смерть Анны? Ведь ей было всего двадцать лет. Не заметили ли ее родственники чего-нибудь… необычного?

– А что тут может быть необычного? – спокойно сказала мать, пожимая плечами. – Бог дал, бог взял.

Молодой гвардеец метнул на нее хмурый взгляд, и по этому взгляду Саша сразу же понял, что от Мишеля будет куда больше проку, чем от его матери.

– Ты забыла о фон Винклере, – напомнил он.

– Ты имеешь в виду нашего врача? – удивилась мать.

– Да. – Мишель сжал губы. – Он ведь просил у папá позволения на вскрытие.

– Мишель! – возмутилась мать. – Как ты можешь говорить при мне о таких ужасных вещах!

– И тем не менее это правда, – мрачно ответил молодой человек. – Смерть Анны очень встревожила фон Винклера. Да и мне, – прибавил он, – она показалась… показалась совершенно неожиданной.

– Вскрытие было? – напрямик спросил Саша, которого чрезвычайно заинтересовал поворот разговора.

– Нет, – ответил Мишель, избегая его взгляда. – Маменька убедила папá, что в этом нет смысла. Да и священник был против.

Саша немного помедлил.

– А этот врач, фон Винклер, что-нибудь сказал? Как он обосновал свою… просьбу?

– Право же, это просто глупо, – сказала госпожа Красовская с видом мученицы.

– Нет, почему же, – возразил ее сын. – Фон Винклер сразу же дал понять, что подозревает отравление.

– И что было потом? – Саша затаил дыхание.

– А что могло быть? – удивился гвардеец. – Наша семья отказалась от его услуг, только и всего.

Да, трудно иметь дело с такими людьми.

– Это все вопросы? – осведомилась госпожа Красовская, поднимаясь с места. – Мне еще надо готовиться к вечернему балу. – Она улыбнулась. – Большое спасибо, господин следователь, что навестили нас. J’espére que vous кetes content de notre conversation[65]. До свидания.

– Au revoir, madame[66], – пробормотал Саша, пятясь к дверям.

Выйдя из гостиной, он с облегчением выдохнул и вытер отчего-то ставший влажным лоб.

«Потрясающие люди! Врач их поставил в известность о своих подозрениях, а они, вместо того чтобы прислушаться к нему, взяли и выгнали его. Да и что это за мать такая, в самом деле? «Бог дал, бог взял»… Тьфу!»

– Подождите! – услышал Саша звонкий голос.

Обернувшись, он увидел Мишеля, который стремительно сбегал по лестнице вслед за ним.

– Постойте, господин следователь, – проговорил гвардеец, волнуясь. – Вы… – он глубоко вздохнул. – Скажите мне правду: вы считаете, что моя сестра была убита?

– Я не исключаю такой возможности, – осторожно ответил Зимородков. – Вы не согласитесь ответить на несколько моих вопросов? Обещаю вам, наша беседа останется строго между нами.

– Маменька меня убьет, – заметил Мишель, качая головой. – Ладно, – сказал он, решившись. – Что именно вам угодно знать?

– Вы были дружны со своей сестрой? – спросил следователь. Юноша кивнул, не сводя с него глаз. – Тогда вы и в самом деле можете мне помочь.

Он начал с расспросов про Митрофанова и Олонецкую – не наблюдалось ли в окружении Анны кого-то, похожего на них. Однако Мишель, как и его мать, ответил отрицательно.

– А что вы скажете о графе Полонском? – решился Саша.

– О Евгении? – вскинул брови молодой гвардеец. – Мы встречались с ним, он был вхож к нам в дом. Одно время, – оживившись, добавил он, – молва даже считала его женихом Ани, но вы же знаете светских сплетниц – они готовы женить кого угодно на ком угодно. Меня самого уже женили никак не меньше дюжины раз.

Однако шутка Мишеля не вызвала у Зимородкова никакого отклика. Он узнал все, что хотел узнать. Вернее, почти все.

– Когда ваша сестра умерла… – Он замялся. – Мне говорили, что ходили слухи… будто бы она покончила с собой.

– Из-за Витгенштейна? – фыркнул Мишель. – Чепуха! И вообще, если вам угодно знать, моя сестра была не из тех, кто решается на подобный шаг. Я же знал ее – она была такая веселая, такая милая девушка! Нет, Аня не покончила с собой, в этом я абсолютно уверен. Да и, честно говоря, не настолько она была привязана к Витгенштейну, чтобы из-за него… Вы понимаете меня?

Саша кивнул. Теперь у него оставался всего один вопрос.

– Скажите, а вы бы не могли дать мне адрес врача, фон Винклера? Я бы хотел навести у него кое-какие справки.

Адреса Миша не помнил, но он остановил проходящую мимо хорошенькую горничную и попросил ее узнать, где живет Леопольд Леопольдович. Горничная вернулась через несколько минут и, кокетливо улыбаясь молодому барину, объяснила Саше, где он может найти доктора.

– Благодарю вас, – серьезно ответил Зимородков и, попрощавшись с Михаилом Красовским, удалился.

На улице следователь кликнул извозчика и велел везти себя к дому доктора.

Беседа с фон Винклером заняла всего четверть часа, после чего Саша вновь взял извозчика и велел ему что есть духу гнать на вокзал. Мало того, что его худшие предположения подтвердились – он вспомнил, что ни о чем не подозревающая Амалия все еще находится рядом с таким страшным и опасным человеком. И при мысли о том, что могло с нею случиться за время Сашиного отсутствия, молодому следователю становилось не по себе.

Ему повезло – он оказался на вокзале за десять минут до отхода ближайшего поезда, который останавливался в Николаевске. Следователь успел взять билет, но на то, чтобы отправить Амалии телеграмму, времени у него уже не хватило.

– Ничего, сударь, – утешил его кондуктор, – отправим ее с первой же станции.

Саша кивнул и отвернулся, нервно покусывая ноготь большого пальца. Напротив него богато одетая дама шепотом уговаривала маленького сына вести себя прилично и не грызть ногти. Мальчик с завистью покосился на серьезного дядю в темной шинели, который мог грызть ногти сколько угодно, не боясь, что ему сделают замечание, и в который раз со вздохом пожелал как можно скорее сделаться взрослым.

«Только бы успеть… – думал Саша. – Только бы не опоздать! Господи, ну почему я сразу же не уговорил ее уехать из этого гиблого места? Какой же я болван! А теперь по моей милости Амалии угрожает смертельная опасность…»

С первой же остановки он послал в Ясенево телеграмму: «Амалии Тамариной. Немедленно уезжайте. Ни в коем случае не встречайтесь с графом. Зимородков».

Весь на нервах, Саша выпил в станционном буфете три стакана сельтерской и поднялся в вагон. Теперь его заботило только одно – как можно скорее добраться до Ясенева.

Он считал минуты, считал часы, а поезд полз невыносимо медленно, и каждая остановка длилась едва ли не вечность. Следователь весь извелся. Предчувствие чего-то непоправимого, чего-то неумолимо надвигающегося грызло его душу. Дама напротив попыталась завязать с попутчиком разговор, но Саша отвечал невпопад, то и дело поглядывая в окно, и она с досадой была вынуждена оставить свои попытки. Спустилась ночь, кондуктор принес пледы и подушки для пассажиров. В который раз Саша напомнил ему, что сходит в Николаевске и ни за что не должен пропустить эту станцию.

– В Николаевск прибываем только утром, ваше благородие, – доложил кондуктор. – Может, соснете пока маленько? А то вы весь извелись прямо.

– Нет, – угрюмо ответил Саша, – я не хочу спать.

Он привалился головой к спинке сиденья и по-прежнему смотрел в окно, за которым притаился мрак, прорезанный редкими огнями. Внезапно задул холодный ветер, распахнув дверь купе. Саша бросился закрывать ее, но она не поддавалась. Кто-то снаружи держал ее. Похолодев, Саша убрал руки, и в следующее мгновение в купе вошел… Евгений Полонский.

– Здравствуйте, здравствуйте, – промолвил он с неприятной улыбкой. – Куда едете, любезный?

– Убийца, – сказал ему Саша.

Граф насмешливо прищурился.

– В самом деле? А где доказательства? Улики, показания свидетелей? Где?

– Отравитель! – кипятился Саша. – Одержимый отравитель!

Граф посерьезнел и погрозил следователю пальцем.

– Изволите намекать на то, что я сумасшедший? Если так, то почему же вы, нормальные, логически мыслящие люди, до сих пор меня не поймали? А?

– Я тебя поймаю, убийца! – крикнул Саша в ярости. – Ты от меня не уйдешь!

– Уйду, – ответил граф, бледным облаком уплывая в окно. – Еще как уйду…

– Сударь, подъезжаем к Николаевску!

Саша вздрогнул и открыл глаза. Кондуктор тряс его за плечо. За окном было уже совсем светло.

– А? Что? – пробормотал следователь, еще не совсем отойдя от приснившегося ему жуткого сна. – Ах да! Благодарю вас.

Поезд подкатил к перрону, содрогнулся всеми своими вагонами и остановился.

«Теперь – в Ясенево, – подумал Саша, выходя на вок-зальную площадь и зябко ежась на холодном осеннем ветру. – Господи, что за наказание – ни одного извозчика! Ладно, доберусь пешком. Не впервой, в конце концов!»

Однако судьба оказалась к нему благосклонна, потому что у здания трактира следователю встретился Гриша Гордеев в двуколке.

– Григорий Романович! – закричал Зимородков. – Стойте! Боже мой, как хорошо, что вы здесь! Мне нужно попасть в Ясенево, срочно! Пока там не стряслась беда.

– Да какая беда может быть, господи? – пробурчал Гордеев, у которого с похмелья сильно болела голова. Однако ему пришлось уступить и пустить следователя в двуколку.

– Граф Полонский все еще в Ясеневе? – внезапно спросил Саша, когда Николаевск остался позади.

– Ну да, – ответил удивленный Гриша. – А где ж еще быть? Он ведь до сих пор не оправился от ранения.

Зимородков поморщился. Лично он теперь бы предпочел, чтобы князь Рокотов на той злосчастной дуэли уходил своего противника насмерть. Это избавило бы следователя, а главное – Амалию Тамарину от множества хлопот.

– Скажите, – пробормотал Саша, – а с Амалией Константиновной все в порядке?

Однако Гриша развеял его сомнения, заявив, что Амалия Константиновна выглядит прекрасно, как никогда, да и остальные обитатели усадьбы на здоровье не жалуются. Саша немного успокоился.

– Григорий Романович, – все же сказал он, – а побыстрее нельзя? Просто я беспокоюсь, мало ли что…

Последний поворот остался позади. Вот и усадьба, и по-прежнему равнодушно смотрят на гостей белоглазые статуи в саду. Гриша натянул вожжи, но следователь уже спрыгнул на землю.

– Даша, вы получили мою телеграмму?

Горничная покачала головой, глядя на него во все глаза.

– Черт! А где Амалия Константиновна?

– Кажется, она у себя, – нерешительно ответила Даша.

Оттолкнув ее, следователь легко взлетел по ступенькам, проскочил мимо опешившего Орлова и вихрем ворвался в комнату, которую занимала Амалия.

– Ее тут нет! – Внезапно в мозгу у следователя мелькнула страшная мысль, и он вскричал: – А где граф Полонский?

– Они, кажется, в оранжерею выходили, – ответил кто-то из слуг.

«Да что же здесь такое творится?» – думал крайне заинтригованный Гриша, видя, как следователь, только что влетевший в дом как оглашенный, с еще большей скоростью мчится обратно. У Гордеева даже голова перестала болеть. Рассудив, что Зимородков, верно, явился объясняться Амалии в любви и умолять ее не выходить замуж за князя, а также приняв в соображение, что пропустить такую сцену было бы верхом неосмотрительности («Не ровен час, пристрелит его Орест»), Гриша поспешил за следователем, который направился к оранжерее.

– Амалия Константиновна! – крикнул Саша, вбежав в оранжерею. – Евгений Петрович! Отзовитесь!

Он прислушался, но никто ему не ответил. Все дурные предчувствия разом вспыхнули в душе следователя.

– Амалия, вы здесь? – уже тише спросил он, нащупывая под шинелью оружие. – Амалия!

И тут он услышал звук, от которого кровь застыла у него в жилах. Это был тихий женский плач.

Похолодев от ужаса, Саша бросился вперед, налетел на кадку с каким-то экзотическим деревом, едва не опрокинув ее, и среди пунцовых, лиловых, розовых цветов, от которых в воздухе струился тонкий, едва различимый аромат, щекочущий ноздри, увидел Амалию. Увидел – и обомлел.

Амалия сидела на полу, а на коленях у нее лежала голова Ореста Рокотова. Вдоль правого виска князя бежала тонкая струйка крови, и, приблизившись, Саша заметил чуть выше пулевое отверстие. Орест был мертв.

В нескольких шагах от Амалии лежал граф Полонский, бессильно уронив на грудь левую руку. В него попали две пули – одна прошла возле сердца, а другая угодила несколько ниже. Глаза Евгения были закрыты, лицо поражало своей бледностью. Между ним и князем на полу поблескивал новехонький револьвер, который Саша сразу же узнал. Это был тот же самый револьвер, который следователь когда-то позаимствовал у Орлова, чтобы дежурить у дверей Амалии, револьвер, который не на шутку напугал Митрофанова, пришедшего ее убивать. Тогда этому оружию не довелось выстрелить, но, очевидно, оно все же дождалось своего часа.

Амалия судорожно всхлипнула. Правой рукой она перебирала волосы мертвого Ореста и все пыталась что-то сказать, но голос не повиновался ей. Слезы градом катились по ее щекам, плечи вздрагивали.

– Амалия… – начал Зимородков и понял: все бесполезно, никакие слова сейчас не будут уместны. Позади следователя в проходе застыла нелепая круглая фигура Гриши Гордеева, который крестился, с ужасом косясь на распростертые на полу тела. Гриша был готов увидеть все что угодно, только не такую картину.

Саша мгновение подумал, тяжело махнул рукой и, нагнувшись, подобрал с пола оружие. От него пахло порохом и смертью. Откинув барабан, Зимородков убедился, что из револьвера стреляли три раза. Стиснув челюсти, следователь положил оружие в карман и наклонился к Полонскому. Сначала Саша не мог нащупать пульс, но потом граф шевельнулся и слабо застонал. Он был еще жив.

– Он не умер? – беззвучно спросила Амалия.

Проклиная все в душе, Саша поднялся и кивнул.

– Боже мой, – заволновалась Амалия, – надо позвать доктора, скорее!

Саша обернулся к Гордееву, и тот, сразу же сообразив, что от него требуется, опрометью бросился к выходу из оранжереи.

– Он ранен, – бормотала Амалия, – его надо перевязать, не то он может истечь кровью… Боже мой!

Она хотела встать, но голова мертвого Ореста качнулась на ее коленях, и Амалия замерла на месте.

– Я… я не могу… – прошептала она.

Следователь сбросил с себя шинель, сорвал сюртук и, отодрав от него подкладку, кое-как перевязал Евгения.

– Вот, – сказал он, закончив. – Надеюсь, до суда он доживет.

Амалия вздрогнула. Следователь с гадливостью смотрел на раненого, кусая губы.

– До суда? Какого суда, Саша?

Зимородков удивленно вскинул на нее глаза.

– Но ведь он – одержимый, Амалия Константиновна! Неужели вы не поняли этого?

Амалия медленно покачала головой.

– Нет, – тихо ответила она. – Это вы так ничего и не поняли, Саша. Женя просто хотел меня защитить. Но не смог. – Она протянула руку и закрыла Оресту глаза. И тогда… тогда Зимородков пожалел, что он не умеет плакать.

Глава 28

На Ясенево опустилась тьма.

Никто толком не понимал, что происходит. Знали, что в оранжерее встретились три человека, после чего один из них оказался убит, другой – тяжело ранен, а третья, едва добравшись до своей комнаты, заперлась и отказалась отвечать на какие бы то ни было вопросы. Знали, что первый и второй не так давно дрались на дуэли, знали, что в тот же день не то из Москвы, не то из Петербурга в Ясенево спешно примчался следователь, пользующийся особым расположением самого князя К. Знали, что дело пахнет крупным скандалом, – ведь убитый был аристократом и принадлежал к одной из самых влиятельных семей империи. И все томились, ожидая чего-то крупного, угрожающего и невероятного.

Едва ли не больше всех томился, страдал и паниковал почтенный Иван Петрович Орлов, так что его дочери пришлось выслушать немало нелицеприятных слов по поводу их гостьи. Он кричал, что Амалия принесла в их дом несчастье, что они скоро разорятся и пойдут по миру, что никто не пожелает с ними знаться, они погибнут окончательно и бесповоротно, а Муся из-за этой истории никогда не найдет себе жениха. После чего Орлов обыкновенно падал в кресло, опрокидывал рюмочку коньяка или английской горькой, хватался за сердце и сетовал на жизнь, которая поставила его в такое немыслимое, нелепое и дикое положение.

Но прошел день, затем другой, а никакого скандала не было видно, словно убит был не князь и кавалергард, а какой-нибудь, прости господи, булочник. В доме сновали посторонние люди – чиновник особых поручений, присланный тверским губернатором, человек, прибывший от самого князя К., какие-то врачи, которые пытались спасти жизнь Евгению Полонскому, лежавшему при смерти, но все было тихо и пристойно. И когда прибывший на место фон Борна новый следователь Заболотин заикнулся о том, что неплохо было бы разобраться в том, что же, собственно, произошло в оранжерее, ему недвусмысленно дали понять, что его это не касается. Орлов решил, всем должен заняться Зимородков, с которым тверской чиновник и посланец князя К. обращались чрезвычайно уважительно, и воспрянул духом. Он перестал бранить дочь, объявил Сашу своим благодетелем и только по старой памяти продолжал пить коньяк.

Итак, Орлов почти успокоился, чего отнюдь нельзя было сказать о его дочери. Муся извелась, пытаясь найти хоть какое-нибудь рациональное объяснение происшедшему. В конце концов она решила, что Евгений из ревности убил Ореста, после чего Амалия в отместку выстрелила в него. Если все так, то понятно, по крайней мере, отчего Амалия теперь сидела в своей комнате и не хотела никого видеть, а кроме того, делались понятными те усилия, которые предпринимали власти, чтобы замять случившуюся некрасивую историю. Муся очень хотела выразить подруге свое сочувствие, но не знала, как это сделать. Наконец, набравшись смелости, она все-таки решилась постучаться к Амалии. Открыла Даша, у которой были заплаканные глаза.

– Я могу поговорить с ней? – шепотом спросила Муся.

Даша заколебалась.

– Попробуйте, – тоже шепотом ответила она. – Только не упоминайте о том, что произошло… там. Она сразу же начинает кричать и гонит прочь.

Войдя в комнату, Муся увидела Амалию, которая, вытянувшись по диагонали, лежала на кровати, закинув одну руку за голову. На подругу она едва взглянула.

– Здравствуй, – пробормотала Муся, чувствуя себя крайне неловко. – Вот, зашла тебя проведать.

Амалия кинула на нее безразличный взгляд и отвернулась.

– Ты как? – осторожно спросила Муся, присаживаясь на край кровати. И тотчас пожалела о своем вопросе.

– Не видишь? – сухо отозвалась Амалия, глядя в окно.

Она выглядела поблекшей и измученной. И старой, с ужасом поняла Муся. Под глазами у подруги лежали черные круги, рот сжался и словно запал, черты лица заострились. Амалия подняла руку, чтобы убрать с лица непокорные прядки волос, которые постоянно выбивались из прически.

– Как Евгений? – мрачно спросила она, все еще не глядя на Мусю.

Руки Муси, лежавшие на коленях, дрогнули.

– Телегин говорит… говорит, что ему повезет, если он умрет. Пуля задела позвоночник… Если он выживет, то на всю жизнь останется парализованным.

– Вот оно, значит, как… – почти беззвучно проговорила Амалия.

Она отвернулась, и до Муси долетели сдавленные рыдания. Амалия плакала в подушку.

– Боже мой! – забормотала Муся, теряясь. – Что же это, Амалия… Ну пожалуйста, не плачь!

– Ты не понимаешь… – рыдала Амалия. – Я одна во всем виновата!

«А-ах! – гулко сказал кто-то в голове Муси. – Значит, все-таки правда!»

– Скажи мне… это ты… – нерешительно начала она. Амалия оторвала голову от залитой слезами подушки и вопросительно взглянула на нее. – Это ты стреляла в Евгения? – набравшись духу, спросила Муся.

– Ты с ума сошла? – в негодовании вскинулась Амалия. – Я бы никогда не смогла выстрелить в человека!

Муся озадаченно сморгнула. По интонациям Амалии, по ее лицу она видела, что та не лжет.

– Но как же… – пробормотала она и прикусила губу. – Ведь Евгений же убил Ореста, разве не так?

Амалия отвернулась.

– Ореста никто не убивал, – резко ответила она. – Уходи. Я не хочу больше говорить об этом.

Муся медленно поднялась с места и шагнула к дверям.

– Да, я же хотела сказать тебе… – Она заколебалась. – Кузен… Его будут отпевать завтра. А потом повезут в Петербург. – На глазах у нее выступили слезы. – Там его и похоронят. Господи, ну почему, почему все так сложилось?

Амалия мгновение подумала и вытерла мокрые щеки.

– Скажи, а я… смогу присутствовать на похоронах?

– Да, – пробормотала Муся. – Конечно… Вы же с ним были… почти помолвлены…

В дверь постучали. Вошла Даша, держа в руках какой-то листок.

– Вот, Амалия Константиновна… Телеграмма…

Амалия села на постели, взяла телеграмму и прочитала ее. «Амалии Тамариной. Немедленно уезжайте. Ни в коем случае не встречайтесь с графом…»

– Поздно, – устало сказала она, комкая листок и роняя его на пол. – Слишком поздно.

* * *

И был кадильный дым, и протяжные голоса певчих, тающие под куполом церкви. И было прекрасное застывшее лицо в гробу, которое навсегда уходило от нее. И уже ничего нельзя было вернуть.

Все плакали. И Муся плакала, и Даша утирала глаза уголком платка. А она – не плакала. У нее больше не было слез.

На другой день Амалия уехала в Петербург. Садясь в экипаж, который должен был отвезти ее с Мусей и Зимородковым на вокзал в Николаевск, она даже не обернулась на старый дом ясеневской усадьбы. Деревья стояли голые, и над ними с криками кружили вороны. Только кое-где среди черных траурных стволов виднелись белые статуи. Амалия знала, что никогда больше не вернется сюда. Никогда не увидит этот старый дом, никогда не вступит под сень этих аллей. Но она все же не обернулась.

В Петербурге лил дождь. Похороны молодого князя собрали весь цвет столичного света. Все наперебой выражали свои соболезнования отцу, который выглядел семидесятилетним стариком, хотя ему было лишь около пятидесяти. Говорили, что, узнав о смерти сына, он поседел за одну ночь.

Амалия пришла в церковь под густой вуалью и встала в последних рядах, между Сашей, который как мог поддерживал ее в эти страшные дни, и Мусей, которая не оставляла ее. Сразу же после похорон она уехала в Москву в сопровождении одной Даши. Зимородков остался в столице – ему предстояла важная встреча с князем К., а Мусю ждали балы и маскарады. Прощаясь с Амалией, она взяла с нее слово, что та будет ей писать. Впрочем, Амалия вовсе не собиралась выполнять свое обещание. Больше всего на свете она хотела забыть все происшедшее, и как можно скорее.

На Николаевском вокзале в Москве Амалию встретил дядя Казимир. Совсем как весной, мелькнуло у нее в голове. И, как и весной, она возвращалась после похорон.

– Дорогая племянница! – воскликнул Казимир, сияя. – Как же хорошо, что ты наконец приехала! А у меня для тебя есть очень, очень важная новость! – Он сделал большие глаза. – Мы скоро будем богаты! И все только благодаря тебе!

Нельзя сказать, что известие сильно удивило Амалию. Она попыталась расспросить Казимира, однако тот ничего не пожелал объяснять, заявив, что сестра расскажет все гораздо лучше, чем он сам.

Аделаида Станиславовна встретила дочь с распростертыми объятьями.

– О! Моя бедная Амели! Как же ты изменилась, бедняжечка моя! Я все, все знаю, не надо мне ничего рассказывать! Этот ужасный человек убил твоего жениха, верно? Ну да ничего. Осуши свои слезы, дорогая. Мы должны кое-что тебе сообщить!

Медленно стягивая перчатки, Амалия обернулась к матери с выражением крайней усталости на лице.

– Не надо, мама, – тихо сказала она. – Я уже все знаю.

– Знаешь? – Мать озадаченно уставилась на нее. – Казимир! Так ты что, уже все рассказал ей?

– Что ты, Адочка! – пролепетал вконец растерявшийся Казимир. – Как я мог так поступить? Ты же хотела, чтобы это был сюрприз!

– Значит, рассказал! – Прекрасная полячка топнула ногой. – Казимир! Я тебя ненавижу!

– Успокойтесь, мама, – вмешалась Амалия холодно. – Дядюшка мне ничего не говорил. Я сама обо всем догадалась. – Она прищурилась и с вызовом выставила подбородок. – Дело касается Бронислава Млицкого, верно?

– Что? – в один голос вскричали брат с сестрой. – Откуда тебе известно?

Амалия пожала плечами.

– Ветер принес. Когда-то Бронислав Млицкий был одним из первых богачей в Польше. И он ухаживал за тобой, мама. У него был твой дагерротип, который он хранил много лет.

Аделаида Станиславовна всегда гордилась своим самообладанием, но на сей раз оно ей изменило.

– Но как?… – пролепетала она. – Откуда?..

– Мне все не давал покоя вопрос, – тихо, обращаясь скорее к самой себе, чем к застывшим на месте матери и дяде, сказала Амалия, – зачем было Митрофанову и Олонецкой убивать меня. А потом я поняла. Не сразу, но поняла. И если это так, то все становится на свои места.

– Ты о чем? – пробормотала мать, впервые услышавшая про какое-то убийство.

– Да так, – беспечно отмахнулась Амалия. – Ни о чем.

Она шагнула к гостиной.

– Амалия, – заторопилась Аделаида Станиславовна, – я, конечно, не знаю, что ты вбила себе в голову, но… У нас гость, очень серьезный гость, дорогая. Он уже давно хотел с тобой встретиться, но ты застряла в тверской глуши, где произошли все эти ужасные события. И… у меня к тебе маленькая просьба… Не могла бы ты говорить с ним по-польски?

Амалия остановилась и повернулась к матери. Впервые она заметила в волосах Аделаиды Станиславовны седые пряди. Ах, мама, мамочка…

– Он ждет тебя, – шепнула мать, указывая на гостиную.

И Амалия переступила порог. Дверь за ней мягко затворилась. Дядя и мать остались в коридоре.

Впоследствии Амалия долго пыталась припомнить, какое чувство она испытала, входя в гостиную? Любопытство? Нет. Внутренний трепет, предвкушение чего-то заманчивого? Тоже нет. Спокойствие? Да, пожалуй, что спокойствие.

Она просто вошла в комнату. Напротив двери в обыкновенном кресле сидел самый что ни на есть обыкновенный человек, который поспешно поднялся навстречу Амалии.

– Полагаю, я вижу перед собой несравненную панну Амалию? – с улыбкой осведомился он по-польски.

– Господин не ошибается, – с едва заметной иронией отозвалась Амалия.

Это был человек лет пятидесяти, хорошо сохранившийся, с острым профилем, намеком на седину в волосах, проницательным взором и приятной улыбкой, которая, однако же, могла по желанию ее обладателя превратиться в жалящую и ироническую. Темная добротная одежда и объемистый портфель, резвившийся когда-то вольным крокодилом в водах Нила, обличали человека серьезного и не тратящего времени зря. «Адвокат или поверенный», – подумала Амалия, едва заметила рядом с господином громоздкое чудовище из кожи несчастного животного, и не подозревавшего о существовании завещаний, векселей и прочих бумаг, хранителем которых ему было суждено сделаться по воле судьбы и мастера-кожевника. Сейчас к губам господина накрепко приклеилась самая медоточивая улыбка. Не успела Амалия опомниться, как он уже поцеловал ей обе руки, не забыв окинуть девушку восхищенным взглядом.

– Генрик Квятковский, – представился гость. – Я вижу, что люди, утверждавшие, что вы красавица, не ввели меня в заблуждение!

По его тону Амалия поневоле сделала вывод, что любой, кому вздумается ввести в заблуждение господина Квятковского, неминуемо поплатится за это, причем весьма жестоко.

– Прошу вас, садитесь, пан Квятковский, – непринужденно промолвила она. – Мне сказали, вы хотели меня видеть.

– Да-да, – заторопился пан Квятковский. – Полагаю, вас уже известили, что я некоторым образом представляю интересы почтенного пана Бронислава Млицкого. Возможно, вам приходилось слышать это имя и прежде.

Амалия отвернулась. Взгляд ее упал на дверь, и почему-то она живо представила себе, как мать и дядюшка суетятся сейчас у замочной скважины, отпихивая друг друга, чтобы лучше слышать разговор в гостиной. Поневоле Амалии стало смешно, и она улыбнулась. Пан Генрик решил, что улыбка предназначалась ему, и улыбнулся в ответ. Что ж, он был не первым из мужчин, которые обольщались на свой счет.

– Наверное, вас очень удивит, – продолжал Квятковский, – но явился я объявить вам о значительном богатстве, наследницей которого вы можете стать.

Говоря, он пристально наблюдал за лицом Амалии. Удивительно, но оно оставалось таким же безмятежным и невозмутимым. Ни одна черточка не дрогнула, ни один мускул не шевельнулся. Пан Генрик ожидал, что красивая барышня потребует от него объяснений, готовился к изумлению, вопросам, бессвязным восклицаниям, возможно даже, к радостному обмороку. Но она молчала. Даже бровью не повела. Генрик Квятковский заерзал на месте. Может быть, он неудачно выразился? Или она не настолько владеет польским, чтобы понять, о чем идет речь? Правда, когда дело касается денег, все обычно становятся чрезвычайно, даже сверхъестественно понятливы. Так или иначе, но Генрик Квятковский понял, что ему придется продолжать одному.

– Я сказал, что это возможно, – заговорил он, – хотя, в сущности, почти все уже решено. Есть, впрочем, некоторые условия… – Адвокат сделал крошечную паузу и поглядел в лицо своей собеседнице, но Амалия упорно смотрела в сторону. – Ничуть не обременительные, смею вас заверить…

Господин Квятковский пользовался отменной профессиональной репутацией и никогда не терял присутствия духа, но сейчас он самым постыдным образом увяз в собственных словах. Неприятное ощущение, что он разговаривает с безгласной статуей, не покидало его, и он запутывался все больше и больше. Почтенный поляк привык иметь дело с живыми людьми, и равнодушие, даже хуже – невнимание этой красивой девушки ставило его в тупик, тем более что ее мать приняла его совершенно иначе, и он даже не знал, как отделаться от прыткой Аделаиды Станиславовны. Бесстрастие Амалии, вне зависимости от того, было оно показным или подлинным, больно ударяло по самолюбию ее собеседника. Господин Квятковский начал даже думать, что им пренебрегают, его услуги не ставят ни в грош и вообще над ним насмехаются. Но в то самое мгновение, когда он начал так думать, Амалия наконец-то повернула к нему голову и позволила себе некое подобие улыбки.

– Вы не могли бы выразиться яснее? – спросила она спокойно. – Насколько значительно богатство, почему завещатель выбрал именно меня и что за условия он выставил?

Вот это называется деловой подход! Пан Квятковский малость расслабился.

– Вам доводилось слышать о Брониславе Млицком? – спросил он напрямик.

Глаза Амалии блеснули золотом.

– А вы полагаете, я должна была о нем слышать? – вопросом на вопрос ответила она.

Пан Генрик растерянно сморгнул. Положительно эта барышня Тамарина озадачивала его все больше и больше.

– Видите ли, – несколько оправившись, промолвил он, – дело в том, что пан Млицкий был… э… другом вашей матери. – После таких слов было впору заподозрить что угодно. – Я подумал, может быть, она упоминала о нем… при вас.

– Нет, – коротко ответила Амалия. – Вы ошибаетесь, милостивый государь. Он вовсе не был ей другом.

– Ах, ну да, ну да, – поспешно сказал пан Квятковский. – Собственно говоря, я неудачно выразился. Дело в том, что в свое время пан Бронислав был весьма неравнодушен к… к вашей матери. И для него было большим ударом, когда панна Аделаида предпочла ему другого.

Амалия отвернулась. Теперь она отчетливо вспомнила общие контуры той старой истории, о которой при ней упоминали лишь урывками. Жил-был один пан, богатый и знатный, и жила-была Аделаида, бедная и гордая. Пан ухаживал за ней, но жениться не собирался, полагая, что окажет ей тем самым слишком много чести. Поэтому гордая Аделаида предпочла ему другого, который не был ни ясновельможным паном, ни богачом, но который совершенно искренне предложил ей руку и сердце. Узнав об этом, богатый и знатный пан страшно обиделся. Он вызвал жениха на дуэль, но жених оказался не лыком шит и ранил его, а сам преспокойно повел панну Аделаиду под венец. После чего оскорбленный пан начал чинить сопернику всякие неприятности и через подставных лиц довел едва ли не до полного разорения. Об этом как-то спьяну проболтался дядюшка Казимир, но тогда Амалия не обратила на его слова особого внимания. Теперь же она совершенно точно знала, о каком именно человеке идет речь.

– По-моему, вы преувеличиваете, – хладнокровно заметила Амалия на слова поверенного. – Пан Бронислав довольно быстро утешился.

Увидев, что Квятковский готов провалиться сквозь землю, она мысленно похвалила себя за догадливость. Не то чтобы Амалия была осведомлена о частной жизни пана Млицкого, просто она предположила, и весьма справедливо, что владельцу колоссального состояния просто не позволят жить одному.

– Тот брак был крайне неудачен, – промямлил Квятковский. – Они с женой почти сразу же разъехались, а их единственный сын умер прежде отца, не оставив потомства. Правда, у него была жена, но…

Глаза Амалии сузились.

– Жена? Такая пепельная блондинка лет тридцати, которая любила лошадей?

Генрик Квятковский удивился.

– Откуда вы знаете? Действительно, она была именно такой!

– И как ее звали? Случайно не Изабелла?

– Нет, Мария. А…

– Пан Бронислав собирался завещать свое состояние ей? – продолжала Амалия безжалостно.

Поверенный задумчиво покосился на нее и медленно проговорил:

– Мне кажется, пани Мария была бы не прочь заполучить деньги свекра. Такое у меня создалось впечатление. Но пан Бронислав ясно дал ей понять, что если дети пани Аделаиды остались живы, то он намерен передать свое богатство им.

Что-то хрустнуло – это сломался карандаш, который Амалия машинально вертела в пальцах.

– А если бы… Если бы выяснилось, что они скончались?

Пан Генрик задумчиво шевельнул бровями.

– Не исключено, что тогда бы пан Бронислав вспомнил о своей невестке. Да, пожалуй, у нее были бы все шансы получить наследство.

– Ах вот как… – медленно проговорила Амалия. – И последний вопрос: как именно умер сын пана Бронислава? Он утонул или жаловался перед смертью на желудочные колики?

Поверенный глядел на Амалию во все глаза.

– По правде говоря… Конечно, я не понимаю, откуда вам это известно… Да, он утонул. С ним произошел несчастный случай.

Амалия отвернулась. Вновь в ее ушах зазвенели слова Митрофанова: «Это муж Изабеллы виноват – врал, что все деньги у него, а когда он помер – случайно, – оказалось, что ему ничегошеньки и не принадлежит. Настоящее-то богатство только у старика…» Теперь она поняла, что он имел в виду.

– Тем не менее, – сказала она вслух, – я все же не понимаю, почему пан Бронислав решил оставить все свое состояние совершенно незнакомому человеку. Он ведь никогда меня не видел!

Квятковский хитро улыбнулся.

– Э, нет, панночка, не спешите! На самом деле вы с ним встречались. Вспомните, когда вы возвращались весной из Европы и ехали через Польшу, к вам в купе подсел старый пан. Это и был Бронислав Млицкий. Он так сделал специально, чтобы посмотреть на вас.

Амалия остолбенела. Значит, тот самый хромой старик… А ведь именно ее отец прострелил ему ногу на дуэли! Тогда в поезде она, помнится, удивилась, почему у человека, вошедшего к ним в купе, не оказалось с собой никакого багажа. Вот оно, значит, что!

– Вспомнили? – вкрадчиво спросил Квятковский, наслаждаясь ее замешательством.

– Да, – тихо ответила Амалия. – Но как ему удалось? То есть откуда он узнал, что я поеду именно тем поездом?

– А это не так трудно, как вы думаете, – отозвался поверенный. – Пан Бронислав навел кое-какие справки и узнал, что вы возвращаетесь в Россию. Тогда он попросил одного человека на таможне немедленно послать ему телеграмму, как только вы появитесь, а начальнику местной станции дал приказ задержать поезд с вами, пока он сам на него не сядет. Ну, вот так вы с ним и встретились.

Амалия вздрогнула. Так вот почему их поезд застрял на той незначительной остановке! А человек на таможне, уж не тот ли это «блундин», как говорила Даша, который проверял у них документы? Или кто-то из его сослуживцев, который имел доступ к спискам пассажиров? Впрочем, не важно.

– Я и не подозревала, что пан Млицкий настолько значительная персона, что может задерживать поезда по своему усмотрению, – довольно едко промолвила она.

– А ничего удивительного нет, – спокойно ответил поверенный. – Ведь часть железной дороги пролегает по его земле, и власти были только рады оказать пану Брониславу столь незначительную услугу.

– Неужели пан Бронислав настолько богат? – вырвалось у Амалии.

– Как Крез, – не преминул пан Генрик прибегнуть к классическому примеру, хотя в данном случае больше подошло бы сравнение «как Ротшильд»; но поверенный был латинист старой школы. – Некоторые утверждают, что пану Брониславу принадлежит чуть ли не половина Царства Польского, но я бы не советовал верить им… безоговорочно. Достоверно одно: если вы выполните его условия, то никогда не пожалеете об этом, ибо по смерти пана Бронислава получите такие деньги, рядом с которыми меркнут все состояния Юсуповых и Демидовых.

Амалия перевела дыхание. Что ж, по крайней мере, приятно знать, что ее собирались убить не из-за жалкой пригоршни золотых, а из-за настоящего богатства.

– И что же это за условия? – спросила она, вертя в руках обломки карандаша.

Ага, попалась птичка, решил пан Генрик. И с важным видом стал загибать пальцы.

– Первое: он официально удочерит вас, и вы возьмете его фамилию. Вполне разумное требование, если учитывать, что удочерение упростит процедуру введения вас в наследство, ведь после кончины пана Бронислава могут появиться разные… бескорыстные родственники, которые могут попытаться оспорить завещание под тем предлогом, что вас с паном Млицким ничто не связывает. Удочерение выбьет у них почву из-под ног. Затем второе: насколько нам известно, вы крещены в лоне православной церкви. – Пан Квятковский поджал губы. – Пан Бронислав – добрый католик и предпочитает, чтобы вы тоже держались этой религии. В сущности…

Амалия опустила глаза. Перед ее внутренним взором ожила картина: Амалия Млицкая, одетая по последней парижской моде, выходит из костела, милостиво раздавая подаяние гнусавящим нищим. И – тут же – смыв костел, солнечный день и будущую мадемуазель Млицкую, появился седой месье с моложавым лицом, лукавым прищуренным взором и лихо подкрученными усами. Это был Генрих Четвертый, тот самый, который, меняя веру, заявил, что Париж стоит мессы.

– По-моему, мадемуазель, – объявил Генрих весьма непринужденно, – вы чем-то опечалены. Я непременно должен вас утешить.

Амалия яростно воззрилась на призрачного ловеласа. Генрих (Четвертый), поняв намек, вздохнул, поклонился и исчез. Генрик (Квятковский), увы, не исчез никуда и продолжал бубнить монотонным голосом:

– Условие третье: вы обязуетесь переехать к моему клиенту и не оставлять его, пока милосердный бог не приберет его душу. Пан Млицкий очень одинок, – извиняющимся тоном добавил поверенный. – Четвертое: замуж вы выйдете за того, кого он вам укажет, или, по крайней мере, только с его согласия. Пан Млицкий не хотел бы, чтобы его богатства попали в ненадежные руки, и, я полагаю, – тут голос поверенного стал тих и вкрадчив, – именно поэтому он выбрал в качестве наследницы вас, а не вашу мать. Пятое… – Пан Генрик наморщил лоб, – после его смерти вы должным образом позаботитесь о его родственниках, в частности, о его невестке Марии. Разумеется, пан Млицкий выделит им какую-то часть в завещании, но он бы просто хотел, чтобы вы не забывали их.

– Я никогда их не забуду, – произнесла Амалия внезапно. – Особенно Марию.

Пан Генрик скептически покосился на нее. Каким-то уж больно странным тоном девушка произнесла последние слова, ну да бог с ней.

– Это все? – спросила Амалия.

– Да, все, – ответил поверенный. – Так каково же будет ваше решение? Вы принимаете наши условия?

Амалия метнула на него острый взгляд. Пан Генрик сидел, уперев локти в подлокотники кресла и сложив руки кончиками пальцев. Хитренькая торжествующая улыбочка змеилась по его лицу. Он не сомневался, что ответ будет положительным.

– Скажите, – мягко осведомилась Амалия, – ведь пан Млицкий поддержал процесс мошенника Луговского против моего отца?

Квятковский изумился. Улыбка стекла с его лица.

– Видите ли, панна Амалия, это совсем давнее дело, и потом, надо принять в расчет чувства пана Млицкого. Он был очень привязан к вашей матери, и вдруг ему предпочли другого. Естественно, что пан Бронислав обиделся и…

– Если он был так к ней привязан, – холодно спросила Амалия, – то отчего же не женился на ней? Чего он ждал?

Пан Генрик тревожно заморгал глазами.

– Право же, вы слишком многого требуете от меня, панна Амалия… Я не осведомлен о… о чувствах пана в такой степени, как вам хотелось бы.

– Из-за того, что пан Млицкий всеми правдами и неправдами вредил моей семье, – резко сказала Амалия, – мой отец разорился и в конце жизни вынужден был залезть в долги, из которых мы до сих пор не можем выбраться. Возможно, именно эти прискорбные события и ускорили его кончину.

Поверенный заерзал на месте. Нет слов, ему было досадно, что Амалия знала о том, что Млицкий разорил ее семью, и еще досаднее, что она приняла случившееся так близко к сердцу. Однако Генрик нашел вполне убедительное, как ему показалось, оправдание действиям своего патрона.

– Пан Бронислав всю жизнь мучился сознанием вины из-за неприятностей, причиненных вашей семье. Теперь он пытается загладить содеянное, и вы не можете отрицать, что это весьма благородно с его стороны.

«Интересно, проявил бы он такое же благородство, если бы я была нехороша собой и не похожа на мать?» – подумалось Амалии. Но в любом случае это ее не волновало. Она уже приняла решение.

– Так вы согласны на наши условия? – спросил пан Генрик. – Не забудьте: речь идет о нескольких миллионах рублей, барышня. Мало кто во всей Российской империи может похвастаться таким достатком.

– Мне очень жаль причинять неудобство господину Млицкому, – отвечала Амалия с обворожительной улыбкой, поднимаясь с места, – но я вынуждена отказаться от его щедрого предложения.

Дверь приглушенно застонала. Имело место двойное чудо: если неодушевленная материя внезапно обрела язык, то господин Квятковский впервые за свою долгую практику лишился речи.

– К-как? – пробормотал он наконец, заикаясь. – Вы отказываетесь? От миллионов? От целого состояния? Но это же немыслимо! Невероятно! Чудовищно!

Амалия посмотрела на обломки карандаша, которые до сих пор держала в руке, и положила их на стол.

– Никто не в силах дать мне больше того, чем я пожелаю взять, – ответила она. – А денег пана Млицкого я не хочу. От них слишком сильно пахнет смертью. Вы ведь даже не знаете, что мне пришлось пережить из-за них. Я… – Она умолкла. – Впрочем, это неважно. Всего доброго.

И, не ожидая, что ей скажет вконец растерявшийся Квятковский, направилась к выходу. Maman и Казимир отскочили в сторону как ошпаренные, когда она предстала перед ними.

– Амели! – вскричала Аделаида Станиславовна. – Боже мой, что ты наделала? Ведь такой случай уже больше никогда не представится!

– Твоя дочь ненормальная! – простонал Казимир. – Она просто сумасшедшая!

– Казимир, я сдам тебя в богадельню! – возмутилась Аделаида. – Как ты смеешь оскорблять мою дочь, несчастный? Ты, который проигрался до исподнего третьего дня!

Казимир с видом крайнего отчаяния подошел к стене и стал биться о нее головой, издавая бессвязные вопли. Амалия хотела ускользнуть, но мать все-таки догнала ее и остановила, поймав за рукав.

– Амели, – шепотом сказала она, – мы ведь могли бы стать богатыми. Ты понимаешь? Платья, ожерелья, дома, собственный выезд и все, чего только душа пожелает.

Амалия печально улыбнулась, сжала лицо матери в ладонях, чего никогда прежде себе не позволяла, и прижалась лбом к ее лбу.

– Милая мама, – проникновенно сказала она по-русски, – ты же знаешь, мне никто не нужен, кроме тебя.

Аделаида Станиславовна окаменела. Она хотела что-то сказать, но губы не слушались ее, и предательские слезы наворачивались на глаза.

– Но вот если ты захочешь выйти замуж за Млицкого, – прибавила Амалия, – я ничего не буду иметь против.

Аделаида Станиславовна решительно высвободилась.

– Вот еще! За Млицкого! Который однажды поцеловал меня, а потом оказалось, что он это сделал на пари! – Ее распирало от негодования. – Ни за что!

– Ты меня понимаешь, – шепнула Амалия и взлетела вверх по ступеням.

– Моя дочь! – сказала Аделаида Станиславовна, качая головой и роняя слезу. – Вся в меня! – Она повернулась и заметила, что Казимир все еще проверяет на прочность стену теткиного особняка. – Казимеж, прекрати немедленно!

– Рестораны! – стонал Казимир, обливаясь слезами. – Икра, цыгане, скрипки! А теперь ничего этого не будет! Господи, как мне плохо!

– Конечно, плохо, – философски заметила Аделаида Станиславовна, пожимая плечами. – Стена-то вон какая прочная! Ну, полно тебе убиваться, Казимир! На вот, у меня остался рубль, держи его и ступай… куда-нибудь!

И она отправилась к изнывавшей от любопытства Ларисе Сергеевне – рассказывать ей, как Амалия отвергла огромное богатство только потому, что от нее потребовали переменить веру. Аделаида Станиславовна чувствовала, что такая версия придется купеческой вдове весьма по душе. И впрямь, Лариса Сергеевна пришла в восторг и окончательно решила, что необходимо во что бы то ни стало найти племяннице достойного жениха.

А Амалия стояла в своей комнате у камина и думала, что жизнь ее кончена и ей больше нечего ждать от будущего. На душе у нее было скверно, как никогда.

Она заглянула к матери и, убедившись, что той нет на месте, достала из стола связку писем, которые присылала ей из Ясенева. Найдя среди них карандашный портрет, поражавший своей точностью, Амалия вернулась к себе.

Распаковав один из саквояжей, она достала том Рокамболя, в который была вложена короткая записка. Минуту Амалия полными слез глазами смотрела на слова «je vous aime», но потом отвернулась и швырнула листок вместе с портретом в огонь. Письмо сгорело в мгновение ока, но портрет продержался дольше. Он почернел по краям и стал медленно уменьшаться. Последними на листке бумаги оставались видны глаза, но вскоре пламя поглотило и их.

– Вот и все, – бессильно сказала Амалия.

Но, оказалось, это было еще не все.

В субботу 1 ноября за ней заехал Зимородков. Он прибыл в карете князя К., вызвав суматоху во всем околотке. Саша объяснил, что князь сейчас в Москве и настаивает на том, чтобы встретиться с Амалией.

– Он хочет лично услышать от вас, что же произошло в оранжерее, – добавил Саша. – Старший князь Рокотов вне себя от горя. Он дошел до самого императора, требуя, чтобы убийца его сына был наказан. И поэтому необходимо, чтобы вы, Амалия Константиновна, наконец открыли все, что знаете.

– Хорошо, – угрюмо ответила Амалия. – Я расскажу.

– Как он похож на своего отца! – в упоении воскликнула Лариса Сергеевна, наблюдая, как во дворе Зимородков помогает Амалии сесть в карету.

Она не сомневалась, что «побочный сын» имеет на Амалию виды, и ничто не смогло бы разуверить ее в этом.

А карета с Амалией и Сашей, покачиваясь, плыла по улицам и наконец оказалась возле красивого особняка, выстроенного покоем[67]. Саша велел лакею доложить о них, и буквально через минуту тот вернулся, пригласив следовать за собой.

– Пожалуйте сюда…

Тяжелые портьеры, полумрак, портреты на стенах – и камин, в котором весело потрескивают поленья. Но Амалию занимала не столько обстановка, сколько человек, довеском к которому вся эта обстановка была. Князь К. оказался куда меньше ростом, чем она себе представляла, с жидкими седоватыми волосами, желчным лицом и очень умными светлыми глазами. Разговаривая с ней, он не произнес ни одного лишнего слова. Прежде всего, он дал девушке понять, что ее ни в чем не обвиняют. Совершено преступление, и она – свидетель. Сам государь очень обеспокоен этим делом, и именно поэтому ее привезли сюда, к князю К. Она ведь понимает, что от ее слов зависит очень многое?

– Но я ведь не единственный свидетель, – возразила Амалия. – Граф Полонский… – она похолодела. – Неужели он умер?

Нет, успокоил ее князь К. Граф будет жить, но он останется инвалидом. Пока же он не в состоянии давать какие-либо показания.

– Это ужасно… – прошептала Амалия, закрыв лицо руками.

Князь пожал плечами. Ему было известно, что мать графа уже приехала к сыну и ухаживает за ним, как самая преданная сиделка.

– Многих ее знакомых такое поведение весьма удивило, – добавил князь. – Ведь не секрет, что в молодости она была более чем легкомысленна… А теперь графиня самоотверженно посвятила себя сыну. – Князь покачал головой. – Да, сердце человеческое – престранная штука! Разумеется, когда граф немного поправится, он все нам расскажет, но до той поры мы хотели бы услышать из ваших уст, что же, собственно, произошло в ясеневской оранжерее.

И Амалия начала рассказывать.

Глава 29

– Послушайте, – крикнула Амалия, – я все знаю о вас! Все, что вы так хотели скрыть!

– В самом деле? – прозвенел знакомый голос возле нее. – Так я и думал.

Оцепенев от изумления, Амалия медленно повернулась. Перед ней стоял Орест Рокотов.

В первое мгновение Амалия ничего не поняла. Во второе – заметила торжествующую улыбку Ореста, и ей стало по-настоящему страшно. Она попятилась.

– Если вы нашли труп Изабеллы, – продолжал Орест совершенно спокойно, – то могли догадаться и обо всем остальном. Хотя, не скрою, мне было бы куда легче, если бы этого не произошло.

«Нет… – подумала Амалия, холодея. – Нет! Не может быть! Да что же такое?»

– Значит, это вы… – Слова не давались ей, складывались с трудом. – Одержимый – это были вы!

Князь досадливо поморщился.

– Хотите сказать, я сумасшедший? – Он покачал головой. – Нет. Я не сумасшедший.

– Тогда зачем вы убили их? – выкрикнула Амалия, топнув ногой. – Наташу Рябову, Анну Красовскую… За что? Что они вам сделали?

Орест отвернулся.

– Это очень долгая история, Амалия, – устало ответил он. – Вы действительно хотите услышать ее?

Амалия смотрела на него во все глаза. Орест и в самом деле ничем не напоминал безумца. Или ей только так казалось? Мысли путались у нее в голове, и отрешенный голос князя доносился до нее словно издалека.

– Жил-был маленький мальчик, и звали его… впрочем, неважно. У него были папа и мама, которые в нем души не чаяли. Как и он в них, надо сказать. Папа в его представлении был самым умным и добрым человеком на свете, а мама – самой красивой и самой лучшей из всех мам. – Орест замолчал. – Вам еще не надоела эта сказка?

Амалия отрицательно покачала головой. Она все еще не могла поверить в то, что происходящее с ней сейчас – правда.

– Итак, – ровным голосом продолжал Орест, – все было хорошо. До того момента, пока папа не встретил другую женщину и не влюбился в нее. И тогда-то сын понял, что папа далеко не такой добрый, каким казался. Мальчик слышал, как его мать плакала за запертыми дверьми. Он слышал пересуды прислуги. А потом, гуляя с нянькой в Летнем саду, он встретил папу. Тот был не один – его сопровождала эта женщина. Она была не то чтобы красавица, но такая… неисправимая кокетка. Ей нравилось разбивать сердца, и, разбивая их, она смеялась. Она увидела мальчика, ущипнула его за щеку и сказала, что он плохо выглядит. И засмеялась. И отец мальчика смеялся вместе с ней.

А потом был ужасный день, когда у родителей состоялось объяснение. Мать рыдала, отец кричал, а мальчик, спрятавшись в углу, слушал все это. Отец шагнул к дверям, и мать, пытаясь его удержать, бросилась перед ним на колени. Он оттолкнул ее… ногой оттолкнул… и ушел, громко хлопнув дверью. Мальчик побежал за отцом, но тот не захотел разговаривать с маленьким ребенком. Да и что он мог ему сказать? Отец просто надел пальто, взял цилиндр и уехал. К той, другой.

Нянька увела мальчика к себе, и он стал играть в кубики, но у него ничего не выходило. Он никак не мог забыть, как родители кричали друг на друга, и не сразу заметил, что мать вошла в детскую и стоит возле него. У нее были красные глаза. Она хотела поговорить с ним, быть может, объяснить ему, что взрослые иногда ссорятся, но он не захотел ничего слышать. Он высвободился, когда она попыталась его обнять. В конце концов мать поцеловала его в лоб и ушла. Потом он вспомнил, что на ней было надето самое красивое ее платье.

Наступил вечер, и мальчика уложили в постель. Но ему не спалось. Он думал, что обидел мать, а ведь она не виновата в том, что происходит. И решил пойти к ней, чтобы сказать ей, как он любит ее. – По щеке Ореста медленно ползла слеза. – Он хотел… хотел только помириться с ней и дать ей понять, что она не одна, что он на ее стороне. И вот мальчик тихонько поднялся с постели и выбрался из своей комнаты. Спальня матери была в другом конце дома, и он не сразу смог ее найти. Дверь не была заперта. Он вошел и увидел, что его мать в своем самом красивом платье лежит возле кровати. Мальчик подумал, что матери плохо. Он подошел, стал трясти ее за руку, но рука была холодна, как лед. Мальчик стал кричать и плакать, и кто-то из прислуги услышал его. Но уже никто ничего не мог сделать. – Орест отвернулся. – Вот так я нашел труп моей матери.

– Отчего она умерла? – тихо спросила Амалия. Она была потрясена до глубины души.

– Отравилась, – угрюмо ответил Орест. – По крайней мере, все указывало на это. Хотя пузырька с ядом так и не нашли.

«Потому что его взял ты, – поняла Амалия. – Взял, чтобы использовать. Чтобы мстить…»

– А что было потом? – спросила она.

– Ничего, – отозвался Орест. – Отец приложил большие усилия, чтобы замять дело, и в свете было объявлено, что его жена умерла от чахотки. Поскольку у нее и в самом деле было не слишком крепкое здоровье, ни у кого не возникло никаких вопросов. Как только истек срок траура, отец женился снова. На той самой женщине.

– И что же с ней произошло? – спросила Амалия, затаив дыхание.

– Несчастный случай, – равнодушно ответил Орест. – Она по ошибке перепутала лекарство и вместо него выпила яд.

– И это сделал ребенок… – прошептала в ужасе Амалия.

Орест отвернулся.

– Я не мог больше видеть ее в нашем доме. Каждый день встречать ее и знать, что моя мать покончила с собой из-за нее… И я не выдержал. Последней каплей стал бал, на который мачеха надела любимые украшения моей мамы. – Лицо Ореста исказилось. – Моя мать гнила в земле, а эта женщина, которая убила ее… заняла ее место, носила ее вещи…

– А дальше? Что было дальше?

– С мальчиком? – Орест вытер слезу, которая бежала по щеке. – То же, что и с другими детьми. Он взрослел, и, так как его семья была из самых уважаемых, в скором времени его представили ко двору. Он веселился, развлекался, как мог, и мало-помалу темные воспоминания оставили его. Вдобавок у него появилась другая забота – у мальчика открылась чахотка, возможно, как следствие того, что мачеха была сторонницей сурового английского воспитания и настаивала на том, чтобы пасынок по утрам обливался холодной водой. – Орест сжал губы. – Прошло время. И вот однажды на балу – был сочельник – повзрослевший мальчик неожиданно услышал знакомый смех. Это смеялась его мачеха. Только она помолодела, у нее было другое лицо, и звалась она иначе. Во всем же прочем – точная копия умершей. Такая же мерзкая, двуличная и с такой же подлой душой.

– Наташа Рябова? – спросила Амалия.

– Да, ее и в самом деле так звали. – Орест потер лоб. – Эта было похоже на наваждение. Но она тоже увидела меня и обрадовалась, что нашла новую мишень для насмешек. Вы когда-нибудь видели, как кошка играет с клубком? То толкнет его лапой, то вонзит в него когти. Вот так Натали пыталась обращаться и со мной. Не то чтобы ей нужен был я или мое богатство – нет, она лишь хотела, чтобы все вокруг говорили об ее очередной победе, на сей раз – над глупым кавалергардом. Я тогда был серьезно болен, и она в лицо говорила мне слова сочувствия, а за спиной потешалась надо мной. Точь-в-точь, как моя мачеха… – Орест дернул ртом. – И в конце концов ее постигла такая же смерть.

– А Анна Красовская? – проговорила Амалия. – Она тоже напомнила вам мачеху?

Орест отвел глаза.

– Да. И мне опять стал сниться этот проклятый сон. Как я вхожу в комнату моей матери и вижу, что она мертва. А возле нее стоит мачеха и смеется. Но с Анной все получилось иначе. У нее был воздыхатель, Витгенштейн. Не знаю, что она успела наговорить ему про меня, но он стал что-то подозревать. И вызвал меня на дуэль, придравшись к пустяку. – Орест поморщился. – Я не хотел убивать его, но так уж получилось, что мне пришлось это сделать. А после дуэли я вынужден был на время покинуть Петербург. И приехал сюда. Я очень устал, Амалия. И просто хотел отдохнуть. Но вы и сами знаете, что началось вслед за этим.

О да, она знала. Но, как оказалось, знала не все.

– Каюсь, когда я увидел мертвого котенка, то почти не обратил на него внимания. Лишь потом, когда в рояле, на котором вы играли, оказалась гадюка, я забеспокоился. Вы всегда были так добры ко мне… и я чувствовал это. Но после охоты, когда мы с Полонским прижали следователя и он сказал нам о своих подозрениях… о том, что вас преследует какой-то безумец… Я ведь знал, что тут ни при чем. Еще оставалась надежда, что все – и котенок, и змея, и выстрел – было лишь цепью случайностей, и я надумал проверить, так ли это. Я подстерег браконьера Василия, на которого мы подумали, что он стрелял в вас, и слегка намял ему бока, когда он ночью возвращался домой. Но он клялся, что ни в кого не стрелял, и было видно, что он не лжет. И тогда я понял, что где-то рядом с вами бродит убийца, и он не дремлет. Но я… Я не хотел, чтобы он причинил вам вред. И решил сам найти его и сделать так, чтобы он больше не смог угрожать вам.

– Значит, это вы убили Олонецкую? – тихо спросила Амалия. – Убили и спрятали тело, привязав его к якорю лодки?

– Правда, удачная выдумка? – с улыбкой заметил князь. – Несколько дней кряду эти глупцы прочесывали местность и все же так и не поняли, куда исчез труп.

– А Алеша Ромашкин? – вспыхнула Амалия. – Его смерть – тоже ваших рук дело?

Орест поморщился.

– Я не хотел его убивать. Собственно говоря, я намеревался раз и навсегда избавиться от Митрофанова, но он учуял опасность, и в результате… – Орест отвернулся. – Мне очень жаль, поверьте.

– Он заметил подозрительный осадок на дне бокала, – проговорила Амалия. – Но я все же не понимаю… Как вы догадались, что именно он и Изабелла хотели убить меня?

Орест пожал плечами.

– Я сразу же понял, что Митрофанов не художник. Видите ли, Амалия, человек отражается в своем творчестве. Целиком и полностью. А то, что рисовал Митрофанов, никакого отношения к искусству не имело. Помните, что вы сказали о портрете Муси? Что он кажется вам безжизненным. Даже когда Митрофанов пытался изобразить живого человека, он клал краски так, что получался словно труп. И когда он проделал нехитрый трюк с портретом Муси – изувечил его, чтобы оставаться поблизости от вас, – я решил, что помогу ему. И уничтожил остальные его картины. Бедняга наверняка был потрясен. Еще бы, он и эта жалкая тварь Изабелла считали себя сверхпреступниками. Они думали, что в целом мире нет никого хитрее и удачливее их. А тут – бац! – появляюсь я. Но на самом деле вычислить их было легче легкого. Только Митрофанов мог бросить вам яд в молоко, сидя за столом, и только Изабелла имела возможность утопить вас. Ведь все остальные находились вне подозрений, а ваш следователь так и не понял этого.

– Зато поняли вы, – сказала Амалия с вызовом. – Значит, это вы подложили Митрофанову в комнату осколки от баночки с ядом, которым был убит Алеша Ромашкин?

– Но ведь господину Зимородкову так нужны были неопровержимые улики, – с улыбкой ответил Орест. – Вот я и решил ему помочь.

– И в тот день, когда я нашла тело Изабеллы и наткнулась на Митрофанова, вы вовсе не следили за мной, – безжалостно продолжала Амалия. – Вы просто поспешили к тому месту, где сами же спрятали труп, когда услышали от Полонского, что в домике неподалеку скрывается подозрительный человек.

– Хотите сказать, что я боялся разоблачения? – пожал плечами Орест. – Нет. Просто я придерживаюсь того мнения, что всякое дело надо доводить до конца. Один раз Митрофанову удалось от меня ускользнуть, но во второй раз я не дал бы ему уйти. Он должен был получить то, что заслужил. Как и его сообщница. – Орест резко обернулся. – О, а вот и наш Эжен! Ты как всегда пропустил самое интересное.

В нескольких шагах от них и впрямь стоял граф Полонский. Но Амалию поразило вовсе не его неожиданное появление, а предмет, который граф держал в руке. Даже Амалия, которая довольно слабо разбиралась в оружии, знала, как опасно шутить с револьверами, а ведь именно это оружие Евгений нацелил на Ореста.

– Ты ошибаешься, Орест, – спокойно ответил граф на слова Рокотова. – Я-то как раз ничего не пропустил. Отойди от нее!

– А не то что? – ехидно осведомился Орест. – Убьешь меня?

– Ты давно заслужил смерть, – твердо проговорил Полонский. – Ты и твои поступки омерзительны!

– И поэтому ты решил, что будешь моим единоличным судьей? – насмешливо спросил Орест. Его глаза горели, ноздри раздувались. – Что, не получилось избавиться от меня на дуэли, захотел просто застрелить меня? Осторожнее, Эжен! Никто не поверит, что такой стрелок, как я, мог подпустить к себе человека с оружием в руках.

Амалия тихо ахнула и обернулась к графу.

– Боже мой… Так вы что же, все знали?

Орест пренебрежительно передернул плечами и сделал вид, что нюхает ближайший цветок. Евгений, казалось, смутился.

– Клянусь вам, Амалия Константиновна, я ничего не знал и не подозревал даже… Но когда я увидел, как он убил Митрофанова… я понял.

Амалия озадаченно смотрела на него.

– Но ведь Митрофанов угрожал нам, разве не так? Что же тут странного, что Орест… что князь Рокотов захотел защитить себя… меня…

– О, нет, – медленно ответил Евгений. – Вы не помните того, что там произошло, Амалия Константиновна, вы не можете этого помнить. Когда Митрофанов схватил Ореста и приставил к его горлу нож, мы все почувствовали, что вот-вот произойдет непоправимое, потому что художник совершенно обезумел, а Орест никоим образом не мог высвободиться. Если бы он попытался хотя бы пошевельнуться, Митрофанов бы без колебаний перерезал ему горло. Но Орест… отвлек Митрофанова. Он сказал художнику… вернее, шепнул: «Это я ее убил!» Я прочел его слова по губам. И Митрофанов оцепенел… Вот тогда Орест резко вывернулся, вырвал у него нож и убил его. Вы не видели этого, Амалия Константиновна… Вы от ужаса зажмурились в тот миг, но я-то – я не зажмурился, я все видел…

Рука Полонского, державшая револьвер, ходила ходуном. Орест метнул на графа хмурый взгляд и незаметно зачерпнул ладонью горсть земли из-под цветов.

– И именно тогда я догадался обо всем, – закончил свой рассказ граф.

– Боже мой… – простонала Амалия. – Боже мой! И поэтому вы вызвали его на дуэль?

Евгений кивнул. Его бледное лицо было очень серьезно.

– Да, Амалия. Я хотел… хотел навсегда избавить вас от этого страшного человека.

– Но почему вы ничего не сказали мне?! – в отчаянии выкрикнула девушка. – Ни мне, ни Саше, ни остальным… Почему?

– Я боялся, что вы мне не поверите, – пробормотал граф. – И потом… Какие у меня были доказательства?

– Надо же, как благородно, – язвительно вставил Орест. – Почему же ты не сказал самого главного, Эжен? Что больше всего на свете ты мечтал избавиться от соперника?

Евгений повернулся к нему, и в следующее мгновение Орест швырнул ему в лицо горсть сухой земли. Граф Полонский вскрикнул и попятился, но прежде, чем он успел сделать что-либо, Орест бросился на него и перехватил руку с револьвером. Не удержавшись на ногах, противники упали, однако Орест успел вырвать у Евгения оружие и дважды выстрелил. Амалия пронзительно закричала и метнулась к выходу, но повелительный голос Ореста заставил ее застыть на месте.

– Стойте!

И вслед за этим раздался щелчок отводимого курка.

Ничего не соображая от страха, внезапно заполнившего все ее существо, Амалия медленно повернулась. Орест, сидя на земле, свободной рукой утирал кровь, которая шла из рассеченной губы. Дуло револьвера, который он держал в правой руке, смотрело прямо на Амалию.

– Вы его убили? – пролепетала Амалия, видя, как на груди лежащего неподвижно Полонского расплывается темное пятно. – О боже мой!

Рокотов потрогал губу и с усилием поднялся на ноги.

– А вам его жаль? – спросил он напрямик. – Жаль человека, который пользовался любым случаем, чтобы прилюдно унизить вас, а потом ни с того ни с сего возомнил, что влюблен в вас?

– Да! – яростно выкрикнула Амалия, сжимая кулаки. Страх куда-то улетучился, его заменила злость, рвущаяся наружу и во что бы то ни стало – даже ценой жизни – ищущая выхода. – Да, мне жаль его! Но еще больше мне жаль вас, Орест! Что же вы наделали!

– Вам жаль меня? – приподнял брови князь. – Это отчего же, позвольте спросить?

– Вам не понять, – горько отозвалась Амалия, качая головой. – Я никогда не хотела говорить об этом, но ведь, когда умер мой отец, вы были едва ли не единственным, кто помог мне. И потом, на том жутком балу, куда меня привела тетка и где я всем была чужой… – Слезы выступили у нее на глазах. – Я чувствовала себя просто ужасно, но появились вы – и все стало совсем иначе! А когда я приехала в Ясенево и начались эти странные происшествия… – В горле у нее стоял ком, мешая говорить. – Я не знала, кому довериться, я была просто в отчаянии! Никто не верил мне, все считали, что у меня просто разыгралась фантазия, но вы сразу же взяли меня под защиту. Я… – Амалия задохнулась. Слезы катились по ее щекам. – Я верила: вы благородный, вы добрый, вы храбрый. Вы были для меня как тот идеал, о котором всегда читаешь в книжках и которого никогда не встречаешь в действительности. И я… Господи, я верила, что что-то значу для вас! А оказалось, вам было просто приятно состязаться в жестокости с убийцами, с людьми, которые были готовы уничтожить меня ни за что!

– Нет! – выкрикнул Орест. Лицо его было искажено неподдельной мукой. – Умоляю вас, Амалия… Вы… вы не правы, поверьте мне! Да, я убил Митрофанова и его сообщницу и ни капли не сожалею о них и о том, что сделал, но я сделал это только потому, что они угрожали вам! И то, что я написал в письме, уходя на дуэль с Полонским, – правда, клянусь вам!

Но Амалия не верила ему. Тот, кого она считала своим ангелом-хранителем, неожиданно обернулся ангелом смерти. И она знала: никакие слова, никакие оправдания, никакие клятвы уже не вернут того, что было между ними.

– Слишком поздно, Орест, – очень тихо промолвила она. – Поздно.

Орест поглядел на револьвер, который держал в своей руке. Его дуло уже не смотрело на Амалию, но она знала, что князь все равно может выстрелить в любой момент. А выстрелив, он не промахнется.

– Вы меня убьете? – потерянно спросила Амалия.

Орест опустил глаза.

– Я бы никогда не смог причинить вам зла, – после паузы ответил он. – Кому угодно, только не вам.

Но Амалия уже не слушала его.

– Все равно, – почти равнодушно промолвила она, – все равно. Вы и так уже убили меня. Как и тех, других. Теперь я никогда не смогу быть такой, какой была прежде. Вы мне душу разорвали, Орест! И моя былая любовь к вам – она тоже мертва. Как и я сама.

Она поглядела ему в глаза, но не смогла прочесть в них ничего. Они сделались непроницаемы, и Амалия поняла, что стоящий напротив нее человек уже принял какое-то решение.

– Мне очень жаль, Амалия, – искренне сказал Орест. – Я не хотел… не хотел причинить вам боль. Простите меня. И… и прощайте.

Вслед за этим он вскинул руку к голове и нажал на спуск.

Эпилог

Из приватного донесения князя К.

императору Александру II

«…После того как мадемуазель Тамарина, проявившая столь незаурядную стойкость духа в этом деле, закончила свой рассказ, наступило неловкое молчание. Должен сознаться Вашему Императорскому Величеству, что, хотя ваш покорный слуга не имел оснований усомниться в словах вышеуказанной особы, его тем не менее обуревали весьма противоречивые чувства. Разумеется, хорошо, что мы наконец смогли узнать всю правду о происшедшем, но весьма прискорбно, что в этой скверно пахнущей истории оказались замешаны два аристократа, один из которых – кавалергард и придворный Вашего Императорского Величества – покончил с собой, а другой, вероятнее всего, до конца своих дней останется инвалидом. Еще прискорбнее, что нам почти наверняка не удастся избежать толков, а так как оба пострадавших занимали в обществе весьма значительное место, то сплетни утихнут не скоро и, вероятно, не один месяц будут будоражить умы. В этих обстоятельствах, я полагаю, мы должны сделать все, чтобы избежать огласки, ибо она может только навредить. Легко себе представить, с каким удовольствием некоторые господа газетчики встретят известие, что сын князя Рокотова, одного из самых преданных слуг Вашего Императорского Величества, оказался одержимым безумцем. Впрочем, мадемуазель Тамарина, кажется, склонна скорее считать, что он лишь был очень одиноким, несчастным и уязвимым человеком, но, возможно, она просто удручена потерей жениха, хотя бы и умалишенного. Также она поведала мне, что слухи о состоянии, наследницей коего она будто бы является, оказались на поверку чистейшим вымыслом, хоть их и оказалось достаточно, чтобы двое жестокосердных людей, г-н М. и г-жа О., пожелали от нее избавиться. Смею думать, что неожиданное исчезновение баснословного наследства окажется нам весьма на руку, ибо мадемуазель Тамариной, судя по всему, придется зарабатывать себе на жизнь, а так как она является единственным свидетелем происшедшего, грех было бы этим не воспользоваться. Поэтому я взял на себя смелость справиться у вышеозначенной мадемуазель, не согласился ли она пойти на службу в особый департамент, к г-ну В., чьи люди практически постоянно находятся за границей, выполняя различные поручения. Таким образом, мы убьем сразу двух зайцев: В. получит нового сотрудника, а мадемуазель Тамарина будет достаточно занята, чтобы не разглашать в гостиных подробности недавней драмы. Что же до господина Зимородкова, о котором я уже докладывал Вашему Императорскому Величеству, то он будет нем, как рыба, ибо прекрасно понимает, что от этого зависит его будущее возвышение. Смею надеяться, что мое решение зачислить слишком много знающую девицу в штат к г-ну В. встретит у Вашего Императорского Величества одобрение, ибо было бы слишком жестоко оставлять на произвол судьбы бедную сироту, которой довелось столько пережить. Засим остаюсь Вашего Императорского Величества преданнейший слуга, и т. д.».

Резолюция на донесении, рукой императора:

«С написанным согласен. Сироту не обижать, определить на полное жалованье. Александръ».

И вместе с этой твердой подписью, поставленной рукой великого царя-освободителя, наша история обретает хотя и временный, но все-таки заслуженный

КОНЕЦ.

Примечания

1

Имеется в виду франко-прусская война 1870—1871 гг., закончившаяся полным разгромом Франции и отречением императора Наполеона III. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

По испанской моде (франц.).

3

Эйфелева башня была построена в 1889 году.

4

Ваши документы, пожалуйста (франц.).

5

И весьма воспитанный (франц.).

6

Это место свободно? (польск.)

7

Да, сударь (польск., франц.).

8

Пожалуйста, прошу садиться (польск.).

9

Конечно (польск.).

10

Имеется в виду объединение разрозненных итальянских государств в единую державу, завешенное к 1870 г. королем Виктором-Эммануилом II.

11

Что такое? (польск.)

12

Дворянин (франц.).

13

Дядя Казимир (франц.).

14

Дорогой дядя (франц.).

15

Само собой, дорогая племянница (франц.).

16

Моя дорогая (франц.).

17

Кому нечего терять, тому нечего бояться (франц.).

18

Прекрасная Аделаида (франц.).

19

Эта белокурая дрянь (франц.).

20

Дорогая племянница (франц.).

21

Тетя (франц.).

22

Граф Евгений? (франц.)

23

Французский писатель, один из основателей детективного жанра (1832—1873); Лекок – сыщик, герой многих его романов, которые пользовались невероятной популярностью. (На всякий случай напомним читателю, что в 1880 году романы о Шерлоке Холмсе еще не были написаны.)

24

Перчатки без пальцев.

25

Положительно, она сводит тебя с ума (франц.).

26

Игра не стоит свеч (франц.).

27

Верный рыцарь, усердный рыцарь (франц.).

28

Льстец! (франц.)

29

Прятки (франц.).

30

Старинный термометр со шкалой в 80 градусов от точки замерзания до точки кипения воды.

31

Держите (франц.).

32

Актер в амплуа первого любовника (франц.).

33

Актриса, специализирующаяся на ролях молодых девушек (франц.).

34

Княжна Орлова! Как я счастлива познакомиться с вами! Меня зовут Дельфина Ренар, я живу недалеко от вас, у месье Алексея. А, да вот же он! Здравствуйте, господа! (франц.)

35

Художник (франц.).

36

Мужики (франц.).

37

Казаки (франц.).

38

Революционеры (франц.).

39

Русского царя (франц.).

40

Красновато-рыжей масти, как правило, с черными хвостом и гривой.

41

Белка! (франц.)

42

Прадед Орлов (франц.).

43

Рыжая, со светлой гривой и хвостом.

44

Дядюшка и тетушка (франц.).

45

Бесприданница (франц.).

46

Он сидел в засаде (франц.).

47

Так в те времена назывались детективные романы.

48

Разумеется (франц.).

49

Волнение (от франц. agitation).

50

Она очень мила (франц.).

51

О, да (франц.).

52

Ах! Как это ужасно! (франц.)

53

Добрый вечер, мадам (франц.).

54

Добрый вечер, сударь (франц.).

55

Ах, боже мой, боже мой! Какая ужасная смерть! (франц.)

56

Полиции (франц.).

57

Это было бы смешно (франц.).

58

Имеется в виду набережная в тогдашней столице, Санкт-Петербурге, – место, где селились зажиточные аристократы.

59

Бабье лето (франц.).

60

Я вас люблю. О. (франц.).

61

Семье волков (франц.).

62

Ваш кузен Орест (франц.).

63

До чего же он забавен! (франц.)

64

Миша, умоляю вас (франц.).

65

Я надеюсь, вы остались довольны нашей беседой (франц.).

66

До свидания, мадам (франц.).

67

То есть в форме буквы «п» («покой» – ее старое название).

Content

Валерия Вербинина
Отравленная маска

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания