Федор Гиренок

Метафизика пата

(косноязычие усталого человека)

Введение,

или

Разговор о трех метафизических нитях, на которых висела Европа и Россия, а вместе с ними и весь мир

Когда я говорю, что Европа висит, то не потому, что она висит (хотя она, может быть, и висит), а потому, что я вижу ее подвешенной. Она подвешена к необходимости мыслить непрерывно. Для чего? Для того чтобы не заглядывать внутрь.

За ширму. Эта необходимость делает возможной науку, а вместе с наукой и возможность того, чтобы Европа была всегда новой.

Новая Европа быстро состарилась. Это не значит, что Европа не мыслит. Она мыслит, но как-то глупо. По-стариковски.

Непрерывно мыслит не человек. Человек заглядывает внутрь самого себя. А это уже не дело мысли.

Того, кто никогда не заглядывает внутрь себя, называют трансцендентальным субъектом. Он и мыслит непрерывно. Почему? То ли потому, что ему некогда; то ли потому, что у него нутра нет. И вот этот-то нечеловеческий трансцендентализм исчез из Европы. И оборвалась метафизическая нить непрерывного мышления, на которой висела Европа.

В Европе много стало человеческого. Но не потому, что Бог умер. Хотя он и умер.

А потому, что был прогресс и были усилия немногих, непрерывно мыслящих, пересилить силу трансцендентного. И они ее пересилили. И оборвалась нить, на которой висела христианская Европа.

Конечно, мы — Европа, а Европа — это сдвинутое сознание. Сдвинутое во что? В левое. Все мы левые. Даже правые. То есть левым противостоит не правое, а то, что левее левого. Кто левее левых? Марксисты. Были марксисты, а теперь пост-модернисты.

Они удвоенные левые… И те, и другие участвуют в погоне за идеей равенства. Они за ней, а она от них. И догнать ее невозможно. И это прогресс. Он связывает то, что приходит и уходит, с сущностью. Прошлое проходило, а сущность оставалась. И эта сущность говорила на языке символов бессознательного. Все могло обмануть. Но бессознательное не обманывало. Оно говорило правду. Вот на этом непрерывном говорении правды бессознательным и держалась Россия. И эта нить тоже оборвалась.

Интеллигенция победила коллективное бессознательное. И уже нельзя сказать, что то, что было, было сущностью того, что есть. Нет света в просвете бытия, если прошлое, как прохожий, проходит бесследно. Нет следов прошлого в памяти бессознательного. Всюду интеллигенция. Везде образина образованности. Прошлое и бессознательное, истина и бред больше не связаны. Бред бессознательного — это только бред. Сновидения ничего не говорят, даже если они что-то и говорят. Мы закончены до конца, определены до определения. Европа еще, кажется, висит на ниточке материальной необходимости идти до конца, т. е. в ней доживают остатки апокалиптических структур сознания. Но эта нить тонкая. В России она уже не держит. В России пат.

Иными словами, духовную ситуацию нашего времени определяет судьба Европы, время которой, кажется, прошло. Идеалы нового времени больше никого не интересуют.

Истина как дверь. Ее теперь приоткрывают. Она стала кокетливой и изощренной. Она никому не нужна голой. То есть голая она уродлива. Эстетика изящного перевесила истину и прикрыла ее одеждами, чтобы она выглядела желанной. Европа — не ну-дистка.

Она расчетливая дама, т. е. она истину связала с представлением, со спектаклем.

Но в России представиться — значит умереть и одновременно обратить на себя внимание, т. е. истина желанна мертвой. А это уже некрофилия. От христианской Европы остались одни декорации, да мечта о новом средневековье. Что же заменит декорации? То, что я называю новым язычеством. Из мертвой иудео-христианской скорлупы выполз птенец. И если в этом птенце есть что-то живое, то говорит оно по-новоязычески. Дело не в том, что я люблю новое язычество. Я его как раз не люблю. А в том, что оно уже говорит, И я не могу его не слышать.

01. Мир

Мало кто возьмется сегодня за дело мысли и помыслит мир как мир. И я не возьмусь.

И не потому, что это трудно, а потому, что это скучно. Мыслить — значит скучать в неплодотворном удвоении одного и того же.

Например, где я живу? В мире. Что это за мир? Да так, мир как мир. Нет у него особой стати. Скука. Зевать хочется. А вот греки. Где они живут? В мире. У всех людей мир как мир, а у них мир как космос. Греки не зевали, но они и не мыслили.

Они жили в мире мистерий. Плодотворно. Наши предки тоже жили и тоже не мыслили, хотя, наверное, и были не глупее нас. Что же такое космос, и как в нем живут люди?

02. Космос

Какой мир космос? Тот, в котором тянут время. Вот дед. Он тянет не репку. Он тянет время. Тянет-потянет, вытянуть не может. За дедом — бабка, за бабкой — внучка, за внучкой — Жучка. И так до конца ряда порядка мира. Что в конце? Мышка.

Она держится за кого? За кошку? А кошка? За Жучку. Нет причин для того, чтобы мышка держалась за кошку, а она держится. Почему? Потому что это дом. Вернее, это — космос как дом. А в нем есть верх и низ. Пол и подпол. Кошка и мышка.

Вообще-то такая последовательность нарушает повседневность. Но космос и есть нарушение повседневности. Он замыкает на себя все разомкнутые бытовые пространства. Космос замкнут. Дом стоит, если всем миром тянут время, а вытянуть не могут. Почему? Потому что спешить некуда. Ведь мы где? Дома.

Мне говорят: не тяни время. А я тяну. И греки тянули. И они его растянули. И появился космос. Космос — это растянутое время. В нем нет надобности ни в секундных, ни в минутных стрелках. Да и часами при нем вряд ли кто дорожил. День прошел и слава Богу. Ничего. Космос — в тяжести протяженного нуля. В немоте ног и рук. Какая у нуля протяженность?

Кто же это знает. То ли с восхода до захода солнца, то ли это счетное количество аршин. Вот тянули время и все возвращалось на свое место. И это космос, т. е. это мир, который основывается на идее возвращения, в котором запрещается быть не на своем месте. А чтобы что-то не было не у себя дома, нужно тянуть время.

Тяните. И ничего более. И будет репка, т. е. будет ход. У греков, например, был ход. Исхода не было. То есть у них ничего не происходило. Они не доводили дело до истории. Что же такое история? Мир, в котором разрешается быть не на своем месте.

03. История

Тянули время, тянули и перестали тянуть. И началась история. Мышка побежала от кошки. Кошка — от Жучки. Внучка — от бабки, а бабка — от деда. Все теперь сами по себе и со своим удовольствием. Где репка? Нет репки. Вытянули бедную. То есть что вытянули? Какой-то стержень И все рассыпалось. И исчезло чудо. Дом-космос распался. И Жучка заверещала от желания загрызть кошку. И это естественно. Для этого есть все основания.

Почему началась история? Потому что слаб человек. Это если говорить о греках. И ленив человек. Это если о славянах. История — суета ленивых. Череда слабых. Все мы теперь в очереди к очередному. Что на очереди? Подлинное. Когда его черед?

Завтра. Подлинное бывает только завтра, в следующий момент времени. А что же сегодня? Обман неподлинного. Халтура. А она, как всегда, нова. Иным образом неподлинное не бытийствует.

В основе истории лежит идея о конце истории. Движение к этому концу бесконечно.

А это уже тупик. И не просто тупик, а бесконечный тупик. Жизнь человека коротка.

Силой этой ее укороченности подлинное заменяется неподлинным. Что нас теперь ждет? Новое. А потом? За новым? Снова новое. А это уже не жизнь. Это игра.

Почему? Потому что новое — это способ, которым забывается подлинное.

История — дело алчущих. Голодных духом. Игра — поверхность сытости. Голодные не играют. Играют сытые.

04. Игра

Мир, в котором запрещено подлинное и разрешено новое, я называю игрой. В ней есть означающее и означаемое. Ты будешь кем? Ты — бабка. Я — дед, а она — мышка.

Ей хвост, тебе заботы, а мне — бороду. И началась игра. Например, в историю, у которой нет конца. И теперь это игра, которая бытийствует исполнением обмана.

Все обман. Везде скука.

У меня за окном растет сирень. Я смотрю на нее из паузы сытой повседневности.

Мне скучно. Здесь все просто. Усложняю. Где теперь сирень? Вот она. Рядом. На столе. В рамке — вазе. А это уже картина. Сирень обрамлена. Рамка указывает на то, что она перестала жить. Сирень стоит, как живая. Я смотрю на нее. Мне вновь скучно. Это не сирень, а так какой-то Врубель. Я беру зеркало и смотрю на него.

Что я вижу? Сирень. Где? В зеркале. Но это ведь не она сама, а ее отражение.

Отражение есть, а Врубеля нет. То есть это факт выдуманной мной реальности. Эта реальность меня забавляет. Мне интересно. Здесь обман Kajc подлинное. Игра усложнила мир, т. е. сложила в нем выдуманное с невыдуманным и получилось то, что я называю метафизическим нолем.

Значит, есть обман и еще есть правда. И в этом «есть» нет противоречия. Все есть всеединство пата. Где обман? Там, где не все так просто. Вот, например, был культурный павлин. Его звали Вольтер. Он шевелил красивым хвостом и молчал. Ему дали слово и он сказал, что он павлин и у него есть душа, и что эта душа у него в хвосте. Так есть у него хвост или нет у него хвоста? Это моя игра или это обман? Вот в чем вопрос. А в этом вопросе подвох.

Обман — это плата за возможность не быть ангелом. Кто не ангел? Тот, у кого есть бытие в себе. Вот есть это бытие и можно говорить от себя, т. е. выдумывать. Что нас может водить за нос? Выдуманное. У ангела нет этого бытия. Он не говорит от себя. Но он и не обманывает. Ангел, как и ноль, ничего не прибавляет. От себя говорят в мире утраченной простоты, т. е. в мире, образованном образами. Вот У.

Эко. Он любил образованную женщину, хотя и понимал, что любить образованную женщину нельзя. Почему? Да потому, что ее нельзя любить по-простому. Без культурных посредников. Простое чувство ей недоступно. Она ждет цитату. Ссылку, но не в ссылку, не в Сибирь. И чувство стало цитатой, т. е. перестало быть чувством. Оно стало продуктом культуры чтения. Оно теперь опоясано ремнем. И в силу этой обремененности оно стало частью архива, предметом музея. Что в музее?

Лев Худой. То, что умерло. Мертвое не распояшется. При нем всегда рефлексивная пришлеп-ка другого. Слава Другого.

Дело не в том, что ты чувствуешь. А в том, что ты говоришь о чувстве. Есть оно или нет — не так уж и важно. Рефлексун самосознания, т. е. субъект непрерывного говорения, ничего не может сказать прямо от себя. Даже самому себе. Он говорит криво.

У русских «сказать себе» — это значит подумать вслух, т. е. наложить запрет на то, чтобы мыслилось одно, а слышалось другое. Мысль мыслится, если она на слуху.

Если она вовлечена в протяженность и передается красками, запахом и ритмом. В думаний вслух нет раздвоенности. Нет возможности для скрытого обмана. А открытый обман — это дело того, кто валяет дурака, т. е. чистую правду.

И это космизм мысли. Разрушение космизма — это отделение слуха от сознания, протяженности от мысли. Теперь мыслит только глухой. Почему? Потому что перестали мыслить вслух. Не умеем говорить себе протяженно. Говорим другому.

Теперь диалог. Коммуникация глухих в мире утраченной простоты. Вот Ж- Жене. Он много говорит и ничего не слышит. Почему у нас в России мало говорили? Потому что думали вслух. А думать вслух можно лишь при полной тишине, Без скрипа перьев письменной культуры. Если кому-то везло и он думал думу, то это было слышно далеко вокруг. По всей России. А это уже само по себе редкое явление.

Когда перестали думать вслух, мысль стала беззвучной. Слышна только речь. Что слышно? Грохот пустой речи. Голос мысли смолк. Чтобы думать вслух, нужно много безмолвных.

Думают вслух в глубине избыточности. Кто думает вслух? Крестьянин. Он совместил в себе Землю и Христа. От кого крестьянин? От Христианина. На одном полюсе его быта святой, на другом — изнанка святого. Или Иванушка-дурачок. Так и движется крестьянский быт между дураком Иванушкой и святым. Святой — до игры, дурацкий смех — на изнанке быта избыточности. Избыток вытеснил игру и смех в поле ду-раковаляния, в котором приостанавливается действие упорядочивающих структур. В этом поле отключен механизм согласования знаков и значений. Все неопределенно. Ничто не обеспечено. И это игра, выворачивающая изнанку мира. Дурацкие игры мистериальны.

Например, святки или масленица. Они возникают в глубине избыточности.

Мистериальные игры не усложняют мир. Они его обнажают. То есть что обнажают?

Место встречи абсолютного с относительным.

Игра, которая не обнажает, возникает на поверхности сытого. Здесь мир как картина. Здесь мир как игра. Почему игра? Нет абсолютного. Нечего обнажать.

Везде язык. Нет неязыкового, нет того, что есть в себе и для себя. Вот этот сдвиг от глубины избыточности к поверхности сытой повседневности изменил игру. В чем измена? В рассеянии мистериальной культуры. Игра, как отрыжка сытого, заместила мистериальную избыточность абсолюта. Игровая культура выиграла у мистерии.

Сытость как метафизическая структура повседневности меняет смысл самости.

Самость — это возможность быть автором, т. е. вязать начала и концы. Вязать и связывать. Сытый превращает эту связность в самость самца, развязывающего энергию пола. Самость самца уравновешивается самостью самки, в которой, как в бочке, накапливается половая энергия страшной разрушительной силы. Многие из сытых хотят власти. Власть разряжает давление пола. Но массы желают полового раскрепощения до полного нуля. До отметки, на которой написано: полов больше нет.

Дальше идти некуда.

05. Пат

Всякая структура дуальна. Пат — недуальная структура. Вернее, это вообще не структура. Почему? Потому что в нем запрещено трансцендентное.

Вот Буря. Корабль тонет. Пиррон безмольствует. Народ в отчаянии мечется с левого борта на правый и с правого на левый. Хаос. Не металась одна бесструктурная свинья. Она ела, не вынимая головы из лохани.

Кто выйдет из пата. Свинья, то, что без трансценденции. Будем свиньями. И не будет бури. Где лохань? С этим вопросом входит в пат бесструктурный средний класс. Голодный сытому не товарищ, хотя в патовом пространстве они взаимозаменимы как новые язычники.

Пат был рожден игрой в ускользание определений. Вот, например, есть мир, в котором тонут корабли. Этот мир определен. И есть мир, в котором они не тонут. И этот мир определен. Но есть еще третий мир, в котором корабли тонут, не утонув.

Они всегда тонут в модусе незавершенного действия. Вот этот третий мир не определен. Он в ситуации пата, к бесструктурности которого подводит искус ускользания. Подводит — в смысле ведет ближе и одновременно изменяет, предает.

Пат, как из гнезда, выпал из игры. Выпал и попал в историю. Пат — время жестов, а не слов. Книжная культура слова разбилась о жесто-пат. Разбилась и обнажила постдуальный примитив. В патовой ситуации ничто ничего не значит. В ней нет ни означаемого, ни означающего. Все, что могло быть, представилось. Жест постзнакового мира рассогласовывает привычные сопряжения смыслов, значений и знаков. Нормально значить — значит быть чуть больше (чуть меньше) того, что ты есть. Пат превращает это чуть-бытие в ноль, в котором нет ни присутствия, ни отсутствия. Нет бытия. Нет понятия.

Мир зашкалило на нуле пата. Его нулит от непродуктивности постзнаковых структур, в которых отсутствие возможности одного хода равно присутствию возможности бесконечного количества ходов. Монотонное прохождение ничьей не сдвигает с места.

Шах не объявлен, результата нет, а ходить некуда. Например, история России есть не что иное, как непрерывно возобновляемый ею шах себе самой. Россия — нонсенс истории. В ней нет больше места структурности, т. е. нет места ни Богу, ни дьяволу; ни глупости, ни уму.

Пат — оборачивающая оборачиваемость. Его нельзя путать с пато-сом, со страданием.

Пат — не болезнь, не отклонение от нормы. Это третий путь. Вернее, нежелание скользить по поверхности первых двух.

Глава I

ПАТ И НИЧЬЯ

Пат — слово, над которым стоит задуматься. И не потому, что в нем что-то есть.

Хотя в нем может быть, что-то и есть. А потому, что его не замечали. Оно, как Золушка, заждалось в ожидании своего часа. И этот час пришел. Но не все это поняли. Сладок сон культурного бодрствования. Например, философы. Они окультурены культурой и потому смотрят прямо, в суть вещей. А пат сбоку. Не на прямой. Он пылится на поверхности. Патовое пространство создается косыми взглядами. Кто косит? Дизайнер.

1.1. Дизайнеры

Философы недостаточно легкомысленны, чтобы скользить по тому, что лежит сверху.

Пат — легковесный термин. Его тянет к верху. На нем, как на коньках, скользят по поверхности. Поверхность — подходящее место для занятий пато-философией. Глубину глубокого создает «сознание о». Пато-философы работают с нулевым сознанием. Они слушают. Слух не о чем-то. Слух что-то. На поверхности слышно не понаслышке.

Вот место для тех, кто курит. А здесь что? Прислушиваются «услышанному. Здесь патофилософствуют, т. е. приостанавливают действие культурных форм, сцепление которых лишено дизайна. Дизайн соединяют с бытом. У него есть вид. Но не вид чего-то. А само это что-то и есть вид. А вот дазайн. Он соединяет с бытием. Но у бытия плохая слышимость. Ему нужна метафизи/ка. А она рассчитана на зрение.

Здесь нужно смотреть в оба. В дазайне нет дизайна, т. е. нет вида.

Современные философы — не мыслители. Они дизайнеры. Они косятся на то, что сверху. А сверху — поверхность, внешний вид которой указывает на ее сущность.

Философы — оформители поверхности. Метафизика рождает дазайн. Кто здесь? Здесь бытие. Пат создает дизайн. Что здесь? Ничего. Но как хорошо упаковано. И прилично смотрится. Что? Ничего. В упаковке ничего не упаковано. Ничего — принцип дизайна. Оно конструирует косой взгляд. На поверхности пата появляются мнимости. Рябь я.

1.2. Рябь пата

Кто я? Какой глупый вопрос. Кто бы ни был. Зачем мне знать самого себя? Вот вопрос, ответом на который стал пат бы стать машиной и освободить себя от со-вести и чести. Как это глупо спрашивать: кто я? Какой ты? Вот вопрос. И ответ пата: никакой.

1.3. Код дизайна

Не поверхность произвела пат. И не зайн дизайнеров. Пат — птица залетная, не дома выращенная. Откуда она? Издалека. Из любви к дальнему. Даль — понятие космическое, пространственное. Если я кричу, а меня не слышат, то я далеко. Так далеко, что я сам себя не слышу. И кто-то меня любит в этой моей далекости. Или не любит. Что одно и то же, если бытие зарябило патом. А то, что пат в бытии, пер-выми поняли в Индии. Поняли и понятое закодировали. В Индии любили людей. В Греции — богов. В Индии придумали игру в шахматы. В Греции — олимпиаду. В шахматах был закодирован пат. В играх греков — победа. У греков не было пата. И тогда они придумали интермундию, которая стала для греков чем-то вроде мусорного бака. В нем хранили ненужное. Например, бога. Эпикур его поймал и посадил в интермундию. А чтобы бог не сбежал, он его прикрыл крышкой культуры.

Эпикур закрывал. Мы открываем. Сдвинули крышку бака, а оттуда — не бог. Из ба|ка — крыса. Она шуршит и озирается, как какой-нибудь скептик. Теперь ее ход, Но ходить ей некуда. А это уже шахматы. Это пат, т. е. Индия. Ведь что такое Индия?

Движение покоящегося. Бодрствование во время сна. Крышка. Ее-то мы и отодвинули и расшифровали шифр победы. Пат — символ этого сдвига. Сдвига чего? Выведения наружу внутренней бесперспективности всякой перспективы. В том числе и перспективы выведения чего-либо наружу.

Что создает перспективу? Иное. Здесь — одно, а там — другое. И для того, что там, больше оснований, чем для того, что здесь. Иное друг другого. Идем к иному. Где же оно? Нет его. Что же есть? Тело при я в деле приятного. И есть приятели. Нет друга в другом. Нет перспективы ни здесь, ни там.

Пат — знак перспективы при отсутствии иного. Это не перспективность глубокого.

Это жест, открывающий муляжные окна настежь. А души — нараспашку. Подлинное открывает себя при полной сокрытости. Его нельзя раскрыть. Пат — тело дизайна. А оно явлено, т. е. оно исключает возможность того, чтобы была тайна. Пат. Карты на стол. Игра идет в открытую. Без тайны. Ведь что такое тайна? То, что сокрыто внутри и не выявлено вовне.

1.4. Демистериальный зов муляжей

Вот земля. Она дрожит. Это зов. Но сейсмические станции отмечают не зов, а землетрясение. Я, как дон Хуан, рожденный в воображении Кастанеды, отвечаю на зов какими-то движениями своего тела. Что это? Танец. Мистериальный пляс, внутри которого устанавливается со-общение с движением земли. Движением тела исихасты отвечали на зов Бога. Есть что-то, что мы знаем уподоблением с сообщенным. Это знание изнутри мистериального уподобления. Место, в котором приостанавливается действие мистерии, я называю патом. Земля остыла. Она больше не дрожит, т. е. не посылает свой зов. Да нам он и не нужен. Ведь пат. А мы танцуем и движением тел в танце создается симулятивный ответ на несуществующий зов. Пат демистериализует мир.

Может быть, зов еще где-то и существует, да нет на него отклика, т. е. нет подтверждения тому, что содержится в зове. Зов без отклика — это муляж, подсадная утка. Имита-тивный зов становится криком, к шуму которого легко привыкнуть. Все кричит. Везде подсадные утки. Ко всему привычны. И это патовый дизайн муляжей.

Крик дизайнера не столько предостерегает об опасности спасения в симулятивном месте, сколько маскирует бессилие безответного. В демистериальном мире можно лишь перекричать кричащего. Дело не в том, что у тебя за душой, а в том, какая у тебя глотка. Луженая или нелуженая. Поверхность ангажирует слух. Чтобы быть на поверхности, нужно быть на слуху. Дизайнеры слуха создают реальность, в которой нет конца. И ни» кто не может пойти до конца. Например, Джордано Бруно. Вот он хотел пойти до конца. И пошел. И сгорел. А я не могу. Нет конца в пространстве пата. Но я и не сгорю. Я вечен как слепок с Я.

1.5. Вечный шах

Вот идет человек. Он европеец. Он устал. От чего? От я и от метафизики тела при Я. А еще от иного внутри себя. А это уже ничья, конец философии поступка. Вовне — прогресс преходящего. Тишь, гладь да божья благодать. Внутри — зыбь вечного шаха. Кому шах? Себе. От кого? От иного внутри себя. И эта зыбь — причина метафизической усталости, анализ которой я называю патоанализом. Или, что то же самое, анализом конца всякой истории.

Что нам бросают, йогда мы тонем? Концы. За концы нужно уметь держаться. Они спасают. Без них, как без дна, все куда-то проваливается. В конце начинается начало.

Для того чтобы не было пата, нужны основания. Вот — основания, а вот — обоснованное. И кто-то (может быть, я и ты) готов к действию. Под ногами — твердость почвы. В голове — простота мысли. И нет усталости. И что-то разумное становится действительным. Но сегодня — это всего лишь сегодня, а завтра — это все-таки завтра. И у того, что будет завтра, больше оснований для разума истории, чем у того, что есть сегодня.

А если нет оснований, если они были — были и исчезли. Например, размыты скепсисом. Или стали равны друг другу. Вот и то, и это. И шило, и мыло. И для того столь же оснований, сколь и для этого. А ты, как осел, посередине, т. е. в лабиринте, и тебе на что-то нужно решиться. С умом. Но ум заходит за разум. И полагаться на него в этом захождении нельзя. Что бы ты ни сделал, все будет глупо. Все выйдет по-дурацки. Как-нибудь. У кого основания? У сильного. Есть сила, есть и основания. И вот сила обессилила.

Здесь не ум должен подавать совет. Нет для него причин. Здесь само сознание блуждает по лабиринту рефлексивной беспредметности. Что его выведет? То, что наобум. Соборный орган жизни. Это если по-русски. Или априорное чувство нравственности. Это если по-европейски. Вот есть этот орган, и можно наобум, не оглядываясь на ум, делать что-либо глупое. В конце концов глупо отказываться от глупости. Например, шило менять на мыло. Поменяли, и кто-то, может быть я, выйдет из лабиринта, совершив обход проблемы, на которой застревает рассудок. И это жизнь.

А если нет этого органа? Вот молчит почему-то априорное чувство твоей нравственности. Что-то сломалось в нем. Тогда что? Вот тогда игра. Тогда тщета и пат для разыгравшихся в игре, известной как «Апокалипсис».

Пат — символ сломанной априорности в устройстве космоса, след рассеивания трансцендентализма. Нечем стало жить. Все есть. Но это все есть как-то опосредованно. Не прямо. Сбоку. Через кого-то. Что-то много стало посредников.

Нет непосредственного. А значит нет и коллективных органов жизни непосредственного, т. е. нет соборности. Что есть? Симулятивная коллективность.

Колхоз. От соборности остается внешнее. Кожура.

Вот плоды, а вот тело коллектива. И плоды влекут это тело, а тело желает эти плоды. И все теперь зависит от того, есть ли у коллективного тела органы или нет их. Если они есть, то это значит, что кто-то смотрит моими глазами, слушает моими ушами. Голова моя, а мысли в голове существуют по законам симулятивной коллективности. На теле коллективности высыпала сыпь сытости.

О чем говорит сытый? Об органах. Почему? Потому что нечем жить стало. Нет во имя.

Ведь сытый — это спекулятивный субъект. Это коллективное тело без имени. Органы у него есть, а имени нет.

Вечный шах создан для сытых. Ведь шах — это аппарат для захвата плодов. Машина коллективности. Производство произвадств. Вечный шах — это бытие, бытийствующее удвоением бытия.

1.6. Смехопаты

Вечный шах — еще не пат, но ничья в нем уже обеспечена удвоением бытия. Например, полаганием в конце конца. Шах маскирует. Он держит неокончательностью конца. Пат разрушает апокалиптическую связку бытия. Вот все говорят Апокалипсис, Апокалипсис. А где он, этот Апокалипсис, еще никто не видел. Думали, что в конце — конец, а оказался пат. Кто думает, что в конце конец? Смехопаты. Дизайнеры так не думают. Но они и не ломают себе голову. Почему? Потому что смешно быть здесь вовне и знать, что там внутри.

Смех — это патовая форма склеивания многих в одно поверхностное целое. На поверхности смех быстро портится. Он становится мелким смешком, теряет всякую связь с мистерией. Скрип, т. е. смех культуры слышно по всей поверхности пата.

Везде смеются. Все смешно. Кругом смехопаты. Смехотворчество создает дизайн мнимых глубин пата. Но это-то и смешно. Смех без причины — признак дурачины.

Смех постепенно переходит в повседневную икоту. Икать и смеяться — это одно и то же в эстетике сытых. Вечный шах существует для смехопатов. Он ими кормится.

1.7. Эстетика пата

Патоанализу подлежит не отклонение от нормы, а ноль нормы. Нулевая нормальность пата расшифровывается в эстетике. Например, есть добро и есть зло. И добро не совпадает со злом. Что-то из них выше, а что-то ниже. Этика не любит нулей. Но эстетически все равно. Область, в которой добро и зло равны, я называю эстетической. То есть патовой. Эстетика низкого не отличается от эстетики высокого. Это одно и то же. Это ноль. А на нем, как на фундаменте, норма и отклонение от нормы.

Патоанализ вылавливает эстетические нули и отмечает следы, которые они оставили на теле, после распада души. На что душа распалась? На дух и тело. И ни там, ни здесь нет места морали. Везде эстетика. Патовая эстетика — это машина разрушения души. Это нулевая смерть вселенной. На всем следы эстетики. На всем следы смерти.

Везде дизайн пата.

«Гонорий забавлялся любимым петухом, когда получил известие о падении Рима». Не помню, у кого я вычитал эту фразу, но помню, что она увела меня к Бердяеву.

Вернее, к пароходу, на котором Бердяев, а значит и его любимый кот Мури, плыли в Европу, в изгнание.

Бердяев — не Гонорий. Но и тот, и другой эстетики пата. Гонорий — телесной.

Бердяев — духовной. Что Рим? Гонорий боялся за судьбу петуха. У Гонория — Рим. У Бердяева — Россия. Но что Россия? Бердяев боялся за судьбу кота. Когда кот умирал, Бердяев икал и плакал. Когда умирала Россия, Бердяев был озабочен поисками чистого носового платка.

Россия — она далеко, как что-то ноуменальное. А кот — вот он, рядом, под рукой.

Его можно потрогать. Кот выделен эстетической телесностью пата, мистика которого перевешивает ноуменальность.

Глава II

ВВЕДЕНИЕ В ПАТОАНАЛИЗ

«Пат» — термин описания постсубъектных структур. Ой обозначает ситуацию, в которой у того, кто ходит, хода нет. А у того, кто лишен хода, ход есть. Кто ходит? Субъект. То есть субъект — это не под-лежащее, а под-ходящее, суть которого устанавливается ответом на вопрос: чья очередь? Ход — не поступок, а очередь в игре. Субъектность разоблачается в очереди. Кто ходит? Этот вопрос всего лишь маскировка безразличия, к субъекту. Какая разница, кто ходит.

Спрашивается другое: чей ход. Вернее, чья очередь? А она анонимна. «Кто» претендует на субъектность. В последнем случае звучит безразличие к тому, что претендует быть субъектом и что помещает себя в рубрику с маркировкой «кто».

2.1. Пас

«Чей ход» — основной вопрос патоанализа, который можно считать завершенным только после того, как будет услышано: «пас». Чей ход? Пас. Конечно, можно уступить очередь. Но пас составляет патовую возможность любого хода. В нем растворены остатки былых субъектных структур.

Пас — это не просто пропуск, маневр в лабиринте игры. Пас — это намек на возможный пат. Желание уйти в бессубъектный мир. Пас не имеет никакого отношения к бунту. Это не отказ от участия в деле. И не экзистенциальный вызов складывающемуся порядку вещей. Пас — передача в бесконечность — симулятивной коллективности. А там как получится. Можно ли назвать трусом того, кто пасует?

Вряд ли. Хорошо пасующие — основа симулятивной коллективности. Например, кочевой.

В пассивности паса засвидетельствовано радикальное переосмысление субъектности.

Почему пас? Потому что мир потерял стержень. Он обмяк. В нем прошлое прошло.

Будущего уже не будет. В настоящем нет ничего стоящего.

Что потеряно? Точка интенсивности, бессмысленное движение в которой рождало смыслы. Эту точку я называю тотальностью. Например, бог — это тотальность.

Движение без точки интенсивности вовлекает нас в работу вечного шаха. Что такое вечный шах? Да то же, что и вечный двигатель. Машина. А машина — это вообще все то, что устроено без тотальности. Она работает на разрушение самой возможнос1.9 ти того, чтобы где-то появилась точка интенсивности. Внутри вечного шаха слышно перешептывание двух слов: чей? Ничей. Чья? Ничья. Он кодирует и декодирует присутствие отсутствия тотальности.

Нет точки интенсивности — и ты один. Есть она — и ты другой. Какой? Тот, который возникает и существует под знаком: эх, была не была. Пан или пропал. И вот у тебя либо грудь в крестах, либо твоя голова в кустах. Но кресты и кусты будут потом. Они после дЬижеиия, ни на чем не основанного. То есть после движения будут причины движения и появится сущность. Но до него нет ни причин, ни сущности. Словами «была не была» редуцируется всякая структура. сКак утверждение, так и отрицание утверждения. В них сохранена возможность перводвижения, которое не описывается в терминах сущности, существования, причин и акциденций.

Слово «перво» запрещает.

Для того, чтобы сдвинуться и пойти, нужны не законы. Любой сдвиг незаконен.

Нужна тотальность. Или, что то же самое, нужна точка интенсивности и воля. Но отнюдь не представления и знаки.

Законы и знаки будут потом. А пока была не была. И надо пойти туда, не зная куда, и принести то, не представляя что, А если нет точки интенсивности. Ты какой? Никакой. И ты говоришь «Пас», если обессилены силы. причин и сущностей. Ты (я) машина. Пат децентрировал мир, т. е. лишил его способности к первому шагу. На поверхности пата начинают ходить сразу со второго шага. Теперь сама возможность первого коренится во втором, в запаздывании второго. Первый возможен как второй.

2.2. Разоблачение

Кто не косит? Тот, у кого есть мысль, т. е. содержательная мысль. Мысль не содержанка. Она — оппозиционера. Она всегда на позициях, т. е. определена структурным различием. Мыслить — значит быть в оппозиции относительно самой мысли. Пока я держу различие, я мыслю содержательно. Например, знаю, что есть верх и есть низ, и что низ — это не верх. То есть я мыслю содержательно не содержание верха и не содержание низа, а мысль. Что там наверху или что там внизу, неважно. Это «что» нельзя перебрать перебором. Оно бесконечно и в этом смысле выступает как «что угодно».

Всякая содержательная мысль угодлива. Коси — не коси, а что изволите — основной принцип мышления. Но нельзя что-нибудь сказать, не высказав угодливости различающего мышления? Не обернув оборот, т. е. не сделав содержание верха содержанием низа и наоборот. Был ничем, стал всем. «Был — стал». Это завораживает. Пат разоблачает мышление. Вслед за мышлением разоблачилось и бытие.

Слово «вслед» здесь не обозначает следствия. Оно вообще ничего не обозначает, т. е. не указывает на то, что не было бы им самим.

Разоблачению подлежит прежде всего идея возвращения. Почему? Потому что она хорошо одета. Оставить ее без облачения и в этом смысле раздеть — значит лишить основания новоязыческую ментальность, ядром которой является. космизм.

Патоанализ расшифровывает идею возвращения (и космизм) как запись работы вечного шаха. То есть вечный шах является тем метафизическим объектом, на котором пишутся программы всевозможных возрождений и возвращений. Во всяком возвращении блуд, заблуждение и падение. Вечный шах — это монотонно воспроизводящая себя банальность. Космизм как раз и выступает такой банальностью, смысл которой заключен в соединяющем союзе «и».

Забавность саморазоблачения историзма связана с идеей прогресса, который в патоанализе понимается как бесконечный тупик. То есть история — это и есть все то, что мы успели представить на теле бесконечного тупика в виде прогресса.

Прогресс отказывается от конъюнкции. Он осуществляет себя на поверхности бесконечного тупика через разъединительный союз «или». Если конъюнкция вечного шаха параноидна и адекватная ей рецептура мысли кристаллизуется в метафизике, то дизъюнкция бесконечного тупика шизоидна. Ее анализ превращается в шизоанализ или, что то же самое, в анализ идеологии. На худой конец, в аппарат классового анализа.

Игру, возникающую на основе сытости, разоблачает тщета. Игра выворачивает мир, заполненный причинами, наизнанку. Тщетой игры устанавливается порядок, при котором если что-то и случается, то не ко времени. Везде тщета. Все не вовремя.

Чтобы тщета была полной, ей нужно обернуться игрой. Игра — мир оборотней. Но оборачиваемость не исчерпывается перестановкой знаков, переподчинением подчиненного. Быть больше, чем ты есть — метафизическое требование игры. В игре не остается ничего, что было бы самим собой. Везде тщета. Все неискренне и лживо.

Все подлежит структурному отрицанию «ни — ни».

То, что не подчиняется метафизическому требованию игры, подлежит осмеянию, ироническому осуждению и казни. Что не подчиняется? То, что не вылезло из своей оболочки и не обернулось. Быть вне себя, не в своей тарелке — значит играть с тщетой, т. е. суметь лопасть в историю, попадание в которую есть награда и одновременно скандал.

Тщета сытых становится пространством жизни человека. Слово перестало быть словом.

Оно теперь больше, чем просто слово. То есть не слово. Вещи покидают насиженные места и устремляются в развеществлениое пространство игры. Мир тронулся, т. е. сдвинулся со своего места и одновременно сошел с ума. Не логос правит миром, а цитата. Ничто уже не может удержаться на своем месте. Никто уже не может быть в своем уме. Недержание вещей и тронутость сознания оборачивают обернувшуюся тщету.

Больше хода нет. Пат.

Теперь, когда пат, упорядоченность порядка рождается в шутках шута, переигравшего игру. Ряженые рядятся под Иванушку-дурачка, одурачившего дуальную структурированность мира.

2.3. Ни… ни… а

В патоанализе важен не анализ, а двойное отрицание. Почему оно двойное? Потому что границей сытого является не голодный, а пресыщенный. То есть удвоение сытого.

И это игра. Голодный не играет. Играет сытый. На чем? На понижении. На идее блага. Эта идея, как тело преступника, расписана в терминах полезности и эффектности. Вот эту-то идею и обнажает пат.

Например, на одной стороне блага написано «мир», а на другой — «война». Так что же оно такое: мир или война? По наивности этого вопроса узнают шизофреника.

Параноик — диалектик. Для него, как для Кузанского, противоположности тождественны. Мир — это война.

Патоанализ начинается уклончиво. Что такое благо? Ни то, ни се, ни рыба, ни мясо.

Двойное «ни» устраняет удвоен-ность. Ни мира, ни войны. Но и в двойном отрицании важно не отрицание, а утверждение того, что идет после «а». Например, ни мира, ни войны, а штыки в землю. Война и мир — это так, словесная уловка. Речевой ритуал. Все дело в штыках. Куда их деть. Патоанализ — это способ подсматривания за тем, что скрывается за «а». А «а» скрывает многое. Оно даже большую Россию упрятало в тень пата.

России нет, а пат есть. И на нем, как на гидропоне, растут патоаналитические структуры и совершается дело культур22 ной объективации. Культура, как грибная поганка, растет везде. Ты ее в дверь, а она в окно.

Пат — место кристаллизации «третьих» содержаний. Вот, например, у него какой пол?

Никакой. У него нет пола. Он ни мужчина, ни женщина. И это постмодернизм. Но есть еще и то, что проступает за отрицаниями «ни-ни». Патоаналитик знает, что все дело в «а», а не в постмодернистских объекти-вациях культуры. Возможно, нет ни мужчин, ни женщин, ни брака, ни семьи. А фаллос? Куда деть фаллос? Может быть они его, как штык, в землю? Или вот есть такая псевдопроблема: соотношение левых и правых. Патоаналитик редуцирует эту проблему. Нет ни левых, ни правых. А руки за спину. Патоанализ приводит нас к тому, что я называю третьим содержанием культуры. Тем, что за спиной. Или, что то же самое, мистической стороной мира.

2.4. Третья сторона

Вообще-то есть, видимо, только две стороны: та и эта. Третьей не дано. Все, что сверх того, то от лукавого. Но у русских существует какая-то привязанность к третьей стороне и небрежное отношение к первым двум. Вот старушка. Ты ее спросил, а она тебе надвое сказала: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет. Два — страшное число. Это число неопределенности. Бежим от неопределенности двух. Ждем третьего. Кто третий? Все дело в нем, в третьем. Бог любит троицу.

Три — патовое число. Вот три дороги. И одна из них патовая. Один раз ничего, второй раз ничего, а в третий раз неизбежно что-то случится. Что? Например, сознание. Что его расширяет? Раздвоение. За сознание нужно платить дуальной структурой бытия, его двумя сторонами. Змей — символ раскола. Конечно, хорошо бы сознание оставить, а раскол преодолеть. Но куда деть змея? Ведь он, как Кощей, бессмертен. Третье содержание культуры начинается со змея, с попытки его одолеть.

То есть когда было две стороны, была этика. По ту сторону — абсолютное, по эту — добро и зло. И нормы. Сначала законы, потом действие. Но бог умер и осталась одна сторона, и появилось второе, как первое. Когда одна сторона, тогда надежда на второй шаг и на законы, которые порождаются вторым шагом, а не первым. Но это уже не этика, а эстетика. Сначала действие, а уже потом законы. А они по эту сторону.

Но когда третья сторона, тогда авось. Пат основан на принципе авось, разрушающем всякий принцип. Третий — это несогласие двух быть двумя.

Две стороны — два игрока. Третий лишний. Этим правилом накладывается запрет на существование третьего и вводится представление о принципиальной неустранимости изнанки мира. Там, где двое, там и изнанка, которая всегда за порогом зрения и поверх ума. Поэтому существует либо левый берег, либо правый. И не существует третьего берега. Если есть изнанка, то нет третьего. С одной стороны всегда подозрительно обозревают другую сторону. Оставаясь в уме, нельзя увидеть того, что на поверхности ума. Эта поверхность и есть изнанка, т. е. суть от-сутствия третьей стороны.

Пат — это третья сторона мира без онтологической необходимости присутствия в нем еще двух. Отстраненность от сторон создает условия непрерывного совпадения внешнего и внутреннего, переда и зада. Бесконечно длящийся момент абсолютной прозрачности исключает изнанку.

Либо пат в его абсолютной достоверности и мы ничего не можем, либо непрозрачная изнанка и мы не все можем. Игра переигрывает игроков патом.

2.5. Ноль

Все, что идет за двойным отрицанием, я называю третьим содержанием. Например, штыки в землю. Или бес попутал. Это третье содержание. Почему? Потому что шли к целому. А оно вне субъект-объектной дуальности. Шли к нему и оставляли метки, на которых приживались другие содержания. Содержания-паразиты. В том числе и дуальные. Но штыки, как метки целого, не дуальны. Они не паразиты.

Шли к целому, пришли к пату. Ведь пат и есть недуальное целое. К нему нельзя ни прибавить, ни отнять. Вернее, прибавить можно. Прибавления не будет. Пат все равно есть пат, т. е. это область неплодотворных тавтологий. Патоана-лиз устанавливает неплодотворные тавтологии культуры. Например, человек человеку — человек. Это неплодотворная тавтология. Ее, как бездонную бочку, ничем не заполнить. То есть тавтологии — это машины по производству нулей. Ты в нее содержание, а она тебе культурный ноль. Пат держится на тавтологиях. На склейках из нулей. Все — ноль. Если бес тебя попутал, то что бы ты ни прибавлял, он тебя уже попутал. Ноль, как ангел, никогда не может быть иным. Пат — место кристаллизации ангельских, т. е. нулевых, содержаний. Например, свобода есть ценность. Это ангельская мысль.

Вернее, нулевая. И этими мыслями заполнен пат. В них нет ничего от ангела. От себя. Ведь ангелы, как и нули, ничего не могут сами. Они хорошо передают.

Нулевое содержание обладает хорошей слышимостью. Его нужно слушать и передавать.

Ноль — центр. И этот центр нельзя децентрировать. Нулевая реальность приостанавливает действие того, что действует своим присутствием или отсутствием.

Ноль нулит, а не присутствует. В нем нет смены состояний. Что в центре? Ноль.

Ноль ни о чем не говорит. Все говорит о ноле. Из ноля все растет: и то, и это.

Патоанализ отказывается от бытия, в терминах которого описывается мир.

Онтологическое содержание пата равно нулю. Отказ от бытия заставляет отказаться и от ничто, в терминах которого переживается мир.

2.6. Ничья

Ничто — это все-таки что-то. Пусть не это что и не то, но все же рядом со что.

Ничто мистериально. Нулевую мисте-риальность я называю ничьей. Патовая ничья исключает возможность того, чтобы была тайна. Нет тайны, нет и святого. С приостановкой действия субъектных структур мир полностью демифологизируется. Чья эта вещь? Ничья. Ни того, ни этого. В поле ничейности нет страха и трепета перед ничто. А без ничто все экзистенциальные понятия теряют смысл. В патовой ничьей нет фантазмов, т. е. нет места для того, что заполняет онтологический разрыв между присутствием и отсутствием. Что заполняет? Желание отсутствующего и отсрочка в удовлетворении желания. Например, свобода. Она чья? Ничья. В свободе важна ничейность. А ничейность беззаботна. Есть ли свобода, нет ли ее — все это не имеет никакого значения. Ничейность делает единственно приемлемым результатом ничью. Все вяжет и связывает: и любовь, и ум, и страх. Ничейность ничьей развязывает и освобождает.

Патовая ничья бессубъектна. Она разрешается в жесте. Чей жест? Ничей. Все равно чей. Жест — и вот уже нет фишек. Кто субъект? Тот, кто ходит в подходящее время.

Ходит жестом, как козырем.

Ничья возникает на волне фундаментального разрыва с ничто. Ничья — из вечности шаха.

2.7. Ничего

Вот Бисмарк. Он ходил по полю ничейности. Ходил и понял, что это поле ничего. И это жест. А вот Я. Как я живу? Тоже ничего, т. е. в патовой связи с онтологическим нулем и бессубъектной ничьей. И это ничего укрывает меня от связи с ничто. Бессвязность ничего ведет по тропинкам пата. Оно продуцирует и воспроизводит в себе один вид энергии — отрицание пата. Но это отрицание только удваивает пат. Ничего переводит пат в форму а-патии. Что ты делаешь? Ничего. Россия подвешена к необходимости делать ничего. Откуда оно, это ничего? Из дали бесконечного тупика.

Ничего не делать предосудительно. Ничего-не-делание разрушает пат.

Был пат, но была и мистерия. Патовая жизнь отличается от мистериальной.

Мистериальный мир я называю структурированным миром. Патовый — бесструктурным. В мистери-альном мире — тайна. Но тайна —. это не то, что известно двум и неизвестно всем. В тайне — жертва. Весь мир структурирован жертвенным действием.

Что нас связывает? Не разделение труда. А что? Жертва. Соучастие в преступлении, в жертвенном действии. Здесь абсолютная вина. И тайна. В ней подъем к абсолюту и возвращение. Вернее, падение. И следы мистериального подъема в мире относительного. Культ культуры — это мистерия вокруг того, что привнесено оттуда, с высоты падения. Без мистерии жизнь — пустая канитель на пути к пату.

Анализ постмистериального мира я назвал патоанализом. Я не говорю, что мир — это пат. Я говорю, что в мире есть что-то, что можно увидеть в предположении пата.

Например, ничего, пустота которого не от полноты, а от пата.

Ничего требует жертвы. Что жертва? То, что нас связывает. Где стрелочник? — Вот основной вопрос философии пата. Пату нужен алтарь. И жертва, возникающая из жеста пата. В нем имя жертвы. Но жертва — не дело одного одинокого. В жертве важна круговая порука.

В постмистериалыюм мире муляжей невозможен собор. Что не возможно? Абсолютное.

Бог приходит к общине, а не к собранию одиночек. Вот колхоз. Это постмистериальная коллективность. В ней нет места языку мифов, действию символического порядка. Внутри демистифицированной социальности символ — это просто знак. Что такое знак? То, на что отвечают производством знаков.

Ничего приостанавливает действие структур как символического ряда, так и приспособительного. И то бывает, что ничего не бывает. В бесструктурности пата полагаются на авось.

2.8. Авось

Во се история. А во се космос. «А Во Се» — мистический жест пата. В патологическом жесте нет указания на то, что имеет место «сейчас и здесь». Например, в нем нет указующего «Я», т. е. нет местоимения, из которого просматривается вся история или весь космос.

Я начинаю с авось не потому, что нет другого начала, а потому, что нет больше истории. Авось остается, а история уходит. Указующий жест «а во се» провисает над пустотой. В ситуации истории полагаются на прогресс. В ситуации пата можно положиться только на авось, небось да как-нибудь. Авосевы города не горожены.

Ведь что такое история? Течение. Не содержание того, что течет, а возможность того, чтобы вообще что-то протекало. Непрерывное возобновление этой возможности и есть история. Возобновление чего? Например*, неравенства. Или элиты. Почему?

Потому что, когда есть неравенство, тогда есть и то, откуда все вытекает, и то, куда все течет. И еще есть люди, которые удерживают себя в сопряжении начала и конца, низкого и высокого. Co-пряжение неравного требует напряжения, воспроизводимого всякий раз заново. Ослабить напряжение — значит остановить течение.

Но бульдозер цивилизации если чем-то и занимался, то выравнивал неравное и засыпал неровное. Высокое срезано, низкое поднято. То есть что поднято? Уровень цивилизации. Современный человек не выдержал напряжения истории и сломался.

Посредственность среднего ослабила тетиву жизни. История перестала течь. В ней ничего уже не происходит и ничего не протекает.

Место, в котором ничего не происходит, в котором нет течения, древние греки называли космосом. То, что они называли космосом, я называю болотом. Есть что-то болотное во всяком космизме, в том числе и в русском. Русский космизм принципиально провинциален. В нем сильна плебейская закваска. Русский примитив составляет, может быть, единственное плодотворное место в нашей культуре.

Современный мир быстро провинциализируется. Он становится слишком плебейским, т. е. в нем нет ничего такого, до чего нельзя было бы дотянуться. Все под рукой и все возможно. Почему?

Потому что космос держится идеей возвращения, монотонного повторения одного и того же. Но когда мы возвращаемся к одному и тому же? Когда блудим. Блуд заблуждения возвращает нас к одному и тому же. Космоблуды кружат в круге заблуждения. Эти кружения я называю новым язычеством. Почему новьш? Потому что старое низко кланялось природе. Новое никому не кланяется. Оно поклоняется только себе. Его знание — сила. Новое язычество пасется около нау27 ки, при помощи которой оно делает бытие ручным. В подруч-ности бытия растворяется трансцендентное, т. е. создаются условия для того, чтобы в терминах наблюдаемого описывался и наблюдающий наблюдаемое.

Мистериальный мир заполнен бесполезными делами. Бес^ полезность — избыточна. На избыточности держался символический порядок. То есть символ — это не эстетическая ценность сознания, а обряд, с необходимостью которого сопряжена жизнь.

В рациональном мире от бесполезных дел остались только полезные. Они основаны на вытоду выгадывающим сознанием. Это мир демистифицированной социальности. — Например, в Европе.

Постмистериальный мир я назвал патовым. Это третий мир. В нем ни пользы, ни бесполезности.

Он основан на принципе авось. Например, в России. Что это за принцип? Это выгода наугад. Действие как ни попало, наобум. Наше авось не с неба сорвалось. Если повезет, то удача сама — придет. Ничего для этого делать не надо. Авоськин случай — на безрассудную удачу. Вот ничейное ничего. Но ты его не бойся. Авось, да небось — надежда пата.

2.9. Смерть в эстетике патовых пространств Я не знаю, что нужно сделать для того, чтобы почувствовать чудовищное давление культуры. Но я это давление чувствую, т. е. во мне действуют логики, независимые от меня и мной определяемой разумности. Означаемое есть, а означающего во мне нет. В терминах означаемого строится немая речь пата. Если есть еще где-то живое сознание, то боюсь, что оно будет раздавлено глыбой культуры. Эта глыба — цитата.

А цитата, как снежный ком, наращивает мышцы в рефлексивных пустотах речи-письма.

В связи с культурньши бдениями эрудитов, я нахожусь в очень странном состоянии — в состоянии защиты живого сознания от культуры означающего. И в данном случае я хочу сослаться на М. Гершензона. Есть такая работа, которая называется «Переписка из двух углов» В. Иванова и М. Гершензона, где Гершензон говорит, что культуру, которая теснит, хорошо бы ее, как одежду скинуть и свободно вздохнуть. Культура — машина смерти. Преодоление работающей машины культуры и есть то, что я называю преодолением смерти. Преодолевая, нельзя ее одолеть, т. е. преодолевая смерть, мы попадаем в состояние какого-то метафизического равновесия. А это уже пат, эстетика которого требует предваряющих замечаний.

Эстетика и метафизика — это одно и то же, т. е. это одна и та же техника уничтожения морали. В патовом пространстве всюду следы эстетики, везде признаки смерти, а ты — без понятия, без знака означающего. Вернее, без интеллигенции.

Патофилософия самоопределяется вне таких понятий, как бытие, ничто, личность.

Если бы она самоопределялась в этих терминах, то она стала бы литературой. Или наукой, т. е. стала бы культурным муляжем мышления. Муляжи создаются знаками означающего, которое присутствует, если означаемое отсутствует. Например, означающее в Москве, а означаемое — в Париже. Знаки означающего в Москве образуют вторичное означаемое. Они образуют маску. Но патофилосо-фия — это философы, которые вынуждены носить культурные маски. Абсолюта нет, а мы носим маски, кодируемые ритуалом, церемонией, ритмом.

Смерть — это, пожалуй, единственное, что еще живо в нашей жизни, что не превращено в культурный муляж. Смерть жива и она пока еще веселит. Непрерывность бытия обеспечивает не смерть, а маска. Маска не обеспечивает непрерывности быта.

Необеспеченность быта обеспечивает непрерывность бытия. Означаемое быта оказывается за бытом. В возможности оседлого забывать дело быта коренится патовая структура смерти кочевника. Но это же обстоятельство определяет ту степень интенсивности, с которой неживое охотится за живым, организуя изощренный отлов смерти. Самый знаменитый смертелов — это Николай Федоров. Все ее хотят поймать. Многие за ней подсматривают.

Не желая принимать участие в охоте за смертью, я избираю тот стиль разговора о смерти, который оставляет за ней возможность ускользнуть в патовое пространство.

Пат — плата за подлинность. То есть за оригинал, вернее, за ускользание оригинала. Нужно платить за копии. Все скопировано. Везде копии. Если кто-то говорит прямо и легко, то этот «кто» — симуляция субъекта. Философствовать сегодня можно лишь философствуя косвенно и ^косноязычно. В конце не конец, а пат.

Косноязычие — язык эстетики патовых пространств. Сама смерть всегда косит, и в этом смысле она есть просто косая.

Рассуждая о смерти, мы ничего в ней не понимали. Но эстетически мы уверены в том, что непониманием смерти мы что-то — понимаем в жизни. Пустота понимания заполнялась протоколами эмпирических наблюдений смерти и культурными трансляциями ее образцов.

То, что называют культурой, о чем радеют культурологи, все это выстраивается вокруг муляжей, т. е. особых прост29 ранств, отсылающих k другому. И этих пространствах симулируется жизнь, повторяется неповторимое. Единственное, что еще не удается просимулировать, — это смерть. Она всегда живая, т. е. иная. После того /как закончилась мистериаль-ная культура, культура, в которой знание одного не равнялось знанию двух, началась постмистериальная культура. Знание тайны перестало быть таййой, после раскрытия секрета жизни смерть не могла не оказаться в патовом пространстве. В нашем пространственно-временном языке смерть легко представить в виде символа дискретности времени. Метафизика использовала эту возможность, сочинив нелепое «здесь и сейчас». А нелепое потому, что оно постоянно напоминает, что вот, мол, ты умрешь. Не класс, не коллектив, не он, а ты. Ну, а раз я умру, так я и пожить хочу. Гуляй, душенька, гуляй, милая, вволю, а вечером — к Богу пойдешь, которого никогда нет на месте. Экзистенциальное напряжение разрядилось в банальную мораль, т. е. после меня хоть потоп.

И вот после этих. предварительных замечаний я могу расшифровать тему своего сообщения.

Во-первых, смерть и бытие не имеют друг к другу никакого отношения. Ведь когда бытие сводили к присутствию, то в присутствии видели настоящее в том смысле, что оно связано с прошлым и будущим и одновременно является настоящим, т. е. подлинным. Вот этой связностью бытия и времени держалось ничто. Но в русском языке присутствие — это место, взятое вне зависимости от времени и бытия.

Например, я здесь только присутствую, т. е. симулирую, и это «здесь» распоряжается не мной. Эстетически смерть не связана ни с бытием, ни со временем.

Она связана с присутствием. И вот это-то присутственное место я называю пространством пата. Во-вторых, патовое пространство образуется неплодотворными тавтологиями или идентификациями. Почему неплодотворными? Потому что они не оставляют места для выхода и входа, т. е. для бытия и времени. Рассмотрим две картины: Ивана Пуни и Александра Родченко. У первого — «Трефовый туз», у второго — «Композиция». У трефового туза заметен один такой маленький отросток. Какой-то козырек. Так вот un, с 101 — C^PO?TC^., т^оргтттцтгурт на то, что в русском языке обозначается словом «влезание». Во влезании важно не само по себе действие, а вот та трещина, зазор или лаз, в который можно влезть, т. е. расширить зазор, растянуть пространство, проникнуть глубже, выворачивая, как плугом, один пласт поверхности за другим. И вот весь путь влезания раздувается в пространство туза, начальственность которого усеяна рубцами и шрамами, т. е. трефой. Трефовый туз в рубцах и швах.

И это все было болью. Было историей или бытием. Вернее, надтреснутым бытием с метафизикой влезания вглубь, к сущности. И с эстетикой расширения надтреснутого.

Равнина — предел расширения, способ стирания складок различения.

Композиция Родченко исключает «влезание». Оно состоит из набора замкнутых пространств, которые, как баррикады у «Белого дома», мы просматриваем насквозь, не касаясь поверхностей, не задевая сути. «Композиция» превращает зрителя в нейтрино, в бессубъектный пучок. Она не для влезания и расширения. Но патовые пространства ка›к раз и создаются невлезанием. Они декодируют коды размеченных пространств. Этими пространствами запрещен матрешечный принцип устройства тела.

Патовые пространства гладкие, как бок у моржа. Они, как в переполненном вагоне, создаются защитными телами, ускользающими в равновесии пата. Они без трещин и зазоров. В них нельзя различать и властвовать.

В патовом пространстве смерть — игрушка жизни. Украшение. Почему? Потому что в нем запрещается отсыл к другому. Запрещен другой. Запрещением другого существует не субстанция. Запретом стирают складки различений, декодируют фигуры умолчания и речи. Начинается игра в шахматы на поле без разметки. В «Композиции» нет значений и назначений. Вот гвоздастый гвоздь на «Композиции» у Родченко. Но он не отсылает к молотку. Молоток не отсылает к руке. Нет отсыла. Но если нет другого, то нет возможности для симуляции. Пат — несимулятивное пространство. В нем только и может сохранить свою жизнь смерть. Ведь смерть сегодня не имеет отсылки к другому. Безотсыльность смерти украшает пространство пата. Например, патовое пространство у «Белого дома». Или, что то же самое, красота больше не связана с добром. Она не вяжется больше и с эстетикой вообще. Эстетика есть, а красоты нет. И это эстетика патовых пространств.

В заключение я хочу обратить внимание на то, что заканчивается целая эпоха книжной культуры. Мастера книжной культуры теряют предмет для своей работы, потому что они уже превратили в муляж все, что можно было превратить. Например, когда говорят, что философия не может обойтись дез^шшбм^речи;1 4??~4^??^(3?^??*?^^\^ Зем-то, связанном со смертью, то в этом говорении мы слышим чистый голос. В нем нет мысли. Я думаю, что сегодня философы среди тех, кто не думает. Они в неречевой негативности. На улице. В трактире. Философы думали вчера, позавчера.

А сегодня они ходят неузнанными, потому что они повествуют повседневностью. Во всяком случае они не рядом.

Со смертью. Пугает не смерть,? симуляций смерти. Мы не умрем. Ведь мы и не родились. От симуляции спасает только пат. Мерцающая ясность патовых пространств.

Вернее, пост-мистериальная культура — это культура патовая. Потому что только в патовом пространстве мы можем избежать подмены и поддельности. Здесь следы не теряются в следах. Здесь означаемое без маски. А здесь — это исток, в его неистовости первоначала. Где алтарь и кто будет жертвой? Этим вопросом я и заканчиваю свое сообщение, предполагая, что будет и алтарь, будет и жертва.

Патовые пространства протяженны своей равнинностью. Вот, например, было трое. И. мчалась тройка по равнине. И всем было хорошо. Весело. Но что-то в ней надломилось. И остались двое. Как на картине Нестерова. На ней присутствие двух лишь подчеркивает отсутствие третьего. Все указывает в этой картине на то, что был третий. Отсутствующий третий — условие философствования оставшихся двух.

Эстетика присутствия раскрывает эстетику реальности отсутствия. Как звук раскрывает тишину.

Нестеровский Булгаков как щука. Или штопор. Он направлен в глубину глубокого. На поверхности он задыхается. Флоренский — лебедь. Пылинка. Ему обзор нужен. Его печаль светла. Он печалится о высоте высокого. На этой высоте в сюртуке Булгакова не полетаешь. Здесь галстук шею передавит. Лебедь — в рясе. Кто же третий? Тот, кто тянул воз. Тянул и утянул. По поверхности патового пространства.

По равнине. А по этому пространству можно только пятиться. Но кто рак и пятится, об этом спрашивать нельзя. Вернее, можно. Но смысла нет. Картина Нестерова «Философы» — метафора этой бессмыслицы.

Глава III

О ДОБРЕ НА ЗАВАЛИНКЕ

Было добро, да миновало. Будет добро, да того Долго ждать. И не потому, что оно набило оскомину, приелось. А потому, что, как заметил один умный русский человек, мы стали снобами. Нам красоту подавай, да не просто красоту, а ее символы. Сама красота тоже стала пресной. Что же говорить о морали? Мораль — особа вульгарная.

Куда ей до высот духа. Ей бы что-нибудь попроще и социально полезнее. Добро вообще некрасиво. И сколько бы ни указывали на красоту добра, эстетика злого выглядит привлекательнее.

3.1. Свое добро и чужое

Никто не знает, что такое добро. И я не знаю. Но затылочное сознание не может ошибаться. Оно знает, что вот если я украл — это добро. Это удача. Не пойманный не вор. Если у меня украли — это зло. Нарушение порядка. Непорядочность.

Добро делится на свое и чужое. Приложил руку — твое. Не приложил — чужое. Все, что между своим и чужим, то ничье. Оно — чье это ничье? Богово. Если богово, то и мое. Вот этим-то ничейное добро и заманчиво.

Было богово, стало мое. Только сам-то я кто? Так, субъект какой-то, нечто под-лежащее под добром. Но не само добро.

3.2. Ничейное добро

Вот друг. Он друг-ой. Как он живет? Ничего. Пока есть ничейное добро, все живут ничего. Ничего из того, что есть что-то. Одновременно ничего из того, что есть ничто. Ничего из бесконечности нулевой реальности. Из этой же бесконечности и ничейное добро.

Во-первых, в нем нет признака, указывающего на то, что оно чье-то. Оно ни чужое и ни свое. Оно из глубин нулевой субъективности, омывающей материки тех, кто есть кто-то. Вот друг. Он не другой. Он никто, т. е. он из складок нулевой реальности, как и я.

Во-вторых, из того факта, что ничейное добро есть сейчас, никак не} следует, что оно будет ничьим в следующий момент времени. Нет причин для того, чтобы кто-то любил ничейное добро. Кто-то любит себя и свое добро. Своя рубашки ближе к телу.

Есть много причин для того, чтобы на ничейное добро накладывали руки. Вот земля, она чья? Ничья. А ничейным не грех кому-то и попользоваться. Пока этого кто-то не смоет волна нулевой реальности.

Откуда же зло и красота злого? Из отпадения своего от чужого. В ничейности добра русское сознание не видит зла. Беда не в том, что есть добро. Добро-то еще есть, да вот добрых людей не стало. Поблагодарить некого. Чье добро? Ничейное.

3.3. Не делай добра

Не делай добра… Эти слова обращены к добродетельному человеку. Почему? Потому что добро-детельный человек — это живая машина. Он несет добро, как курица яйца.

Есть потребители добра-продукта, а есть производители этого продукта. Производят добро добродетельные люди. Они его не потребляют. Они его обменивают на зло. Ты им зло, они тебе — добро. На, входе — зло, на выходе — добро. Добродетельный человек — социальная машина по производству добра из зла.

Но в русском сознании добро не сопряжено с делом. Добро — не дело. Добро — между делом. Когда оно дело, оно поддельно. Делаем добро, получаем зло. Какое зло?

Принудительное добро. Сила принуждения к добру производит дом для изнасилованных добром.

Не делай добра, не получишь зла. Делай дело, но не между делом. А уж будет добро или не будет — это как повезет. Добро не дерево, на котором растут яблоки. Из добра добро не растет и от добра добро не ищут. Уже добро. Только грустно от того, что в добре добра не увидать. Мы ведь в деле, а оно между делом.

3.4. Поддельное добро

О возможности поддельного добра первым заговорил В. Соловьев. Если добро — дело, то его легко подделать. Никто не отличит поддельное от дельного. Даже Бог ошибается в маркировке подлинной халтуры добра. Для того чтобы быть добрым, не нужно знать, что такое добро. Добро не дело ума и тем более не дело воли.

Уже добры и нет заботы быть добрыми. Только воздержись от дела неприсущего, а присущее уже есть и без дела. Что есть? Существо, т. е. живая сущность сущего.

Обломов — воздержался. Штольц — не воздержался. Обломов — живой. Штольц — деловой.

Добро не обязанность. Оно не нормативно. Его нельзя Превратить в этикет добра.

Если превращаем, то получаем этикетку, на которой написано «Здесь — добро».

Этикетка есть, а добра может и не быть. Прохождением последовательности внешних признаков добра само добро не уловить. Оно ускользает от определений ритуала.

Поэтому-то добро — не дело. Кто неподдельно добр? Бездельник.

3.5. Натуральное добро

В — быту бытует натуральное добро, а не досужее. Вот Два-нов из «Чевенгура» А.

Платонова. Он добр и не знает о том, что добр. И это добро натуральное. А вот Живаго. Он добр и знает о том, что добр. И это добро досужее, т. е. для того чтобы оно было, нужен досуг, пауза в линии бытия. Для того чтобы было натуральное добро, недостаточно досуга. Ему нужна вся бесконечность мировых связей. Ему мало паузы.

Досужее добро рефлексивно. Натуральное бытует незаметно. В своей бессловесности оно превышает возможности одного человека. Нечеловеческое все-таки это дело — натуральное добро. Рефлексивное добро бытийствует в громе событий. Это дело многих одиноких в своей бездомности. Например, дело Живаго.

Рефлексивность имеет две стороны: внешнюю и внутреннюю. Внешняя — для них, внутренняя — для нас. И внешнее не совпадает с внутренним. Для нас одни правила, для них — другие. И кто-то из нас (не я) будет требовать устранения двустороннее™, т. е. рефлексивности, и тем самым будет взывать к осуществлению прозрачности.

Что прозрачно? Однобокая мораль. Прозрачно все, что имеет одну сторону, а не две.

Или прозрачность, или полагание на то, что нас (и меня) с той, с другой стороны не обманут. Либо одно, либо другое. Скорее другое, т. е. обман. Ведь двусмысленность двустороннего манит и обманет. Бог же — это просто абсолютный самообман. Полагаться на то, что он не обманщик — уже обман. Если он не однобок (а он не однобок), то у него две стороны. И что у него там на второй половине ума, нам неизвестно.

Добро бывает либо однобоким, либо досужим. Либо одно, либо другое. Все, что сверх того, то от лукавого. Натуральное добро от лукавого.

3.6. Худое добро

Нет оснований для того, чтобы в мире было добро. Оснований нет, а добро бывает.

Если бы основания были, то были бы и добрые люди. Но нет добрых людей. Почему?

Потому что быть добрым неестественно. Естественно быть злым. Люди злы, а добро бывает. И это добро худое. Оно пребывает до того, как появятся добрые люди.

Худое добро побивает добрых людей. Нет на земле такого худа, где бы добро не пряталось от добрых людей.

Нет худа без добра. От худа человек худеет, становится тощим, дырявым и злым.

Его основание дает течь. Его дно дырявое. Что протекает? Быт, то, что возобновляется снова и снова; как основа. С прохудившимся дном-основанием люди делают друг другу пакости и умножают зло. Без добрых людей всякое добро худое. И существует оно не само по себе, не сопряжением сердец, а напряжением воли худых людей. Худое добро сопряжено с волей, а не с умным сердцем перво-бытия.

Это добро существует стремлением к добру, т. е. существует тогда, — когда мы очень хотим, чтобы otfo было. Хочу его — и оно есть. По моему хотению, по щучьему велению оно является передо мной, как лист перед травой. Не желаю его — и нет его.

Худое добро существует независимо от Бога. Бог и добро несовместимы. Ведь если добро из благодати, то оно существует вне зависимости от худого человека. Добро добрых людей существует не стремлением человека к добру, а благодатью Бога, или, что то же самое, естественным первобытием.

К добру стремится недобрый. Добрый живет не для того, чтобы было добро, а для того, чтобы не было зла. Потому-то в мире добрых людей нет добра. Нет в нем оправданий для добра. Добро, если оно есть, то есть как чудо в чудесном мире.

3.7. Полнота добра

Если есть худое, то должно быть и полное добро. Чем худое отличается от полного?

Весомостью веса, тяжестью притяжения или полнотой объема. Полнота не знает степени и градаций. Ее нельзя делить. Добро либо есть, либо его нет. Если оно есть, то полностью, т. е. сразу и целиком. Нельзя быть добрым наполовину, но нельзя быть добрым и на девять десятых. Почему нельзя? Бытие мешает. И дело здесь не в добре или зле, а в бытии.

Полнота добра — от полноты бытия. Вообще-то для того, чтобы было бытие, добра не нужно. Бытие изначально наполнено событиями бытия. Совесть, стыд или добро не события. Они вне располневшего бытия, т. е. рядом с ним и вокруг него, но не внутри него. А если внутри, то существуют не по законам бытия, а по законам быта.

Стыдиться — значит бывать в бытие первобытия. Вот полу-подлец. И нет надежды, что он будет полным наконец..

Как вести себя, если я один из семь-и, где семья — это семь таких, как я? По совести. В бессовестности бытия девять десятых добра вытекает через одну десятую зла. Что собирает доли добра в сожалеющей тишине быта? Дом. В доме добро добреет бытом, необходимостью со-вести, т. е. вместе вести себя к порядку бытия.

Из семьи-дома вырастает весь мир публичного и непубличного. Если быт — это со-весть, то «чуть добра» имеет в нем право на существование. Полное добро — для бытия.

Чуть-добра — для быта. Повседневность быта — пристанище для добрых людей. Здесь нет полноты добра. Зато есть добрые люди. А добрый человек добр, если даже он не прав.

3.8. Добро как украшение права

Добро и зло по одну сторону, а право и бес-правие ·.- по другую. И вместе им трудно сойтись. Бес мешает.

На одной стороне подобру-поздорову, на другой — по праву правого. У добра нет права, у права нет добра, но и зло — это не бесправие.

Если действует право, то сообщение между людьми строится вне зависимости от их качеств. Добрые ли люди сообщаются, злые ли или добрые со злыми — это не имеет никакого значения. Лишь бы право соблюдалось. Вот судья, а вот мое дело и пусть он судит. Но я хочу, чтобы мое дело рассматривалось вне зависимости от того, добр судья или он зол, любит он деньги или не любит. Судья — правовой автомат, человек без свойств. Но пока он не совсем еще автомат и кое-какие свойства у него остались, существует опасность бесправия в правовом обществе. Челорек без свойств — идеал правового общества, т. е. общества, в котором злые люди делают добро. Почему? Потому что иным образом зло сделать нельзя.

Здесь не добро — основание для права, а право — основание для добра. Но если право — это крючок, на который люди без качеств подвешивают добро, то зачем оно?

Ведь нужно право, а не добро. Добро ценится как украшение к праву.

Если действует мораль, то сообщение между людьми строится в зависимости от их качеств. Другой — это просто другой, вовлекаемый в дела своими свойствами и качествами. Вот цель, и нужно действовать, а оснований для действия нет. На чем будет основываться действие? На добре (или на зле). Не человек для права, а право для человека. Вот закон и вот человек. И человек выше закона как в своем добре, так и в своем зле. Но выше человека абсолютное.

3.9. Абсолютное

Относительность губит быт, а вместе с бытом и архетипы быта. Относительность хороша для политики, где все условно, т. е. на содержании у слова. Быт стоит до слова. В его дословности рождается внутреннее слово. Почему внутреннее? Потому что это слово — жест, немотствующее исполнение смысла. Его нельзя произнести вслух, оно не выговаривается. Внутреннее слово держится всей материей быта. Т. е. ты еще что-то не понял, а смысл этого понимания уже материализован в вяжущей связи повседневности. И тебе не надо ждать своего созревания. Уже что-то понято внутренним словом и это слово абсолютно. Оно ни на кого не ссылается и ничего не означает. Напротив, действуй, и через это слово все действительное получит свой смысл и свое значение.

Вот стыд. Что такое стыд? Об этом ничего сказать нельзя. Любой сказ будет искажением. Стыд из абсолютности внутреннего слова. В мире условностей стыд не существует. Добро выпекается на огне стыда, раскаляющего в человеке человеческое докрасна. Стыжусь — следовательно существую добрым человеком. Абсолютное добро в абсолютном немотство-вании внутреннего слова. Где немота? Там, где ничего нельзя доказать. Например, в платоновском двоемирии. Двусмысленность раздвоения опьяняет. От доказанного в одном мире всегда можно ускользнуть во второй. А это уже не дело логики, а дело экстаза. Вот есть абсолютное добро и есть добро относительное. Но ничего нельзя доказать относительно абсолютного. Почему нельзя?

Потому что двоится. Двоилось Платону. И в этой раздвоенности можно было быть добрым. Пьяным, но добрым. Русское сознание снисходительно к пьяному, т. е. доброму. Оно его жалеет.

Аристотель отрезвил Платона. Он совместил двоящееся в одной точке. Нет двух миров, есть один мир. И в нем можно построить доказательства добра. Эти доказательства запеленали мир в слова-привидения. Доказать добро можно, но разоблачить его нельзя. Слова-привидения сплетаются в един38 ственную реальность. Для того чтобы их разоблачить, нужен второй мир. Либо у нас два мира, мы пьяные и разоблачаем, либо у нас один мир, мы трезвые и доказываем.

Добро, если оно случается, то в горизонте абсолютного, т. е. не зависит от существования того добра, что было вчера, и не вытекает из того, что будет завтра. Это какое добро? Абсолютное.

ЗЛО. Радикальное зло «Радикальное зло» — понятие Канта. Это понятие переосмыслено К. Ясперсом, но, кажется, философская мантия Канта не стала от этого чище. Как было на ней пятно радикального зла, так оно и осталось.

Первыми это пятно заметили Гете с Шиллером. Они же и ткнули в него пальцем. И хотя пальцем показывать нехорошо, они дело свое сделали и с тех пор все знают, что чистый разум грязноват в своих истоках, что трансцендентализм довольно сильно испачкан. Что такое радикальное зло? Вот ты, и тебе хочется счастья себе.

И это хорошо. Но где-то там есть еще и родина. И этой родине тоже захотелось быть счастливой. И это тоже хорошо. Проблема начинается с определения того, что чему предшествует. Кант уверен, что прежде нужно думать о радине, а потом о себе.

Но если ты согласишься думать о Родине при условии, что уже подумал о себе, то это радикальное зло.

Кант обращается с нами, как с детьми. Сделал уроки — иди погуляй. Т. е. исполнение нравственного закона является условием ^наполнения сосуда с личным счастьем.

Радикальное зло, как осколок, сидит в глубинах европейского духа и иногда дает о себе знать. Но само по себе радикальное зло уже не опасно. Европа к нему привыкла. Да и ведет оно себя тихо. Более опасно радикальное добро, т. е. исполнение общего как условия частного счастья. Это добро застряло в иедрах русской души и избавиться от него, кажется, нет никакой возможности.

Зло вообще неинтересный предмет. Мало ли что оно обозначает. Любопытно не само радикальное зло, а вот то, что оно показывает в свете нового язычества.

Что там у нас в душе, Канту невдомек. Да ему это и безразлично. Лишь бы форму соблюдал. Соблюдаешь — морален, не соблюдаешь — вне морали. Что это за форма?

Категорический императив, т. е. повеление: поступай так, чтобы комар носа не подточил. Или, что то же самое, согласие с тем, чтобы принцип твоего поведения стал принципом пове39 дения для всех. Вот эта всеобщая одинаковость и есть форма. Если же я со всеми веду себя одинаково, то я равнодушен. Равенство души себе самой есть бездушие.

Пока я бездушен, я морален. Душа а-моральна.

Я выделяю этот оттенок мысли Канта потому, что он был для него самого в тени.

Его высветило новое язычество, а полностью выговорила русская душа. Какой бы мир мы создали, если бы это было в наших силах? Когда Кант формулировал этот вопрос, он знал, что создать мир не в наших силах. Знал, и знание обмануло его. Мир создан, и мы уже советские, а не европейские. У них осколок радикального зла, у нас в душе разорвался снаряд радикального добра. Мир создан, а мы равнодушны, т. е. этот мир создан равнодушными.

Категорический императив хорош понарошку. Игра в притворство, в «как если бы» да еще со всей русской серьезностью заканчивается патом, т. е. бесконечным тупиком.

Почему? Вот есть мир и есть я. И мне говорят, что еще не решено, каким будет мир.

И что решать придется мне. И я, как Иванушка-дурачок, думаю, что вот вступлю-ка я в этот мир и этим моим поступком все в нем (и во мне) определится. Отныне он будет таким, (каким он будет, но не без моего в нем участия., И что же? Я в него вступаю, а он не определяется. Он меня даже не заметил. Я к Канту. А он мне — от ворот поворот. Мол, сам дурак… Тебе же предлагали вид сделать, форму соблюсти, а ты, т. е. я, всерьез стал делать то, к чему серьезно-то и относиться нельзя.

Неподлинностью кантовского «как если бы» создается новая реальность, в терминах которой категорические императивы выглядят забавно. Например, у тебя есть дом и кухня. Ты, как кантианец, должен поступить так, чтобы твоя кухня стала коммунальной. Или сделать вид, что она у тебя коммунальная. Иначе Кант тебя объявит радикально злым.

Если ты сильный, то сделай силу максимой любого поведения, всеобщим законом природы. И слабых скоро не будет.

Злых поступков нет, как бы ты ни поступил. Вот есть законы и есть склонности.

Для чего нам ум? Для того чтобы следовать закону. Кто умный? Тот, кто не идет на поводу у склонности. Но человек ходит двумя ногами сразу. Кант же нам предлагает скакать на одной ноге. Или сделать вид, что мы одноногие. Ка. к природное существо я следую за страстью, как разумное — за законом. Без интеллигибельного я вне морали. Без природы — я ангел. Но я человек и нельзя мне быть и добрым, и злым одновременно. Почему нельзя? Кант так сказал. Но Кант любил ситуации, в которых личное и общест40 венное не совпадают. Вот в таких-то ситуациях и разыгрывалась кантовская мораль.

Она рождала ни добрых, ни злых, т. е. каких? Нулевых. Постулат Канта был заменен постулатом пата. Мы не марионетки из кукольного театра, которые правильно жестикулируют, но не живут. Мы живем и своей жизнью соединяем в одцой точке счастье и моральное поведение.

На, самом деле радикальное зло — это идея, которой ты служишь. Это голый долг советского человека, счастье у которого появляется всегда потом, нелегально, в маске… Чтобы знать, что такое зло, нужно проникнуть в мысли Бога. Но если бы нам стал понятен язык Бога, наша свобода была бы парализована. Бог скрывает нас от себя, чтобы открыть нам свободу. Он скрывает от нас, что на самом деле никакого «на самом деле» нет. Европеец это понял. Он живет по принципу радикального зла. Сегодня он тучный. Русский этого не понял. Он живет по принципу радикального добра. Он- осунулся.

3.11. Антихристово добро и христово зло

Вот платье. Оно от Кардена. А это добро. Оно от антихриста. А там зло. Оно от Христа. Почему? Потому что антихристово добро бывает только в мире, за церковной оградой. Оно мирское и потому доброе. Христово зло случается внутри церковной ограды. Оно вне мира, и только потому злое. Быть в мире — значит быть на людях и соблюдать правила приличия. В мире на тебя смотрят и есть что-то, что ты делаешь под присмотром. Например, сморкаешься в платок. Само собой это не делается. Само собой это делается рукавом. Но «рукавом» нельзя. Почему? Потому что нечеловеческое это дело. Антихрист в миру. И это человечно. Это «платок».

Христос ведет вне мира. И это нечеловечно, как рукавом нос вытереть. Добро, которое вне церкви, антихристово. Зло, которое внутри церкви, христово. Что внутри? Святость. Христово зло совершается в форме святости.

Это понял В. Соловьев и отрекся от идеала христианской культуры., «Три разговора» — его завещание. Симптомы вот этого отречения рассыпаны по всему полю русского сознания. Соловьев рассыпал, Федотов собирал. В «Антихристовом добре» Федотов классифицировал все виды добра и зла. Вот мирское добро. Чем оно плохо? Да тем, что добро-то есть, да любви-то в нем нет. Это добро без любви. Христианство без любви есть не что иное, как «языческая религия мистерии».

Если я кладу рубль в протянутую руку, то не потому, что люблю. А потому, что деньги завелись и рубля не жалко. Люди перестали любить друг друга. А без этой любви христианской мистицизм вырождается в магию, аскетизм — в жестокость, а добро — в сытость.

Внецерковное добро и оцерковленное зло — вот два соблазна, которыми соблазнилась современная цивилизация. Не только добро, но и святость стала той формой, в которую научились упаковывать обман.

Забывшим Христа Г. Федотов напоминал слова примирения: «…Проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: „неведомому Богу“. Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам». И много таких проповедников неведомого бога (и ведомого) скопилось ныне на Руси. Но выбор, кажется, сделан.

Новое язычество — наш выбор.

Колебание между православием и новььм язычеством составляет содержание современной русской духовной жизни.

3.12. Бес-субъектная мораль

Если мораль бессубъектна, то это совсем не значит, что у нее нет субъекта. Бес ее субъект. Бессубъектного же беса еще никто не видел ни спереди, ни сзади.

Мораль, может быть, еще и существует, но как рыба на берегу. Мораль есть, да «воды» для нее нет. Например, вот ручка, которой я пишу. Или ваучер, который я еще не получил. Все эти вещи существуют вне зависимости от того, соблюдаю я нравы своего общества или не соблюдаю, знаю ли я добро и зло или не знаю. Они вне морали. И это цивилизация, т. е. что такое цивилизация? Да нравственно безразличные вещи, их дление.

Вне нравственности когда-то была одна природа. В ней волки ели зайцев. И это, конечно же, естественно. Противоестественным был бы волк, отказавшийся от зайчатины. Естественные вещи желательны. Избегать нужно противоестественных вещей, того, что нежелательно. Кому? Телу желания.

Русское сознание относилось с особой чувствительностью к онтологии ума, которая делала возможным сосуществование разнородных явлений. Этой умной онтологией была мораль.

Не на право нужно полагаться, а на мораль. Вне морали волк и заяц совместно существовать не смогут. Природа не позволяет. Волки едят зайцев по праву, а не едят по морали.

И нельзя сделать так, чтобы они ели их но праву. Это противоестественно.

Среди людей мало сохранилось желательного и много стало противоестественного.

Естественное сузилось. Противоестественное расширилось. Почему? Потому что мораль дело ненадежное. Я их либо съем, либо не съем. И нельзя из этой ловушки выскочить. И никаких уповании на право и гуманизм, а только чет — нечет, пронесет или не пронесет. Проносит по морали, не проносит — по праву.

Нравственно безразличные вещи умножились. Мысль теперь вне морали. Экономика, опять-таки, определилась вне морали. Политика самоопределилась тоже вне морали.

И человек изловчился быть человеком помимо морали. Мораль стала бес-субъектной в своей оголенности. Зайцы съедены. Волки размножились, а волки живут по праву.

Когда-то была война. И была удача. Много пленных врагов. Что с ними делать?

Нечего. Думали-думали старцы и решили. А мы их к стенке. Как мишени. Пусть люди позабавятся. Копья в них покидают. И кидали. Упражнялись. И возникла настенная живопись. Искусство рисунка. Одна единственная линия. Первая картина. А потом была охота на зверей. Наскальная живопись. Тех зверей давно уже нет, а их изображения остались. Ты подошел ‹к означающему, посмотрел и узнал означаемое.

Например, быка. Вернее, Европу. И обрадовался. Искусство — в радости узнавания.

И это Аристотель.

Добро заменила сытость. Красоту — дизайн. Воина — артист. Вот Малевич. У него были трудности с книжной культурой. Он мало читал. Супрематизм — это коммунизм малограмотных.

А вот Матисс. У него были сложные отношения с предметами. Например, с помидорами.

Когда он их ел, они у него были одного вида. Такими же, как и у всех. А когда он их рисовал, они были другими. Не такими, как у всех. И он их не узнавал. И все из-за трансфера. Из-за него коллективное сознание. покинуло его. И Матисс впал в детство. А детство у него было трудное. Потому что у всех оно основано на мимезисе, а у него — на деривации. Матисс — артист. У него душа вялая и болезненная. Он не воин.

А это слепой. У него в руках палка. Ею он обнаруживает предметы. Палка — посредник. Она между предметами и слепым. Художник как слепой. У него в руках кисть. Ею он видит предметы. Поздний Тициан это понял. И выбросил кисть. Его картины написаны пальцем.

Глава IV

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ СИМУЛЯЦИИ

4.1. Отвращение от эстетики

Бумага, порох и Борхес — из Китая. Душа и водка — из России. Агора, вино и лимитчики — из Греции. Фихте — из Саксонии. Он придумал немецкую нацию. Немцы придумали пиво. И Баумгартена. Баумгартен придумал эстетику. Репрессивное право культуры. Где культура, там и лагеря.

4.2. Эстетика как вобла

Греки много говорили. Античное искусство — реакция на их многословие. Немцы много пили пива. У них эстетика как вобла. Что-то соленое. Германия — страна понятий. Россия — простых созерцаний. В России было два чудовищно талантливых человека. И оба чужды эстетике. Их имена связаны с лагерем. Это Даниил Андреев.

И еще Лев Гумилев. Многие были в лагере. Например, Лосев. Или Карсавин. Но талант этих людей лагерная жизнь всего лишь уродовала. Кривила. А вот Лев Гумилев — это, лагерная роза. Гений, выращенный в зоне. А зона — это чистая поверхность патового пространства. С нее, как с березы, сбегает сок. Только руки подставляй. Андреев и Гумилев подставляли. И им что-то накапало. А Баумгартену не накапало. Потому что Баумгартен дерево Сада, а не лагеря.

4.3. Испытание мира не своим чувством

Халява Эстетика — производство поверхностей, которые, как зеркала, удваивают чувства.

Ты на эти поверхности килограмм гадостей, а они тебе два килограмма умиротворения. В удвоении наши чувства уже не зависят от нас. От того, как мы устроены. Они у нас есть, но они не наши. Эстетика — халява. Способ рассмотрения мира не своим взглядом.

4.4. Производство снотворного

Там, на сцене, что-то делают, а тебе здесь, в зрительном зале, смешно. Или грустно. Театр как-то связывает твои чувства с тем, что делает артист. Если он сумасшедший. Как Ар-то, которого я не видел. Или вот тебе спать хочется. Ты зеваешь, а заснуть не можешь. А ты интеллигентный человек. То есть берешь «Улисса» и засыпаешь. Джойс — фармацевт. Он производит снотворное для интеллигенции.

Пруст — транквилизаторы для шизофреников. Его романы для меня, как стакан водки для алкоголика.

4.5. Обман доверчивых

Эстетические чувства существуют в пространстве тел взаимных отражений. На поверхности мнимостей. Вот ты смотришь на мнимость, как на Борхеса, а она — на тебя. И кто кого. Ты на нее бросил взгляд, а она, как магнитная ловушка, его поймала и держит. А затем подержанное норовит тебе вернуть. Был у тебя один взгляд. Стал другой. Ты изменился. И это искусство, то есть обман доверчивых.

4.6. Пионер в эстетике означаемого

Вот написано: «Здесь искусство». Музей. Лужа. И тебя просят зайти. Зазывают. Но ты не заходи. Там плохой запах. А если зашел, то не верь глазам своим. Обманут.

Искусство не здесь. Оно у тебя дома. Над кроватью. Или во дворе. В театре хлеб не растят. В музее горшки не делают. Программы не составляют. Главное пройти мимо. Не попасться на удочку. На эстетический обман. Рядом с моим домом стоит пионер. Гипсовый. Он играет в горн. И пока он здесь, во дворе, играет в горн, где-то там, в музее, отзывается на зов Родина-мать. Означающее. И все это понимают. И что-то имеет смысл. Дословный. Иевкусовой. Ведь вкус — это случайность дискурсивной практики. След власти. Желание господства над другим.

Буржуазный предрассудок. Пионер — это поверхность мнимости. Вкус- это ты. И ты бросаешь на поверхность взгляд. Ты на нее — свое речевое. Она тебе — немое.

Например, квадрат Малевича. И наоборот. Ты на нее квадрат. Она тебе — поток письма.

4.7. Речевые и неречевые содержания искусства

Вот ты, как собака, смотришь на дерево и все видишь. А сказать ничего не можешь.

Слов нет. Но ты говоришь. И это речевое содержание эстетики. Лай.

Вот лист. Он зеленый. А вот рябина. Она красная. Но чем красное отличается от зеленого, нам неведомо. Этого сказать нельзя. Это неречевое содержание взгляда.

Или капуста. Она кислая. А›мед сладкий. Это неречевое знание вкуса. То есть это знание не создается в процессе письма. А вот икона. В ней тоже неречевое содержание. Она для тех, кто не умеет читать. Для неграмотных. То есть существует Бог. И существуют неграмотные. И неграмотного нужно привести к Богу.

И делает это икона. Икона — символ. В ней несказанная красота. А вот слышен колокольный звон. В нем неречевой слух.

Неслыханные вести. Он тоже для необученных письму. А это — «Рождение Венеры».

Живопись. Линейная перспектива, В ней речевое зрение. Структура грамматологии.

То есть вот ты смотришь на «Рождение Венеры» и она тебе кажется чем-то непосредственно данным. А приглядишься и обнаружишь в этой данности письмо.

Запись речи. Она писаная красавица. То, что воспринимается линейно. Из одной точки. И передается другому. Что передается? Текст. То есть суть дела не в «Венере».

И не в перспективе. А в другом, В неречевом тексте. В том месте, откуда все видно. И это место фиксировано. Оно рядом. У картины. На скамеечке. На ней-то фокусники и фокусничают. Вот, есть предметы-символы и перед ними еще есть клеточки. Вторая половина. Пустые места. Их надо заполнять. Заполнил клеточку у предмета-символа, и ты уже культурный человек. А предмет — произведение искусства. А что там на этом предмете, неважно. Дело сделано. Заполнение произошло.

«Венера» — картина. Ее можно наблюдать из клеточки. Из трансцендентной перспективы. Жизнь не картина. Она не наблюдается из этой перспективы. На нее нужно смотреть неречевым взглядом, т. е. одновременно из множества разных перспектив. Без другого. Жизнь и есть все то, что не укладывается в линейную последовательность. Не просматривается насквозь. То есть неречевым взглядом ты видишь косность языка жизни. Упрощенное простое. То, что содержится в неискушенности примитива. Или наивности ребенка. Прямой взгляд рождает предметы, которые существуют в речи-письме. Речь речится, а письмо пишется. Например, ногами. Вот пьяный. Он выписывает кренделя. Вот стол. Но он стоит не у окна. Он в моей речи. Я его записал. Это различенная предметность речи-письма. За ней ничего не стоит. Она ничего не представляет. Речь пуста. И кто-то это скрывает.

Чтобы стереть речь, нужно скосить глаза. Вот ты скосил их и увидел стол, который стоит у окна. И это стояние — не продукт речи-письма. Оно вне линейной перспективы. Неречевое чувство страдает косоглазием наивности. Отсутствием трансцендентной перспективы.

4.8. Катарсис гражданской войны

Всюду речь. Даже в письме. Ведь письмо — это редуцированный голос. Письменная речь. Речевое чувство вытесняет неречевое. Вторичное замещает первичное. И первичное теперь производится как удвоенное вторичное. Все производ-но.

Появляется нулевое письмо как абсолютная исписанность Мира. Всё — слово. Везде слова. Что дает выход бессловесному? Искусство. Или жизнь. А она примитивна. То есть искусство — это и есть немая речь жизни.

Невербальное слово наивности. Вот стоит человек. Он печален. Но его печаль речевая. А этот радуется. Но его радость деланная. Вторичная. А вторичное блокирует изначальное чувство радости. Не дает ему выхода. И в наших душах появляется что-то страшное. Первобытное. Как граната в боку. Ты повернулся, а она взорвалась. И нужно эту душу освободить от гранаты. Разрядить. Аристотель думал, что лучше всего она разряжается в театре. На представлении того, как брат убивает брата. Жена — мужа. Они там убивают, а ты здесь очищаешься. Становишься благороднее. И это хорошо пока есть реальность. И пока она отличается от представления. Но реальность исчезла. И эстетически стал наиболее совершенен (катарсис гражданской войны.

4.9. Кандинский — это Ленин

Для того чтобы оживить неречевое чувство первобыта, нужно убить другого. Скосить глаза. Стать примитивом. Или отказаться от предметности. Мне говорят, откажись.

А я сопротивляюсь. Нет. Не отказываюсь. Я хочу быть поближе к поверхности слова.

Подальше от глубины чувства. Вот Кандинский. Он отказался от предметности. А вот Ленин. Он тоже отказался от предметности. Убил другого. В политике. Кандинский — это Ленин в живописи. Но Флоренский Ленина не любил. А Кандинского любил. И они стали друзьями. За что он его полюбил? За разрушение речевых содержаний живописи.

Кандинакий корчился и мычал. А из его мычания складывалась «Композиция № 4». Что на ней изображено? Ничего. А что на иконе? Тоже ничего. Икона — это «Композиция № 4», то есть патовое письмо. Дело не в изображении, а в том, куда оно тебя приводит. К какому состоянию. Например, я люблю паштеты. Я их ем и получаю наслаждение. А кто-то любит Шнитке. А Шнитке — это Троцкий. В музыке. Его слушают и наслаждаются перманентной революцией звуков. И оба эти наслаждения неотличимы на поверхности немой речи жизни.

4.10. Искусство — не для брезгливых

Мастер возник не из нужды, а от нечего делать. Искусство — это разрыв в обычае.

В порядке восприятия. У всех кони как кони. Пегие или рыжие. А у Петрова-Водкина они красные. Если жизнь — это серые слоны, то подальше от этой жизни. Поближе к красоте муляжей.

Но красота надоедает, если ее много. И она повторяется. Искусство — удел левых в их погоне за новизной. Всё смеют поэты и мастера. Чтобы не повторяться. Не может лошадь скакать на двух ногах. Поскачет. Не растут змеи на голове. Вырастут.

Искусство нарушает канон. Канон — это эстетика. А эстетика — это культура.

Способ котроля над искусством. Искусство и культура несовместимы.

Вот «Канон» Поликлета. В нем симметрия и соразмерность. Палец, Локоть. Рука. Но какая скука. Неужели это греки называли красотой? Греки мастера мимезиса. У них искусство — социально допустимый навык обезьянничания. Дискурс передразнивания.

А вот Шемякин. Он не шут. Он модернист. В его «Петре» дисгармония и несоразмерность. Как уродливо. Но тоже скука.

У Пифагора быди ученики. Балбесы. Они много ели и много страдали. Пифагор им советовал очищать желудки. Поел — очистил. Сходил на вернисаж — сплюнул. Сел к телевизору — · срыгнул. Очистился. Кто из нас воспитан? Греки думали, что те, кто упражнялся в хороводах. Кто чувствовал ритм. Кто хорошо пляшет и поет. Они ошиблись. Воспитан тот, кого тошнит….. · Хороводы, выражающие порок, прекраснее хороводов, выражающих добродетель,· Эстетика как фиговый листок. Ею прикрывают чувство неловкости. Стыда. Вот прикрыли срам и нет стыда. Вытерли задний план сознания и руки развязаны. И нет неловкости. И ты артист. Художник. Викткж с Моисеевым. Ничто тебя не сдерживает в твоей развязности.

Артист — это стыдно. Это нагрузка на обоняние. При слове художник зажимают нос.

Отводят глаза. Отворачиваются. Искусство — не для брезгливых. И это хорошо. А вот художник. У него есть время. Где он его взял? У ка!менотеса. Искусство — это воровство. Зачем же убивать время, если оно не твое? А они его убивают. И это подло. Это эстетика. Эстетика — последнее дело человека. То есть вот у тебя есть время и ты не знаешь, куда его деть. Занятное это дело — убивать время.

4.11. Онтология эстетического безумия

Гнусно. Смотрю в окно. Там, за окном, природа. И красота. Я не знаю, что такое красота. И все-таки я ее вижу.

А вижу я ее потому, что есть окно. Рамки. То есть рамкн — это символ смерти.

Обрамление мертвого. Вот кто-то умер и его в рамжи. И есть окно. И я вижу. Окно — это щель, трещина в цельности моего существования.

И вот теперь, когда я надтреснут, в меня может попасть всё, что угодно. Например, красота. Она, как вор, проникает тайно. Без моего согласия. Через трещину. Или уродство. Оно ходит теми же тропами, что и красота. А потом с нами что-то происходит. Что со мной? А я не знаю. Во мне кто-то был. Был и ушел, а следы остались. И они дают о себе знать. Но я за них не отвечаю. Уродство и красота неотличимы. А я невменяем. И это онтология эстетического безумия, то есть онтология того, что живет во мне не по законам моего чувства, а по законам эстезиса. Ка›кого-то другого целого.

Эстетика — это техника расширения трещины в поверхности надтреснутого. — А это всегда больно. То есть эстетика — публично оправданная форма садомазохизма.

Художник — это садист.

4.12. Преступление эстетики

Если красота там, за окном, то нельзя ли ее поселить здесь, рядом со мной. Вот собака. Она тоже была там. Теперь она здесь. Красота, как собака, виляет хвостом.

Ее можно приручить. Приручили, и вот она у меня дома. Вот альбом. А вот кассеты.

А это лубок. Целующиеся голубки. Где же добро?

Там, за окном, в природе его нет. Красота есть, а добра нет. А я думал, что они неразлучны. Вот тебе и калокагатия. Каин, где брат твой Авель? Но разве красота пастух брату своему? На красоте лежит печать Каина, изначальный знак убийцы. Она убила добро. Ее убьет эстетика. Везде дизайн. Всюду следы преступления.

4.13. Эстетика публичного

Конечно, я умру. Но дело не в этом. Я хотел бы умереть красиво, то есть на глазах у публики. В момент исполнения поступка, которым исключается моя жизнь.

Вот дом. Он горит, а она в горящую избу. Может быть, ей туда и не надо. Может быть, там спасать уже некого. А она все идет и идет. А избы горят и горят. А кони все скачут и скачут. И это представление более захватывающее, чем бои гладиаторов. Или «Три сестры». Ты на прямой. На кончике взгляда публики.

Люди смотрят. И в их взгляде, вернее, в том месте, о Которое он упирается, не может не возникнуть что-то прекрасное. А оно возникает не для того, чтобы и не почему-либо, а без рассудка. На миру и смерть красна. Вот это героическое начало эстетики развито у русских.

Эстезис выполняется взглядом мзвне. А взгляд этот встроен в трансцендентную перспективу культуры. Вот греки. У них не было понятия стыда. И они публично любили. И с ними был Эрос, то есть у них эстезис изначально связан с Эросом, а не с миром. А у нас с миром. «Тише, люди смот-рут». Этой фразой был, убит эротический исток эстезиса русских. Для того чтобы взгляд извне вглядывался непрерывно, нужен Эрос. Или жест жестокости. И не нужна мораль. На непрерывности Эроса сознания основана эстетика Европы. На непрерывности жеста жестокости основано эстетическое бесчувствие русских.

4.14. Вкус — это нюх

Вот собака. У нее нюх. Она принюхивается. А вот человек. У него вкус. Он вкушает.

Вкус приходит во время еды. И нет ему меры у сытого.

Есть люди с высоким вкусом. И есть с низким. С высоким вкусам живут в мире прекрасного. В симулятивном пространстве культуры. С низким — в мире низкого. В повседневности быта. Симуляция основана на непрерывности сознания.

Повседневность — на непрерывности дословного. И еще есть воспитание вкуса.

Желание сделать грубое тонким. А глубокое — высоким. Например, «Болеро» Равеля.

Я его слушаю в желтых носках. Без галстука. А на выставку Глазунова — в красных.

И с галстуком. И это вкус.

Воспитание вкуса существует на теле желания. Все имеет тело. Ни у кого нет души.

Эстетика, как зубная паста. Она нужна для того, чтобы чистить тело.

Облагораживать запах. Вкус — это нюх, облагороженный дезодорантом.

4.15. Гармония

Гармония — это гвоздь. Скрепа, соединяющая части. Сожительство. Умение быть вместе без души. Что вместе? Грубое тело и холодный дух.

Без гармонии мир распадется. Дом рассыплется. Дух от тела отпадет. Всюду гармония. Везде музыка. И это эстетическое восприятие мира. Вот тишина. А в ней стучат. Тук- тук. Кто там? Греки. На кого стучат? Ma эстетику. Эстетика как шляпка у гвоздя.

И они по этой шляпке. Им можно. А нам нельзя. Мы стукнули. И по руке.

Греки ремесленники. Они мастера философствовать с молоточком. У них везде звуки.

Все стучит. Для всего есть мера, мастерок, циркуль и молоток, в котором, как в круге, начало совпадает с концом. Звук — это тело. А в теле — голова, руки, ноги и прочее. И все это соотнесено. Во всем этом лишь начало, конец и середина. То есть все, что имеет руки, ноги и голову, это все и есть тело. А на теле язвы. С одной стороны, тело — это музыка, а с другой — язвы. Ну, раз есть музыка, так мы ею язвы лечить будем. И это Пифагор.

То есть искусство не для чего-либо, а для здоровья. Вот ты пришел с работы домой.

И ты устал. А искусство тебя подбодрит. Тебе скучно, а оно тебя развлечет. Одна музыка против уныния. Другая — против тоски. Лист — от гайморита, Аспирин — от жары. А хоралы Баха хороши во время трепанации черепа. Гармония — это музыка.

4.16. Эстетические симуляции

В патовой ситуации не судят. Внутри нее кричат, то есть ускользают от самих себя.

Я и кричу. А какие слова кричатся и в какой последовательности — все это не имеет никакого значения. В крике важен симптом. В говорении о добре важно уловить симптом того, что я называю отвращением от эстетики. Говорение о добре на завалинке — косноязычный след отвращения, то есть след брезгливо наморщившегося тела того, что могло бы быть мной.

Вот завалинка. Она напоминает о том, что в мире нет прямых линий. В нем есть только косые. А в мире косых линий центр смещен, сдвинут с места. То есть он всегда где-то рядом, но не с тобой. И, как гиря на шее, он тянет за собой. И ты идешь. И нет возможности не пойти.

Вот в этой невозможности и появляется завалинка добра. Мир тебе косую линию, а ты ему — завал завалинки. Прерыв непрерывности. И теперь можно остановиться, вернуть себе центр. Стать оседлым. Появляется телесная практика, в которой запрещен отсыл к другому. Эта практика — Дом. То есть дом является символом того крошечного пространства в мире косых линий, которое замкнуто на себя. В нем нельзя симулировать. Это несимулятивное пространство добра. Си-мулятивное пространство нуждается в другом, в том, кто покинул мир прямых линий. Искусство — место симуляций.

Пространство двойников. То есть ты миру — завалинку, а он тебе — двойника. Ты в дом, а он тебя, из дома выманивает эстетикой. То есть непосредственностью чувственного самообмана. Симулятивный эстезис видит вещь вне ее внешности. А это заманчиво, то есть заманчива свобода эстетического созерцания. Созерцаемый объект берется вне его внешности, вне формы явления. И это свобода, то есть разрыв в сцеплении значений и назначений. В сцеплении форм вещей я заинтересован.

Если есть стол, то должен быть и стул. Но что заставляет меня обращать внимание на то, что ни на что не похоже. Что выпадает из всеобщей связи явлений, то есть смотреть не на образ как вещь, а на образ как маску, в которой. может и не быть никаких намеков на внешность вещи. Это что — Эрос. Эстезис эротичен, то есть эрос — плата за самообман, за скольжение поверх внешности. Вот нормированная симул!ятивная реальность, и ты свободен, то есть все, что теперь появится в этой реальности, появится с твоим эро-тичеоким участием. Ты творец, а мир маскарад.

Эстезис связал свободу и творчество с эросом. А тело эроса бытийствует исполнением сытости. То есть дело не в том, чтобы что-то было красивым само по себе. Или приятным. Можно достичь правильного соотношения элементов, составляющих образ, достичь гармонии и равновесия, ритма в динамике и в статике, изображения смысла целого в части целого. И оказаться вне эстезиса. Не будет выразительности. Привлекает внимание, делает возможным вчувствование не гармония, а эрос, игра без-образности, которая является условием участия в творчестве образа, в его доопределении. Си-мулятивное пространство выразительно, если в акте, который даст о себе знать в образе, есть место и для меня. Но не в качестве созерцающего, а в качестве соучастника.

Симулятивное пространство нуждается в сообщнике, в другом. Вернее, оно нуждается в лице, в том, что обращено к другому, отсылает к нему. Всякое лицо симулятивно уже потому, что оно захвачено эстезисом и вынуждено поэтому играть на противоречии между тем, что к лицу, и тем, что не к лицу. А это эстетическая проблема ускользания к другому. Где лики, там и улики свидетелей. Культура попадает под подозрение. Ведь культура — это нормированная симулятив-ность, культ самообмана. Вот, например, Мережковский. Это культурный человек. Он все время говорил о России, которую любил, и все время обманывал себя. А доказать это было нельзя, то есть нельзя было каким-то конечным набором слов раскрыть этот обман. Розанов это понял и заменил понятийную развертку слов метафорой, то есть он замкнул ее не на тавтологии, что делает метафору понятием, а на жесте, на ощущении запаха, что оставляет ее метафорой.

Ну, что Россия? Россия — это тело. А тело пахнет. У нее дурной запах. А Мережковский и дурной запах несовместимы. Он родился в склянке с одеколоном, в которой и высморкаться-то нельзя. То есть что такое Россия? То, что с запахом, а с запахом то, что живо. Россия живая, а Мережковский все время говорит о ней как о кдком-то симулякре. У него-то и Христос не Христос, а культурный муляж, нормированная симулятивность, силой которой человек извлекается из несимулятивных пространств быта и попадает в разряд новых диких. Нужны нам новые дикие или не нужны? Эстетически нам новые люди не нужны. Зачем они? Нам нужны новые пространства, новые симулятивные дела, то есть то, что Брехт называл новым порядком, при котором от человека требуется минимум ума, мужества, чести и справедливости. Вернее, нам даже этот минимум не нужен. Симулятивным пространствам культуры нужна машина ума, машина добра, то есть нужен порядок, при котором неумный человек выглядит умным, недобрый человек — добрым. Нам нужен честный суд, а не честный судья. В симулятивном пространстве суд создается как машина по производству справедливости. Ты — нечестный человек, но в этом производстве тебе оставлено место, заполняя которое ты производишь справедливость. Много машин, мало человека. Эстетика дегуманизирует человека, делает его производителем имитативных образований. Быть человеком невыгодно.

Искусство — не для наивных. Оно создает в нас особый ряд имитативных состояний, в которых мы тело — без имени. Вещи — без внешности.

4.17. Рассказ — в обмен на тело

Влюбленный мужчина, воспользовавшись любопытством, /которое его возлюбленная проявила — к загадочному старику и к таинственному портрету, предлагает ей (контракт: истина в обмен на ночь любви, рассказ — в обмен на тело. Попытавшись поторговаться и улизнуть, молодая женщина все же соглашается. Хотя соглашение в полном объеме так и не было выполнено.

Р. Барт не читатель. Барт — писатель. Он пишет по написанному. То есть текст понимает текстом. Вот рассказ Оно-ре де Бальзака «Сарразин». Скульптор полшбил женщину. Женщина оказалась мужчиной. Мужчина — кастратом. Кастрат погубил скульптора.

Эти метаморфозы составляют границы того феномена, который я называю эстетикой занять себя. От нечего делать.

Занять себя, то есть избавиться от себя. Предоставить себя кому-то взаймы. Дать на время. Чтобы тебя подержали, а затем вернули. Поставили на место. Искусство — это способ предоставления себя взаймы. Тебе — тело. А ты — рассказ. Письмо.

Знаки телесности. То есть вот ты не занят. И нужно, чтобы тебя заняли. Чтобы на тебя, нак на стул, сели. И это эстетика обмена. Заполнение неполного.

Наслаждение в обмен на веру.

Эстетика начинается с констатации того простого факта, что вот ты есть. И ты пуст. И в тебя, как в бочку, что-то сливают. Тебя заполняют. А ты не заполняешься. Ты пуст, а они переполнены. Они художники. Люди эроса, то есть поэты. А поэты, ка‹к мухи, любят мертвых. Вот умрет кто-нибудь, а вокруг него уже поэты. Рапсоды и художники. Душу от тела отделяют. Сначала ее отделяли архангелы. Михаил и Гавриил. Они оба мастера. Тупейные художники. И у каждого огненный трезубец. И они этим трезубцем, как вилкой, душу из тела выковыривали.

Извлекут ее и в чистилище отправят. А тут как-то праведник умер. Архангелы к нему, а Бог их остановил. Мол, подождите, ребята. Уж очень грубо работаете. Ждут они, когда душа сама отделится. А она не отделяется. Архангелы нервничают.

Работы,?????. Покойники уж в очередь выстроились. И вот тогда-то ангелы небесные запели. Заиграли. Душа к ним потянулась. И от тела отделилась.

С тех пор эту деликатную работу поэт с рапсодом делают. Они при деле и Бог спокоен. Потому что он вдохновляет поэта, а поэт увлекает душу. Увлечет ее и затем к истине ведет. К благу. К тому, что само по себе, а не для чего-либо. А к тому, что само по себе, может только боговдохновенный пойти. Сама душа к нему не пойдет. Ее направлять надо. Поэт как пастух. Души как стадо. Их пасти надо. И все было бы хорошо. Да вот поэт с пути сбился. Истину потерял. То, ради чего он все делает. Да и рапсоды фальшивить стали. Ну, стадо и разбрелось. И тогда поэты начали вид делать, что к чему-то души водят. Они их ведут — а те упираются. Не хотят идти. И вот стали они эти души обманом увлекать. Пригласили на помощь Эроса. Появился у них и кнут. Жест жестокости. И снова все было хорошо. Да вот люди умирать стали как-то странно. Без души. Нет ее. То есть кругом одни тела.

Подойдет рапсод с хлыстом к покойнику, посмотрит. А вести нечего. Ну и стали рапсоды картину гнать перед Богом. Си-мулятивное пространство создавать. Телам — эротику. Богу — симуляцию. Непокорным — кнут. А сами дизайном занимаются. Потому что нет добра. Нет прекрасного самого по себе. Везде эстетика.

Все дизайнеры. Всюду обмен тела на знаки телесности. И это отвратительно даже для Данте.

Вот ад. Девятый круг. Пятый ров. В нем Иуда Искариот горит синим пламенем. А вот восьмой круг. Зона. В ней страдают подделыцики людей и слов. Здесь предатели родины ответ держат. Между Иудой и предателями и поэт с рапсодом. Художники.

Интеллигенция тусуется. За что им кара? По какой статье сидят? За симуляцию и муляжи. За обман доверившихся.

Сгорит Иуда и сгинет эстетика. Закончится светский мир. Наступит эра сакрального. Святого.

4.18. Искусство — разорение мифа

Искусство — это жучок-короед. Паразит. Разорение мифа. Вот был миф. И была в нем энергия первочувства. А искусство, как вампир, выкачивало эту энергию. И выкачало. Иссякла сила первочувства. И увял миф. Окультурился. И поблекло искусство. Скукожилось. Промотали залежи перво-слова мастера метафоры и воображения.

Миф — это детские фантазии человечества. Рождение мира. Мы — не дети. Нашу способность к продуктивному воображению все время нулит. Мы быстро состарились.

За две тысячи лет ни одного свежего чувства. Ни одного мифа. Все устарело. Даже Евангелие.

Новая Европа, конечно, напряглась. Поднатужилась. И родила миф о Мазохе и де Саде. Ну и Россия от Европы не отстает. Старается. Не осрамилась она, матушка, в вечно бабьем деле. И разрешилась от бремени легендой об интеллигенции. Вот и вся новая мифология. Все, что мы сможем предъявить в Судный день. Искусство умирало в муках. Оно умирало и умерло. А искусствоведы остались. И остались артисты с художниками. И бродят они, осиротевшие. И нет им покоя. Нет пристанища людям с необъективирующим мышлением. Одичали они в своей заброшенности. Опускались поэты, опускались и опустились. Вывернулись наизнанку. Объективировались.

Люди искусства научились полагать свои чувства напоказ. В виде объекта. Они научились избегать страданий. Ведь объекты созерцаются, а не переживаются. В мире сплошных объективации нет места для людей с необъективирующим мышлением, с косноязычием того, что внутри. Искусство — это теперь бытовая избыточность. Оно овладевает и насилует. Кто же нас утешит? Некому. Нет мифа. Нет утешения. Нет и причин для того, чтобы было искусство.

Глава V

РОЖДЕНИЕ РОЗЫ МИРА

5.1. Рождение

«Я не знаю, где и когда умру на этот раз, но знаю, где и когда умирал я в последний раз перед тем, как родиться в 1906 году для жизни в России» (1, с. 55).

Я не знаю, как Д. Андреев может знать то, чего мы не можем знать, но понимаю, что есть вещи, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть — ни доказать то, что их нет, ни опровергнуть то, что они есть. Единственное, о чем можно утверждать с некоторой долей уверенности, так это о нехристианском происхождении идеи шюгорожденного человека.

Но «нехристь» — это совсем не «антихрист», а указание на то, что происходит на границах христианского миропонимания. Во-первых, эти границы соотнесены с относительным, а не с абсолютным. Во-вторых, определенность относительного побивается опять-таки относительным в бесконечном тупике прогресса. Теперь христиане должны смириться с мыслью об ограниченности своего духовного горизонта.

И одновременно насторожиться, чтобы ничто не проникло в души без их на то согласия. Но сторож, которого выставило христианство, видимо, уснул. Пака он спал, происходили перевоплощения. Например, с Д. Андреевым. Безъязыкое новое язычество заговорило в нем голосом христианина. Бога потеснила природа.

В последний раз Д. Андреев умер в индуистской Индии, чтобы затем родиться и умереть в православной России. Где он сейчас, никто не знает: то ли в одном из миров возмездия, то ли в светлых стихиалиях. Вполне возможно, что в следующем рождении он уже будет бродить по Иудее, а может случиться и так, что он станет безбожником.

Если мы вечны и «смерть не враг, а добрый вожатый», то что означает «смертью смерть поправ», для чего страдали мученики, а кинизирующий христианин Н. Федоров бросал вызов смерти? Ведь не для того же Моисей всходил на Синай, апостолы проповедовали, а Россия жила в ожидании страшного суда, чтобы правый и неправый совместно благодушествовали в трансфизических мирах цивилизации. Под знаком этих вопрошаний, идущих от К. Леонтьева, выстраивалось и мое понимание книги Д.Андреева.

5.2. В мире, обобранном наукой

Не заметить «Розу мира» нельзя. Ее сразу же и заметили, особенно «прогрессивная» интеллигенция, для которой мир никогда не исчерпывался его видимой стороной. Что же взволновало нашу интеллектуальную элиту? Не художественные же достоинства? Даниил Андреев прекрасный поэт, он знает цену слова:

«Разве душу не Ты опалил Жгучим ветром страны полуденной, Мое сердце не ты ль закалил, На дороге никем не пройденной? Да, одно лишь сокровище есть У поэта и у человека; Белой шпагой скрестить свою честь С черным дулом бесчестного века».

«Роза мира», за исключением немногих мест, уныло однообразна. Чтение. книги превращается в испытание на выносливость. Кто его выдержал и добрался до конца, тот понял, что антропософия переживает линнеевский период своего развития. «Роза мира» все расставила по полочкам, пронумеровала, дала названия, где нужно объединила в классы, и что нужно разделила на группы. Вполне возможно, что Д.Андреев стал «Дарвином теософии». И это привлекает к нему внимание, хотя «Роза мира» повторяет многое из того, что можно прочесть у Е. Блаватской или у Штейнера, в книгах Беме или Данте, не говоря уже об эзотерической литературе вольных каменщиков.

Что же нужно сделать для того, чтобы часто встречаемое виделось как бы впервые, чтобы в старом узнавалось новое? Нужно перемениться, но не так, как он. Бог закрылся от нас и эта наша инаковость проступила в тексте Д. Андреева. Его тексты — это письмена нашей души. О чем же мы узнали, заглядывая в письмена? О том, что душа у нас антро-пософка. Ее видениями был переполнен Д. Андреев. Нам, повзрослевшим в эпоху всеобщего инфантилизма, почему-то не повезло. Если раньше были люди, к которым приходил Бог, и они с ним говорили, то к нам долетают какие-то летающие тарелки, с которыми и поговорить-то нельзя. Бог покинул нас. Да никто и не стремится к нему. Человек потерял интерес даже к себе самому. И вот на этом нерадостном фоне появляется человек с радостным известием о голубых лепестках розы. Нет причин для его веры в свет будущего, но он верит. Бескорыстие и любовь к человеку, проповедуемые «Розой мира» в век корысти и нелюбви, уже сами по себе ценность. Но Д. Андреев — утопист, а утопическое мышление двусмысленно. Иногда кажется, что рукой Д. Андреева водил Ка-мпанелла, а иногда — Чернышевский. Вся 12 книга «Возможности» напоминает сны Веры Павловны с добавлением «Князя тьмы» и «Смены эонов» (1, с. 238–269). Кто будет возражать против человека облагороженного образа? Но ведь есть люди и есть схемы людей. Образ облагороженного человека — слишком упрощенная схема, чтобы его можно было принять. Сам Д. Андреев говорит о том, что человек — яблоко раздора добрых и злых сил. Действительно, никакое ежевечернее чтение священных книг не избавит нас от этого раздора. Поэтому описание Андреевым того, как полиция превращается в «службу общественных удобств», наказание — в «функцию исправления преступника», земля — в сад, государство — в братство (1, с. 248) напоминает знаменитый 1984 г.

Оруэлла.

Пророчество Д. Андреева касается всех деталей жизнеустройства: от организации школ-интернатов до планировки верграда (города веры) и. культа Приснодевы-Матери, не знающего мужского духовенства. Христианство терпело брак и деторождение поневоле, считая иночество высшим состоянием человека. По Андрееву, Христос мог бы жениться и родить человека, но не успел. Его распяли. «…Незавершенность миссии Христа» отразилась «в ущербности средневекового христианства и…из психологического климата, возникшего на Западе вследствие этой ущербности церкви, возникло антидвижение: Ренессанс, Реформация, Революция, безрелигиозная наука и демонизирующая техника — стремительный полет Красного всадника Апокалипсиса» (1, с. 262).

В «Розе мира» брачные обеты будут налагаться на несколько лет, по истечении которых брак может быть продлен, а может быть и прекращен, если нет на то благословения Матери-Земли. Вечный брак заключать нужно перед смертью. Лучшие страницы «Розы мира» посвящены культу природы.

Иудаизм и христианство равнодушны к природе. «Семитическое чувство природы вообще отличается скудостью» (1,с.37).

«Как и другие элементы семитизма, эта тенденция перешла с христианством в Европу, подавила природные культы германского и славянского язычества и господствовала до конца средних веков» (1, с. 37). Русский крестьянин жил в средневековье до конца XIX века. Но он оставался и язычником. Его язычество было, по словам Г.

Федотова, менее всего «солнечным». «Небо или небесные своды редко упоминаются русским славянином с теплотой, благоговением и романтическим страстным желанием.

На земле сосредотачивал он всю свою религию, он посвящал себя природным силам» (9, с. 12).

К Матери-Земле, которая осталась сутью русской религии, сходятся наиболее скрытые и глубокие религиозные чувства крестьянина. Эти чувства ожили в душе Д.

Андреева. Но ожили они в момент, когда ослабла сила христианской аскетики, колда в традиционном «двоеверии» вторая вера вы-ступила на первый план.

Язычество хранилось крестьянином, но его раздавила машинная цивилизация.

Оживление язычества — это не возврат к крестьянским верованиям, это новое язычество человека, выросшего в бетонных мешках городов.

«Роза мира» Д. Андреева обращена к новым язычникам. Вернее, «Роза мира» — это сознание новых язычников, выставленное на всеобщее обозрение со всем эклектизмом его перекрестков веры. Из-под развалин христианской Европы выполз новый человек, человек XXI века. Этот человек так же далек от крестьянина с его «двоеверием», как «времена пудреных париков» далеки от нудистских пляжей.

«Аристократа времен Людовика так же немыслимо вообразить берущим солнечную ванну или гуляющим босиком, как нельзя себе представить спартанку времен греко-персидских войн в корсете и в ботинках на высоких каблуках» (1.С.37).

Новое язычество узнается по туризму и спорту. Его можно заметить в современном стиле одежды; увидеть на любом пляже. «Тот самый пляж, который во времена Ронсара или Ватто показался бы непристойной выходкой сумасшедших, а в средние века был бы приравнен, к шабашам ведьм на Лысой горе и, пожалуй, к черной мессе.

Если вообразить Торк-вемаду, внезапно перенесенного в качестве зрителя на пляж… вряд ли можно усомниться в том, что мысль о немедленном аутодафе из тысяч этих бесстыдных еретиков сразу же возникла бы в голове этого охранителя душ человеческих» (1,с. 38).

Язычество прогуливается с собаками и кошками, оно заполонило общество охраны природы. Новое язычество верит в магию, колдунов, переселение душ. Каждый новый язычник полухристианин, полубуддист, отчасти иудей, немного мусульманин. В новом язычестве хранятся осколки былых вер и суеверий. По-настоящему никто из новых людей ни во что не верит. Великий инквизитор Торквемада должен перевернуться в гробу, узнав о том, что христиане культ природы объединяют с верой в имманентное Единое.

Понятие многослойное™ Вселенной лежит в основе концепции Розы мира, т. е. в основе нового язычества. Наука обобрала мир до бессмысленной пустоты. Новое язычество населяет его, сделав ставку на понижение человека.

5.3. Бессознательное, ставшее осознавать

Теперь даже как-то и неприлично вспоминать о былом европоцентризме. Европа — не центр, а душа — не христианка. Центр сместился к Востоку. Вернее, он сейчас везде, и поэтому никто из нас не может сказать, где верх, а где низ, что есть дух, а что есть материя, кто варвар и кто человек. Ничто не имеет преимуществ.

Сегодня глупость не хуже ума, а философия Ивана-дурачка еще только входит в моду.

Иными словами, обвалилась стена, отделявшая абсолютное от относительного, а не только дух от материи. И этот обвал, как сейсмограф, зарегистрировал Д. Андреев.

Нет абсолютной истины, но и «совершенно ложных учений нет и не может быть» (1, с. 23). Что же есть? Существует серая (относительная) смесь из истины и лжи. Что есть ложь? То, что растлевает души? То, на что укажет этическая инстанция. В свое время за растление душ был убит Сократ. Все относительно, но смерть абсолютна. Правда, слова об абсолюте розенкрейцеровская Роза еще сохраняет, не абсолюта уже нет. И, следовательно, нет условий для того, чтобы было нечто достоверное. Знание абсолютно достоверно, если основания его возвышаются над человеком. А если этих оснований нет, то рушится не субъект-объектная дуальность, о падении которой говорил, в частности, П. Флоренский, а то, что возвышает человека в его устремлениях к Богу. Иными словами, на закате нового времени началась и ныне продолжается работа на понижение культуры. Мир христианской культуры вырождается. Зарождается новый мир. Какой?

«Мир, — пишет журнал „Аум“, — стоит на пороге новой эры, когда старый мир уходит и на смену идет Новый. Этот период производит впечатление хаоса и общего падения ценностей, которые тысячелетиями питало человечество, но это закономерный исторический процесс. Ценности, которые рушатся на наших глазах, были созданы своей эпохой и предназначались для нее — они не в состоянии вечно руководить эволюцией. Вдумчивый наблюдатель над развалинами старого мира видит новые нарождающиеся идеалы, новый Духовный Свет, озаряющий нашу планету» (2, с. 10). «Роза мира» Д. Андреева — вестник этой зари. Надвигается новый мир, т. е. iMHp, в котором все, что ты можешь передать другому, относится к низшему знанию, а все, что ты не можешь передать другому, к высшему (1, с. 25).

Чего нет в душе у человека, того нет нигде. Или, что то же самое, мир пуст, ести пуст человек. Это понимал аристократ Платон. Но это же понимал и Диоген из Сннопа, который был киником, а киники — демократы поступка — это восток, выживший на западе. То есть все греки знали, что нужно быть на высоте, чтобы что-то в мире было. Например, было то, что само собой не разумеется, что самое собой не происходит.

В момент понижения культуры нет никакой надобности в абсолютном. В мире остается только то, что само собой разумеется и само собой происходит. Только в этом мире могли приобрести популярность теософия и антропософия. В свое время В. П.

Желиховская заметила, что ее сестра, т. е. Ж. П. Блаватская, «могла приобрести влияние на умы человеческие лишь там, где потрясены устои христиенства или где они совсем неведо!мы» (5, с. IV).

А устои христианства закреплены фактом смерти. Бунт против смерти есть, по словам Бердяева, богопротивление. Если убрать смерть из нашей жизни, то от христианства мало что останется. В предположении, что есть только жизнь и нет смерти, мы обессмысливаем муки Христа и каждый христианин вправе сказать, что с Голгофой его обманули, что ему подсунули видимость трагедии и кажимость воскресения. Вот этот оттенок обессмысливания смыслов содержится в теософическом тезисе о первичности жизни и имманентности Бога.

«Роза мира» Д. Андреева, как и вообще антропософия, обращена к сознанию, которое перестало себя сознавать. Сознание передает свои полномочия бессознательному.

Или, что то же самое, существует только одно сознание, но оно не наше, т. е. оно реально Единое. Антропософское понимание единого всех нас выравнивает. Эта уравнеиность понижает уровень человека. Каждый из нас обречен на совершенство, которое отнимает у нас право на зло. С нудящей необходимостью антропософы выращивают из нас ангелов, без нашего на то согласия. «Судьба человека надежна» (2, с. 52). Вряд ли бы согласился Ф. Достоевский с этим восклицанием А. Безант.

Мир, которым правит справедливость, очень быстро портится. «Ад в нем нужен не для того, чтобы восторжествовала справедливость и злые получили воздаяние, а для того, чтобы человек не был изнасилован добром и принудительно внедрен в рай» (3, с. 287).

Глупо, говорит Андреев, если есть ад и мы вечно страдаем за то, что было временным и скоротечным. Но не менее глупа и мысль о перевоплощении, о гкакой-то вечной полужизни. Ведь что такое перевоплощение? «Ничего неприемлемого для христианства или ислама в существе этой идеи H?f, — пишет Д. Андреев, — кроме, разве, того, что об идее перевоплощений до нас не дошло никаких высказываний основателей христианства и ислама» (1, с. 25). Между тем, это идея, в пространстве которой обесценивается самоценность человека. Он (человек) все время относителен, полуистинен, и всякое последующее рождение что-то отменяет в нем, что-то удерживает. В момент, когда человек становится совершенным, он перестает быть человеком и становится полной тенью. Для христиан человек не проект, не эскиз, а самоценность, и в этой своей самоценности он абсолютно независим от того, что было с ним до него, и от того, что будет с ним после него.

5.4. Беззлобное зло

Зло — это не недостаток добра. Зло — сила. Но эта сила не изнасиловала мир, а соблазнила его. Для того чтобы бороться с ним, нужно иметь точку опоры в ином мире, в ином порядке бытия. Так думал В. Соловьев. Но вот нужно или не нужно иметь точку опоры — этот вопрос остается нерешенным до сих пор. То есть что еще не решено? Да нужно ли бороться со злом. Ведь сила, как говорил И. Ильин, может услышать только силу; но в противлении злу силою может зародиться новое зло.

Д. Андреев материализует зло в том, что он называет тиранией и войной. Тем самым вопрос о зл. е и добре переводится из владений метафизики в просторы поэтического сознания, которое, с одной стороны, заряжено универсализмом, а с другой — боится тирании. Ведь если весь мир объединится в одно культурно-политическое целое, то не дай бог, чтобы во главе этого целого встал тиран. Ведь мир будет один и никуда из него не убежишь. Это Лукиан из Самосаты мог покинуть одно целое и перебраться в другое целое. Но за множественность целого, за его монадность надо было платить признанием права на существование многих народов — наций, которые никак не могли составить одно целое, ибо каждый народ — это монада, т. е. уже целое.

Универсализм не признает национальной идеи. Это было понято еще во времена римской империи. Монадность мира могла еще держаться распадением мира на различные социально-экономические системы, но когда у одного мирового целого обнаруживается одна голова, тогда и появляется мистический ужас перед космополитизмом, тревога за человечество, «ибо в едином общечеловеческом государстве предчувстуй западня, откуда единственный выход будет к абсолютному единовластию, к царству „князя мира сего“, к последним катаклизмам истории и к ее катастрофическому перерыву» (1, с. 9).

И далее Д. Андреев восклицает: «Да и в самом деле, где гарантии, что во главе сверхгосударства не окажется великий честолюбец и наука послужит ему верой и правдой, как орудие для превращения этого сверхгосударства именно в ту чудовищную машину мучительства и духовного калечения, о которой я говорю? Можно ли сомневаться, что даже уже и теперь создаются предпосылки для изобретения совершенного контроля за поведением людей и за образом их мышления? Тирания будет тем более абсолютной, что тогда закроется даже последний, трагический путь избавления: сокрушение тирании извне в итоге военного поражения: воевать будет не с кем, подчинены будут все. И всемирное единство, мечтавшееся стольким поколениям, потребовавшее стольких жертв, обернется своей демонической стороной: своей безысходностью в том случае, если руководство этим единством возьмут ставленники темных „сил“» (1, с. 9).

Что же заставило Д. Андреева несмотря ни на замятин-ское «Мы», ни на оруэлловский «Новояз» выбрать универсализм?

5.5. Спятившее сознание

Д. Андреев называет себя интернационалистом. «Тезис интернационализма — это грандиозная сила, и в основе ее лежит абсолютная правда» (1, с. 24). Его интернационализм окрашивает «Розу мира» в цвета космополитизма с диковинным тоталитарно-демократическим оттенком.

Первым космополитом был Диоген из Синопа или, как его назвал Платон, спятивший Сократ. Диоген не был полноценным гражданином Афин и поэтому он стал называть себя гражданином вселенной. «Стремлением ко всемирному» славен и XX век (1, с. 8).

«На что указывает это знамение времени? Не на то ли, что всемирность, перестав быть абстрактной идеей, сделалась всеобщей потребностью. Не на то ли, что мир стал неделим и тесен, как никогда? Не на то ли, наконец, что решение всех насущных проблем может быть коренным и прочным лишь при условии всемирных масштабов этого решения?» (1, с. 9).

Иными словами, Д. Андреев работает в предположении, что национальная идея узка, нежелательна и ограниченна, а интернациональная идея — универсальна и желательна.

Но универсализм возникает вместе с ужасом перед грядущим объединением мира. Как преодолеть этот ужас?… «Признанием насущной необходимости одного-единственного пути установления над всемирной федерацией государств некоей незапятнанной, неподкупной высокоавторитетной инстанции, инстанции этической, внегосударственной и надгосу-дарственной, ибо природа государства внеэтична по своему существу» (1, с. 10).

Кажется, что не один из лепестков «Розы мира» завял после того, как узнал об этической инстанции. Люди — не боги и нет такой привилегированной точки, попадая в которую человек становился бы поверенным истины. Кто будет определять состав неподкупных? Да разве неподкупные уже не были у власти? Д. Андреев вновь вводит деление на чистых и нечистых, на запятнанных и незапятнанных. В России уже была утопия у власти, над государством уже стояли идейно чистые люди и теперь са, ма идея какой-то новой этической инстанции вызывает отвращение. Чистые люди слишком жестоки. Это давно уже понял В. Розанов. Наконец-то это понимание докатилось и до нас. Оно-то и делает неприемлемой идею Д. Андреева о внегосударственной инстанции контроля. Для меня Папа римский не лучше Генерального секретаря. Лучше отказаться от универсализма с его монистическим содержанием, чем согласиться жить под присмотром внесудебной инстанции этического контроля. Тем более, что, как замечает Д. Андреев, насилие будет признано годным «Розой мира», правда, в крайних случаях и в мягкой форме, но без него не обойтись. Во всяком случае до тех пор, пока эта этическая инстанция не воспитает миллионы «высокоидейных умов и воль», которые добровольно будут делать то, что мы пока еще делаем по принуждению. Бараны, сами себя загоняющие в загон, мечта всякого пастуха, а высокая идейность достигается размножением в головах примитивных схем понимания.

Если в этом заключен смысл воспитания «человека облагороженного образа», то нас таким просвещением уже не соблазнить.

Д. Андреев, при всем своем неприятии коммунистического новояза, говорит и мыслит на этом языке. Например, раньше были цензоры, но при новой организации мира будет существовать «Всемирный художественный совет», некое всевидящее око (1, с. 21). То есть новый цензор.

Есть какая-то неизбывная сила в мании создавать что-то новое из человека, из общества, из государства. Новый человек (или, как его называет Д. Андреев, человек облагороженного образа), новая педагогика, новое всемирное государство-монолит, новая партия придут на смену старому. Есть культура, а есть творение чудес. Наука — это старое отношение к вещам, чудотворчество — новое. В основе нового отношения IK вещам лежит принцип «трансформации собственного существа» (1, с. 17). Но что можно создать из человека, если он уже человек? Икто человек в этом мире? Тот, кто сумеет отказаться от обновления, от нанизывания нового на нитку прогресса?

Для того чтобы преодолеть скептическую силу этого ки-нического вопроса Д.

Андреев формулирует тезис о превращении всех людей в один слой, в интеллигенцию, о расцвете «Розы мира», т. е. интеррелигии. «Это не есть замкнутая религиозная конфессия, истинная или ложная. Это не есть и международное религиозное общество вроде теософического, антропософского или масонского, составленного наподобие букета из отдельных цветов религиозных истин, эклектически сорванных на всевозможных религиозных лугах. Это есть интеррелигия или панрелигия» (1, с. 13).

Ныне существующие религии есть отражения различных сегментов одного и того же планетарного космоса. То есть в метафизическом плане иррелигиозность расшифровывается как свидетельство существования единого и несуществования многого. Это несуществующее существует лишь только как отражение, тень, сгущение универсума. Мир играет сам с собой. Наши претензии на самостоятельность в этом мире смысла не имеют. Интернациональная религия — это признак, по которому мы узнаем свое ничтожество.

Но зато нам «Роза мира» обещает «преобразование общественного тела человечества» (1, с. 14), т. е. нечто такое, чем мы можем заменить хилиастическую идею коммунизма. В рампах истории завершить историю. Эта идея вообще противоречит философскому пониманию истории. Д. Андреев пишет историю завершенной истории, т. е. натурализует идею множественности посторонних миров, которая давно уже вынашивалась антропософами.

Если интернационализм социальный выше нации поставил классы, то интернационализм религиозный на место религий ставит оккультизм «Розы мира».

5.6. Философия сытых

«Все христианские народы, — писал Г. Федотов, — могут считать себя „дважды рожденными“…» (9, с. 3). Вторым рождением устанавливается то, что Б.Вышеславцев называл «человеком с сердцем». «Человек „без сердца“ есть человек без любви и без религии, безрелигиозность есть в конце концов бессердечность. Неправда, будто существует какая-то безрелигиозная сердечность в форме гуманности, солидарности и т. п. Самые большие преступления были совершены ради такой гуманности, были оправданы декламациями о любви к человечеству, риторикой в духе Руссо и Робеспьера. Прежде всего можно сказать, что у этих людей нет сердца, а, следовательно, они потеряли мистическую связь с ближними и с Богом, они потеряли, конечно, и свое настоящее Я, забыли о нем, не подозревают о его существовании» (6, с. 64). «Потеря мистической связи с ближними и Богом» — примета времени. Как православный, Д. Андреев болезненно переживает эту утрату. На волне своего переживания он формулирует идею о реабилитации древнего человека, о восстановлении в правах язычества, развившего когда-то технику «сквозящего восприятия» (1, с. 21). Интуиция «просвета» и «просвечивающихся миров» сближает его с П. Флоренским и одновременно указывает на закрытость того, что открывается человеку в умозрении. Антропософские увлечения Д. Андреева — это вообще результат оестествления некоторых свойств языка. Наш язык пространственно-временной, и когда мы начинаем говорить о том, что вне пространства и времени, язык под-кладывает под наши рассуждения пространственно-временные характеристики, которые, мы уже вторично воспринимаем как некоторые натуральные сущности. Отсюда, видимо, и его представления об иерархии миров, зависимости от количества измерений в пространстве и времени. Например, сон понимается Д. Андреевым не как работа сознания, а как путешествие по различным слоям космоса. Всеми «изведан выход эфирного тела из физического вместилища, когда это последнее покоится в глубоком сне, и странствие по иным слоям планетарного космоса. Но, возвращаясь к дневному сознанию, путник не сохраняет о виденном никаких отчетливых воспоминаний.

Хранятся они только в глубинной памяти, наглухо отделенной от сознания у огромного большинства. Глубинная память… — это хранилище воспоминания о предсуще-ствовании души, а также о ее трансфизических странствиях…» (1, с. 34).

Новое язычество изменило границы между дневным и ночным сознанием. Нововременной человек ориентировался на рассудок, староязыческий человек умел слышать и то, что говорило его ночное сознание, т. е. он обладал духовным зрением. Вполне возможно, что жажда власти и жажда крови тайно шевелятся на дне многих душ. Но не они лежат в основе нового язычества, а сытость. Новое язычество основано на философии сытых. «…Чем сытее, благополучнее будет… существование, тем мучительнее начнет язвить… людей связанность сексуальных проявлений человека путами морали, религии, традиции, общественных приличий, архаического стыда… жаждать власти будут сотни и тысячи.

Жаждать сексуальной свободы будут многомиллионные массы. Освобождение от Добра — вот каково будет настроение многих и многих к концу Золотого Века…

Человечество устанет от духовного света. Оно изнеможет от порываний ввысь и ввысь. Ему опостылит добродетель. Оно пресытится мирной социальной свободой, — свободой во всем, кроме двух областей: сексуальной области и области насилия над другими… Скука и жажда темных страстей охватят половину человечества в этом спокойном безвластии. И оно затоскует о великом человеке…» (1, с. 263).

Антей, сын Геи, был неуязвим. Чтобы победить, его нужно было оторвать от Матери-Земли.

Христианская вера оторвала человека от земли духовно. Новое время отрывает его от земли физически. Старое язычество умирает дважды, сначала духовно, затем физически. Новое язычество рождается у человека, который потерял почву под ногами, т. е. висит в воздухе. В подвешенном состоянии рождается мечта о золотом рае, о царстве свободы, об освобождении от уз труда. Этой мечте отдает дань и Д.

Андреев. Человек, который проходит сквозь стены, не может подпасть под действие экономических законов. Западный человек согласился висеть в воздухе, но при одном условии: ему нужно быть сытым. Восточный человек держится традиции и это содержание еще удерживает его на плаву.

Смысл и значение книги Д. Андреева «Роза мира» связаны с одним тем, что он вестник нового язычества. Примет ли эту весть русс-кий человек, неизвестно. Пока что не философия третьего пути прельщает новоязычников в России, а философия сытых.

Отказаться от времени — это значит допустить возможность того, чтобы все имело свое время и этой своевременностью каждое «что» могло отгородиться от ничто современности.

5.7. После современности

Быть современным — значит не иметь будущего. Но не в том смысле, что вообще-то оно (будущее) есть, только у нас его Нет, а в том, что оно йе существует. Оно не существует так, как существуют вещи, слова и мы. Современность началась там, где закончился бег: в будущее бежали слова. Словесное не отсутствует, оно перестало быть как присутствие уже в Новое время, т. е. перестало быть заботой, надеждой и ответом на зов, которым зовет трансцендентное. Озабоченность заботой немецких метафизиков указывала на беззабот-ность современного человека, который не заботится о бытии и не сожалеет о словах. Ведь слова от него уже убежали, их не догонишь и не привяжешь к реальности. Они теперь сами себе реальность и ни в чем вне себя не нуждаются.

Но если не существует будущее, то куда же течет (если течет) время? И во что превращается настоящее? Текущее время растеклось в современность, как ручей в озеро. Настоящее истекает неподлинным, безвременьем. Которые тут временные?

Кончилось наше время. Это значит, что кончилось и наше время. От времени осталось только два модуса: прошлое и безвременье. Память как условие прошлого и равенство души самой себе как условие безвременья. Первое — тупик, второе — лестница, которая никуда не ведет, колонна, которая ничего не держит.

Новое язычество отказывается от времени и, следовательно, от современности.

Отказаться от современности — это значит допустить возможность того, чтобы все имело свое время и этой своевременностью каждое «что» могло отгородиться от «ничто» современности.

Новых язычников объединяет не время, а скорее пространство, которое, объединяя, обособляет. Отказ от времени вед, ет к отказу и от схематизма времени, на который, как на стержень, нанизаны категории современного сознания. Новоязыч-ников объединяет скорее диван, на котором они сидят, или комната, в которой они собираются, но не идеи, не схематиз-мы времени и труда. Труд выродился в работу, а работа не самое главное в новоязыческой жизни. Они больше со-пле-менники или со-бутыльники, чем современники. Платон и Диоген не современники, хотя и жили в одно время. Они соучастники в деле Сократа, которое распалось на низ и верх, на свет и мрак. Платон победил Диогена и победивший платонизм назвал себя культурой, а побежденный кинизм — бескультурьем.

Новое язычество предпочитает маргинальную философию софистов и киников и репрессированные культурой формы жизни.

Без схематизма времени категории проваливаются из мешка мышления в пространство стола и могут быть собраны «столующимся» новоязычником в каком угодно порядке.

Без схематизма труда разлагается трудовое общество. Умирает человек, которого создал труд.

Безвременье конструирует время из того, что уже было временем. Оно имитирует и подделывает. Безвременье — это время самоимитаций и подделок. В нем нет места ни бытию как присутствию, ни бытию как бытию подлинного. Бытие как событие мешает быть. Оно становится преждевременным.

Новое язычество отказывается от бытия-события, которым живет время. Бытие-прежде-времени новоязычников у себя дома вне поступка. Поступком выдает свое присутствие спятившее «Я» современного человека. Как присутствие, т. е. как забота и как надежда бытие нуждается в мистике бессловесного жеста-указания «вот» и «здесь», чтобы настоять на выстоявшем перед открыто брошенным взглядом соблазна-безвременья.

Присутствие самоопределяется в возможности настроя настоящего. Присутствовать вовсе не означает быть в наличии. И в этом смысле отсутствие лица есть присутствие бытия, которое действует тем, что оно отсутствует. Современный человек маскирует свою беззаботность одеждами беспамятства. Новоязычники обезличивают присутствие личного бытия дословностью своей преждевременности.

Пустоту современного человека перечеркивает не полнота, а удвоенная имитацией пустота, т. е. пустота как позитивность. Это и есть подделка полноты, которая становится полнее полного. Бытие перечеркивает не ничто, а удвоенное бытие, двойное существование, которым конструируется взгляд современного человека в поисках изнанки. Имитация — действующая причина действия, источник современной реальности. Она наделяет или лишает права что-либо быть реальностью.

После современности возникает, вопреки ожиданиям А. Гу-лыги, не новая современность. После современности начинается новое язычество, время простых мыслей и твердых верований горожанина, уставшего от города-цивилизации.

Христианство было духовным, слишком духовньш для современного человека. Новое язычество культивирует простоту и непритязательность красоты. Глоток вина дает ново-язычнику столько же удовольствия, сколько и музыка Вагнера, а удачный подбор красок на-стене равен лицу апостола на полотне Эль Греко. Оно спасает нас от чрезмерной духовности, лечит самоочевидности природы. Новое язычество отказывается от сознания, в котором коренится возможность подделывания реальности и самоимитации. Оно не доверяет мысли, ибо то, что было мыслью, было одновременно и палачом мысли.

Новое язычество всеядно. Оно ничего не отбрасывает и во всем находит свое. Новые язычники гиперэклектичны, т. е. у них нет ни определенных принципов, ни методов, ни объединяющих идей, которые они могли бы предъявить как визитную карточку.

Вернее, их мысль движется со всем, что движется и по многим направлениям одновременно, с захватом разнородных идей и принципов. Новые язычники не плюралисты. Они поняли, что мысль не вытекает, что между одной мыслью и другой стоит всегда пропасть и эту пропасть создает факт существования мыслящего. Или, что то же самое, они поняли, что мир по существу эклектичен, а не некая органическая целостность.

Немыслимое встречается с мыслимым в жизни, в которой «Божественная комедия» может встретить дихлофос только в мусорном ведре, т. е. жизнь — это не то, что звучит гордо, а, как сказали бы киники, вселенская «помойка». Единственное, что, может быть, объединяет новых язычников, это стиль жизни. Они рожают детей под водой, увлекаются сыроедением и не пытаются слова сложить в систему.

Новое язычество провозглашает недоверие новому и обессмысливает работу науки и социальных технологий. Оно возвращает нас в тот момент, когда мыслимое вырастало из болота пяти чувств. Например, ты что-то увидел и подумал. Подуманное рождается в брошенном тобой взгляде. Нужно обладать хорошим обонянием, чтобы что-то подумалось. Современный человек потерял зрение, равно как и обоняние. Он думает, а потом уже по логике надуманного видит, осязает и слышит.

Сила власти и вещей не имеют для новоязычников силы. Импульсы дела не пугают их и они его не насилуют. Быт закрыл от них бытие, которым были до современности.

Быть крестьянином отупляюще тяжело.

Новое язычество отказывается от «Я» и возрождает первобытное представление о социальности. Массы — это современный тип социальности, тусовка — новоязыческий.

Мир «тусуется», он не стушевался перед лицом новых язычников. Наступил бесконечный тупик пата.

Для новоязычников не существует проблемы смерти, как не существует ее для растения. Смерть переживалась европейской метафизикой в момент, когда умирала личность. После личности — возникает чувство равнодушия к смерти и умершим. Память теряет почву и, следовательно, прошлое становится беспочвенным, а настоящее — нечеловеческим в том смысле, что теперь уже невозможно не только дело личности, но и дело человека. Где дела человека? Этим вопросом разбиваются остатки былой культуры, ибо ответ на него заранее известен: нет этих дел. Мыслит не человек, люди не умеют мыслить. Мыслит мысль, любит любовь, действует дело, а не человек.

«Лишь последняя ночь тяжела: Слишком грузно течение крови, Слишком помнится дальняя мгла Над кострами свободных становий… Будь спокоен, мой вождь, господин, Ангел, друг моих дум, будь спокоен: Я сумею скончаться один, Как поэт, как мужчина и воин».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Андреев Д. Роза мира. — М., 1991. — 288 с.

2. Синтез мистических учений Запада и Востока. — б/м, 1990. — 267 с — (АУМ; № 1).

3. Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. — Париж, 1931. — 320 с.

4. Fedotov S. P. The russian religious mind. — N.-Y., 1960. — 431 p.

5. Блаватская E. П. Загадочные племена. — Берлин, б/г. — 289 с.

6. Вышеславцев Б. П. Сердце в христианской и индийской мистике.//Воп- росы философии. — М., 1990. — № 4. — С. 62–88.

7. Гвардини Р. Конец нового времени. //Там же. — С. 127–164.

8. Данте Алигьери. Новая жизнь. Божественная комедия. — М., 1967. — 686 с.

9. Blavatsky H. P. Der Schl?ssel zur Theosophie. — Leipzig, 1922. — 235 S.

10. Флоренский П. А. «Особенное». — M., 1990. — 47 с.

11. Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990, — 320 с.

Глава VI

МЕТАФИЗИКА НОВОГО ЯЗЫЧЕСТВА

Ум, кж и голос, можно поставить. Ставит его метафизика. А можно и не ставить, а просто прикинуть. Взять в руки кирпич и прикинуть, стоит он что-нибудь или не стоит.

Но вот когда, мы прикидываем себя, мы прикидываемся. Поставленный ум не позволяет что-либо строить из себя. Он взвешивает и судит, а прикидывающий позволяет. Он прикидывается. И вот кто-то уже валяет дурака. И появляется «Аум» или «Калагия». Дурак не дурит. Дурят умные.

Новые язычники прикидываются христианами. А некоторые строят из себя язычников-пантеистов.

Они образованные. Я им не верю. Я знаю, что смерть есть, но ада нет. Что бессмертной души тоже нет и воскресения не будет. Не надо прикидываться. Нужно поставить. Что? Голову.

Вернадский как-то сказал, обращаясь к академикам, вот, мол, здесь академики и я буду говорить просто. И он говорил просто. И его понимали. Он рассказывал о ноосфере и это никого не удивляло. И это не удивительно.

6.1. Упрощение простого

Ноосфера проста, как вывеска на улице, если, конечно, ты академик. А если нет?

Вот вывеска. На ней написано: «Кофейня». И это понятно. Это просто. То есть что здесь простого? Мир ведь большой и сложный, а наши головы маленькие. С маленькой головой в большом мире даже кофе выпить сложно, нужного рычажка отыскать не сумеешь. Для того чтобы его отыскать, необходимо научиться большой мир опускать в маленькую голову. Что делать? Упрощать. Упростил и вот уже вывеска «Кофейня».

И все просто. Кто-то (может быть ты, читатель) утолил жажду. Упростил простое.

А ноосфера? О, это не вывеска. Она проста невывешенной простотой. Ноосфера — «шагадам, магадам, выгадам, пиц, пац, пацу» 1. Ноосфера — заумное слово нового язычества.

Его знают академики (не я). Оно заумнее хлебниковских «Будетлян». В нем рассудок не дает себе отчета. Рассудок, как четки, перебирает свойства мира. Но в составе этих свойств нет ни простоты, ни сложности. И то, и другое — сгущения теней языка сознательной жизни. Язык говорит, а человек по простоте душевной ему отвечает. Простота хуже 1 Хлебников Велимир. Творения. М., 1987, с. 633. 72 воровства. Язык-то — не Бог. И пока он (язык) выговаривает себя, нам бы помолчать и в молчании послушать Бога. Но не человеческое это дело — молчание.

Бог говорил. Мы его не слышали в шуме языка. Он нас окликнул, мы ответили не ему, а языку. Мы — язычники, распустившие языки в простоте изначального упрощения мира. Чем проще, тем лучше. Чем лучше, тем дальше от Бога. И вот уже «скот почти тоже человек». Этим «почти» с почтением чтим новоязыческую простоту. А. Платонов все-таки успел выговорить тайну нового язычества. Выговорил и умер. Упростился.

Упростить — значит простить. И одновременно с чем-то расстаться, что-то выкинуть, т. е. опростаться. Простое, как пустое, незатейливо. Что делает нас язычниками?

Опрощение. Сняла с головы платок и вот уже она простоволосая. Есть в нас что-то, от чего мы избавляемся, чтобы стать ближе к естественности простого. Что это? Не платок. А что? Трансцендентное.

6.2. Трансцендентное как тромб

В «Дневнике писателя» Ф. Достоевский пишет о каком-то майоре, до которого, наконец, дошла весть о смерти Бога. Но помилуйте, воскликнул он, ведь если Бога нет, то как я могу оставаться майором! Этот майор не язычник. Он христианин.

Язычником быть естественно. Неестественно быть христианином. Почему? Потому что трудно. И это многие понимали. Например, Мамардашвили, который любил образ Ваньки-встаньки. Чем Ванька славен? Да, стержнем, тяжестью, которая не дает-ему упасть. Его бьют, а он не падает. Тяжесть мешает. И эту тяжесть христианство вложило в человека. Оно вложило, а ты ее неси с усилием свободной воли. Тяжело.

У Мамардашвили героическое представление о личности. У Розанова — бытовое. И бытовое никак не согласуется с героическим. Вот был мир и в нем было что-то живое, был какой-то зародыш. А его, этот зародыш, взяли и проткнули иглой. Какой иглой? Да, вот тбй иглой, или тем стержнем, которым так Мамардашвили гордился.

Личностной структурой. Проткнули, и мир завял, стал полым и механическим. В нем, как в пустой банке, личностная структура громыхает. Розанову этот грохот был противен. Мамардашвили он нравился.

Новое язычество — это реакция на грохот. Что-то шумно стало в мире. Жить в этом шуме нет никакой возможности. Для того чтобы не лопнули барабанные перепонки, нужно заполнить пустоту. Чем?

Ватой. Новые язычники заняты изготовлением ваты. Они ею заполняют пустоты космоса. Нужны не стержни, а двустороннее действие: как оттуда — сюда, так и отсюда — туда. Новый язычник — человек двустороннего действия. Он, как и герои Платонова, может жить и так, и обратно и в обоих случаях остается цел. Почему цел? Потому что тяжесть не мешает, стержня нет. Без стержня можно и так, и эдак, и справа налево, и слева направо, и даже шиворот навыворот.

Где же тяжесть? Ее выкинули. Т. е. что выкинули? Трансцендентное. Оно громыхало.

Его запеленали и вынули. Ведь трансцендентное — это тромб, закупорка сообщающихся сосудов мирового целого. С этим тромбом нельзя жить по правилу маятника: туда и обратно. Нет сообщения. И вот теперь трансцендирование есть, а трансцендентного нет. Новое язычество начинает с простого, а заканчивает упрощением простого. А это посложнее сложного.

Трансцендирование без трансцендентного — новоязыческая практика, внутри которой ты можешь не пить и быть пьяным, т. е. находиться в состоянии отрешенности и одновременно в состоянии исступления. Что длит эти состояния? Язык.

6.3. Язык

Кто язычник? Тот, кого ведет язык. Ведет — значит и уводит. Куда? В сторону.

Язык ведет к цели и одновременно уводит от нее. Вот ты пошел к Богу, а он тебя увел к дьяволу и дьявола назвал Богом.

Язык не только говорит. Он еще и показывает. В нем слова, как болотные огоньки, сбивают с пути. Они влекут и вовлекают в горизонт видимости. Какая сегодня видимость? Хорошая. При хорошей видимости далеко видно. Но видимость всего лишь по видимости видима. Ее ясность зыбкая, а прозрачность кажущаяся. Например, бабочка. Она прозрачна не на поле, а в гербарии. Не тогда, когда она порхает, а когда я протыкаю ее иголкой-термином и приклеиваю на картон. Все дело теперь в номере, который я ей присвою. И это наука. То есть что такое наука? Язык. Вернее, новый язык: терминологический. Например, что такое бытие? Термин, которым распоряжается этот язык.

Кто новый язычник? Тот, кого ведет новый язык. Он ведет, например, Набокова, который ловил бабочек, протыкал их и клеил на картон. (Я не клеил. От меня они улетали.)

Кто особенно чувствителен к простому? Ученые, те, кто занимается наукой.

Занимается чем? Упрощением. Простота, кажется, до сих пор является одним из приницпов науки.

Новый язык водит сегодня многих: и тех, кто верит, и тех, кто ни во что не верит.

Он уводит и христиан, и иудеев, и тех, кто, как Будда, поклоняется космосу, и тех, кто, как Зара-тустра, никому не поклоняется. Он водит многих, но не всех.

Кто не язычник? Тот, кто вне слова. Например, осел. Или тот, кто борется с языком, т. е. приостанавливает в себе его действие. Например, философ.

Косноязычие стало меткой, по которой узнаются новые философы. Гладко говорят не они. Речь льется у симулянтов. Косноязычие, т. е. разрушительное созидание речи и расстраивающее строительство письма, создает площадку для забытых игр спонтанности. Философы (и ослы) пасут редкое стадо вещей, ускользающих от определения, а значит и от языка новых язычников. И дело здесь не в богах, не в их количестве. Один он та‹м, или их два, или вообще ни одного. Суть в том, что язык разговорился. И нельзя его остановить, не нарушив речи-письма. То есть язык ведет. Почему ведет? Потому что он прежде ума говорит. Он говорит и заговаривается. Ты говорить-то говори, да не заговаривайся. А он заговорился.

Когда была трансценденция, тогда к ней трансцендировали. И с языком вступали в борьбу. И возникала вера. И вот теперь нет трансцендентного и некому прикусить язык.

Новые язычники держатся за слово, а слово их давно уже утратило связь с изначальной реальностью. Какая реальность изначальная? Живая. Новый язык заставляет двигаться тени и движением теней создает симулятивную реальность.

Язык водит, но до Киева он не доводит. И это реальность. Какая? Симулятивная.

Я несу камень. Мне тяжело. Из того факта, что мне тяжело, никак не следует, что камень тяжелый. Что здесь реально? То, что мне тяжело. Словами «мне тяжело» я создаю мертвую зону для определений со стороны внешнего наблюдения. В этой зоне творится притворство.

Здесь не только он, камень. Здесь и я. Я здесь местоимен-но. А он, камень, лично.

В личности есть что-то каменное, неживое. Присутствующих представляют. Это — вещи, а это — я. И я их называю. Но имя принадлежит не мне, а вещи. Вещь есть, но что она есть, я не знаю.

Местоименное я уползает в симулятивную реальность. Тяжело. В тяжести вновь, кажется, прячется реальность. Попробуем ее выманить.

Я роняю камень. Мне легче. Теперь реальность в симулятивной легкости облегчения.

Где же тяжесть? Она в камне. А где камень? Вот он, рядом со мной, у дороги.

Жестом «вот он» я раскрываю его присутствие. Он здесь, но здесь он только присутствует, т. е. симулирует, здесь он симулирует не-потаенность, а там — бытийствует не таясь. Здесь он в себе, а там он вышел из себя и бытийствует исполнением своего имени. Что там? Космос, который дает о себе знать и здесь. А что здесь? Симптомы того, что там, т. е. знаки потаенного, выполненные в теле непотаенности.

Новоязыческая реальность симулятивна. Она с двойным дном, без трансцендентного.

Души в ней нет, а задний план есть и кто-то (новые язычники) заглядывают в задний план, чтобы соориентироваться на переднем. Что здесь реально? Удвоение простого. Реальна не тяжесть, а удвоение тяжести, безысходность. Реальна не полнота, а удвоение полноты, тучность. Вот эта удвоенность и есть симуляция.

Новоязыческий поворот к реальности обессмысливает наивность кантовских и хайдеггеровских способов представления реальности. Вот Кант. Что для него реально? Тяжесть. Почему? Потому что она относится к содержанию камня, к его понятию. А есть он, этот камень или нет его, это Канту не интересно. Бытие к понятию ничего не добавляет. На переднем ли оно плане, на заднем ли — к реальности это не имеет никакого отношения. Реальность совпадает с понятием. И это Кант.

А вот Хайдеггер. Он совмещает реальность и присутствие. Что присутствует? Бытие.

Сознание может отсутствовать, язык может отлучиться, а бытие всегда здесь.

Придорожный камень тоже здесь. Но не всегда. Я сворачиваю с дороги. Где камень?

Нет его. А бытие? Оно рядом, вблизи, так, что ближе уже некуда. Реально не понятие о сущем, а бытие сущего, в присутствии. И это Хайдеггер. Но реальнее реального удвоение реального. И это новое язычество.

Присутствие — это симулятивное место, заполняемое телесностью присутствующих.

Сюда приходят притворяться в присутственные дни. Здесь бывают. Например, заседают, но здесь не живут. Живут вне присутствия. То есть что делают?

Показывают себя вне состояния простого притворства. Действие, которым новый язычник выставляет себя из состояния простого притворства, есть повседневность быта. Для того чтобы был космос быта и не было хаоса, мало иметь имитативную телесность. Нужно, чтобы вещи вышли из Себя и сцепились в единое целое, которое именуют космосом. Что их выводит? Имитация целого. Имя — это орган имитации святого. Суть дела не в бытии, а в органах: есть они у нас или их нет.

Имитативными органами, как щупальцами, мы ощупываем реальность. Если же их нет, то мы удивляемся. Где границы реальности? В удивлении, в словах «этого не может быть». В чуде. Реальность узнается по чудесам. Если в мире есть чудеса, то это значит, что в нем есть еще какая-то реальность. С последним чудом исчезает последняя реальность. Исчезает что? То, с чем сообразуются, в соответствии с чем приводят себя в порядок. Нет реальности и не надо причесываться. Будем ходит непричесанными. Новый язычник — си-мулятивный человек повседневного чуда. У него выросли органы имитации. Для него нет чуда.

Греки на агоре говорили. Русские в присутствии молчали. О чем? О том, что уводит из присутствия. О безъязыком слове, которое душит душу. Нет реальности. Вновь тяжело. Будем симулировать лицо; то, что оно налицо.

6.5. Обезналичивание лица

Человек поглощает сущее. Сущее поглощает человека. Что такое сущее? То, что налицо, т. е. до всякого раскрытия раскрыто словом. И это естественный взгляд на вещи. Что же тогда делает наука? То же, что делают и до науки. Она ведет разговор к слову, уповая на понятливых. Наука продолжает донаучную установку.

Но ведь есть еще что-то, что в понятия не укладывается. Например, все, что есть здесь в своей здешности. Здешние — это местные. Мы тутошние, т. е. не пришлые, а местоименные, здесь укорененные. Наука не ключ — к здешнему, закрытому от нее на замок в терминах собственной структуры. Здешнее с лицом. Наука обезналичивает лицо. Ее понятия приспособлены для того, чтобы один объект объяснять с привлечением конечного набора других. Вот эта ее аналитичность и не срабатывает.

Нужно отказаться от себя как субъекта самого себя и от себя как субъекта всякого сущего. Новое язычество отказалось от аналитики субъекта, а затем и от субъекта.

И, как пятно на стене, проступило первослово.

6.6. Первослово

Язык науки разговорился и остановить его нельзя. Почему? Потому что он без тормозов. В нем нет первослова, или, что то же самое, внутреннего слова. То есть нет чего? Бытия. Например, вот бабочка. Она летит, и я понимаю, что это не вертолет, что ее сделать нельзя. То, что накладывает запрет на делание, я называю бытием. У бабочки оно есть, а у вертолета его нет.

А вот слово. Например, ваучер. Оно, это слово, как швейная машинка, шьет хорошо.

Но в нем нет внутреннего слова. Ваучер — хорошее изобретение, но это не бабочка.

Это термин, а термины создаются без внутреннего слова. Что значит внутреннее слово? То же, что и вяжущая связь бытия. Во внутреннем слове она (эта связь) есть, а в понятиях ее нет. Например, вот глухонемой. Он из Сибири. А это индеец.

Он из Америки. Что их связывает? Жест, или внутреннее слово. Они говорят и понимают друг друга вне зависимости от коммуникативных стратегий. Они — без понятия, т. е. говорят так, как говорят вещи. В них слова сами говорят себя.

Внутреннее слово делает возможной нулевую коммунатив-ность. Вот учитель. Он в сердцах бросает ручку на стол. Это жест. И он понятен не только ученику. Почему?

Потому что в нем, опять-таки, есть внутреннее слово. Аллах только нахмурил брови, а правоверный уже понял. Что понял? То, что внутренним словом понимается. Нутром понимают, а всем телом говорят. Речи еще нет, а оно (тело) уже говорит. Этот разговор ведется вне схем субъект-объектной дуальности. Или, что то же самое, без понятийных схем. Слова есть, а понятий для них нет. Например, стыд. Слово есть, а понятия для него нет. Слово принадлежит миру. Понятие — сознанию.

Словами создается мировая мысль. Какая мысль мировая? Та, что создается всем миром. Для того, что создано не в миру, а в сознании, нужны понятия, в которые, как в бумажки от конфет, завернуты продукты рефлексии. Для рефлексии слова, как пустые гильзы. Слева — слова, справа — идеи. Между ними реф-лексун с рефлексией, который для идеи подбирает слово. Подберет словесную окаменелость и в него какой-нибудь смысл упакует. Та, к изобретаются термины. Например, ноосфера.

Термины, или пустые слова науки, заполнили язык. Язык — это просто раковина, где когда-то жил первосмысл. Этот моллюск, т. е. изначальный смысл, раздавлен громадой научного знания. В раковину языка вселился рак-отшельник, т. е. ученый.

И теперь он, \как вампир, пьет кровь тех слов, что были до речи-письма и до субъект-объектной дуальности. Например, раньше была природа. Теперь она превращена в физическую реальность. Когда-то была душа, теперь она стала психологической реальностью. Еще недавно видели человека. Теперь эта выемка бытия заполнена голой телесностью.

Наука подобна матрешке. Новые язычники, как фокусники, извлекают из нее одну телесность за другой. Взмахнули платочком — и вот вам физическая реальность, то бишь телесность. Еще взмахнули — биологическая. А там на очереди социальная телесность, ментальная и еще невесть какая. Что-то много стало телесностей и скверных слов. Думаем, если думаем, мы про себя. На этой мысли ловили себя многие. Например, И. Бунин. Где-то свет и просвещение, а здесь, говорил он, одни скверные слова.

Но язык науки — это и есть язык современного сквернословия. Это заметил уже не Бунин, а С. Булгаков, который содрогался не только при встрече с совдепами и ВИКЖЕЛЕМ, но и с научным аппаратом политической экономии. Ученые сквернословят, а на заводах из этого сквернословия делают бомбы, машины и революции. То есть в самой науке есть такой оттенок, который заставляет ее служить черной магии.

Оккультный смысл научного сквернословия состоит в возможности полного овладения вещами. Науке важна не истина, а вещи, которыми она овладевает. Овладеть — значит воло-деть сущностью и быть истиной. В точке совпадения власти и знания совпадают наука и магия. Этим совпадением создается возможность появления нового язычества. С чем приходит новый язычник? Со словами утешения.

6.7. Утешение

Понятия, как заклинания, нужны для того, чтобы владеть сущностью. Слова нужны для того, чтобы обживать мир и делать его приемлемым. Вот необитаемые степи. В них нельзя жить, но мы их делаем обитаемыми. У нас есть слово. Вчера обживали степи и знали, что ничего не знают. Сегодня обживают (квартиры и знают, что значит знать.

Знать — значит владеть. Чем можно овладеть? Объектом. Вернее, объект — это и есть то, чем они уже овладели. Они — владельцы, владеющие сутью вещей. Кто они?

Ученые, т. е. люди, знающие, что значит знать. Все объекты существуют в лоне науки. К разговору о сущем, которое, как слон заслонило бытие. ДеЛо не в ярмарке, а бытие — не сапоги, которые покупают или не покупают. Бытие воспроизводит в нас возможность необъективирующего взгляда на мир. Кто нас утешит в неутешном нашем горе? Кто-то с необъективирующим взглядом.

Но человек обживающий уже замещен человеком объективирующим. Эту замену заметил Хайдеггер. Заметил и объявил тревогу. Что его напугало? Наука. Люди с объективирующим способом, способом мышления. Что это за мышление? Вот музей. В нем стоит статуя Аполлона. Мимо идут люди. Иногда они смотрят на него. Вслед за ними смртрю и я. Что я вижу? Неприятно гладкий мрамор. Я достаю калькулятор и вычисляю его вес. Затем исследую химический состав, прикидываю стоимость добычи, а также примерные расходы по транспортировке исходной глыбы мрамора. Чего вам более?

Я ухожу из музея в недоумении. Для меня загадка Хай-деггер, который любил рассматривать Аполлона холодного. Что же он еще в нем видел? А ведь он в нем что-то видел. Это — недоумение объективирующего мышления, у которого, как у киника, выпала кость. И ему стало не до ума. Хорошо, что у меня есть кость и я грызу ее с сосредоточенностью собаки. Отнимать ее у меня опасно. Эта кость — объект, т. е. возможность причинного объяснения вещи, ее полагания в качестве того, что исчисляется числом.

Сам по себе этот способ мышления не опасен. Он даже полезен. Опасна опухоль, расширение за пределы возможного. Что за пределом? Крестьяне и поэты. Люди, которые знают слова утешения. Это они, вернее, кто-то из них сидит в саду и любуется розой. Они розу не объективируют, а ее алость не опредмечивают.

Есть люди с объективирующей стратегией мышления и есть люди с необъективирующей практикой мышления. Число первых растет, число вторых падает. И первые уже завоевали плацдарм на берегу вторых. В музее Олимпии поселилась наука. Она в нем, как жарболка в нужнике, вытравляет ненужное. Этот-то плацдарм и напугал Хайдеггера. Испугавшись, он стал различать бытие и существование. По прямой объективирующего мышления мы приходим к тому, что есть. По тропинке необъективирующего мышления мы приходим к условию того, чтобы что-то было. Иным образом к бытию прийти нельзя. Почему? Потому что есть вещи, которые нельзя представить. Например, долг. Он непредставим научно-технически. Что мешает представлению? Бытие. Я вам давал в долг. Вы мне должны. Да, нет же. Никто никому не должен. Хайдеггер надеялся на то, что дар бытия спишет долги и спасет нас от парализующего взгляда науки. Он думал, что идут массы людей с объективирующим взглядом на мир. И выставил перед ними бытие. Хайдеггер ошибался.

Шли другие. Шла орда новых язычников, для которых различение между бытием и существованием ничего не значит. Она (орда) это различие, как траву, вытаптывает.

Объективируется ли ими что-то или не объективируется — все это случайный предмет кочевых практик жизни. Бытие не та категория, которая может остановить шаги нового язычества. Оно останавливает тех, кто объективирует. А новые язычники симулируют. У них ими-тативные органы передвижения. Например, язык изнанки. При помощи этих органов перемещается как поэт, так и ученый, как колдун, так и пролетант. Все они овладевают симу-лятивной техникой размножения.

Ну, не было у нас производства, а передовики производства были. И множились.

Бытие что-то значит для оседлых с их наивностью. Например, для Хайдеггера. Для новых язычников бытие не реально. Реально удвоение бытия. Они кочевники. Когда нужно чем-то овладеть, то спрашивают не о бытии овладеваемого, а о душе сопротивляемого. Здесь уже душа и тело вступают в разговор. Ведь что такое тело?

То, чем можно овладеть, что податливо. А все, чем нельзя овладеть, что неподатливо, есть душа. Вот есть душа, и человек — кремень. Нет души — и ничего его не держит. У души один и довольно тонкий стебель. Его-то, этот стебель, и надломили новые язычники. То есть что надломили? Душу. И вот теперь, с одной стороны, есть тело, а с другой — дух. И дух с телом никак не связан. Вот эта несвязность позволяет овладевать человеком как со стороны объективирующего мышления, так и со стороны необъективирующего. Поэт так же опасен, как и ученый.

Утешители утешают, но словами утешения они овладевают духом и телом утешаемого.

Поэты говорят о душе, но в их эзотерической духовности живет мечта о покорном воссоединении с телесностью. Поэты знают, что значит знать слово. Они маги.

Хайдеггер боялся науки. Я боюсь поэтов. Он опасался той трансцендентальной субъектности, которая обеспечивала объективность существования объекта. Что это за субъектность? Она, как избушка на курьих ножках. Избушка есть, а того, на чем все стоит и держится, у нее нет. У избушки нет основания. И она стоит›на курьих ножках субъекта. Куда субъект повернет, туда и она, объективность, развернется.

К кому передом, а к кому и задом. Что здесь страшного? Да, как бы объективная реальность не рухнула. Уж очень тонкие ножки у трансцендентального субъекта. Вот Хайдеггер и подсовывает под него бытие. Он боялся науки. Я боюсь, что язык науки стал языком новых язычников. Вот ты болен и ждешь слово утешения. Ждешь слово, а тебя утешают связкой эзотерических терминов. И не потому, что кто-то зол. Слов нет. Язык есть, а слов нет, т. е. сам язык превращен в объект манипуляций поэта, в некое бессловесное тело сознания.

Слова сами себя говорят в нас. Например, стыд. Это слово само говорит. А ваучер или узкоколейка говорим мы. Я боюсь, что язык ПОЭТОЁ стал языком ваучеров, духа, инструментом обнажения тела.

Необъективирующее мышление потеряло связь с душой. Оно симулирует телесность, эстетизируя ее неприличность. Искусство в порыве духовности украшает пустоту телесного и телесным заполняет пустоту духовного. Что же такое тело?

6.8. Тело

Есть в нас что-то, для чего достаточно желания. Что это? Тело. Сознание знает, тело желает. Оно желает, и вот мы уже спим или едим. Тело субъективно. Сознание объективно. Вот друг. Он соответствует или не соответствует практике желания.

Новые язычники имеют дело не с понятиями, а с практиками. Эти практики размечают телесность на точки, зоны и фигуры. Они сгущают телесность до стихии земли или разрежают ее до эфира.

Куда же делось время? Оно в теле, т. е. располнело телесной практикой. Кто-то говорил, что есть бытие и есть время и что время есть у бытия. Сказал и промахнулся. Ведь тело — это место, а бытие ничто из местного. В лоне телесности нет никаких следов последовательности. Время обещает и не договаривает своей одновременностью.

Вот стакан. Он стоит на моем столе. В нем недоговоренность эволюции. Я толкаю его. Он падает и разбивается на многоточие осколков. Упал и договорил. И это время. То есть что время? А вот то множество осколков, которые нельзя расположить в последовательности. С падением последнего стакана наступает хаос.

Новые язычники начинают с конца, с хаоса, т. е. с множества осколков. Эволюция собирает осколки в стаканы. Стаканы прыгают на стол. И это то же время.

Новоязыческое.

Неестественно, если время течет от порядка к хаосу. Но нет ничего естественного и в том, если оно течет из хаоса в порядок. Время вообще никуда не течет. Почему?

Потому что всему свое время. А из, своего времени чужое время не вытекает. Что такое свое время? Свое время, как в нору, уползает в свое пространство. В пространстве важно не пространство, а то, что оно свое. Или не свое. Что такое свое пространство? Закавыченные «кавычки». Время — свое, если оно в кавычках, как в орденах.

У него свое пространство. У меня свой угол. Сколько углов, столько пространств.

И нет для них ни понятия, ни созерцания. А что же есть? Чудо, т. е. чудо как правило передвижения по полю своих пространств и времен.

Вот перчатки, ато мои перчатки. Я в них, как у себя дома (хотя своего дома у меня нет). Они понятийно неразличимы и экзистенциально неощутимы. Они различимы на уровне телесных практик. То есть левую перчатку я отличаю от правой. Ведь левую я надеваю на левую руку, которая у меня есть, а правую — на правую, которая у меня тоже есть. И нельзя наоборот. Что мешает? Пространство, подобное русской матрешке. Из одного пространства ты извлекаешь Другое.

Откуда оно взялось это левое и правое? Из практики телесного. Не из понятия.

Спекулятивная фактичность сопрягается с упрощением простого. Пространство — это перчатки на моих руках или сапоги на моих ногах. На моих, а не на ногах трансцендентального субъекта.

Я — не пространство. Я мыслю телесно, т. е. ногами в сапогах или руками в перчатках. Я подбираю мысли на слух, слушая что-то левым ухом, а что-то правым.

Новоязыческая телесность разрушает универсальность пространства и времени. Она вводит в язык описания своевременного времени и своего пространства. Это язык описания изнанки, заднего плана. Что же такое «я» на этом языке?

6.9. Я не я

Жили когда-то странные люди. Были они молчаливы. И назвали их племя Чудь, за чудаковатость. Было ли это или не было его, кто знает? Племени Чудь нет, а чудо осталось.

Ясность чуда исключает середину среднего. Если чудо, то уже чудо. Чудо очевидно.

Оно не нуждается в посредниках. Иными словами, в мире есть чудеса и есть еще посредники, поверенные среднего. И среда посредников заслоняет чудеса. Она их заслоняет, а мы (не вы) начинаем жить в затемненном мире неясного и недостоверного. Среднее есть, а ясности нет. Что есть? Рацио. Чего нет? Чуда. А что же там, где было чудо? Задний план.

И живем мы (не вы), как содержанки на содержании у рациональности, на средства посредственного. Хорошо живем, пока плохо жить не будет. Почему плохо? Потому что, как сказано в одной русской сказке, мало нам корыта. Мы хотим в придачу еще и дачу в готическом стиле. Старуха просит старика, старик — золотую рыбку, а та, подлая, хвостом вильнула и была такова. И остались мы (не вы) вновь у разбитого корыта. Без заднего плана. С надеждой на чудо.

Что чудесно? То, что яснее ясного в своей достоверной невозможности. Например, сознание. Для сознания не нужен посредник, а для бытия он нужен. Вот нужней, и весь тут. И в этом сказе сила сказавшего. В силе-истина. У сильного слабый виноват. И это по-нашему, по-новоевропейски.

Ведь у Европы, ка, к у гайки, левая резьба. Она закручивается справа налево, или от сознания к бытию, обессиливая силу слабого.

Вот этот новоевропейский маневр, эта коммуникативная стратегия в центре которого сознание, доведена новым язычеством, например, Рерихами до азиатского ориентализма.

Европа — гайка. Азия — болт. Но этот болт ориентирован вправо, у него резьба правая: от бытия к заднему плану. У болта правая, у гайки левая. И вот эту гайку Европы новые язычники из всех своих сил накручивают на азиатский болт. Что получилось? Срыв резьбы. Евразия, которую узнают по простору протяженного. Бытие и протяженность — тема Востока. В просторе протяженного бытие становится космосом, а мыслящие бытие — космистами.

Европейские мыслители утратили ощущение телесной близости космоса. Никому из них не приходила в голову мысль о сопряженности бытия и пространства. Эта мысль пришла к теософам и русским космистам. Вот бытие и время — это другое дело. Это экзистенциально. А пространство — нет. Или ничто. Бытие и ничто. Очень хорошо.

Почему хорошо? Потому что они, как галстук к пиджаку, подходят друг к другу. И смотрятся. А бытие и пространство не смотрятся. Разговором о бытии говорится не о бытии, а о сознании. Рассуждая о ничто, мы ведь в этом ничто ничего не понимаем. А в чем понимаем? В том, в чем есть что-то, что видно со стороны сознания.

Сознание — чудо, очаровавшее европейца. Где я? Там, где сознание. На переднем плане. Я (не я) — центр сознания. Неважно, подлинный это центр или мнимый. А что важно? Шрам, след, который остается на теле после взаимного касания бытия и ничто. Я и есть этот шрам на теле. По нему, как по метке, узнают сознание. В я смотрят как в трубу для обозрения времени. Уберите я и не будет времени. В эту трубу не видно пространства. Вернее, его можно заметить, если протяженность отождествить с длительностью. И тогда все есть время, во всем схематизм времени.

Например, что такое бытие? Время. А время? Осколки.

И все есть сознание. Даже бессознательное есть сознание. Вернее, это то, что было в нем и покинуло его. Существует центр и существует сознание, как облако вокруг центра. И в этом облаке творится повторение. Но не так, что вот была, например, единица, ее повторили и получили еще одну единицу. А так, что вот никакой единицы до повтороения не было. Повторили еще один раз, представили в сознании и там на сто- роне бытия, как на негативе, прорезалась единица. И она удостоверена. Ее знают.

С ней знакомы. Она представлена. Что есть? То, что представлено, или то, что творилось повторением. Иными словами, мир двоится и удваивается. Вот вещи, а вот слова, и они о вещах. Вот есть бытие и вот есть сознание и бытие на полях сознания, т. е. оно маргинально. Маргинальное бытие представляет язык, который всюден, как деньги, как всеобщий эквивалент.

Суетливый посредник самим собой начинает новый ряд явлений. Он симулирует.

Посреднику не нужны опосредуемые. Язык рождает новый язык, как деньги рождают новые деньги. Этот язык не означает. Он есть означаемое и означающее.

Симулятивная реальность не нуждается в повторной проверке на опыте. Ее всеобщность содержательная, а не формальная. Например, деньги не пахнут. Синее не есть красное.

Есть философы и есть зануды. Нудящая философия Европы не дремала. Она поймала я и привязала его к сознанию, а сознание — к ничто. Я, как колобок, от сознания ушел, но от ничто не сумел уйти. Что его задержало? Подозрение, которое для многих стало окном обозрения. Кто там в окне? Он. Но кто за ним стоит? Вот в чем вопрос. Кто его двигает? Или слово. Вот оно. Мы его на лету поймали. Но что за словом? Что оно означает? Ведь не существует же оно только для того, чтобы существовать? Существует.

А вот и я. Что же за мной? Какая реальность? И можно ли то, что у меня, вывести из того, что за мной? За мной нет никого. Думали, что кто-то есть, а никого не оказалось. И за словом нет ничего. Вернее, есть. Но ничто. А на ничто полагаться нельзя. К нему себя не трансцендируют. Я полагается только на себя. Оно в основе сущего. Без я ничто не существует. Кто развяжет я, связанное с ничто? Язычники.

Не Прометей, а Пан. Прометей творит. Пан пасет. И мы благодарим его за дар я без сознания.

Новые язычники отделяют я от сознания. Я и ничто больше не связаны. В этой разъединенности смысл эзотерики новых язычников. Извлечение я из опыта сознания делает возможной науку. Разбегание я и сознания делает возможным живое знание.

Знание есть, а извлечение я из этого знания нет. Жизнь есть, а смерти нет. У кого нет? У нее. Она кто? Ведьма. Ее ведет и она знает. Есть водило и есть ведение. И это ведение нельзя вменять. Некому. Нет я. И круговая порука. Кто же знает? Ведун, не я. Я орган ведения.

Что же такое новоязыческое я? Местоимение. То есть я не я. А если я не я, то и душа не моя. И тело не мое. И муки не,85 мои. Грамматика местоимения перетянула эпистемологию сознания. Вы имеете место?

Имею. Но меня на месте нет. Присутствие исчерпывает сущее, а местоимение имеет место вне присутствия. Местоимение не случайность случившегося, а жест. Какой жест? Мистический. Жест, как трость слепого, указует. Но того, на что он указует, еще нет. Это «что» становится и появится оно как ответ на жест, на его призыв к бытию быть. Я — мистический жест мира, точка его интенсивности. Если эта точка есть, то мир один. И в нем что-то само. Если ее нет, то он другой. И в нем нудит необходимость. И это различие эмпирически наблюдаемо.

Я — отстраняющий сторонних жест. Я сам. И что-то само. И шнурки завязаны. И в мире есть паузы, в которые он сам что-то завязывает или развязывает. «Само» делает из я воронку вглубь бытия. Этот жест — сам — запрещает прибегать (к чему-то внешнему для проникновения за жест, к тому, что бытийствует исполнением своего имени. Что внешнее? Понятие, которое бытийствует исполнением закона… Понятие — о феноменах. Жест ноуменален. В понятии — идея. В жесте — имя. Вернее, имя — это и есть жест. Не пространственно-временной опыт основа познания того, что бытийствует само, а жестовая структура именования.

Что за жестом? Роды природы. Творение не по законам повторения, а исполнением самоименования. И вот это не законами рожденное защищается жестом «сам». То, что само, держится не понятием, не смыслом и не идеей, а отстраняющим и одновременно оберегающим жестом имени.

Если в мире есть Бог, то он не сам. Новые язычники выбирают не Бога. Они выбирают мир, который сам. Но эта его самовитость смещает местоимение. Я уже не центр. Если смещают я, то теряют сознание и ничто. Новые язычники потеряли сознание. Их самоопределение происходит в области бессознательно сказуемого. Вот я. Оно вне сказуемости. А вот желание. Оно в области сказуемого. Для того чтобы получить самосознание, нужно к я прибавить желание. Кто прибавляет? Сам, или само. «Я хочу» — метка, по которой узнается новоязыческое самосознание.

Смещая я, новые язычники получают блуждающий центр. Он везде, т. е. со всем может вступить в предикативную связь. И нигде, где можно было бы сказать: это он.

Не он. Что же смещает центр?

6.10. Смещающийся центр

Жил-был круг и был у круга центр. И не стало круга. Почему не стало? Потому что не было человека, знающего, что 86 значит центр для круга. То есть не было Спинозы, который когда-то догадался, что в мире, как у палки, два конца. Тот, что закрепили, становится центром, а тот, что не закрепили, получает свободу, т. е. идет на поводу у первого. Идет и получается мир. И этот мир сам. И в нем что-то можно мочь и что-то нельзя.

Например, нельзя иметь свое время и свое пространство. Нет мочи удержать. Концы связаны. И то, и другое рождается в центре, которого до рождения нет. Оно (и то, и другое) есть общее, одно на всех, на весь круг. Оно всеединство.

Либо всеединство и не все можно. Либо ничего нельзя. И тогда это всеразличие, а в нем постмодернистская комбинаторика. Много ли будет центров деконструкции или не будет ни одного — в любом случае все можно, да ничего нельзя. Почему нельзя?

Нет законов. Когда есть законы, ты — сам, но не все можно.

Слева — децентрированный мир всеразличия, справа — центрированный мир всеединства. Новое язычество выбирает середину. Что на середине? Эволюция, или прогресс. Новые язычники прогрессисты. Они, как рыба в воде, живут в естественной эволюции. Ведь что такое эволюция? То, что мало-помалу смещает центр. Куда смещает? В никуда. Где центр? Сбоку, в стороне. Но не здесь. Нельзя оказать, что центра нет, но нельзя сказать и то, что он есть. Вот дом. У него есть крыша. И эта крыша едет. То есть новые язычники заметили, что у круга крыша поехала. Сама. А куда она поехала, сказать нельзя.

Вообще-то история имеет смысл, если она с чего-то начинается и чем-то заканчивается. Например, она начинается с грехопадения и заканчивается воскрешением. Все, что до начала и после конца, вне истории. Новое язычество устраняет пределы (до и после) эволюции. Вернее, устранение условий мыслимости эволюции привело к глобальному эволюционизму. И это я называю новым язычеством.

То есть что такое язычество? Минимум понимания, максимум эволюции. Эволюция есть, а того, что эволюционирует, нет. Почему нет? Да нет пределов. Откуда же берется «что»? Самоименованием, но мистический жест мира не укладывается в эволюцию.

Эволюция без указания на то, что эволюционирует, смещает центрированный мир в ситуацию пата, т. е. непрерывного возобновления самой процедуры смещения.

Смещение смещается. Эволюция эволюционирует. Новые язычники стреляют пулями со смещенным центром. Все смешалось и смещается. Как смещается.? Нелинейно, по всем направлениям времени одновременно и в каждой точке сразу. Где центр? Везде, но уже не здесь. Он — там, а там — задний план. Идем туда. Но и там его нет. Он был и ушел. Сдвинул себя сам, оставив следы сдвига на том, что есть. Что есть? Сдвинутое.

Эволюция что-то удерживает и что-то отменяет. Что? Это выясняется задним числом, вторым шагом прогресса сдвинутых. Или, что одно и то же, третьим глазом нового язычника, который видит, как осколки самоорганизуются в стакан и стаканы прыгают на стол.

Но у нас-то два глаза. И живем м, ы (и вы) здесь, а не там. Эволюция, если она есть, то есть в качестве того, что комбинирует без я. Она играет втемную.

Эволюция — все, а результат — ничто. В ней «что» вводится из заднего плана. А пока его нет, у каждого свое время и свое пространство. Свой задний план. Что значит свое? То же, что и осколки расколотого. Мир упал и раскололся на осколки.

Кто его соберет? Новые язычники. И это в них заманчиво для многих. Они его собирают, а он рассыпается. Почему рассыпается? Потому что приличного клея нет.

Эволюция не склеивает мир в одно целое. Она центр смещает. Ее концы утопают в дурной бесконечности.

Новые язычники тоскуют по тотальности, по единому для всех. Что едино? Не трансценденция. А что? Простота посюстороннего. Например, единое человечество.

Это имманентная тотальность. Но она ничего не держит. Это заметил уже К.

Леонтьев. Она уравнивает единое во времени и пространстве.

Или единая наука. Где она? Нет ее. Вернее, она есть как новоязыческая мечта.

Новые язычники кочуют от одной тотальности к другой, от единой науки к единой религии и далее к единству науки и магии. KaiK физики ищут единую теорию поля, так новые язычники ищут единый язык.

Смещение центра превращает новых язычников в кочевников, сила которых обессиливает оседлых. Повсеместная неуместность кочевых тотальностей развязывает энергию провинции. Новые язычники провинциальны. Смещающиеся провинциалы дают простор для действий цивилизованного варвара и естественности примитива. В составе этих действий больше нет души. Ведь что такое теперь душа? Так, маленький мир внутри тела цивилизации. То, что локализуется в пространстве и времени, нечто производное от заполненного ватой космического целого. Новое язычество не экзистирует. Оно имитирует. В том числе и имитацию. Но теперь только лошади не имитируют, Правда, они и не экзистируют.

Новоязыческий сдвиг от смерти к жизни, сдвинул нас от личности к полу. Пол — это ведь две половины. Одна — мужская. Другая — женская. Но пол — это еще и возможность не быть полным. Быть каким? Средним, как кентавр. Мы (и вы) составные. Состоим из полу. Будем ли мы полными и когда? Вот в чем вопрос, если, конечно, это вопрос.

6.11. Маршруты нового язычества

Метафизика нового язычества состоит: 1) в упрощении простого; 2) в определении трансцендентного как тромба в сосудах мирового целого; 3) в оестествлении нового языка; 4) в утешении; 5) в обезналичивании лица; 6) в замене реальности телесностью; 7) в овладении первословом; 8) в уподоблении пространства и времени русской матрешке; 9) в изоляции сознания от я, а я от ничто; 10) в ориентации на смещающийся центр и И) в поиске новых тотальностей.

Глава VII

НЕМОТСТВОВАНИЕ ВСЛУХ

7.1. Ум под подозрением

Зрение ума взято под подозрение, несмотря на то (а может быть именно потому), что он спит. Сонный разум продуктивен. Его сновидения рождают ангелочков свободы и самости, хотя сегодня неприлично говорить о свободе личности потому, что об этом говорилось вчера. Не продолжением вчерашнего разговора мы вступаем в мир болтовни сегодняшнего дня, а затянувшейся паузой свободы. Из того факта, что вчера была личность и это бывание предполагало свободу, не вытекает условие того, что она предполагает ее сегодня. Личность растворилась в болтовне о свободе.

Сегодня она возможна при условии своей безусловности.

Существует ли вообще такое дело, которое является безусловным делом личности?

Такого дела нет, т. е. личность получила отставку. Она теперь в мире еще-не-дел.

Дело личности было тогда, когда бог еще был жив, бог как символ безусловности сообщался с пространством возможного осуществления личности человека. Но бог умер, мировой климакс стал адекватным состоянием господства поддельных дел и условных содержаний. Когда-то был человеко-бог, а сегодня челове›ко-«что»?

Видимо, человеко-человек. Но эта последняя формула указывает на слишком человеческое, т. е. на то, что утратило дело личности.

Это в античности человек имел дело. Он становился гражданином. И было дело гражданина. Но разве это дело — дело личности? Ведь оно публично, т. е. требует признания со стороны и в этом смысле оно условно-публично. Дело гражданина, а не личности, защищать законы публичности так, как защищают от неприятеля стены города.

Личность возникла позже. Ее запаздывание выстрадало христианство. Сейчас нет обстоятельств, обставляемых делом личности. Жизнь стала конвейером, исключающим личностные ситуации. Философия изменилась настолько радикально, что даже она перестала быть делом личности. Но что такое внеличностная философия? Это наука, т. е. философия стала наукой. Она перестала мыслить. Как наука она убивает в себе то, что когда-то делало ее философией. Философия есть дело логики или истории. А может быть и партии. Но сама она давно уже перестала быть сознанием вслух. Впрочем, она им никогда и не была.

Сознание не принадлежит нам. Вернее, оно не принадлежит мне. Хотя ^кому-то оно может быть и принадлежит. Принадлежность ж сознанию логикой не устанавливается.

Чтобы ее установить, нужен акт. Нужна пьеса. Акт мысли сменился контрактом. Акта нет, а актанты есть. Но актеры нуждаются в подсказке!. Идея о родовом сознании закодировала суфлера, которого теперь не видно. Но родовое сознание — это ведь то же самое, что бессознательное. То есть код сознания составлен в терминах бес-сознания.

Наше сознание, т. е. мое сознание, вернее, сознание, которое не может быть моим, — это просто проработанная и усвоенная идеология сознания. Идеологическое сознание заразило культуру. Нужен отказ от сознания. Для чего? Для того, чтобы что-то увидеть незараженным в себе и, если повезет, в мире. Нужно отказаться от себя. Этот отказ есть шаг к родовому сознанию, т. е. к суфлеру, и удаление от «Я».

Нет актеров. Есть суфлеры. Я — суфлер. Если я встаю, чтобы выпрямиться к свободе, то это не личностный акт, а культурный. Вернее, театральный. Это мультипликация.

А у нее, как у тени, нет ни рода, ни природы. Откуда она? Ниоткуда. Куда? В никуда. И это шифр личности, который лучше не расшифровывать. Почему? Потому что смердит. Театр, лицедей культуры — символ вечного омерзения мира. То же самое происходит, когда кто-то встает и уступает место женщине. «Я встаю» — это квазиличность. Мультипликация. Я встаю, если восстаю против «Я». Но это восстание может совершиться только в умном безмолвии быта.

Если человек как суфлер социален, а он социален, т. е. обставлен культурными формами, то тогда для личности просто не остается места. Место может быть и есть.

Но оно занято муляжами. Социальность рождает не человека, а рабочую силу.

Субъективный фактор, т. е. театральную мультипликацию. Ведь рабочая сила — это и есть политико-экономический код мультипликации. Раньше человек продавал человека, вернее господа продавали рабов. И это был театр. А теперь свобода, т. е. я сам себя продаю. Я раб и одновременно господин. Я — мультипликация. Это предел моей свободы, ибо «я» — театральная условность. Не имитирую ли я самим собой себя в качестве того, что никогда не может быть без суфлера? Не является ли социальный мир культурой подделки? Эти вопросы нужно понимать как отказ от ответа, как некую абсолютную безответственность. 1 Суфлер, т. е. подсказчик, заменяет под-сознание. Вернее, это и есть наше подсознание. Наш род.

Идея о том, что субъективность производится так же, как производятся микрокалькуляторы, часто встречается в текстах так называемого спектрального постмодернизма. Например, в работах Ф. Гаттари и Ж. Делеза. Но если субъективность производится, то это значит, что существуют и проблемы производства. Что же это за проблемы?

Реконструкция субъективности, осуществленная Гаттари в статье «Язык, сознание и общество» (1), основана на неопределимости субъективности. То есть мы не можем узнать из этой статьи, что такое субъективность, что Гаттари имеет в виду, когда произносит это слово. Не многим удается скрыться из вида и темнить в темноте.

Гаттари с Делезом удается. Они темнят, строят свой текст, реализуя стратегию своей неузнанности и нашей неосведомленности. Мы знаем только то, что она, субъективность, производится, т. е. есть нечто производное. Среди ее производителей может быть другой. То есть «Я», которым каждый себя называет, возникает как представление о себе самом. Оно изначально было спектаклем.

Человек — друг театра. Но представления производятся, как этикетки, для того, что не имеет имени. Например, для банок с соком. Человек — «банка», если его «Я» продукт серийного производства. Иными словами, я (не я) потеряло свое имя, но приобрело маоку. Теперь я маскируюсь и устраиваю спектакль, валяю дурака. Я — самый маленький спектакль. В одно слово. Когда религия была связующим центром человеческой жизни и в этом смысле она была тоталитарной, тогда — были, вернее, могли быть те, кто имел имя для того, чтобы не раствориться внутри одного безымянного целого. Децент-рированная демократия не знает имени, она апеллирует к коллективу, к анонимному «эй, ты».

Идеологическая тотальность отчуждает отчуждение человека. Автономизация сфер культуры уничтожает тоталитаризм, подчиняя человека местной автономии.

Децентрированные люди — туземцы. Мир живет как провинция. Человек Нового времени — актер. Он выступает уже не от своего имени, а как представитель определенной сферы культуры. Возникает отчуждение индивидуума от культуры. Например, кто вы?

Мы — работники искусств. Объективность автономий такова, что субъективность не находит в ней места. Все как бы превращается в камень. Ведь что такое камень? То, от чего нового ожидать нельзя. Можно лишь повторять и сохранять достигнутое. А всякий повтор создает пространство отсроченных действий, машину представлений.

Мы здесь, а ты — там. И ты там помолись за нас здесь. Вариации как тип творчества становятся универсальной формой существования посредственности. Для творчества нет задач, все открыто и представлено. В идеях нет больше потребности. Гаттари пишет: «Три типа соображений побуждают нас расширить определение субъективности так, чтобы оставить позади классическую оппозицию между индивидуальным субъектом и обществом и тем самым пересмотреть имеющие ныне хождение модели Бессознательного: вторжение субъективных факторов на самый передний „рай исторической актуальности, массовое развитие машинного производства субъективности и на последнем месте нынешнее подчеркивание этологических и экологических аспектов, относящихся к человеческой субъективности“» (1, с. 152).

Из этого отрывка следует, что Гаттари намерен пересмотреть понятия Бессознательного. Правда, что такое бессознательное, он тоже не знает. Остается загадкой и универсалистское представление субъективности, когда все имеют одно на всех представление. Человек — это существо индивидуальное или универсальное, разумное или традиционное? Если разум освобождает человека и делает его свободным, то традиция связывает человека. Децентрализация социума делает возможной самостоятельность индивидуума. Иными словами, разум всегда есть индивидуальный разум, а традиция коллективна. Например, когда греки повернулись к разуму, они отвернулись от традиции.

Позднеевропейский человек сделал фундаментальное открытие, он понял, что ум находится вне сферы творчества. Почему? Потому, что разум открывает истину, а истина связывает, а не освобождает. Естественным и неизбежным становится неравенство между людьми относительно разума. Человек перестал быть субъектом разума. Он существует как бы вне его с тех пор, как субъект разума сделался анонимным. Индивид не ищет новых истин, ибо он перестал производить мир субъективности и стал потребителем уже созданного в этом мире. При этом индивидуум, как и всякий потребитель, делается столь же зависимым от чужого разума, потенции которого превосходят его собственные, сколь и раньше он был зависим от традиции. Универсализм потерпел крах. В соответствии с законом индивидуализации каждый желает получить свою порцию субъективности (национальной, языковой и т. д.). Каждый хочет отныне иметь свою память, а не универсальную, свой рассудок, а не машинный, свою фантазию, а не то, что выработано в недрах безликих редакций и мозговых трестов социальными машинами. Но как найти (и помнить) что-то свое, если оно все время распадается на чужое. Проблемы производства субъективности заключаются в навязывании универсального сознательного (и бессознательного), тогда как каждый имеет право на свои бессознательные фантазмы.

И точно так же, как звучит лозунг современных экологических киников «назад к природе», должен зазвучать лозунг-протест против гнета лингвистически означающего, против языка указок и инструкций.

Субъективность отделилась от человека и прижилась в машине, которая производит образы. Субъективность стала слишком серийной.

«Машинное производство субъективности может работать и к лучшему, и,‹к худшему.

Лучшее — это созидание, изобретение новых универсумов референции; худшее — отупляющая масса — медиатизация, на которую сегодня обречены миллиарды индивидуумов» (1, с. 153).

Нигде не осталось места для творчества. Индивидуальность деградировала.

Индивидуум оказывается полностью произведенным вплоть до интимнейших глубин его бессознательного существа. Свобода и самостоятельность человека оказались фикцией, ибо все производно. Человек больше не может быть индивидуумом. Но он уже и не хочет им быть. На место индивидуумов вышли коллективы безымянных сериалов.

Между индивидуумом и обществом, именем и безымянным с давних времен велась борьба. В конце концов социальность вышла победителем в этой борьбе. Индивидуум потерял веру в себя и сдается. Победило равенство всего со всем. Равенство всех перед законом, равенство в правах дополняется равенством перед разумом, перед субъективностью. Гаттари склоняется к лучшему, но лучше бы он отказался и от лучшего, и от худшего. Конечно, мир ребенка имперсонален, но что следует из этого безличного мира? Почему мы должны оставаться всегда детьми? На этот вопрос Гаттари не отвечает. Дословная субъективность ребенка и дословная субъективность древних народов имеют нечто общее между собой. Это общее — отталкивание от универсальных языковых структур субъективности (и бессознательного).

Дословную субъективность, как чистый воздух, нужно уметь сохранять независимо от того, обнаруживаем ли мы ее в снах, в бреду, в творческой экзальтации или в любовном чувстве.

Задача экологии не допустить антропологической катастрофы, но для этого люди должны научиться оберегать самих

? себя от воздействия ультрафиолетового излучения уййверсаль-ных теорий и систематизирующих концепций. Для того чтобы создать климат экзистенциальной аутентичности, приходится прибегать даже к симуляции. Симуляционные замещения становятся более истинными, чем природа.

Чем же симуляция, эрзац, подделка лучше природы, образца? Копия становится лучше образца, если нет самого образца, если признать, что никакой индивидуальной субъективности не существует, а существует только коллективная субъективность.

Пока есть иное, существует и индивидуальное, ибо иное для индивидуального не другое индивидуальное, а коллективное (семейное, родовое и т. д.). По направлению к единичному субъективация, т. е. способ (или формула) рождения необъективируемой субъективности. Но субъ-ективации имеют свою историю и свой способ производства. Вот на эту сторону дела и обращает внимание постмодернизм в философии. Проблема же заключается в том, что изобретать новые способы чувствования, устраивать истерию, производить психоз — все это имеет объективацию второго порядка.

Человек либо бросает вызов порядку субъективации, либо начинает изучать способы соответствия порядку означающих. Общество потребовало субстанциального равенства, т. е. уничтожения любого неравенства. Борьба за равенство убила индивидуальность.

Каков ты не по отношению, к порядку вне тебя, а по отношению к своим аффектам, тревогам? Как расположить себя (и где, на какой карте) по отношению к своим импульсам?

«Фрейдовское бессознательное неотделимо от общества, прикованного к своему прошлому, к своим фаллократическим традициям, к своим субъективным вариантам» (1, с. 155).

Для того чтобы Гаттари мог сделать такое утверждение, нужно, чтобы были люди, потерявшие память. Нужно перестать помнить. Вот это «беспамятство», которое, на мой взгляд, и является признаком гибели человека, кладется в основании теории машинного производства бессознательного.

«…Мы с Делезом, — пишет Гаттари, — тоже отказались от дуализма Сознательное — Бессознательное фрейдовской топики и всех манихейских оппозиций, воспоследовавших на уровне эдиповскои триангуляции, комплекса кастрации и т. д.» (1,с. 156).

Гаттари и Делез высказались за бессознательное, которое не противостоит сознанию, а вступило с ним в сговор, они расшифровывают отчуждение человека, как кристаллизацию смысла прогресса. Иными словами, Гаттарй считает успехом то, что можно считать неудачей человеческого существования в экологическом контексте.

Против человека играет теперь не Сознание или Бессознательное, а обе эти инстанции. Раньше они были врагами, и человек выигрывал от этой вражды, теперь же они вступили в сговор и подыгрывают друг другу. Этот сговор стал возможен лишь после того, как было уничтожено прошлое и ни о каком архетипе больше нельзя вести речь. Бессознательное, по словам Гаттарй, стало «более шизово». Семья перестала быть той формой, в которую оформлялась субъективность.

Это означает, что победила не человеческая субъективность, а структурно-коллективная, не бессознательное языка, а бессознательное машины.

«Мы вступаем в эпоху, когда вслед за истаиванием антагонизмов холодной войны более отчетливо проявляются главные угрозы, выдвинутые нашими производственническими обществами по отношению к роду людскому, выживанию которого на нашей планете угрожает не только вырождение окружающей среды, но и вырождение ткани социальной солидарности и способов психической жизни, которые следует буквально переизобрести» (1, с. 160).

Гаттарй вводит представление о трех экологиях: экологии окружающей среды, экологии общества и экологии души. Но все эти экологии отделены друг от друга.

Постмодернистская интерпретация проблем экологизации личности видит свою цель в производстве субъективности, ибо все остальные производства не имеют смысла. Но если разум обнаружил в себе тягу к тоталитарности, если индивидуальность не может сосуществовать с разумом, а управляемость мира исключает свободу бессознательного (как и свободу вообще), то устоит ли перед натиском универсализма производства субъективности последний бастион плюральное™? Этот бастион — нации, языки, литература различных народов. Космополитизм — наиболее опасная болезнь человеческой души. Экология души нуждается в уважении к культурным различиям.

«Невозможно представить себе отклик на отравление атмосферы и на перегрев планеты, вызванный парниковым эффектом, без мутации менталитета, без нового искусства жизни» (1, с. 160).

Но производство по самому своему смыслу связано с воспроизводством, т. е. с рационализацией и универсальностью. Вряд ли на пути производства субъективности человечество сохранит индивидность творчества и неравенство ума. Ойку-менический подход к человеку предлагает иной путь: сохранение традиций и долга в качестве места, где живут свобода и индивидуальность, ведет нас к человеку, если мы идем к нему.

7.2. Разоблачение бессознательного

Меня привлекают книги, в названиях которых есть что-то рекламное, чувствуется какая-то скандальность. Например, «Бесконечный тупик». Или «Капитализм и шизофрения».

Названия книг зазывают читающих зевак. И вот я зазван. Книга куплена и прочитана.

Скандала в «Капитализме и шизофрении» нет. Но я не сожалею о том, что она приобретена. Во-первых, в этой книге излагается современное, т. е. постмодернистское, воззрение на мир. Во-вторых, в ней описана психотерапия индивидуальных мифов. В-третьих, авторы книги ясно дали понять, что идеология постмодернизма зародилась среди левых.

Мысль о том, что в мире существуют богатые и бедные и что богатые угнетают бедных, не давала покоя лучшим умам Европы. То есть что им не давало покоя?

Собственность и основанные на собственности социально-классовые зависимости. У одних она есть, у других ее нет. Собственность дает власть, язык и право на желание. У собственников деньги, а деньги создают пространство целостной субъективности и знающей рациональности. В этом пространстве только собственник мог быть автором своих мыслей и речей, т. е. субъектом. Кастрированный пролетарий — всего лишь объект потребления буржуазии. Отсутствие у него собственности заполнялось фантазмами воображения, определяемого отсрочкой в удовлетворении желаний. Там, где желания, там и мифы.

Если подчинение реализуется в обществе через систему собственности и обслуживающий эту систему дискурс, то такое общество называют буржуазным. В нем власть определена присутствием собственника. Все остальное в нем произ-водно, т. е. определено в терминах этого присутствия.

Что нужно сделать, чтобы освободить бедных от богатых, пролетариев от гнета буржуа? Изменить отношения собственности. Ее изменили и ничего не изменилось.

Вот это последнее обстоятельство и обусловило появление той темы, обсуждение которой меня мало интересует. Это — женский вопрос и сексуальность. Раньше был рабочий вопрос, а теперь женский.

Социальные революции закончились неудачей и левые занялись сексуальной революцией, основным вопросом которой является по-прежнему власть. Новые левые перестали морщиться при слове «буржуазия». Мещанство получило теоретическую легитимацию.

Левые осуществили переход от одного (марксистского) языка описания свободы к другому (постмодернистскому). Что в общем-то одно и то же.

Фундаментальное значение теперь имеет не тот факт, что мы живем в буржуазном обществе, а тот, что мы живем в эпоху патриархата, т. е. в эпоху, когда мужчина имеет преимущество перед женщиной, которая им угнетена. Женщину нужно освободить. Но как? Разрушить брак и семью, т. е. разрушить до основания весь мир культуры и затем построить новый символический порядок. И дело здесь не в собственности, а в фаллосе, в том, есть он или нет его. Этот вывод сделан французскими постмодернистами. Наша культура слишком фаллическая. Социальный гнет — иллюзия классового деления людей, создаваемая средствами языка. Язык видит только два класса: богатых и бедных, буржуазию и пролетариев.

Источник всякого гнета в мышлении, в языке/Задача постструктуралистов уничтожить языковые оппозиции путем молекулярного распределения собственности (фаллоса) среди индивидов. Так возникает средний класс. Сколько людей, столько и собственников. Буржуазия больше не существует. Собственность теперь условна.

Почему? Потому что власть перестала быть означаемым в терминах собственности.

Отныне власть символизирует фаллос, а неравенство людей определяет их деление на мужчин и женщин.

Нет оснований для существования символического порядка, отдающего предпочтение мужчине. Пол, как и класс, понятие социальное. Сколько индивидов, столько и полов. Устранение противоположности полов является, как заверяют нас феминистки, историей ближайшего будущего. А поскольку эта противоположность устраняется в среднем термине «анус», постольку история эта будет, видимо, банальной. Что ж, поживем — увидим. Русские слишком доверчивы к той игре в слова, в которую любят поиграть французские мастера постмодернизма. Не удивляет и небрежение постмодернистов к идеям К. Леонтьева и В. Розанова. Все это вполне объяснимо: левым — левое, а вечному — вечное.

7.3. Паша

С тех пор, как Паша Ангелина села на трактор, женщины разделились на полных и неполных. Чем они мужеподобнее, тем они полнее. Полная ценность есть у женщин с веслом, с молотом и с оралом. Женщина с ребенком одинока. Ведь она сидит дома. Мужчина охотится, а она оберегает очаг дома, т. е. она где-то там, за ним, за мужем.

В чем неполнота женщин? В том, что они не мужчины. Но не мужчины они не в том смысле, что у них нет фаллоса, а в том, что они определены внутри дома. Мужчина есть нечто бездомное. Женщина — существо домашнее. Вот, например, мой друг. Он мужчина. Но он, как баба, сидит дома.

Вне дома — общество. Там, в обществе — другой. В доме — семья. В нем пол.

Семейные практики половые. Социальные — бесполые, т. е. пустые.· Бесполый — полный член общества в силу своей бездомности. И неполный член дома в силу своей бесполости. Домашний — неполный член общества в силу полноты своего пола. Быт — дом его бытия. Вне дома господствует мужчина. В обществе сложился символический ряд патриархата, мускулинная культура. В доме царствует женщина. Здесь нутро натуры матриархата, феминистская культура. Типологически существует два типа власти, а также коллективности и ценностей. Дом — символ оседлых. Форум — символ кочевых.

Женщины перестают быть женщинами. Они покидают дом и уходят на форум. Мужчины перестают быть мужчинами. Они покидают форум и возвращаются домой. Женщины хотят быть социально полноценными. Мужчины возвращаются к очагу, к дому, чтобы не быть пустыми. Нет больше ни мужчин, ни женщин; ни общества, ни дома.

В бесполости дома и половой социальности началась эпоха новых кочевников. Идут они, новые кочевники, спасение от которых в возвращении к Дому оседлых, разрешивших проблему пола и подполья. Голова — это голова. Она никогда не будет шеей. Но куда шея, туда и голова.

К обществе — интересы. В доме — желания. Что такое желание? Это способ, которым дает о себе знать тело. Какое тело? То, которое составляет половину полноты целого. Тело, у которого есть пол. Это тело желает. Любое желание- половое. То есть желание не социально. Все обернулось. Желания прижились в обществе. Они стали классовыми. Интересы поселились в семье. Они стали половыми. Социальность теперь предстает как сексуальность.

Что не живет, то делается. Делаемое можно испортить. В качестве испорченного оно не пригодно для дела. Это брак. Брак ест^, а пола нет. Брак забракован бесполыми.

А они не живут. Они сделаны. 99:

7.4. Пол

Где твоя половина? Дома. В доме есть пол и подпол. Свет и мрак. Пол — это половина целого. Одной половине не хватает другой. Для чего? Для полноты. Полное — без пола. Полнота целого вырастает. Полнота сделанного делается. Сделанное — вне полноты пола. Оно полое, т. е. пустое. Все стало бесполым. Все сделано.

7.5. Новый субъект

Что в человеке ценно? Предсказуемость. Для кого? Для другого? Другой — это бесполая социальность. Если в моих действиях отложилось мнение и действие другого, то мое действие социально. Социальное действует всегда с оглядкой на другого. Это некое поле, структурированное другим. В любой моей точке — другой.

Все во мне отсылает к другому.

Если же в моих действиях и (моем мышлении стерто присутствие другого, я не социален, я а-социален. И тогда все, что происходит здесь, не связано с тем, что происходит там, с другим. Вот эта несвязанность а-социальна.

Социальное мышление продуктивно, т. е. полагает свой предмет в. качестве продукта. Оно строится вне абсолюта. И лишь только когда я а-социален, во 1мне нет следов другого и все, что происходит здесь — от меня и не зависит от того, что происходит там с другим.

Предсказуемость — признак рациональности. Что рационально? Все, что предсказуемо.

Ну, а если я сам себя определяю, то я рационален? Нет. Тогда я субъект, т. е. я себя определяю сам, вне зависимости от другого.

И вот теперь субъект никому не нужен. Он свое отработал и его место на свалке.

Что значит отработал? Теперь не нужно, чтобы он определял себя сам, ибо это непредсказуемо. Это нерационально. То есть не зависит от другого. Субъекта убил другой.

Субъекта демонтируют, т. е. разбирают, смазывают и укладывают в постмодернистский чемодан. Субъект деконструи-рован.

Пришло время тех, кто вырос без субъективности. Время новых субъектов.

Классический субъект претендовал на субъективность. Новые — не претендуют. Ведь что такое субъективность? То, что стирает во мне следы другого, что делает мое действие здесь независимым от чьих-то действий там.

Субъективность — забор, за которым возможен рост субъекта. А субъект — это автор, последняя инстанция в объяснении мысли и действий. В нем стерта отсылка к другому.

В субъекте без субъективности нет единой воли и единого сознания. Этот субъект действует по принципу матрешки. Для каждого действия своя матрешка, свой субъект.

Субъективность не социальна. Она не продукт вообще, не продукт языка. У матрешки нет субъективности. Субъективность есть у автора, у субъекта. Матрешка деконструируется.

7.6. Власть

Социальность — это отсылка к другому. Но в бесконечном ускользании к субъекту без субъектное™ нет возможности для появления власти. Ведь власть — это остановка, разрыв в скольжении. Где же она зарождается? В мышлении. Вернее, в посылках мысли. Посылки не отсылают. Для них нет означаемого и сами они ничего не значат. Они существуют для того, чтобы их обозначали и о них рассказывали.

Мысль — аристократична в своих посылках. Плебейское мышление бес-предпосылочно.

Посылки невозможны среди равных. Посылки отсылают к неравному другому. Или не отсылают. Они определяют. Но их определить нельзя. Мышление, как дети, ходит парами. Его либо нет, либо оно бинарно. И в каждой паре есть то, что определяется, и то, что ускользает от определений. Господин и слуга.

Мышление — источник угнетений. Когда пары стали мыслить, они стали неравными. И в отсылке к другому появилась власть, Теперь другой — это власть.

Языковая дискриминация разлилась по всему полю социальности.

Вот практика. Она первична. У нее есть язык. Вот сознание. Оно вторично. У него есть идеи. Сознание выражает. Язык практики кодирует. Идеи без языка. Практика не прозрачна для сознания. Язык поработал и сбросил в меня продукты своей работы.

И эти продукты — моя субъективность.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Гаттари Ф. Язык, сознание и общество. — Логос, кн. 1. — Ленинград. 1991. — С.

Глава VIII

В ТОСКЕ ПО ТОТАЛЬНОСТИ. АПАТИЯ

Нет причин для того, чтобы люди тосковали, но они тоскуют. Например, по тотальности. Почему?

8.1. Тотальность

Без тотальности никто не может точно сказать, бодрствует он или спит. Некому ущипнуть нас очевидностью реального. Нет тотальности. То есть нет того целого, что расширяет возможности существования нашей единичности и в этом, расширении не зависит от нас. Что не зависит? Например, очевидность. Она в нас, но не зависит от нас. Ведь что такое очевидность? Очевидно не то, что мы видим, а то, что само себя видит в нас. Это — нечто, видящее себя нашими глазами. Очевидность навязывает себя. Иными словами, не мы к ней приходим, а она нас находит. В очевидности растворяется наша субъектность. Мы уже не под-лежащее, а нечто, высказываемое сказуемым.

Очевидность есть высказанная тотальность. Этим высказанным приостанавливается действие ума. Невысказанная тотальность дает о себе знать как спонтанность, как то, что нельзя знать заранее.

Разговором о тотальности я оговариваю тоску тех, кто в спешке прогресса поспешил отказаться от тотальности. Вей европейская философия — это тоска по тотальности, которая даже в душащих объятиях Гегеля не задохнулась. В нее и стреляли, но промахнулись. Вернее, попали, но не в нее. Метили в тотальность, а попали в абстракцию. Тотальность — не абстракция, а реальность. Ведь что такое реальность?

То, для чего есть образ, что можно отобразить и и-сказ-ить в зеркале сознания.

Само сознание есть реальность в бесконечности самосознания. И в этом смысле, например, сознание попугая нереально, ибо попугай вне тотальности самосознания.

Для него нет проблемы яви и грез. Эта проблема непрерывно воспроизводит и длит память о реальности. Тотальность — это хранящая себя реальность единого.

Вот этого-то единого и испугалась Европа. Она увидела в едином одинаковое.

Одинаковое опасно для идеи множественного и различного. Тотальное, в свою очередь, было понято как тождественное. Но тотальность сохраняет свое единство как в едином, так и в различном, как в себе, так ив ином.

Сохраненное единство запрещает нам кошку называть сегодня кошкой, а завтра — собакой. Почему? Потому что есть тотальность, т. е. то, что срабатывает в нас вместо нас. И это «что» можно назвать формой, космосом или культурой. Тотальное подчиняет форме бесформенное. Европа знала только одну форму — тотальность сознания. В погоне за множественным она потеряла единое и отказалась от культуры, построенной на единстве самосознания.

Отказ от культуры должен был, казалось, приоткрыть скрытую в человеке природу.

Но открылась не природа. На смену культурному человеку пришел не природный человек. Пришла социальная кукла, то есть шарнирный человек. Что это за человек?

Вот в чем вопрос. Но этот вопрос уже не для современного человека, о котором можно сказать, что он, как конструкция, состоит из конечного множества деталей.

Этот человек продукт сборки. Новая реальность. Мир или заснул и видит сны, или сошел с ума. Все вещи как будто сбежали с насиженных мест и, как у Босха, вместе с человеком кружат в случайности какого-то дикого хоровода. Сам этот хоровод нужен был для того, чтобы в нем не могла кристаллизоваться идея объективности, которая, в свою очередь, возможна лишь в сохраняющем себя единстве, то есть как тотальность (6, с. 99–100).

И вот теперь нет тотальностей, небеса пусты и ты, — кукла. Почему? Потому что только кукла может взвалить на себя пустые небеса.

«Ты, как Атлант, взвалил на плечи

Свои пустые небеса.

Докучное, как бор-машина,

Сплошное мировое все —

Шипит, как лопнувшая шина,

Жужжит, как злое колесо.

Изверженный тоской железной

Из этой звездной высоты, —

Ты как некий стержень бесполезный.

Как кукла вылитая, — ты»

(А. Белый. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1966. С. 514–515)

8.2. Тоска

Разложение тотальности выделяет яды субъективности, напор которой ничто не может остановить. Субъективность — это реальность, за которой нет тотальности, то есть нет крючков субстанции. Под субъективность забыли под-ложить опору под-лежащего.

Субъективность есть, а субъекта нет. Субъективность некому вменить. Человек стал субъективно невменяемым. Он, как детский конструктор «Сделай сам», собирается из деталей. Продукт сборки не истинен и не ложен. Нет никакой необходимости в том, чтобы понятия со-ответствова-ли реальности, а реальность понятию. Почему? Потому что под делом ничего не лежит, под ним нет подлежащего. Под делам есть только дело. Самореференция дела возникает как проделка поддельности. Безделье предъявляет собя как способ сохранения единственности в поддельном мире.

Безответственность бездействия производит реальность, для которой нет ни образов, ни понятия, то есть производит конструкцию, к которой прилагается инструкция.

Тоска — это об-стру/кция конструкции.

Тотальность — это свободная идея целого, или необходимость, которая ведет единичное к целому и в этом походе единичное не зависит от субъективности. Ведь целое появляется тогда, когда у нас за плечами стоит тотальное. И тогда мы можем знать, что есть сон и что есть явь, и можем одно отличить от другого. Даже спонтанность можно понять как свободу целого быть целым. И эта свобода есть необходимость.

Беспричинная тоска — симптом приближения сумерек, онтологический зов ночи при свете дня (3). Ночь была символом откровения, обнаженности и развязывания страстей. Теперь, когда страсти обнажаются и развязываются днем, нет надобности в различии дня и ночи, мужчины и женщины. Все андро-гинно. В безразличии гермафродита родилось новое язычество. Тоска по тотальности определяет умонастроение новых язычников.

Этой тоской тосковал и В. Ходасевич в «Европейской ночи»:

«…Дома — как демоны,

Между домами — мрак;

Шеренги демонов,

И между них — сквозняк,

Дневные помыслы,

Дневные души — прочь:

Дневные помыслы

Перешагнули в ночь.

Опустошенные,

На перекрестке тьмы,

Как ведьмы, по-трое

Тогда выходим мы.

Нечеловеческий дух,

Нечеловеческая речь, —

И песьи головы

Поверх сутулых плеч…»

Ходасевич. В. Собрание стихов. М-, 1989. С. 136. 104

8.3. Низ, верх и пролог

Язычество — это мир. Вернее, это самоопределение чело-века относительно мира, т. е. признание того, что есть только одна вещь, которая связывает человека с миром.

И эта вещь — тело. Тело тянет вниз, к стихиям земли, к почве. Но низ — это и глубина, в которую можно углубиться. Если и есть что-то в человеке глубокого, то это глубокое от тела, от его движения вниз. В глубине низа рождается молчание высокого и низость низкого. Из глубины молчания и низости низкого тянутся к тому, что можно назвать словом. Тянутся к слову, а вытягиваются в душу. Ведь что такое душа? Молчание, облаченное в материю языка. Правда низкого, оправданная словом.

Язычество держится телом, тем, что оно есть. Потерять тело — значит, как шар, взлететь в пустоту верха. Но для того чтобы взлететь, не обязательно терять тело.

Можно сделать так, чтобы оно перестало тесниться в низости телесного. Тело без низости телесного теряет возможность углубления в глубину глубокого. Вот эта потеря и составила опыт того, что я называю новым язычеством.

Новое язычество — это самоопределение человека относительно тела, потерявшего свою телесность, т. е. признание того, что вверху то же, что и внизу. И тянуться вверх так же глупо, как и углубляться вниз.

Новоязыческая плоскость делает нас бесконечно плоскими. Время ровняет и выравнивает неравное. Например, жизнь и смерть. Эти события неразличимы на безликой плоскости но-воязычников, которые не доносят себя до рождения нового в силу бесконечности конца плоского. Ведь что такое плоскость? То, что уже вывернуло вывернутое и опустошило все изнанки как высокого, так и низкого. Иначе говоря, это место, где не родится новое, ибо новое — это ведение из, а «из»-то как раз и не производится. И в этом смысле новоязычники не доношены до конца.

Ведь конец — это новое, или момент, когда говорится, что все, что было, было не так. И теперь, если что-то и будет, то будет по-новому. Но нового нет ни на земле, ни на плоскости. Новое — это огонь, новояз Нового язычества, т. е. стихия, разогревающая слово, пламя, переплавляющее смысл мира. Огонь — это мир, в котором не живут, а проживают жизнь со-творенным.

Самоопределение человека относительно слова я называю модерном. Слово — не земной низ. Это верх и движение вверх к неземному свету. Иначе говоря, слово никогда не есть то, что оно есть. Беспокойство нетождественного гонит от верха к верху в поисках света высокого. Но где свет верха, там и поверхность. В поверхности верха вьет гнездо птица «постмодерна». Постмодерном я называю все, что «сверх». А сверх всего поверхность. Постмодерн — поверхность модерна. Но «пост»- не впереди, а позади, в обозе. Он ищет не то, что было до слова и до мысли, не про-образ человека, а то, что возможно позади и «сверх». Постмодерн не знает поста, воздержания и смирения.

По верхушкам поверхности можно проскакать от сверхчеловека к сверх1мысли. Ведь что такое сверхчеловек? Это поверхностный человек. А сверхмысль — просто банальность, ибо то, что пошло, то и пошло. Сверху слова — одежда знака. Иными словами, постмодернисты — это новаторы, поперхнувшиеся новизной, которая для того, чтобы быть новой, требует нового вновь и вновь. То есть требует обыкновенного повтора. Вот этого-то повтора и не повторили постмодернисты.

Почему? Потому что повтор — это не слово и не огонь, а жизнь на второй день после творения. В мире, в котором живут, верх образует не слово, а крыша. Выше крыши только Бог. Под крышей нет света, но есть просвет для света. Вот эта крыша и съехала у модерна, лишив просвета тех, кто после модерна.

Постмодерн шел от сверхслова к сверхъязыку, а пришел к нарративу быта. Быт, телесность и душа в их бытовании составляют пролог к новой философии, которую я называю философией пата. Ведь что такое пат? Ничья, после которой мешают фиижи, т. е. пост пата, его сторож — это конструкция.

8.4. Крик

Новое язычество противостоит постмодернизму, тотальному разрушению вся. ких тотальностей. Постмодернизм развязывает Pi обнажает, новое язычество — связывает и скрывает. Первое разоблачает тайну темного и варваризирует свет открытости, второе — псевдооблачает и квазикультивирует многомерность плоского.

Постмодерн и новое язычество определяют духовную структуру ситуации, возникшей после распада Европы и смерти России. Постмодерн — изнанка модерна, т. е. новоевропейской рациональности. Ж. Делез — тень Декарта, его открытая до неприличия сокровенность.

Новое язычество — ночь христианской души. Д. Андреев — вывернутый внутрь себя свет Серафима Саровского.

Есть ли еще что-то в мире, что, могло бы объединить этот мир в одно целое и может ли это тотальное целое вместить в себя то, что принято называть спонтанностью? Кто это — космос? Душа? Бог? Если космос, то где его неподвижный центр? Или эта тотальность не имеет центра? Если душа — это тотальность, то что являет в ней спонтанность и какие мы тогда, когда являемся частями целого, лишенного центра? Или может быть наша тотальность Бог? Но откуда у этой тотальности изнанка?

Поиски новой тотальности привели к новому язычеству. Старые тотализирующие ценности разрушены. Нет больше места ни для логоса, ни для рацио. Время гуманизма кончилось. Дары демократии, как магнит, притянули к себе бездарное.

Труд обессмыслен, собственность потеряла святость. Все эти имперские оси Европы обессилила сила спонтанности. Первой завалилась телега России. Новые язычники уже живут вне фаллической Европы (и, без вагинальной России). Скоро туда переползет и весь мир. Да он уже и ползет, переползая… «И такая вокруг пустота, что хоть криком кричи в мироздание» 1 (13, с. 202)..

8.5. Европа

Европа. родилась в Финикии. Она была красивой девушкой, а красота не невинна и соблазнительна. Она покоряла всех, даже богов. Например, Зевса. И в этом смысле красота властолюбива. С тотальности красоты начинается история Европы и Греции.

То, что называют Европой, легко поместить в треугольник души, космоса и трансценденции., Вращая треугольник, мы получим различные картинки, как в калейдоскопе, На одной из них в центре будет душа, на другой Бог, на третьей — мир. Быть в центре — значит быть средой, посредником — и средством. Например, если мир в центре, то этот центр есть посредник между душой и богом. Три тотальности, три способа совращения и контроля над ключевыми понятиями истории.

Но, как в прощальной симфонии Гайдна, калейдоскоп покидает одна идея за другой.

Сначала его покидает идея мира, затем бога и, наконец, души. На картинке калейдоскопа остается только сам калейдоскоп. А это пат истории. Патология идей нового язычества очевидна. Лишиться центра — значит оказаться без средств, выпасть из среды, и по- 1 Чухонцев Олег. В кн.: Страницы современной лирики.??., · 1983. С. 202. Ш7 терять посредника. В децентрированном мире есть только действие напрямую. И этот мир есть коллаж. Ведь что такое коллаж? Нечто, держащееся клеем. Все, что склеивает в одно целое, замещает центр. Вот эту целостность я называю новой реальностью со смещенным центром. Например, людей могло объединить в одно целое кладбище, память о предках. И эта языческая реальность. А теперь их объединяет в одно целое гениальность нападающего из какой-нибудь футбольной команды, гуру или бутылка водки, если она одна на троих. Но эта новоязыческая реальность не может держать содержание Пана.

Идея души родилась у египтян. Иудеи придумали трансцендентного Бога. Греки полюбили идею мира. Европеец — это человек, которому удалось совместить в себе все эти идеи. Но этот человек еще просто язычник.

8.6. Пан и смех

Для того чтобы возникла христианская Европа, нужно было умереть греческому богу пастухов Пану. Пан объединял все, что может дать плод, т. е. это символ родов природы. «Полуденным бесом» называли христиане Пана, соблазняющего человека вином, весельем и любовными страстями. Только римский Приап — кутила и сводник — мог соперничать своей фаллической силой с Паном. Недаром сады римлян охраняла деревянная статуя Приапа, трехфаллическая сущность которого была олицетворением порождающего логоса стоиков.

Одновременно Пан предстает как именованная тотальность язычества, его «Все».

Само язычество есть не что иное, как именование тотальности, того, что объединяет в одно целое человека и козла.

Всякая тотальность центрирована, т. е. тотально существуют вещи, которые могут быть, если ис-полнена полнота мира. В полноте исполненного мира звучит звук, слышится слово, видится образ. Этот мир полон, потому что нет ничего, что бы было сверх него и чтобы это «сверх» было также и миром. Он полон и потому, что нет ничего, что бы было ниже его и было бы одновременно миром. Вот это совпадение максимума с минимумом, верха и низа, и есть исполнение полноты мира, или, что то же самое, есть центр тотальности. То есть центр — это не точка, из которой строится круг, а настроенность на целое. Полный мир наполнен зовом и отзывом.

В неполном Мире Недослышат и недосматривают. В полноте переполненного мира про-слушивают и про-сматривают, т. е. переливают льющееся через край. Например, слова. В неполном мире они призывают, в полном — называют, а в переполненном — зазывают.

Мир может быть переполнен только душой и богом, душа — богом и миром, а бог — миром и душой. Иначе говоря, жизнь многолика и множественна. Но эта множественность не арифметического толка, т. е. прибавляя ко многому многое, мы получаем единое, и если единое сложить с единым, то будет не два, а опять-таки, единое. И это единое можно назвать бытием, идеей или богом. В неполном мире невозможно именование, ибо в эту неполноту будет проваливаться и бог, и душа, и мир. Нельзя богом (или душой) заштопать дыры неполноты. Бог центрирует мир уже одним тем фактом, что он есть. И этот центр везде. По закону полноты. Уже тотем объединяет, соподчиняя сущее в некоем разъединительном синтезе.

Пан у-родлив. Чтобы сделать приемлемым уродство рогатого Пана, нужно было рассмеяться. Смешнее смешного то, что бывает всерьез. Следовательно, во всякой серьезности существует такая сторона, которую мы можем принять, если веселы и навеселе. Серьезный мир неполон.

8.7. Имя

В силу именованности нечто пребывает в мире, если оно названо. Бывающее рождается и умирает. Пребывающее рождается, но не умирает. Бывающее не может стать пребывающим простым сцеплением естественных причин хотя бы потому, что пребывающее совпадает со званым. Если зовут, то и называют. С ослаблением зова к предназначенности теряет смысл семантика и магия слов, ибо значения живут пониманием предназначения в полном мире.

Разрушение тотальности переполняет мир богами, как у язычников, или словами, как у новых язычников. Переполненность мира словами рождает недоверие к словам. Из недоверия к богам родился Бог. Из недоверия к слову рождается магия слова. Ведь что значит эта «переполненность словами»? Появление слов, которые ничего не значат и ни к чему не зовут. Слова, зазывая пустотой слов, маскируют пропажу внутреннего слова. Они только коммуницируют. Вернее, словами можно только играть.

Игра в слова играет на недоверии к словам. Для того чтобы переиграть игру в слова, нужно не верить на слово, т. е. нужно слово принести в жертву.

Жертвенное слово еще не пожертвовано, а Сознание уже утратило связь со словом и впервые выступило в своей дословности. Постмодернисты разыгрывают при этом расставании драматическую сцену, но это — драма слова, а не сознания, которое теперь обращается не?? языку, а к быту. Слово осталось без дела, ибо дело оторвалось от слова и в своей оторванности спешит к магии. На место слова приходит магия магов нового язычества. Магия слова во внутреннем слове, которое некоммуникабельно и которое есть имя.

Ошибиться в имени — значит обозвать, нанести оскорбление, переполнить полное, т. е. повредить тотальность соподчинении и определений. Например, знание — это универсальный способ повреждения уникальных связей. Или, что то же самое, конечным мышлением залатываются пустоты неполного мира. Знание — это всего лишь заплатка на ткани прохудившейся души. Оно заменяет языческий зов запросов цивилизующего действия. Вот этот опыт понимания мира;«весе-лящей серьезностью» хранило первое язычество. То есть что оно понимало? Что смех и веселость не форма овладения вещами, а способ обживания мира. Смех — это исполнение. полноты мира, знак, означающий наполненность полного.; И то, что люди перестали смеяться и жить навеселе, указывает на фундаментальную неполноту мира. Людям не до смеха.

8.8. Какое и явление

Вообще-то в мире можно существовать и можно в нем являться. Все, что от мира, то в нем существует. Все, что не от мира, то в нем является (II). Например, тело — это то, что существует, поэтому является. Но является не в кантовском смысле, не как то, что скроено по меркам рассудка. И существует не в гуссерлевском понимании существования, т. е. понимания без Времени. Явления случаются в полном мире. В неполном мире существуют. В, неполноте его всегда что-то происходит.

Происходящее преходяще, ибо существует временно. Ничто из явления не совершается во времени, оно в нем приоткрывает вечность. Христианская вечность всегда там.

Она пространственна. Языческая вечность здесь. Она временная. Если мир здесь проглатывает бесконечность, то он становится переполненным, тучным. В этой гипер-полноте нового язычества есть что-то нездоровое. Она не плодоносит, а тяготит скукой однообразного. В плоском монизме имманентного сила язычников. 110. г Первоязычники брезгливо морщились при упоминании? теле. Оно вызывало у них чувство отвращения как какое, низкая природа, нечто нечистое. Душа чиста, ибо она является, а тело нечисто, ибо оно существует. Афинские философы были недоверчивы к тому, что существует. Они презрительно пожимали плечами, слушая речи апостола Павла. Ап. Павел — обыкновенный суеслов, а христиане — просто «филосарки» любители тела. Быть в теле стыдился даже Плотин (12, с. 135). Язычники не любили в теле тело. Они еще хранили сознание ужаса смерти. Но Пан умер, а вместе с ним умер и античный мир.

8.9. Невеселый

На смену земным богам пришел Бог небесный. С этим Богом в одной компании уже не повеселишься, за нимфами не приударишь. Пан не знал греха, без которого нет и стыда.

Естественное не может быть безобразным. Тело не очень чистая субстанция и, пожалуй, низкая материя, если сравнивать ее с душой. Но сами по себе вожделения тела естественны. И жизнь состоит из исполнения естественных вожделений. Слово публично, жизнь вожделеет вне слова. Корова мычит, и нельзя ее властью публичного заставить лаять. Природа рожает, и как роженица уродлива. Тело тлеет и издает запахи. Киническая легитимация тела, понижая уровень культуры, восстанавливала в правах философию маргиналов античного мира.

Пан — от мира сего. Он его конкретная всеобщность. Небесный Бог — новая тотальность. Он не только ничего не смыслит в вопросах пола, семьи и брака, но, кажется, и улыбнулся-то всего два раза. Один раз, когда родился, а другой раз, когда встретил Иоанна, что позднее дало повод для эрудитов подозревать в нем скрытого гомосексуалиста. Христос победил смерть. Но пол победил Христа, ибо Христос далек от бес-событийной повседневности и скучен. Но Невеселый — личность.

Что значит быть личностью? Это значит не быть тем, что ты есть, и быть тем, что ты не есть. То есть переступить через себя из боязни быть собой. Кто переступает через себя? Личность. Но значит ли это, что преступлением ты себя трансцендируешь? Трансцендентными так не становятся. Переступить себя есть не что иное, как преступить, стать преступником, тем, кто преступает пределы.

Всякая личность преступна ив своей преступности она трансцендентальна.

Преступивший через себя найдет для себя заместительную жертву и переступит через нее. Что это будет за жертва? Другой? Жертвенное слово?

Козел отпущения или агнец? Не так уж и важно знать этого, другого. Важно другое.

Лицо — это упрек, осуждение и суд над миром. Сначала «Я» судит мир, затем оно осуждает Бога. Кто же осудит «Я»? Идея суда над миром не могла прийти в голову первоязычника? Она пришла к нам, к христианам, судьба которых не необходимость, а суд. Судьба есть только у свободных, ибо судят не рабов. Рабов наказывают.

Теперь судят невеселых. Судят личность, осуждающую мир. Отказ от личности стал делом веселым. От личности отказалась героиня одной из пьес Нины Садур. Она не побоялась быть собой. И стала просто человеком, т. е. человеком, который есть бытом. Праздный человек не держится бытом и скучать не любит. Он любит грешить.

Вот и Бог в праздности согрешил когда-то. Он согрешил и появился мир. И этот мир есть зло. То есть вожделение праздного человека абсолютнее абсолютного, а похоть жизни сильнее воли к воле. Праздный человек не волит, он язычествует в поисках новых земных тотальностей.

8.10. «Недо»

Если есть нечто, то есть и то, что есть до всякого нечто. Но «до» — это не отрицание нечто, не ничто, а пауза или вакуум, в котором рождается дискурс «что-нечто».

То есть это подброшенный камень в момент, когда он зависает прежде, чем упадет.

Например, есть вера и есть то, что до веры. Но это «до» не неверие, не отрицание веры, а зависание веры в вакууме доверия. Вера абсолютна, доверие суеверно. Вера не рождается из доверия. Она в него ускользает при безверии. Неверие рождается и существует в перспективе веры. Глупость — в горизонте ума. А вот до мысли была не глупость, а некая банальность домыслия, то, что держится не словом, а привычкой, движением тела, что то же самое, суждением до-сужести. «Почему, например, принято думать, будто за первым января следует второе, а не сразу двадцать восьмое. Да и могут ли вообще дни следовать друг за другом, это какая-то поэтическая ерунда — череда дней. Никакой череды нет, дни приходят когда кому вздумается, а бывает, что и несколько сразу. А бывает, что день долго не приходит. Тогда живешь в пустоте, ничего не понимаешь и сильно болеешь и другие тоже болеют, но молчат» (9, с. 23–24). Ведь первое является первым не потому, что за ним следует второе. А потому, что за ним следует ноль, т. е. пуск. И это хорошо знают устроители запусков. Не второй своим опаздыванием создает возможность для того, чтобы был первый, а бесконечность существования непервых, т. е. пат, или нулевая реальность. Для того чтобы что-то было впервые, нужно, чтобы прошла бесконечность. Домысливать — это не значит что-то брать из себя для мысли, выдумывать. Это значит отделаться от мысли, приведя ее к концу.

Приканчивать мысль научился постмодерн, помысливший конструкцию в качестве негации досужего суждения. Например, у человека может быть сознание, а у робота его быть не может. Робот стоит без сознания. Но это не значит, что в нем есть что-то бессознательное. Бессознательное есть там, где существует сознание.

Вернее, бессознательное и есть сознание (1, с. 109–135). Если у человека нет совести, то нелепо его называть бессовестным. Бессовестным можно назвать того, у кого была совесть, а за-тем-пропала.

Что не может родиться из ничто, ибо этим рождением утверждалась бы абсолютная негативность и, следовательно, вырожденность всяких рождений. Домысел еще не мысль, но уже ум. Мысли в мире еще не было, т. е. еще не было того, что устанавливается движением мысли, а ум был. И каждый раз нужно было не; мыслить, а до-мысливать, не думать, а до-думывать, не делать, а до-делывать, не бывать, а до-бывать. Но как? Умным деланием. Воспроизведение этого делания есть быт повседневности, а не праздность досуга.

8.11. Быт

Слово властвует властью публичного. Но тяжесть власти сломала слово. Оно перестало быть опорой власти, которая теперь ищет себе опору вне слова.

Для того чтобы ускользнуть из-под власти публичности, нужно усыпить недремлющее око сознания. Сознание распространяет эту власть уже одним тем, что оно есть.

Нельзя доверять безвластное и идеям, ибо идеи могут овладеть массами. Власть публичности не властвует над вожделениями, у которых нет доступа к сознанию.

Слова убивают вожделения. Но если нет вожделений и ничего не хочется, то это значит, что хочется сверх вожделения. В отсутствие желаний рождается извращение, которое вожделеннее вожделенного.

От власти властвующего слова ускользают в повседневность, в быт. Быт властвует властью публично неприметного. Он держится привычкой. Тотальность быта возможна в момент оборачивания в ноль полноты взаимодействия всех мировых субстанций.

Первые язычники чувствовали эту нулевость мира и держали ум деланием быта. Ведь безъязыкий быт- это дом бытия, его последняя возможность, прибежище и. уют.

«И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гете, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шепот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты».

О. Мандельштам

До бытия был быт, до мыслей был ум и сила повседневности, которая не укладывается ни в термины субъект-объектной реальности, ни в термины хайдеггеровского бытия — существования. И то, и другое возможно лишь тзеле того, как в тихой повседневности быта растворится гром событий, (а в умном делании сотрется заумь мысли.

Иными словами, силу бытовой повседневности не пересилить мысли, которая только мыслит, ибо такой мысли не ну-жец ум. Ей нужны только слова. То есть выпадает пат мысли, когда она есть,? ума нет. Мысли, как листва, начинают кружить в бездревесности yua. Субъективность отделяется от человека и поселяется в нечеловеческих структурах. Ново-языческкн отяз 0 т язьжя, Б хтором ритме нашло СБОЙ дом, возникает в очереди за очередной порцией субъективности. Для того чтобы пойти к до-словности, нужно идти задом наперед, т. е. складывать оп-позицию с позицией, бытие с ничто, сознание с бессознательный. Выворачивание вывернутого словами не приводит к до-словности первых язычников. Оно приводит к тотальности тела новых язычников.

Забвение того, что есть в состоянии «до», сдвигает человека в состояние «не-до».

Этот сдвиг я и называю «новым язычеством».

Недоделанность создает горизонты бесконечных дел, недомыслие вовлекает в круговорот бесконечного прогресса мысли. Децентрирование мира лишает его полных явлений и вовлекает в тупик бесконечного деления остатков тотальности. Ведь «недр» — это символ того, что может быть вне связи части и целого. Полные явления нельзя делить. Например, нельзя делить бога. Он либо есть полностью — либо его нет. «Недобог» — указывает на пустоты в том, кому не до бога. Иными словами, пришло время смерти христианской Европы и она умерла. Волна нового язычества накатила на мир. Но 114; не Пан и не Приап возглавляют новоязычников, а «Роза мира», пустившая корни в атмосфере ноосферы, В порыве к субстанциальному равенству человек разрушил тотальность, вышел из себя, чтобы не ставить себя в центр. Ему нечего строить из себя и нечего представлять. Из себя представляет телевизор.

Новые язычники именуют себя «русскими космистами», «зелеными», альтернативным движением. Языческие боги слишком цивилизованы для того, чтобы быть богами людей, склонными к энвайроментальной этике. За две тысячи лет человек успел состариться и усохнуть. Его беспокоит бумажка, брошенная на газон, а не душа, попавшая в ад.

Любая тотальность логична сцеплением своих определен-ностей. Этими сцеплениями держатся замыслы и предназначения. Вне тотальности разрушаются смыслы и значения.

Она накладывает запрет на подмену определений. Ведь лампочка не загорится, если в ее цепи появится ничтожное количество примесей из деревянных проводов. Нельзя взять лучшее от человека и лучшее от животного, сложить и получить прекрасное.

Получится минотавр. Только в тотальной полноте мира возможна спонтанность, которая тотальнее любой тотальности. Новоязычники отказались от спонтанности Пана.

Пан — бог цивилизованных язычников. Вне цивилизации были варвары. Они и возглавили постхристианское движение куль туры. Огяыяе дярдзры руководят цивилизацией, язычники — христиана(ми. Первый варвар — Декарт. Позднее он появился под именем «Штейнер»

8.12. Сытость

Новоязыческая ценность — сытость. Возвышающая низость сытости никем не оспаривается. То есть сытость ценится не как временное утоление голода, а как постоянное со-сто-яние повседневности. Сытость — бытовая структура мира, а не психологическое самоощущение. Не человек достигает состояния сытости в недомирии, а она достигает его в коллективности уединения и в этой настигнутости нет места неутоленным желаниям. Любое желание можно утолить в бесцельной цели насыщения.

Между тем, в мире полных тотальностей возможно то, что по своему определению ненасытно. Например, дух. Или разум. Разум есть то, что никогда нельзя удовлетворить. Сытый разум склонен ко сну, т. е. уже сам по себе есть нечто производное от вожделений. Отказом от разума варвар достигает НеДо-словности бытия, а полноты быта в Качестве вожделеющего этой полноты. Игра и юмор, как и отрыжка, фундаментальная поверхность сытости.

Сытее сытого становится пресыщенный, который не только не разумеет голодного, но и просто сытого подозревает в избытке пресности. Развитие — удел недоразвитого.

Пресыщенностью сытого устраняется почва для экзистенциальной философии. Ведь если не существует неутоленных желаний, то нет и причин для того, чтобы в мире была тоска и пребывало страдание. Страдание существует, если оно существует непрерывно, или трансцендентально. То есть, когда оно не прерывается потоком вожделений и не допускает в себя время, затраченное на их утоление.

Сытость как важнейший потенциал ситуации пата рассеивает страх и расслабляет страшащихся.

Ничто уже не пугает людей, но не потому, что она всту-пили в полосу бесстрашия, а потому, что внутреннее ничтожество перестает их беспокоить. Чтобы быть виновным, нужна абсолютная вина. У сытых нет страха, ибо у них нет вины и стыда в его абсолютности. Нет ни одной идеи, от которой в слабости расслабления не мог бы отказаться сытый человек. Он принципиально беспринципен, ничем не дорожит и со всеми согласен. В безразличии различений интеллектуала сквозит усталость гурмана, только что съевшего бесконечность. Даже кураж тотального всеразличия свидетельствует о подступах к лицу безразличного. Ведь различают не потому, что есть различие, а потому, что есть лица. Наличие лиц затмило наличность вещей. В темноте всеразличий теряет смысл идея объективности. Она стремится к патопотенциалу, т. е. к нулю. Кто смотрит на солнце, тот ничего не видит в обструкции своего всеразличия. Новое язычество восстанавливает тотальность связей в безразличии. повтора неповторимого. Безличие повтора деконструируется в качестве нулевой субъективности.

Сознание возможного насыщения совместилось с сознанием смерти, символ которой требует перекодировки всех значений возможного. Например, если ад — код, то рай — расшифровка кода. И если кто-то любит рай, то эта любовь декодируется как нелюбовь к аду. Смена кода вытесняет представление о смерти как символе дискретности времени и конечности человеческого существования. Люди бессмертны.

Я не умру, вернее, умру не я. Что значит — не я и живу (2, с. 65–82).

Внутри сознания сытости наращивает мускулы такой па-топотенциал, как жажда смерти. То есть смерть становится предметом вожделений. В патоситуации смерть желанна. Но за этим желанием стоит жажда пресыщения, которой, мало одной жизни. То, что полнее полного, не укладывается в одну корзину. Сытый желает жить и после смерти. Для него смерть как перекур, как обеденный перерыв, как то, что продлевает удовольствие, и в этом смысле смерть есть благая весть о другой жизни. Ад — это возможность никогда не умереть окончательно.

Сытый бессмертен. Но что значит бессмертие в тотальности вожделеющего насыщения?

Во-первых, это возможность переменить душу, как меняют белье, оставляя тело, т. е. перевоплотиться. Во-вторых, это потребность сменить тело, сохранив душу, т. е. переселиться. Перевоплощение и переселение — точки интенсивности новоязыческого сознания, сублимированная сила вожделеющей сытости.

8.13. Отдушина дяя каваязычников

Переселение есть тот щуп, которым децентрированный человек ощупывает мир бездушия (14, с. 7–33). Реален не тот мир, который прозрачен для ума, а тот, который длит бытовую полноту повседневности. Связность мира устанавливается отныне не взаимодействием субстанций, а делом поддельности. Перемещение души (тела) совершается без подлежащего, т. е. в бессубъектности перемещения. Подлежащее исключает под-дельность подлинного. Но движение без того, что движется, вытесняет субъектность. Происходит редукция субъективности субъекта к тотальности тела. Для того чтобы было движение перемещения, достаточно иметь только тело и пустоту тела, атомы и души.

Душа — это пустота тела, присутствие отсутствия. Возможность свободного переселения души, как и свободного перемещения капитала, требует не свободы, а усредненности и стандарта.

Христианский Бог избрал человека себе в попутчики. Уникальность человека, его отличие от остального мира останавливает мировое течение, закупоривает сосуды усредненности. А это очень трудно вынести. Христианство невыносимо тяжело для человека, принужденного выдерживать напряжение перепада между верхом и низом. То есть сохранение связи души и тела стало символом того, что напряжение еще кем-то выдерживается. Если душа и тело связываются связью переселения, то это значит, что давление Христа на человека исчезло. Душа не успела привязаться к телу.

Новое язычество — это легкий путь к духовности, это устремление усредненного человека к тому, чтобы быть в порядке перед самим собой. Переселение непривязанного мыслимо, если в мире мало душ и много тела. Когда в нем много душ и мало тел, тогда становится душно и мир задыхается от удушья. Антропософия без антропоса, теософия без тео становятся отдушиной для новоязычников.

Для того чтобы воплотить страсть к воплощению, нужно перейти границу, отделяющую человека от нечеловека внутри самого человека. Но перейти эту границу мешал Бог, объявивший о богоизбранности человека, о том единственном, что исполняет себя под образом Бога и стремится к подобию ему, как стремится одинокий к одинокому.

Иными словами, нужен был еще один шаг, чтобы перешагнуть через Бога. И новоязычники делают этот шаг, отказываясь от сознания своего одиночества. Теперь они без Бога, но с ними наука, и она облегчает человеку жизнь, т. е. помогает ему спасти себя от самого себя.

8.14. Научнее науки

Путь новоязыческого отказа околонаучен, возможности новоязыческой веры определены знанием. Ведет этот путь к космизму гностиков, описывающих мир в терминах видимого и невидимого вещества. Космос — это символ того, что есть нечто большее, чем человек или бог. И это нечто телесно в своей духовности.

Паителесность нового язычества доводит до абсурда принцип объективации науки. В лоне самой науки вызревает то, что научнее науки — тео (антропо) софия (1)…

Теософия — ответ на духовный запрос интеллектуала средней руки, т. е. ответ на запрос человека, оглушенного наукой и цивилизацией. В мире есть не только поверхность, относительно которой формируются научные законы, но есть еще и «внутреннее».

Знание внутреннего заманивает культом оккультного среднеобразованного человека, для которого в теософии готовится винегрет из веры, знания и эволюции.

Нет ничего такого в космосе, что бы не выводилось из космоса. Космос — это и есть то, из чего все может быть выведено и к чему все может быть сведено. Все можно сложить и разложить. Например, человек или Бог. Они выводятся из космоса и в этом смысле есть нечто проходное и преходящее. Правда, для того чтобы вывести человека из космоса, нужно предположить, что космос есть то, что не имеет ни начала, ни конца. И что бесконечное рождает конечное, а гора ·- мышь.

Новоязыческий путь строится вне зависимости от христианской благодати, Нет того, кто бы мог нам принести некий дар на блюдце. Только труд и карма. Каждому по труду и никому даром. Все по справедливости и ничего по любви.

Выше человека Закон, который не знает пощады и прощенья в своей справедливости.

Новое время сместило центр, сдвинуло его в сторону от человека. Если центр человека вне человека, то в этом его смещении состоит принцип объективации и материализации. Эклектический монизм нового язычества потерял связь с Абсолютным.

Но есть что-то птичье, инстинктоподобное во всеобщей связности законом. В культе оккультного рождается коллективизм и теряется одинокость. Ведь одинокость — это символ отличия и невовлеченности в поток безличия. Космос основан на серийном производстве. Он воспроизводит одно и то же и в этом смысле есть не что иное, как копия, настоящий мир поддельного.

Иными словами, Бог создает пропасть между творцом и сотворенным и никакая эволюция, никакая лестница потенций и тел восходящей духовности не может соединить разделенное пропастью. Если же абсолютность заменяется относительно абсолютным, то монизм имманентного заменяет дуализм трансцендентного. Быть имманентным — значит иметь изнанку, вторую сторону, некое внутреннее. Для ново-язычника душа есть тело, вернее, сторона тела, его внутренняя часть. Тем самым в силу всеобщей связности законом можно пройти пропасть от твари к творцу, от тела к духу. Иными словами, пропасть заполняется градацией тел и духов, если есть только твари и нет творцов (4, с. 33–65).

8.15. Душа «еще-не-дел»

Отрыв души от тела перестает мыслиться как смерть. Словами «душа» и «тело», их отличием друг от друга когда-то удерживалось понимание смерти. Новоевропейское сознание не понимает смерти. Оно превратило тело и душу в пасьянс из двух субстанций. Ни ужас вечных мучений в аду, ни страх перед возможным попаданием в колесо рождений и смертей не создавали для европейцев тех просветов бытия, в которых они видели свет трансцендентного.

Немыслимостью смерти упрощается мышление души и тела. Оно становится· не формальным, а содержательным, т. е. душа понимается не как душа, а как нечто отличное от души. Например, как совокупность дел. Но если душа — это совокупность дел, то что же тогда бессмертно (или смертно)? Душа или дело? (И).

Душа, в отличие от дела, ненадежное понятие. В нем слишком много метафизики.

Европейское сознание не знает, как за него взяться. Оно предпочитает дело тела, которое стало его плотью и требует воплощения на деле. Дело может быть сделано и, сделанное, оно пребывает вне зависимости от человека, т. е. независимо от того, есть у него душа или нет.

Заменив душу делом, новоевропейское сознание открыло путь для новоязычников.

Бывшее нельзя сделать небывшим, а сделанное, если оно уже сделано, пребывает вечно. Дело бессмертно в том смысле, что оно, раз возникнув, не нуждается более в заботах и опеке человека. Оно есть, но не потому, что мы очень хотим, чтобы оно было, Напротив, душа — бого-человеческое создание, т. е. она не растет, если ее не поливают.

Никто не властен над делом, если оно уже сделано. Сделанное дело властвует над человеком и природу этой власти ничто не может изменить. Если мы виновны, то наша вина абсолютна. Для того чтобы избежать вины, нужно избегать тотальности дела. «Неделание» — это та яма, в которую проваливается человек после того, как он потерял душу. Не делая добра, не получишь зла. Если нет души, то добро находится где-то вне дел, т. е. когда мы не-у-дел, мы добры. Но это добро не имеет силы и оно легко замещается представлением о благе безделья праздного класса.

В мире еще-не-дел пребывает добро. Но это значит, что в мире дел оно убывает.

Прибавляя сделанное к сделанному, мы умножаем зло, и этим умножением обнаруживаем конечность блага. Если нет души как души, то добро конечно. И исчерпаемо. Ведь совокупность не существует рядом с делами, ибо она сама есть дело. Если душа не самость, а пучок дел, если она не единство, а комплекс желаний, то она мнима. То есть существует иллюзия души, а не душа. Персональных душ больше не существует, их заменяет переселение деперсонализированных душ.

8.16. Непомнящий

Теоретики Новой Европы, отказавшись от души, заменили ее сознанием, основывая единство личности на единстве самосознания, а не на единстве вечной субстанциальности души. Но всякое единство принуждает, любое объединение тоталитарно. Если мы разрушаем единство нации, общества, души, то почему бы не разрушить и единство самосознания. Новое язычество разрушает этот последний бастион Европы в поисках космической тотальности. В личной памяти о прошлом слишком много тоталитарности. «Непомнящий» — вот наше естественное состояние. Или, что то же самое, «впервые рожденный», но это уже определение новых варваров. Без памяти «Я» — каждый момент новое «Я».

Единство самосознания — ненадежная опора для личности. Нет никаких препятствий для того, чтобы это единство не распалось на пучок ничем не связанных друг с другом свойств.

Новое язычество родилось в картезианском различении души и тела и возмужало в антропософской деперсонализации личности. В постмодернизме оно уже спасает себя не от цепи рождений, а от цепи рассуждений. У Декарта было 2 элемента, у Штейнера — 4 (или 7). Эти элементы соединяются и разъединяются, складываются и вычитаются. Но того, что бы их объединило в одно целое, нет. Например, ты заснул и астральное тело отделилось от физического и эфирного. Крутнул калейдоскоп, и выпадает новая картинка. «Такая дезинтеграция целого, разъединяющая самостоятельные части его, оставляет каждую сферу следовать ее особым путем» (8, с. 101).

Для того, чтобы избежать ловушки, в которую попадают христиане, русские философы поставили понятие личности вне различения души и тела. Личность не исчерпывается ни сознанием, ни бессознательным. Тело включается в состав личности, если личность есть центр собирания. В плане соборности все личности одинаковы и не поддаются децентрированию, т. е. «Я» — это ведь и отец, и мать, и друг, и жена, и бог знает кто (или его отсутствие). Но это «Я» не раскладывается на пучок неких атомных свойств. Оно вообще «не состоит из», а длит длящееся. Например, в комплексе Эдипа живут тысячи эмоций, когда-либо связывавших детей и родителей, но это не значит, что этот комплекс раскладывается на тысячу эмоций. Он воспроизводит и длит полноту изначального аффекта. Пока есть братья, будут жить и чувства Каина к Авелю. И в этом смысле каждый из нас Авель или Каин (5, с. 116).

Эллипс соборности упаковывает и, как в магнитной ловушке, удерживает изначальные эмоции, чувства и аффекты. Эллипс их удерживает, а круг — нет, ибо в нем нет того, что объединяет лук и лиру, т. е. нет совпадения противоположного. Между тем Европа стремилась поправить «эллипс» и превратить его в идеальный круг. И поправила. Но всякий круг монистичен и тотально тотализирует все, что попадает в него. Постмодерн децентрирует круг в предположении, что круг есть, а центра у него может и не быть. Фактически же он разбивал круг Европы на бесконечное множество маленьких кругов. Плюрализм модерна ведет к постмодернистскому выводу об уничтожении идеала всякой целостности, платоновского круга вообще, в модернизме которого рождается-современный европейский плюрализм, т, е. многокружие, или, индивидуализм с правами личности.

Новоязычники смещают центр бытия так, что центр как будто бы и есть, но круга нет. Ибо центр везде. Или, что то же самое, нигде. Новоязычники гнались за бытом.

Теперь они гонятся за смыслами. Но смысл погони за смыслами в бессмысленности погони за бытом.

8.17. А-пат-ий

После того как распались категориальные скрепы новоевропейского сознания и человеческий мир стал держаться на склейках из экзистенциалов, пришла пора и для того, что разлагает всякие экзистенциалы. Я имею в виду потенциал апатии. Апатия — не понятие ума и не экзистенциал. Ведь понятие — это непрерывно воспроизводимое состояние, в котором нами с умом делается то, что иным образом сделать нельзя. Или, что то же самое, оно как мушку ружья, сбивает наш взгляд с видимого на невидимое.

Экзистенциалы вне ума. Например, страх — это не понятие, а экзистенциал. То есть в мире есть то, что существует нашими страхами. Существующее страхом и есть страх. В этом смысле сущность человека не интеллигибельна, а экзистенциальна, ибо есть нечто, что держит себя в нас страхом или заботой.

Апатия не экзистенциальна. Она ничего не держит и потому бессодержательна. В апатии важен пат, нулевой вариант человеческого существования. Пат эпатирует субстанциальным равенством. Равнодушие — душа пата, потенция к импотенции и в этом смысле пато-потенциал. Войти в апатию патовой ситуации можно, а выйти нельзя. Пат — это бесконечный тупик в картинной галерее. То есть жизнь прошла, а иллюстрации к жизни остались. Вернее, только они и остались, как клипы пата, и по этим иллюстрациям нужно восстановить текст жизни. Клипы пата не мыслят. Они рассматриваются, как картины. Клип и есть картина, только нет сознания, которое бы могло заполнить пропуски между клипами. В пропусках пат, а не восстановимое бытие. «…Пат, вечный шах, тщета, Ничья, классическое ничто, Гегелевская мечта».

И. Бродский. Назидание., Л., 1990, с. 178.

Пат обнажает существование в виде суммы нолей, т. е. отменяет бытие как реальность. Апатия устремляется к нулевому волению и теряет чувство реальности.

Клип отменяет сознание, создавая клиповое сознание^ которое реагирует только на удар. Картина слепит ослепленных, звук оглушает оглушенных, Клип выбивают клипом.

Нереальное неопределено в этой клиповой оглушенности и слепоте.

Человек есть патовое существо, лишенное чувства реальности. Не может быть так, чтобы реальности не было, а чувство реальности было и была справедливость.

Вернее, в патовой жизни так и происходит. Реальность возникает в чувствах и вожделении и, возникнув, она начинает существовать в невозможности своего существования. Производность реальности — метафизическая основа апатии. Исчезло то, что могло иметь чувство сопричастности. Например, греки знали, что добрый человек — это человек, сопричастный добру. Добро выше человека, а выше добра — благо. Но вот и добро есть, и человек существует, а оопричастие исчезло. Все стало единичной субстанцией. Человека не стало. Клип растворил остатки тотальности «Я». Никто теперь не может сказать: «Я подумал». Патопатийный человек не говорит «я добрый», а «я был добром»; «я был мыслью» или «я был чувством», ибо я и есть набор клипов или, что то же самое, сумма нолей.

Чувства реальности нет у детей, у маргиналов и у тех, кто шизует. Да им это чувство и не нужно. Ведь они производят реальность. Одни в песочнице, другие — в тексте. Если мир есть текст, то патовый мир заполнен цитатами из текста.

Новоевропейская личность вытекла в выемки между цитатами из текста. Цитирующая себя цитата реальнее самого текста. Вернее, тексты, как грибы, начинают расти из цитаты и вырастают в мир наиреальнейшей реальности.

Под текстом скрывается не подтекст, а монтаж клипов и патопатийность монтажника, т. е. шизофреника и инфанти-ла. Патовая реальность не переживается, а коллажируется. Пережитое становится пережитком и находит приют в музее человека или в заповеднике для людей. Возникает новая антропологическая порода. Коллаж из маргиналов — ее существо.

Действие сопричастия пульсирует в поле тотального. Для животных оно устанавливается тем, что можно назвать «порядком клевания», т. е. полной ясностью в вопросе о том, кто кого клюет. Для человека этот имперский порядок образуется под знаком тотальной означенности и смысла. Значение и смысл вовлекают каждого в поле всеединства, на котором нет места самозамкнутым события! М-атомам. Все куда-то ведет, чему-то служит и что-то значит. Все, что вне значений и смыслов, называется прирсадой. Иными словами, все, что не значит, разрушает универсальность материи всеединства. Апатия разъедает эту материю. «Природа» заполняет пустую тотальность всеединства.

Появляются новые варвары, т. е. варвары без первобытия. Ничто ничего для них не значит. Незначительность патобытия и несмышленость ума делают их похожими на стариков и одновременно на детей. «Стадеты» (варвары) не уверены в том, что, помыслив сложение двух единиц, они придут к двери, а не, допустим, к пепельнице.

Их мысль самопроизвольно движется, если, конечно, под движением понимать заполнение пропуска между цитатами. Но пустоты заполняются не обязательно словами, но, например, шмыганием носа. То есть из слов вырастают не только слова, но и шмыгающие носы. И не только они.

8.18. Постмодернисты — это левые

Вопрос о природе синтетических суждений априрори здесь не только не встает, но он и не может быть поставлен, как, впрочем, и вопрос об аналитических суждениях.

Если я складываю единицы ума с единицами бытия и получаю клип с огромной массой удара, то я это делаю вне рационализации, если под рационализацией понимать действие, подчиняющееся какой-нибудь логике. Например, логике Аристотеля, с ее большими и малыми посылками и средним термином. Или логике Бейса. Не нравится Бейс, можно употребить гегелевскую диалектику. Какая-никакая, а все-таки логика.

Но проблема состоит в том, что любая логика требует одного: подчинения. Вот этой-то подчиненности и не хочет подчиниться сознание, которое я называю постмодернистским и которое дышит воздухом распада. Постмодернисты — это левые, поперхнувшиеся левизной. Они не подчиняются и жизни, жуируя в ней. Книжный человек не живет, а читает. Его мысли умещаются в заметках на полях. Но для того, чтобы были поля, нужно, чтобы были тексты культуры.

Когда-то Л. Шестов, пожалуй, первый философ постмодерна, не захотел подчиняться подчиняющему. Но он бунтовал против необходимости. А необходимость — это запрет, повелительное «не обходи» то, «что нельзя» обойти. Л. Шестов попытался обойти необходимое и покорился свободе. Почему же он не обошел и свободу? Потому что он, как червяк, прогрыз яблоко свободы и сократил свой путь, выправляя кривизну пространства. Экзистенциалисты — ато Черви ii?cf-модерна, мастера сокращений, сокративших и сокращающих. Уже X. Борхес понял, к чему ведут эти их ходы, и перестал мыслить. Пример тому «Семь вечеров». Он только делал вид, что мыслит мысль, на самом деле он рассматривал ее на цвет и пробовал на вкус. И перебирал, как перебирают камушки. Хотя и перебирались мысли, но мыслей не было.

Вернее, они были, но не у Борхеса. X. Борхес — гений имитации, но и постмодерническая техника имитации совершенствуется. Например, самопримечания Галковского, проделываемые во время перелета от цитаты к цитате, обнаруживают эффект рождения текстов из примечания к текстам. Тексты — чемоданы чувств и мыслей, их трудно нести. Сноска удобна. Это не курица, не квочка, которая кудахчет. Сноски без шума несут золотые яйца для Галковского. И то, что он заставил снестись сноски, на птицефабриках не забудут. Сами тексты Галковского не интересуют. Ему любопытно запретное, то, о чем не говорят, о чем проговариваются. Как в замочную скважину, он смотрит на то, что написано на полях. Он роется в примечаниях, как в мусорной яме. Мысль перестала быть аристократкой, т. е. мыслью. Она быстро демократизируется. Истина доживает на свалке, где ее ищут и находят.

8.19. Грызуны книжности

Примечания и цитаты, как в калейдоскопе, выстраиваются в узор случайных сочетаний. Постмодернисты — мастера рамочного мышления. Они инженеры слов. А инженеры не мыслят, но из слов-кубиков выстраивают нечто большее, чем мысль.

Постмодернисты — люди сверхмысли. И в этом смысле они выросли из Пруста. Пруст — удачливый охотник за случайностями потока сознания. Он выхватит одну, случайно возникшую у него мысль, присоединит к ней по ассоциации другую и замрет в ожидании: не набежит ли на него еще одна мысль, не набредет ли какая-нибудь аллегория и не выплывет ли вдруг само логическое следование. Если никто не набредет и ничто не набегает, то ассоциативная цепочка выбрасывается, а из кратиловского потока сознания вылавливается новое случайное переживание. К нему добавляется — по ассоциации или без нее — какая-нибудь зазевавшаяся метафора и так в течение многих лет.

И все эти акты выхватывания, бросания и связывания мыс-ле-чувств вставляют в одну рамку с одним общим названием. Например, «В поисках утраченного времени».

Но рамка указывает, во-первых, на то, что было живым. Во-вторых, она удерживает в одном месте несовместные сущности. То есть рамки — символ присутствия отсутствующего «Я»~ Дело рамочного обрамления мышления делал Пруст и делает Саша Соколов. Например, он пишет: «Какая промашка: вместо того, чтобы родиться и вырасти в несравненном Буэнос-Айресе, где вместо кото эсти усте? — все спрашивают друг друга: кото эстан лос айрос? — отвечают: грасиас, гра-сиас, муи буэнос, — · и где вело-мальчик газеты ой демонстративно читает ее без всякого словаря и вдобавок едет без рук, а кондуктор — по памяти декламирует пассажирам Октавио Паза, — то есть вместо того, чтобы явиться там, среди начитанных и утонченных и стать гражданином по имени Хорхе Борхес, — а, впрочем, нет, погодите — в Упсале — в неописуемой Упсале — в краю готической хмурой мудрости — и слывя профессором Ларсом Бакстремам, — быть им: во имя прелестной Авроры из славной семьи Бореалис самозабвенно творить ворожбу, именуемую свенкс поэси… словом, вместо чего бы то ни было из перечисленного или чего-нибудь в том же возвышенном и нездешнем духе — являешься и живешь черт-те где — лепечешь, бормочешь, плетешь чепуху, борзо-пишешь и даже влюбляешься, даже бредишь на самом обыкновенном русском — и вдруг, не успев оглянуться, оказываешься неизвестно кем, кем угодно, вернее, не кем иным, как только самим собой» (10).

В этом отрывке из «Тревожной куколки» Саши Соколова слышен голос капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского. При советской власти Лебядкин получил университетское образование и вышел в люди, но как-то боком. И теперь он завидует. Хорхе Борхесу, мечтает о Буэнос-Айресе и пишет, как М. Эпштейн, мистификации.

Прежний Лебядкин был сделан попроще. Нынешние — интеллектуалы. Но и Лебядкин не хотел бы быть самим собой, потому что быть самим собой невозможно. Вернее, возможно, но эта возможность бывать в лохани на дне. Постмо-дерно-вые ушли в лифтеры и кочегары. Но знали они себя как героев мысли и гениев слова. «Сударыня, я, может быть, желал бы назваться Эрнестом, а между тем, принужден носить грубое имя Игната — почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаро, а между тем я только Лебядкин, от лебедя — почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему, почему? Сударыня, по-моему, Россия есть игра природы, не более!» (7, с. 141).

Если Лебядкин родился и Жил в лохани, то переизбыток книжности в культуре выдавливает книжность в ту же лохань, только теперь ее именуют по-ученому и называют сноской. Грызуны книжности вытеснены на обочину книги, в примечание, в сноску.

8.20. Эрузиты

Заметки на полях — это не мысль, а шуршание мыслей. Человек сел на мель и стал постмодернистом. Ему нечего больше сказать и он разрушает сказанное не им.

Поток личного сознания выпадает в реку общественного. Другой — это не ад, а комиссионка. Мой поток сознания может и не течь. Мне он не нужен, если я могу побывать там, где сознание уже было и бывшее расфасовано по ящичкам, шкафчикам, полочкам и прочим местам для хранения готовой культурной продукции.

Культура — место обитания мышей. Иначе говоря, везде, где появляются грызуны — эрудиты, возникает культ культуры. Паразиты не мыслят. Они паразитируют. Если эрудитов скрестить с паразитами, то получатся эрузиты. Эрузиты перепрыгивают с цитаты на цитату, с полки на полку и в этих прыжках, как и в прыжках сплавщика леса, нет никакой логики. То есть нет следа правил следования. Но нет в них и жизни, ибо в безразборе нет почтения к чину. А чин — это быть при чине и в под-чинении.

Где «Чин», там и стол со столицей и столоначальник с привилегиями! И это жизнь, а не запах жизни. Жизнь — это не только отхожее место жизни, куда любит заглядывать постмодерн, но и нечто большее, чем жизнь. Постмодерн ищет не истину, он ищет уборную, но с таким виДом, что несет в себе истину. Это писатели, а не писатели. Они описывают написанное.

Мышиными прыжками создается реальность гиперреального. Шагал шагнул, и вот уже Витебск в воздухе. Внутри того, что «сверх того», рождается культура оккультного.

И дело не в том, что она от лукавого, а в том, что она дуальна, т. е. воспроизводит границу между посвященными в тайну и непосвященными. Иными словами, этой дуальностью запрещается существование сколь угодно большого числа посвященных. Мышей-эрузитов должно быть немного, чтобы этими немногими держалась реальность «сюр», или «гипер». Постмодерн возникает в трещинах гиперкультуры и сюрсоциаль-ностй и в силу этого она оказывается вне культуры и асоциальна.

Всякое «сверх» является одновременно и тем, что «вне».

Вот это отождествление указывает на изначальную близость сверхинтеллектуалов и примитивистов. Внекультурность постмодерна варваризирует мир культуры, а не просветляет его и не облагораживает. Постмодерн — философия людей, сделавших задний план ума передним. У изнанки есть тоже изнанка. Тотальность живет нашей жизнью для идеи. Из этой жизни, как из матрешки, можно извлечь малые и большие фигуры тотальности. Но мы перестаем жить для идеи, мы хотим жить для себя.

Чувство принадлежности к целому разрушено. И многие из нас могут повторить вслед за Лебедки-ным: «…Я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще не помешан» (7, с. 141).

8.21. До-словность

Многомудрый Хайдеггер был огорчен тем, что бытие перестало быть со-бытием. Ну, перестало и что с того, что оно не-со-бытие. Различение между со-бытием и со-не-бытием ничего не говорит сознанию, чувствительность которого устроена не так, как у Хайдеггера. Мало ли в мире вещей, которые перестали быть и этого никто даже не заметил. Вот и бытие, бытием или не будет, ничего в нас не изменит. Бытием нас уже не запугать. Оно, как звук беззвучного языка, как слово бессловесной реальности, было и будет призраком, которым греческие философы пугали варваров, но которого до сих пор никто не видел.

Чтобы защитить бытие, Хайдеггер построил онтологические бастионы, но эти бастионы никто не собирался штурмовать. Их просто не заметили. От бытия осталось слово «есть», на которое мало кто обращает внимание.

Говорить о том, что что-то есть (а с этого начинается любой серьезный разговор), и что из этого «есть» нечто следует, считается неприличным. Такой разговор придает связке есть нечто большее, чем она есть по своему смыслу. «Есть» становится бытием. А смысл ее — быть тем, что она есть. Не больше того, т. е. быть словом. Если и нужно за что-то держаться, то не за бытие, а за слово. Бытие не факт, его не дают и берут обратно, и поэтому за слово нужно держаться, чтобы видеть и отличать. Но это со-держание не бытийное, а словесное.

Словом длится культура, но не дословность, размерность которой не совпадает ни со словом, ни с бытием, Сцеплением слов и существует интеллигибельность. Вяжущей связью привычки создается повседневность. Бытование интеллиги-бельности создает условия бытования интеллигенции. Изобретение повседневности — крестьянин, который возникает с дословностью деловитого быта. Интеллигенция возникает в точке соприкосновения со словом. Она не понимает быта, ставшего домом бытия.

Интеллигенция — неудачное изобретение истории. Ее существование опасно для дома бытия, ибо оно (это существование) нарушает тишину дословности безымянного, шумом называния, стуком знаковых обозначений. Иначе говоря, у интеллигенции нет точки соприкосновения с миром, в котором можно было бы пустить корни и укорениться в подлинность безымянного, в тайну его почвы. Она родилась в сознании у-слова, и существует, если размеры бытия совпадают с разме-paiMH ее слова. То есть она существует условно, но эта условность безусловнее безусловного.

Извлечение интеллигибельности из точки касания со словом и есть интеллигенция.

Или, что то же самое, есть извлечение «я», У «Я» — нет подлинного дословности.

Оно мнимо и, как всякая мнимость, существует рождением существования. «Новизна» не онтологическая категория, а свойство сознательной жизни. Слово «новое» чарует простаков своей наивностью, в зависимости: от тога, ‹rrt/. аояв-‹?т1ж, ^ж-но судить об изменениях в жизни сознания. Например, «Новое время» — это изменившийся взгляд на историю, которая помещается в горизонт бесконечного прогресса. Источник бесконечности — труд, благодаря которому новое множит новое.

«Новое язычество» — это беспомощные поиски точек соприкосновения с миром, а не со словом. Это симптом желанной смерти интеллигенции, освобождения от слова.

Почему желанной? Потому что интеллигенция утратила контакт даже со словом.

Контакта нет, а извлечение «Я» (или интеллигибельности) из несуществующего влечения продолжается. И эта интеллигибельность — гибельна для спонтанности.

Интеллигенция колонизирует сознание, сознание терроризирует существующих в своем существовании.

Оказаться вне сознания — значит спастись и спасти спонтанное в текучести дел повседневности. Здесь нет ни бытия, ни сознания. Иными словами, в точке соприкосновения с миром извлекается быт, которым длятся восприятия без наличия «я» в точке восприятия; мысли без идентификации мыслящего. В момент, когда сознание не сознает, бытие не бытийствует, ничто не ничтожит, а мысль не мыслится, возникают пра-фор-ма форм,??? — образ образов. То есть в этот момент мысль воспринимается как картина, как звук. Ее можно видеть и слышать. Образ можно потрогать в его явленности, т. е. неиспорченности словом.

8.22. Иванушка-дурачок, или нулевая субъективность В состоянии нулевой субъективности приостанавливается действие слов и культурных знаков. Это состояние я называю по имени Иванушки-дурачка. Отказ от себя, от собственной субъектности и от субъективности, навязываемой значениями слов, контролируемых интеллигенцией, растворяет субъ-ектность в бессубъектности быта.

А быт — это поле действий спонтанности назначений. Значения есть у слов. У единичных субстанций есть назначение. Из чашки пьют. Но если в нее бросают окурки, то энтелехия чашки сопротивляется до тех пор, пока она не погибнет, т. е. попадет в музей.

Иванушка-дурачок растворяется в предметном поле назначений. Из точки его соприкосновения с миром исключено «Я». Интеллигибельность бытия блокирована тем, что все совершается вне времени и пространства. То есть Иванушка-дурачок все делает как бы во сне, по наитию. И это его действие свободно в своей необходимости. В нем нет ничего лишнего. Оно свободно так же, как свободна бабочка, когда она летит.

Иванушка-дурачок не делает ошибок. Для того чтобы выскочить из-под влияния идей, нужно выйти из самого себя, потерять контроль над собой и войти в состав бессубъектной тотальности, в которой только и возможно свободное явление, описанием которого является легенда о Незнайке.

Птицы не видят словом и летают. Рыба не отличается умом и не тонет. Жить можно и на дне неразличений, без словесного загладывания в «на самом деле». Ибо на самом деле мы всегда в ситуации «еще-не-дел». Вот, например, Иванушка-дурачок, он пребывает в состоянии «еще-не-ума», т. е. до ума ему оставалось совсем немного, чуть-чуть. Одно слово. Но он-таки не дотянул до него. И все же кто умнее умного?

Иванушка-дурачок. Есть в нем что-то первобытное, недотянутое до «Я», то, что можно назвать «чуть-бытие», или повседневная бесхитростность. Но бесхитростный хитрее хитрого в своей наивности. Наивный прост простотой простого, т. е. он действителен вне ситуации, разрешаемой естественным образом или личностным поступком. Иванушка-дурачок не личность, но и не ангел, который лишь передает то, что Бог подумал. В естественной обстановке наш Иванушка Не Просто ДураК, а Дурак набитый. Силой нормального хода вещей он выставляется как предмет всеобщего посмешища. Всякий может его осмеять, показать над ним свое превосходство. Почему?

Потому что есть вещи, которые достигают продолжением естественных способностей тела или ума. Не хватает естественных, добавляют культурные или личностные. Если ты, конечно, не шут гороховый. Например, ловят рыбу из пруда. Но для того, чтобы ее поймать, нужно, чтобы средства соответствовали цели, а причина — действию.

Кто может быка продать березе? Дурак. Был у Иванушки один бычок, да продал он его березе и деньги с нее спросил. Быка воры украли. Дурак в наказание березу срубил. В березе — дупло, а в дупле — клад, зарытый разбойниками. И вот Иванушка-дурачок при деньгах. Да дураку деньги достались.

Там, где достаточно здравого смысла, простого рассудка, там Иванушка только мешает. Несуразность его речей раздражает, неадекватность действий возмущает. И хотя Иванушка-дурачок — существо жалкое, многие его бьют, чтобы не путался под нотами. Потому-то он и дурак набитый.

Ну, а если мир сошел с ума? Если он абсурден? То есть существует в мире такая сторона, в которой нельзя достичь цели, используя сцепление причин и следствий, действие рассудка. Здесь личностный акт рассыпается, превращаясь в шелуху и пепел. Вот тогда-то Иванушка-дурачок и попадает в свою стихию. Вернее, чтобы выжить в этой стихии, на этой патовой стороне мира, нужно стать Иванушкой-дурачком.

Человек со здравым умом здесь обращается в ноль, в ничто, ибо здесь мало логики.

Здесь действуют по правилам чуда. А это нечеловеческое действие, и сила естества здесь обессиливается чудом.

Иванушка-дурачок — это символ предела человечески возможного в мире (15). Если мир нулит, то человеческое «я могу» исключается и его «я знаю» не допускается.

Сознание бессилия указывает на то, что ты абсолютно зависимое существо и без помощи, без внешней приставки, без «вещего коня» ты ничто.

Когда умный человек обращается в ноль? Когда нужно по ходу дела сходить на тот свет к покойнику, спросить его, где деньги лежат, а затем вернуться в этот мир, взять их и бездарно спустить. Только Иванушка-дурачок пойдет туда, не зная куда, и принесет то, не зная что. И будут вести его не здравый смысл, не категории рассудка, а вещая старуха. Эта старуха, конечно, есть нечто внешнее по отношению к Иванушке. И дело здесь не в том, что Иванушка живет не своим умом, хоти он и живет ве СЁОЙМ умом, а в TOM, что он и чужим умом не умеет жить.

Вещая старуха — это сверхумный ум, а он не может быть чьим-то.

В мире всегда есть то, что совершается нами без ума, без рассудка. А кто без ума?

Дурак. Но дурака ведет вещая сила, то, что умнее умного. А ведет она того, кто в абсолютной покорности к ней, кто вне личности и чья человеческая стать не имеет никакого значения. Иванушка-дурачок — это символ неверия в возможности человеческого разума и естественного хода вещей. Это торжество глупости над умом, перед лицом вещей мудрости бытия.

Иванушка без ума, но это не безумец, не гений. Он дурак, а дураков работа любит.

Наш Иванушка — дурак, но работать не работал. Он не хитер, не мудер, а куда смысло-ват. Он все на печи лежал, да мух ловил. Ведь работают в здравом смысле, с расчетом и с прикидкой на будущее, по правилам рациональности, а не сверхумного ума.

Наш Иванушка — дурак, но не настолько, чтобы что-то знать. Он ничего не знает.

Это «Незнайко». Ведь если знают, то не ведают. Наш Иванушка не знает даже, что он Иванушка. Это незнание приостанавливает действие правил трансцендентной философии и открывает возможности для чудесных превращений.

«Я, Я, Я, Что за дикое слово! Неужели вон тот — это Я?» (В. Ходасевич. Там же. с. 157).

И вот уже братец Иванушка напился водицы из копытца, не послушал сестрицы Аленушки. Почему же первобытный «еще-не-ум» так лелко отделяет душу от тела и не называет это смертью? Потому что двум смертям не бывать, а одной не миновать. И вот он обернулся козленком. Его душа за тело не держится. Первобытие еще не привязало душу к телу. Ее привяжет быт. На непривязанности души к телу основана оборачиваемость и двусмысленность любого акта действия (и бездействия) Иванушки-дурачка.

Сила пассивности быта в сопротивлении акту-действию; в той ее срединности, которая удерживает как от дружбы с Люцифером, так и от верности богу. «Не зная ни славы, ни позора смертных дел», только и можно плести вяжущую связь повседневности. То есть для того чтобы быть на уровне пата, нужно обернуться.

Обернитесь и будете, как дети. Мир обернулся, и в нем появилось что-то козлиное.

Оглядывание нас выворачивает. «Выворачивающий огляд» — смысл нового язычества, которое, как впрочем и старое, не знает границы между агнцем и козлом.

Ведь язычник — это земной, слишком земной человек, заземленность которого не зависит от количества богов, которым он поклоняется. Один бог или два бога — какое это имеет значение для язычника? Никакого. Лучше даже ноль-бог, ибо ни одно нормальное божество не претендует на то, чтобы быть чем-то большим, чем оно есть. Новое язычество, как змея, выползает оттуда, откуда его никто не ожидает.

Из скорлупы иудео-христианства.

8.23. Русский киник

Когда-то киники растворились среди христиан и эта ки-ническая прививка давала о себе знать в жизни святых, в монашеском аскетизме и принужденности говорить правду, жребий которой в России очень часто выпадал на юродивых. Христианский раствор содержал в себе кинизм во взвешенном состоянии, т. е. воспроизводил его как некоторую возможность принятия природы в лоно христианского духа. И вот эта возможность осуществилась. Кинический кристалл христианства выпал из раствора и заговорил голосом?.?. Федорова. Федоров — тайна русской философии. Правда, эту тайну увидели немногие. Ее увидел Толстой, может быть, Достоевский. И не увидел В. Соловьев. Вообще философы серебряного века с какой-то деланной громкостью говорили о гениальности Федорова, не забывая похлопать его по плечу с чувством философского превосходства.

Федоров — русский киник, а русский киник — это человек, который понял, что мир закрылся от нас нашей культурой. Мир закрыт, если в нем не осталось ни одной вещи, которую бы мы могли застать врасплох, т. е. застать ее в тот момент, когда она еще раздета, не успела напялить на себя платье наших представлений. Мир утратил невинность и в каждом человеке теперь есть что-то такое, что прячется от него самого и что хотел найти и показать Федоров. Закрытый мир открывает двери в бесконечный лабиринт культуры. Киники блуждали по лабиринту в поисках треснувшей культурной бесконечности. Федоров пытался набрести на цель, соединяющую его с тем, интуицию чего человек давно уже утратил. Ведь что нам менее всего понятно в мире? Конечно же, это сам мир. Что есть мир? Этим киническим вопрошанием мы даем понять, что нас с ним уже больше ничего не связывает. Мы с ним незнакомы. И незнакомец должен быть объяснен и представлен. Мир вводится определением понятия, если непосредственный контакт с ним утрачен. Культурный человек мыслит мир как музей, как то, что уже отжило и мертвым выставляется на обозрение.

Федоров, как киник, вываливается из культуры. Он вне культуры и поэтому человек для него есть не что иное, как щель в культуре, через которую сквозит. Для того чтобы не просквозило, нужна бытовая свобода.

8.24. Бытовая свобода

Если человек есть сумма нолей, то свободнее свободного тот, кто свободен в быту.

Бытовая свобода — это не плевки на пол, а приближение к естественности.

Естественным человек не рождается, а становится бытованием быта. Быт — испытание свободы, самоопределение подлинности в эру поддельного, т. е. «сокровище смиренных».

А это уже банальность.

8.25. Банальность

Банальны англичане. Например, Мур, который понял, что у него две ноги и две руки и что он стоит в комнате, а у комнаты есть потолок и пол. И это несомненно, хотя и банально.

Самая знаменитая фраза современности проста: как у всех. Быть как все, не выделяться среди выделившихся. Оригиналы не просты в своей избранности. Просты порожние, пустые внутри. Чем проще, тем ближе к природе и народу, тем демократичнее. Опроститься — значит стать пустым. Возвышенное опрощение не наивно. В нем нет радости пантеистического сближения с природой. Опрощение — пресыщенность сытых. Каждый сытый имеет право на банальность б-анального.

Иванушка-дурачок поступил в университет и прочитал сказку про себя,

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бердяев H.A. Теософия и антропософия в России. М, 1991.

2. Бердяев Н. А. Учение о перевоплощении и проблема человека. — Сб. Переселение душ. Paris, 1936. — С. 65–82.

3. Бердяев Н. А. Новое средневековье. М., 1991. — 34 с.

4. Булгаков С. Христианство и штейнерианство. — Сб. Переселение душ. Paris, 1936. — С. 33–65.

5. Вышеславцев Б. Бессмертие, перевоплощение и воскресение. — Сб. Пе- реселение душ. Paris, 1936. — С. 109–135.

6. Гегель. Энциклопедия философских наук. М., 1977. — 410 с.

7. Достоевский Ф. М. Собр. соч. Л., 1974. — Т. 10. — С. 372.

8. Зеньковский В Единство личности и перевоплощение. — Сб. Переселение душ. Paris, 1935. — С. 83–108.

9. Соколов Саша. Школа для дураков. Ардис. Анн Арбор, 1976. — С. 227.

10. Соколов Саша. Тревожная куколка. — Литературная газета. — № 18 от 2.05.1990.

11. Флоренский П. А. Философия культа. — День, 1991. — № 28.

12. Флоровский Г. О воскрешении мертвых. — Сб. Переселение душ. Paris, 1936. — С. 135–187.

13. Чухонцев Олег. В кн.: Страницы современной лирики. М., 1983. — 169с.

14. Франк С. Учение о переселении душ. — Сб. Переселение душ. Paris, 1936. — С. 7–33.

15. Трубецкой Е. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке. — Русская мысль. Берлин — Прага, 1923. — № 1–2. — С. 220–261; или Литературная учеба. 1990. — № 2.

Глава IX

Евразийские тропы пата Бродить по евразийским тропам стало делом привычным, но не менее опасным, чем во времена «Исхода к Востоку». Опасен сам евразийский искус, или, как говорил Г.

Флоровский, евразийский соблазн (7). Соблазненные, пойдем и мы. Не по следам первых, но как наследники, не туда же, но за ними.

9.1. Тропы

Мало осталось тем, внутри которых не оставили бы свои следы евразийцы. Они, если иметь в виду Л. Карсавина, наследили даже в философии, изменяя семантику ее слов.

Сдвиг от прямого смысла к косвенному составляет тропы, т. е. поворот повернувшего.

Во время одного из таких поворотов Евразия перестала быть матершшм земли и стала новоязыческим символом России, эзотерическим языком ее описания.

Но тропы — это не только смысловой поворот. Тропами ходят и звери. Например, на водопой. Свой путь они пробивают в согласии со стихией земли своим бессознательным. Евразийцы — люди сознания. Они прокладывают свои тропы так, как прокладывают узкоколейки, т. е. с прямизной мысли и без околичностей.

Изворотливость поворота неповернувшего не для колеи Евразии. Колея тропы — это уже что-то немыслимое. Но именно такой колеей стала для евразийцев идея необратимости.

9.2. Необратимость

Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Божие. Структурами обратимости в человеке создается и воспроизводится что-то детское, т. е. когда я вижу в мире обратимость, я ребенок. Иным, недетским образом, ее увидеть нельзя.

Ведь мы видим не потому, что что-то есть, а потому, что установили себя в качестве видящих и затем пускаем взгляды, как стрелы, и они попадают в цель.

Нужно быть детьми, чтобы в мире было что-то обратимое. Почему? Потому что юность — это не время, когда еще можно стать взрослым, а состояние вневременности, т. е. исполнения себя под знаком абсолютного. Ведь молодость длится, если она себя видит вечной. Жизнь безразлична ко времени, если она бесконечна, в бесконечности всегда можно вернуться туда, откуда ты ушел. Вернуться и начать все сначала.

Уже Ницше понял, что идея возвращения утеряна современным человеком, что она вне горизонта его сознания. Русский религиозно-философский ренессанс — это последняя попытка вернуться к истокам. Русские философы, как дети. Они думали, что мир обратим, и описывали его в терминах абсолютного сознания. Но эти дети быстро состарились. Евразийство — это старость русской философии. Почему? Потому что философы уже видели, что мир необратим, что случившееся, случившись, накладывает запрет на обратимость неслучившегося. То есть происходит что-то, что уже нельзя.

Нельзя бывшее сделать небывшим. Они знали, что можно сделать вид, как если бы того, что было, не было. Но это знание взрослых. А оно не наивно. Невинность наивных — хорошая почва для цинизма искушенных в искушении наивных.

Евразийцы потеряли невинность и поняли, что факт есть факт, а не нечто большее.

Если это так, то нужно принять и Россию как факт, и революцию, которая своим фактом отменяет этот факт. И эта отмена необратима в том смысле, что она теперь делает для русских интересными не немца или француза, а скифов и гуннов (4).

Новые варвары неотвратимо приближаются. Новоевропейское время закончилось.

Европа агонизирует. Она становится Америкой.

9.3. Выход России

Что Европа становится Америкой, не понял даже Л. Карсавин, т. е. он не понял то, что можно назвать сдвигом субъектности. «Раньше они на нас ездили, теперь мы их сами на себе возить будем». Так определяет содержание этого сдвига один московский постмодернист.

Для того чтобы человек сам загонял себя в угол, который ему указан извне, недостаточно овладеть его сознанием, т. е. словом. Необходимо приручить голос его бессознательного. А что значит овладеть или приручить? Это значит децентрировать волю, т. е. создать ситуацию, в которой я невольно делаю то, чего вольно я не делаю. Во мне растут хотения и желания, а центр этих хотений и желаний вне меня. Значения на видимой стороне, а означающие значения на невидимой. Во мне желания, но желаю-то не я. Вернее, желаю Я, но желаемое мною сконструировано в поле абсолютной разумности. Америка и есть это поле. Она — его символ, т. е. символ социальной машины, производящей новую реальность и мышление, мыслящее эту реальность. Кто может спасти кролика, когда на него смотрит удав? Никто, потому что ему нужно спасти себя от своих желаний. Что бессмысленно.

Беда евразийцев не в том, что они Россию называли кроликом. Они думали, что удав — это романо-германская Европа. Но Европа — не удавшийся удав. Она сама хочет хотеть в своем бессознательном. Удав — Америка. Призрак Америки бродит по России.

Вот этого-то призрака и не заметили евразийцы. Они, как П. Савицкий, твердили, что Россия «выходит из рамок современной европейское культуры» (3, с. 9), что у нее свой путь, иные исторические горизонты.

Не Россия выпала из европейского гнезда, а гнездо распалось. Европа превращалась в Америку. Америка готовилась к прыжку в цивилизацию третьей волны, т. е. училась сознательно контролировать поведение человека в глубинах его бессознательного. Оставалось лишь завершить цивилизацию второй волны, найти вершину завершения. Америка прыгала, Россия завершала, Европа обезьянничала.

В России начался расцвет отжившей цивилизации. Но внутреннего сцепления сил, порождающего эту цивилизацию, в ней не было. Внутри нее не было того, что соответствовало бы этому возрождению. Россия была совсем молода, еще в начале своих начал, когда ей пришлось распутывать концы старой Европы. В ней сомкнулись начала и концы и произошло замыкание. Россия взорвалась революциями, городами и индустриализацией. Евразийцы думали, что в России разрушен капитализм и что она вернулась к тому, что более ^первоначально, чем капитализм. А она была всего лишь его (капитализма) завершением. Евразийский выбор России не состоялся.

Почему? Потому что судьба России немыслима вне собранности ее вокруг центра.

9.4. Децентрированный мир

Евразийские идеи плохо понимали. Вернее, по словам Н. С. Трубецкого, их совсем не понимали (5). Но вот война — первая мировая. И сдвиг в мышлении. И что-то понято. Почему понято? Потому что война. Что понято? Что все культуры равноценны, что нет ни варваров, ни цивилизованных народов. Идея равенства создает новый дискурс, особое видение. Внути этого видения нельзя отличить обозначаемое от обозначающего. Оно избавляет от фокусов центра. Если есть центр, то значит есть и провинция, и не все равны. Если же все равно, то почему именно война ведет к пониманию евразийских идей? Почему она становится «именной», имеющей имя в ряду равно безымянных? Кто именует? На место события — войны и бесконечного ряда равных событий можно поставить что угодно.

Например, «яблоко упало» или сон приснился, стакан разбился или дверь скрипнула.

Вот она скрипнула и что-то понято, и это понятое далее рассказывается уже без отсылки к скрипу. Впрочем, как и без отсылки к войне или яблоку.

Разное чревато хаосом несистемного. Оно ускользает в горизонте абсолютного самоопределения. Как же объединить множество самоопределившихся атомов в одно целое, да так, чтобы у этого целого не было центра? Евразийская идея возникает как идея децентрированного мира равных в своем различии. Зачем вообще нужно что-либо объединять? Да не для того, чтобы что-то было, не для позитива, а для того, чтобы не было негатива. Например, чтобы не было распада. Ведь распад — это освобождение энергии. Это взрыв, взрывающий живое. Объединять без центра объединения — исходная интуиция современного мышления.

Н. С. Трубецкой — современный мыслитель, т. е. он всегда после времени. Для него мишенью критики (объектом распада) является еще не слово, не речь и не бытие, а Европа, т. е. не логоцентризм, а евроцентризм. Трубецкой еще слишком наивен в своей серьезности, чтобы понимать вне понятия. Непонятийная мысль будет актуализирована позднее, на семинарах А. Кожева в Париже.

Центризм «есть начало нелогическое, а потому не может служить базой для какой-либо теории» (5, с. 9). Трубецкой последователен в своей непоследовательности, т. е. для него Европа не центр, европейское нужно децентрировать, а вот евразийская идея — это для него еще центр.

Логическое — это уловка с уклоном в сторону другого. Нелогическое отсылает к самому себе, а не к другому. Фактичность центра означает, что его означают и к нему отсылают. Логический центр есть нечто вторичное, производное по отношению к тому, маской чего он является. Логика маскирует свою нелогичность. Сплошная фактичность демаскирует мир или, что то же самое, децентрирует его.

Что вменяется в вину центрированному миру? Во-первых, он «антикультурен и антисоциален», во-вторых, «он препятствует общежитию в широком смысле слова, т. е. свободному общению всяких существ» (5, с. 9). И в первом, и во втором случаях избегают силы насилия. Но силы бессилия не существуют, Центрированный мир — это мир силы. И в этом смысле вопрос о природе центра, т. е. является ли она логической или внелогической, не имеет смысла. В любом случае она — сила.

Децентрированный мир уклоняется от силы объединения силой. Евразийцы обессиливают силу силы, уповая на силу слова и силу пространства.

Самоопределившиеся в распаде целого части может объединить идея, как нечто регулятивное, и территория, как нечто протяженное. Евразийцы еще хотят подчиняться разуму и пространству. Хотя возможность такого подчинения ведет к силе центра и должна быть децентри-рована. В мире сплошной фактичности нет места логике разума. В нем возможен ум вне слова и голоса, вне знака означающего и представляющего, т. е. ум как факт ума, а не универсалий. Универсальность — свойство центрированного мира. Любой универсализм покоится на силе сильного, а не на равенстве силы. В том числе и европейский универсализм, колонизирующий сознание космополитизмом и шовинизмом. И слава Богу, что пока еще есть шовинисты и космополиты, а не евразийцы. Это означает, что мир еще не полностью де-центрирован и в нем пребывают остатки былой универсальности (5).

Сила — не культурна, если под культурой понимать рассеяние силы, а не собирание ее в центре. Евразийцы согласны допустить в децентрированный мир центр, если он лишен силы и действует как псевдоуниверсалия. Евразийская идея одной своей стороной коренится в постмодернизме всеобщего уравнения, а другой — в новоязыческих поисках тотальности. Различия, безразличные к своим различиям, дополняются благодушным бессилием целого быть целым.

Евразийцы не хотят ассимиляции, растворения одной культуры в другой. Ведь результатом такого рассеяния является возведение особенного в ранг всеобщего, которое действует через магию слов. Есть какой-то гипноз в таких словах, как бытие, разум, человечество, общечеловеческие ценности.

Магия должна быть лишена слова, а слово надо лишить магии. Но для того чтобы это сделать, нужно иметь силу и волю к власти. Н. Трубецкой предлагает центризму перестать прятаться и показать себя помимо слов, его маскирующих. Например, общечеловеческие ценности — это просто европейские ценности, универсальная цивилизация — это, опять-таки, романогерманская культура в ее особенностях.

Эволюция, развитие, прогресс — это слова, маскирующие волю к власти, центризм и империализм силы. Евразийцы отрицают наличие какого-либо стержня истории, существования некоей прямой прогресса, по которой шло человечество. Вер-HO нее, шла Европа, а остальные либо топтались на месте, либо ее догоняли, постоянно запаздывая. Вот этот эффект постоянного запаздывания создается идеей европеизации варваров. Евразийцы заменяют прямую линию на некую плоскость, на карту, где все стоит на своем месте, никуда не движется и никого не догоняет, а естественно растет. Европеизация здесь немыслима. И эффект постоянного запаздывания разрушается. Но демаскируя универсализм, Трубецкой не знает, что делать со «щукой» в нашем человеческом мире. Вернее, что делать с ее претензией на универсальность. Ведь на то и щука в озере, чтобы карась не дремал. Вот если бы ее истребить, т. е. создать такое озеро, в котором нет щуки-центра, а есть щука децентрировалная, то тогда география пространства вползла бы в лоно истории.

В мире, где есть центр, нужно учиться жить в чреве у кита, чтобы выжить на основе неравенства, а не умереть на основе равенства. Иными словами, абсолютность различий, допускаемая равенством различного, заканчивается на универсализме «чайника», который и в Европе, и в Евразии остается чайником. Есть слова и есть предметы. Значения слов локальны, а назначения вещей универсальны.

Вы, советует Трубецкой, предметы берите, а слова не берите. Откажитесь от слов-терминов, ибо это слово-блуды, т. е. термины, вводящие в заблуждение своей универсальностью. Нет универсальных слов. Есть подчинение одних слов другими.

Вот эта «властность» затем маскируется идеологией совершенного самого по себе.

То, что эту идеологию пора разоблачить, с этим никто не спорит. И в этом понимании евразийцы стоят у истоков современного мышления.

Но не значит ли отказ от понятий, что в децентрирован-ном мире евразийцев появляются предметы, для которых нет слов в языке? В конце кондов эти пустоты можно заполнить словами с локальными значениями; ситуативный язык, т, е. язык быта и контекста, не хуже теоретического языка. Но и не лучше. Знать приметы природы, декодировать привычки животных важно для мифологии народа, а не для теории. Это значение удобно в быту, но не при создании предметов с универсальным назначением. Если нет сцепления тех внутренних субстанций, движение которых приводит к созданию предметов, нами используемых, то что может заполнить пустоту нашего внутреннего? Ничто. «Вместо лестницы мы получаем горизонтальную плоскость», в которой европеец и дикарь, субстанция и скрип двери равны и несоизмеримы (5, с.

Децентрирование мира началось с восстания против Европы, а закончилось восстанием против разума и языка (5, с. 76). Евразийцы прошли этот путь наполовину. Они рассеяли мироздание, в центре которого был человек, но признали за государством возможность быть не периферией.

Человек служивый стал возможен благодаря этой евразийской возможности. В Евразии качество культуры определяют люди, а не вещи. В ней даже дураки обладают какой-то оригинальной глупостью. Европа сторонилась глупости и была односторонней в своей приверженности к уму. Евразийцы предлагают отказаться от тех способов мышления, которые построены в центрированной односторонности, отказаться от характерного для романо-германской науки способа мышления. «Этап этот — дело нелегкое, ибо предрассудки, о которых идет речь, глубоко укоренились в сознании всякого европейски „образовавшего“ человека. Но этот отказ необходим в целях объективности» (5, с. 15).

9.5. Евразийская антропология

Русский крестьянин не говорил «Я». Он говорил «Мы» и мыкал горе, соблюдая безопасную дисталцию между собой и космосом. Ведь «Я» говорится, если установлено равенство между вселенной и говорящим. Каким же должно быть «Я», чтобы сравняться со вселенной? Личным. То есть в момент, когда «Я» — личность.

Однажды первочеловек увидел попугая и сказал: «Я — попугай». То есть что он сказал? Что попугай его тотем, личный бог.

Неизвестно, что увидело «Я», когда оно сказало «Я — личность». Личность — тотем европейского человека, но не евразийского. Пример Даля. Стук в дверь. «Кто там?

Мы. А кто вы? Калмыки. А много ль вас? Я одна». Мы — это неравенство. Оно разрушает тотем европейского человека.

«Личность» изобретена христианской Европой для того, чтобы отличить человека от тучи комаров. В момент, когда человек независим от «тучи», он не комар. Он личность. Его принадлежность к роду человеческому есть нечто производное от его принадлежности к Богу. На ответственности перед Богом строилась независимость человека от мира, который, как змей-искуситель, искушает человека соблазнительными плодами.

«Исход на Восток» меняет представление о личности. Евразийская антропология строится на зависимости человека от мира. Человек — комар, общество — коллективная личность, т. е. туча. Иными словами, евразийская личность открывает в себе целый космос. Быть целым — значит уцелеть. УцелевШее целое Космоса вовлекает в космический круговорот автономную личность.

Зависимость от круговорота делает человека независимым от Бога.

Когда А. Карташев сказал: «Полюбите стихию Космоса, как любите ближнего своего», — его услышали евразийцы. Им это понравилось. Что понравилось? То, что нельзя вытравить никакой аскезой, — органические связи между людьми. Есть связи духовные и есть связи космические. На духовных связях далеко не уедешь. В них только часть правды. Другая ее часть — в органической стихии космосов. Евразийцы почувствовали эту правду. «В новом чувстве космоса, именно в религиозном его восприятии, лежит центральный секрет всех новых судеб религии в дальнейшей истории» (2, с. 76).

Христова церковь должна смириться с фактом существования гордого человека, а также уступить часть истины стихиям космоса. Без космоса христианство мертво. С космосом оно становится новым язычеством. Если христиане не преодолеют аскетизма по отношению к стихиям космоса, их чувства станут декорациями. Если преодолеют, то будут новыми язычниками, «родственно слитыми с импульсами стихии» (2, с. 76).

«Ведь не для того же существует на земле человечество после Христа, чтобы вновь и вновь грешить и вновь и вновь каяться. И не для того, чтобы родить новые и новые миллионы душ, проводимых через очищающее горнило Церкви для вечного блаженства. Если рождены и крещены уже миллионы, то…почему не дождаться миллиардов?» (2, с. 67).

9.6. Свет Евразии

«Кто нам осветит путь», — вопрошали евразийцы и отвечали: «православие». Думали, что православные, а вышло, что новое язычество. Язычество смутило Г. Флоровского, который распознал его, сник, а затем и совсем отошел от евразийского движения (7).

Оно же поманило и заманило в свои сети Л. Карсавина. Карсавина подвела теория симфонической личности. Ведь что такое симфоническая личность? Коллектив. В качестве симфонической личности хорошо выглядит партия единомышленников. Вот эта идея единого сдвигала евразийцев к левым, которые левее левых, и одновременно уводила православие в будни быта, в повседневность крестин, венчаний, панихиды и освящения. Там, где был Бог, уже сияла идея. Какая идея?

Не все ли равно? Хотя бы и коммунистическая. Теократии проиграла. Идеократия выиграла.

Православие должно светить светом невечерним. Это заметил еще С. Булгаков. Свет — невечерний, если он льется с небесных высот, из мира трансцендентной сущности.

Оттуда — свет, здесь — страх и трепет. Но как трепещет симфоническая личность, еще никто не видел. Видимо, симфонически. Коллектив не знает трепета. В нем нет света личного отношения. В нем всегда мрак и чувство стада.

В современной душе нет ни страха, ни трепета. А это симптом радикального разрыва между человеком и Богом. Церковь, конечно, по-прежнему светит, но светит она светом вечерним. Об этом знали многие. В том числе и А. Карташев. Знали об этом и евразийцы, но говорить о закатившемся солнце Христа было между ними, в отличие от религиозно-философского общества, не принято. Правила приличия не позволяли.

Но если есть закаты, то есть и восходы. Где же искать утро? На Востоке. Душа европейского человека устремляется на восток, «ища там новой встречи с белыми утренними лучами вечного дня» (2, с. 27).

Византия — это тоже Восток. Но не на этот Восток Европы устремилась душа евразийского человека. Она дома — в Азии. Пока евразийцы были в Европе, они усвоили идею об абсолютной ценности человека. Между тем по закону полноты в одном доме два абсолюта не уживаются. Кто-то неизбежно будет лишним. Лишним оказался христианский Бог. Его сменила евразийская симфоническая личность, которая приемлема и для Азии.

Пути на восток мешает церковь. Нужна ли церковь? Нет, не нужна. Ведь где нас двое или даже трое во Имя Его, там и он. Мы Его берем четвертым. Церкви между нами нет места. И та, м, где я один во Имя Его, там и Он.

В момент, когда я один на один с Богом, я полностью одинок и некому no-дать мне основания и нормы. Но ведь и Он тоже одинок в своей абсолютности. Абсолютность слишком хорошо отполирована, чтобы ее можно было вовлечь в историю. Для этого у нее должна быть какая-то шероховатость, выступы для оснований.

Нет у Бога этих выступов. А без них он гол как сокол. Церковь не знает ответа на вопрос о смысле истории человека. Мы ждали второго пришествия Христа и не понимали, почему Он не приходит. Мы мечтали о тысячелетнем Царстве Божьем и не понимали, почему оно не устанавливается. Когда мы ждали Его, нам не нужна была история в ее длительносТи. она должна была закончиться. Когда мы узнали вкус к бесконечной истории, мы перестали нуждаться в Нем. Он нам не нужен, если история ведет нас на восток.

Н. Трубецкой разбрасывал камни, Л. Карсавин — собирал. И собрал. Истиной плюрализма оказался монизм (1).

То, что личность, как Бог, имеет право на творчество и творение, для евразийцев означает, что имеет право на творчество и симфоническая личность. Например, партия, которая демократию меняет на демотию, представительскую республику на народоводительство.

9.7. Объект

Чтобы были объекты, нужно что-то в себе отделять от себя, делать чужим. Например, состояния превращать в Со-сто-яния. Но тогда возникает проблема необъективируемых содержаний. А эти содержания — вне евразийского замысла о новой жизни. Зачем нам новая жизнь? Затем, что в старой накапливается недовольство, зло, гнев. Откуда же зло? А пустоты появляются, если нет дела, которое нас захватывает целиком. Т. е. нет того, что бы нас полностью захватывало. Если неполностью, то есть пустоты, т. е. нас перестало наполнять то, чем мы живем. Жизнь — это одно, а мы — другое. И наша жизнь — не наша. И вот \когда она не наша, но нами проживается, тогда мы проживаем не свою жизнь.

В Евразии не будет пустот жизни и проблемы необъективируемых содержаний.

Евразийский человек — орган сверхэмпирической личности, ее индивидуации.

9.8. Взгляд из тупика

Появление автономной личности проблематизировало судьбу целого. Ведь если не существует запретов на самоопределение, то целое погибло. Оно распадается на пучок самоопределяющихся атомов. Для того чтобы оно не погибло, нужно сохранить за целым право быть целым.

Среди евразийцев это право философски обосновывал Л. Карсавин. Скрепы, скрепляющее целое, можно найти в его теории индивидуации и субстанциональности единого. Для Карсавина отказ от индивида перед лицом целого — «безобидная вещь», по сравнению с отказом от целого (1, с. 109).

Философия всеединства Карсавина — это взгляд из трансцендентной перспективы мира.

Евразийская же идеология — это, по сути своей, взгляд из тупика. Пат истории объявил уже П. Савицкий в рецензии на книгу Трубецкого «Европа и чеЛовечество». 5атем П. Сувчинский провозгласил, Что ха гениев закончилась и началось время коллективной личности. Быт порвал всякие связи с бытием.

Православию рекомендовалось держаться стороны быта и забыть то, что не сторона абсолютного бытия. Почему? Ответ на этот воп-х рос угадан Н. С. Трубецким.

Бытие измеряется идеями, которые могут быть как слева, так и справа. В бытии можно ходить как слева направо, так и справа налево. s Европа пошла справа налево, за ней потянулась и Азия. Но Евразия — это особый мир. Куда бы ты в нем ни пошел, ты никуда не придешь, ни к левому, ни к правому, ни к чему-либо определенному вообще. Вернее, придешь к одному и тому же: к растворению бытия в быте. В Евразии обыватель тот, кто не укоренен в быту.

Например, левые.

Ведь кто такие левые? Те, кто идет налево в поисках новизны. Погоня за новым гонит левых. Все левое держится ощущением новизны. Как у собаки пропадает нюх, так у левых пропадает ощущение новизны. И тогда рождаются правые. Новое — не объект. Оно не существует само по себе, т. е. с пропажей ощущения пропадает и ощущаемое.

Правые — это левые, у которых пропал «нюх» к новому. «В современной левизне есть какая-то косность, какая-то боязнь новизны» (6, с. 20). Что же там, левее левого, новее нового? Об этом может узнать тот, кто прошел справа налево до конца, до предела. То есть предел левого не правое, а пат. Россия — это ноль Европы, предел ее левизны, «дальше которого в том же направлении идти некуда… чувствуется какое-то доведение до абсурда, приближение к той точке, где плюс-бесконечность переходит в минус-бесконечность…» (6, с. 20). Если идти некуда, то естественно желание вернуться назад, т. е. пойти слева направо к тому, что правее правого.

Но нельзя из тупика пата вернуться назад и пройти путь правых во второй первый раз. Новое мешает. Левое побеждается не правым, а тем, что левее левого. Правое не интересно, если на него смотрят из тупика победы левого. Оно на одной прямой с левым.

Пат изживает и левое, и правое. Он принципиально беспринципен в разрушении прямой линии истории. В нем нет ни прогресса, ни регресса. Пат описывается в терминах трансцендентального апостериори или, что то же самое, он пасует перед мистикой жеста. Ведь жест — это трансцендентальный поворот в опыте прыжка, т. е, прыжок в никуда, в то, что не имеет ни смысла, ни закона. Смыслы и законы появятся потом, йосле поворота. Понимание того, что из состояния йата не выходят логическими орнородными шагами, а выпрыгивают и что этим прыжком создается реальность, показывает глубину евразийства.

9.9. Наложение руки

Народ есть множественное единство. Эта формула встречается у Карсавина. То есть что сказано Карсавиным? Что множественное единство не ходит по тротуарам. Но мы-то ходим. Значит мы не народ? Мы не безусловно народ, а со-слов-но. Наше у-словие — это те, которые уже были до нас, которые еще будут после нас.

Вот это прорастание вбок, в «до» и «после» и фиксировано в множественном единстве. И это народ в органическом понимании смысла этого слова. Ведь есть еще и механическое его понимание, масштабом которого является актуализированная единица, т. е. человек без органов прорастания в бок прошлого и будущего. Когда есть органы прорастания, есть и то, что называют отечеством, родиной или нацией.

Актуализированный человек — без родины и вне нации. Он ходит по тротуарам и к избирательным урнам.

Органическое понимание народа создает смысловое поле, на котором не растет, например: демократия. Эта «ягода» с другого поля. Для нее нужны автономные личности. Откуда взять личность, если ей мешают быть органы прорастания в множественном единстве. Автономная личность — это подозрительный субъект, тело без органов, человек с завядшими отростками раз-множения. Этот-то человек и дает сам себе законы в своей автономии, т. е. обессиливает целое как целое.

Состояние автономии создается тем, что берется рукой. В мистическом жесте на-ложения руки на вещь рождается единственный и его собственность. На-ложить руки на себя — значит убить себя. Собственность граничит с самоубийством.

Умножение единственных в круге подручного разрешается в сообщество договорившихся. Круг отделяет со-общников договора от того, что вне круга. Вне — целое государства. Внутри — гражданское общество. И то, и другое определено сговором и в этом смысле производно. Оттенок производности целого улавливается евразийцами в качестве того, что отделяет Европу от Евразии и губит в ней цветы демократии. У демократии нет родины и нации. Она партийна.

В Европе нужно только успеть первым на-ложить руку и ты за кругом, под его защитой. В России на-ложение, т. е. факт собственности, сам по себе еще ничего не значит. Он ждет признания со стороны целого. Почему? Потому что трудом праведным не наживешь палат — каменных. В этом изначальный порок мира, исправить ложь которого на земле вряд ли удастся. Русское сознание если и мечтает об идеальном мире, то о таком, в котором каменные палаты наживаются трудом праведным, т. е. собственность определена трудом, а не капиталом. А пока этого мира нет, необходимо целое, которое своим вмешательством сглаживает неправедность хозяйственного этоса.

Не схватывание на-ложением руки, а при-ложение рук, т. е. труд, доминирует в смысловом поле России, усиливая власть публичного над частным. Усиление публичного делает невозможным и ненужным гражданское общество, возникающее под присмотром единственного. На этом поле прививается и растет не разделение властей, а сословное общество. Не расцветает на нем и любовь к интеллигибельному.

Ее заглушает привязанность к телесному и видимому миром. Ведь на миру и смерть. красна.

Ноуменальная Россия чахнет под тяжестью феноменальной. В России сколько голов, столько и умов. При-ложения головы, т. е. труд мысли, помещаются русской ментальностью вне сферы труда, центр которого она безоговорочно связала с тем, что делается руками. Не голова, а руки символизируют субстанциональность труда.

Мысль, как дар божий, ничего не стоит для русского человека. Она приходит и уходит, а сделанное руками остается. Мыслящий ест хлеб даром.

Теоретики евразийства отказываются от идеологии труда и капитала. Труд — не основание для права на собственность, если ты уже не собственник. Не труд, а сделка определяет размеры дохода в евразийском мире. Мы, русские, евразийцы.

Почему? Потому что›мы мистики и наши мысли не согласованы друг с другом.

Евразия — это третий путь, рождающийся на перепутье. Хотя существует их только две. Вернее, один, как теза. И второй, как антитеза. Нас не устраивает ни тот, ни этот, ни существующее, ни отрицание существующего.

«В настоящее время завелось немало пророков российского капитализма» (1, с. 82).

Но истина капитализма — социализм. «И если пророчествуют капитализм, то скорее по злорадству, чем по искреннему желанию добра будущей России» (1, с. 82).

Кто пророчествует? Интеллигенция, которая решила отвести Россию на выучку к капитализму. Ее взяли под руки и ведут, а она сопротивляется. А ей говорят, что это недемократично. «Если слова эти в конце 90-х годов прошлого столетия звучали грубо и цинично, то теперь звучат они еще и зло. Идите во власть „чумазому“, желавшие построить социальный рай. Поделом за проекты! И смакуя бесплодие истории, особое упоение видят в том, что годы жизни народной прошли бесплодно, что приходится ворочаться подлинно вспять. А где же идеалы? Они впереди… Когда на обломках коммунизма водворится новый капитализм, тогда здание капитализма снова будут разрушать новые социалисты и коммунисты. Замечательный исторический план, напоминающий какой-то скверный анекдот» (1, с. 82).

Мы, русские, евразийцы. Почему? Потому что мы мистики, а нашу интеллигенцию добродетели не научить. Ее тело принадлежит России, но ум ее принадлежит Америко-Европе.

Приходится надеяться на то, что злые — еще не зло. Вот 1/6 суши, которую звали Россией и которая всегда была на распутье. Она спотыкалась, падала и поднималась.

И сейчас упала. Лежит и спрашивает свою голову, что же ей делать, как быть? А в голове этой царя уже нет и сидит там Иванушка, но не дурачок, а тот, которого Фонвизин в «Бригадире» описал. Сидит этот Иванушка, голову чешет и говорит: ты, мол, милая, подожди, самой тебе не подняться. Уж очень ты большая. Вот придут Америка с Европой, они тебе помогут стать на ноги. Почему он так говорит? Потому что этот Иванушка и есть интеллигенция, т. е. тело его родилось в России, а душа его принадлежит французской короне.

Евразийцы, в отличие от Иванушки, точно знают, что многие страны придут и помогут. Но не бесплатно. Но потом любезно не поклонятся и не отойдут. Россия, как пьяная баба, растянулась в луже и лежит. А лежачих бьют. Россия теперь как бы ничья. И пока ее не поделят счастливчики между собой, мировую войну нельзя считать законченной. В этом, как заметил Трубецкой, суть русской проблемы.

Удастся ли построить русский мир по типу договаривающихся между собой собственников? Удастся, если государство станет ночным сторожем, если каждый будет знать один закон: ты меня и мое не трогай, а я тебя и твое не трону.

Только это будем уже не мы, а другие. Мы — самоеды.

Глава Х

Новые дикие (Евразийские тропы: фрагменты) Евразия — это степь. Середина степи. Россия — верстовые столбы, которые перемигиваются и переглядываются друг с другом в бесконечности степи… ТР… О чем предупреждает этот знак? То ли о топоте и ржании лошадей, то ли о дыме костров. Кого ждут верстовые столбы? Тех, кто победил степь. Кочевников.

Степь да степь кругом… Она укачала полукочевую Русь. И уничтожились все середины. И нет на Земле никаких середин. Остепенились, лесная Русь… ТР… 10.1. Без царя в голове Был на Руси царь. Да теперь не скоро будет. А без царя русская земля не правится.

В Европе правится, а в России не правится. Почему? То ли потому, что мы плохие европейцы, то ли потому, что мы право править понимали иначе.

Чем славна Европа? Римским правом, то есть со-держа-нием различия между публичным правом и частным в Дигес-тах Юстиниана. Но не проросло римское право в русском сердце. Нет для него онтологических корней. А без этих корней не держится ни гуманизм Возрождения, ни кодекс Наполеона. Что мешает? Соборная личность, то есть единодушие многих. У любящих трансцендентное одна душа и все они одинаковы в своем соборе.

Но если мы плохие европейцы, то не потому, что мы хорошие азиаты. Мы и в азиаты не вышли. Ведь у них бог, а у нас богочеловек. Они растворились в мироздании, а мы откупились от него искуплением Христа.

Право всего лишь уверяет русского человека в истине. Но он-то знает, что истина на деле — это правда, а не право. Стоять насмерть можно за правду, а не за логическую истину. В России про правду слышали, а кривду видели. И теперь даже дурак знает, что право кривде не помеха. Конечно, без правды жить легко, да умирать тяжело.

Или править. Править — значит исправлять неправое, прямить кривое. Вот рукопись.

Ее нужно править. Это делает редактор. Вот дорога. Ее правит дорожник. А вот страна, которую некому править; и ею правит всякий, «кому не лень. Правят криво, без соблюдения должного. А ведь править — это еще и взыскивать и оправдывать.

Право — не правит. Править — это еще и давать направление, вести. В слепом царстве слепых ведет тот, кто кривее кривых. Не всяк царя видит, а всяк его знает. Что знает? Ум. Русское сознание сближает царя и ум. Свой ум — царь в голове. Быть без царя — то же, что быть без ума. Царству без царя никак нельзя. Без царя оно не царство, а так.

Евразия какая-нибудь.

Например, была Россия, и было государство в его географической громадности. К громадности Россию привела не шизофреническая дизъюнкция, а имперская конъюнкция.

Вся территория империи принадлежала русскому народу, во главе которого стоял царь. Но голову эту срезали и конъюнкция распалась. Государство еще жило, а хозяина в нем уже не было. Вернее, жило тело русского государства. Пока оно жило, у него выросло много новых голов. Правда, среди этого многоголовия не оказалось русской головы. Роль русских в государстве переменилась. Оно стало чужим.

Евразиец Трубецкой заметил это, но не огорчился. Пусть будет много голов и одна партия. И в разных головах — однопартийная идея. Он выбрал партию, а не царя.

Выбрал и проиграл. Евразийцы промахнулись, и вновь Россия стоит перед шизофреническим выбором: одна партия на всех — или один царь. Или распад того, что Г. Вернадский называл единым всеевразийским государством.

Это государство создали скифы, но не надолго. Оно распалось. Это же государство держали гунны и не удержали. Оно упало и рассыпалось на Русь, половцев, печенегов, хазар, авар и камских болгар. Затем пришли монголы и начали все с самого начала. Начали хорошо, кончили плохо. Их держава держалась долго и выделила Золотую Орду, Персию, Китай. Из Золотой Орды, как из матрешки, высыпались Русь, Литва, Казань, киргизы и узбеки.

То есть не мы первые строили единое евразийское государство. И не мы последние, хотя Вернадский думал, что мы последние. У всех распадалось. Распадется и у нас.

Почему? Потому что нет одной головы. Вернее, была одна, как партия, да без царя в голове. А без царя нас ждут не пути, а одни перепутья. Россия — „витязь“ на перепутье. Она налево пойдет — себя потеряет, направо пойдет — государство развалит, прямо — добра лишится. Co-жители, говорят евразийцы, должны сожительствовать. Но не сожительствовать. Но не сожительствуют народы Евразии-России.

И не потому, что их ничто не объединяет. То есть нет силы имперского покоя, успокаивающей беспокойных. Империя нужна не для рая потребляющих, а для покоя успокоившихся.

Объединять может и разделение. Например, труда. Но это объединение происходит за нашей спиной. Если что-то мы и можем рассмотреть, то только хвост феномена, ускользающего в неизвестное. Да и то боковым зрением. Империя — это возможность полного обзора. Но достигается эта возможность не системой рефлексивных зеркал, как в парикмахерской, а знанием целого, чувством принадлежности того, у чего нет ни зада,» ни переда. Это символическое знание и есть царь. Иначе говоря, объединять можно и вне зависимости от случайности разъединительного синтеза.

Возможен имперский способ объединения, который строится в феномене сознания и действует из предположения полной ясности царского обзора.

Россия — не избушка на курьих ножках. Она империя по смыслу своему. И русские — имперский народ, то есть народ кругового обзора, без зада и переда. Национальное государство зависит от неизвестного, от того, что у него за спиной. Что неизвестно? Предел деления. Деление бесконечно. Предел останавливает произвол деления, то есть самоопределения. Но этот предел — не нация, а империя. За спиной национального государства дышит империя. Это дыхание проявляется в требовании ограничить национальный суверенитет и право на самоопределение. Вот этого-то предела и не заметили евразийцы. Они хотели, как большевики, каждой нации дать государство. И дали. Но русские остались без государства. На них не хватило государства. И тогда евразийцы выдвинули идею, чудовищную по силе разрыва имперской природы человека, — создать государство для русского народа.

Русские стали сепаратистами. Этот сепаратизм создан людьми без царя в голове.

Время перестало славянофильствовать. Оно теперь евразийствует. Евразия создана для империи. 10.2. Провинция Евразийцы — не. провинциалы. Они — под-данные идеи, а идея, коли она есть, то есть как мировое событие.

Провинциальны в простоте своей наивности славянофилы. Ах, братья-славяне! Будем вместе. Эта мысль могла зародиться только в уюте барского дома, в шепоте традиций. Это даже не мысль, а тишина оседлости. Почему? Потому что в ней однородное стремится к однородному и становится усвоенным однородным. А это признак гиперполноты пустого, ро-рождающего шорохи. Где живут шорохи мысли? В удалении от центра, в провинции или, что то же самое, в пустоте удвоенной полноты, которая исчерпывает провинциальный гений славянофилов. Например, А. Хомякова, не любимого Соловьевыми, отцом и сыном. За что нелюбовь? За шорохи. За полагание того, что есть, чем-то большим, чем оно есть. Для Хомякова самое интересное в мысли — не мысль, а помысливший мысль, его лицо. Хомяков идет не к словам, а к источнику слов. Но так ходят провинциалы.

История — не провинциалка. Она та, к не ходит. История маргиналка. Она движется по меже промежуточности. Это заметил К. Леонтьев и решил свернуть с дороги промежутков. Ах, Азия! Будем азиатами. Мы им, неазиатам, покажем. Леонтьев — эпатирующий провинциал. Он эпатировал, Россия сворачивала с дороги и показывала межумочность своего ума. Евразийцы хотят вернуть Россию к себе самой. Вернуть куда? В разъединительный синтез русской маргинальности. Евразийцы — мастера раннего постмодерна. Для них русское никогда не было русским. Оно всегда было татаро-славянским. Государство у русских — не просто государство, а многогосударственное государство. Евразийцы не переносят тождество банального.

Оно вызывает у них отвращение. Евразия любит синтез различного. Поэтому в евразийской России живет не народ, а многонародный народ в его симфоническом единстве. Не Москва — столица России, а Киево-Сарай. У русских никогда не было культуры как культуры. Но у нас была церковь. Православная церковь и есть русская культура. Вера евразийских маргиналов — православная культура, то есть языческое христианство. Их собственность — частно-государственная. Корни евразийцев не в океане, как у европейцев, и не в континенте, как у азиатов, а в двуличии океана-континента.

Азия есть Азия. Европа — это Европа. Все это банально в своей определенности. А вот сдвиг в определенности, смещение границ, потеря идентификации эпатирует сумеречной новизной. Евразия — не Азия и не Европа. Евразия — это юбка-брюки, маргинальное понятие. Это месторазвитие, в котором нет границ между Европой и Азией, местом и развитием. Евразийцы — конструкторы деконструктивных понятий.

Положение полагающих сверх положенного провинциально, то есть провинция — это место, в котором сущее перерастает существующее? Только в провинции слово перестает быть словом и означает нечто большее, чем просто слово. Пока существует такая означенность, будет существовать и провинция. Провинциальная означенность уводит вещи за пределы вещей к их вещему центру. В провинции экзистируют не люди, а вещи.

Евразийцы — маргиналы, то есть люди второго первого плана истории. Они не отражают, они создают реальность из ничего в промежутках всякого что. Провинция переполнена бытом, недвусмысленность которого парализует смысл жизни всякого непровинциала. В бытовой оседлости провинциала можно вытерпеть нестерпимое, если все в ней принимать за чистую монету. Простые мысли и твердые верования отли-чают провннцизлз от дсцентрированного центра. Маргинальное евразийство — центр децентрирования. Мир в нем депро-винциализируется. Теперь центр — везде, и нет в мире места для наивных с их прямым взглядом на историю. У евразийцев свой взгляд на историю. Это взгляд, которым смотрят люди без царя в голове. Кто без царя?

Маргиналы. Провинция — это глубина. Маргиналы — окраина промежутков; поверхность провинции. 10.3. «Кочевники» вышли из кавычек О существовании «кочевников» я узнал, читая П. Сувчин-ского. Вообще-то, о кочевниках я знал и раньше, но вот о том, что они перекочевали через кавычки, я узнал от евразийцев. В частности, от Флоровского, в тексте которого кочевники встречаются уже не в кавычках, а вполне натуралистически, как то, что вывалилось за пределы смыслов буквенного письма.

Кавычки — это пространство преобразований всякого смысла. Преобразованные смыслы оестествляются и гуляют на воде. Пока они гуляют, кавычки стоят пустыми, так, как показано в скобках («»). Кавычки стоят, а туранское кочевье идет. Идет без кавычек и без переноса смысла. Напрямик.

По всей России опять, как семьсот лет назад, запахло жженым кизяком, конским потом и верблюжьей шерстью. Дым, наверное, от костров, закрывает небо.

Что здесь стоит взять в кавычки, если стоит? И стоит ли? Вот в чем вопрос, если, конечно, это вопрос. А то, что это вопрос, на котором сломалась вся современная философия, не вызывает сомнения. Хотя это-то и сомнительно. Ведь ясно же, что никто кизяки не жжет. Жгут глаза. Даже кочевники. Что кони не скачут, а значит и не потеют. Их, может быть мирно везут на скотобойню. В конце концов, есть еще и дезодоранты!

Почему же Флоровского преследуют запахи? А то, что они его преследуют, видно из текста, который я процитировал. Хотя это, видимо, и не всем видно, потому что я не поставил цитату в кавычки. Ведь если бы я их поставил, то получилось бы так, что запахи преследуют только Флоровского. Но это не так. Они преследуют и меня. Я не парфюмер, но обонянию доверяю больше, чем логике. Немногие обладают обонянием Флоровского, почувствовавшего приближение орды кочевников, которые, может быть, вообще не приближаются. Потому что ближе уже некуда: кочевяики — это мы. Но это лояятно пока лишь обонятельно, а не ноуменально, то есть это настолько далеко от нас, что дальше некуда. Кочевники как-будто бы даже и не существуют. Не могу же я себя взять в кавычки. Ведь я не самоед, а закавыченные люди — не кочевники.

Взять в кавычки — это то же самое, что обуздать. Кого? Себя, если не удастся обуздать другого. Кавычки — это куль: тура письма. А она покоится на условности сказанного. Все, что сказано — условно. В том числе- и вышесказанное.

Но не брать в кавычки — значит кого-то скрыто цитировать, выдавать чужое за свое.

Цитата — это ведь не просто признак непрерывно возобновляемой письменной культуры. Нечто, делающее в нас себя. Письмо приземляет и связывает. Для того чтобы написать, нужно по крайней мере сесть за стол. Или остановиться, если ты кочевник. На скаку ведь не напишешь. Письмо и есть то седло, которым оседлал. себя человек. Каждый текст — цитата. Цитатами создается автор. Авторами — биография.

Имя — это уже некоторая биография.

Но эпоха гениев закончилась. Ведь гений — это цитата, которую все цитируют, но сама она цитирует только себя. Или делает вид, что цитирует себя. И вот запасы самоцитирования, как запасы нефти, иссякли. Наступила кочевая эпоха массового творчества, многократного повторения неповторимого. Ноуменальный ряд ума соскользнул в визуальный, зрительный — в обонятельный. Есть в технике письма некоторая сверхумность, то, что можно только видеть. Например, точки и кавычки.

Зрительный ряд преобладает в коллективном менталитете самостирающейся мысли.

Результаты массового творчества я предлагаю записывать в системе запахов, а декодировать — обонянием. Возможно, я не прав. Я всегда не прав, но в этой неправоте — правда. Все мы вышли из кавычек. В том числе — и анонсисты, которым я посветил на этой евразийской тропе. 10.4. Новые дикие, или пролетанты Дикие — это кочевники, а кочевниками я, вслед за евразийцами, называю тех, кто осознает себя бездомными в доме бытия. Бездомность диких очевидна для оседлых. Дикие — это прежде всего пролетанты, то есть нынешних времен «татары и монголы».

Пролетанты состоят из пролетариев и интеллигенции. К ним примыкают люмпены и те, кому нечего терять. Это — продукт их перекрестного скрещивания. Некий устойчивый мутант. Настоящие пролетанты исчерпываются формулой «мы — советские». В этой формуле есть то, что Трубецкой называл кочевым евразийским национализмом.

Пролетанты — космополиты и безоседлые интернационалисты.

Чем отличается пролетант от непролетанта? Тем же, чем кочевники отличаются от оседлых. Беспокойством. О-седлы-ми бывают обыватели. Они живут не наездом, а постоянно. Существовать — это значит где-то находиться и уже потом — присутствовать или отсутствовать. Присутствуют обыватели. Отсутствуют кочевники.

Обыватель держит опыт делом, а не умом. Ум у него задний, то есть он всегда запаздывает, хотя должен опережать. И потому-то он, обыватель, бывалый, бывший на деле в деле, а не в уме о деле.

Это отличие впервые описано Сувчинским в познании современности. Но в современность можно попасть и по другой тропе. Например, со стороны Вышеславцева, который никак не мог понять, почему восставшие восстают против того, что они не видели и не говорят нет тому, что они видят каждый день. Что не видели?

Абсолютную власть. Что же видят? Ежедневное властвование того, кто их водит за руку. Кто водит? Руководитель. Например, хозяин или начальник. Власть властвующего в повседневности абсолютнее власти абсолютного. Эта власть тоталитарная. Она не делает исключений. Власть над повседневностью задает контуры власти вообще. На исходе XX века повседневностью овладели кочевые и полукочевые структуры власти.

От абсолютной власти спасает быт. От тоталитаризма повседневного властвования спасает политика. Иными словами, расширение свободы возможно двояким образом: политическим и бытовым, если одно не заменяет другое. Пролетантам нужна политическая свобода. Они кочевники. С ними кочует и кочевая свобода, которая перестала быть непорочной в своей охоте к перемене мест.

Бытовая свобода нуждается в оседлых. Она создается в трудности труда их повседневного сопротивления политике. Политика — это охота на тех, кто всегда чего-то хочет. Кто хочет хотеть. Кочевой охотой на хотение держится политика и похоть охоты. Хочу — это уже половина могу. Из когитального «могу» проклюнуло пролетантское «хочу». Монарх — §то политика. Он далеко, а вселенная села рядом. И далекое опасно для близкого. Что опасно? Политика. То, что далеко и, побуждая к далекому, делает его желанным. Не монарх опасен (хотя он может быть и опасен) с его абсолютной властью, а политика. Под корой абсолютной власти выросли побеги бытовой свободы. Для того чтобы они были, нужно, чтобы был двор, в который можно во-двориться, и было село, в котором можно поселиться. И не было площади с площадной бранью. Оседлые соединили быт со свободой. Кочевники прицепили к свободе политику.

Новые дикие трансцендируют власть, то есть они удаляют в отдаление все, что могло быть рядом. Все стало политикой. Пролетанты истребляют тихую повседневность быта о-быва-теля. Co-бытие перестало быть «бытием вместе» и стало событием бытия, в непорядочности которого исчезает то, что может быть только для порядка, а не для пользы и нужды. В громе событий рождается политическая власть.

Сцеплением политики и власти пролетанты удерживают всевластие власти, то есть своей власти. Все стало властью. Везде следы власти. Но что же есть власть?

Власть — это то, на что нельзя смотреть прямо. Лицо в лицо. И поэтому никто не знает ее лица. И не может назвать ее по имени. Власть анонимна. Она, как медуза Горгона, гипнотизирует. Болящие к власти лишаются воли. Живое каменеет под взглядом власти. А слуги неожиданно испытывают нужду в услугах того, кому они служат, то есть господина.

Пролетанты на власть смотрят рефлексивно. Они ее видят, а она их нет. Почему?

Потому что у пролетантов есть щит Персея. Имитация. Но и пролетанты видят не власть, а отражение власти. Новые дикие властвуют над образом власти, то есть словом, которое реальнее самого реального. Сама реальность пребывает в царстве неизвестного. Это царство — спонтанность. Или, что то же самое — произвол воли неизвестного. Власть бесправна. Право ее унижает, но и право безвластно. А правовая власть лишена смысла, если она не коренится в неизвестности бытовой власти обывателя. Власть выше закона, выше власти обыватель.

Бытовая власть — это возможность делать то, что иным образом сделать нельзя.

Бытом вяжется связь свободы и спонтанности. В пространстве спонтанного действия власть связана силой. Здесь властвует то, что претерпело терпение смирением труда. Вне быта власть — это воля над тем, у кого она была и откуда она ушла. У нее появляется верх и низ, и господин. Всякая власть прячется за свободой. Но политическая власть пролетантов прячется за барьером собственности, а бытовая прогуливается во дворе села. Детер-риториализованная власть собственности мыслится вне дома и помимо села. Политическая власть в село не вселяется. На смену бытовой демократии пришла политическая демократия, под опекой которой сформировался тоталитаризм повседневного действия власти. Политическая демократия — поверхность прикрытия глубины бытового тоталитаризма.

Сила не создает власть. Комара можно убить, если есть сила, но нельзя его силой втянуть в поле власти. То есть нельзя его приручить. Собаке — приказывают, но кошку — просят. Но приказ и просьба обращены к тому, кто уже во власти, под гипнозом, и это делает возможным существование как приказа, так и просьбы.

Пролетанты — прирученные комары. Они — новые дикие в лоне первобыта, мастера в деле поддельности. Имитанты. Подручность ручного бытия стала метафизикой границы власти. Но не все есть власть. Не всякое бытие ручное и не все оно в зоопарке прирученного бытия. Оно еще может быть спонтанным, обессиливая силу власти пролетантов.

Быт — это чистая власть. Она держится рукой прирученных, то есть оседлыми.

Быть в быту — значит быть уже прирученным в подлинной подручности бытия, то есть быть домашним. Первое прирученное существо есть человек. Новые дикие не люди — они кочевники. Они вне бытия. То есть дома бытия. Их распаляет пламя слова.

Эпоха оседлого человечества прошла и стала прошлой. Этого не понял Хайдеггер, который тосковал по крестьянским башмакам. Эпоха прошла, но что-то от нее осталось. Например, национальное государство. Или родина. Ведь что такое родина?

Место, где ты родился, где живет твоя родня. Народ без родины засыхает в своем уродстве. Но все дикие не знают родины. Это Иваны, не помнящие родства. У них нет нации, нет дома отца, то есть нет отечества, того, что вырастает само по себе. Пролетанты конструктивны в сооружении. конструкций и деконструкций.

Конструкция делается в горизонте поддельного. Сделанное не вечно, хотя оно и не умирает. Конструкция, как раковина, которую покинул моллюск, подлежит деструкции.

Из костной конструкции убегает живое. Куда? В изначально живое, в порядочность быта бытия. Быт болен кочевниками. Но живое вечно, хотя оно и умирает.

В больной быт ушла нация из скорлупы государства. За ней потянулась вера. На очереди демократия и свобода, которые готовы сбросить панцирь политики. Идет великое переселение душ от новых ди\ких к новым язычникам и далее — к буколике больного быта.

Оседлые ушли. Теперь власть кочует от менее оседлых к еще — менее оседлым с их псевдобытом и партийной политикой. Партии пролетантов празднуют победу. Они, как гужевой транспорт, перевезли власть от оседлых к кочевникам. Но между человеком и обществом, нацией уже пролегла трещина, в пустоте которой зарождаются империи.

Это будут империи пролетантов. Они определяют движение кочевых масс на видимых и невидимых мировых линиях истории. Суверенное право псевдоличности кочевника затеряется в этих просторах. И появятся новые орды кочевников, объединяемых идеей единения. Эта идея побеждала и будет побеждать политическую демократию и парламентаризм кочевников как самораскрытие потаенной сущности их власти.

Империя даст пролетанту то, что он сам будет просить в беспокойстве своего псевдобыта. Она даст ему идею служения и радость самоотвержения при исполнении обязанностей во имя целого.

И кто знает, сколько пройдет еще времени, прежде чем мы вернемся к простоте быта безмолвного бытия. И начнем все сначала, но без начальствующих у начала. С ручного бытия оседлых. 10.5. Указатель по евразийским тропам 1. Новоевропейское время закончилось. Европа агонизирует. Она становится Америкой. Евразийский выбор России не состоялся. Ее судьба — быть не европейской и не азиатской. Призрак Америки бродит по России.

2. Начинается эпоха постмодерна и нового язычества в политике, экономике, культуре и цивилизации. Пришла пора иной ментальноети, новых ценностей и ориентиров. Прежде всего необходимо отказаться от псевдоидеологии труда и капитала.

3. Не труд является конститутивным принципом общества постмодерна, то есть общества XXI века., Труд, его разделение и функционирование, его обмен и распределение был архитектоническим принципом традиционного общества. Капитал лежал в основе всех форм собственности и определял социальную структуру общества.

Евразия — это мир человека, которого создал не труд, а идея.

4. Главное действующее лицо в трудовом обществе — ^ симфонический индивид. В традиционном обществе — это крестьянин. В индустриальном — рабочий. Их действия принимались за образец реальности. В евразийском обществе главное действующее лицо — симулянт, имитатор. Человек, которого создал труд, умер. Родился новый человек. Его имя — человек у-дачи под-дельного. Но чаще мы его узнаем как человека у-слуги симуляции.

5. Не производство, а идеократия склеивает в обществе социальные структуры.

Трудовая этика при смерти. Новая этика обслуживает имморальность занятий тех, кто не умеет жить, чтобы жить.

6. Сфера экономики перестала доминировать в жизни людей. Распад трудового общества обессилил теорию трудовой стоимости, изменил роль собственности в структуре социальности. Это изменение идет по двум направлениям: появились собственники без собственности и собственность без собственников. Новая собственность — это контроль. Кто контролирует, тот и владеет. Все стало политикой.

7. Труд и капитал, рынок и товар перестали задавать ритм жизни общества.

Социализм и капитализм, пролетарии и буржуа — символ конфликтов в трудовом обществе. Общество постмодерна самоопределяется вне этих символов. Быт в нем выпадает из бытия символов, означающих значение публичности. 7а. Важно расстаться с народнической идеологией.

8. Важнее важного отказаться от либерально-демократической идеалчупж /LJe^/^Y^J?? д^ужнл для тех, кто живет внутри неподлинной публичности.

9. Свобода — зло, с которым нужно смириться. 10. Государство народоводительствует. И. Народ не мыслит, мыслит элита.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ К ГЛ. IX–X

1. Алексеев H. H. Собственность и социализм. Париж, 1928. — 88 с.

2. Карсавин Л. П. Государство и кризис демократии. — Новый мир, 1991. — № 1 — С. 183–195.

3. Карташев А. Реформа, реформация и исполнение. // На путях. Утверж- дения евразийцев. Москва-Берлин, 1922. — Кн. 2. — С. 27–98.

4. Савицкий П. Н, Два мира. // На путях. Утверждения евразийцев. Моск- ва-Берлин, 1922. — Кн. 2 — С. 9–26.

5. Савицкий П. Н. О задачах кочевниковедения (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?). Б/м., 1928. — С. 83–106.

6. Трубецкой Н. С. Европа и человечество. София, 1920. — 82 с.

7. Трубецкой Н. С. У дверей реакция? Революция? — Евразийская хроника. Берлин, 1923. — Кн. 3. — С. 18–29.

8. Флоровский Г. Евразийский соблазн. // Новый мир, 1991, — № 1. — С. 195–211.

Глава XI

ПУТИ К УМНОМУ БЕЗМОЛВИЮ БЫТА

Базисные интуиции культуры, в том числе и экологические, давно уже завалены грудой объектного знания. Не сняв наслоений знаниевой лавы, вряд ли мы доберемся до живых импульсов культуры, называемых интуицией. Ведь интуиция — это «возможность видеть видимое до того, как мы что-то о нем узнал». Потребность в знании удерживает нас в структуре самосознания, а воля к жизни испытывает нужду в интуиции. То есть знание появляется всегда потом, вторым шагом жизни, но появившись, оно мешает нам помыслить причину мысли. Например, что мы видим в природе? То, что знаем о природе. Знание мешает нам видеть видимое и, следовательно, под защитой знания мы можем не мыслить или, что то же самое, мыслить немыслимое. Разрыв с интуициями культуры создает опасную возможность превращения экологии в бухту немыслия.

11.1. Живое знание Вместе с новой технологической волной на нас накатывает волна подозрений и нелюбви к науке. Заслужила ли она это отношение? Стандартный набор претензий, предъявляемых науке, сформулирован А. Бергсоном, М. Хайдеггером и Л. Шестовым. С манифестацией нового идеала рациональности выступили В. Вернадский и И. Пригожий.

Беда науки, ксгк- u?cPArwjty состоит в том, что она работает на уровне воспроизводимых связей мира, т. е. в мошлгг, л^деэ гш повторил самого себя.

Наука ничего не может сказать о том, что было до повтора, что не воспроизвелось в пространстве и времени. До «повтора», до определения мира законами было «про-из·· ведение» (М. Хайдеггер), была конкретность, т. е. все то, что лежит за корой воспроизводства обратимых связей. Но ученые могут формулировать законы относительно того мира, в котором мы живем. И это их достоинство и обязанность.

Наука претерпела гораздо меньше изменений, чем это обычно ей приписывается.

Гораздо сложнее оказалось отделить науку от магии, чем Ньютона от Эйнштейна.

Символ науки так долго «чистили», что его сиянием воспользовалось и то, что наукой не является. Всякое знание стремилось попасть в разряд науки (об этом много писал в свое время Г. П. Щедровицкий). Но, пожалуй, самое главное в осознании современной науки состоит в том, что она является отнюдь не центром нашей жизни. Она давно уже перестала быть делом личности и стала источником существования массового человека. Конечно, личность ничуть не лучше массового человека. Но и наука должна знать свое место в ряду таких же, как она, массовых профессий.

Оправданы ли упреки, брошенные науке «пастухами бытия» XX века? Философский «сыр-бор» загорелся, по словам Шестова, из-за ерундовой в общем-то вещи. Была когда-то «гора всем горам мати» и был первочеловек, который никак не мог подняться на эту гору.

Так бы он и оставался жить со зверьми в долине, если бы не разум. Разум привел человека на высокую гору и сказал: видишь, как богат мир, и это все я отдаю тебе, если ты мне поклонишься. Человек поклонился и получил обещанное. «С тех пор, — рассказывает Шестов, — величайшей обязанностью человек считает обязанность поклоняться разуму. Разум решает, чему быть и чему не быть. Решает он по собственным законам, совершенно не считаясь с тем, что он именует „человеческим, слишком человеческим“» (17, с. 34).

Льва Шестова интересовала моральная сторона дела. Он не хотел поклоняться науке ни за какие богатства. Суть дела состоит не в кумирах и их творении, а в обмане.

Наука нас обманула. Она обещала богатства, а подсунула проблемы. Чему же верить, кому теперь поклоняться? «Живому знанию». Оно нас не обманет.

Что же такое «живое знание»? И можно ли им заменить науку? Наука — это дискурс, т. е. шаги рассчитывающего сознания. Во всяком мире найдется такая сторона, которую мы сможем увидеть и удержать аналитически, если будет использовать средства расчетливого сознания науки. Но в мире пребудет и такая его сторона, которую мы уже знаем, т. е. знаем не потому, что удержали знание в поле самосознания, а потому, что живем. Живем и, как говорил М. Мамардашвили, знаем, что такое жизнь. Вот это знание и называется живым. Оно принципиально отличается от научного знания, от его всевозможных «целостных» и «синтетических» проекций.

В русской культуре это отличие удерживалось интуицией бытий-ности истины, в поле которой немыслима возможность тезиса о том, что истина выше человека. Истина не может быть выше его или ниже, слева или справа. Она не относится ни к демократическим плоскатикам 1, ни к тоталитарным. Бытие накладывает на это возвышение запрет. Истина не выше бытия, а поставлена в ряд бытия, как становится в ряды христиан каждый чкрещеный человек. Познать — это значит осознать свое бытие в Истине. Европейская традиция заставляла бежать к истине по дорожже ума. И это, как говорил В. Эрн, хорошо. Но в русской традиции к Истине добираются и по тропинке воли, ее напряжением. И на вершинах познания находятся не ученые и философы, а святые (18, с. 20). Онтологическая размерность истины и человека передается рапсодом, распевающим стихи.

Двумерные существа из «Голубиной книги»:

«Мало спалося, много виделось: Кабы два зверя соходилися, Промеж собой подиралися, Кабы белой заяц, кабы серой заяц, Кабы белой заяц одолеть хочет? И не два зверя соходилися, Промежду собой подиралися: И то было у нас на сырой земле, На сырой земли, на святой Руси, Сходилися Правда с Кривдой; Это белый заяц — то-то Правда ль, А серый заяц — то-то Кривда ль; Правда Кривду передалила, Правда пошла к Богу на небо К самому Христу, царю небесному, А Кривда осталась на сырой земле, И пошла она по сырой Земле, По всем четверым по сторонам…» (3, с. 273–274).

Вот этот оборот — Правда пошла к Богу, а Кривда осталась (между нами — делает ощутимым различие между уче-ньш и святым. Для ученого мир делится на сущность и явления, на явления и вещи в себе, т. е. мир ограничен горизонтом описания мира.

Вещи в себе напоминают, что ты конечен (смертен) и никогда не пройдешь пути бесконечного. «Тот, кто стоит, всегда ограничен какими-нибудь горизонтами» (18, с. 21). Тот, кто восходит ж Истине, движется к ней поверх постулатов кантовской философии, над горизонтами познания. Но это по-двиг святого, а не гносеологическая истина позитивиста.

Не «вещь», а «личность» — та категория русской культуры, в которой сходится и завязывается узловая мера мира, его связность, понятая не в традиции новоевропейского рационализма, а в смысле русского космизма.

Неприятие науки имеет своей причиной факт релятивизации ее духовных оснований.

Множественность концепций и истин, плохо согласуемых между собой, заставляет искать абсолютное на стороне религии. Наука теряет некогда завоеванные ею позиции в общественном сознании. Религия возвращает утерянные ею духовные территории. Мудрость непосредственного знания очаровывает многих экологически обеспокоенных. людей·. Но непосредственное знание, подчиняющееся принципу «не думали, а уже знаем», является источником как мудрости, так и глупости. Зерна живого знания встречаются в раовине религии, в детском лепете, у примитивов. Иногда эти зерна превращаются в жемчуг мыслей. Но внутри этих мыслей нельзя построить расчеты даже самого захудалого моста через какую-нибудь реку, не говоря уже о системе доказательств существования внешнего мира. Живое знание недейственно.

Научные идеи — это тот уровень овладения миром, на котором теряется различение между словами «быть» и «существовать». Техника — плод онтологической неразличенности бытия и существования. Но пустоту бытия не заполнить полнотой сущего. Вот эта неразличенность и обусловленная ею незаполненность сущего вовлекают нас в экологическое ничто. Закидывание в ничто техники напоминает по своей бессмысленности идею бесконечного улучшения мирового рекорда.

Воля к прогрессу вела цивилизацию в сад бытия, а привела ее к пустыне существования, к ничто, которое заговорило на языке экологии.

До тех пор пока крестьяне, занимая традиционные ячейки общества, были его центром тяжести (его магнитом), об-щрствр бьгло «неваляшкой» и экологических проблем у него не было. Выветривание крестьянской почвенности формирует идеологию переселенца, для которого земля, обычай, нравы всегда чужие. Экология — апофеоз беспочвенности цивилизации. тех людей, которыми все должно быть создано как бы из. ничего, и с самого начала.

Осознание этого факта возвращает нас к идеологии Нового., средневековья, /к необходимости наращивать мышцы жиз-н# в умном молчании мира.

Для того чтобы выслушав другую сторону, нужно дать ей слово, Символическое слово русской культуры говорилось «Голубиной книгой», духовными стихами, «исходящими из глубокой славяно-русской древности» (3, с. 1). 11.2. Обитаемое бытие 1 Какой мир обитаем и какой необитаем? Необитаемый мир — это мир без изнанки, без разделения на внешнее и внутреннее, т. е. геометрическая вселенная, которую можно описать, но в которой нельзя быть. Почему? Потому что быть вывернутым наизнанку, не имея ничего за душой, значит быть геометричеокой фигурой мира. Для того чтобы *m›f? знать-о мире, нужно, чтобы «я» и «мысль» не разбежались в разные стороны.

Пока мысль не придет в голову, она не определит, что она мысль, а «я» не узнает, что оно есть мыслящее. Вот этот факт дал основание считать разумным t?t мир, в котором выполняется правило «мыслю, следовательно, существую». То есть этим правилом к существованию не допускается все то, что не знает, что оно есть. Но в таком случае разумность мира мыслится вне зависимости от «проблемы тела». То есть мир разумен, если в нем воспроизводятся условия существования знания о знании. Но это существование не зависит от случайности устройства тела знающего.

И в силу этой независимости в разумном мире вполне мыслимой становится ситуация, когда «Я есть» удерживается в структуре са; мосо-знания, а по правилам тела голова воспроизводится в одном месте, ноги бегут в другом месте, а руки шевелятся в третьей. Изначальные интуиции культуры состоят в избранности не разумного мира, а обитаемого, т. е. такого, в каждой точке которого исключается распадение человека на множество ищущих друг друга частей. Мир и человек соразмерны. В «Голубиной книге» говорится:

«У нас белый свет взят от Господа, Солнце красное от лица Божия. Млад-светел месяц от грудей его, Зори белые от очей Божьих, Звезды частые — то от риз его, Ветры буйные от Святого Духа, Мир — народ Божий от Адамия, Кости крепкия взяты от камени Телеса наши от сырой земли» (3, с. 270).

То есть в обитаемом мире нет ничего такого, что бы не было исполнением человека.

Иными словами, быть тем, что есть, значит быть в обитаемом мире, и эту обитаемость никак нельзя разрушать. 11.3. Обживаемый мир ····!

Быть в мире значит его обживать, т. е. делать, его приемлемым для себя и на уровне этой приемлемости обрастать знанием знаков внутренней подкладки. Например, если на Крещение выпал снег, то известно, «коли снег приваливает вплоть к заборам — будет неурожай; коли не вйлоть — урожай». Нет снега, посмотри на небо (ведь это та же «занавеска») и определи цвет облаков. По цвету узнаешь, урожайный или неурожайный тебя ожидает август. На окна занавески, на стол герань, в озеро — водяного, в избу — домового, и вот мир начинает оживать. Все получает свой смысл, чин и порядок. Приметы, пословицы, загадки навешивались на окна мира и он обживался, т. е. человек помещал себя в пространство, образуемое внешней и внутренней сторонами мира. Интуиция обживаемости в русской культуре связана с чувством завершенности мира. Ведь определить себя можно в мире, если он дан полностью и целиком, без изъятий и недоделок. В неполном мире все наши действия будут проваливаться без следа в «яму» становления. Закидать эту яму (или, как говорят физики, «черную дыру») нельзя в силу закона полноты. Доделывание мира, распределение существования — это вид зависимости человека от мира, способ его попадания в «черную дыру».

Неопределенный мир нельзя определить, т. е. обжить.

Все, что не имеет начала и не имеет конца, стоит вне условий воспроизводства человека. Почему? Ответ на этот вопрос дан в рассказе о Егории Храбром, действия которого имеют смысл, если даны начала и концы мироздания, как даны начало и конец законченного музыкального произведения. Попасть в историю без конца — это значит попасть в ад действия, которое совершается без завершения. Земля — не ад, а люди живут на Земле. Это настроение передают следующие стихи:

«Гой, земля еси сырая,

Земля матерая,

Матерь нам еси родная!

Всех еси нас породила,

Выпоила, вскормила,

И угодьем наделила;

Ради нас своих детей,

Земля еси народила

И злак всякий накопила,

Вольчей беса отгоняти,

И в болезни помогати».

(1, с. 145).

Если нам плохо и нет у нас уже сил, нам слова этой песни рекомендуют обратиться со своими бедами к Земле — этому телесно-конечному принципу человеческого существования. История же выговаривается без умолку, без конца, т. е. без надежды (когда-либо выговорить себя. Становящийся мир — это идея беспочвенного человека, ибо этот человек может жить при условии, что мир становится на ноги, никогда на них по-настоящему не встав. 11.4. Космос Интуиция обитаемости и обживаемости мира ведет к необходимости различения истории и космоса. Космизм русской мысли имеет простой смысл. Во-первых, это мир, озаряемый светом, т. е. тот мир, в котором нельзя отличить свет и зрение, то, чем и то, что. И для того, и для другого вводится одно обозначающее слово. «Свет и зрение сродны, — отмечает А. Афанасьев. — Нельзя увидеть без глаз, но нет ничего, что можно было бы увидеть и без света» (1, с. 148). Во-вторых, это дистанцирование от истории. Историю нельзя обжить по определению, ибо она не имеет конца. Бесконечная история делает возможной личность, то есть то особое состояние, в котором начинается все сначала, с нуля. Отсчет идет от себя ставшего. А это значит, что в становящемся мире всегда найдется место для личности. Космос — это мир, в котором нет места личности. Он дан всеми своими частями в уже собранном виде, и поэтому в нем нет такого провинциального уголка, в котором что-то творится из ничего.

Для того чтобы поместиться в безместном мире, необходимо человеческое зацепить за универсальное, за то, что уже есть. Отсчет идет от мира и традиций, а не от суверенного «Я могу». Личность — принцип истории (выдуманного ее конца), человек — принцип космоса (не «мной придуманного). Современная культура помнит о личности, но забыла о человеке. Космос восстанавливает эту память, напоминая, что человек живет на Земле, которая вступила в брак с небом. 11.5. Мир как Дом „Славянский мир первоначально означал мир семейный, тишину домашнего жилища, а вселенная намекает на водворение (вселение) семьи у домашнего очага, под родным кровом“ (1, с. 114). Мир, вселенная, дом, жилище — это сущности одного уровня.

Обживая мир, мы образуем пространство встречи этих слов. Продолжая тянуть ниточку мысли, высказанной А. Афанасьевым, мы вытянем и понимание соразмерности устройства Дома и космоса. По народному воззрению, небо — терем божий, а звезды — от взирающих оттуда ангелов, — „Этическая поэзия… дает прекрасное изображение космоса теремом, а небесных свечек, обитающих там, — семьей“ (1с.

Земля — храм, где живут люди, Небо — храм, где живут Боги. Небо, если на него смотреть, стоя на Земле, т. е. глазами смертного человека, представляется куполом, сводом. Вверху — небо, внизу — Земля. Вверху то же, что и внизу, ибо верх опирается на низ. Небо и земля образуют брачный союз. „Выражение: мать сыра земля означает — землю увлажненную, оплодотворенную дождем и поэтому способную стать — матерью“ (1, с. 129). Вообще греческое „вселенная“ происходит от „дом, обитель“. Это отождествление досталось нам от человека, прекратившего бег в бесконечность; остановившись, он понял, что вселенная его дом. Этим человеком был крестьянин.

„Горожане — жители, а селяне души“ (5, с. 504). Эта поговорка, записанная В.

Далем, намекает на преимущество селянина перед горожанином. В силу каких-то необъясняемых причин селянин выгодно отличается от горожанина, и в знак этого отличия ему даровано быть душой, а горожанину указано быть просто жителем. Душа — это „жизненное существо человека“ и вообще, как поясняет словарь русского языка, всякого живого существа.

Горожане, согласно какой-то нам невидимой классификации, к живым существам, по всей видимости, не относились. Селяне живут миром, „естественной общностью“, а горожане неестественной общностью, т. е. „гражданским обществом“.

Европа (ка(к и Россия) должна была испытать сильное потрясение, чтобы ее новый менталитет счел более убедительным тезис об „идиотизме деревенской жизни“ и о богоизбранности форм жизни в гражданском обществе. Сдвиг от крестьянина к горожанину, от органического человека к публичному был, вероятно, такой силы, что между человеком и природой появилась первая роковая трещина, которая не только не уменьшалась по мере прогресса цивилизации, но обнаружила свойство к неуклонному расширению. Возникла угроза экологической катастрофы. Первой ступенькой к ней стало разрушение status naturalis, т. е. того состояния, в котором пребывает человек, имеющий свой дом.

Что значит дом? Это, как говорит М. Пришвин, место, где рожают. Отсюда уходят и сюда возвращаются. Если его нет, то неоткуда уходить и некуда возвращаться.

Интуиция ума и инстинкт тела удерживают нас от погружения в Некуда, описанное Лесковым.

Из дома уйти нельзя, если даже из него уходишь. „Свой дом не чужой: из него не уйдешь“ (5, с. 468). Движение? OJ мой, опять-таки замечает Пришвин, „это движение к своей самости“ (9, с. 75). Дом — универсальная структура человеческого бытия, в том смысле, что ею доопределяется мир и после доопределения человек приобретает в нем некоторую характерную миру плотность. Человек впервые обнаруживает, что он вовсе не бесплотный дух, вопрошая собой о доме, переживая опыт, извлеченный, например, „бродячей Русью“. Наблюдая за жизнью погорельцев, С.

Максимов устанавливает некоторый предел обживаемости мира, тот порог, ниже которого начинается распад человека, а выше — святость.

Как отличить обитаемый мир от необитаемого, обжитый от необжитого? Как избежать той бытийной тропинки, структура которой ведет к превращению обитаемого мира в необитаемый? Мир устроен так, что взаимным действием его вещей допускается существование человека, если он приручен, одомашнен домом бытия. И этот мир объятен и его можно обжить.

Сохранение дома, свидетельствующего о соразмерности человека и природы, составляет базисную интуицию русской культуры. 11.6. Органика Мир органики — это мир умного безмолвия. „Умное безмолвие“ — любимое выражение Нила Сорского. В нем откристаллизовалось понимание того, что слова не причина мысли. В бессловесности являющиеся мысли организуют мир природы. Как это происходит, заметил Пришвин. Вот опушка леса: старые деревья и молодые. „Тут борьба совершается без лозунгов, без идей, ча опушке леса величайшее из дел совершается в стыдливом молчании“. Здесь идет борьба за бесконечность, но без идей, без слов. Идея ·- это порыв, стремление вперед, атака с криком», а жизнь рода — молчаливый и мощный ход «борьбы за бессмертие» (9, с. 72). Атаки неудачны.

«Остается прислушаться к голосу природы и делать то же самое дело в стыдливом молчании» (9, с. 72).

Рефлексивно организованный мир слишком многословен. Слова, как град, выбивают умное безмолвие того, что бытийствует внутри исполнения своего же, по словам Мамардашви-ли, бытия. Что бытийствует? Опушка леса, крестьянин или мыслитель в момент, когда он подумал. Но не в тот момент, в котором он узнал, что думал, а в дорефлексивный акт мысли.

Бытийствовать можно и в момент сознания бытия. Но в этот момент появляется то, что держится не бытием, а сознанием. Бытие может исчезнуть, а сознанием бытия, т. е. рефлексивно, оно будет длиться. Так появляется возможность существования искусственного мира, т. е. такого мира, в котором нет ничего, что бы мы не знали заранее, не ожидали. В искусственном мире ожиданием рождается ожидаемое. Конечно, в своем замысле. Органика проявляет себя вне зависимости от ожиданий сознания и его предуготовлений. Болтливое (или, что то же самое, рефлексивное) сознание забалтывает дорогу к спонтанности, Дому бытия живого человека. Живой человек «вытеснен из центра круга», его место заняли две абстракции: «нажива и дело» (6, с. 133).

Органический человек исчез, но это значит, что исчез и тот мир, пастухом бытия которого он был, «Естественный живой мир, — по замечанию В. Зомбарта, — превращен в развалины, чтобы из тех развалин возник искусственный мир» (6, с).

Погасли интуиции органического сознания и под стук возникновения искусственного мира простучали шаги экологии. Умным деланием себя в безмолвии Дома создавался органический человек крестьянской цивилизации. Никаким рефлексивным развертыванием дела нельзя приблизиться к тому, что происходит в стыдливом молчании.

Рефлексивен символический герой «Протестантской этики» М. Вебера, органичен Иван Босой, герой «Власти земли» Г. Успенского. Веберовский герой протестант. Его девиз: время — деньги, кредит — деньги, деньги могут родить новые деньги.

Согласно Вестминстерскому исповеданию, Бог предопределил одних людей к вечной жизни, других — к вечной смерти. Если человек предопределен, то богочеловеческое дело, т. е. зависимость окончательного решения о судьбе человека от дел самого человека исключается. Человек одинок и ничего в мире уже не может ему помочь. Не на что ему опереться. Реформация начала «процесс расходования мира» (4, с. 13).

Избранность узнается по успеху в деле. Успех — это деньги. Не беспорядочное чередование грехов, раскаяния и покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых, а система методически построенная, в каждой точке которого ощущается сигнал делаемого дела. «Лишь пронизанная постоянной рефлексией жизнь рассматривалась как путь к преодолению» (4, с. 25).

Цель аскезы, рационального жизненного поведения освобождение человека от иррациональных инстинктов, от влияния природы. То есть жизнь протестанта должна быть подчинена плану, а его действия — постоянному самоконтролю и проверке. Так возникает формальная личность. Что это значит? Тому, кто действует, совсем не нужна совесть. Она может быть только у наблюдателя. Оболочка методически организованной системы осталась, а дух ее ушел. Вот это оставшееся и называется формой. Равнодушие для протестанта несет большую этическую ценность, чем непосредственное чувство, исполнение предписанного законом более достойно награды, чем то, которое не предписывает закон.

Прямо противоположные вещи мы встречаем у Г. Успенского и Г. Федотова. Развивая эту тему, Г. Федотов в книге «Социальное значение христианства» особый акцент сделал на разрыве учеников Христа с хозяйством. В хозяйственной деятельности есть нечто такое, что отравляет сердце. Недаром это отравляющее начало отравило Иуду — кассира.

«Горе Вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места» (14, с. 28). Эти слова Иоанна Златоуста. Накормить голодного дело более великое, чем воскресить мертвого во имя Иисусова. Герои Г. Успенского принимают тезис Нила Сорского: «Стяжание же… отнюдь несть нам на пользу».

«Наживать да наживать, — говорит Иван Босой, — я даже и в понятие-то не возьму» (13, с. 127). Этот герой после вольного зарабатывания денег убегает в деревню. «Опять я — человек, опять я сам себя отыскал», — резюмирует он итоги жизненного эксперимента (13, с. 128).

«Для чего растет вот этот дуб? Какая ему польза сто лет тянуть из земли соки?..

Вся польза и интерес жизни этого дуба именно в том и заключается, что он просто растет, просто зеленеет, так, сам не зная зачем! То же самое и жизнь крестьянина-земледельца — это и есть жизнь, интерес жизни, а результат — нуль» (13, с. 14). 11.7 Дословный человек В 1936 году в альманахе «Круг» появилась статья Г.П.Федотова под названием «Четверодневный Лазарь». На фоне библейской притчи о Лазаре Федотовым выстраивается обоснование тезиса, шокирующее действие которого на среднего интеллигента нельзя было не заметить. Словами «средний интеллигент» я ввожу одно из излюбленных в русской литературе различений между «лицом» и «знаком». У среднего интеллигента (как и у дьявола) нет лица, т. е. нет той материи, которая бы сама собой указывала на свою сущность. Он означает, т. е. бытийствует как знак, указывающий на что-то отличное от себя. Знак — это калитка (в данном случае) в сад книжности.

Начитанность и образованность составляют уровень, на котором воспринимаются и раскладываются по полочкам сигналы и свидетельства того, что бытие продолжает быть осмысленным и упорядоченным.

Статья Г.П.Федотова разрушала эту упорядоченность и осмысленность. Слава Богу, говорит Федотов, «есть еще косность» и все еще встречается «спасительная некультурность» (14, с. 317). Почему спасительная? Потому что в косности и некультурности, как в раковине, живет улитка — человечество. Раковина спасает его от культуры. Уберите ее и случится катастрофа: погибнет человек. А гибель человека является прототипом любой исторически возможной, в том числе и экологической, катастрофы.

Самая знаменитая фраза второй половины XX века очаровывает примитивностью своего требования: «Больше цивилизации». В этих словах слышится рык неутоленного культурного голода. Как совместить с ним федотовский призыв к «спасению от культуры» и не в этой ли несовместимости установилось предчувствие катастрофы? Т. е. то, что позволяет нам говорить об экологических интуициях русской культуры?

После реформации европейская культура заметно полевела, а после просвещения в ней прочно укоренился «выдуманный человек», т. е. человек, который порядком идей вознамерился в себе (и мире) заместить порядок бытия. Ряд замещений цивилизации начался с (Невинных технических изобретений Уайта. В области духа его продолжили Пикассо и Стравинский, в социальной сфере Ленин и Муссолини.

Словами «выдуманность», «книжность», «идейность» фиксируется в человеке то, что в нем может быть названо результатом работы культуры. Искусство не отражает, а создает состояния, попадая в которые мы становимся культурными. Причем современный язык устроен так, что само слово «культурность» воздействует на нас магически. Но у Федотова хватило мужества в век культурности заявить, что «обыкновенный человек… бесконечно милее и привлекательнее того, который нам явлен в передовом искусстве». «Не перевелись еще, — пишет Федотов, — простые и бесконечно добрые люди» (14, с. 317).

Что значит «простой человек»? Это человек, который возник до слова.

Невыдуманность натурального существует без той приставки, которую дает культура.

Иными словами, этот человек мало читает, редко слушает музыку и лочти не смотрит живописцев. Вот это — «нечитающий», «неслушающий» и вообще что-то не делающий получает в глазах Федотова по-ложительнную маркировку. Дело не в том, что «не читать» это хорошо. Дело в том, что «читать» — это значит заразить себя «вирусами разлагающейся культуры XX века». «КосНосТь» — барьер, который не позволяет ему распространить-ся. Почему культура разлагается? Федотов пишет: «Вот девушка, которую Тургенев мог бы избрать своей героиней. Современный писатель подошел, произвел над ней сексуальную вивисекцию и с отвращением отвернулся. Эта девушка, вероятно, не хуже Татьяны или Натальи.

Но выдержит ли Татьяна психоаналитический экзамен?» (14, с. 317).

Иными словами, есть девушка не хуже Татьяны Лариной, но нет Пушкина, нет человека, который бы в ней увидел Татьяну, а не Лолиту и не героинь Миллера.

Иными словами, в человеке есть что-то, что существует «видением» этого «что».

Чуть трансформировав федотовский образ, — можно увидеть и приш-винское поле, и тургеневский луг. Но вот приходят на «Бежин луг» бульдозеры, проделывают технологическую вивисекцию и с отвращением к вскрытой утробе луга уходят. Уходят куда? В современное мировосприятие. Здесь в этом мире что-то умерло в человеке, и из его мертвых идей создается философия деятельности, из мертвых звуков — музыка, из цветов — живопись, из останков человека строится и передовое общество.

«Пикассо и Стравинский, — по словам Федотова, — в духовном мире значат то же, что в социальном Ленин и Муссолини» (14, с. 317). Сознание вовлечено в плетение социальной ткани, в которой рефлексивная нить успешно заменяет натуральную.

Рефлексивность обеспечивает непрерывность воспроизведения социальных структур, рационализацию чувств и страсти. Создается мир, в котором «видимость честности… вполне может заменить подлинную честность», а избыток добра расточителен и достоин осуждения. Видимость скромности отличается от скромности тем, что последняя спонтанна (4, с. 60). Всякая же спонтанность иррациональна, не подлежит мере счета и контроля. Видимость же рациональна и исчисляема. Вовлекать в свои дела чужую доброту опасно, ибо она может как быть, так и не быть. На случайности существования построить эффективное предприятие нельзя. Не благосклонность другого нужно класть в основание, а, как учил А. Смит, интерес другого. Есть ли под этим интересом благо или нет его, никого не интересует. 11.8. София Но если существует омертвевшая современность, то существует и живой мир иного, инобытия, и кто-то здесь не может не ловить голос оттуда. Этот голос улавливается различением традиционного и нетрадиционного, культурного и внекуль-турного.

На этих ДЙСТЙЕКЦЙЙХ построены статьи Г. Федотова «Мать-Земля», «О Святом Духе в природе и культуре» и его книги «Стихи духовные».

Духовные стихи — это религиозные эпические песни. Они исполнялись рапсодами, слепцами. В этих стихах привлекает внимание какая-то «космическая окрашенность» мысли (15, с. 220). Русское народное миросозерцание возлагало на человека трудную обязанность по встраиванию себя, своего дома и своего мира в космос. Не к истории нужно было ему приспособиться, вписываясь в нее в соразмерных ей понятиях и нравах, а к космосу. История — это мир текучих ценностей и пересматриваемых определений, космос — фундаментально постоянен. Исторический мир складывается в режиме, «когда еще только „все начинается“ и „все впереди“».

Космический — «когда уже „все случилось“». Вот к этим двум онтологически (а не психологически) разным мирам нужно приспособить все понятия. Например, вот есть Богородица. Это, конечно же, не историческое понятие. Народное миросозерцание в нем узнает природу, т. е. Богородица читается с космическим оттенком мысли, как «мать-земля». Вечно рождающее и то, что уже плодоносит, объединено. Богородица и мать-земля сырая отождествляются. Этим отождествлением создается «космизм» спонтанной народной мысли.

Результаты отождествления, рассматриваемые метафизически, переосмыслятся в софиологии. В сближении Богородицы и «Матери-Земли» узнаются контуры Софии. В софиологии В. Соловьева, П. Флоренского и С. Булгакова просматривается дуализм небесного и земного, божественного и тварного. «Если называть, — пишет Федотов, — софий-ной всякую форму христианской религиозности, которая связывает неразрывно божественный и природный мир, то русская народная религиозность должна быть названа софий-ной» (15, с. 220).

Исторически связь между небесным и земным не ощущается. Практически этой связи просто не существует и поэтому, вписывая цивилизацию в мир истории, от божественного начала можно (и нужно) отвлечься. Но народная космология, так же как и учение о Софии русских философов, держится мысли о неразрывной связности Бога и природы. Или, что то же самое, народное миросозерцание обеспокоено своей устро-енностью в мире космоса, а не в мире истории. И в этом смысле оно несовременно, т. е. косно. Но у этой косности есть свои следствия. Например, она накладывает ограничения на мыс-лимость мира в виде «производства».

Трансцендентное и опытное настолько приближены Друг К Другу, Что говорив о творении мира становится бессмысленным. В народной кос мологии нет слова «сотворен», а если оно появляется, то в смысле ответа на вопрос: ты откуда и куда? Ответ дается «или в безглагольной форме, или в глаголах, которые скорее могут быть использованы в смысле порождения или эманации…» (15, с. 224). Например, «начался у нас белый свет…», т. е. здесь Бог не мыслится как ремесленник, а земля не изображается ввиде глиняного горшка, его продукта. Мир как производство, а человек как его продукт мыслятся в терминах истории. Когда мы развернуты не в исторической горизонтали, а в космической вертикали, мы можем говорить о «держании», или «основании» мира в Боге. Ю. Долгорукий не сделал Москву, не произвел ее, а основал, т. е. между ними нет связи творения, и Актом основания она выводится из истории связей, из того, что будет с ней потом, после про-из-ве-дения. Произведение нельзя мыслить как сделанное. Это тайна, не рассеиваемая всей его последующей историей.

«Белый свет от Господа», солнце красное от мира Божия и т. д. Вот этим «от» выделяется непрерывность и неразрывность связи. И когда нам нужно подчеркнуть эту внеистори-ческую связность, мы и сегодня говорим: «Это у него от деда». Не дедом сотворенное, но от кого (через кого)? От деда. От Бога исходит и мир, и человек, и в силу происхождения они должны мыслиться из одних и тех же элементов.

Иными словами, человек «не царь Земли, а сын ее. Лишь через мать свою он носит в себе печать божественности» (15, с. 224). Тело его от сырой земли, кости — от камней, кровь — от морей. Божественное в человеке не от Бога и не от него самого, а от матери. Антропология подчинена космологии. Мир (природа) вторично обожен (освящен) Христом и народное сознание отмечает этот факт в изменении отношения элементов космоса к земной жизни греха. Например, кипарис всем деревьям дерево, ибо на нем был распят Христос. Сион — всем горам гора, Иордан — мать-река всем рекам.

В основе космической иерархии лежит материнство, а не отечество или творчество.

Вся земля (а не только церковь) приемлет святой дух, т. е. он живет в природе и ощущается в дыхании воздуха, ветра, ароматах Земли. «Нарушило ли падение человека изначально божественный строй природы?» (15, с. 227). Изначально святой мир испорчен идолопоклонством всей твари. Леса поверили дьяволу, кторый сотворил горы. Мировая порча не имеет глубокого характера. Только кора земли — горы, леса, реки — испорчены, но не самое тело Земли. Под нечисТьЮ… зеМлй осТаетсй неповрежденной — матерински чистой. «Из всего космоса личное воплощение получает только мать-земля» (15, с. 229). Матерь пахаря, черное лоно земли кормилицы и хранительницы нравственного закона, т. е. родовой жизни — все это под одеянием софийной красоты хранит на себе мать-земля.

Дух дышит, где хочет. Святой Дух обитает и за пределами церкви, т. е. во всем мире. Вот этим утверждением создается странная для современного сознания тема: природа и дух. Ведь где дух, там и свобода, т. е. не человек обременен свободой, а существует какая-то изначальная· мировая обремененность свободой. Если это та, к, то тогда рушится представление о том, что на стороне человека мы ищем свободу, а на стороне природы —: законы. Наука формирует относительно природы законы, но кто исследует последствия ее свободы? В природе свобода является нам как спонтанность. Она дана, по словам Федотова, в «спонтанности движения». А что такое спонтанность? Это то, что мы не можем знать заранее, или то, что не законами рождено. Спонтанность, если она существует, то существует с оттенком незаконнорожденности.

Но с этим оттенком нельзя согласовать существование Логоса. Ведь Логос — это мир, который складывается действием закона. Спонтанность «размещается» на земле, а разумность Логоса — в космосе. Символ же св. Духа представлен двояко: и как огонь, и как голубь. Стихия огня мыслится свободной. Земля далеко отстоит от огня в своей косности, неподвижности и покорности человеку. Но она — матерь, человеческая жизнь лишь на земле возможна, а не в огне. Вода, воздух, огонь, «те, другие стихии, усладительны для человека» (15, с. 218). В своей спонтанности эти стихии исключают человека. Но почему же в них проявляется святой Дух? Ведь эти стихии растворяют в хаосе спонтанности личное начало человека? Спонтанность рождает органическую жизнь и разрушает личность, которая без органики невозможна.

«Эта антиномичность указывает на глубокий распад в мировой жизни, внесенный в нее грехопадением. Через грех смерть вошла в мир, в самые источники жизни. Где сильнее всего напряжение жизни, там ближе всего и смерть: в буре, в огне и в любви… Диавол — актер, стремящийся подражать Богу. Лишенный творчества, он надевает творческие личины. Всего лучше он внедряется в подлинное, т. е. божественное творчество, чтобы мутными примесями возмутить чистые воды» (15, с.221).

Иными словами, где святой Дух, там и Дьявол, где творчество, там расцветают и мнимости. Неподлинное возможно в огне, в творчестве, а не в труде, не на земле.

Почему в русской культуре творчество объявляется местом прописки и «мнимостей»?

Творчество трудно отличить от имитации творчества. В момент творения нельзя отличить голос Святого Духа от иных духов. Вернее, творчество только и начинается в момент, когда это отличие утеряно, т. е. художник пребывает в состоянии, когда он не видит отличия Бога от Дьявола. 11.9. Этос бездомности Разрушение интуиции, забвение Дома приводит нас к проблеме, которую можно сформулировать как проблему обжи-ваемости необитаемого мира. В статье Ю.

Соколова «Весна и народный аскетический идеал» (10) описывается классический идеал пустыни, который никак не согласуется с неклассическим идеалом. В силу рассогласования этих идеалов затрудняется и восприятие аскезы отшельника. Ведь что такое пустыня? Слово из языка описания необитаемого мира. И в этом смысле оно ничем не отличается от «вакуума» или «мировой линии», т. е. не отличается от слов объектного языка. Пустыня — значит пустое. Она ничего в себе не содержит так, чтобы содержимое устанавливалось относительно самого себя и тем самым длилось, т. е. пустыня безжизненна, ничем не занята, свободна. Если пустыня пуста, то она, как заметил В. Розанов, и ложна. По неклассическим представлениям, место отшельника — в необитаемом мире, т. е. в пустыне.

Но классический идеал пустыни полагает необжитый мир, т. е. мир как дом, в который нужно вселиться. И в этом смысле предстает отшельнику не пустыня Сахара с ее песками, а пустыня, увитая травой и цветами. «Красота природы не есть нечто греховное, отрицательное» (10, с. 89). Этот «цветочный» образ пустыни восходит к античности и воспроизводится в духовном стихе об Иосафе Царевиче и его разговоре с пустыней. Религиозный идеал русского отшельника не противостоял красоте природы, ее весеннему расцвету.

Мы видим что-либо в мире не потому, что смотрим, а потому, что он показывает себя. Вот эта его раскрытость и составляет смысл обитаемости мира. То есть то, что отшельник (человек, выполнявший аскезу) видел красоту, свидетельствует о существовании структуры мира, конструирующей в нем видящий взгляд вне зависимости от степени его близости к мирским делам. Обитаемый мир обитаем и для выполняющих религиозную аскезу.

Этос бездомности определен необходимостью быть в необитаемом мире. Как создавался этот этос? В свое время М. Ве-бер выдвинул идею о рационализации жизни европейцев, начало которой положила Реформация, а продолжило Просвещение.

В каком-то смысле вся его работа «Протестантская этика» посвящена выявлению и описанию такой рационализации, как капитализм. Отделение дома от хозяйства лежит в основе рационализации с ее «дотоле неведомой пуританской традицией» (4, с. 47).

То есть «исправление» мира состояло в разрушении «старинного и заветного характера земледельческого народа». Этот характер хранили крестьяне, т. е. люди, которые, где бы они ни бегали, а «к осени домой гоношат» (8, с. 92). Но вот после рационализации они возвращаются домой, а дома нет. И тогда появляются люди — перекати-поле. 11.10. Срыв В каком-то смысле вся новоевропейская философия — это рационализация мироощущения «человека — перекати-поле», последний всплеск которой связан с экзистенциализмом. В русском языке есть слово, передающее точный смысл новой экзистенции: «сорвался». «Человек сорвался и его понесло». Бродячая Русь знала прошаков, кубраков, лаборов, побирушек, погорельцев, колдунов, но не было среди них тех, к кому можно было бы отнести идеологию «сорвавшегося» человека. Это были странные люди, апостольским способом странствующие из края в край. Россия, наращивая свое тело, выделяла людей, заселявших огромные территории. Но идеология переселенца не приживалась. Сохранялось изначальное умонастроение крестьянина, душа которого, по словам Пришвина, «это детская душа». Хлеб и забава — вот все, что нужно крестьянину, «причем они все это, и хлеб, и забаву, сами производят» (9, с, 71). «Земля, — писал А. Афанасьев, — на которой селился род, которая возделывалась его руками и которая действительно была его кормилицей, становилась ему родной» (1, с. 149). «Земляк», «землячество» держали человека в напряжении естественной связи и благодаря этому «держанию» появлялось содержание крестьянской жизни, которое в России сохранялось еще в начале XX века.

Но ветром истории (первоначальным накоплением капитала) крестьянина вырвало из насиженной социальной ячейки и «для него родня, земля, народ, государство, в которых он до тех пор был заключен своим существом, перестали быть действительностью» (6, с. 245). Так было в Англии, так стало и в годы индустриализации России. А. Тойнби писал: «Человек, не знакомый с нашей историей… Мог бы подумать, Что произошла какая-нибудь большая истребительная война или насильственная социальная революция, вызвавшая переход земельной собственности от одного класса к другому…» (12, с. 44). В конце XVII в. в Англии еще насчитывалось 180 тысяч мелких землевладельцев. В конце XVIII в. их уже не было. «На сцену появляется отдельная личность — фигура, неизвестная средневековому обществу, но представляющая столь яркую особенность современного мира» (12, с. 89–90). Присмотримся же, как говорил Г. Федотов, к этой личности, памятуя о том, что в полном мире христианства средних веков не было места для личности. Это уже новоевропейская «штучка». Ее самостояние и самостроительство осуществлялось в терминах, которые идеологами новой Европы были превращены в категории бытия. 11.11. Переселение М. Вебер различал, следуя Аристотелю, ведение хозяйства, рассчитанного на удовлетворение потребностей и хозяйство, ориентированное на рынок. Его, как впрочем и А. Чаянова, удивлял «традиционализм», т. е. стремление людей жить так, как они живут, а не иным образом. При этом способе мышления повышение расценок ведет не к росту, а к уменьшению производительности труда. Но вот «прежние патриархальные отношения между хозяевами и рабочими исчезли, и место живой человеческой связи заняла связь, исчерпывающаяся- „n-dvnrawiSiw ^^ш?:тм“» (12. с. 83). Вернер Зомбарт, развивая эту тему, писал: «Насколько я себе представляю дело, заселение Северной Америки происходило в большинстве случаев следующим образом: группа здоровых мужчин и женщин — скажем, двадцать семейств — отправлялась в дикие, нетронутые места, чтобы начать здесь новую жизнь. Из этих двадцати семейств девятнадцать имели с собой плуг и серп, они шли с намерением распахать леса, выжечь степи и зарабатывать себе пропитание, возделывая собственными руками землю. Двадцатая же семья устраивала лавку и снабжала своих сотоварищей необходимыми предметами потребления, которых не производила земля.

Эта двадцатая семья начинала вскоре брать на себя задачу сбыта произведенных девятнадцатью другими семьями земледельческих продуктов. Она имела больше наличных денег, чем другие семьи, и поэтому могла, в случае нужды, быть полезной другим ссудами. Очень часто к „лавке“, которую она держала открытой, примыкал своего рода земельный кредитный банк… Таким образом, благодаря деятельности этой двадцатой семьи североамериканский крестьянин уже заранее приходил в соприкосновение с денежным и кредитным хозяйством старого света. Все производственные отношения складывались наперед на современном основании. Дух города победоносно врывался сейчас же в отдаленные деревни» (7, с. 61–62). Двадцатая семья придала капиталистический характер «Новому Свету». То есть она рационализировала отношения так, что деньги получили статус самостоятельной ценности.

Вот этот образ переселения из Старого Света в Новый Свет составляет предельный замысел новоевропейского человека, его идеальный план. В данном случае не имеют никакого значения факт физического изменения и перемещения. Для того чтобы стать «переселенцем», нет нужды далеко уезжать. Для этого нужно «вывалиться» из системы фактически существующих связей и посмотреть на них как бы со стороны. По замечанию В. Зомбарта, уже «всякая торговля… это немного изменение или перемена отечества. Она воспитывает рациональность» (6, с. 269). 11.12. Свои и чужие Человек — перекати-поле не знает своих, он вне нации и земли. Для того чтобы быть, ему нужна недоделанная культура, неустановившийся процесс. Проблема отчуждения состоит в том, что повсюду встречаются только чужие, ибо «перекати-поле» вненационально. «Евреи и европейцы, протестанты и католики проявляют одинаковый дух, когда они являются „иноземцами“» (6, с. 243). Они не ограничены никакими личными отношениями. Они подвешивают мир к крючку условности и реальность рассыпается у них на глазах, привычное становится не само собой разумеющимся.

Единственная самоочевидность — это бесстрастные глаза охотника за дословным бытием в пустыне чужих. Ведь «Никакой традиции! Никакого старого дела! Все должно вновь быть создано как бы из ничего» (6, с. 246). Нигилизм как возможность создания из ничего что-то превратился в принцип творчества новоевропейской личности, страдающей ностальгией по иному миру. «Никакой связи с местом: на чужбине всякое место одинаково безразлично, или раз выбранное, его легко меняют на другой» (6, с. 246).

Пришелец из идеального мира иного вполне реален, но, как пришельцу, ему нужно родиться второй раз. Только в этом рождении «иномирец» ни на кого не полагается.

Он себя строит сам и вокруг этого самостроительства «все пустеет, отмирает всякая жизнь, погибают всякие ценности… Родина становится… чужбиной.

Природа, искусство, литература, государство, друзья — все исчезает в загадочное ничто…» (6, с. 282). Его символ огонь, в пламени которого сгорает все живое.

Новоевропейская личность предприимчива. «Если движение и быстрая смена ощущений и мыслей составляют жизнь, то здесь, — по словам Шевалье, — живут стократно. Все — кругооборот, все — подвижность, вибрирующая живость. Попытка сменяет попытку, предприятия — предприятие» (6, с. 246). Все спекулируют и спекулируют на всем.

Воля к прогрессу, радость состояния «когда еще только», соединенная с этикой протестантизма, породили силу, разрушающую природу и человека. Эта сила — новоевропейская личность, вестминистерского или аугсбургского исповедания.

Гражданин мира, т. е. капитал, шагает по следам «Я мыслю» и «Не могу иначе». Вы надеетесь, что его скуют и вновь поставят на место. «Подобные попытки потерпят жалкий крах. Он, разорвавший железные цепи древнейших религий, без сомнения, не даст себя связать шелковыми нитями веймарско-кенигсбергского учения о мудрости…

Что будет тогда, когда капиталистический дух, в конце концов, лишится своей теперешней энергии… Быть может, великана тогда, когда он остынет, выдрессируют, чтобы тащить демократическую тачку. А может быть это и будут сумерки богов.

Золото будет возвращено Рейну? Кто знает» (6, с. 287–288). 11.13. Посторонний Посторонний отличается от странника способностью быть бездомным в Доме бытия.

Откуда он идет и куда, чтобы соединиться с самим собой. Посторонний идет к себе издалека, из становящегося в ничто мира. Обжитый Дом бытия его чужбина. Он «не смотрит на землю… как на мать людей, на очаг богов, на могилы отцов…» (6, с. 245). Нет ни земли, ни могилы, ни богов. Мир выставляется как картина, смыслы и значения которой не известны и не установлены. Посторонний — творящая часть этой картины, та субстанция, действием которой впервые в этой картине что-то появляется и появившись существуют его усилием и волей. «Я могу» произнес когда-то черт, как о том повествуется в сказании о делах потусторонних. Произнес и сделал человека, соревнуясь с Богом. Но вот жизнь вдохнуть в сделанное он никак не мог.

И когда Бог дал жизнь этому изделию, запрыгал козел и пошел с рогами на черта (1, с. 456).

Посторонний стараниями Декарта и Канта представлен эталоном новоевропейской личности. Бесконечность прошлого срезается когитальным ножом. То, что происходит сегодня, никак не следует из того, что происходило вчера. Для переселенца, который нырнул в план бытия в одном мире, а вынырнул в другом, распадается связь времен. Новоевропейский человек вынырнул с сознанием иного мира, с тоской по гражданству в нем. Он гражданин мира не потому, что мыслит сам и не мыслимое смотрит глазами других, а потому, что он на другого смотрит как на чужого, т. е. как переселенец из Старого Света в Новый. Кант проделывал такое переселение символически, а толпы протестантов, ринувших в Америку, фактически. Для постороннего мир разумен, если в Новом Свете он устроен так, что в точке его (переселенца) индивидуальности находится «Я могу». Но этот мир был безусловно неразумен для индейцев.

Существуют какие-то светлые идеи и есть какая-то темная жизнь и вот эту темную жизнь нужно приблизить к свету, т. е. переделать ее так, чтобы она стала идейно прозрачной. А становится она прозрачной через осуществление. Нет слова более загадочного, чем «осуществление». Ведь осуществить — это значит проявить темные стороны осуществленного светлого, сделать его непроницаемым.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. — М., 1865. — Т. 1. — С. 640.

2. Батюшков Ф. Спор души с телом. — Спб, 1891. — С. 309.

3. Бессонов П. Калики перехожие. — 21. - 3. — М., 1861. — С. 421.

4. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. — М., 1985. — Вып. II. — С. 241.

5. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. — М., 1978.- у? с 570

6. Зомбарт В. Буржуа. — М., 1924. — С. 336.

7. Зомбарт В. Евреи в образовании современного хозяйства. — Спб, 1910. — 63 с.

8. Максимов С. Бродячая Русь. — Спб., 1877. — С. 465.

9. Пришвин М. «Леса к „Осударевой дороге“» // Наше наследие. — М., 1990. — № 1. — С. 64–85.

10. Соколов Ю. Весна и народный аскетический идеал // Вестник русского географического общества. — Спб., 1851, 2, 3. — Кн. 6. — С. 79–91.

11. Стахович М. Народные приметы в отношении к погоде, земледелию и домашнему хозяйству // Вестник русского географического общества. — Спб., 1851, 2, 3. — Кн. 6. — С. 1 — 14.

12. Тойнби А. Промышленный переворот в Англии. — М, 1924, — С. 172.

13. Успенский Г. Власть земли. — М., 1985. — 400 с.

14. Федотов Г. П. Тяжба о России. — Париж, 1982. — 186 с.

15. Федотов Г. П. Россия, Европа и мы. — Париж, 1973. — 140 с.

16. Шестов Л На весах Иова. Странствия по душам. — Париж, 1929.

17. Эрн В. Сковорода. — М, 1912, — С. 85.

Глава XII

ЭКОЛОГИЯ КАК КОСНОЯЗЫЧИЕ КУЛЬТУРЫ

Эйкос — дом. Для грека. Вообще-то греки знали толк в космосе. В домах они не разбирались, то есть они в них не жили. Греки, если верить тому, что о них говорят, любили агору. Публичные места. Домой они приходили переночевать. А это можно было сделать и на постоялом дворе. В маленькой темной комнате полуподвала.

Светлую комнату мог себе позволить царь. Например, Агамемнон. Главный зал его дворца подавлял ахейца своими размерами: десять на двенадцать.

Но дело не в этом. Дело в крыше. Вот есть она над головой или нет ее. А это-то греку как раз и было непонятно. Ведь главная часть его дома — открытый двор. Да у него и космос какой-то странный. Как проходной двор. Без дна. Без определения.

В России же космос — это не проходной двор. У нас это дом. Вернее, крыша, то есть дно. Вообще-то русский дом без излишеств. Без особых украшений. Но в нем есть все-таки какая-то завершенность. Есть верх, низ и середина. Есть мыши, кошки и домовой, который следит за порядком. Домом не овладевают. В него вселяются. Его обживают. По уму.

В Европе умен тот, кто сам думает. В России же и ум определен домом. Вернее, он зависит от того, все у нас дома или не все. Или кто-то в экзистенции. Если все дома, то ты умный. Если не все, то глупый. И вот у дома-ума-космоса крыша поехала. Мир стал рушиться. Мышка поднялась на кошку, бабка — на дедку, а дедка — на домового. Машина цивилизации наехала на крестьянина и раздавила его.

Произошла антропологическая катастрофа. Крестьянин умер. И крышу культуры (ума-дома-космоса) держать стало некому. А если ее не держать, то не будет и содержаний. Их и не стало. За антропологической катастрофой последовала культурная.

Все стало городом. Даже деревня. А деревня — это место соприкосновения человека с бытием. Вот он с ним соприкасался и что-то было абсолютным. Была непосредственность и подлинность, то есть были феномены, которыми декодировался смысл встречи человека и бытия. Но мистериальное касание земли, то есть бытия, исчезло. И проступило эротическое прикосновение чиновника к папке, мастерового — к деньгам. Слова, в которых переживался факт встречи с бытием, еще существуют, а самой встречи уже нет. То есть нет шифра к письменам души. Что-то в ней написано, а что? Непонятно.

И вот на непонятные письмена, как на икону, наносится еще один рисунок. Еще один текст. Происходит вторичное кодирование тела (и души) человека. Крестьянин, как исписанная страница, которую не выбрасывают в корзину, а используют для нового письма. Возникает возможность перебивки одного текста другим. Сквозь одни письмена проступают другие. Появляется бессознательное, то есть коллективное бессознательное, плата за вторичное кодирование культуры. Все стало относительным. Везде история. Всюду следы. Кругом игра.

Теперь доминирует культура различий. Дело возделывания того, что само по себе не бывает. И это город. То есть город — это символ несостоявшейся встречи с абсолютом. С Бытием. С землей. Вторичный код накладывает запрет на соприкосновение с подлинным. И не потому, что с ним нельзя встречаться. А потому, что его нет. Не существует реальности подлинного. А значит нет и самой реальности. Абсолюта нет, и мы невротики. Наш невротизм задан вторичным кодированием языка культуры. Этоса истории. Все живут по своим представлениям.

Никто никого не слушает. Никто никого не понимает. Все делит и разделяет.

Человек идет по следам сознания. Но эти следы не приводят к бытию. Куда ни кинь, везде клин. Всюду сознание. Вот мистики. Но их прозрения не результат встречи с абсолютом. В них говорит коллективное бессознательное, то, что уже было сознанием. Быть — значит быть маргиналом.

Невротический стиль городской жизни искушает эстетикой оформления поверхностей.

Глубина — псевдоструктура патовой поверхности. Город — это верх поверхности. На него ориентируются. К нему стремятся. В нем хранят образцы вторичной культуры.

Его чревом порожден эталон поведения. Нормы вкуса. Ты еще не вкусил, а нормы вкуса уже заданы. И осуществлены. В городе. Поведение определяет не твой быт. И не живая традиция. А книга. Город — это и есть книга. Он держится сцеплением тел на поверхности книжной культуры. Его держит клей. Город — это ад, рожденный воображением оседлых.

Первыми это заметили романтики. В Германии. Затем сла-вянодилы. В России.

Романтики и славянофилы успели подобрать некоторые обломки дословной культуры.

Составили опись. Возникла экология культуры. Началось третичное кодирование человека и одновременно деконструктивное вторжение в первые два кода.

Вот дом, а вот — экзистенция. И экзистенция отделяет человека от дома. Она гонит его за порог быта оседлых, к тому, что на обратной стороне мира. К его лицевой части. К кочевникам. Гонит и сбивает в стадо. В кочевое тело экзистенции. Но оседлость не знак, указывающий на кочевника. Она становится означающим в патовом пространстве. На поверхности целого. Экстатическое существование бездомных не нра вилось Конфуцию. Не любил его и Хайдеггер. А Сартр любил. Он экзистенциалист.

Экзистенциализм — это городской романс европейского кочевника. Сознание монады, кочующей по поверхности пата. В нем рационализируется желание коллективных одиночек. Бездомных в доме бытия.

Экология деконструирует порог первоначального разрыва с домом. Экзистенция города утратила свою сакральность. Она слишком долго жила в складках тела индустрии и говорила на языке экономической эффективности. Экология объективирована как способ разоблачения индустриального мифа и тех текстов сознания, которые были рождены внутри этого мифа. Мифа нет, а наколка, то есть письмо на теле души, осталось.

Если город — центр, то экология децентрирует центр. Мир быстро провинциализируется. Все стало провинцией. Везде знаки региона. А региональная политика осуществляется не на языке научной рациональности и промышленного порядка. Городское большинство онемело. Ему нечего сказать на языке первичных кодов, то есть на языке культовых мифов, традиций и почвы. В той мере, в которой наука отказалась от дословных символов, экология отказывается от науки, которая кочует по поверхности индустриальных тел. Наука — это машина, которая работает в предположении, что нет внутренних измерений вещи. Нет в ней изнанки. Есть только поверхность внешнего, относительно, которого формулируются законы. Или, что то же самое, наука допускает бесконечно мощный ум, для которого нет отличия внешнего от внутреннего. Сознание одно, а мир заполнен причинами.

Разрыв с языком научной рациональности проявляется в признании внутренних состояний. Какой-то мировой изнанки. Внутреннее есть, а практика общения с ним утрачена. Где сохранили контакт с мировой изнанкой? На Востоке. Запад пошел на Восток. Разрыв с наукой заполняется теософией, антропософией, экософией. Восток стал символом сообщения с тем, что внутри. То есть, теперь это духовная география, а не физическая.

Экология деконструирует другой разрыв. С Богом. Нет бесконечно мощного ума.

Может быть, Бог и есть, но он ограничей. Что его ограничивает? Знание об этом сохранил опять-таки Восток. И вновь Запад идет на Восток. Идет на Восток — а приходит к Новому средневековью.

Средние века — это Восток, рожденный на Западе. Вот машина/а вот человек. И между ними нет различия. Личность, как машина, основывает свое действие на принципе. И это цивилизация. Новое средневековье запрещает действие, основанное на принципе. Оно отказывается от цивилизации, от возможности увидеть себя глазами другого. В другом то же, что и везде. Бесконечность относительного. В мире другого можно смотреть извне. Со стороны. А на себя хотелось бы посмотреть из конца, из точки, в которой заканчивается мир. Увидеть себя глазами Бога или, что то же самое, увидеть себя изнутри самого себя. Но вот этот-то взгляд, взыскуемый русской философией, и запрещает современная культура.

Культиватор — это культура. Для европейца. Культ — это тоже культура. Для неевропейца. Все мы сегодня европейцы. Даже неевропейцы. Везде пространство преобразований.

Европа связала культуру с цивилизацией. Восток ее связал с верой. Вот Будда. А вот — больной. И Будда смотрит на больного. Смотрит и видит в болезни суть бытия.

В его видении нет культиватора мысли. Нет аналитического способа мышления, внутри которого Будда сидел бы и думал. Шевелил мозгами. Он не сидел и не думал.

И все-таки видел эй-дос. Суть.

На все можно указать пальцем. А на реальность нельзя. Реальность и есть неуказуемая пальцем сущность. Будда отделяет знание от реальности. Реальность — это не знание о реальности. Это тайна. Плодотворная тавтология. И поэтому в созерцании «бездны божественного мрака» не следует держаться какого-либо образа.

Предметный образ легко может увести в сторону от тайны. От реальности. Это знал Будда. Это еще знали исихасты. Феноменологи достигали этого же знания при помощи чудовищно сложной техники мысли. Образ, как палец, указывает на мнимость.

Предметное знание мнимости разрушило безобъектное знание реальности.

Культиватор разделяет здешний мир и нездешний. Ноуменальный и феноменальный.

Культ их объединяет и сопрягает. Дом делает это сопряжение частью быта, нормой повседневности. Присутствие в доме иного мира организует символический порядок жизни тела. У тела появляется поверхность и глубина. Но поверхность не знак глубины. За ней ничего не скрывается. А глубина не смысл поверхности. Она не прячется. Последовательность причин на поверхности не совпадает с последовательностью причин на глубине. Вернее, то, что на поверхности, является превращенной формой того, что на глубине. Поверхность, как зеркало, приписывает себе глубину.

Превращением формы, т. е. сохранением различия между поверхностью и глубиной, существует дух. Производством знаков присутствия абсолюта в повседневности быта сущест вует духовность. Святой — это абсолютный свидетель. Он в мире, но не от мира. Его тайна не подчиняется порядку языка. Речевой негативности. День не тайна ночи. Восток не отрицание Запада. Вода без молитвенного слова просто вода.

А с молитвенным словом — это тайна глубины потаенного. Тайна культа.

Производство знаков желания вытеснило производство знаков присутствия в пространстве патовых форм. В этих формах есть что-то женское. Есть какая-то софийность, являющая себя в любви к ничейности. И в нелюбви к ничто. К поражению.

Святые вытекли на поверхность софийности. Они и есть ее поверхность. Святые в пате. В порядке нуля. Они нам алтарь. Мы им — секретер из древесных стружек. Они о жертве. Мы — о секретере-свидетеле. Они во имя. Мы по слухам. А слухи — это тайна вслух в безъязыкой структуре быта. За нее у нас не отвечают. В речи — ответ-вопрос. В культе — призыв-отклик. Речевая реальность не совпадает с реальностью быта. Между ними культ. Отзыв на призыв — это не ответ на вопрос.

Призвание заменила профессия. Ответственность соперника. Везде советы. Всюду безответные секретари.

Ритуал — это секретарь. На Востоке. Он передает изначальную тайну из рук в руки.

Минуя речь — письмо. Слов нет, а тайна есть. И есть традиция, которая держит в сопряжении два мира. Например, ин и янь. Энергия традиции недуальна. Она ни то, ни се. Ни Богу свечка, ни черту кочерга. И в этом смысле прана или ци составляют горизонт патовых движений. В них энергия языка составляет несущественную часть неязыкового поля. Здесь молчание задает порядок речи. А не наоборот. Не практикой языка создается порядок молчания. Немотствование не нуждается в языке.

Язык нуждается в немотствующих. Нынче все говорят. Везде язык. Повсюду язычники.

Ритуал примиряет противоположности. Он держит их на поверхности пата. На нуле.

Здесь они ни туда, ни сюда. И нет оснований для ума. Для речевой рациональности.

В Европе искали оснований для ума. На Востоке соблюдали традиции. В России экспериментировали. Ведь Россия — это поле мис-териадьных игр Бога. Его опытное хозяйство. Русским Конфуцием был К. Победоносцев. Ему предлагали основания, а он выбирал обычай.

Основания, как ведро для мусора. В них сбрасывают ненужное. Отходы. Противоречия ума. В обычае — жизнь предков. Вот нет оснований, и мы спокойны. По обычаю. Как покойники. Победоносцева обвиняли в некрофилии. В охрани-тельстве быта обывателя.

Он умер и перестал его охранять. И быт разрушился. Сцепление слов осталось, а то, что длилось обычаем, исчезло. Быт пропал. Вернее, он есть. Да нет в нем дословного. Культурная пленка существует, а за пленкой углубления от дословного.

Пустоты. В них-то и завалилась часть культурных людей России. Например,?.?.

Федоров и К. Э. Циолковский. И из глубины низкого они увидели то, что нельзя увидеть с поверхности высокого. Возник русский космизм. И было в нем что-то дословно плебейское. Какой-то провинциализм подлинного. Вязкость почвенной связи.

В Европе обыватель есть, а космизма в нем нет. Нет Ямы, в которую бы он упал с поверхности тела без органов. Упал и увидел космос. Европейский обыватель прост, как машина желаний, которая внедрилась в тело без органов. В нем есть что-то металлофаллическое. Какая-то нечуткость к формам патовых пространств. К ничейности. К космосу.

Космиз — это словесный барьер. Плотина, за которой хотели отсидеться интеллектуалы России. Они хотели переждать переоценку ценностей, которая, как дождь, шла по Европе. Шла и прошла.

Европа обживала мир относительных ценностей. Она примеряла на себя историю. В ней время временило простым действием. В России пространство доминировало над временем. У нас даже ноумены имеют свое пространство. Мнимое. Мир надтреснут. И ангелы двумерны. Как плоскатики. Они сами себя держат. Европа разбила абсолют самодержания. И назвала это историей.

В России уклонились от историзма. И назвали этот уклон космизмом. Хотя имели в виду не космос, а единое. Вернее, многое. Вот есть такая проблема множественности. Проблема тьмы. То есть множество — это тьма тьмущая. Что-то бездонное. Бездна. И одновременно тьма темноты. Хаос. И в нем рождается желание.

Оно ли записывается на поверхности хаоса? Хаос ли пишет себя на поверхности тела желаний? Все едино. Кругом тьма, а мы желаем. И этим желанием существует множественность. То есть дело не во множественности, а в желании. С ним расстаться трудно. Вот был Бог и можно было мыслить. Укрощать желания. А без единого мысль невозМожна. Вез него все становится цитатой. И нет уверенное-ти, что мир существует.

Все желают. Везде работает машина желаний. Что просветит хаос? Единое. А единое — это палка в колесо машины. Расставание с желанием. Есть в нем что-то аскетическое. Какая-то монашеская сдержанность. Мир един, а ты монах. То есть всеединство мира существует нашей сдержанностью. Торможением желания. В Европе сдали эти тормоза. И она, как роза, распустилась. До абсолютной различенности удвоенного желания.

Россия напряглась. Притормозила, отсрочивая выбор между единым и многим. Вот Соловьев. Он и не отец, и не супруг. Он все куда-то спешил. Куда-то уезжал или приезжал. Жил не дома. По номерам. Знался с демонами. Так люди не живут. Космос — это единомногое Соловьева. Пойди, отломи от него кусочек. Нельзя. Единое мешает. И если тебе уж очень хочется космоса, то бери его весь. Целиком. Но заплати желанием. Как Соловьев.

Космизм — это способ сохранения единого в момент переоценки ценностей. Это подмороженный хаос России. Запись всеединства на теле отсроченного желания.

Всеединство — это детерриторизированное место сбора. Скользящее пространство производства. Но само оно не производит и не потребляет. Всеединство не продукт.

Оно целое. Если бы оно было продуктом, то Бог был бы машиной распущенности.

Суперпроизводством.

Вот стол. На нем нож, мята и записка, которую не успели написать. Что их объединяет? Поверхность стола. Это территория производства. Здесь едят, пьют и пишут. Но вот стол убрали, а поверхность осталась. Это детерриторизированное место производства. Например, капитал. Чистая поверхность производства. На этой поверхности ничего не растет. В ней нет органики. Нет ризомы целого. А вот огород. На нем что-то растет. Это хозяйство. То есть место, в котором хозяин необъяснимо являет себя и так же необъяснимо скрывает себя. А хозяйство непредсказуемо дарует и так же непредсказуемо лишает дара.

Хозяин — органическое тело целого. Ходячее всеединство. Без всеединства «мир как хозяйство» может прийти в запустение. В распущенность пустого. Стать удвоенным производством.

Соловьев выбрал всеединство. И головную боль. За ценности нужно платить. Космизм и есть эта плата. Первым поплатился Бог. У него обнаружили темное пятно. Хаос. А хаос — это пасть, которая поглощает и возвращает поглоЩеМ-ное. Нет тела Пуруши, а пасть есть. И чья пасть, неизвестно. Известно лишь, что ты в этой пасти. В Европе ты на поверхности. А здесь ты в зазоре между молотом и наковальней. Слева абсолют и он давит. И справа абсолют становящийся. И он тоже давит. А ты между.

И будешь раздавлен. Если не появится третий. В русской философии возникла тема «третьего бытия». Тема тайны.

В Европе тайна связана не с Богом. В Европе она задается практикой говорения.

Речью. Порядком письма. Вот есть что-то, о чем нельзя говорить. И это тайна.

Знаю, а не скажу. Но могу проговориться. Разглашение тайны коренится в возможности ее речевого существования. Тайна связана с ответственностью. Есть и носители тайны, которые должны научиться отвечать, уклоняясь от ответа. Это свидетели и секретари. Они хранят тайну, подчиняясь власти и одновременно угрожая ей. Речь связывает тайну с властью. Власть убирает свидетелей. Все, что выпадает за пределы речения, составляет тело. Или труп. Тело — тайна самой возможности говорения. Его нельзя ни пером описать, ни языком сказать. Тело — несказуемое слово речи. Ее могила.

В России тайна связана не с языком. С Богом. Вернее, с двумя абсолютами: Богом и миром. Хорошо бы и Бога сохранить, и миром не гнушаться. Но нужен третий.

Посредник. Тот, кто Богу добавит немного хаоса, а миру порядка. И ослабит давление на тех, кто «между». Вот почему нам, русским, нужен космос. Нам без него никак нельзя. Без третьего у нас руки связаны. И у Бога они связаны. Третий развяжет. На то он и посредник. Единомногий.

Хаос — тайна Бога. О хаосе, как и о Боге, ничего нельзя сказать определенного.

Нельзя составить понятие. Его нельзя знать заранее, как явление. Для русского хаос, как дао для китайца. В дао ценен только опыт странствия в дао-потоке.

Бог любит хаос в его небытии и хочет, чтобы он существовал. Эти слова Соловьева содержат все, что я могу сказать о том, как работала машина мысли в России к началу XX века. Вот она поработала, и возник русский космизм. Еще поработала, и появилась экософия. В нее хаос, а из нее — всеединство. Мы научились всеединство сбивать, как масло.

Вообще-то Мир создавался двоицей. Парами. Все поделено на два/ На небо и землю.

София между двумя. Где два, там и один. То есть три. Порядок. Хаос — это мир шизофреника. В нем все возможно. То есть возможно, что небо и земля сойдут с места. И надвинутся друг на друга. И мы погибли.

Вот есть хаос и Бог занят собой. Смотрит на себя со стороны. Он занят, а мы свободны. В хаосе Бог состоялся как абсолютный шизофреник.

Вообще-то Он может существовать и без человека. Но если Он задумает посмотреть на себя в становлении, то ему понадобится зеркало. Второе Я. Космос.

Становящийся Бог и есть космос. Вернее, взгляд Бога на себя со стороны. А мы на поверхности этого взгляда. В зеркальном его отражении. И пока Он на себя смотрит, нужно закрепиться. Связать все, что есть, небожественной связью. Всеединством паранойи и круговой порукой. Вот алтарь. А вот жертва. И жертву на алтарь. И все повязаны.

Бог очнулся. А мы не рассыпались. Пасть не захлопнулась. Молот не ударил по наковальне. И в хаосе есть космос. Живое тело. И мы с Богом единосущны, т. е. хаос — это тайна. Это «темный корень бытия». Не было бы хаоса, не стало бы и свободы. Вернее, воли. Ведь воля — это хаос, соединенный со свободой.

Но и космос теперь уже нельзя мыслить как порядок и гармонию. Думали, что космос — это порядок. А в нем хаос. Если бы в нем не было хаоса, то он был бы машиной.

Или производством. И это производство производило бы какой-нибудь продукт. Какую-нибудь пепси-колу. Неопределенность делает мир живым. А космос не исключает возможности того, чтобы мы в нем были. Бог не хочет, а мы уже есть. И он должен с этим считаться. И это космос. То, что не определено полностью ни на языке Бога, ни на языке человека. Это неречевая тайна мира.

Речевая тайна ведет к власти. Неречевая — к космосу. В Европе тело мыслится как обрыв речи. В России космос мыслится как мировая душа. Вот мой приятель. Он третий. Он душа нашего общества. А это — космос. Душа нашего мира. Мировая душа не может не грешить. Не падать. Вот она отпала от Бога. И мир существует. Она грешит. И в нем есть множественность. Везде тлен. Все суета. Во всем душа — посредница. И это не по воле Бога. И не добровольно. Мир существует энергией распада мировой души. Распад души — плата за множественность. Для того чтобы была хоть одна душа, нужен хаос. Бог — источник хаоса.

Вот эта мысль преследовала русских философов. Не они ее открыли. И не Шеллинг.

Но их она извела. Распад мировой души означает обрыв прямого действия Бога. Он не властен над нами. Хаос — основа бытия. Мир не содержит в единстве свои элементы. А Бог устранился от дел. Он устранился и появилась четвертая ипостась.

Третье бытие. Он только что был здесь. И вышел. И может быть снова войдет. Всюду его слеДы. Еезде знаки присутствия. Еще свеча горит. И звуки. Слова не рассеялись. И мы в ожидании. И множественность вещей едина в своей предназначенности к встрече. И это нетелесное единство многого софийно. Все живо. И не музейно. София — всеединый организм множественности внутри онтологической трещины бытия. Разум на поверхности тел. Он рационален. Поверхностный мир разумен. София в глубине. В промежутке. Между абсолютами. В трещине между Богом и миром. Междумирие софийно.

Разум делит и определяет. София объединяет и организует организм множественности.

Нет Софии и руки у человека связаны. И он, как яйцо. Как тело без органов. Более того, они связаны и у Бога. И ему нечем творить. Нет органа. И тогда он должен эманировать. Но в нем появляется темная природа. За всеединство нужно платить.

Ведь всеединство — это способ устранения другого. Мы невинны, а Он киник. Анти-Эдип.

Мир во зле лежит. И множится. София душа его множественности. Всеединый организм этого злого мира.

Рацио — в середине речи греха. В преодолении многословия письма. София в премудрости Бога. И тоже посередине. А посередине центр. А в центре ноль.

Премудрость Бога пишет свои письмена в нулевых промежутках. На поверхности патовых пространств. София существо двойное. С двойным дном. Двуличное. Оно, как кентавр. И субъект, и объект. И от Бога, и от твари. Вернее, оно и не от Бога, и не от твари. Ни то, ни се. От сена ее спасает солома. От соломы — сено. София — поверхность пата. На этой поверхности собирает себя мировая душа. Здесь она собрана. Здесь собор.

Запад выбрал речевую рациональность. Россия — Софию и хаос. Все, что есть, уже должно быть тем, чем оно будет впоследствии. Немой речью пата. Потоком Дао.

Дом делает этот поток прерывным. В нем то, что будет завтра, не следует из того, что есть сегодня. В доме внутренняя сторона мира. Его изнанка. А мы на изнанке.

Как конспект мира.

Эйкос — дом. Не для грека. Для бездомных в доме косноязычия.

Вот Толстой. У него дом в Хамовниках. А он бездомен. И ему нужны деньги. Ты ему шесть рублей, а он тебе ботинки хромовые на заказ. Как Фету. Толстой косноязычил сапожничесгвом. Он хотел быть оседлым. А умер, как кочевник. В пути. По дороге, которая ведет в никуда.

У Толстого не сложились отношения с наукой. И поэтому у него с наукой сложные отношения. И не потому, что он не учился в университете. Он учился. Да недоучился. Бросил. В офицеры пошел. А Тургенев не бросил. Тургенев образованный. У него два диплома.

Он полный специалист. Толстой ему завидовал. А он на Толстого смотрел свысока.

Тургенев барин. Толстой мужик. И мужик косился на барина. И окосел в косноязычии ремесла.

Это было время, когда просвещение и наука разошлись. Между ними появилась трещина. Зазор. И этот зазор заполнился на какой-то миг просвещающим светом морщин мужика. Морщины-складки на поверхности тела крестьянина просвещают светом глубокого. Наука эти складки разглаживает. Стирает. Наука — это процесс производства абсолютно гладкой поверхности ума интеллигенции. Толстой это заметил и заговорил о дословном письме культуры. Тургенев не заметил. И продолжал жить на линиях письма книжной культуры.

Крестьянин — идеальное тело для письма зарубцевавшимися трещинами. Тело крестьянина — это поверхность, на которой пишется то, что называют народом.

Лицом народа. Его душой. Стерли складки, разгладили морщины, и нет глубины глубокого. Нет души. И нет народа. То есть народ — это не множество людей, не какая-то их группа. А дословное письмо в складках морщин на теле земли. В этих складках почва, а не грунт. Грунт (grund) — это основа. То, на чем все основывается. Но как-то грубо. Механически. Почва, как живое тело. В нее можно пустить корни. Она дает место непосредственности бессознательного. Крестьянину.

Народ — это сморщившаяся поверхность тела крестьянина. След встречи с землей.

Морщины — плата за глубину. За то, что есть глубокое. И в этом смысле народ чарует и очаровывает складками на поверхности тела жизни. Он очаровал Толстого и тот умер.

Ключ к заключению

Русский умострой, или грезы народа, проясненные грезами метафизика во время беседы с самим собой в славную эпоху постмодерна.

Кто-то, не помню кто, кажется Федотов, а может быть и не Федотов, а И. Ильин, хотя скорее всего импульсивный Бердяев, который в запальчивости мог проговориться, вернее, договорить недосказанное другими и сделать тайное явным, то есть некультурное культурным, потому что не явной культуры не бывает, а бывает культура договоренностей — словом, у кого-то из философов, возможно и нерусских, ведь русская философия невозможна, а если она возможна, то как философия обрусевших немцев, которые только и могли сказать то, что они сказали, а я прочел и запомнил, сложив прочитанное в одну фразу, в которой говорилось о том, что вот, мол, все страны как страны и только одна — Россия. Меня эта фраза возмутила, но не по каким-либо метафизическим соображениям, а по соображениям личного характера, а эти соображения никак не согласуются, с метафизикой, потому что она, т. е. метафизика, только тогда и возникает, когда нет личного соображения, а у меня оно было хотя бы потому, что я родился в России, и нигде ранее не рождался, что косвенно делало меня каким-то ненормальным и недоразвитым по отношению ко всем остальным нормальным и развитым, но я не хотел быть одним, а захотел быть со всеми, ведь быть одним — это все равно, что быть уродом, а это обидно. Обидно не за Россию, а за себя, вернее, не за себя, а за философию, которая обрусела в переживании недостатка рождения и в этой своей. недостаточности стала называться русской, а назвать что-либо русским значит уже обидеть, как бы толкнуть локтем, наступить на ногу, т. е. произвести неудобство, и поэтому я нерусский. Возможно, что я марсианин, т. е. россиянин, а это уже почти что европеец, т. е. немец, вернее; американец, короче говоря, интеллигент, т. е. опять-таки урод, хотя я и не урод, наконец, чем плох урод, если он неизбежен, если в семье не без урода и все это русская менталыюсть, а поскольку в России нет никакой ментальнос-ти, а есть почесывание затылка, постольку эту ментальность я называю умостроем.

Описание умостроя я начну с философии, вернее не с философии, а с моих интуиции философии, которые живут во мне и что-то мне подсказывают, куда-то ведут, а я иду за ними и вслух проговариваю то, что успеваю заметить, т. е. успеваю извлечь замеченное из тьмы незнания, вытащив его на свет сознания, а поскольку свет, если он есть, то не от сознания, а от бытия, которым бытийствую не я, постольку тени света от меня. Философствовать значит накладывать тени. Оттенять.

Вот я проговорил все это и тем самым как бы оттенил, т. е. отличил ум русских от ума, устроенного без затемнений. Я не знаю, чей ум без теней, кому он принадлежит, вернее, я знаю, что он ничей, а ничей ум — это наука. Она без пропусков в мысли и недоговоренностей. Тень ложится там, где есть пропуск, пустое слово, где есть недосказанность как свидетельство того, чтобы вообще что-то говорилось и высказывалось, и теперь все поле речи-письма усеяно умолчаниями, а мы, русские, бродим по этому полю, собираем недомолвки и договариваем их. Мы не говорим, а договариваем, русский не думает, а додумывает за кого-то, а за себя, т. е. самому, ему подумать некогда, вернее, его мысль — это умолчание мысли, а речь — недомолвка речи, т. е. нечто неприличное, то, что вслух не говорят.

Пропусками в мысли в России создается мысль. Например, В. Со-ловьвеым. Его «Оправдание добра» — это маскировка сплошных пауз и интервалов в построении мысли. Между тем Соловьев — самый нерусский философ среди философов России. Или С. Булгаков, который долго приучал себя к аккуратности и методичности закладывания мыслей в ячейки культуры. Но он так и не смог приучить себя к культуре мысли, потому что этому научиться нельзя, для этого нужно родиться ие в России, а в другом месте.

Методичность утомляет, а в России спешат. Нам некогда, вернее, нам скучно быть культурными. У нас сам акт мысли возможен как акт некультурный, как то, что разрушает культуру. В России творчество не сопряжено с культурой.

Существуют народы, у которых есть философия, и существуют народы, у которых нет философии. А еще есть мы, т. е. русские, с какой-то дурацкой философией, но дурацкой не в том смысле, что мы бесконечно глупы, мы-то как раз и не глупы, у нас с культурой сложные отношения, нас приучить трудно, мы плохо дрессируемся, и поэтому у нас есть Россия, а не одно из государств Европы или Азии. Россия — это целый космос, т. е. у всех он по половинке, а у нас — целый. Россия сама по себе цивилизация, т. е. культура. Возможно, что мы из-за нашей полноты не настолько умны, чтобы умные мысли приписывать уму, мы их приписываем дураку, а со стороны, т. е. внешнему наблюдателю, это непонятно, хотя мысль, если она существует, то не в здравом уме культурного человека, а на грани сумасшествия, т. е. она существует как нечто производное от философии Иванушки-дурачка, а сам Иванушка ни от чего не произведен и потому умен. Вернее, есть в мире что-то, что может увидеть только он, Иванушка. И это философия России. Я выделяю этот оттенок мысли для того, чтобы напомнить, что по обыкновению философия рождается из удивления, т. е. философы, как правило, удивляются. Так вот везде они удивляются, а в России философы охают и ахают, и чешут затылки, но не потому, что они у них чешутся. У Шестова, например, не было ва-тылка, а он у него чесался. Шестов православный, вернее, еврей, т. е. русский философ, который не любил Иванушку, но Жар-птицу чтил, т. е. ее ловил, потому что русский философ задним умом крепок и пока гром не грянет, он не перекрестится, а если перекрестится, то на авось и на небось, он крепок задним умом не потому, что у него нет переднего ума, он у него есть, но в каком-то связном состоянии. Русский ум связан душой, а не трансценденталиями, и поэтому, если он есть, то есть сзади, с затылка, с почесывания которого русская философия начиналась, одновременно она им заканчивалась, потому что если она им не закончится, то тогда она развяжется и в этой своей развязности зачешутся многие языки, а чесать языком дело глупое и непристойное. Оно, пожалуй, годится для европейски образованных людей, но не годится для Иванушки-дурачка, который, предположительно, сидит в каждом русском и нельзя его ни спрятать, ни извести. Да было бы и глупо отказываться от глупости, если мы в ней умнее умного, а то, что мы умнее умного, никто из нас даже и не заметил, а если бы и заметил, то промолчал, потому что в молчании — золото, и этого золота у нас много, а у других мало. Другие не молчали, их знает весь мир, а нас никто не знает, хотя хотелось бы чтобы знали. Но мы немцы, мы немы, т. е. у нас нет языка, вернее, он у нас есть, но как язык отказа от самих себя, а если мы не мы, то мы говорим не о том, что у нас, а о том, что у всех, а у всех забота о себе и этой заботой озаботились в России многие. Например, Соловьев. А Розанов не озаботился, он с присисгоком. И «Вехи» не озаботились, хотя они и без присисюка, но они зато со славянофильством, а с ним, как со свиным рылом, в мировую философию не пробиться, т. е. пробиться можно, но смысла нет, вернее, он есть, но связан с Россией, а Россия — ото «Вехи», а они маргинальны, но не сами по себе, потому что сами по себе, т. е. содержательно, они скучны, в них много пустых слов и читать их невозможно, что, правда, является философским признаком хорошего тона. Но тон, как и пафос, без вселенскости, без всеединства, которое универсально, а в России оно национально, как, например, национален сам факт тиражирования бессмысленного, т. е. нечитабельного, текста «Вех», которые за полгода имели в России семь изданий и вот эти-то полгода в России были философы, а у нас была философия, которая, видимо, и есть наша национальная, т. е. провинциальная и поэтому моральная мысль, а моральная мысль может быть не более половины года за столетие. Затем она усыхает, вернее становится эстетической, т. е. нерусской.

Кто из них, т. е. из нас, вернее, из малороссов, словом, какой русский не хотел бы узнать, отчего в мире возможно чье-то, а не ничье и долго ль ждать, чтобы это чье стало ничье.

Сочиняя эту стилизацию, я имел в виду Гоголя. Я понимал, что я не Гоголь, хотя и Гоголь, судя по всему, знал, что он не Пушкин, а так, веселый человек из провинции. Правда, теперь везде провинция, т. е. кругом живут одни плебеи, и все-таки вокруг не Гоголи, а так, быто-паты, ни то, ни се, т. е. люди, в которых много гнусности и мало веселого, своего, и по закону бытопатии, вернее, гностической гнусности, я думал, что Гоголю не удалось, а мне удалось зацепиться за что-то очень важное в русском умострое, но потом, затылочным сознанием, я понял, что он, умострой, как прохожий, ускользнул от меня, т. е. он ускользнул и от Гоголя, но это неважно, хотя это-то и успокаивает, потому что то, что я принимал в нем за него, оказалось не от него, а от культуры, а я думал, что от него, а это был муляжный умострой, подсадная утка, точнее уткой был я, а он — культурой, потому что культура — это муляжи, то, что понарошку, «Как если бы», а не на самом деле.

Вернее, на самом деле, это и есть якобы, и главное делать вид. И это культура. А мы делать вид не умеем и поэтому у нас нет. культуры, но у нас есть утки, а не муляжи, т. е. я (может быть, и вы) уже не понимаю, где муляжи, а где утки, вернее, Гоголь, т. е. умострой. Но если я это пойму, то все рухнет, Россия пропадет, и я буду не я, Гоголь перестанет быть Гоголем, а русский — русским.

Непониманием мира держится русский мир. Но это не значит, что мы без понятия, мы с понятием, но оно у нас не является условием быта. В каждый момент мы можем отказаться от понятия, ускользнуть от него и сказать: это не я, т. е. не мной понято, вернее, я не знал, т. е. я здесь ни причем, а здесь — бытие. Иными словами понимание есть, но не мы его установили и потому понятия, которыми выполняется понимание, у нас становятся симулятивной реальностью, муляжем, чем-то неподлинным. Например, бытие. Это муляж. Я думал, что бытие оно и в России бытие, а оно в России симулятивно, т. е. притворно, вернее, якобы бытие, а оно — это якобы — из понятия, потому что все, что не якобы бытие, то из быта, а быт без понятия. Словом, бытие стало бытовым, в России оно полностью исчерпывается связкой «есть», а в есть каждый русский нутром чует, т. е. понимает не онтологическую связку, а какой-то пищеварительный оттенок, что-то бытовое и близкое, — вот я говорю, пойдем есть, и меня понимают. И мы идем и едим. И никому в голову не придет сказать, что вот, мол, хочу бытия. Что же его хотеть, если оно всегда есть, а если его нет, то на нет и суда нет; если хотеть, как того, что сверх того, а сверх того неведомо, что, какая-нибудь жар-птица, которая приходит на ум Иванушке-дурачку, да интеллигенции. Придет и потом уже из головы не выходит. А если выходит, то в момент, когда в «есть» видят «да будет» и не видят есты, или исты, а с этим исты сопряжена истина, которая в России не имеет никакого отношения к сознанию, как, впрочем, и к бытию, и в этом смысле у русских развито неметафизическое понимание истины, т. е. правды. Ведь метафизическое понимание дуально, т. е. двусмысленно. Вот, например, есть те, кого кусают змеи, и есть те, кого они не кусают, и иеукусанные рассказывают укусанным об укусах и это будет метафическая истина, а она в русском умострое не задерживается, она в нем куда-то испаряется, а начитанные люди ее возвращают под видом онтологической истины, в которой то, что есть, объявляется производным от того, чего нет, т. е. от ничто. Но и ничто в России не ничто, а культурный муляж.

Его никто не боится. В, России даже смерть не особенно пугает, т. е. оно, ничто, не открывает русскому свет бытия, а маскирует то, что есть. А есть все и это всеединство, но всеединство не онтологическое, а бытовое, иначе говоря, половое, потому что в бесполом мире нельзя случиться, нет полов, случайность случает половины, т. е. где пол, там и случай, а где случай, там и авось.

В русском умострое была, т. е. жила, вернее, жила-была София, то, чем держится верх, т. е, низ, вернее, корень, словом не ризома. А потом ее не стало и разрушился умострой. И всяк кому не лень стал отличать бытие от существования, а существование от сущности. Но бытие, хотя оно и бытие, а в России оно все-таки быт, т. е. жизнь, стало быть в жизни у нас есть что-то, что не так устроено, как надо, а надо, как в Европе, чтобы быт не был бытием, потому что если быт бытие, то нет свободы и нет права, т. е. формы, вернее, долга и ответственности. Ведь русскому трудно понять, зачем ему долг и для чего ему ответственность, если все делается по любви, и поэтому у него есть любовь и нет ответственности, т. е, русские бесформенны. А если нет формы, то пет и экзистенциалов. Вернее, страх есть, но он внизу, а вверху им ничего не держится. Трепета нет. На вершине пусто, а внизу без глубины; бытие не экзистенциально. Оно патовое, а патовое бытие и есть быт. Вернее, пат и есть порядок быта, т. е. у нас быт — бытие. И это факт, вернее код к эмпирическим событиям. Например, к никчемности, которая наблюдается в виде страсти. Вот есть у нас, русских, какая-то тяга к ничейности, которая, может быть, есть и у других, но у нас она наблюдается, а у других не наблюдается; у нас мания все превращать в ничье, потому что ничье — это кратчайший путь к справедливости, вернее, к правде, а право — окольный путь, т. е. лживый, и поэтому мы за ничье, которое, в свою очередь, есть фон, вернее, отсутствие фона, отсутствие ничто, т. е. там, где у всех ничто, у нас быт. И мы живем. И в этом разрыве с ничто у нас зарождается терпение, в основе которого лежит ничего, бесчувствие быта русских, в котором нужно подождать, когда завтра придет в сегодня. И в этом ожидании многое стерпится, многое слюбится, едва ли не все перетрется в ничье, в песок. Я говорю едва ли не все потому что если бы все стало ничье, то мы бы погибли, хотя, может быть, мы и погибли, только не успели об этом узнать. И это запаздывание самосознания свидетельствует о том, что мы еще живы и вся наша жизнь умещается в паузу опоздания самосознания. И пока она, эта пауза, длится, длится и наша жизнь, или быт, потому что быт — это и есть пауза, выявляющая то, что между делом. А между делом возможность чистого созерцания целого, т. е. мы не ленивы, мы созерцательны. Наша принадлежность к целому основана на порядке, потому что там, где порядок, там и порядочность, и не нужно что-то строить из себя, ведь строить — значит высовываться из ряда, а это непорядочно. Не свобода, а порядок определяет строй ума русских, которые и делом предпочитают заниматься между делом. Ведь если делом заниматься не между делом, то нужен не порядок, а свобода, иначе говоря беспорядок. И поэтому свобода — это зло, с которым трудно смириться. И не надо порядок заменять на свободу, потому что если есть порядок, то будет и свобода, бытовая свобода, вернее, воля — то, что нарушает тихую повседневность быта и успокаивается в держанном покое, вернее, в империи, которая по смыслу своему держит порядок быта, и пока она его держит, в нем появляются содержания, т. е. назначение, вернее, служение целому, и в этом смысле мы, русские, служивые, а не торговые, т. е. и торговые у нас служивые, а служба — это воля и покой, которые образуют имперский способ бытового мышления русских и нельзя его переделать в демократический, вернее, можно, но центр мешает. Ведь Россия — это неваляшка, а мы — Ваньки-встаньки, потому что в нас есть что-то, что нас поднимает и вто что-то и есть центр. Пока Россия центрирована, в ней будут волить, т. е. велеть, и она, видимо, будет имперской эмпиреей, или повелением, а если есть повеление, то должен быть и повелитель, от воли которого спасает пат, ничья, и поэтому в России — вечный пат. Ведь всех спасает собственность, а нас быт, т. е. община, вернее, бытовая община, которой уже нет, а мы есть, но не без облачения, т. е. без общины и ничто нас не опекает и не потому, что мы никому не нужны, хотя мы и никому не нужны, а потому, что это — свобода. Мы думали, что она худая и голодная, а она жирная и сытая, потому что ее кормит дело частное, т. е. собственность и партия, а у нас ее не кормят, у нас целое и поэтому она злая, а злых держат на державной цепи и не потому, что мы жадные, а потому, что у нас все ничего, вернее, мы делаем ничего, а ничейность размывает собственность, вернее, она размывает сначала я, а потом уже и собственность, но это не значит, что у нас ее нет, может быть, она и есть, но в поле ничейности, а там воля, и поэтому бытовая свобода нам милей, чем какие-то политические свободы. Ведь воля она одна и она либо есть, либо ее нет, а если она есть, то ее нельзя делить, потому что если ее разделить, то ее не будет, а будет чудище семиглавое, т. е. республика, вернее, разделение властей, а значит воль, а это безволие и самопожирание голов, т. е. нарушение порядка, а для того, чтобы его не нарушать, нужен характер, а не моральный закон. Вернее, характер и есть моральный закон, а бесхарактерность — ни то, ни се, зло для державы, в которой права не исполняются, а качаются, и поэтому мы любим качать права, но не сами по себе, а по необходимости свободы, иначе говоря, свободным образом делать то, что иным образом делать не хочется. А иным образом не хочется делать работу, вернее, сделать ее можно, но тогда она делается подневольно, а это оскорбительно, а по собственной воле не оскорбительно, свободный труд привлекательней, в нем ты раб по своей охоте, а это ранжир иной и субъектность другая; не на тебе ездят, а ты сам возишь, В свободном труде нет сознания того, что ты раб работы, а у русских это сознание есть, и поэтому у нас собственность как-то не связывается со свободой, т. е. у нас нет свободного труда. Ведь мы знаем, что свободный труд — это обман, тем более, что от работы кони дохнут, а от труда — одни трудности, а трудностей можно избежать сообща, в общине, между людьми, по это уже политика, потому что политика — вне быта, т. е. все, что вне вяжущих связей быта, то — государство как условие того, чтобы что-то вязалось бытом, и поэтому у политиков в России должен быть дар умозрения, а не практической смекалки. Но у нас, у русских, вернее, у русскоязычных, потому что вообще-то нас нет, а есть наш язык и еще есть те, кто случайно говорит на этом языке, а могли бы и не говорить и никто бы этого не заметил, а они говорят и это заметно, потому что самим говорением, на уровне языка, устанавливается то, что не устанавливается в голове, а без установления связей в голове нет умозрения и нет русских, и поэтому мы — русскоязычные, и у нас нет политиков. Вернее, они у нас есть, но они все — русскоязычные.

Русские странный народ, вернее, мы не народ, а так, идея народа и редко какой русский долетит до середины этой идеи, летит он, летит, да где-нибудь и упадет, куда-нибудь да свалится и кабы он знал куда, кабы ведал где, а то ведь и не знает, и не ведает, а уважения к себе требует и не со стороны ближних, а со стороны дальних, как будто вся его жизнь зависит от того, уважают ли его по ту сторону Пиренеев или не уважают. И кто знает, что было бы, если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, а прилепились бы где-нибудь к Карпатам или затерялись в муромских лесах, нас бы и не заметили. А так все-таки заметили. И дали мы что-то миру или не дали — решение этого вопроса стало второстепенным. Мы — одинокие. Нет с нами рядом никого. Мы одни, и с этим нужно считаться любому политику.

Русские — это русская идея, т. е. то, чего никогда не было, и чего никогда не будет, и поэтому мы возможны как метафизическая конструкция, как спекулятивный объект, на котором записываются наши несбыточные желания. Мы их одной рукой пишем, а другой отсрочиваем, и много узоров нарисовали мы на объекте, но нет на нем одного — национального. Мы не нация, потому что, если бы мы были нацией, то мы бы не были идеей, а мы — идея и поэтому пет следов нашего эмпирического существования. Для нас Россия — это то же, что для Германии культура или для Франции — цивилизация. Русский мыслит и чувствует не национально, а территориально, или, что то же самое, телесно, т. е. державно. Вот когда мы так мыслим и чувствуем, мы русские, и есть что-то, что мы не можем не знать, но не сознанием, а телом, вернее, сутью тела, нутром. А кто ты там национально — это дело десятое.

Ты русский, то есть ты здесь, в Расторгуево, чувствуешь, что тебе никак нельзя без Босфора, что без него тебе сапоги ноги жмут, ходить неудобно, дышать трудно.

Или какие-то там острова курильской гряды. Ведь эти острова — это не острова, а ворот косоворотки. Без них ворот тугой, он тебе на горло давит. Вот если он тебе мешает, ты русский, а если у России ногу отняли, а у тебя пальцы не болят, то ты русскоязычный. И сколько бы ты потом ни вчитывался в письмена русской идеи, расшифровать их будет трудно, потому что это — письмена не твоей души. Вот, например, Иван Киреевский. Приехал он в Германию и видит, что все здесь хорошо.

И Гегель ему руку жмет, и Шлейермахер ему улыбается.

А он капризничает и немцев дураками называет. И все ему не так, и ничто ему не мило. Киреевский был молод, а значит глуп, вернее, наивен. Он в Европе искал цельности, непосредственного и того, что внутри. А внутри у нее пусто, потому что, если бы она была не пустой, то она была бы глупой, т. е. у нее не было бы рациональности. А за рациональность, за оформление внешнего, вернее, за мир явлений, нужно платить Чем? Дуальностью, т. е. расколом мира на две половины, на субъект и на объект. Ну, да ладно, мир раскололи. Но человека-то зачем делить? Вот и разозлился Ивэн Киреевский на немцев и дубинами их назвал, а сам затем двенадцать лет у себя в деревне сидел и молчал, а потом теорию целостного человека сочинил.

То есть, если человек что-то знает, то не умом, а всем тем, что он есть, собой целым, поэтому истина — не дело логики, — она живая, к ней ближе святой, чем ученый.

Вот все говорят «гражданское общество», «гражданское общество», а для того, чтобы оно появилось, нужно было города огораживать, изгороди ставить, а мы не ставили и у нас сгущения масс не происходило, т. е. у всех во веобщей толкотне и сумятице что-то толковое, какая-то мысль держалась, а у нас не держалась. От наших городов толка не было, они ветрами продувались, в них потолковать не с кем было. Например, захотел как-то А. Хомяков по душам поговорить, а не с кем. Он и поехал к Шеллингу душу отвести. Нам задушевную беседу провести не с кем. А мы хотим гражданское общество строить.

Вот и Белинский хотел, а Константин Аксаков не. хотел. И они поссорились, потому что Аксаков фрак не любил. Он сапоги носил и косоворотку — в одежде закодировал свое непонимание того, чем же гражданское общество лучше общинного. В общине — народ, в обществе — · массы, т. е. община уберегала нас от того, что производит массу, кочевую орду, неопределенных личностей. В обществе господствует другой, в нем власть другого и поэтому в нем преобладает внешнее. А в общине — лы сам, т. е. своей субъективностью стираешь следы другого. Здесь доминирует внутреннее. То есть существует, по крайней мере, два типа социальности: в одном случае — коллектив, в другом — собор, в первом — право, во втором — мораль. В обществе внешнее стоит над внутренним, в общине внутреннее над внешним. В гражданском обществе рационализируется зависимость от внешнего мира. И это право. В общине реализуется независимость от внешнего мира. И это мораль, т. е. мораль и есть то, что делает нас независимыми от внешнего мира. Европа выбрала первое, Россия — второе, вообще-то лучше бы она не выбирала, но она выбрала и теперь уже с этим ничего поделать нельзя. И вот эта неотвратимость кодируется в русском умострое разными загадочными словами. Например, соборностью. Правда, для того чтобы она, соборность, была, нужна любовь, внутри которой возможно свободное единение многих, т. е. любовь — это не психологическое состояние, а структура бытия русских. Нет этого бытия — и нет русских. Вот не было любви, и никакого собора не получилось у Алексея Хомякова с Шеллингом. И отставной поручик с чем приехал, с тем и уехал, и все потому, что органически целого бытия не оказалось, — почвы не было, почва — это условие того, чтобы что-то могло состояться без посредников.

Как много стало посредников, как мало непосредственного, т. е. чувств. Везде сознание, во все оно вмешивается, а в почве важна ее бессознательность, т. е. искренность.

Или личность. Если она бытийствует исполнением самости, это одно. Это Европа.

Если она бытийствует исполнением отказа от самости, ото другое. Это Россия.

Отказ от личности — предельный способ существования личности потому, что в нас появляется то, что может быть, если есть во имя, а «во имя» дает отречение от себя. То есть это дает община, а не общество, и поэтому, например, община выше личности, вернее, она сама, как личность. Есть в ней что-то мистериальное, какой-то символический код. Да вот декодировать его некому.

И бьемся мы, русские, бьемся, да как рыба об лед, все впустую, и не потому, что мы слабые, мы-то как раз сильные, а потому, что мы бедные, т. е. жалкие, т. е. нас пожалеть хочется, вернее, нам самим себя жалко. Нас еще не было, а жалость к нам уже была, мы себя уже по голове гладили. В ней-то, в жалости, мы и зародились, из нее-то мы и вылупились, и много воды с тех пор утекло, и много слов было сказано, а воз и поныне там, вообще-то время идет, но в смысле истории оно остановилось. Как застряли мы в начале истории, так там и остались в неведении, что начало — это не конец, а мы-то думали, что начало ·- это конец.

Мы и сейчас так думаем, а все потому, что мы Град Китеж искали, по правде жили, вернее, хотели жить, т. е. думали, что есть же что-то, что тебе даром дают, ты не заслужил, а тебе дают, т. е. оно, это что, как бы само собой достается, с неба падает. И вот сидим мы и ждем, а оно (мы даже не знаем что) все не падает и не падает, то ли с ним что-то случилось, то ли у нас что-то не вышло. И это — наши представления, т. е. у всех представления как представления и связаны они с истиной, вернее, с театром, — словом, у всех истина — спектакль, а у нас она смерть и нет в ней ни знаков, ни значений. И когда уж мы преставимся, т. е. умрем и одновременно обнаружим себя, одному Богу известно, хотя, наверное и ему это неизвестно, потому что если бы ему это было известно, то он бы не удержался да и шепнул нам, что так, мол, и так, не ломайте комедию, не смешите людей, а устраивайте свою жизнь вне зависимости от того, как разрешится вопрос о правде-справедливости.

А мы смешим, т. е. ломаем, вернее, бьемся, да и как нам не биться, если наша жизнь зависит от правды-истины, вернее, даже не истины, потому что истина слишком правильна, а нам эта правильность поперек горла, т. е. нам надо то, что пусть и неправильно, но зато верно. И это правда, иначе говоря, правда то, что мы. люди веры, а не истины, но не в том смысле, что мы холим и лелеем свое православие, мы его не холим и не лелеем, хотя пора его уже и холить, а в том смысле, что у нас и неправославные, как православные, т. е. они одной с нами веры и поэтому наша· жизнь строится вокруг того, что существует, если к нему относятся как к чему-то действительно существующему. И поэтому-то наша жизнь верная, т. е. не потому она верная, что чему-то соответствует, она ничему не соответствует, а потому, что в ней было что-то, что мы очень хотели, чтобы оно было. Словом, была у нас жизнь верная, а сейчас она неверная, хотя она, может быть и правильная, и истинная, а все-таки нет в ней того, что существует, когда мы к нему относимся как к чему-то действительно существующему. Жаль, что не пожалели мы эту нашу жизнь верную. Пусто без Китежа. Тоскливо.

Content

Федор Гиренок
Метафизика пата
(косноязычие усталого человека)

Введение, или Разговор о трех метафизических нитях, на которых висела Европа и Россия, а вместе с ними и весь мир

01. Мир

02. Космос

03. История

04. Игра

05. Пат

Глава I ПАТ И НИЧЬЯ

1.1. Дизайнеры

1.2. Рябь пата

1.3. Код дизайна

1.4. Демистериальный зов муляжей

1.5. Вечный шах

1.6. Смехопаты

1.7. Эстетика пата

Глава II ВВЕДЕНИЕ В ПАТОАНАЛИЗ

2.1. Пас

2.2. Разоблачение

2.3. Ни… ни… а

2.4. Третья сторона

2.5. Ноль

2.6. Ничья

2.7. Ничего

2.8. Авось

Глава III О ДОБРЕ НА ЗАВАЛИНКЕ

3.1. Свое добро и чужое

3.2. Ничейное добро

3.3. Не делай добра

3.4. Поддельное добро

3.5. Натуральное добро

3.6. Худое добро

3.7. Полнота добра

3.8. Добро как украшение права

3.9. Абсолютное

3.11. Антихристово добро и христово зло

3.12. Бес-субъектная мораль

Глава IV ЭСТЕТИЧЕСКИЕ СИМУЛЯЦИИ

4.1. Отвращение от эстетики

4.2. Эстетика как вобла

4.3. Испытание мира не своим чувством

4.4. Производство снотворного

4.5. Обман доверчивых

4.6. Пионер в эстетике означаемого

4.7. Речевые и неречевые содержания искусства

4.8. Катарсис гражданской войны

4.9. Кандинский — это Ленин

4.10. Искусство — не для брезгливых

4.11. Онтология эстетического безумия

4.12. Преступление эстетики

4.13. Эстетика публичного

4.14. Вкус — это нюх

4.15. Гармония

4.16. Эстетические симуляции

4.17. Рассказ — в обмен на тело

4.18. Искусство — разорение мифа

Глава V РОЖДЕНИЕ РОЗЫ МИРА

5.1. Рождение

5.2. В мире, обобранном наукой

5.3. Бессознательное, ставшее осознавать

5.4. Беззлобное зло

5.5. Спятившее сознание

5.6. Философия сытых

5.7. После современности

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Глава VI МЕТАФИЗИКА НОВОГО ЯЗЫЧЕСТВА

6.1. Упрощение простого

6.2. Трансцендентное как тромб

6.3. Язык

6.5. Обезналичивание лица

6.6. Первослово

6.7. Утешение

6.8. Тело

6.9. Я не я

6.10. Смещающийся центр

6.11. Маршруты нового язычества

Глава VII НЕМОТСТВОВАНИЕ ВСЛУХ

7.1. Ум под подозрением

7.2. Разоблачение бессознательного

7.3. Паша

7.4. Пол

7.5. Новый субъект

7.6. Власть

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Глава VIII В ТОСКЕ ПО ТОТАЛЬНОСТИ. АПАТИЯ

8.1. Тотальность

8.2. Тоска

8.3. Низ, верх и пролог

8.4. Крик

8.5. Европа

8.6. Пан и смех

8.7. Имя

8.8. Какое и явление

8.9. Невеселый

8.10. «Недо»

8.11. Быт

8.12. Сытость

8.13. Отдушина дяя каваязычников

8.14. Научнее науки

8.15. Душа «еще-не-дел»

8.16. Непомнящий

8.17. А-пат-ий

8.18. Постмодернисты — это левые

8.19. Грызуны книжности

8.20. Эрузиты

8.21. До-словность

8.23. Русский киник

8.24. Бытовая свобода

8.25. Банальность

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Глава IX

9.1. Тропы

9.2. Необратимость

9.3. Выход России

9.4. Децентрированный мир

9.5. Евразийская антропология

9.6. Свет Евразии

9.7. Объект

9.8. Взгляд из тупика

9.9. Наложение руки

Глава Х

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ К ГЛ. IX–X

Глава XI ПУТИ К УМНОМУ БЕЗМОЛВИЮ БЫТА

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Глава XII ЭКОЛОГИЯ КАК КОСНОЯЗЫЧИЕ КУЛЬТУРЫ

Ключ к заключению