Сан-Антонио

Княжеские трапезы

Посвящается Жан-Полю Бельмондо, который сам того не зная, вдохновил меня на сочинение этой истории.

Сан-Антонио

Часть первая

Родниковая вода

1

Когда Эдуар приехал на стройку, его мать занималась любовью с Фаусто Коппи.

Еще издалека он заметил сквозь узкое розовое стекло своего переднеприводного автомобиля велосипед гонщика, прислоненный к вагончику без колес, служившему Розине временным жильем. Велосипед был блестящим, какого-то странного фиолетового, светящегося цвета, его руль украшала канареечно-желтая клейкая лента. Велосипед был единственным предметом, на котором отдыхал взгляд среди разрухи, царившей на стройке. Казалось, он вбирал в себя весь слабый свет этого хмурого дня, клонившегося к закату.

Остановив автомобиль в двадцати метрах от вагончика, Эдуар испытал искушение громко нажать на клаксон, чтобы влюбленная парочка всполошилась, но он питал уважение к любви и превозмог ненависть к Фаусто, которую скрывал за внешней любезностью.

Стоило ему выйти из машины, как к нему бросилась, затявкав, маленькая шелудивая грязно-белая собачонка. Двумя годами раньше Эдуар подарил эту болонку своей бабушке, и собака ненавидела его: казалось, она не могла простить ему, что он привел ее в этот мир, где царят грязь и глина, — ведь это так не подходит к ее прежде белоснежной шерстке.

Раздраженный смехотворной яростью животного, Эдуар поддел носком туфли болонку под брюхо и отшвырнул ее на два метра в лужу с гнилой водой. Собачонка поспешно выбралась из нее и принялась молча отряхиваться, внезапно успокоившись.

— Негодник! — раздался гневный голос Рашели.

Только тогда Эдуар заметил свою бабку: она сидела в древнем вольтеровском кресле рядом с неработающим бульдозером.

Он улыбнулся ей.

— Твой зверь чуть не сожрал меня. Ты что, не видела?

— Скажешь тоже! Да в нем не больше двух кило веса. Мики! Мики!

Подбежавшая собачонка спряталась в ногах у старухи. Только ее взъерошенная голова высовывалась из юбок хозяйки, а ехидные глазки следили за Эдуаром.

Рашель протянула левую руку внуку: после перенесенного инсульта это был практически единственный доступный ей жест. Несмотря на всю свою нежность к ней, Эдуар поцеловал ее скрепя сердце: от старухи пахло мочой, а щеки кололись.

— У вас гости! — сказал Эдуар, показывая на велосипед.

— Как видишь, — проскрипела старуха, — они пошли уже на третий круг! Понятно, почему эта стерва так привязана к нему! Вот уже два часа, как они выставили меня на улицу сидеть рядом с этой идиотской машиной.

Она поправила вставную челюсть, чтобы ловчее было изрыгать проклятия.

— Хочешь оказать мне любезность? — прошептала, распаляясь, Рашель. — Проткни ему шину.

От предвкушения на ее губах появилась гурманская слюна.

Эдуар покачал головой.

— Это неудобно, да и зачем? Он починит колесо, только задержится здесь подольше. Подожди-ка, у меня есть кое-что получше.

Вернувшись к своему старому «15 six G» 1939 года выпуска, он выудил из багажника зеленый тюбик, отвинтил пробку и направился к блестящему гоночному велосипеду Фаусто. Затем Эдуар выдавил на кончик указательного пальца немного содержимого из тюбика и намазал им фетровое седло, сделанное под замшу.

После чего он попытался отмыть палец в луже, но темного цвета масса оказалась липкой, и ему пришлось оттирать палец землей.

— Что это такое? — спросила Рашель в крайнем возбуждении.

— Сверхпрочный клей. Нашему чемпиону придется снять с себя портки, чтобы слезть с велосипеда.

От зловредной радости Рашель осклабилась.

— Тебе всегда приходят в голову блестящие мысли, мой милый Дуду. Как жаль, что я не смогу увидеть нашего гонщика на финише!

— Он часто является сюда? — спросил Эдуар.

— Два-три раза в неделю. Думаешь, он хоть когда-нибудь догадался принести ей букетик цветов или еще что-нибудь в этом духе? Фиг тебе! Никакого понятия о жизни! Только облегчает себе яйца и сразу сматывается. Мужлан он и есть мужлан! Какое несчастье иметь такую дочку!

— У нее есть и хорошие стороны, — попытался вступиться за мать Эдуар: он все-таки любил ее, несмотря на ее бурную сексуальную жизнь.

У него самого текла в жилах горячая кровь; хотя стиль жизни Розины был ему не по душе, все же он понимал ее.

— «Хорошие стороны»! — проворчала Рашель. — Да что ты такое несешь! Ты считаешь нормальным выставлять на улицу старую калеку-мать, сажать ее рядом с махиной, от которой за версту несет машинным маслом, и это несмотря на дождь? Я ведь замерзла. Но именно на то и рассчитывает эта жирная шлюха: что я подхвачу воспаление легких, от которого и подохну!

Эдуар снял свою старую куртку, на которой кожа пошла трещинами, и набросил ее своей бабке на плечи.

— Твоя болонка совсем грязная, — заявил он, чтобы сменить тему. — Хорошо бы помыть ее.

Рашель разозлилась:

— Помыть ее! А больше ничего не хочешь? Она-то сама никогда задницу себе не подмоет, а ты еще хочешь, чтобы она помыла Мики! Будто не знаешь, что стоит только Розине закончить «половые» работы со своим итальяшкой, как больше ее уже ни на что не хватает!

Эдуар подошел к широкой выемке, выкопанной бульдозером; заполненная грязью, она была неглубока, но по площади занимала около пяти тысяч квадратных метров. В глубине ее плескалась вода.

— Она появилась недавно? — спросил он у бабки.

— Что?

— Вода!

Рашель пожала плечами.

— Три дня тому назад папаша Монготье на своем драндулете откопал этот источник, с тех пор вода и прибывает.

— А что думает по сему поводу Розина?

— Она довольна. Говорит, что от этого ее проект только выиграет.

— А ты так и не знаешь, что она задумала?

— Она — упрямая ослица. Если уж решила молчать, то и рта не раскроет. Мы ничего не узнаем, пока все не будет закончено.

— А ты не пробовала расспросить папашу Монготье?

— Этого старого пьянчугу! Да он уже задыхается от винища. Он только роет яму — больше его ничего не касается! Согласна: платит она мало, бульдозер стоит недорого, но при таких темпах на работу потребуется еще много месяцев!

Их разговор был прерван громким криком, знаменующим наступление оргазма. Крик доносился из вагончика. Так кричит от блаженства самец, и в этом крике сливаются счастье и предсмертная мука.

Рашель вздохнула:

— Никакой выдержки! Если стонет женщина, то так уж положено. Но мужчина! Так орать!

Эдуар промолчал, но, отойдя на несколько шагов, сорвал длинную травинку, похожую на пшеницу, и принялся жевать ее. Ему надо было расслабиться. Этот крик мужчины, удовлетворившего свою похоть на его матери, ожег ему душу. Хотя по своей натуре Эдуар был оптимистом, внезапно ему представилась вся пустота, никчемность его собственной жизни. В свои тридцать два года он еще и не задумывался о женитьбе, отдаваясь целиком и полностью своему убогому гаражу-мастерской, где возился с переднеприводными автомобилями, сбывая их затем коллекционерам, таким же, как и он, фанатикам этой модели фирмы «Ситроен», созданной еще до войны. Эдуару принадлежало несколько машин, он постоянно обновлял их, каждую неделю снимал защитный брезент и буквально сдувал с них пылинки.

Иногда Эдуар по очереди ездил на них, чтобы автомобили не застаивались. Мощные современные машины, обходившие его на дороге, вовсе его не возбуждали. Он по-настоящему любил эти черные автомобили, с трудом разгонявшиеся до скорости сто километров в час! В некотором роде они были Эдуару второй семьей! Протирая их замшевой тряпочкой, он разговаривал с ними, как разговаривает с лошадью человек, влюбленный в верховую езду.

В остальном же его жизнь ограничивалась двумя или тремя дружками, с которыми он иногда позволял себе «расслабиться», да еще общением с негордыми девушками, сходившими с ума от его физиономии очаровательного проходимца.

В жизни у него была связь только с одной женщиной, связь, которая продолжалась и по сей день, а женщина эта — его бывшая учительница, мадам Лаважоль. Эдуар влюбился в нее, когда переходил в старший класс средней школы. Его парта примыкала к самому подножию возвышения, где стоял учительский стол, и целых десять месяцев Эдуар мог любоваться неприступным видом трусиков Эдит Лаважоль, питавшей отвращение к колготкам. Сама не подозревая того, она стала причиной его первой мощной эрекции. На каждой утренней перемене Эдуар просил разрешения выйти и отправлялся в туалет, где и мастурбировал в честь милой женщины. После окончания учебного года у него осталось смутное чувство, как будто он пережил связь с мадам Лаважоль. Даже познав настоящую любовь, он так и не смог избавиться от сладких воспоминаний о белых или розовых трусиках учительницы (иногда на ней были и черные трусики). Он снова видел бледное пятно ее ляжек, прелестные подвязки на упругом теле. Мадам Лаважоль, по мнению Эдуара, была человеком, состоявшим как бы из двух полушарий. Над столом возвышалось элегантное северное полушарие, улыбающееся, но строгое; но было и южное полушарие, живущее в ожидании сладострастия, и его жаркое дыхание, казалось Эдуару, доносится до его детского лица.

После окончания средней школы Эдуар проучился четыре года в колледже. Получив диплом, он поступил подмастерьем к одному старому автомеханику, знавшему толк в своем деле. Тот-то и передал своему ученику страсть к переднеприводным автомобилям. Когда Эдуар вернулся домой с военной службы, он узнал, что муж его бывшей учительницы погиб в авиакатастрофе (он работал инструктором в авиаклубе). Какая-то смутная сила заставила Эдуара пойти на его похороны. Выйдя из церкви, он выразил свои соболезнования вдове, и из-под траурного крепа до него донеслось: «Дуду! Боже мой, как же ты похорошел! Очень мило, что ты пришел». И она поцеловала его.

Их первый поцелуй пах ладаном и увядшими цветами.

Спустя восемь дней он отправился к ней домой, узнав адрес из траурного объявления. Вечерело. Эдит Лаважоль проверяла тетради за кухонным столом. В ту пору ей было чуть больше сорока. Ее нельзя было назвать толстой, хотя она и была весьма плотной яркой брюнеткой со светлыми глазами, которые покоряли своей доброжелательностью. Открыв ему дверь, учительница удивилась и смутилась.

— Эдуар, ты ли это? А я как раз думала о тебе!

Парень так и не понял, что с ним приключилось в ту минуту. Он мягко втолкнул женщину в коридор, захлопнув ногой дверь, и обнял ее, мечтая лишь об одном: чтобы это мгновение никогда не кончалось.

* * *

— Ты привез мне «Юманите»? — спросила Рашель.

— Твоя газета у меня в тачке, сейчас принесу ее.

Отец Рашели активно работал в профсоюзах еще до Первой мировой войны, а она сама была воинствующей коммунисткой. Даже потеряв здоровье, сидя в своем старом кресле, она не уставала обращать внука в свою веру и очень горевала, что все ее уговоры Эдуар пропускал мимо ушей. Правда, однажды, когда старуха почувствовала себя совсем плохо, он смирился и пообещал ей вступить в партию. С тех пор она всякий раз укоряла его.

— Конечно, ты так и не получил партбилет? — рискнула она спросить, питая смутную надежду на приятную неожиданность.

— Нет, — вынужден был сознаться Эдуар. — Послушай-ка, ба, открой глаза: твоя партия в полном дерьме! Коммунизм больше не существует!

Она лишь мягко улыбнулась ему, как человек, приобщенный к высшей тайне, не то что другие, не видящие дальше собственного носа.

— Навоз этого умершего коммунизма удобрит новый коммунизм, — изрекла свое пророчество Рашель.

— Ты вычитала это в «Юманите»?

Его сарказм она пропустила мимо ушей.

— В моем возрасте, милый Дуду, известно, что все развивается циклично, в этом суть великой системы бытия. Без коммунизма мир не выживет. Тот, который заканчивается, выполнил свою основную задачу: он перевернул все человечество, благодаря ему взойдут всходы нового коммунизма. Первый подготовил почву для будущих урожаев.

— Складно излагаешь, — отвесил ей комплимент Эдуар. — Ты могла бы сделать карьеру в политике.

Увидев, что дверь вагончика отворилась, он замолчал.

Первым появился Фаусто Коппи (на самом деле его фамилия была Феррари, но он был так похож на великого итальянского чемпиона, что товарищи по команде прозвали его Коппи). Он был одет по-спортивному: черные трусы, фиолетовая майка с желтыми полосками, что придавало Фаусто сходство с его собственным велосипедом. В спортивных ботинках он напоминал какую-то голенастую птицу. Фаусто работал у зеркальщика, сразу же после работы он переодевался в спортивную форму, приобретенную у Кольнадо, миланского кутюрье, создававшего спортивные костюмы для велогонщиков. Присутствие Эдуара, относившегося к Фаусто с подчеркнутой холодностью, заставило его поскорее убраться. Он оседлал свой велосипед с ловкостью циркового наездника, помахал рукой враждебно смотревшей на него парочке и так резво нажал на педали, будто собирался поставить рекорд.

— Катись, придурок, катись! — захихикала Рашель. — Как бы я обрадовалась, если бы у тебя яйца приклеились к седлу!

— Ты что там ворчишь? — спросила Розина, выходя из вагончика.

Прожитые пятьдесят лет нисколько не умалили ее женственности, а ее сексуальность просто бросалась в глаза, заставляя мужчин встрепенуться. Впервые увидев Розину, каждому самцу казалось, что с ним может произойти нечто из ряда вон выходящее. От ее пышной груди, по-прежнему крепкой задницы, ярких губ и вызывающего взгляда перехватывало дыхание у самых отчаянных мужиков.

И все же Розина была соткана из нюансов, временами становилась даже хрупкой, а ее наивность была просто трогательной.

— Ты приехал? — бросила она сыну вместо приветствия. — То-то мне показалось, что я слышала шум твоей машины.

Взглянув на мать, Эдуар не подошел поцеловать ее: он злился на нее за этот сеанс любви. Вдали виднелось яркое пятно — Фаусто; он ехал, пригнувшись к рулю, представляя себе, должно быть, что возглавляет гонку на этих извилистых дорогах.

— Ну что, вдоволь натрахалась? — с издевкой спросила Рашель.

Дочь пожала плечами:

— У тебя, мамаша, не рот, а помойка! Нормально говорить ты можешь только о политике.

Кончиками пальцев Розина проверила свою прическу. Главным предметом ее кокетства была шевелюра — совершенно невообразимая, многоэтажная, очень пышная, золотистого цвета. Розине часто приходилось поправлять ее, брызгая лаком. Прическа напоминала улей. Розина так берегла ее, что, даже занимаясь любовью, всегда держала голову приподнятой.

— Это позволяет мне говорить то, что я думаю, — приняла вызов Рашель. — Стоит только представить себе, как этот тип, наряженный гонщиком, пляшет у тебя на животе, так меня просто блевать тянет!

— Ведьма! — ругнулась Розина.

— Засранка! — ответила Рашель.

— О'кей! — яростно бросил Эдуар. — Я вижу, что у вас все в порядке. Привет, старушки!

И он направился к своей машине.

— Эй, ты! — запротестовала Розина. — Мог бы уделить нам хоть немного времени!

— Без меня есть кому, — ответил Эдуар.

— По крайней мере, поцелуй меня! — жалобно произнесла мать.

— Без меня есть кому, — повторил Эдуар. Розина пришла в бешенство.

— Как ты можешь сравнивать! Поцелуй сына и поцелуй любовника — совершенно разные вещи! Тебя шокирует, что я трахаюсь с мужиком? Боже мой, но ведь я живая женщина, к тому же незамужняя, так что никого не обманываю!

Произнося эту страстную тираду, она не переставала любоваться сыном. Эдуар был высокого роста, крепко сложен, под белой майкой перекатывались упругие мускулы. Джинсы не скрывали его тонкой талии и ног хорошей формы. От небрежного бритья у него начала пробиваться борода, прятавшая красивые и мужественные черты лица. Глаза у Эдуара были темно-синего цвета, как увядшие глицинии («Такие же глаза у его отца», — подумала Розина), а зрачки — почти что зеленые. Нос прямой, словно у греческих статуй. А густые, непослушные, несмотря на пробор, волосы неопределенно-каштанового цвета отдавали в рыжину. На висках они завивались.

По мере того как Розина произносила свою речь, злость во взгляде ее сына испарялась, как изморозь с оконного стекла. На смену злости пришла хмурая нежность.

Розина продолжала:

— Парни не могут смириться с одной только мыслью, что мать может заниматься любовью. Зато они радуются, если папаша оказывается ходоком. Их это успокаивает. Но мамаша — ни-ни! Черт побери!

— Вот уж не знаю, — возразил Эдуар, — у меня никогда не было отца.

Он произнес это так, будто ему было стыдно. Розина снова принялась поправлять свою прическу в виде папской тиары.

— Не беспокойся, все в порядке, — усмехнулась Рашель. — Наверное, ты трахаешься по-собачьи, чтобы прическа оставалась безупречной?

Розина показала ей язык.

— Если ты уходишь, забери свою куртку, — сказала старуха внуку. — Может быть, кому-нибудь придет в голову отнести меня обратно. В прошлый раз пошел дождь, и я насквозь промокла, пока ее хахаль не отвалил.

— Доносчица! — сказала Розина. — Ты мне поможешь, сынок?

И она взялась за один подлокотник кресла, дожидаясь, когда Эдуар возьмется за другой.

— С креслом на колесиках легче было бы управляться, — заметил Эдуар.

— Я знаю, но она и слышать о нем не хочет!

— Тогда мне будет казаться, что я калека, — уверенно сказала Рашель.

— Ну да, а без него ты можешь сойти за бегунью!

Старуха расплакалась.

— Так я еще надеюсь, что это временно, — сказала она. — Я говорю сама себе, что поправлюсь…

Эдуар поцеловал старуху в седые волосы, пахнущие, как лошадиная грива. Его обдал резкий и тошнотворный запах.

Рашель была легкой как перышко. Мать и сын развели во всю ширь раздвижные двери вагона, служившего им жильем. У стенок стояли две односпальные кровати, а между ними — походная плитка, раковина, какую используют в автокараванах, складной стол и стулья. Над кроватями были прибиты вешалки, а под кроватями хранились носильные вещи и прочее барахло.

Обе женщины обитали в этом странном жилище уже около года. Получив в наследство от одного своего старого любовника этот обширный пустырь, Розина тут же принялась обустраивать его самым таинственным образом; так как для этого понадобились деньги, она была вынуждена продать свою квартиру в Курбевуа[1] и поселилась вместе с матерью в вагончике без колес, стоявшем у кромки пустыря. Прежние владельцы держали в нем инструменты.

Кресло, где сидела Рашель, Розина и Эдуар поставили к столу.

— Сейчас принесу тебе «Юманите», ба.

Эдуар хмуро поплелся по грязи, не переставая задавать себе один и тот же вопрос: как могут терпеть эту унылую жизнь в полном одиночестве обе женщины? Вдали виднелись газгольдеры и линии высоковольтных передач; небо здесь всегда было свинцового цвета, а сама природа напоминала подыхающего зверя. Всю растительность составляли ежевичные кусты и какие-то корявые деревца непонятного происхождения.

Прошлая зима выдалась довольно суровой, и Эдуар предложил матери и бабке переехать в его двухкомнатную квартирку, расположенную над гаражом-мастерской, но Розина отказалась. По ее словам, стройку ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра, а стоит ей хоть на секунду отвернуться, и папаша Монготье запивает как сапожник. Обе женщины обогревались электрическим радиатором, который Эдуар незаконно подключил к ближайшей линии электропередач.

Постукивая себя по коленкам газетой, он вернулся к вагончику. Какая-то смутная тоска точила Эдуара изнутри, он никак не мог определить ее природу. Может быть, эта связь матери с проходимцем-итальянцем? Может быть, условия существования обеих женщин? А может быть, паралич, разбивший Рашель? На мгновение ему пришла в голову мысль пригласить мать и бабку в ближайший ресторанчик, но он подло отказался от нее: надо было бы наряжать ба, усаживать ее в машину, затем нести на руках в ресторан. Ему не хватило духу.

Рашель получила свою газету, но теперь пропали ее очки, и Розина с Эдуаром были вынуждены заняться их поисками. Наконец они нашлись между кроватью и деревянной обшивкой вагончика. Старуха брюзжала по любому поводу: то ей было холодно, то недостаточно светло, и она не могла читать, потом из-за артроза у нее начинались боли в области шеи. Розина не слишком прислушивалась к этим жалобам, лишь временами ворчала: «Как же ты затрахала меня, мамочка!», получая в ответ поток ругательств. Рашель перебирала их, как бусинки четок, но из-за частого употребления они порядком поистерлись.

— Хочешь, я съезжу за покупками? — спросил Эдуар у матери.

— Не стоит, по утрам папаша Монготье приносит нам все необходимое. А вечером я даю ему список покупок.

Достав из брючного кармана две совершенно измятые купюры по пятьсот франков, Эдуар положил их на стол.

Розина сделала вид, что не заметила денег.

— Тебе самому не хватит! — забеспокоилась Рашель.

— Да нет, дела идут в гору.

Он подумал, что это явно какая-то фатальность: мужчины не умеют посвящать свое время тем, кого любят. И Эдуар поспешно поцеловал обеих женщин, чувствуя стыд за свое бегство.

2

Гараж Эдуара находился в пятнадцати километрах от стройки. Это помещение он снимал у одного огородника; оно примыкало к полям фильтрации, на которых щедро произрастали бобовые культуры, но оттуда, особенно летом, жутко несло экскрементами и капустой.

Квартирку Эдуар обустроил себе на антресолях и, к великому несчастью огородника, соорудил для машин навесы, покрыв их волнистым железом, причем захватил часть пахотной земли. Мало-помалу он обзавелся инструментом, даже выкопал для замены отработанного масла яму, снабдив ее стальной лесенкой. Свет проникал в гараж только через широкую дверь, поэтому Эдуару приходилось работать при электрическом освещении, что в конце концов утомляло его глаза.

Он любил свое логово, где запахи с полей перебивались приятным запахом железа и масла. Здесь Эдуар чувствовал себя в безопасности. Он успокаивался при одном лишь виде инструментов, но больше всего его притягивал зияюще раскрытый мотор, где аппетитно виднелись автомобильные внутренности.

Когда он вошел, Банан, его подмастерье, трудился над картером «Ситроена-11 BL». Весь погруженный в работу, он не услышал приезда Эдуара, и тот на секунду остановился, с умилением глядя на парня в синей куртке. Банану (своим прозвищем он был обязан тому, что до встречи с Эдуаром продавал на рынке фрукты) уже исполнилось восемнадцать лет, но рожица у него по-прежнему оставалась мальчишеской. Несмотря на все замечания патрона, он никак не хотел расставаться со своей африканской прической. В драке на дискотеке ему сломали нос, отчего у паренька был вид сорви-головы.

Эдуар подружился с ним, потому что молодой магрибинец (его настоящее имя было Селим) тоже обожал автомобили, к тому же он ценил его доброжелательность и любезность.

— Ты переработал свое время! — тихо сказал Эдуар.

Банан обернулся.

— Ты уже вернулся, великан?

— Они затрахали меня, — заявил Эдуар, — без конца собачатся.

Он осмотрел мотор, над которым трудился его помощник.

— Он в лучшем состоянии, чем я думал, — сказал Эдуар.

— Да. Я полагал, что накрылся весь картер, а оказалось — только прокладки. Эти мудаки хотят иметь коллекционные тачки, а сами ездят на них раз в год, когда проходит ралли на старых машинах. И все равно они торопятся как можно скорее забрать свою рухлядь из ремонта. Опять звонил хозяин прачечной, спрашивал, когда будет готова его красавица.

— Не спеши, сынок, он подождет.

Сняв куртку, Эдуар повесил ее на гвоздь, затем напялил синий халат с эмблемой «ситроена» на нагрудном кармане. Ему надо было закончить ремонт «Ситроена-11 В Перфо», семейной модели черного цвета с красными колесами и откидными сиденьями. Карбюратор требовал замены, но знания и умение Эдуара позволили сохранить его. Это был подвиг, и Эдуара распирало от гордости, при этом он чувствовал себя хирургом, которому удалось спасти больному ногу, оторванную при аварии.

Какое-то время они молча работали, каждый над своим мотором. Эдуар ценил, что его ученик никогда не смотрит на часы, и часто ему приходилось буквально взашей гнать Банана домой.

Продолжая работать, Эдуар думал о своих «милых дамах со стройки», как он называл мать и ба; он представлял себе, как они сидят при свете тусклой вагонной лампочки на краю таинственной ямы, и его охватывала тревога. Розина не была замужем, и поэтому сын, естественно, получил ее фамилию: Бланвен. Она всегда относилась к Эдуару скорее как к приятелю, чем как к отпрыску — казалось, оттого что ее ребенок был внебрачным, у нее притупились материнские чувства. Она никогда не говорила с сыном о его отце и даже, когда он подрос, делала вид, что просто не знает, кто из ее многочисленных любовников дал ему жизнь. И Эдуар сделал тогда свой выбор. Он ничей сын? Ладно! Он сам станет себе отцом! Он окружил себя уютным коконом эгоизма. Природная мудрость заставляла его всегда быть настороже.

Тишину разорвал яростный шум мопеда «солекс». На пороге появилась девушка.

— А вот и твоя сеструха, — объявил Эдуар.

— Я попросил ее заехать за мной: мой мопед накрылся, а у меня нет времени починить его.

— Ни фига себе! — удивился Бланвен. — Как же вы усядетесь вдвоем на эту тарахтелку?

— Сразу видно, что ты никогда не бывал в Северной Африке! — отозвался Банан. — Там на мопедах ездят по трое, а то и вчетвером.

Восхитительная девушка — сестра Банана — лет двадцати, со светлым цветом лица и горящими глазами, с родинкой на правой скуле поставила «солекс» снаружи на подпорку и вошла в мастерскую. Она занималась на юридическом факультете и могла не беспокоиться о своем будущем. Эдуар пытался подбивать под нее клинья, хотя и знал, что у них с Наджибой ничего не будет, потому что она дитя своей культуры и религии. Ей одновременно удавалось ничем не отличаться от своих французских сверстниц и быть совершенно неприручаемой. Эдуар знал, что когда-нибудь в ее родном Алжире ей предстоит сыграть важную общественную роль.

— Хватит на сегодня, — заявил Эдуар. — Предлагаю всем выпить. Что ты будешь пить, Наджи? Холодный чай или лимонад?

Он принялся мыть руки под шлангом для мойки машин, используя вместо мыла моющее средство, чтобы избавиться от загустевшего машинного масла на пальцах, но грязь проникала и под ногти, поэтому они почти всегда были с траурной каемкой. Вместо полотенца Эдуар использовал сначала невероятно грязную тряпку, а затем и собственные джинсы.

— Вы идете, ребята?

— Поднимайтесь, я сейчас подойду, — ответил Банан, — надо сложить инструмент.

Эдуар и Наджиба поднялись по крутой деревянной лестнице, ведущей на антресоли. Бланвен считал, что, если в ближайшем будущем не подыщет себе новую квартиру, у него будет искривление позвоночника — настолько низкими были здесь потолки. Свое жилье он разделил надвое, получив таким образом «спальню» и «гостиную». Обстановка скромная: все куплено в недорогих магазинах, но кругом чисто и опрятно — просто удивительно для холостого механика!

— Мне так нравится у вас! — воскликнула юная магрибинка, которая ютилась вместе со всей семьей в какой-то лачуге.

— А мне бы здесь понравилось еще больше, если бы здесь жила ты! — ответил Эдуар.

Наджиба никак не отреагировала на это заявление.

— Прежде чем заснуть, — продолжил Бланвен, — раз в три вечера я представляю себе, что мы занимаемся с тобой любовью.

— А в остальные вечера? — не замедлила с вопросом девушка.

Эта хитроумная уловка заставила его улыбнуться.

— Что за идиотская у вас религия! — вздохнул он. — Я точно знаю, что в постели мы вели бы себя как тигр и тигрица, да только мадемуазель — мусульманка, и поэтому ею попользуется какой-нибудь раздолбай-соплеменник!

— Чтобы понять такую религию, как моя, — уверенно сказала Наджиба, — нужно родиться с ней!

— Ты никогда не сможешь убедить меня, что в барьерах есть что-то хорошее. Я хочу тебя, и было бы здорово, если бы у нас получилась любовь. Я ведь парень что надо, знаешь?

— Догадываюсь, — улыбнулась она, — но лучше приберегите эту самую рекламу для более свободных, чем я, женщин.

Наджиба подошла к книжным полкам, сделанным руками Эдуара. У него была собрана целая коллекция книг по переднеприводным «ситроенам», много книг по автомеханике; но она также обнаружила полные собрания сочинений таких авторов, как Стендаль, Флобер, произведения Александра Дюма, Конрада, Толстого, Пруста; с ними соседствовали дешевые издания совершенно непохожих авторов: Оскара Уайльда и Сименона, Золя и Альфонса Будара.

— Вы все это прочли? — спросила Наджиба.

— Йес, мисс: у меня бессонница. Когда я просыпаюсь в два часа ночи, я хватаю «бук» и проглатываю ее к утру. Да только вот что паршиво: днем я забываю купить себе новую книгу.

— Я дам вам что-нибудь почитать, — пообещала девушка.

— Свод законов или Коран? — пошутил Эдуар. — Ты так и не ответила, что ты будешь пить: холодный чай или лимонад?

— Холодный чай.

— А мне — томатный сок! — сказал появившийся Банан.

При этом он подмигнул, что означало: томатный сок с водкой. В присутствии Наджибы он тайком пил «Кровавую Мэри», причем скорее, чтобы позлить сестру, чем из любви к алкоголю. Эдуар давно уже раскусил его ребячество.

Они присели за маленький круглый столик.

Эдуар пожирал девушку глазами, но она не обращала на это внимания.

— Твоя сестричка не хочет выходить за меня замуж, — вдруг сказал он Банану.

— Она не права, но это меня не удивляет, — ответил парень. — Мы, мусульмане, считаем, что христианам не хватает святости.

И он засмеялся.

— Я не христианин, — ответил Эдуар.

— А кто же ты тогда?

— Никто! В нашей семье религия не прижилась. Мои дед и бабка — коммунисты, у моей матери не было мужа, и она никогда не задумывалась о существовании Бога. Больше того: она вообще ничего о Нем не знает.

— А вы? — спросила Наджиба. Эдуар задумался.

— Я считаю, что Бог, как смерть: нас это не касается. Пока мы живы, мы разобщены с Ним, а стоит нам умереть, так нас больше нет!

— А если существует загробная жизнь? — спросила студентка.

— В таком случае пусть Он сам разбирается с этой хреновиной, я доверяю Ему.

В мастерской зазвонил телефон. Эдуар не стал удлинять шнур, и всякий раз ему приходилось спускаться вниз. Впрочем, в основном ему звонили клиенты.

— Я отвечу! — сказал Банан, торопливо спускаясь по лестнице.

Эдуар протянул над столом руку Наджибе. Она поняла его жест, но не сразу протянула в ответ свою. Нагнувшись, он поцеловал теплую ладонь; ногти Наджибы были темнее кожи.

— А знаешь, ведь я не лгу: я могу жениться на тебе, — уверенно сказал Эдуар.

— Спасибо, — ответила Наджиба, высвобождая свою руку. — Если бы я не была так привязана к нашим обычаям, к моей нации, я бы обязательно приняла ваше предложение.

Запыхавшись, Банан в три прыжка одолел лестницу.

— Звонит Охальник, — заявил он. — Он раскопал редкую птичку: седьмую модель, тридцать четвертого года, «роудстер», их было выпущено всего несколько штук. Представляешь? Нет, да ты можешь себе представить такое?

— Нужно самим посмотреть, — охладил его порыв Эдуар. — Охальник только и делает, что предлагает редкие модели.

И он спустился, чтобы поговорить с маклером.

Его прозвище Охальник объяснялось тем, что у него были лишь две темы для разговора: автомобили и девицы. Только он умел так цветисто нахваливать и тех и других.

— Привет, парень! Я тебе нарыл такую принцессу! Модель 7В, «Роудстер-34», кузов и крыша цвета «светлая гавана», крылья — «глазированный каштан». Стоит тебе только взглянуть на нее, и у тебя встанет, как у турка. Цилиндр — 1529 кубических сантиметров, 35 лошадиных сил; одна из первых моделей! За рулем такой красотки ты будешь выглядеть что надо, не сомневайся!

— Сколько? — оборвал его Эдуар.

Но Охальник как хороший торговец тачками считал, что время называть цену еще не пришло.

— Подожди, я еще не все сказал! Эта красавица — совершенно свеженькая! Тебе даже ни одной свечи не придется менять. У нее все родное. А если бы ты видел ее кожаную обивку! Светло-бежевая, кофе с молоком, нежная, как девичьи трусики! Да что там трусики — как ножки!

— Сколько? — спросил Эдуар громче, выведенный из себя лирическими отступлениями маклера.

— Сейчас дойдем и до этого, не гони волну, парень! Тебе ведь нужно знать все детали, разве не так? Я, например, впервые сталкиваюсь с этой моделью! А знаешь, почему она выглядит еще целочкой? Хочешь услышать о ее родословной? У нее был один-единственный владелец, Дуду! Повторяю: один-единственный! Представляешь? Ты меня хорошо слышишь? О-дин-е-дин-ствен-ный! Тип, который купил ее, был сыном крупного фабриканта запчастей. По правде говоря, папаша подарил тачку ему на свадьбу, и он отправился на ней в свадебное путешествие в Монте-Карло. С тех пор он не ездил на ней, а только ухаживал. Когда он помер, его старая карга оставила эту машину из чувства ностальгии: сам понимаешь — свадебное путешествие. С нее даже колеса сняли. А затем и старуха сыграла в ящик, поэтому наследнички и расстаются с этой красавицей. Да только они не вчера родились, а зубы у них такие длинные, что они ими могут пол грызть.

Охальник замолчал.

— Ладно, объяви наконец масть! — приказал Эдуар. Маклер вздохнул.

— Они просят пятнадцать лимонов старых франков.

Эдуар молчал. Молчание затягивалось, и в конце концов Охальник не выдержал:

— Что скажешь, парень?

— Я колеблюсь, — ответил Эдуар.

— Вот как?

— Не знаю, что и подумать: или эти люди считают тебя полным дерьмом, или ты считаешь, что я полный идиот. А я не веду никаких дел ни с кретинами, ни с негодяями, так что извини…

И он повесил трубку.

Обернувшись, он заметил присевшего на ступеньку Банана. На его лице читалось глубокое разочарование.

— Не выгорело? — спросил подмастерье.

— Охальник с ума соскочил: он запросил пятнадцать лимонов!

— А разве тачка того не стоит?

— Если я куплю ее за эти бабки, за сколько же я должен буду продать ее?

— Ты прямо швырнул трубку!

— Ты же знаешь, что он обязательно перезвонит!

Действительно, стоило им подняться наверх, как телефон вновь зазвонил: Охальник. Голосок у него был медоточивым, а сам он держался, словно невинный агнец.

— Ты прав, — поспешно сказал он. — Эти сволочи-наследники перегнули палку. Сейчас поеду к ним. За какую цену тебя может заинтересовать эта маленькая принцесса?

— За ее настоящую цену, — проворчал Эдуар. Охальник понял, что настаивать не следует.

— Хочешь расскажу тебе, что со мной приключилось вчера вечером? — начал он, многообещающе хихикая.

— Жду не дождусь, — вздохнул Эдуар, внутренне готовясь выслушать вечную историю о траханье.

— Отправился я в кино «Камео» на порнушку. На подобных сеансах ты высматриваешь одинокую девку, садишься с ней рядом и можешь быть уверен, что дело выгорит, потому что такое кино смотрят только те, кто хочет потрахаться. Я снимаю бабенку, у которой есть за что подержаться, может быть, старовата, но ничего, сойдет. Сразу начинаем лизаться и все такое прочее. А на экране показывают, как Екатерина Великая, русская императрица, пользуется пареньками из своей гвардии. Симпатично.

Перед окончанием фильма мы с мамашей договариваемся отправиться в отель «Примавера». Место не очень уж шикарное, но, чтобы потрахаться, можно обойтись и без кровати с балдахином; приступаем к делу. О закусках я промолчу.

— Спасибо, — сказал Эдуар.

Его иронию Охальник пропустил мимо ушей.

— Я распалился, начался настоящий ураган. В какой-то момент хочу отогнуть ей назад голову, хватаю ее за волосы, и тут произошло такое… — Он натужно рассмеялся. — Ее волосенки остаются у меня в руках! Под париком ее башка была лысой, как коленка.

— Грустная история, — заключил Эдуар и повесил трубку.

Этот рассказ о парике напомнил ему о прическе матери и размышлениях Рашели, какую позу должна принимать при любовных утехах ее дочь. На душе стало мерзко.

Но почему мерзко? По чьей вине? Эдуар не смог бы ответить на этот вопрос. Душа у него болела, казалось, рушатся все надежды, а он бессилен что-либо предпринять.

Спустившись вниз, Наджиба и Банан сказали, что им пора домой.

— Как ты думаешь, удастся заполучить эту красотку? — с мольбой в голосе, совсем по-детски спросил паренек.

— Конечно, — успокоил его Эдуар. — Наверняка Охальник где-то спер ее, и ему не терпится избавиться от тачки. Нам придется потрудиться, чтобы сделать ее неузнаваемой!

Наджиба уже вышла на улицу и дожидалась брата возле мопеда. Проводив Банана до дверей, Эдуар смотрел, как брат и сестра усаживаются на тарахтелку. Он заметил, что длинный шарф девушки свисает прямо над колесом, и хотел было ее предупредить, но шум мотора перекрыл его слова; парочка исчезла в черном дыму.

Эдуар вернулся в гараж, злясь на самого себя за состояние депрессии, ведь он всегда был таким деятельным! Бланвен не умел грустить: некоторым людям нравится пребывать в меланхолии, у них это каким-то образом связано с романтизмом. Он же чувствовал себя в своей тарелке только тогда, когда от него требовалась энергичная работа, когда нужно было принимать решения. Погасив свет, он вернулся, чтобы закрыть двойную дверь.

Возясь с замком, Эдуар увидел возвращавшегося на мопеде Банана, одного. Парень размахивал руками.

Бланвен сразу понял, что его подмастерье упал: руль и заднее колесо «солекса» были поломаны.

— Скорее иди сюда! — закричал магрибинец.

Не дослушав его объяснений, Эдуар вскочил в стоявшую перед гаражом машину и погнал по дороге.

— Дело серьезное! — выкрикнул ему Банан, когда Эдуар поравнялся с ним.

Через пятьсот метров он обнаружил Наджибу, безжизненно лежавшую на обочине. Эдуар сразу понял, что произошло: как он и боялся, шарф девушки попал в спицы, при этом она свалилась с седла, упала на спину, ударившись затылком о выступ на дороге. Эдуар бросился к ней. Взгляд ее был мертвенно-тусклым, рот приоткрыт, похоже было, что она погибла. Бланвен приложил руку к ее груди, сердце билось с перебоями.

Эдуару захотелось кричать. Он никак не мог поверить глухой жестокой случайности. Прошло меньше трех минут после отъезда брата и сестры. Опустившись на колени перед девушкой, он отчаянно пытался прослушать ее сердце. Бланвен вспомнил о смерти Айседоры Дункан, знаменитой балерины, погибшей точно так же: ее длинный шарф попал в спицы колеса автомобиля и задушил ее.

— Она умерла? Скажи, она умерла? — кричал подбежавший Банан.

Он бросил мопед в поле, не выключив мотора, и «солекс» продолжал рычать, вздрагивая, как зверь в агонии.

— Помоги мне отнести ее в машину! — приказал Эдуар.

Ему снова надо было действовать. Когда Наджибу уложили на заднее сиденье, Бланвен резко тронулся с места, судорожно пытаясь вспомнить, где же находится ближайший госпиталь.

— Может быть, не надо было ее трогать, — выговорил сквозь рыдания Банан, — говорят, что раненых нельзя перевозить.

— Ну да, пускай они подыхают! — зло сказал Эдуар.

Он гнал так быстро, насколько позволяла устаревшая машина, плохо слушавшаяся, руля, на каждом повороте ее заносило на левую сторону дороги. Эдуар сердился на самого себя за то, что не проорал свое предупреждение громче…

Вцепившись в руль, он гнал по направлению к Понтуазу. В голове теснились образы: нелепая прическа Розины, единственная действующая рука Рашель, протянутая для приветствия, «Ситроен-7 В» цвета беж и глазированного каштана, расхваленный Охальником, целомудренный поцелуй ладони маленькой алжирочки, всего одно мгновение тому назад.

Все это осталось в прошлом. Вся цепь событий привела его к нынешнему моменту. Только одно имело значение — да и надолго ли: тело Наджибы, лежавшее на заднем сиденье «Ситроена-15». Автоматически подсознание Эдуара выдало технические характеристики: «15 six» 1939 года выпуска. Бланвен подумал, что эта машина была выпущена пятьдесят лет назад на заводах «Ситроен» с единственной целью: отвезти в госпиталь пострадавшую в автокатастрофе маленькую арабскую студенточку.

Банан молча плакал, и слезы на его лице смешивались с соплями.

Как и всегда, в конце дня движение становилось реже, уже задрожали огни автомобилей в густых и влажных сумерках. Заметив указатель госпиталя, Эдуар прибавил скорости и быстро добрался до отделения неотложной помощи. Он считал, что пострадавшей тут же займутся, начнется боевая суматоха, но оказалось, что их приезд вовсе не нарушил привычного течения дел в госпитале. Прежде всего Бланвену пришлось заняться бумагами. Признаки нетерпения, которые он выказывал, мешали персоналу, и его успокаивали фразами типа: «Мы всем займемся сами, месье, не надо паниковать!»

Наконец из коридора появились два санитара с каталкой. Один из них был магрибинец, Банан бросился к нему, принялся что-то объяснять по-арабски с отчаянным видом. Наджибу положили на каталку. Санитар пытался успокоить Банана, но это явно у него не получалось, его неловкие уговоры не могли рассеять тоски, овладевшей парнем.

Санитары повезли Наджибу. Эдуар и Банан хотели последовать за каталкой, но им запретили, и они остались ждать в помещении для посетителей, где в этот час никого не было. Через комнату тянулись какие-то хромированные трубы, мебель была обита чертовой кожей. Кипа выцветших журналов усугубляла ощущение зыбкости происходящего. Мужчины долго молчали.

— Тебе следует предупредить родителей, — сказал наконец Эдуар.

— Неужели ты думаешь, что у нас есть телефон?

— Должен же быть поблизости от вас какой-нибудь торговец, у которого есть телефон. Поищи-ка в телефонном справочнике!

Банан с сожалением поднялся.

— Да, вот еще что, — предупредил Бланвен. — Сейчас начнется тягомотина с бумагами, приедут легавые и страховые агенты. Естественно, Наджиба ехала одна на мопеде!

Банан кивнул и вышел. Когда он ушел, в помещении появился ординатор в белом халате. Он был высокого роста и чем-то напоминал больную плакучую иву.

— Вы привезли эту девушку?

Эдуар кивнул.

— Знаете ли, — тихим голосом начал ординатор, — дела обстоят не блестяще: она в коме. Травма черепа. Есть опасения, что к тому же у нее поврежден один или два шейных позвонка, — это станет ясно позже, при исследовании на сканере. А пока я подключил ее к аппарату искусственного дыхания и сделал необходимые инъекции для поддержания сердечной деятельности.

Эдуар выслушал диагноз не дрогнув. Невыразимая тоска убивала его.

— И что? — глупо спросил он.

— А ничего, — ответил ординатор. — Будем ждать. Это ваша подружка?

— Нет, сестра моего служащего. — И прибавил: — Она очень хорошая девушка. Можно видеть ее?

— Если хотите.

— Как по-вашему, доктор, есть надежда?

— Если она выйдет из комы в ближайшие часы, то безусловно.

Эдуар обрисовал ситуацию вернувшемуся Банану, и они последовали за ординатором в реанимацию. Наджиба лежала на узкой койке, ее затылок сжимал специальный аппарат.

Девушку подключили к таинственным приборам, гул которых наводил страх. Ее кожа стала даже не белого, а серого цвета, под веками угадывалась пустота — знак вечности. Мужчины смотрели на нее, не осмеливаясь ни заговорить с ней, ни притронуться. Ординатор проверил капельницу. Казалось, что рядом с этой очаровательной девушкой витает смерть.

Эдуар и Банан вышли, спотыкаясь от растерянности.

— Дозвонился до стариков? — спросил Эдуар, когда они садились в машину.

— Нет. Бакалейщик послал меня подальше: его лавка — это не коммутатор для иммигрантов. Правда, нужно сказать, что моя мать ничего у него не покупает.

3

Эдуар никогда не приходил к своей любовнице ночью, поэтому Эдит уже легла, когда он позвонил в дверь.

Учительница жила в маленьком очаровательном домике из известняка, похожем на игрушечный. Перед домиком раскинулся палисадник, в котором шесть месяцев в году цвели розы различных сортов. Запах стоял прекрасный, но Эдуару он не нравился: он считал, что запах роз — это банально. Приходя к своей любовнице, Бланвен никогда не пользовался звонком, а весело стучал в дверь. Выходило вот так: тагадагада-цум-цум.

Сквозь неплотно закрытые жалюзи из комнаты проникал наружу свет. Эдит засиживалась допоздна, читая исторические произведения и пересказывая их затем своим ученикам. Здесь ей не было равных. Она считала, что это — составная часть культуры, а вовсе не обязательная программа. Дети обожали слушать рассказы мадам Лаважоль. Когда она рассказывала им об убийствах герцога де Гиза, Генриха IV или о покушении в Сараево, в классе стояла мертвая тишина. Жизнь Ришелье, казнь Кончини,[2] бегство Людовика XVI и его арест в Варенне увлекали детей не меньше, чем телевизионные передачи. Эдуар не мог забыть охватившего его волнения, когда Эдит Лаважоль описывала конец династии Романовых; увлекшись этим рассказом, он даже забыл посмотреть на ноги учительницы.

Радостно улыбаясь, Эдит открыла дверь.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнула она.

На учительнице был ансамбль — шелковые с вышивкой халат и ночная рубашка — подарок Эдуара к Рождеству; от нее пахло сном. Эдит была приблизительно одного возраста с Розиной и тоже оставалась весьма сексуальной. Хотя ее привлекательность не так бросалась в глаза, мужчину, разбирающегося в любви, она завораживала, как может заворожить стоячая вода. Эдуар постоянно спрашивал свою любовницу, много ли у нее было приключений, и очень удивился, узнав, что ее мало кадрили. Коллеги слишком уважали мадам Лаважоль, чтобы пытаться соблазнить ее. Эдит призналась, что изменила мужу всего один раз с врачом-невропатологом, к которому пришла на консультацию по поводу бессонницы, связанной со стрессом. Этот румынский еврей покорил ее при первом же визите своими глазами и голосом. Их связь длилась недолго, ибо Эдит быстро поняла, что для доктора она была лишь одной из многих. Порвать с ним оказалось совсем нетрудно — она просто перестала являться к нему для лечения, а невропатолог заметил ее отсутствие гораздо позже.

— С тобой что-то неладно, Дуду? — встревоженно спросила мадам Лаважоль.

Эдуар рассказал ей о происшествии с Наджибой. Разговор шел в коридоре, украшенном плакатами, повествующими о великой истории Франции. На стенах соседствовали Людовик XIV в королевской мантии и Пастер, Наполеон I и Виктор Гюго.

Эдит разделила горе своего молодого любовника. Чтобы успокоить его, она рассказала, что коматозное состояние одного из ее кузенов длилось около шести месяцев, и все же он выбрался из него, хотя, конечно, и похудел.

— Ты ужинал?

— Нет, но я не голоден.

— Тебе все же стоит перекусить! — требовательно сказала Эдит, увлекая Эдуара в кухню.

Она открыла ему банку скумбрии в томате, которую он обожал, и приготовила омлет с ветчиной. Эдуар все проглотил. Эдит без конца подливала любовнику вино из Сансера, присланное ее отцом. Несмотря на преклонный возраст, тот продолжал заниматься виноградарством.

— Я уже видел тебя в ночной рубашке? — спросил Бланвен.

Эдит покраснела.

— По-моему, нет. А что?

— В ней ты выглядишь по-другому.

— Ты разочарован?

— Ты никогда не разочаруешь меня.

— Боюсь, что это случится весьма скоро! Я старше тебя больше чем на двадцать лет; однажды ты мне не простишь этого.

Эдуар пожал плечами.

— А что значит «однажды»? Наджиба строила планы на будущее, а сейчас эта двадцатидвухлетняя девчонка помирает. Когда я наслаждался твоими трусиками там, в классе, неужели ты считаешь, что я думал о том, что произойдет когда-нибудь «однажды»? Нет, милая: я возбуждался, сходил с ума, вот и все. Только настоящее имеет значение, моя дорогая Эдит! Настоящее и еще раз настоящее! И черт с ним, с будущим! Будущее — это всего лишь настоящее, которому удалось добраться до пункта назначения!

Он встал, рывком поднял учительницу со стула и обнял ее.

— Ничего, если я останусь у тебя на ночь?

— Я мечтаю об этом!

Эдуар грубо овладел ею, даже не раздевшись, поперек кровати. Его яростные ласки заставили Эдит стонать. Да, можно было понять и Розину. Мужчина нужен женщине, а если не нужен, то это уже не женщина.

Эдуар настолько обессилел после любовных утех, что Эдит раздела своего любовника и правильно уложила его.

Когда Эдуар крепко уснул, мадам Лаважоль погасила свет в спальне и отправилась в гостиную звонить в госпиталь Понтуаза, чтобы справиться о Наджибе. Ночной дежурный ответил ей, что в состоянии пострадавшей нет никаких изменений.

Эдуар проснулся на рассвете весь в испарине, с бьющимся сердцем. Но он сразу пришел в себя и подумал о девушке. Бланвен был уверен, что Наджиба умерла, он ощутил это чисто физически. Эдуар удивился своему ощущению, потому что в общем-то виделись они довольно редко, их отношения были словно акварельная картинка — такие же нестойкие, им не хватало прочной основы. Тяга, которую Эдуар испытывал к сестре Банана, не была похожа на настоящую любовь. Но кто может сказать, на что похожа настоящая любовь? На чувства, которые Бланвен испытывал к Эдит Лаважоль? Может, это было чувственное очарование, родившееся в детстве и воплотившееся в жизнь двадцать лет спустя? Эдуар не решался анализировать свои отношения с бывшей учительницей от страха найти в них какой-то эдипов комплекс. Бланвен постоянно сравнивал свою любовницу с Розиной. От обеих исходил женский запах, но если запах Эдит его волновал, то материнский — мутил.

Эдуар уселся в кровати, прислонившись к деревянной спинке. Учительница крепко спала. Временами ей становилось трудно дышать, и тогда она всхрапывала. Эдуар подумал, что человек полностью раскрывается только во сне. Нет ничего красноречивее сна. Являясь к Эдит без предупреждения, Эдуар всегда находил ее принаряженной, скромно подкрашенной. В их отношениях не было ничего низкого, и все же они опьяняли Бланвена, как будто происходили в доме свиданий. Первая ночь, проведенная вместе, разочаровала парня. Луна освещала комнату по-киношному. От этого света тело Эдит казалось полосатым, как у зебры. Эдуар видел большую, немного дряблую грудь своей любовницы, кожа вокруг соска уже начала увядать. Над верхней губой вздымался темный пушок. На ее шее Бланвен заметил неприятного вида бородавку, раньше он не замечал ее. Привычная к свободе ночного одиночества Эдит вдруг издала глупый и грустный неприличный звук.

Эдуар вылез из кровати и собрал свои вещи настолько тихо, насколько мог. Оделся он в коридоре и вышел из дома в тот момент, когда на ближайшей колокольне пробило четыре.

Прежде чем отправиться в госпиталь, Бланвен заглянул в придорожное бистро, уже открытое к этому часу. Совершенно неправдоподобные личности толпились у стойки. Они выбирались из сна, как из болота, молча пили кофе или спиртное. При этом руки у них дрожали. В бистро пахло немытым человеческим телом и бодряще — кофе и свежими круассанами, только из печи.

Эдуар заказал себе большую чашку черного кофе, дважды, по рассеянности, насыпав туда сахара, отчего кофе приобрел тошнотворный вкус. Все же осилив эту бурду, он снова пустился в путь. Ночь, казалось, растворялась в вязком дожде, заливавшем узкое лобовое стекло «ситроена». Вести эту древнюю машину, состоявшую из одних углов, было настоящим подвигом: надо было привыкнуть к ней, «прочувствовать» ее.

Почти пустынная автостоянка перед госпиталем блестела при свете фонарей.

Эдуару почему-то вспомнились фотографии смертной казни через гильотинирование, совершавшейся на бульваре Араго. Такие снимки он видел у одного своего клиента, журналиста. Они выглядели так же драматически, как и эта стоянка, из-за сумерек, света фонарей и дождя.

Выйдя из автомобиля, он поднял воротник куртки и не спеша направился к входу. Эдуар считал, что бегущий человек, если только дело не происходит на стадионе, теряет свое достоинство, пусть даже он опаздывает на автобус или поезд.

В этот час госпиталь находился в руках уборщиков, в большинстве своем африканцев и арабов. Они мыли выложенный плиткой пол разнообразными хитроумными приспособлениями, изрыгавшими пенную воду, крутящимися щетками — все это оборудование было установлено на яркой тележке. Уборщики не обратили никакого внимания на Бланвена, что и позволило ему без помех добраться до реанимации. Тут-то путь Эдуару загородила ночная дежурная:

— Это вход для персонала, посетителям сюда нельзя!

Эдуар недовольно взглянул на нее.

— Я доктор Бланвен! — сухо заявил он, направляясь к кровати, которую вчера занимала Наджиба.

Эдуар думал, что кровать будет пуста, настолько мрачные одолевали его предчувствия, поэтому он даже вздрогнул от облегчения, увидев девушку, укрытую одеялом. Она занимала совсем немного места, казалось, что Наджиба наполовину была погружена в белую воду, из которой торчали только ее голова и часть торса.

Когда Эдуар склонился над девушкой, ее веки вздрогнули и поднялись. Он подумал было, что она пришла в сознание, но понял, что ошибся: ее взгляд по-прежнему ничего не выражал. Наджиба смотрела на него, но не видела.

— Здравствуй, — прошептал Бланвен, отыскивая под одеялом руку девушки.

Выражение лица Наджибы ничуть не изменилось; единственное, что она могла — это поднять веки. Ночная дежурная тронула Эдуара за руку.

— Вы ведь не врач, — беззлобно сказала она, — вам нельзя здесь оставаться.

В коридоре слышался шум моторов моечных машин, временами их резиновые бамперы глухо стукались о двери.

— Да, я ухожу, — ответил Эдуар, не трогаясь с места.

Кивнув в сторону девушки, он спросил:

— Как по-вашему, она выкарабкается или нет?

Дежурную, маленькую брюнетку, по всей вероятности, испанку, очевидно, возмутила сама жестокость этого вопроса:

— Вы с ума сошли — говорить такое при ней! Может быть, она слышит вас.

— Если она слышит меня, значит, она спасена! Привет, Кармен!

Эдуар круто развернулся на каблуках. Ему казалось, что он уносит с собой обещание. Во всяком случае, надежду!

4

Чтобы пробраться через грязь, Розина надела зеленые резиновые сапоги. Она смотрела, как громадный бульдозер карабкается по пустырю с угрожающей грацией стального чудовища.

Огромный ковш со страшными клыками вгрызался в земную плоть, вырывал из нее черноватого цвета кусок и укладывал его по кромке ямы. Затем махина возвращалась за новой порцией глины, с отчаянным ревом, который, казалось, невозможно было вынести, но папаша Монготье и ухом не вел.

Старик был похож на Филиппа Петена,[3] правда, с той оговоркой, что маршал Франции никогда бы не просыхал; невоздержанная жизнь и винище окрасили нос и скулы рабочего в фиолетовый цвет. Папаша Монготье носил каскетку легионера, что усиливало его сходство со знаменитым маршалом. Он ловко управлялся с бульдозером, но из-за малого роста его с трудом можно было разглядеть в стеклянной кабине.

Подойдя поближе к бульдозеру, Розина сделала знак остановиться. Монготье включил нейтральную передачу, но не заглушил мотор, потому общаться было все равно совершенно невозможно. Розина приказала выключить зажигание. Тишина наступила внезапно, в ней было что-то грубое.

— Привет, Гюсту! — бросила Розина.

Старик опустил стекло кабины.

— Здравствуйте, мадам Бланвен! Нашли у двери покупки, которые вы заказывали?

— Да, спасибо.

— Клементинов[4] в лавке не было — сезон закончился, так что я купил апельсинов.

— Правильно сделали. Скажите, вы видели в канаве воду? Она все время поднимается.

— Я знаю. Но в конце концов она остановится.

— А если не остановится?

Старик покачал головой:

— Тогда посмотрим…

— Что посмотрим-то, бедняга Гюсту? Если канава наполнится водой, мой проект рухнет ко всем чертям!

— Что-нибудь придумаем, — успокоил старик, — можно будет вырыть траншею, чтобы отвести воду в сторону.

— В сторону — это значит к соседям, — заметила Розина, — вряд ли они обрадуются, увидев у себя на участке невесть откуда взявшийся ручей. Сюрприз окажется не из приятных.

— Ручей — это ручей, — отрезал Монготье. — Вы первая пострадали от него, другие тоже должны смириться: у природы свои причуды.

— Природа природой, — проворчала Розина, — но потревожили-то ее мы.

Образовался настоящий пруд, и вода поднималась все выше по стенкам ямы. Сначала Розина обрадовалась, она считала, что из этого можно будет извлечь какую-нибудь выгоду, но теперь ее грызло беспокойство. Бульдозер выпустил наружу таинственную и неукротимую силу, и катастрофа казалась неизбежной.

Папаша Монготье вылез из кабины и присоединился к своей хозяйке, глядя на поднимающуюся воду.

— А все-таки это красиво!

— Пожар тоже красив по-своему, — буркнула Розина, — так что вы предлагаете насчет траншеи?

Старик ответил не сразу, изучая рельеф с видом знатока.

— Вот что я думаю, — объявил Гюсту по зрелом размышлении. — За горловину я примусь в метре от нынешнего уровня и выведу ее прямо к канаве на департаментской дороге, вода и уйдет через эту канаву. Ведь для этого-то она и создана, разве не так? Обогнем соседские участки, никакого шуму и не будет.

— Может, это и в самом деле решение, — признала Розина. — Сколько потребуется времени, чтобы вырыть траншею?

— Ну, значит, кладите один день: от дороги-то недалеко.

— Тогда принимайтесь за дело без раскачки, Гюсту!

Он радостно улыбнулся. Хитрюга Розина покорила старика Монготье тем, что при первой встрече, схватив его за ширинку, заявила: «Готова биться об заклад, что там кое-кто еще живет». Чтобы приручить человека, иногда бывает достаточно одного жеста или фразы.

— У вас еще есть выпить? — спросила Розина, указывая на кабину.

Монготье отрицательно покачал головой.

— В моей бутылочке мелеет быстрее, чем в этом гадком ручье, мадам Бланвен.

— Сейчас принесу вам новую бутылку, — пообещала Розина.

* * *

Рашель лежала в постели, заявив, что у нее начинается грипп. Всякий раз, как дочь выставляла ее на улицу, чтобы потрахаться со своим гонщиком, старуха утверждала, что простудилась: пусть эта шлюха почувствует свою вину. Но хорошо знавшая ее Розина не покупалась на эти уловки, а наоборот, принималась орать на мать. Услышав, что рядом с вагончиком остановилась машина, Рашель обрадовалась, подумав, что приехал Эдуар. Каково же было ее огорчение, когда в проеме появился массивный мужчина в костюме из зеленого вельвета, серой рубашке и зеленом же галстуке. У него была красная лысина и седые волосы на висках, выглядел он отъявленным мерзавцем, причем именно это, казалось, и придавало ему уверенности.

Он кивком поприветствовал старуху.

— Могу я видеть мадам Бланвен?

— Это я, — ответила Рашель.

— Тогда мне нужна ваша дочь.

— Она на стройке.

Он усмехнулся:

— Тоже мне стройка!

Его тон внезапно изменился, и он резко спросил:

— А что здесь строят?

— Ни хрена не знаю, — ответила Рашель. — Спросите лучше у нее, может, вам она скажет!

Заложив руки за спину — типичный помещик, осматривающий свои владения, — мужчина отправился на поиски Розины.

Пройдя несколько шагов, он увидел ее; она как раз вылезала из ямы в заляпанных сапогах. На ней была довольно короткая черная плиссированная юбка и блузка красного цвета. Мужчина подумал, что она похожа на клоуна.

— Ты смотри! Месье мэр! Каким ветром? — закричала Розина.

— Морским! — усмехнулся мэр, показывая на пруд. Она изобразила на своем лице радость:

— Успели увидеть? Оборудуя пустырь, мы наткнулись на источник.

— Странный источник, — ответил мэр.

Нюх подсказывал Розине, что этим визитом она обязана именно работам на пустыре, и ей стало страшновато. Но, выбрав линией поведения невинность и доброжелательность, она продолжала эту линию вести.

— С ума сойти можно, как вода сразу облагородила весь пейзаж! Вы не находите? А вокруг пруда я высажу ивы.

По мнению Розины, ее улыбка должна была выйти обезоруживающей. Но Дьедонне Ниволя не торопился менять гнев на милость. Противные пучки волос торчали у него из ноздрей, отвислая нижняя губа была мокрой.

Переехав сюда, Розина нанесла визит мэру и спросила у него разрешения приступить к благоустройству пустыря, но дожидаться официального ответа на свою просьбу не стала: дело могло бы затянуться, да и за результат нельзя было поручиться.

— А что вы хотите здесь устроить? — спросил тогда Ниволя.

Розине хорошо были знакомы похотливые взгляды таких же, как и мэр, самцов, а когда речь шла о ее интересах, она снисходительно относилась к подобному поведению. В общем, она решила возбудить его.

В тот день они остались наедине в крохотном кабинете мэра. Розина высоко закинула ногу на ногу и незаметно расстегнула две пуговки на блузке.

В ответ на глупый вопрос «Что вы хотите здесь устроить?» Розина лишь пожала плечами. Затем пустилась в объяснения: она получила в наследство этот малопривлекательный пустырь, хочет, чтобы он со временем приносил доход, а для этого надо сделать его более приятным для глаза, расчистить, убрать неровности, может быть, заасфальтировать некоторые участки, предложить землю для застройки. Впрочем, она как раз и хотела спросить совета у месье мэра, а если он еще согласится сотрудничать с ней в этом деле…

Хотя женщине и не удалось полностью одурачить Ниволя, все же он дал ей устное разрешение, чего она и добивалась.

— Я просто должна расцеловать вас! — с энтузиазмом воскликнула Розина.

Она едва прикоснулась к его рту губами, как мэр тут же принялся слюнявить ее, просунув одну свою руку ей в лифчик, а другую запустив в трусы. Последовали ее ответные действия, приведшие Ниволя в состояние полного удовлетворения. Будучи человеком с животными инстинктами, он, занимаясь любовью, как бы попадал в подчиненное положение, зато крепко обнимая и тиская женщину, он укрепился в своем пренебрежительном отношении к ней. Умелые ласки Розины развязали язык мэра, он отдался своим фантазиям, мечтая о большем, потому что в душе Ниволя был садистом. Задыхаясь, с остановившимся взглядом, сжав зубы, он хрипло мычал о том, чего бы ему хотелось.

Дьедонне Ниволя не обременял себя связями с женщинами, ведь это могло повредить его положению (кроме того, что он был мэром, ему принадлежала компания по оптовой продаже зерна и несколько элеваторов, портивших весь пейзаж). Этот налитый кровью хам, считавшийся в здешних местах красавцем, бодро залезал под юбку любой подвернувшейся бабенке, впрочем, никогда не оказывая эту величайшую честь одной и той же женщине. После «рассмотрения своего дела» Розина только мельком видала высшее должностное лицо местной общины. И всякий раз он лишь высокомерным кивком приветствовал ее как общественная фигура, для которой сначала дела, а уж потом мелкие слабости.

Он с презрением взглянул на Розину.

— А знаете, мамаша, откуда происходит ваш чудесный источник?

Это оскорбительное обращение глубоко уязвило Розину. Она напряглась.

— Это городская вода, черт побери! — продолжал Ниволя. — Ваш старый остолоп Монготье разломал линию основного водопровода, и теперь по вашей милости вся община сидит без воды!

Розина в ужасе всплеснула руками.

— Не может быть!

— Именно так, мадам Бланвен, то, что я вам говорю! А говорю я это потому, что вам это дорого обойдется! Я уж молчу о счете за воду! Если хочешь, чтобы из крана вода лилась водопадом, приготовься к огромным счетам; но вам также придется оплатить ремонт и возмещение ущерба, которые потребует муниципалитет. Представляете себе: без воды остались госпиталь, рестораны, огородники! Готовьте денежки, мамаша! Это обойдется вам в несколько миллионов! Причем в новых франках!

Окаменевшая Розина смотрела, как старый дурак Гюсту на своем оранжевом чудовище роет отводную траншею. Бульдозер рычал, будто танк на поле боя.

— Месье мэр! — забормотала она. — О, месье мэр, вы не можете бросить меня в такой беде! Я одинокая женщина, без средств к существованию, на моих руках мать-калека…

Взгляд Ниволя был жестоким.

— Ну и что? Это разрешает вам нарушать жизнь целой общины, оставляя ее без воды?

— Заклинаю вас, помогите мне. Должна же быть страховка на случай подобных аварий.

— Страховка покрывает только природный ущерб, мадам Бланвен, а не прихоти дамочки, у которой мозги набекрень и которая считает бульдозер игрушкой вроде пуделя!

«Сволочь! — подумала Розина. — Как же я ненавижу твою паскудную харю, твой мерзкий взгляд!»

И вдруг Розину осенило. Гениальная мысль принесла ей спасение.

— Я хочу вам предложить кое-что, месье мэр.

— Что же вы можете предложить мне, бедолага?

— Вы помните нашу первую встречу?

Красное лицо Ниволя приобрело пурпурный оттенок.

— Это шантаж! — рявкнул он. — Да за кого ты меня принимаешь, сучка?

Она заторопилась:

— О нет! О нет! Что вы такое подумали? Я хочу сказать, что, когда я… когда я занималась вами, там, в мэрии, вы говорили! Вы выразили… как бы это сказать… пожелания. Ну, вы же должны помнить? Вам хотелось чего-то… как его… особенного, почти невозможного.

Мэр смотрел мимо Розины, лицо его окаменело, казалось, он не хочет слышать ее. Но она-то знала, что кровь стучит в висках этого мерзавца, что у него пересохло в глотке — он распалялся от мерзкой похоти. Ниволя понимал, что означают эти предложения, и им овладели безумный страх и непреодолимое желание, сулившее ему наслаждение.

Хитрая лиса понизила голос:

— Так вот, месье мэр, я постараюсь найти для вас это «невозможное».

Ниволя, похоже, очнулся и смерил Розину тяжелым взглядом. Женщина поняла, что не дождется от мэра ни единого словечка: их договор носит односторонний характер.

— Если через два дня я устрою вам это дельце, вы поможете мне решить мои проблемы?

Вместо ответа он достал из бумажника свою визитную карточку и протянул ее Розине.

— Это мой личный номер телефона.

Розина раздумывала, тряся карточкой, как будто на ней должны были высохнуть чернила.

— Подождите меня пять минут: я должна переодеться. Если вы отвезете меня на вокзал, я сэкономлю время.

Кивнув, Ниволя отправился ждать Розину в свой красный «джип-чероки» с позолоченной решеткой на радиаторе.

Для начала Розина попросила папашу Монготье накормить Рашель обедом. Он согласился тем более охотно, что знал: старуха не прочь заглянуть на дно бутылки.

Затем Розина побежала к вагончику.

— Мне нужно кое-что уладить, — объявила она матери. — Я должна съездить в Париж. Твоей жратвой займется старик.

— А если мне приспичит в сортир, он и этим займется?

— А почему бы и нет? Или ты боишься, что он изнасилует тебя?

Розина натянула светло-голубой костюм поверх белой блузки, кое-как причесалась, брызнув лаком на сооружение из волос, проверила, есть ли в сумочке деньги, и заявила:

— Если вдруг заглянет Фаусто…

— Не беспокойся: я смогу удовлетворить его, ведь у меня действует одна рука.

— Ведьма! — повторила Розина свое излюбленное выражение.

5

Эдуар услышал автомобильные гудки в тот момент, когда запускал мотор ремонтируемой им машины. Его это удивило, так как он не торговал бензином. Выйдя на улицу, он увидел Охальника, принимавшего картинные позы на фоне «Ситроена-7 В» бежевого цвета с крыльями «глазированный каштан». Локоть на двери, скрещенные ноги, шляпа набекрень — благодаря своему старомодному костюму маклер казался героем довоенного фильма о бандитах.

— Как тебе нравится эта малышка? — небрежно бросил он Эдуару.

Глаза Бланвена загорелись.

— Хозяева дали ее тебе на пробу? — иронично спросил он.

— Скажешь тоже! Я поимел этих жмотов! Знаешь, за сколько я выцарапал ее для тебя, малыш?

Бланвен оценил ловкость, с которой Охальник навязывал ему машину.

— За кусок хлеба! — пошутил Эдуар.

— Можно сказать и так. Мы дрались, как львы, в конце концов это сокровище досталось мне за семьдесят штук!

С обычной для него проницательностью Охальник следил за своим приятелем: все мысли Эдуара можно было прочесть на его лице.

— Можешь поблагодарить меня: это даже не удача, а подарок.

Эдуар погладил капот автомобиля. Охальник не преувеличивал, говоря, что по нежности он может сравниться с девичьей ножкой.

— Один вопрос, — сказал Бланвен, — нужно менять номер мотора?

Маклер принял небрежный вид.

— Ну, хуже не будет.

Эдуар всегда считал Охальника темной личностью. Да и внешность у него была соответствующая: маленькая фигурка, на мордочке выражение неискренней любезности.

— Ладно, беру ее за сорок штук, — решил Бланвен. Охальник аж подскочил.

— Да ты что, сбрендил, малыш? Я же только что сказал тебе, что отдал за эту игрушку семьдесят штук!

— Знаешь такую песенку? — спросил Эдуар. — Мне очень нравятся в ней слова: «Я продаю их тебе дешево, потому что мне они обошлись даром!» Ты получаешь сорок штук, а я совершаю преступление, покупая краденое. Если согласен, поставь ее в последний бокс, за гаражом.

— Просто интересно, насколько ты становишься жестким, когда речь идет о делах, — проворчал Охальник. — Ты берешь меня за горло, а мне сейчас некуда деваться.

— Карточный должок?

— Нет, я тут снял одну азиаточку, но, прежде чем затащить ее в постель, надо поухаживать за ней. Сведешь ее в магазин — и можешь скидывать фиговый листок. Кстати, о финиках… Твоего помощничка нет? Он просто кончал по телефону, когда я рассказывал ему об этой модели. Он прямо ухватился за нее!

— Его сестренка попала в автокатастрофу, — ответил Эдуар, — и он повез все племя к ее изголовью.

— Ты имеешь в виду очаровашку, которую я однажды вечером видел здесь?

— Да. Она здорово пострадала и до сих пор не вышла из комы.

— Значит, скоро встретится с Аллахом! — напророчествовал Охальник. — Жаль, девчонка что надо. Припоминаю: на ней была вязаная шапочка и шерстяные носки. При виде носков я не могу устоять, они напоминают мне соседскую девчонку, с которой мы баловались на чердаке. Надеюсь, что ты, по крайней мере, попользовался ею?

— Пророк запрещает, — вздохнул Бланвен.

— Ах, ну да: запрещено вино, свинина и траханье!

Их разговор был прерван остановившимся рядом с ними такси. Эдуар удивился, увидев в машине свою мать. Он открыл дверцу.

— Что случилось, Розина?

— Нет, я просто должна подписать в Париже кое-какие бумажки. Хотела поехать на поезде, но эти засранцы железнодорожники бастуют.

— Они защищают свой кусок говядины, — заметил Эдуар.

— Ты смотри, сказываются уроки мамаши Рашель! — проворчала Розина. — Я как раз хотела просить тебя навестить ее вечерком, потому что я наверняка вернусь поздно. Папаша Монготье обещал мне позаботиться о старухе, но я знаю, что они нажрутся, как два поляка. Ты и представить себе не можешь, насколько трудно мне крутиться между этими пьяницами! До скорой встречи, мой Дуду.

Такси отъехало. Сквозь заднее стекло Эдуару еще была видна сложная прическа Розины. Во время короткого разговора матери с сыном Охальник успел поставить «ситроен» в бокс за гаражом. Он спер эту машину двумя днями раньше из гаража (хотя и защищенного) одного коллекционера и не очень хотел, чтобы тачка долго красовалась на людях: Охальнику слишком хорошо были известны превратности судьбы.

Маклер любил выдавать себя за человека, связанного с преступным миром, на самом же деле он был удачливым вором-одиночкой. А его любовные победы ограничивались общением с легкодоступными девицами, но он приукрашивал эти истории, чтобы показать, насколько свободен в этой жизни.

Эдуар редко прибегал к банковским услугам, он вел себя, как старый крестьянин прежних времен, храня наличность в хитроумных тайниках. Попросив Охальника подождать, Бланвен ушел за сорока тысячами франков, находившимися в двойном дне жестяной лейки, которую он смастерил собственными руками несколько лет назад.

Мужчины отправились обмыть сделку в сельскую лавочку мамаши Тайяр, у которой можно было найти все, что заблагорассудится. Охальник часто смотрел на часы, объяснив Эдуару, что он попросил одну из своих воздыхательниц заехать за ним и отвезти в город. Бланвен знал, что это вранье. При каждой сделке маклер то и дело глядел на часы и, пританцовывая, говорил: «Из-за этой сучки я опоздаю, а у меня важная встреча на Елисейских полях с одним американцем, под завязку набитым долларами!» И в результате Охальнику удавалось расколоть Эдуара, чтобы тот оплатил ему поездку в такси. Но на этот раз у маклера не выгорело. Бланвен сказал:

— У меня тоже встреча. Вызвать тебе такси?

— Да они сейчас такие цены ломят!

— Не скупись, у тебя ведь есть бабки.

Но Охальник оставался недоволен.

Приход Банана все уладил. Эдуар попросил паренька подвезти маклера.

— Как себя чувствует сестричка? — спросил Бланвен.

— Все без изменений. Такое впечатление, что она в сознании, но никаких реакций. Они разрешили матери остаться в ее палате.

Отогнав грустные мысли, подмастерье спросил у Охальника:

— Она уже здесь?

— Все в полном порядке! — ответил тот. — Такая соблазнительная, что хочется засунуть ей член в выхлопную трубу!

Маклер наклонился к уху Бланвена.

— Имеет смысл перекрасить ее, — сказал он с таким видом, будто идея только что пришла ему в голову, настолько она была малозначима.

Охальник любил прибегать к эвфемизмам, отчего разговор выходил гладким.

Воришка положил восемьдесят купюр по пятьсот франков в брючный карман, прикрыв их носовым платком; он всегда так делал — брюки вздувались, и можно было подумать, что у него опухоль.

— Мне шепнули, где стоит еще одна коллекционная штучка, — сказал перед уходом маклер, — поговорим о ней после. Заметь, что на купленной тобой красотке кардан марки «Спайсер».

* * *

Розина как в воду глядела: когда Эдуар приехал на стройку, Рашель и папаша Монготье лыка не вязали. Старики высосали на двоих три литра вина и пустились в разговоры о прошлой жизни, запутавшись в них, как сборщики крабов в скользких песках после отлива. Они кивали головами, на мгновение замолкали, затем один из них выуживал из глубин своей памяти какое-нибудь воспоминание и с триумфальным видом являл его на свет.

Приход Бланвена положил конец этой саге. Бульдозерист пробормотал что-то невнятное и ушел, выписывая ногами кренделя. Старик хотел было оседлать свой велосипед, но — увы! — не смог даже поднять его с земли и отправился домой пешком. Через несколько сот метров он нашел приют в кустах орешника.

— Ну ты даешь, ба! — разозлился Эдуар. — Набралась как сапожник! Когда вернется Розина, готов спорить, что она устроит тебе корриду!

Рашель с трудом ответила, что срать она хотела на свою дочь и, если Розина будет ей надоедать, она отправится подыхать в приют, где уж никак не хуже, чем в вагончике для деревенских бездомных.

— Переезжай ко мне, — предложил Эдуар, — я отдам тебе спальню, а сам размещусь в гостиной. У меня тепло, и ты сможешь смотреть телевизор.

Рашель отказалась: учитывая ее состояние, она не могла обойтись без женской помощи, да и старуха-калека не лучшая компания для красивого холостяка.

— Какого черта матери понадобилось в Париже? — спросил Эдуар. — Когда она говорила о каких-то бумажках, у нее был такой лживый вид…

— Она что-то готовит! — изрекла пророчески Рашель. — Утром сюда приезжал мэр, и она уехала вместе с ним. Ничего хорошего я от этого не жду.

Приход внука обрадовал старуху, и она доблестно боролась с опьянением.

— Что ты думаешь? — продолжал расспрашивать Эдуар.

— Я не думаю, у меня дурные предчувствия. Этот дерьмовый пустырь и работы, которые затеяла моя доченька, вконец разорят ее.

— Ты так считаешь?

— Да. Если уж твоя мать затевает какую-то глупость, то все выходит на славу. И прежде всего — твое появление на свет!

— Спасибо, — ответил Эдуар.

Рашель расхохоталась, причем из ее беззубого рта появилась пена.

— Да брось ты, Дуду; я рада, что ты есть у меня, но тогда, когда эту идиотку обрюхатили, ты себе и представить не можешь, что творилось! Розина уже ушла из дома: вечно у нее в жопе шило! И вот результат: в семнадцать лет она уже с пузом. Пришлось возвращаться домой. А ведь ты не знал Шарля, моего мужа. Старая выучка! Можно быть активным коммунистом и иметь при этом буржуазные предрассудки!

У меня сердце разрывалось при виде этой девчонки на сносях, которую, как собачонку, выбросили на улицу. Но Шарль был неумолим: или она, или я! И мои уговоры ничуть не помогли.

Голос Рашели становился все тише, она начала клевать носом. Эдуар слушал как зачарованный: подобные откровения были для него в диковинку. И мать, и бабка не любили распространяться о семейных делах. Лучше всегда держать язык за зубами: чисто крестьянское убеждение, впрочем, они и происходили из крестьян.

Рашель перевернула пустой стакан и умоляюще взглянула на внука.

— В бутылке должна еще остаться капелька. Взгляни-ка, Дуду!

Пусто. Он открыл новую бутылку.

— Ведь ты нажрешься вусмерть, ба!

— Скажешь тоже!

Эдуар налил Рашели вина.

— Так что ты говорила?

— А я что-то говорила?

— Ты говорила, что беременная Розина очутилась на улице.

— Ах, ну да! Не знаю, как уж Розина устроилась, но рожала она в шикарном родильном доме в Булонь-Бийанкуре.[5] Что было потом, я не знаю. Так прошел год. Она никогда не рассказывала мне, что делала все это время. И вдруг однажды — бац! — и она оказывается в тюряге! Мы получаем письмо, в котором говорится, что она находится в тюрьме города Лиона, и администрация спрашивает нас, что мы собираемся делать с ребенком. Надо было видеть Шарля! Впервые в жизни он поколотил меня. Именно так — поколотил, потому что я произвела на свет дочь, которую посадили в тюрьму. Какие же идиоты мужчины! Разве не так?

— А что же Розина натворила? — спросил Эдуар.

Рашель уклончиво махнула рукой:

— Точно я ничего не знаю. Твоя хитрюга-мать всегда умела одурачивать стариков. Давала им пощупать себя и — гони монету! Ну, и правильно, я так считаю. После твоего рождения она переехала в Лион, где и связалась с одним ювелиром. А у этого старика жена еще была жива. И эта стерва застукала их. Могу себе представить, как она поливала Розину! В обвинении говорилось, что Розина вроде бы прихватила напоследок несколько ценных украшений. Старый мерзавец под влиянием своей карги подал жалобу, и Розина огребла два года.

Шарль не разрешил мне забрать тебя, и твоя мать взяла тебя с собой. У нее было такое право. Вместе с ней в камере сидела одна бабенка, зарезавшая своего мужа, потому что он изменял ей. А с этой женщиной была ее маленькая дочка, Барбара. Ангелочек! Я видела ее фотографии. Ты все время дрался с ней. И вот еще что: как только ты научился ходить, ты подходил к двери камеры и стучал, чтобы тебе открыли. Вот ведь инстинкт свободы, правда?

— Точно! — ответил Эдуар; сердце у него сжалось. Откровения бабки поразили его. Значит, он прожил первые годы своей жизни в тюремной камере! Напрягая память, Эдуар прикрыл глаза, надеясь вызвать какие-нибудь картины из прошлого. Он представлял себя малышом в камере, где, наверное, воняло грязным женским телом и скисшим молоком. Его чувства пришли в смятение. Жалко было Розину, а еще жальче себя самого. Эдуар понял, что для него самым большим счастьем в жизни будет рождение ребенка, но он заранее жалел это дитя — ведь его отец был заключен в тюремную камеру!

— Ну и побледнел же ты, — отметила Рашель, — наверное, мне не следовало рассказывать тебе об этом.

Главное, не говори ничего толстухе, а то она мне глаза выцарапает!

— Не беспокойся, ничего не скажу. А после выхода из тюрьмы?

— Она снова начала крутить со стариками, но теперь стала осторожней. Всякие у нее были: скряги, развратники, гуляки. Но Розина всегда успевала уносить ноги подобру-поздорову. Ее специальностью были вдовцы без детей; как только у этих недоделков помирает их мегера, так за них тут же принимаются снохи, проверяют, сколько денежек они тратят. Обычно ругают свекровей, но снохи — те похлеще. Они накручивают своих мужей, заставляют стариков делать им подарки, подписывать дарственные. А за всем их притворством скрывается настоящая подлость. Я даже знавала одну такую, она заводила своего свекра, чтобы добиться от него подарков: серебра, драгоценностей и всего такого прочего. Да это наша бакалейщица. Я собственными глазами видела, как она показывала старику свои прелести, дергая его при этом за пипиську.

Эдуар вернул Рашель к интересующему его сюжету:

— А что же я делал на этом параде стариков?

— Все случилось как нельзя лучше: умер твой дед, я смогла возобновить отношения с Розиной и взять тебя к себе, как ты уже знаешь.

Выпив маленькими глотками весь стакан, Рашель с мольбой протянула его внуку. Эдуару не хватило мужества отказать ей.

— А ты не выпьешь, Дуду?

— У меня нет жажды.

— А это можно пить и просто так. Если пьешь, чтобы утолить жажду, это не считается.

И старуха сделала солидный глоток, жидкость прошла по пищеводу с утробным звуком.

— Знаешь, что я скажу тебе, Дуду! Розина дорожит своим хахалем, потому что он единственный молодой тип в ее жизни. У него мускулистые ноги, выглядит он на двадцать шесть лет, вот она в нем души и не чает. Этот гонщик трахает ее три или четыре раза подряд, а она-то привыкла иметь дело со старой рухлядью, закутанной до фланелевое одеяло. Так что настал праздник и для ее пиписьки! Нужно войти в ее положение.

Старуха отрывисто рассмеялась.

— Ну, точно — передача мыслей на расстоянии: смотри, кто явился!

Обернувшись, Эдуар увидел Фаусто Коппи на своем сверкающем фиолетовом велосипеде.

— Представляешь, а ведь я только что о нем говорила! — пришла в восторг от совпадения старуха.

Гонщик слез с велосипеда и, держа его за руль, подошел к двери.

— Здравствуйте! — сухо сказал он. — А Розины нету?

Эдуар обратился к бабке:

— Моей бедненькой мамочки нет дома?

Старая пьянчуга икнула и подмигнула внуку.

— По-моему, она отправилась в Париж отсосать у одного своего хахаля, — сказала Рашель.

Хладнокровие покинуло Фаусто.

— Когда я был здесь в последний раз, какой-то шутник намазал мне седло клеем, — заявил он.

— Наверное, не сладко пришлось на спуске, ведь там нужно привставать! — высказал свое мнение Эдуар.

— Если кто-то нарывается на неприятности, то я готов их устроить! — сказал «чемпион» со своим прекрасным лигурийским акцентом.

Фаусто был худ, почти тщедушен в верхней части тела, что резко контрастировало с чудовищно выпирающими на ногах мускулами. Он состоял как бы из двух частей, как и мадам Лаважоль, сидевшая за учительским столом.

— Милый крутильщик педалей занервничал? — спросила Рашель, предвкушая наслаждение: в воздухе запахло порохом.

Эдуар покачал головой.

— Да что ты, ба! С какой стати ему нервничать? Ведь ты не нервничаешь, а, гонщик?

Побледневший Фаусто Феррари вцепился в руль велосипеда.

— Я тебя спрашиваю, нервничаешь ты или нет, понял, ты, Гонщик-быстрее-ветра? — переспросил Эдуар с любезной улыбкой.

— Вы ищете неприятностей! — вяло повторил гонщик.

Бланвен наградил его такой мощной пощечиной, что Фаусто выпустил из рук руль велосипеда и упал.

— Вот что называется «искать неприятностей»! — заявил Эдуар. — С таким ничтожеством, как ты, даже кулаки пускать в дело не требуется, достаточно и пощечины! А теперь катись, от тебя воняет!

Подняв велосипед, Бланвен передал его Фаусто.

— Когда-нибудь я намажу тебе седло не клеем, а серной кислотой. Посмотрим, как задымятся твои яйца!

«Чемпион» поднялся, глядя на врага с ненавистью и страхом.

— Но ведь я ничего вам не сделал! — сказал Фаусто; других аргументов он не нашел.

— Откуда ты знаешь?

Феррари схватил велосипед и вскарабкался на него без своей обычной удали. Его левая щека начала вспухать.

Противники смерили друг друга взглядами.

— Забудь сюда дорогу, — посоветовал Эдуар, — мне так хочется стать по отношению к тебе несправедливым.

6

Глядя на плачущую Нину, Розина удивлялась, что страдания кузины не трогают ее — она считала их преувеличенными. Нина всхлипывала, как мышка, губы у нее кривились. От переживаний ее экзема проступила еще больше.

— Ну же, ну же, — не выдержала Розина, обнимая Нину за шею, — необратимой бывает только смерть.

Это была любимая формулировка одного из бывших любовников Розины, и она часто прибегала к ней благодаря слову «необратимый», которое, по ее мнению, служило свидетельством «высокого класса».

Захлебываясь слюной, Нина продолжала что-то бормотать. Розине послышалось: «Но что же еще я могу сделать?»

За эти слова она и ухватилась:

— Доверь ее мне, Нина! Пусть даже на несколько дней, это отвлечет ее.

Толстая Нина прекратила хлюпать носом, удивившись этому внезапному предложению.

— Но где же ты разместишь ее, бедная моя Розина?

— Не беспокойся, детей всегда привлекают походные условия!

— Ты многим рискуешь. Ей нужна крепкая мужская рука.

— Мой Эдуар живет поблизости, а ему не занимать терпения; стоит ему всыпать ей пару раз, как Мари-Шарлотт сразу станет шелковой.

Нине и хотелось, и было боязно. Уже в течение нескольких лет тринадцатилетняя дочь была для нее, что ядро на ноге каторжника. Дурной характер Мари-Шарлотт стал проявляться с самого раннего возраста. Нина потеряла счет ее побегам из дома, задержаниям за кражи в больших магазинах, бессчетное количество раз ее исключали из школы, она путалась с женатыми мужчинами. Нина была женщиной безвольной и грустной, созданной для несчастья, как другие бывают созданы для богатства. Ее жизнь состояла из одних неудач: муж уже давно ушел, она страдала от неизлечимой болезни, причем никак не могла запомнить ее название, говоря о ней «эта мерзкая штука». Она работала на почте восемнадцать лет, ни разу не продвинувшись по службе, коллеги избегали ее, начальство ее грубо игнорировало, потому что Нина была уродливой, лишенной всякого шарма, вечно стонущей плаксой, на которую со всех сторон сыплются несчастья. В общем, не женщина, а осевший под собственной тяжестью мешок с мукой. Волосы у Нины уже начали седеть, а она и не думала их красить, впрочем, и голову-то она мыла редко, так что от нее пахло, как от дешевой столовой. Серая кожа была усеяна отвратительными язвочками; от встречи к встрече двух кузин их становилось все больше. «Да она что, выращивает их?» — думала Розина. Но самое неприятное впечатление производил взгляд Нины: бесконечно тусклый, желтый, вечно печальный, будто она заранее просила прощения за любую гадость, совершенную в этом мире.

— Давай-ка я попробую проделать опыт! — заключила Розина. — После твоего последнего письма эта идея не выходит у меня из головы.

— А если она сбежит? — спросила на всякий случай Нина.

— Сбежит так сбежит, — спокойно ответила Розина, — не все ли равно, откуда она даст деру: из твоего дома или от меня. Никакой разницы ведь нет, так?

Сраженная этим аргументом, Нина вяло кивнула.

— Если ты так считаешь… Но она не захочет поехать с тобой.

— Посмотрим. Она у себя в комнате?

Нина кивнула.

— Побудь здесь, я сама поговорю с ней.

Комната Мари-Шарлотт была на самом деле чуланом площадью в четыре квадратных метра, свет проникал сюда через слуховое окошко. Стены были украшены плакатами, посвященными тяжелому року и боевым искусствам. Когда Розина вошла, девчонка курила, сидя по-турецки на кровати. Эта брюнеточка страдала легким косоглазием, отчего ее взгляд казался несколько странным; лицо смахивало на мордочку какого-то порочного грызуна, сразу определявшего, чего ждать от собеседника. Формы не слишком развиты — вряд ли она могла возбудить мужчину, даже раздевшись. Мари-Шарлотт всегда называла Розину «тетушка», так что та считала девчонку своей племянницей.

— Ну что, чертенок? — весело спросила Розина. — Как дела?

Мари-Шарлотт выпустила изо рта дым и скорчила уклончивую гримасу.

— Не все ладится? — прошептала Розина. — Ругаешься с мамашей? Да ведь она глупа как пробка!

Девчонка подняла одну бровь, заинтригованная этой хулой.

— Хотя она и моя кузина, — продолжала Розина, — я знаю ей цену и удавилась бы, если бы пришлось жить бок о бок с этой плакучей ивой! Что это ты такое куришь? Странно пахнет!

— Травку, — ответила Мари-Шарлотт.

— Похоже, тебя выперли из твоей последней школы? — доверительно спросила Розина. — Почему?

— Потому что это — моя ПОСЛЕДНЯЯ школа, — хихикнула паршивка.

«Она стерва, но не дура», — оценила Розина.

— Вчера твою старуху вызывали в дирекцию магазина «Азюр», где ты сперла кофточку?

— Точно.

— Как они тебя сцапали?

— Эти мудаки прицепили к подкладке электронный контакт.

— Ты смотри, на что они идут! Тебе еще повезло, что не передали это дело легавым.

— Они хотели, но я уладила все с директором.

— Что ты называешь «уладила»?

Мари-Шарлотт раздавила окурок о кровать и одним щелчком выкинула его из комнаты.

— Я сняла трусики и сунула их в ящик его стола.

— Ты с ума сошла! — вскрикнула Розина. — Как только тебе пришло такое в голову?

— Так и пришло! Охранник звонил в полицию из директорского кабинета. К счастью для меня, номер был занят. И он не видел меня. Директор прямо посинел. Такой буржуй недоделанный, представляешь, тетушка? Тогда он приказал охраннику бросить звонить, а только вызвать мою мать. Я показала охраннику язык, и директор потерял дар речи! Надо было видеть его рожу!

Смех Мари-Шарлотт вышел злым и слегка истеричным.

— Ты сможешь управляться с мужичками! — предсказала Розина. — А знаешь, что мы будем делать? Собирай свои шмотки: проведешь несколько дней у меня, вдоволь повеселимся, обещаю тебе!

— Да ведь ты вроде живешь в вагончике? — возразила Мари-Шарлотт.

— Ну и что? Разве ты не любишь путешествия?

Еще днем Розина договорилась о скидке с таксистом — хмурым мужчиной в кожаной куртке и в такой кепке, будто он выудил ее из залежей шляпного магазина, — и он отвез тетку и племянницу на стройку.

Когда Розина расплатилась с ним, он посмотрел на яму, вода в которой уже не поднималась.

— Раньше здесь не было воды! — бросил таксист Розине. — Я приходил сюда играть, здесь было довольно сухо.

— Пробита канализационная труба, — объяснила Розина.

— Так вот почему в городе не хватает воды! А что здесь строят? Я муниципальный советник, но по поводу этой стройки не видел никаких бумаг!

«Настоящий гестаповец», — подумала Розина.

— О! Просто благоустраиваю участок, чтобы выгоднее продать его.

— Благоустраиваете в глубину, а? Это ваша земля?

— Нас несколько наследников, — соврала Розина. — А теперь извините меня, мне нужно идти.

И она ушла, но мужчина, не пожалев своих ботинок, спустился поближе к яме, чтобы рассмотреть грязную воду.

— Настоящая сволочь, — объяснила Розина племяннице. — Все они такие в этом городишке, только и ищут, к чему бы прицепиться. Да и сам мэр…

И в порыве доверия, чему способствовала и душевная усталость, тетка рассказала маленькой извращенке о своих проблемах с Дьедонне Ниволя.

— Так что, — заключила Розина, — ты ведь уже гуляла с мужиками, Мари-Шарлотт, помоги мне уладить это дело, чтобы я могла вздохнуть посвободнее. При виде тебя этот негодяй просто растает.

Девчонка хитро взглянула на тетку.

— Ты поэтому позвала меня?

— Да что ты плетешь!

— Эй, тетка, не считай меня круглой дурой! Ты хочешь, чтобы этот хренов мэр был у тебя в руках, так? Пусть он насилует меня, а я при этом должна орать «караул»?

От такого цинизма Розина похолодела. «Боже мой, куда катится этот ребенок! Что же будет дальше, если сейчас, в тринадцать лет, ей приходят в голову подобные мысли! Да она способна на все!»

Розина пожалела, что привезла племянницу, но было уже поздно: Мари-Шарлотт предвосхитила ее желания и взяла инициативу в свои руки.

— Завтра же познакомь меня с твоим разбойником, — заявила девчонка. — Здесь есть поблизости мотель? С моим учителем английского я трахалась в мотеле. Удобно: платишь, получаешь ключ и потом сваливаешь — никто тебя и не видел.

Розина слушала ее с ужасом.

— Ты уже прошла через это? — прошептала она.

— И через это, и через многое другое, — заявила Мари-Шарлотт. — А ты что думала? Я — вундеркинд в своем роде, старушка! Когда-то мне плешь проели с Моцартом, так вот, я тоже Моцарт! Что хотели, то и получили. Твоими проблемами, тетка, займусь я. С тобой весело, с мамашей же — как будто каждый день похороны; с утра до вечера словно ходишь в траурной процессии. Но с этим покончено. Когда я тебе надоем, прямо скажи мне об этом, и я смоюсь куда подальше!

Их разговор проходил на улице. Затем тетка и племянница отправились в вагончик. Там в луже мочи дремала Рашель.

— Какой ужас! — вскрикнула Розина. — Видишь, что происходит, стоит мне только отвернуться!

— А почему ты не отправишь ее в приют? Могу тебе сказать: если когда-нибудь моя старуха придет в такое же состояние, я, не раздумывая, запихну ее туда. Ведь приюты для того и созданы, не так ли?

— Это невозможно, — ответила шокированная Розина. — Я люблю свою мать.

Девчонка покачала головой.

— Если тебе хреново с теми, кого ты любишь, то в конце концов ты перестаешь их любить.

* * *

На следующий день Розина заявила, что в связи со «встречей» нужно купить Мари-Шарлотт красивенькое платье, чем вызвала поток саркастических шуток девчонки:

— Что ты еще придумала? Считаешь, что он хочет позабавиться с образцовой девочкой? Да ничего подобного, тетка: твоего старого краба возбуждают уличные девчонки в потертых джинсах, рваных кроссовках и мужской рубашке!

— Ты так думаешь? — спросила сраженная силой аргументов Розина.

— Ты осталась на уровне твоих детских книжек, это видно по твоей прическе. Не голова, а кочан капусты!

Тетка была уязвлена: прическа — это ее культ, нечего над ней ехидничать.

— Послушай-ка, Девочка, еще не хватало, чтобы ты учила меня, как я должна причесываться.

— Очень жаль, — ответила Мари-Шарлотт. Розина была уверена, что от племянницы можно ожидать и не такого, поэтому смолчала.

Вчерашняя выпивка подкосила Рашель, и она оставалась в постели. Розина приготовила ей овощной отвар и устроила хорошую выволочку. Папаша Монготье не явился на стройку: его также мучило похмелье. Услышав шум бульдозера, Розина подумала, что пришел старый рабочий. На самом же деле Мари-Шарлотт удалось завести стальное чудовище, и она баловалась, раскатывая по пустырю. Участвуя в многочисленных кражах автомобилей вместе с дружками по кварталу, девчонка достаточно поднаторела в механике и могла управиться с самой сложной техникой. Ее не было видно в стеклянной кабине; бульдозер же разъезжал по пустырю, поднимаясь на пригорки, спускаясь в ямы — мощные гусеницы позволяли эти маневры, — а Мари-Шарлотт веселилась, как на ярмарке.

— Что это тебе вздумалось привезти сюда малышку? — спросила Рашель в перерыве между двумя приступами изжоги. — Тебе кажется, что у нас слишком много места?

— Нина совершенно без сил, — ответила Розина, — девчонка — крепкий орешек!

— Ты, что ли, займешься ее дрессировкой?

— Девчонке нужна сельская обстановка, чтобы немного успокоить нервы.

— Ты называешь этот мерзкий бидонвиль «сельской обстановкой»?

— По крайней мере, здесь хватает места; пока она балуется с бульдозером, ей в голову не лезут дурные мысли.

Вздохнув, Рашель отвернулась к стене, пытаясь заснуть. В это утро окружающий мир не радовал ее: она хотела бы забыть о нем.

Ближайший телефон находился в двух километрах от стройки в будке железнодорожного сторожа (здесь еще сохранился один из немногих переездов без автоматического шлагбаума). Дежурный по переезду жил в сторожке вместе с больной раком женой и тремя детьми. Супругу время от времени клали в больницу для лечения химиотерапией; когда Розина приходила позвонить, ее часто не было дома, и тогда мадам Бланвен разрешала сторожу потискать себя, чтобы хоть один луч солнца осветил серенькое существование несчастного. Он никогда не просил разрешения «пойти дальше», потому что терял уверенность в присутствии этой расфуфыренной дамочки с прической, похожей на львиную гриву.

Розина отправилась звонить мэру в обеденное время.

— Я достала то, что вы просили, месье мэр, — радостно заявила она.

— Уже? — удивился Ниволя.

Садистская радость распирала его. И в то же время он трясся от тревоги.

— Думаю, что вы останетесь довольны, — продолжала Розина. — Тринадцать лет, славная мордашка…

— Хорошо, хорошо, достаточно! — прервал ее Дьедонне Ниволя. — Как будем действовать?

— Я могла бы пригласить вас на стройку, но вы сами видели, в каких условиях я живу, да и калека-мать… Я могу снять номер в мотеле. Вы приедете туда, а я отправлюсь за покупками…

Мэру эта программа не понравилась.

— Если увидят, как я вхожу в мотель, разразится скандал. А от людских глаз не скроешься.

— Вы правы, — согласилась Розина. — Остается автомобиль. Вы приезжаете за ней и отправляетесь в лес. Да только и в лесу не спрячешься от любопытных. Честно говоря, лучше мотеля ничего не придумаешь.

Собеседники задумались. Розина боялась, как бы Ниволя не сорвался с крючка.

— Послушайте, — сказала она, — приезжайте ко мне домой, по пути решение и найдется.

Мэр согласился.

Из скромности сторож во время их разговора вышел. Услышав, что трубку положили, он вернулся. Грустная улыбка делала его похожим на снявшего грим клоуна.

— Как себя чувствует ваша супруга? — спросила Розина.

— Это конец, — ответил бедняга, лаская тяжелую грудь гостьи, — она не выйдет из больницы.

Бланвен сказала ему какие-то успокаивающие слова, а сторож тем временем продолжал знакомиться с ее пышными формами, выпиравшими из легкого платья. Розина положила на клеенку монету в десять франков.

— Крепитесь, месье Машерю.

А тот продолжал тискать ее.

«Болван, — подумала Розина, — как бы по его вине какой-нибудь случайный поезд не сошел с рельсов».

7

Отношение Эдуара и Банана к новой машине можно было назвать благоговейным. Они подходили к ней, держа руки за спиной — так подходят к витрине, за которой выставлены сокровища Британской короны, — молча оглядывали ее со всех сторон, охваченные чувством восхищения. Это случалось с ними внезапно, прямо во время работы. Эдуар прекращал возиться с каким-нибудь болтом и предлагал Банану:

— Поздороваемся с Жюли?

Так они окрестили новую покупку. Подмастерье не заставлял просить себя дважды и первым бросался к машине. В нее действительно можно было влюбиться; оба мужчины испытывали к ней настоящую страсть, причем не ревновали ее друг к другу. Машина казалась новенькой, она была само совершенство. Своими гибкими линиями она была обязана брызговикам, похожим на крылья птицы.

«Лучшей модели у вас никогда не было», — уверенно говорил Франсуа Можи, механик, обучивший Эдуара.

Две различные по размеру створки капота придавали автомобилю мощный вид, хотя это было вовсе не так. Хромированные фары на обшивке радиатора напоминали выпученные глаза. Сзади металлическая покрышка запасного колеса делала автомобиль похожим на спортивный. Но самым очаровательным в «Ситроене-7В» был его цвет: кузов и крыша нежно-бежевые, очень светлые, как чай с молоком, а крылья — «глазированный каштан» — блестели, словно темный мед, в котором отражается солнце.

Вдоволь налюбовавшись приобретением, Эдуар поднимал капот, и влюбленные склонялись над внутренностями «ситроена».

— Первый двигатель с такими клапанами и кожухом, — обязательно говорил при этом Эдуар.

Мужчины были сосредоточенны. В воздухе слышалась музыка. Банан носовым платком вытирал несуществующую пыль с бампера, похожего на усы Мопассана.

Иногда Бланвен садился за руль и запускал мотор; Эдуар и Банан прислушивались к механической песне, различая хрип и стон. Мотор следовало отрегулировать, но Бланвен оттягивал этот момент, будто боялся прикоснуться к произведению искусства, будто хотел приобрести еще больше опыта, прежде чем приступить к лечению знаменитого больного. Затем Эдуар закрывал машину, бросал последний восхищенный взор, зная: вовсе не исключено, что они сегодня еще раз придут сюда.

— Хочешь услышать мое скромное мнение? — спросил Банан, покидая святое место.

Кивком Эдуар ободрил его.

— Не стоит перекрашивать ее, — сказал молодой араб. — Лучшего цвета не придумаешь.

— На этом настаивал Охальник.

Но Банан не удовлетворился этим объяснением.

— У Охальника трясутся поджилки, — сказал парень, — потому-то он и хочет для собственного спокойствия превратить это чудо в простую сеялку или молотилку. Надеюсь, ты не торопишься продавать ее?

— Нет, — признался Эдуар.

— А если не найдется достойного клиента, ты решил сохранить машину для себя, верно?

Эдуар улыбнулся.

— Так я и думал! — торжествовал подмастерье. — Такое сокровище не продают, чтобы накормить детишек. А здесь Жюли хорошо. Не стоит только много ездить на ней — может, поблизости, чтобы размяться.

— Да, — сказал Эдуар, — я лишь поменяю номера мотора и шасси.

— Даже этого можно не делать! Тысячи тачек воруют каждый день, полиция не в состоянии уследить за всеми, а страховые компании лишь повысили свои тарифы. Да через две недели все и думать забудут о Жюли!

Мужчины вернулись в мастерскую. Полдень уже прошел, и Банан заявил, что должен отправиться в больницу проведать сестренку. Эдуар решил присоединиться к нему, и они уехали на «Хонде-500», принадлежащем молодому арабу.

После откровений Рашель Эдуар ощущал себя не в своей тарелке. Он все время представлял себя малышом, запертым вместе с матерью в тюрьме, трудно переносившим близкое соседство с другой женщиной и ее дочкой. Ему хотелось разыскать эту девочку, просто так, чтобы посмотреть на нее, увидеть, что с ней сделала жизнь. Эдуар отчаянно рылся в детских воспоминаниях, временами выуживая оттуда какие-то сюжеты. Так, он «видел» вывешенное для просушки белье в центре комнаты, как он путается в этих тряпках, преследует кого-то. Но, наверное, то была всего лишь игра воображения. И все же Бланвен до сих пор чувствовал на своем лице шлепки влажных тряпок. А еще запах шоколада. Должно быть, матери скармливали своему потомству шоколад. Какое же странное существование вели они в этом тесном пространстве! Когда-нибудь надо будет расспросить Розину обо всем.

Мотоцикл Банана с ревом несся по пригородам. Эдуару нравились скорость, ветер, бивший в лицо, — он наслаждался этим.

В коридоре Банан предупредил Бланвена:

— Не обращай внимания, если Наджиба пошлет тебя куда подальше; с тех пор, как она пришла в сознание, она только меня терпит. А старики и мой брат даже не осмеливаются навещать ее: она орет на них и даже бросила чашку с настойкой!

Из реанимации девушку перевели в четырехместную палату, где она занимала ближайшую к двери койку. Эдуар не видел Наджибу несколько дней и нашел, что она очень изменилась: лицо осунулось, громадные глаза горели; казалось, с девушки сошел весь налет цивилизации, и она вернулась в первобытное состояние.

Грубая больничная рубаха доходила Наджибе до самого горла, но сзади не застегивалась, и спина оставалась голой.

Девушка криво сидела на кровати, неудобно прислонившись к двум подушкам. Шнур звонка вызова медсестры болтался возле ее лба.

— Здравствуй, Наджи, — сказал Эдуар, подойдя поближе.

Его поразило то, как сразу изменилось ее лицо: взгляд смягчился, на бледных губах появилось подобие счастливой улыбки.

— Я ждала тебя, — прошептала девушка.

И снова Эдуар удивился, ведь она никогда не обращалась к нему на «ты». Он нагнулся для целомудренного поцелуя в щеку, но Наджиба нашла его губы и приникла к ним в страстном поцелуе. Ее дыхание было терпким, Эдуару оно показалось неприятным, но он пересилил себя.

— Все хорошо! — неловко сказал Бланвен. — Очень хорошо.

Он не нашел других слов и чувствовал себя глупо. Озадаченный Банан держался в стороне, не осмеливаясь вмешаться.

— Я ждала тебя, — повторила Наджиба. — Почему ты не приходил?

— Я приходил, но ты была еще без сознания.

— Я ничего не помню.

— Так всегда бывает, когда задета голова. Мало-помалу все придет в норму.

— Поцелуй меня еще раз!

Смущенный, Эдуар заколебался и посмотрел на Банана. Тот улыбался, изобразив на своем лице поздравления и победно выставив большой палец. Эдуар нагнулся над девушкой, и они поцеловались, поцелуй вышел как у настоящих влюбленных: нескончаемо долгий, их языки касались друг друга. В этот раз дурное дыхание изо рта девушки чувствовалось еще сильнее.

— Почему ты так целуешь меня? — спросил Эдуар.

— Потому что я твоя жена!

Своей маленькой ручкой Наджиба расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке Эдуара и тронула его волосатую грудь.

— Как же ты силен! — пролепетала девушка. Подтянувшись на кровати, она позвала тяжело больную старуху, лежавшую на соседней кровати.

— Мадам Орион!

Старуха повернула к ней мученическое лицо.

— Позвольте представить вам моего мужа! — заявила Наджиба.

В открытом рту старухи не было вставной челюсти; она безразлично кивнула и снова принялась созерцать потолок, очевидно, читая на нем последние предзнаменования своей жизни.

В движении рубаха Наджибы смялась, обнажив грудь, часть живота и ягодицу.

— Ты оголилась, — сказал Эдуар.

Он поправил ей рубаху, затем одеяло, подумав, что, наверное, действует, будто настоящий муж.

На столе недоеденный йогурт соседствовал с чашкой компота.

— По-моему, тебе следовало бы побольше есть, — заметил Эдуар. — Нужно восстанавливать силы, моя дорогая; готов спорить, что ты потеряла около пяти килограммов.

— Я должна еще больше похудеть, чтобы понравиться тебе, — уверила его Наджиба.

— Что за глупые мысли! Я ненавижу худосочных!

Больная нахмурилась:

— Ты встречаешься с другими женщинами?

— Я этого не говорил!

Наджиба устроила Эдуару сцену ревности, правда, тихо, затем принялась плакать, умоляя его не изменять ей. Он поклялся, но успокоилась она только благодаря страстным поцелуям. Девушка схватила Бланвена за руку сунула ее под одеяло.

— Ты с ума сошла! — запротестовал Эдуар, высвобождаясь. — Здесь же люди!

— А мне плевать!

Мужчины вышли из палаты, а Банан так и не подошел к сестре: ее интересовал только Бланвен. В коридоре Эдуар остановился.

— Вот уж не ожидал этого! — вздохнул он.

— А я? — прибавил подмастерье. — Она считает себя твоей женой!

— А знаешь почему? Потому что до происшествия я говорил с ней о любви и женитьбе. Это-то и осталось в ее подсознании во время комы, очнувшись же, она подумала, что так оно и есть. И родителей она посылает по этой же причине. При нашем последнем разговоре я пожалел, что она так привязана к исламу.

— Какими бы ни были причины этих изменений, мяч на твоей половине! — заключил Банан.

Эдуару это не понравилось.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я способен воспользоваться ее положением! — взорвался он. — Я не собираюсь соблазнять девушку, у которой с головой не все в порядке!

* * *

В вездеходе мэра было душно. Розина уселась рядом с Ниволя, а Мари-Шарлотт устроилась на заднем сиденье. Она выбрала наряд на свой вкус: потертые, специально продырявленные джинсы и свитер цвета морской волны с высоким воротом, который девчонка откопала в вещах своей тетки.

Сразу пополудни мэр заехал за теткой и племянницей на стройку. При этом лицо у него было встревоженное, он был похож на торговца наркотиками, пришедшего за товаром. Когда Розина представила Мари-Шарлотт, Ниволя запыхтел, едва взглянув на девчонку.

За рулем мэр украдкой следил за Мари-Шарлотт в зеркало заднего обзора; стоило ей перехватить его взгляд, как он тут же отводил глаза.

Нагнувшись к мужчине, Розина спросила:

— Это то, что вы хотели?

Он что-то пробурчал в ответ.

Поскольку тишина опасно сгущалась, Ниволя недовольно бросил:

— Воду мутит Эли Мазюро!

— Не знаю такого, — отозвалась Розина.

— Это один из моих муниципальных советников, он таксист. Настоящая чугунная башка. Он требовал у меня объяснений по поводу вашей дурацкой стройки. Я постарался успокоить его, но этот засранец всюду сует свой нос. Он пообещал собрать к следующему заседанию целое досье!

Покрасневшая Розина не нашлась что ответить. По ее мнению, дело явно не выгорало. Ниволя ехал наугад в поисках самых пустынных мест. Он был похож на загнанного зверя, и Розина подумала, что в таком состоянии самцу не до удовлетворения своих инстинктов. Она предчувствовала неизбежность момента, когда торговец зерном отвезет их в вагончик, так и не притронувшись к Мари-Шарлотт.

Положение становилось все более взрывоопасным и к тому же глупым. Отныне вместо помощи мэр может обозлиться, и тогда повесит на Розину вину за сорвавшееся дельце.

Когда сомнения Бланвен достигли высшей точки, слово взяла до этого молчавшая Мари-Шарлотт. Она, как и ее тетка, видела, что двусмысленная ситуация продолжает ухудшаться.

— Тетушка, — сказала девчонка, — я только что видела указатель: до Пуасси восемь километров. Почему бы тебе не попросить этого месье подвезти тебя туда? Ты отправишься по магазинам, а мы тем временем погуляем.

Вмешательство девчонки разрядило атмосферу; Розина и Дьедонне сразу поняли, что в этом виновата только тетка: ее присутствие мешало, несмотря на то что она пыталась помочь.

— Ну что? — спросил Ниволя.

— Превосходная мысль! — согласилась Розина. — Я как раз должна купить себе кофточку.

Женщину высадили рядом с мостом Пуасси. Мари-Шарлотт, спросив разрешения, пересела на переднее сиденье.

Оставшись наедине, парочка успокоилась.

— Странная у тебя тетка, — начал мэр.

— А вот я считаю, что у нее странная племянница, — внесла уточнение Мари-Шарлотт.

— За словом ты в карман не лезешь! — оценил Ниволя.

— Я — вундеркинд, — согласилась девчонка.

— В какой области?

— Во всех.

— Например?

— Пожалуйста, хоть в этой!

Протянув руку, она принялась гладить мужчину, быстро добившись результата.

Ниволя не ожидал такой откровенной атаки.

— Короче говоря, ты маленькая сучка? — спросил мэр.

— Думаю, что да, и мне нравится быть именно такой со старыми гуляками. Молодые — просто зайчики. Тук-тук, и они не могут очухаться после того, как кончили. А вот с мужчиной вроде вас надо повозиться!

— А ты знала многих вроде меня?

— Только одного — моего учителя английского. У него эта штука во-от такая длинная. Однажды я чуть не подавилась ею.

Ниволя чувствовал, что в нем начинает расти непреодолимое желание.

— Ах ты стерва, — пробормотал он. — О-о! Стерва, куда же мы отправимся?

— Без меня вы бы утонули в стакане воды, — сказала Мари-Шарлотт. — Какие же глупцы все мужчины — ищете укромное местечко, чтобы заняться любовью, находите какую-нибудь тропинку или что-нибудь в этом роде, и тут-то вас в пятидесяти случаях из ста застукивают. А нужно выбирать возвышенность. — Она указала на холм, возвышающийся над излучиной Сены. — Поедем туда. А уже с вершины можно съехать — у вас ведь вездеход, — и остановиться на песчаной равнине, прямо посередине. Там ни единого деревца! Время от времени нужно будет проверять, не идет ли кто. Уединение нам обеспечено!

Мужчина зарычал так же сильно, как и мотор его «чероки», и погнал машину туда, где его ожидало наслаждение.

8

Три женщины спали в вагончике. Розина устроила Мари-Шарлотт лежанку из старых картонных ящиков, мешков, накрыв это сооружение перинкой.

Рашель мешала девочке спать своим храпом, похожим, как у всех стариков, на предсмертные стоны. Мари-Шарлотт часто просыпалась и с трудом снова засыпала. Она ненавидела свою двоюродную бабку, считая ее вонючкой и брюзгой. Чтобы прекратить эти невыносимые звуки, девчонка принималась свистеть, но старый рецепт не очень-то помогал: Рашель на мгновение прекращала храпеть, а затем все начиналось с еще большей силой.

Мари-Шарлотт уже по уши была сыта стройкой. Если бы не бульдозер, она померла бы со скуки. Даже любовное приключение с Дьедонне Ниволя не позабавило ее. Этот тип был такой же, как и все самцы: сангвиник, лишенный всякой фантазии. Он быстро, по-животному удовлетворился, даже не приласкав свою маленькую партнершу. А она все стерпела с почти профессиональной покорностью шлюхи. Сразу после этого у мэра было одно желание: поскорее избавиться от двух женщин. В Пуасси он дал девчонке денег, попросив вернуться домой на такси.

Правда, по дороге Ниволя внял ее просьбам и остановился у маленького бистро, чтобы Мари-Шарлотт могла выпить коки и сходить в туалет.

Мэр завел было, что он торопится, но ярость Мари-Шарлотт привела его в ужас. Они выпили у стойки бистро, хозяйкой которого была женщина южного типа. Она проводила девчонку в туалет, ибо та утверждала, что никак не может найти его. А затем месье мэр исчез.

Тремя днями позже муниципальный служащий принес Розине бумагу, в соответствии с которой она должна была в самое ближайшее время явиться в мэрию для дачи объяснений по поводу поломки водопровода, вызванной работами, проводимыми на ее участке. Женщина пришла в ярость от подлости мэра, не только не выполнившего своих обещаний, но и намеренно унизившего ее. Розина позвонила ему от железнодорожного сторожа.

— Не знаю, на что вы намекаете, мадам Бланвен, но вы усугубляете свое положение, предъявляя мне страшные обвинения и прибегая к шантажу, — ответил Ниволя Розине и повесил трубку.

Вернувшись на стройку, расстроенная Розина не нашла Мари-Шарлотт. Рашель сказала ей, что девчонка ушла, не захватив своих вещей, только взяла из коробки из-под печенья немного денег.

Бланвен вздохнула, понимая, что ее маленькой гостье больше не хотелось торчать в этом мрачном месте, и отложила на следующий день обязанность сообщить Нине о новом побеге девчонки.

Через три часа в компании двух жандармов появилась Мари-Шарлотт. Она нисколько не смущалась, а наоборот, превосходно чувствовала себя.

Розина поразилась скромному виду маленькой стервы: она была сама невинность, смирение, покорность судьбе, такой несправедливой по отношению к маленьким детям.

— Боже мой, что ты натворила? — закричала тетка, увидев племянницу в такой компании.

Пожилой жандарм успокоил женщину:

— Можно вас на секундочку, мадам Бланвен…

Он отвел ее в сторонку, и Розина лишь успела заметить, что племянница хитро подмигнула ей.

У стража порядка было доброе лицо настоящего отца семейства. От него пахло кожей, сукном, из которого шьют военную форму, и дешевым одеколоном. Одно веко из-за ранения было несколько оттянуто к виску.

— Тут речь идет о деликатном дельце, — сказал жандарм. — Вы опекунша ребенка?

— Я всего лишь ее тетка, — поправила его Розина, — девочка сейчас на каникулах.

— Ваша племянница говорит, что ничего не сказала вам, боясь наказания.

— О чем не сказала? — забеспокоилась Розина.

— Значит, так. Три дня тому назад, гуляя в окрестностях, девочка столкнулась с Дьедонне Ниволя, мэром местечка Сен-Можи. Тот предложил ей прокатиться в его машине, на что малышка, не чувствуя подвоха, согласилась. Месье Ниволя завез ее в уединенное место и там изнасиловал.

У несчастной Розины кровь прилила к вискам. «В какое же говно затащила нас эта маленькая сучка!» — подумала она.

Ее ярость жандарм принял за возмущение.

— Видите ли, мадам Бланвен, сначала мы подумали, что это всего лишь фантазии малышки — девочкам ее возраста свойственно такое, — да только у нее есть доказательства!

— Доказательства? — пролепетала Розина. Жандарм достал из сумки пластиковый пакет со свернутым носовым платком, в одном из углов которого Нина вышила инициалы дочери (вышивка была ее любимым времяпрепровождением). Буквы M и Ш составляли разноцветную стилизованную бабочку; работа вышла глуповатой, но милой.

— Вы узнаете платок вашей племянницы?

— Конечно.

— Он насквозь пропитан спермой, девчонка сказала, что вытерлась им после полового акта. Мы отдадим этот платок в специальную лабораторию, и если исследования докажут, что это действительно сперма мэра, то его ожидает суд присяжных, мадам Бланвен, несмотря на весь его политический вес.

— Какой ужас! — вскрикнула Розина, по-настоящему напуганная этой перспективой.

— Вот еще что, — продолжал жандарм. — Девочка утверждает, что после прогулки они заехали в бистро. Попросив хозяйку показать ей, где находится туалет, она заявила той, что бывший вместе с ней мужчина пристает к ней. Хозяйка, узнав мэра, успокоила девочку. Мы заезжали в это бистро, все факты подтвердились.

— Ну и дела! — вздохнула Розина.

В это время Мари-Шарлотт давала попить Рашели.

«Мерзкая сучка! Да она живой в рай попадет!» — подумала Розина и отважилась на вопрос:

— Если состоится суд, это будет ужасно для девочки: ей придется еще раз пережить то, что произошло с ней. Вы согласны? Ее жизнь пойдет под откос, вы ведь знаете, какие сейчас люди!

— Знаю, но этого не избежать! Изнасилование ребенка — чрезвычайно опасное преступление.

Воцарилась тишина.

Розина подумала, что, оказавшись перед судом присяжных, мэр расскажет всю правду, ведь ему нечего будет терять.

— Странно, — продолжала женщина. — Все эти три дня я не заметила никаких изменений в поведении Мари-Шарлотт, она не казалась чем-то угнетенной.

— Девочки такие скрытные, — уверенно сказал жандарм, — уж я-то знаю: у меня их трое.

В туннеле забрезжил свет. Розина судорожно сжала руку жандарма.

— Месье, — прошептала она, — вы ведь не только представитель закона, но, прежде всего, вы мужчина. Что бы вы делали на моем месте? Отвечайте начистоту.

Взглянув на роскошную грудь Розины, мужчина почувствовал, как кровь быстрее побежала по его жилам. А прическа дамочки вообще привела его в восхищение: такую не грех и трахнуть. Поврежденный глаз похотливо заблестел.

— Ну, я — это другое дело, — ответил наконец жандарм.

— Как это?

— Я ведь мужчина, поэтому прежде всего набил бы харю этому типу.

— Ладно, а потом? Я ведь вижу: вы обожаете ваших дочек, их будущее беспокоит вас. Можете ли вы представить себе одну из них, дающей показания в суде, как ее изнасиловал какой-то садист?

— Ну да все понятно, — прошептал жандарм. — Поскольку в этом деле замешан известный человек, он должен — как бы это сказать — исправить то, что натворил. Например, дав девочке на приданое, так?

Хотя голос у стража порядка был весьма грубым, Розине почудилось, что запели птицы.

— Послушайте, — сказал бригадир, — это дельце необходимо обдумать.

— Согласна.

— Я зайду завтра.

Тысячевольтный взгляд, которым одарила жандарма Розина, поразил того в самое сердце.

— Скажите, в котором часу вы зайдете, я постараюсь остаться одна.

Мужчина с трудом сглотнул.

— Вас устроит около десяти часов? Я тоже приду один.

Улыбка вышла у Розины снисходительной и многообещающей.

— А пока я попрошу вас вот о чем: позвоните мэру и расскажите ему обо всем. Пусть этот подонок засуетится.

— Рассчитывайте на меня. Если хотите, я могу позвонить ему прямо из машины.

— Вы лапочка, я хотела бы присутствовать при этом разговоре.

Розина и бригадир уселись в синюю машину с эмблемой Национальной жандармерии.

Пока они дозванивались до Ниволя, подъехал Эдуар на своем новом «Ситроене-7 В». Заметив Рашель и Мари-Шарлотт в сомнительной компании с молодым жандармом, он вздрогнул и остановил свой автомобиль на приличном расстоянии — за трансформаторной будкой, а затем подошел поближе. Эдуар не видел Мари-Шарлотт уже несколько лет и запомнил ее несносной девчонкой со взглядом исподлобья.

— Как ты здесь очутилась? — еще издали спросил он ее.

Девчонка подошла к нему — настоящий котенок, милая, приветливая.

Они поцеловались. Мари-Шарлотт объяснила кузену, что Розина решила взять ее с собой на стройку, чтобы сменить обстановку. Наслышанный о ее проказах, Эдуар спросил, указывая на жандарма:

— У тебя проблемы?

— Расскажу, когда они уедут!

Эдуар подошел поцеловать бабку. Рашель хотела придать своему лицу безучастное выражение, но все же на нем явственно читалась враждебность. Присутствие маленькой дурехи портило ей жизнь. Старуха надеялась, что девчонка сбежала, но, увидев ее вместе с жандармами, поняла, что несчастья еще посыплются на нее и Розину.

Молодой жандарм отдал честь Эдуару.

— Я Эдуар Бланвен, сын хозяйки дома, — представился тот, показывая на вагончик. — Что-нибудь случилось?

Парень, не отвечая, покачал головой, снял кепи и вытер его изнутри носовым платком.

Эдуар опустился на колени перед старухой.

— Ты не очень-то хорошо выглядишь, ба!

— А тебе разве приходилось видеть старые развалины, которые хорошо выглядят?

Рашель скорчила гримасу и показала в сторону Мари-Шарлотт: присутствие девчонки бесило ее.

Розина вылезла из полицейской машины, раскрасневшаяся, в прекрасном расположении духа. Она получила райское наслаждение, услышав протестующие вопли мэра, за которыми последовала внезапная тишина, когда бригадир рассказал о носовом платке. Ниволя жалобно заикался, пока в нем вновь не победил грубиян с хлыстом. Он что-то орал о заговоре, о клевете, клялся, что не позволит обвести себя вокруг пальца, что он еще всем задаст перца! Советовал бригадиру подумать о своей карьере, потому что на этом деле тот сломает себе шею! Он с симпатией относится к жандарму, и ему будет до слез жаль его, если тот сгорит из-за этой низости. В конце концов мэр попросил жандарма держать язык за зубами, пока они не переговорят.

Вскорости жандармы уехали. Еще во время телефонного разговора Розина как могла приласкала бригадира — необходимые авансы для завтрашней встречи.

Теперь же Бланвен не могла сдержать восхищения перед смелостью и хладнокровием Мари-Шарлотт. Подойдя к троице, Розина расцеловала сына.

— Снимаю шляпу! — бросила она девчонке. — Ты далеко пойдешь! Историю с носовым платком ты продумала заранее?

— А ты как считаешь, тетенька? И остановку в бистро тоже. Этот подонок с самого начала не внушал мне доверия, я была уверена, что он попытается надуть нас.

— Вы мне расскажете, в чем тут дело, или хотите, чтобы я умер в неведении? — не выдержал Эдуар.

Мать, взяв сына под руку, увлекла его подальше, на стройку, что вызвало у Рашели ярость.

— Низкое ей спасибо! — бросила им старуха. — Я для вас — пустое место, и мне все на хрен надоело! Отправьте меня в приют, вашу мать, там я хоть вздохну!

Мари-Шарлотт наклонилась над ухом Рашели. Ухо было белым, ухо мертвеца, в которое уже не поступала кровь, и оно разлагалось изнутри.

— Заткнись, старая карга, или я тебе в хайло засуну свеклу, не очистив ее от земли!

Придя в ужас от такого обращения, Рашель замолчала и посмотрела на девчонку.

— Не стоит корчить такие рожи, старая перечница, — продолжала Мари-Шарлотт, — только попробуй позвать на помощь свою толстожопую доченьку и ее раздолбая-сыночка — дорого за это заплатишь! Ты уже в таком возрасте, когда, если не подохла, надо научиться затыкаться; коли уж собираешься отбросить копыта, то не затягивай. Так я считаю, а я способная девочка!

Присев на землю рядом с вольтеровским креслом, Мари-Шарлотт стала играть подобранными камешками. Собственно говоря, ее монолог не был адресован Рашели — это был поток сознания, девчонка давала выход всей скопившейся в ней ненависти.

— От тебя воняет, — продолжала она. — С этой вонью бесполезно бороться. Даже если вымыть твои кости в лучшем стиральном порошке, все равно ты будешь вонять. Несет не от твоего мяса, а от твоего возраста. Со стариками все кончено, им не на что надеяться; если я не сдохну раньше, то в тридцать лет я покончу жизнь самоубийством, после тридцати мне ничего не светит. Стоит ли быть способной, чтобы жить дольше других?

Увидев возвращающихся мать и сына, Мари-Шарлотт перестала бубнить. Эдуар, казалось, был в ярости: впервые в жизни он назвал Розину сводней.

— Использовать развратную девчонку, чтобы не платить за собственную глупость, — это непостижимо! Теперь посмотришь, как пойдут дела: ты выпустила джинна из бутылки!

Шокированный поступком Розины, Бланвен представлял себе мать в тюремной камере, где витала похоть, говорящей на жаргоне уголовников, ее жирный смех, вызванный грубыми намеками, и — кто знает? — может быть, предающейся лесбийским утехам с сокамерницей, пока спят дети.

«Моя мать — шлюха! В ней нет ни капли нравственности!»

А сам-то кем он был? Разве он не покупал автомобили более чем сомнительного происхождения, не перекрашивал их? Разве далек он был от того, чтобы стать заурядным вором? Если бы он не сохранил свою страсть к переднеприводным моделям, не был бы так влюблен в технику, хорош бы он сейчас был!

Розина же пребывала в сомнениях. Растерянность Дьедонне Ниволя успокаивала ее, но она опасалась, как бы излишнее усердие бригадира — а если он еще посоветуется со своим начальством! — не вызвало необратимого развития событий, могущих привести к скандальному судебному процессу, из-за чего ей придется уехать отсюда.

— Твоя шлюха-племянница — настоящая гадюка, стоит только посмотреть в ее глаза. Срочно отправь девчонку обратно; если надо, я сам отвезу ее к Нине. Это же законченная стерва. Она родилась преступницей. Ты понимаешь или нет, Розина?

Женщина молчала, но в глубине души была согласна с сыном.

— Хорошую сообщницу ты себе откопала, — продолжал Эдуар, который никак не мог успокоиться. — Честное слово, ты совсем потеряла голову из-за этой ямы с водой! Можешь ты мне наконец сказать, что ты собираешься устроить здесь?

Розина продолжала хмуро молчать.

— Скажи же хоть что-нибудь, — вздохнул Эдуар.

— Ты вроде бы избил как-то Фаусто, пока меня не было? — спросила мать.

Эдуар в который раз восхитился спокойному макиавеллизму женщин, способных не отвечать на самые жгучие вопросы и тут же переводить разговор на совершенно другую тему.

— Вот ведь засранец!

— Что он тебе сделал?

— Все то же самое: он трахает мою мать, а мне это не нравится.

Шум мотора заставил их замолчать. Появившийся из облака пыли «чероки» Дьедонне Ниволя остановился в двух метрах от матери и сына.

Из машины с безумным взором, на грани апоплексического удара выскочил мэр.

Он сразу бросился на Розину:

— Сука! Мерзавка! Сифилитичка!

Эдуар схватил Ниволя за лацканы вельветового пиджака.

— Секундочку! Это моя мать!

— Нашел чем гордиться!

Бланвен откинулся назад, а затем изо всех сил ударил Ниволя головой в лицо. Удар вышел глухим. Мэр застонал, зашатался и упал.

Эдуар спокойно дожидался продолжения. Мэр царапал землю каблуком. Из носа у него текла кровь, его крики были похожи на собачий лай. От ярости и боли Ниволя потерял достоинство, он задыхался, пытаясь выругаться.

— Вылейте ему в харю ведро холодной воды! — посоветовала Рашель. — Ему сразу полегчает.

Мари-Шарлотт последовала этому совету. Схватив пластиковое ведро, в котором вымачивалась сухая фасоль, она плеснула его содержимое в лицо Дьедонне. У того от холодного душа еще больше перехватило дыхание. Белые фасолины застряли у него в жесткой шевелюре, некоторые попали в вырез рубашки и за пиджак, а одна прилипла к подбородку, по которому текла кровь.

Обретя дар речи, мэр бросил Эдуару:

— Все равно я не боюсь тебя, сукин сын!

— Будешь продолжать в том же духе, я тебе все кости переломаю, — предупредил его Эдуар. — И в суд тебя доставят в инвалидной коляске.

— В суд ты попадешь раньше меня!

— Да только меня-то оправдают, ты, садист! Набить харю совратителю малолетних — за это много не дадут, уж поверь мне! Присяжные будут на моей стороне.

— Это целый заговор, — пролепетал мэр.

— Расскажешь это присяжным.

Вдруг раздался язвительный голос Мари-Шарлотт:

— Поднимайтесь, месье мэр, я должна переговорить с вами наедине.

— Ты-то уж заткнись! — вмешался Эдуар. Девчонка уперла руки в бока.

— Я не заткнусь и поговорю с ним. Я имею на это право, ты, мудак! В конце концов, кого изнасиловали? Тебя или меня?

Эдуар вытер лоб рукавом.

— Послушай-ка, Розина, — сказал он, — сделай так, чтобы я никогда в жизни не видел эту маленькую засранку, или я за себя не отвечаю!

Мари-Шарлотт пропустила его угрозы мимо ушей. Не обращая никакого внимания на своего кузена, она жестом подозвала к себе Ниволя. Тому удалось встать на колени, но голова его клонилась вниз, с мэра текла кровь и падали фасолины. Эта сцена напоминала какой-то американский фильм времен Стейнбека или Колдуэлла: вагончик без колес, ржавый бульдозер, старая калека в вольтеровском кресле и здоровый окровавленный мужик, стоящий на коленях перед ямой, — все способствовало этому странному впечатлению.

— Ну же, скорее! — взорвалась девчонка. — В тот раз вы были проворнее, аж рожа фиолетовой стала, когда раздвигали мне задницу своими толстыми пальцами!

Мэр, окончательно смирившись, поплелся за Мари-Шарлотт. Они уселись у старого дерева спиной к семейству Бланвен.

— Эта девчонка — настоящее чудовище, — прошептала Рашель. — Дуду прав, доченька: ей здесь не место!

9

Мари-Шарлотт пыталась заснуть, несмотря на храп старухи, но это ей не удавалось. А в довершение ко всему Розине снилось нечто, должно быть, сладострастное, потому что она стонала, точно героиня порнофильма. Приподнявшись на локтях, девочка смотрела на дверь, сквозь рейки которой в вагончик пробивался свет: занимался новый день.

Мари-Шарлотт послышались снаружи чьи-то шаги. Осторожные мужские шаги. Ей бы испугаться, а ее охватило любопытство. Что делать? Разбудить Розину или пойти самой на разведку? «Но ведь не горит», — подумала девчонка. Странное дело, собачонка Рашели ничего не почуяла — болонка спала так же крепко, как и хозяйка, прижавшись к ее здоровой руке. Может, от того, что в кровати слишком душно?

Несколько раз девчонку охватывало искушение бросить собачку под гусеницы бульдозера. Не то чтобы она испытывала антипатию к животному, просто ей хотелось заставить заплакать Рашель. Бабка и внук объединились против Розины, поэтому Мари-Шарлотт понимала, что ее пребыванию на стройке скоро придет конец, стоит только закончиться делу об изнасиловании.

Маленькая негодяйка гордилась тем, как провела разговор с мэром. Тот был вынужден дышать ртом, потому что его нос был разбит, в ноздрях засыхала кровь, а на глазах выступили слезы. В одно мгновение Ниволя превратился в толстого несчастного мальчишку. Мари-Шарлотт не было его жалко, она вообще ни к кому не испытывала жалости, кроме себя самой, да и то лишь иногда; но жалкий вид мэра наполнил девчонку чувством превосходства. В глубине души все они были дети: Рашель, Розина и даже этот хвастун Эдуар. Все они — недоделанные: смиряются с жизнью, вместо того чтобы оседлать ее.

При разговоре с торговцем зерном Мари-Шарлотт положила свою хрупкую ручонку с грязными ногтями на его огромное колено.

— Все это ваша вина, месье мэр. Надо всегда вести честную игру. Моя тетка предложила вам сделку, вы согласились, а на самом деле подставили ее. Отвратительно. Но уж теперь, старина, со сломанным носом или нет, вы предстанете перед судом присяжных! За ними дело не станет. Десять лет тюремного заключения, вся карьера — псу под хвост, разорение, окружающие, и прежде всего ваша семья, будут шарахаться от вас, как от зачумленного. Вы ведь понимаете: все доказательства налицо — платочек с моими инициалами, пропитанный насквозь вашей спермой! И не забудьте о бистро. Помните? Я во что бы то ни стало хотела остановиться там. Мне вроде бы понадобилось в сортир, но на самом-то деле я должна была поговорить с хозяйкой. И я сказала ей, что вы пристаете ко мне. Она уже подтвердила это жандармам.

— Законченная мерзавка! — пробормотал Ниволя.

Мари-Шарлотт хихикнула:

— Вовсе нет: я только учусь! Вот позже я примусь за такое, что еще никому не приходило в голову! Я вундеркинд! Но знали бы вы, какой старой я себя чувствую, и это уже сейчас! У меня впечатление, будто я живу целую вечность и знаю все обо всем и обо всех.

Собеседник не отвечал. Слушал ли он ее? Ниволя гладил свой распухший нос, сопя, словно тюлень под водой.

— В общем, нужно восстановить первоначальное положение, — продолжала Мари-Шарлотт. — Что это означает «восстановить первоначальное положение»? Вы беретесь выполнить свои обязательства, а я и моя тетка улаживаем дело с полицией, чтобы вам не предъявляли обвинений. Так?

Поскольку Ниволя молчал, девчонка повысила голос:

— Да слышите ли вы меня, старый козел?

— Да, да, — заторопился мэр.

— Так отвечайте, вашу мать! Остановить дело будет нелегко: мне надо кое в чем изменить показания, с этим я разберусь. А вы уж уладьте дело с источником. — Мари-Шарлотт прыснула, вспомнив о доверчивости Розины. — …и дайте мне сто тысяч франков наличными в качестве возмещения ущерба.

— Как это? — подскочил Ниволя. — Да что это такое? Сто тысяч франков!

— Если вспомните о том, что я могу сломать вам жизнь, вы отдадите деньги. Это налог на плохое поведение, толстячок. Вы не только изнасиловали меня, но и надули мою тетку.

— «Изнасиловал» — слишком сильно сказано: ты ведь была согласна!

— Ну и что из того? Ведь хозяйке бистро я сказала, что мне страшно!

Вспомнив на заре эту сцену, девчонка рассмеялась. Дело в шляпе. На следующий день, тайком от Розины, мэр передал ей толстый конверт и поклялся, что Компания по водоснабжению не будет влезать в это дело, а община возьмет на себя расходы по ремонту и заплатит за воду. Сама же Мари-Шарлотт заявила бригадиру, что, на самом деле, мэр вовсе не трахнул ее, а всего лишь «облегчился» в ее присутствии. Маленькая негодяйка вновь умело напустила на себя развратный вид, и жандарм, пораженный этой переменой, происшедшей с невинным дитя, не решился пуститься в крестовый поход против известного человека, суливший одни неприятности. Лучше уж прекратить это дело. Тем более внимание, оказанное ему Розиной, свидетельствовало о том, что и она не возражает против такого исхода дела.

Шаги удалились, стали неслышны. Мари-Шарлотт бесшумно встала, взяла сандалии и вышла из вагончика, едва отворив раздвижную дверь.

Утро было сереньким, ночь все никак не уходила. На небе солнце не вставало; вдоль дороги еще горели фонари.

Девчонка сразу увидела стоявший чуть поодаль автомобиль, над лобовым стеклом которого горела табличка с надписью «такси». С противоположной стороны до Мари-Шарлотт донесся шум осыпающейся земли. Она надела кожаные сандалии и двинулась в сторону ямы.

Там стоял толстый хмурый таксист, тот самый, что привез тетку и племянницу из Парижа сюда, на стройку. В своей потертой кожаной куртке он казался еще более коренастым, чем в первый раз. Откинутая на затылок старомодная кепка не мешала ему беспрерывно фотографировать. В утренней тишине щелчки взводимого затвора фотоаппарата следовали один за другим.

Девчонкой овладела ярость, и она, насколько возможно тихо, подошла к мужчине. Мари-Шарлотт так со сна и не переоделась, на ней были только трусики и майка, болтавшаяся вокруг ее тощих бедер.

Подойдя к фотографу поближе, она спросила:

— Что это вы тут делаете?

Тот обернулся, увидел, что перед ним стоит девчонка, и, не сочтя ее достойной внимания, продолжал щелкать.

— Я вас спрашиваю, что вы тут делаете! — закричала Мари-Шарлотт.

— Собираю материалы для досье! — ответил таксист.

— Для чего?

— Для моих коллег по муниципалитету. Мэр навешал нам лапшу на уши по поводу аварии водопровода. Он хочет, чтобы за ремонт заплатила община. К тому же, никакого разрешения на эти работы не было выдано.

Он замолчал, потому что маленькая фурия в трусиках бросилась на него, схватила ремешок фотоаппарата и вырвала его у таксиста из рук.

— Немедленно отдай! — рявкнул таксист.

— Отдам, как только получу пленку! Это частная собственность, и я запрещаю вам фотографировать!

Таксист хотел было отобрать у девчонки свой фотоаппарат, но она одним прыжком, как коза, отскочила в сторону.

— Для тебя это может плохо кончиться! — пообещал муниципальный советник, приближаясь к Мари-Шарлотт.

Та, чтобы он не подошел к ней, размахивала фотоаппаратом.

— Только попробуй его разбить, и я тебе ноги переломаю! — заорал таксист.

Он прыгнул, поскользнулся, и большая черная коробка фотоаппарата с размаху попала ему в висок. Мужчина рухнул. Мари-Шарлотт перестала размахивать тяжелым «Кодаком»; повиснув в ее руке, фотоаппарат казался сделанным из свинца.

Маленькая негодяйка выждала мгновение, а затем ее охватил ужас: мужчина лежал совершенно неподвижно.

— Твою мать, — вздохнула Мари-Шарлотт, — надеюсь, я не убила его!

Встав на колени перед своей жертвой, она принялась осматривать его — знания ее были почерпнуты из виденных ею фильмов: потрогала шею шофера, затем запястье, пыталась нащупать пульс. Положила руку ему на грудь. От этого прикосновения ее затошнило: теплая кожа, поросшая кустиками волос, вызвала у Мари-Шарлотт спазм. Ничего!

— Да он же действительно мертв! Как же это случилось? Всего один удар в висок!

Девчонка вспомнила матчи по боксу, которые она видела по телевизору. Ведь там противники изо всех сил лупили друг друга — и хоть бы хны!

— Ох! Твою мать! Ну и вляпалась же я!

В ярости Мари-Шарлотт молотила каблуками по земле.

Но несмотря на возбуждение, мысли выстраивались в ряд в ее головке вундеркинда. Она посмотрела на свои дешевые часики — пять минут седьмого! — рванула к бульдозеру и завела мотор.

Девчонке понадобилось около пятнадцати минут, чтобы вырыть пятиметровую яму рядом с канавой. Огромные зубья легко вгрызались во влажную землю. Иногда Мари-Шарлотт вглядывалась в окрестности: ни души, даже ни одного животного. Она потратила больше времени, чтобы зацепить тело шофера стальной челюстью, потому что оно все время вываливалось оттуда. Наконец ей удалось столкнуть труп в яму. Прежде чем закопать мертвеца, Мари-Шарлотт осмотрела место убийства. На какое-то мгновение ее охватило желание оставить себе фотоаппарат, но это было бы верхом неблагоразумия, поэтому она забросила его в яму, так же как и кепку. После чего яму зарыла. Утрамбовывая землю, девчонка раздумывала, как же поступить с автомобилем. Украв довольно много тачек, она научилась водить, но уличного движения, да еще днем, боялась.

Закончив погребение, Мари-Шарлотт отправилась к машине. Сердце у нее сжалось — ключей не было на месте. По счастью, она умела соединять провода напрямую.

Вскоре маленькая убийца вывела автомобиль со стройки, она вела его медленно, привстав, так как не доставала до педалей. Выехав на дорогу, Мари-Шарлотт свернула направо, к лесу.

«Лишь бы никто не повстречался мне на пути! Если меня увидят — я пропала!»

В лесу Мари-Шарлотт успокоилась. Здесь было еще темно. Она ехала по глубоким колдобинам, на которых машину встряхивало. Несколько дней назад девчонка гуляла в этих местах и знала, что лес скоро кончится. Затем должна была начаться так называемая панорамическая дорога, обязанная своим названием тому, что возвышалась над равниной. Мари-Шарлотт свернула влево: подальше от стройки, где зарыла тело таксиста.

Полицейские должны быть абсолютно уверены, что убитый не заезжал к Розине. А для этого надо как можно дальше отогнать машину от места преступления.

С панорамической дороги открывался хороший обзор: ни души. Через несколько километров от непонятного отвратительного запаха у Мари-Шарлотт перехватило горло.

Разглядев на горизонте цементный завод, девчонка уже знала, что делать. Время поджимало. Завод должен начать работать через час, а может, позже.

По извилистой дороге она добралась до завода быстрее, чем предполагала. Путь преграждал хлипкий красно-синий шлагбаум.

Слева от противовеса был устроен проход для пешеходов и велосипедистов, со временем он стал шире, и Мари-Шарлотт, наплевав на возможные вмятины, спокойно въехала на территорию завода.

Девчонка боялась ночного сторожа, но никто так и не появился.

Ее спокойствие поражало.

«Я крепкий орешек, как говорят эти придурки».

Мари-Шарлотт проезжала мимо громадных ветхих зданий. Запах падали становился все сильнее.

«Если машину найдут здесь — фабрике конец».

За зданиями возвышались пирамиды серого порошка. Девчонка медленно объехала эти горы, выбрала самую дальнюю и въехала в нее.

От сильного удара она на мгновение потеряла сознание. А Мари-Шарлотт думала, что не встретит никакого сопротивления. Ничего не было видно: перед машины скрылся под осыпью. Дверь не открывалась. Скользнув на заднее сиденье, девочка принялась раскачивать правую дверь. Ей удалось открыть ее сантиметров на пятнадцать, и девочка благодаря своей худобе смогла вылезти из машины.

На лбу Мари-Шарлотт вздулась громадная шишка, порошок проник в горло, легкие, девочка кашляла. Но несмотря на эти неприятности, она была довольна: машина почти полностью скрылась в пирамиде, оставалось только засыпать багажник этим зловонным порошком, и ее совсем не будет видно.

Мари-Шарлотт понадобилось около двух часов, чтобы добраться до своего жилья. Почти все время она бежала, лишь временами ложилась на траву или мох, а потом продолжала свой ловкий и беспокойный бег, бег хищного зверя.

Прежде чем пойти в вагончик, девчонка остановилась у ручья, разделась, почистилась и выбила свое тряпье, испачканное серой пылью.

Мари-Шарлотт выбрала дорогу ненависти, и ничто не могло остановить ее на этом пути.

«Никогда ничего не буду бояться!» — решила она.

10

Отрегулировав развал колес, Банан отправился в награду за труд проверить на дороге отремонтированную им модель «11 А». Левый локоть он выставил наружу и, проезжая через населенные пункты, принимал вальяжные позы. Завидев каких-нибудь девиц, магрибинец нажимал на клаксон. Но те в большинстве случаев никак не реагировали на его призывы — и не потому, что он был араб, а потому что, по их мнению, его машина была просто рухлядью — ни за что на свете девицы не согласились бы сесть в этот автомобиль. Их презрение к милым сердцу Банана переднеприводным моделям парень расценивал как ущербность. Он жалел девиц — так жалеют тех, кто не разделяет ваши религиозные убеждения или не испытывает восхищения произведением искусства.

Подъезжая к гаражу, парень заметил девчонку в туго обтягивающих драных джинсах. Он сразу же подумал, что это кузина Бланвена (о которой тот отзывался весьма нелестно), и остановил машину рядом с ней.

— Я Селим, работаю у Эдуара, — представился он, — а вы, должно быть, та малышка, которую мадам Розина привезла из Парижа?

— Откуда вы знаете?

— Нюх! — пошутил Банан.

Он открыл правую дверь, предложил ей сесть. Мари-Шарлотт не заставила просить себя дважды.

— Обожаю старые машины, — сказала она, — они такие славные.

У Банана потеплело на душе.

— Обычно девицы нос от них воротят, предпочитая современные тачки.

— Потому что они дуры набитые, — отрезала Мари-Шарлотт. — Здесь пахнет настоящей кожей, не подделкой. Кажется, у англичан есть специальный одеколон с запахом кожи, им они опрыскивают внутри «роллс-ройсы», я прочитала об этом в одном журнале.

— Им и не такое может взбрести на ум, — подтвердил Банан. — Да и раньше они делали отличные тачки: «M G», «триумф», «морган», «ягуар», «астон мартин»… Времена изменились, всем верховодят япошки. Через двадцать лет на земле останутся только два производителя автомобилей!

— Покажи-ка большой палец! — попросила Мари-Шарлотт.

— Зачем?

Схватив его за руку, девчонка принялась изучать большой палец.

— Твою мать! Ну и дела! У тебя должна быть пиписька с километр длиной! Большой палец никогда не врет.

Смущенный Банан отнял руку. Уши у него горели. Действительно, своеобразная кузина у Эдуара. К счастью для парня, они подъехали к гаражу.

Увидев Мари-Шарлотт выходящей из «Ситроена-11 А-спорт», Эдуар нахмурился.

— Какого черта вы тут вместе делаете? — спросил он.

Мари-Шарлотт фальшиво запела:

— «Мы просто встретились. Я ничего не делала, чтобы понравиться ему».

— Она шла сюда, — объяснил Банан, — я сразу понял, что это именно она.

Эдуар заметил на лице своего ученика смущение и пришел в раздражение.

— Зачем ты приехала? — спросил он у девчонки.

— Хочу попробовать провернуть с тобой одно дельце. Мне надо купить мопед.

— Зачем?

— Зачем нужен мопед? — захихикала Мари-Шарлотт. — Отгадай с первого раза. На стройке, как на необитаемом острове. Твоя мать не водит машину! В ее-то возрасте и в наше-то время! О ней должны снять фильм на телевидении. Француженка, не умеющая водить машину! Если старый хрен, работающий на бульдозере, забывает принести хлеб, мы жрем без хлеба! А ближайший почтовый ящик — в трех километрах от стройки. Не забудь еще бабку, проливающую слезы над «Юманите»! Поэтому-то мне и нужен мопед. Логично, как ты думаешь?

— А деньги у тебя есть?

— На такую покупку хватит, кузен.

— Где ты их сперла?

Мари-Шарлотт посмотрела на Банана.

— Ни фига себе семейка, скажи? У вас, черножопых, тоже встречается такое?

Эдуар вымыл руки в бензине.

— В тебе есть что-то отвратительное, — заявил он. — Всякий раз, как я вижу тебя, у меня желание набить тебе рожу.

Мари-Шарлотт прыснула:

— Похоже, это твое любимое занятие: то гонщик Розины, то мэр! А вот со мной лучше воздержаться, не то я тебе глотку перегрызу!

И она оскалила свои крысиные зубки.

— Видишь, одни клыки, — сказала девчонка, — наверное, в прошлой жизни я была вампиром.

— Да нет же, ты и сейчас вампир, — уверил ее Эдуар. — В тебе есть что-то пугающее… Ты еще девочка и должна быть такой трогательной, такой чудесной…

— Насколько я понимаю, с моим мопедом сорвалось?

— Я не торгую мопедами, сама видишь: моя специальность — старые «ситроены».

Переодевавшийся в комбинезон Банан предложил:

— Если хотите, могу одолжить мопед моей сестренки, она еще не скоро им воспользуется.

— Если одолжишь ей мопед, можешь попрощаться с ним, — заявил Эдуар.

Мари-Шарлотт взбеленилась:

— Как же ты меня достал! Еще вздумал оскорблять! Да кто ты такой, механик хренов, чтобы так обращаться со мной?

От ярости ее косоглазие усилилось, глаза сошлись к самой переносице, в них бурлила такая ненависть, что Бланвену стало страшно.

«Мерзкая тварь!» — подумал Эдуар.

Телефонный звонок разрядил всеобщее напряжение. Звонил владелец «11 А-спорт» справиться, готова ли его машина.

— Она готова, месье Мобюиссон, мой помощник только что проверил ее.

Эдуар вопросительно взглянул на Банана, тот показал, что все в порядке.

— Можете забирать!

Клиент ответил, что сейчас ему некого послать за машиной, но если ему пригонят ее, то он сам отвезет этого человека, куда ему угодно.

— Сейчас пригоню, — пообещал Эдуар.

Банан по собственной инициативе протер лобовое стекло, а Бланвен расстелил лист пергамента на сиденье, чтобы не запачкать его комбинезоном.

Мари-Шарлотт считала своего кузена красивым парнем, несмотря на всю антипатию к нему.

Прежде чем тронуться, Эдуар сказал Мари-Шарлотт:

— Прощаюсь с тобой, поскольку надеюсь, что, когда я вернусь, тебя тут не будет.

— Вот ведь негодяй! — ответила девчонка, обращаясь к Банану.

— О нет, вы не правы, — запротестовал Селим, — лучше парня не найти, просто он любит подначивать.

Мари-Шарлотт направилась к деревянной лестнице.

— Здесь он и живет?

Боясь каких-нибудь выходок с ее стороны, Банан пошел за ней, хотя девчонка держалась вполне миролюбиво.

Осмотрев скромное жилье, Мари-Шарлотт сказала улыбаясь:

— Да, именно так я и думала: все чистенько, бедненько, но со вкусом. Твой хозяин напоминает мне семинариста. Прекрасно могу представить себе, как он стоит на коленях на коврике и молится.

— А вот тут вы попали пальцем в небо: это не его стиль.

— Заблуждаешься! В душе — это именно его стиль. Можешь мне поверить: я никогда не ошибаюсь в людях. Ты что, не веришь мне?

Банан улыбнулся:

— Почему бы и нет?

Девчонка подошла к нему поближе.

— Если ты отпустишь усы, то будешь похож на Омара Шарифа в молодости. Ты видел «Доктора Живаго»? Класс!

Банан этого фильма не видел.

— Поцелуй меня! — приказала Мари-Шарлотт. Парень так перепугался, что она покатилась со смеху.

— Тебя смущает мой юный возраст? Не верь внешности: мне уже тысяча лет!

Девчонка привстала на цыпочки и так страстно, так нетерпеливо, так резко поцеловала Банана, что тот чуть с ума не сошел. Целуя его, Мари-Шарлотт не забыла проверить, распространяются ли ее чары «ниже».

— Я знала, ты парень что надо! — прошептала она, отрываясь от него, чтобы набрать воздуха.

Умелым жестом Мари-Шарлотт расстегнула на Селиме куртку и джинсы.

От ее смелости и проворства Селим совершенно растерялся и разрешил ей все, что она хотела, а вскоре испытал величайшее блаженство.

— Ты правда можешь одолжить мне мопед? — спросила Мари-Шарлотт, когда все завершилось.

— Я же сказал!

— А почему твоя сестра не пользуется им?

Банан рассказал девчонке о несчастном случае, повлекшем за собой черепно-мозговую травму. Мари-Шарлотт вспомнила о таксисте, снова услышав удар фотоаппарата о висок. Один удар — сильный и неожиданный — и все кончено. Она не хотела убивать того мужчину. Несчастный случай! Это было так же глупо, как и при несчастном случае. Сначала все идет нормально, а потом вмешивается какая-то сила, и все изменяется. Мгновенный переход от будничного к драматичному; от жизни к смерти.

— Ей лучше? — рассеянно спросила Мари-Шарлотт.

— Да, она поправляется, но постепенно. После выхода из комы она понемногу становится самой собой.

Банан и девчонка спустились вниз. «Солекс» стоял в гараже за грудой шин. После того случая на заднем колесе не хватало двух или трех спиц и не держался брызговик.

— Если у вас есть четверть часика, я все починю, — сказал Банан.

— О'кей, но почему ты не обращаешься ко мне на «ты»?

Парень скорчил гримасу.

— Может быть, потому, что вы слишком молоды.

— Отсасывала я у тебя как большая! Тебе понравилось?

Парень кивнул.

— Хочешь еще?

Еще один кивок.

— Ты красивенький и симпатичненький. Я бы хотела, чтобы Франция стала арабской.

— Что за мысли!

— Чтобы французы покончили со своим дурацким прошлым! На этом хреновом фундаменте ничего путного не построишь. Ты меня уже немножко любишь?

— Думаю, что да.

— А что ты чувствуешь?

— Страх.

— Понимаю. А вот я не люблю тебя и никогда никого не полюблю.

— В вашем возрасте не стоит этого утверждать.

— Стоит. Я никого не полюблю, потому что всю жизнь хочу быть сильной.

— У вас никогда не будет детей?

— Только не это! Эти засранцы гадят на тебя и в детстве, и когда подрастут. Нет уж, спасибо!

Банан принялся чинить мопед. Мари-Шарлотт любовалась его ловкостью, казалось, он вдыхал душу в инструменты.

Приподняв «солекс», араб крутанул педали. Колесо нормально вращалось.

— Вы умеете им пользоваться?

— Что за вопрос! Ты считаешь, что я деревенщина? Ты действительно не хочешь за него денег? Эдуар прав: вдруг ты этого мопеда больше не увидишь? Всякое может случиться, особенно со мной…

— Вот если потеряете его, тогда придется заплатить, потому что он не мой, а моей сестры.

— Согласна.

Мари-Шарлотт оседлала «солекс», похотливо подмигнула Банану и исчезла.

* * *

В конце дня Эдуар купил сельдерей в соусе ремулад, холодную курицу, корнишоны и крем-желе в оловянной упаковке. Он собирался к Эдит Лаважоль. После той ночи они так и не виделись, и Бланвен мечтал о встрече с любовницей. Мощное желание переполняло его, знаменуя собой начало их любовных игр.

Подъехав к ее дому, Эдуар увидел машину с номером, зарегистрированным в департаменте Луара, стоявшую перед палисадником Эдит. Он выждал полчаса, но никто так и не вышел, и потому Бланвену пришлось звонить своей любовнице по телефону-автомату. Она с плохо скрываемым смущением объяснила, что к ней неожиданно заявились мать и отчим, поэтому она не может его принять.

— А я так хотел потрахаться! — жалобно сказал парень.

Зная, что Эдит неудобно отвечать ему, Бланвен принялся рисовать ей картины любовных утех, которые он приготовил на сегодня.

При каждом описании учительница чинно отвечала «я сожалею, я очень огорчена, какая жалость», что примиряло Эдуара с этой жизнью, полной разочарований. Повесив трубку, он решил нагрянуть на стройку и купил для Рашели «Юманите».

Три женщины собирались садиться за стол, когда появился Эдуар. На столе стояли подогретая тушеная капуста и засохший сыр грюйер. Хотя Розина была толстушка и любила полакомиться, она редко бралась за готовку, тем более что и походные условия их житья не способствовали изысканной кухне.

— Я как раз вовремя! — закричал Эдуар, размахивая пакетами с покупками.

Рашель пришла в восторг, Розина принялась целовать своего «малыша», только Мари-Шарлотт молча сидела в углу с враждебным видом.

— Она послала тебя подальше? — спросила девчонка кузена, когда все рассаживались за столом.

— О ком ты толкуешь?

— О бабе, с которой ты собирался сожрать все это. На четверых здесь маловато сельдерея, и только два пирожных.

Во взгляде, который Эдуар бросил на Мари-Шарлотт, сквозила ненависть, смешанная с восхищением.

— Дуду, — прошептала Рашель, — ты не мог бы избавить меня от этой мерзавки? Мне не так долго осталось жить, а она укорачивает мои дни.

— Я буду тушеную капусту! — заявила Мари-Шарлотт, будто ничего и не слышала.

— Послушай-ка, мамочка, — вмешалась Розина, — я уже достаточно взрослая и сама знаю, что мне делать с Мари-Шарлотт. Мать девочки доверила ее мне.

— Тот еще подарочек!

— О! Хватит ворчать!

— Ба, — сказал Эдуар, — а не пожить ли тебе у меня?

На мгновение старуха возликовала, но затем нахмурилась.

— Очень любезно с твоей стороны, Дуду, но я уже говорила тебе, что это невозможно. За мной должна ухаживать женщина или санитарка.

— Я найму тебе сиделку на два часа в день. Новое предложение обрадовало старуху, но, как и в прошлый раз, сомнения развеяли эту радость.

— Ты славный мальчик, Эдуар, но не забудь о своей узкой лестнице, похожей на винтовую. Вы не сможете внести меня наверх!

— Вдвоем с Бананом сможем.

— Но ведь я уже никогда не смогу спуститься подышать воздухом, а мне он нужен в больших количествах, спроси у Розины. Я пожираю кислород. Воздух должен гулять у меня в легких.

— Послушайте, — сказала Мари-Шарлотт с набитым капустой ртом, — не ломайте себе голову: в начале следующей недели я уеду. Потерпите еще несколько дней!

— А почему бы тебе не уехать прямо сейчас? — жестко спросила Рашель.

Мари-Шарлотт покачала головой, в глазах у нее стояли слезы.

— Мне кажется, что скоро у меня впервые будут месячные, — ответила она. — И я хотела бы побыть это время с Розиной.

11

Походы к парикмахеру всегда были событием в жизни Розины.

Она считала, что только Наташа, слащавая блондиночка из предместий, способна смастерить ей на голове достойное сооружение.

«У нее умелые руки, — уверяла Розина, — ведь гением нужно родиться».

Трижды в месяц мадам Бланвен вверяла свою голову чудо-парикмахерше. Во время этих визитов Розина расслаблялась. Пока ею занимались, она пила кофе, поедала бутерброды, читала женские журналы и болтала с Наташей о жизни.

В эту пятницу тетка предложила племяннице сопровождать ее, а заодно и вымыть голову. Мари-Шарлотт согласилась. Все поездки мадам Розины обеспечивал Банан — это входило в его обязанности, и он гордился своей миссией. Девчонка уселась на заднем сиденье большого «Ситроена-15 six», принадлежащего Эдуару, и всю дорогу не спускала с Банана глаз.

Розина пустилась в разглагольствования, будто уже находилась в большом парикмахерском кресле.

— Надеюсь, что дождя не будет, — сказала она, взглянув на начинавшее темнеть небо, — мы ведь оставили мамашу на улице, она сама об этом попросила, а Монготье сегодня не явился на работу.

— Если пойдет дождь, я внесу ее в дом, — пообещал Банан.

— Я оставила ей зонтик, хотя, конечно, одной рукой его будет трудновато открыть.

— Не беспокойтесь, я буду следить за погодой. При первой же капле дождя я сразу рвану на стройку.

Банан высадил тетку и племянницу перед парикмахерской, проводив долгим взглядом девчонку.

— Этот паренек — просто прелесть, — заявила Розина. — Эдуару повезло с ним.

В салоне начались обычные церемонии: витийства хозяина-итальянца, рассыпавшегося в комплиментах перед очарованием юности Мари-Шарлотт. Пользуясь тем, что у девчонки отросли волосы, он предложил соорудить ей на голове нечто воздушное. Розина сочла эту идею превосходной.

— Еще чего! — взорвалась ни с того ни с сего маленькая негодяйка. — Я, наоборот, хочу, чтобы меня подстригли «под ноль».

Присутствующие хором закричали, что это преступление, что голова Мари-Шарлотт станет похожа на обрубок ветки платана. Но девчонка была неумолима. Чтобы избежать скандала — а в этой парикмахерской Розина пользовалась большим уважением, — тетке пришлось смириться, вздохнув: «В конце концов, это твое дело».

Розина и племянница уселись в соседние кресла. На глазах Мари-Шарлотт знаменитая Наташа распустила волосы Бланвен. Девчонка обрадовалась, когда рассыпалось нелепое сооружение на голове тетки, делавшее ее столь смешной, но которым Розина так гордилась. Люди часто цепляются за какие-нибудь глупые внешние детали, придавая им мистический характер и считая, что они украшают их владельцев.

Когда длинные волосы рассыпались по плечам Розины, девчонка не удержалась:

— Твою мать! Насколько же тебе так лучше!

— Безусловно! — хихикнула Розина, приняв слова Мари-Шарлотт за шутку.

— Клянусь тебе! — продолжала настаивать племянница. — Спроси у Наташи.

Та, весьма довольная ульем, который она строила, глупо ухмыльнулась.

— Мадемуазель шутит.

Девчонка пришла в ярость:

— Если вы считаете, что ей лучше с этим стогом сена на голове, то вы либо врунья, либо круглая идиотка.

— Прекрати, Мари-Шарлотт! — закричала Розина. — Как ты ведешь себя? Извините ее, — прибавила она, обращаясь к Наташе.

Повернувшись спиной к маленькой негодяйке, парикмахерша вытащила из волос клиентки заколки и щипцы, при помощи которых был сделан каркас будущей прически, и проводила Розину к мойке, чтобы вымыть ей голову шампунем. Бланвен наслаждалась горячей водой и лаской умелых рук Наташи.

В этот момент зазвонил телефон. Сняв трубку, хозяин позвал Наташу:

— Тебя к телефону, Наташа!

— Извините меня, — обратилась парикмахерша к клиентке.

Розина купалась в волнах наслаждения, предчувствуя свою грядущую красоту. Она даже слегка задремала, пребывая в каком-то глупо-счастливом состоянии. Из всей одежды на ней был только светло-голубой пеньюар.

Какое-то мгновение Мари-Шарлотт вглядывалась в тетку, затем, повинуясь своим тайным мыслям, схватила длинные ножницы, лежавшие перед ней на мраморной подставке, сползла со своего кресла и подошла к Розине. Никто не обратил на девчонку внимания. Левой рукой Мари-Шарлотт достала из оцинкованного бачка большую прядь теткиных волос, похожих на водоросли. Между пальцев же они казались неприятным вымолоченным снопом пшеницы.

Ножницы жадно вгрызлись в гриву Розины, бесшумно подрезая ее в теплой воде. В руках у девчонки оказался конский хвост, будто снятый с каски английского конногвардейца. Она выпустила его и вернулась в свое кресло. На столике лежали предназначенные для клиентов номера «Пари-Матч». Взяв один из них, Мари-Шарлотт погрузилась в чтение. Ее внимание привлек репортаж о короле Испании. На фотографиях симпатичный монарх казался постаревшим, хотя совсем недавно девчонке пришлось видеть другие его снимки и на них Хуан-Карлос выглядел на десять лет моложе. Мари-Шарлотт полагала, что люди стареют не по дням, а по часам: лицо покрывается морщинами и складками, глаза тускнеют, волосы седеют, а тело начинает заплывать жиром. Считая себя вундеркиндом, девчонка думала, что это качество позволит ей настолько бурно прожить свою жизнь за короткий промежуток времени, что ее тело просто не успеет постареть. От чтения ее оторвал крик:

— Мадам!

Мари-Шарлотт опустила журнал. Наташа, достав из бачка густую прядь блестящих волос, сжимала ее между пальцами.

— Что это такое? — спросила с невинным видом Розина.

— Но это… ваши волосы!

Тетушка испустила такой истошный крик, что присутствующие в салоне — и парикмахеры, и клиенты — застыли на месте.

— О! Боже мой! Я облысела! Это из-за шампуня?

Наташа продолжала выбирать из бачка странные водоросли.

— Нет, нет! Их отрезали!

— Как это «отрезали»?

Мари-Шарлотт снова погрузилась в чтение. Среди ее способностей была одна, позволявшая ей в определенный момент полностью отрешаться от окружающей реальности. В данный момент девчонка размышляла над тем, что, если ты хочешь доказать свое право на существование, надо изо всех сил добиваться поставленной цели. И она решила, что обязательно переспит с королем Испании. Решено — значит решено.

— Мари-Шарлотт! — раздался жалобный голос Розины.

Племянница взглянула на тетку: стрижка полностью изменила ее внешний вид.

— Что, тетушка?

— Это ты сделала? — выговорила Розина сквозь рыдания.

— А кто же еще? — спросила девчонка, продолжая чтение.

— Сколько же в тебе жестокости! — сказала Розина.

— Да нет же: я оказала тебе услугу. Увидишь, как тебе будет здорово с новой прической! Да не расстраивайся же так: всегда сможешь снова отрастить патлы!

— Я бы никогда не смогла жить рядом с такой девчонкой! — проскрипела Наташа.

У парикмахерши были бледная кожа и бесцветные волосы, глаза, как у альбиноса.

— А с кем же ты живешь, вошь белобрысая? — спросила Мари-Шарлотт. — Только не говори мне, что тебе с такой рожей удалось закадрить парня. Хотя нет: ты ведь носишь обручальное кольцо! Твою мать, значит, твой муженек любит белое мясо!

Розина встала с кресла, подошла к племяннице и отвесила ей пощечину.

— Я больше не могу выдерживать тебя, — сказала она, как бы извиняясь, — мое терпение лопнуло!

Девчонка улыбнулась:

— И мое терпение лопнуло, тетушка, не забывай этого.

Розина первой отвела глаза.

Словно пробудившаяся вечность, сухо прогремел удар грома. Лампы в салоне замигали.

— Если Банан не соизволит оторвать свою задницу, — заявила Мари-Шарлотт, — старуха промокнет до нитки!

И действительно, на городок обрушился дождь. Как будто расстелили черный занавес. В свои разрушительные права вступила гроза.

Побежденная соперницей, Розина принялась обсуждать с Наташей будущую прическу. Обе женщины рассматривали фотографии, на которых девицы с идиотскими лицами демонстрировали не менее идиотские прически.

Мари-Шарлотт занялся сам хозяин салона.

— Вы продолжаете настаивать на короткой стрижке?

— Безусловно.

— Вы станете похожей на мальчика.

— Об этом я и мечтаю!

— Зачем вы отрезали вашей тете волосы?

— Потому что она славная баба, а с той прической у нее был просто дурацкий вид.

— Крепкий же вы орешек!

— А вы? — спросила девчонка, поглаживая мужчине ширинку.

Парикмахер изогнулся, как тореадор.

— Да у вас с головой не в порядке! — закричал несчастный. — Гийометта, займитесь, пожалуйста, прической мадемуазель! Надеюсь, вас она не изнасилует!

К Мари-Шарлотт подошла высокая брюнетка, анемичная, но смазливая. Погруженная в фотографии, Розина не заметила нового происшествия. Хозяин ворча вернулся за кассу, останавливаясь рядом с некоторыми клиентками, чтобы поведать им о подвигах девчонки. Некоторые дамы уверяли его, что все это нисколько не удивляет их, потому что они всегда считали Розину женщиной, ведущей дурной образ жизни.

Новый облик шел Розине больше. Волосы были уложены вокруг головы в виде шлема Минервы. Такая прическа скрадывала слишком круглое кукольное лицо женщины. Она тревожно вглядывалась в зеркало, следя за изменениями своего образа. Ей не доставало ее тиары, еще не раз пальцы Розины по привычке потянутся к волосам, проверяя прочность прически, но встретят только пустоту!

Бланвен продолжала всхлипывать.

Гроза стала успокаиваться, снова посветлело.

Парикмахер был прав: со стрижкой «под ноль» Мари-Шарлотт стала похожа на маленького бледного сорванца. Девчонка рассматривала в зеркало свою новую рожицу, когда появился Эдуар. С растерянным видом, бессильно повисшими руками он подошел к матери.

— Мама! — позвал он. Розина высунулась из сушилки.

— Ты уже приехал, малыш? А я еще не совсем готова.

Парень присел на корточки, держась за подлокотник кресла.

— Банан занес Рашель в дом? — забеспокоилась Розина. — Ты видел, какой лил дождь?

Эдуар кивнул.

— Послушай, мамочка, у нас неожиданные неприятности.

— Неприятности?

— Ба умерла.

Розина никак не отреагировала, будто сын сообщил ей о смерти какого-то чужого человека или среди его друзей был некто по прозвищу Ба.

— Что ты хочешь этим сказать, малыш?

Бланвена неприятно поразили ее спокойствие и непонимание.

— Когда разразилась гроза, Банан и я рванули на стройку.

Рашель сидела в кресле, голова у нее свисала набок.

Розина заплакала, качая головой, как бы отказываясь верить этой новости. Эдуар встал, обнял мать, взял ее за руки.

— Рашель совсем не мучилась, мамочка. Ты увидишь, какое у нее спокойное лицо, словно она заснула. Ее сердце не выдержало. Банан поехал за врачом, потом вернулся к ба, а я отправился предупредить тебя. Она была отличной старухой, нам будет не хватать ее.

Взволнованная Наташа пролепетала какие-то соболезнования.

— Через четверть часика я закончу, мадам Бланвен, постараюсь сделать все, как можно лучше.

— А я пока отправлюсь неподалеку, к Моллару, владельцу компании похоронных услуг, — решил Эдуар. — Я занимаюсь его автомобилем «11 В», так что он все устроит.

Поднимаясь, он встретился в зеркале глазами с Мари-Шарлотт, вначале не узнав ее из-за стриженой головы.

Эдуар был зол на девчонку, потому что она ненавидела Рашель; Мари-Шарлотт несла с собой несчастье, зло следовало за ней по пятам.

— Правильно сделала, что выбрала себе такую хулиганскую прическу, — сказал парень. — Наконец ты стала похожей на то, что ты есть на самом деле!

Они приехали на стройку одновременно с черно-бордовым фургоном Себастьяна Моллара. Труп Рашели все еще оставался в кресле, потому что врач отказался помочь Банану перенести тело в вагончик: из-за болей в тазобедренном суставе при ходьбе он был вынужден пользоваться палочкой. Моллар клял на чем свет стоит начавшееся трупное окоченение.

При виде бедной умершей старушки в вольтеровском кресле Розина прибегла к приличествующим подобным обстоятельствам стонам. Хотя дождь уже прекратился, Рашель вся была залита водой и походила на утопленницу.

— Вам разве трудно было перенести ее в сухое место? — усмехнулась Мари-Шарлотт.

От этого замечания Эдуар смутился.

— Действительно, — спросила Розина, — почему вы оставили ее снаружи?

Почему? Эдуар мог бы объяснить, но сама мысль о том, что он вынужден оправдываться, раздражала его.

Банан тоже был потрясен страшной находкой. Они думали, как им вызвать доктора, хотя все уже было кончено, и предупредить Розину. Да и потом, уже много лет именно кресло было для Рашели настоящим пристанищем. Эдуар, конечно, мог бы объяснить несуразность своего поведения; но кому объяснять? Страдающей матери? Девчонке-трещотке, портившей жизнь всему семейству Бланвен?

Моллар сказал парню, что отвезет тело в морг, а после уладит все формальности. Владелец похоронной конторы потребовал лучшую одежду Рашели: он сам обрядит покойницу. К концу дня все будет готово для похорон.

Бланвены согласились со всеми предложениями Моллара, испытывая смутное облегчение от того, что им не придется заниматься необходимыми формальностями. Тело Рашели увезли очень быстро, поражала именно быстрота, сопровождавшая последний отъезд старухи; в этом поспешном бегстве было нечто подлое, ведь еще несколько часов тому назад человек жил, что-то значил для окружающих. А теперь ба не стало. Она исчезла, как бы проглоченная черной дырой, улетела в другие сферы.

Моллар забрал со стола в вагончике свидетельство о смерти, выписанное доктором. В нем говорилось, что смерть наступила вследствие разрыва сердца.

Большая похоронная машина уехала, все проводили ее взглядом. Робко выглянувшее солнце сменило грозу.

Промокшее кресло еще хранило память о покойнице.

— Во всяком случае, — сказала неожиданно Мари-Шарлотт, — не рассчитывайте, что я буду спать в ее постели!

Эдуар обогнул маленькую группку, встал в метре от Мари-Шарлотт и сильно ударил ее ногой по заднице. От неожиданности и боли девчонка вскрикнула и упала на кресло.

— Давненько я мечтал вмазать ей по жопе, — заявил Эдуар.

Схватив девчонку за руку, он потащил ее в вагончик.

— Быстро собирай свои шмотки, Банан отвезет тебя к матери в Париж. Если ты еще хоть раз сунешься сюда, я переломаю тебе кости.

Поскольку девчонка не шевелилась, Эдуар наградил ее новым ударом.

— Пошевеливайся, я начинаю терять терпение.

Наконец Мари-Шарлотт подчинилась, достала из-под комода свою полотняную сумку и быстро побросала в нее нехитрые пожитки.

Эдуар забросил ее сумку на заднее сиденье машины, на которой ездил его подмастерье.

— Мама, дай Банану адрес Нины. А ты, парень, запомни: я доверяю тебе! Пусть она плачет тебе в жилетку, пусть отсасывает у тебя, не поддавайся, иначе между нами все будет кончено. Эта девка — дерьмо, так что веди себя соответственно.

Банан не пришел в восторг от своей миссии, но был вынужден покориться решимости Эдуара.

Хотя жестокое поведение сына и причиняло Розине боль, все же она молча одобрила его. Садясь в машину, маленькая стерва даже не поблагодарила тетку. С новой прической она была похожа на юную каторжанку, ее трудно было узнать, и никакого сочувствия она не вызывала.

Розина уселась в кресло, обивка которого намокла, как губка; она пыталась понять, что же испытывала ее мать, часами просиживая в этом кресле.

— Господи! Ты поменяла прическу? — вдруг удивился Эдуар. — То-то ты мне показалась какой-то странной, но от волнения… Как ты решилась на такое?

Розина не осмелилась сказать правду:

— Просто захотела сменить прическу, посмотреть, что из этого выйдет.

— И правильно сделала: так в тысячу раз лучше. Раньше я ничего тебе не говорил, потому что ты носилась с прежней прической, но от нее меня тошнило.

12

В ритуальном зале возвышалось некое подобие светского алтаря. Горельеф из поддельного алебастра изображал плакальщицу, которая в глазах верующего могла сойти и за Богоматерь. Сооружение стояло на мраморной подставке, украшенной искусственными цветами. В этом зале с хромированными стульями было несколько дверей, на каждой из которых имелось приспособление, позволявшее повесить карточку с именем усопшего, чье тело находилось здесь в данный момент. Все было строго функционально.

Пройдя через одну из дверей, можно было очутиться в маленькой квадратной комнате размером приблизительно три на три метра, перегороженной пластиковым занавесом. За ним находилась каталка, на которой лежало тело. Такие же хромированные стулья занимали все свободное место. Тишину нарушало только тихое металлическое пощелкивание кондиционера.

Эдуар вошел сюда первым, за ним опасливо, будто ожидая нападения, Розина.

Щедро разбрызганный дезодорант должен был по идее распространять лесную свежесть, но из-за него затхлый запах смерти становился еще резче.

Одетая в черное праздничное платье, на каталке лежала Рашель. При жизни она производила впечатление довольно упитанной старушки. Странная вещь: смерть как будто сделала ее плоской. Эдуару пришло на ум нужное слово: ба казалась сплющенной; на каталке, подумалось ему, лежит ее муляж, а не она сама.

Эдуар нагнулся, всматриваясь в вечную загадку смерти; лицо покойницы ничего не выражало, на нем не было столь свойственной мертвецам улыбки, рот был жестко сжат, при жизни он никогда не был таким; после того как Рашель обнаружили мертвой, она успела посинеть. Уголки рта стали бледно-фиолетового цвета. От старухи больше не пахло мочой: должно быть, ее вымыли и надушили. Редкие волосы были взбиты в отвратительную прическу. Эдуар подумал, что должен поцеловать этот мраморный лоб, но от отвращения не смог этого сделать.

Поскольку ни Розина, ни он не имели никакого понятия о религии, они приблизились к покойнице без всяких естественных для людей верующих жестов — не перекрестились, не опустились на колени, не помолились молча, — а ведь это помогает живым выдержать столкновение со смертью. Мать и сын стояли рядом, пораженные и смущенные неподвижностью Рашели. Они еще не вышли из оцепенения, вызванного внезапной смертью, смутно осознавая, что для понимания происшедшего потребуется немало времени.

Эдуар пытался припомнить бабку такой, какой она была несколько лет назад, но у него получались лишь клочки воспоминаний, связный образ не складывался. В каких-то ослепительных вспышках он видел ее беспрестанно пьющей кофе из огромного эмалированного кофейника, вечно стоявшего на краю старой плиты, топившейся углем; или видел ее во главе демонстрации коммунистов, устроенной в ее пригороде; или купающей его в огромном корыте, в котором Рашель раз в месяц стирала белье. А то вдруг Эдуару вспомнился один ужин: бабка размочила себе в подсахаренном вине куски хлеба, внуку она разбавила вино водой. Тогда Рашель выпила никак не меньше литра пинара,[6] опьянела и принялась рассказывать мальчишке о том, что его мать трахает какой-то мужик, старше самой Рашели. «Он мне в отцы годится!», — утверждала ба. Эдуар плохо представлял себе, что значит «трахает».

Мать и сын присели.

— Я не всегда была хорошей дочерью, — прошептала Розина.

— Мне тоже есть в чем упрекнуть себя, — признался Эдуар. — Но тут уж ничего не поделаешь. Не будем же мы винить себя только потому, что она умерла. Мы ведь знали, что она умрет, разве не так? Если мы не были с ней лучше, значит, не хотели этого. Во всяком случае, ба получила от нас самое главное: нашу любовь.

Розина молча согласилась с сыном. Ее горе вызрело, и она заплакала, хотя лицо ее при этом нисколько не изменилось. Крупные слезы катились по щекам, падали в вырез платья и там терялись в грудях.

Эдуар взял руку матери и поднес ее к своим губам.

— Она по-прежнему будет с нами, — уверенно сказал он. — Как-то по-другому, но ее присутствие мы будем чувствовать еще сильнее.

Кондиционер продолжал щелкать где-то в глубине зала, и этот странный звук не казался здесь чужеродным. Открыв сумочку, Розина достала носовой платок. Она никогда не умела пользоваться ридикюлем; ее неловкость в обращении с ним была похожа на неловкость шлюхи.

Вытерев глаза, Розина оглядела помещение, где было лишь одно слуховое окно из матового стекла, под самым потолком.

— Как будто тюремная камера, — заметила женщина.

Эдуар вздрогнул. Камера!

— Похожа на ту, в которой мы сидели еще с одной заключенной и ее дочкой?

Слова вырвались у него сами собой. Розина вовсе не казалась обескураженной.

— Ах, вот как! Значит, ты в курсе?

— С недавних пор.

— Это она тебе рассказала?

— Да.

Эдуар склонился над матерью и прижался щекой к ее щеке.

— Я не спрашиваю тебя, что ты тогда натворила, это не имеет ни малейшего значения. Но я все время думаю, что, наверное, это было потрясающе: мы с тобой вдвоем, не считая тех двух, в одной камере.

— У меня тоже сохранились неплохие воспоминания, — призналась Розина. — Соседка по камере научила меня играть в шахматы, и, представь себе, с тех пор я больше не играла.

— Как ее звали?

— Шанталь. Шанталь Мексимье.

— А ее дочку?

— Барбара. Шанталь все время читала американские детективы.

— Ты их встречала потом?

— Никогда.

— И ничего о них не знаешь?

— Я освободилась первой и послала ей передачу. Она меня поблагодарила. Вот и все.

— Ба рассказывала, что я, не переставая, бился в дверь…

Заглянув в свое прошлое, Розина улыбнулась.

— Верно, а я и забыла.

— И еще я колотил девчонку…

— Она все время плакала.

— Хотелось бы увидеть ее.

На лице Розины отобразился ужас.

— Вытянуть ее на свет Божий! А зачем это тебе нужно, скажи-ка на милость! Наверное, она вышла замуж или стала шлюхой, или еще кем-нибудь…

— Все так, ты права.

— А если даже отыщешь ее, наверняка она ничего не знает о том, что сидела вместе с матерью в тюрьме. Ты-то разве помнил об этом?

— Нет, — признал Эдуар.

— Вот видишь.

Эдуар снова поцеловал Розину. За ту камеру, за ту тесноту, так сблизившую их. Мать помнила о том времени разумом, он — всей своей плотью. В темных закоулках его естества еще кровоточила крохотная ранка; так бывает, если уронишь яблоко, — на его блестящей кожуре образуется пятнышко, от которого может испортиться весь плод.

— Мне нужно решиться рассказать тебе еще кое-что, — вздохнула Розина.

— Что?

Она покачала головой.

— Не сейчас и не здесь. Рассказав тебе о тюрьме, я должна подготовиться рассказать и о другом. Да, подготовиться.

— Сделаешь это, когда захочешь. Что бы я ни узнал, помни, что я люблю тебя.

И Эдуар прибавил, показав на Рашель:

— Я хотел бы, чтобы ты отдала мне ее очки.

Свои старые очки в железной оправе Рашель хранила в картонном футляре, обтянутом черной тканью. Одна из дужек сломалась и была плотно примотана ниткой, со временем собравшаяся в этом месте грязь образовала настоящую крепкую заплатку.

— Возьмешь их, когда отвезешь меня обратно. Впрочем, ты можешь взять все, что пожелаешь.

Свое барахло Рашель хранила в коробке; всякая всячина, не имеющая никакой ценности, скапливается незаметно и переживает своего владельца.

— Больше мне ничего не надо.

Ребенком поселившись у Рашели, Эдуар обожал, когда она читала ему сказки, и постоянно теребил бабку, протягивая книжку. В конце концов старуха сдавалась:

— Хорошо, я согласна, но прежде найди мои очки. Она вечно теряла их.

С тех пор Эдуар навсегда запомнил сломанную и перевязанную дужку. Со временем зрение у Рашели стабилизировалось, за двадцать пять лет она ни разу не поменяла стекла.

А что он будет делать со старыми разломанными очками? Поместит их, как произведение искусства, в блок из плексигласа? Забросит в дальний угол ящика? А если когда-нибудь у него испортится зрение, наденет ли он эти очки?

— О чем ты думаешь, сынок?

— Об очках ба.

И Эдуар странно всхлипнул, всхлипнул так, как будто задыхался, а не испытывал горе. Дыхание у него перехватило, а слезы не наворачивались на глаза.

В дверь осторожно постучали, появилась скорбная физиономия Себастьяна Моллара.

Хозяин погребальной конторы научился выражать на своем лице только благостность и грусть, разучившись со временем смеяться и радоваться.

— Раз уж вы здесь, может быть, выберем гроб…

Мать и сын согласились.

* * *

Бланвены отправились поужинать в маленький ресторанчик на берегу Сены, хозяин которого разыгрывал из себя раскаявшегося бандита. Он был весь кругленький, поэтому его окрестили Шариком. Несколько раз он «устраивал» Эдуару переднеприводные автомобили. Впрочем, все было вполне легально, ибо он сводил вместе продавца и покупателя, довольствуясь комиссионными от каждого из них.

Сарай, стоящий в глубине сада, он переделал в своего рода дом свиданий. Когда Шарик не пользовался им, он охотно предоставлял его друзьям, а сам наблюдал за их игрищами сквозь дырочку, хитроумно просверленную в задней стенке сарая. Внутри же эта дырка соприкасалась с частью зеркала, не покрытой амальгамой. Присутствие этого зеркала вдохновляло клиентов на самые изощренные позы.

При виде парочки у Шарика загорелись глаза. За спиной Розины он принялся мимикой поздравлять Эдуара — поздравления касались внушительного бюста его спутницы.

— Познакомься с моей матерью! — заявил Бланвен, желая сразу покончить с двусмысленностями.

Кабатчик, казалось, обрадовался своей ошибке; таким образом у него могли появиться шансы на отношения с Розиной. Ему, неутомимому ходоку, случалось переспать с дамой, пришедшей в ресторан с мужчиной: он сразу мог распознать — шлюха перед ним или порядочная женщина. Обмен взглядами, насыщенными электричеством, пара слов на ухо, когда подавал вино, — и женщина оказывалась в сарае, где этот смешной человечек и брал ее совсем тепленькую, брал по-гусарски.

«Сегодня вами овладел Братец Кролик, — говорил он после краткого сеанса любви. — Но приходите одна, и вы будете иметь дело с Казановой».

Большинство женщин возвращались, но опять-таки перед ними представал все тот же Братец Кролик.

Меню в ресторане Шарика никогда не менялось: жареная рыба, петух в винном соусе, которого можно было заменить на антрекот с жареной картошкой, если клиент не любил куриного мяса. К ним подавались графин белого вина и бутылка красного — вина были не из самых известных, но приятные, с фруктовым ароматом.

— Это не твоя мать, а сестра, парень! Не дури меня! — подольстился Шарик.

Эдуар резко перебил его:

— Сегодня обойдемся без балагана, у нас умерла бабушка!

Шарик изобразил на своем лице приличествующую случаю скорбь.

— Раз уж у вас траур, я сдержу свои порывы!

В его взгляде, брошенном на Розину, прямо-таки пульсировало восхищение.

— Перед горем склоняются все, — уверенно заявил кабатчик.

Розина снисходительно улыбнулась.

Мать и сын с аппетитом поужинали и прилично выпили. Стало темно, под луной развернулся локон реки. К противоположному берегу пристал караван барж, матросы сразу же прилипли к телевизорам. Где-то орал младенец. Вода отражала крики, усиливала их.

— Наверное, у него режутся зубки, — сказала Розина с видом знатока.

— А у меня резались в камере?

— Нет, но у тебя была краснуха, и ты заразил Барбару.

— А доктор приходил?

— Конечно, он даже сам давал тебе нужные лекарства.

Розина понизила голос:

— А знаешь, Дуду, какого черта меня занесло в тюрьму?

— Я уже сказал тебе, что мне плевать на это, я ничего и знать не хочу. Это были твои проблемы — меня они не касаются.

— Ты отличный парень, Эдуар.

— Скажешь тоже. Хороших парней не существует в природе, или встречаются, но редко.

И он сделал знак Шарику принести еще одну бутылку красного вина. То, что ба больше не было с ними, засело у него в голове ржавым гвоздем; эта мысль не отпускала его, как надоедливая мелодия, пиликанье скрипки.

— У меня есть на примете пятнадцатая модель, — сказал принесший бутылку Шарик. — Поговорю с тобой о ней, когда закончатся ваши неприятности. Мотор, надо честно признать, ни к черту не годен: когда он работает, его можно спутать с насосом для откачки дерьма, но на кузове — ни царапинки.

Эдуар кивнул лишь из вежливости. Шарик понял, что ему здесь не очень-то рады, и поплелся к более приветливым клиентам.

— А тебе никогда не хотелось увидеть твою сокамерницу?

— Честно говоря, нет. Понимаешь, она уже была человеком конченым, крутилась среди бандитов. Когда она освободилась, ни к чему хорошему наше общение не привело бы.

— Ты права. А когда ты думаешь рассказать мне остальное?

Какое-то мгновение взгляд Розины блуждал по Сене. Вдали, как в театре теней, на еще светлом, несмотря на ночь, небе вырисовывалась геометрическая фигура подъемного крана.

— Забавно, я как раз подумала об этом, — сказала Розина. — Ладно, ничего не утаю. Хорошо было бы, если б я взяла с собой письмо, но я покажу его тебе, когда вернемся.

Эдуар не спросил, о каком письме идет речь, понимая, что в нем ключ к этому делу.

— Отметь, — прибавила Розина, — что письмо я знаю наизусть, я ведь столько раз перечитывала его.

Она допила остатки вина. И сразу начала свой рассказ:

— Мама умерла сегодня. Я не знаю точно, какое у нас число, но этот день я запомню навсегда. Именно сегодня я тебе все расскажу.

Розина становилась говорливой, ярко-пунцовые круглые пятна появились у нее на скулах, как у русских матрешек.

— Прежде всего я хочу попросить тебя об одной вещи, Дуду. Конечно, для тебя как для сына это нелегко, но я бы хотела, чтобы ты смирился с тем, что в моей жизни есть Фаусто. Почему ты злишься, ведь ты никогда не знал своего отца? Тебе мешает твой инстинкт, поскольку речь идет о моем ухажере. Заглуши свою обиду. Я привязалась к этому парню, это не моя вина. В моей гадкой жизни мне было хорошо всего лишь с двумя мужчинами: с тем, что зачал тебя, и с Феррари. Я стану совершенно счастливой, если вы подружитесь. Эдуар вздохнул.

— Какие же вы, женщины, хитрюги! Все норовите что-нибудь урвать. Ни одного удобного случая не упустите. Ба умерла, от горя можно свихнуться, а ты плетешь мне о своем хахале!

— Да в чем ты меня упрекаешь? — рассердилась Розина.

Сын задумался.

— Возможно в том, что он моложе меня. Когда этот мудак родился, я уже ходил в школу! На что ты надеешься? О будущем ты подумала? Сейчас ты выглядишь отлично, но что будет через десять лет? А через пятнадцать?

— Я люблю его не из-за того, что он будет трахать меня через двадцать лет, пусть он трахает меня сейчас! Плевать мне на будущее! Может, я до завтра и не доживу.

Розина решительно налила себе вина, не замечая стакана Эдуара, и выпила одним махом. Ее скулы набухли, в глазах появился блеск. Она специально решила напиться. Рашель была мертва; она, застывшая, лежала в морге, где щелкал кондиционер. Значит, самое милое дело — напиться.

— Ладно, я согласен, — сказал Бланвен. — В один из ближайших вечеров пойдем поужинать вместе с твоим Фаусто Коппи. Его можно пригласить сюда! Он возьмет антрекот вместо петуха в вине, ведь соусы вредят спортивной форме.

Розина, как девчонка, бросилась сыну на шею.

— Я уверена, он тебе понравится. Ты увидишь, что я была права. Ладно, приступаю к делу.

Эдуар глубоко вздохнул, будто спортсмен перед соревнованием. Он предчувствовал, что его ожидает тягостный рассказ.

Похоже было, что свою речь Розина приготовила заранее: для связного рассказа ей требовалась путеводная нить.

— Начать нужно с самого начала, — с сожалением сказала она.

— Тебе решать.

— Ладно, значит так. Мне шестнадцать лет, я хожу в лицей, но на учебу мне плевать. Мой отец — жесткий человек, коммунист, который не может поступиться своими принципами, в общем, хуже не придумаешь. Он мечтает, чтобы я стала адвокатом. Эта мысль не выходит у него из головы: я должна стать адвокатом, чтобы защищать угнетенных! Я и адвокатура! Стоит мне представить себя в черной мантии, как я помираю от смеха! А мой старикан все сражается против капитализма. Он очень дружен с Мобюиссоном, «мозговым центром» их ячейки. Тот же — интеллектуал, у которого шило в одном месте, прежде учился медицине, бросил занятия и поступил на работу в коммунистическую газету. Он часто бывает у нас. Папа считает, что ради него, я же уверена — из-за меня: он так смотрит на меня, хватает за руку, когда никто не видит…

Однажды в четверг, во второй половине дня, когда я осталась одна дома, чтобы подготовиться к занятиям, без всякого приглашения заявляется Мобюиссон. Мама работала в химчистке на улице Гренель. Стоило мне открыть дверь, и парень бросился на меня, обнял, задрал юбку. Мы, как клоуны, скакали по квартире. Ну и видок у нас был, взглянул бы кто со стороны! Не мужчина, а ураган! Наверное, прежде чем заявиться к нам, он прокручивал все в своей голове! Его руки, казалось, были повсюду на моем теле одновременно.

— Ты не забываешь, что я твой сын? — прервал ее Эдуар.

Розина нахмурилась.

— Не корчь из себя оскорбленную невинность. Да и потом, в то время я еще не была твоей матерью! Так о чем я говорила? Ах, да: Мобюиссон. Он вел себя, как буйно помешанный, мне даже страшно стало. Я была еще девушкой, его приставания так напугали меня, что я готова была позвать на помощь. Но все это время он говорил, хрипел слова любви, очень красивые, и они успокаивали меня. Больше я никогда таких слов не слышала. Иногда, если не идет сон, я пытаюсь вспомнить какие-то фразы. Но ты сам знаешь, какая у меня память! Только и лезет на ум всякое дерьмо, какая-нибудь надоедливая мелодия, а то стишки с почтовых открыток.

В общем, я позволила ему делать все, что он захочет. Да, вот еще что: мой отец души в нем не чаял, считал его гением нашей эпохи. Значит, этот негодяй обхватил меня своими щупальцами, как у спрута, и принялся трахать меня на кухонном столе. Настоящий половой гигант, а по виду не скажешь! Голова у меня запрокинулась назад. И вдруг, знаешь, что я вижу? Глядя снизу вверх? Моего старика! Представляешь себе? Стоит как статуя! Крепко стоит, но руки повисли. Они начали у себя на работе забастовку, и он вернулся домой за транспарантами и прочей ерундой.

Я могу прожить так же долго, как и королева Виктория, но это мгновение всегда будет самым отвратительным в моей жизни. Я, голая, перед отцом, а меня трахает его далай-лама! А мой-то старикан всякий раз отворачивался, когда я поправляла чулок, или называл меня сучкой, если я выходила из своей комнаты в лифчике! А тогда мне оставалось только умереть. Мобюиссон быстренько спрятал свою пипиську, позеленел, как яблоко, и на него напала смешная икота.

Парень он был не дурак, сразу понял, что не стоит и рта раскрывать. У него была одна мечта: чтобы ему указали на дверь, ему хотелось бежать сломя голову до его родного Ардеша.[7] Только бы добраться до двери! Отец не двигался, раздумывая, кого убивать первым. Я вспомнила, что за чемоданами, с которыми мы отправлялись в отпуск, он прятал револьвер. Лишь бы он не вспомнил о нем!

Столько времени прошло с тех пор, столько лет! Наконец отец заговорил, но чужим голосом: «Мобюиссон, ты подашь заявление о выходе из партии и сегодня же уедешь из Парижа, или завтра к вечеру ты будешь мертвецом. Согласен?» Для парня эти слова прозвучали как музыка. Еще бы! «Согласен!» — ответил он.

Тогда мой старик посторонился, и трахальщик-неудачник в мгновение ока скрылся. Плевать мне было на его трусость. Я-то оставалась наедине с папашей и поняла, что тут-то мне и крышка. Мне не хватало рук, чтобы прикрыться перед скорым на расправу отцом, к тому же размеров он был весьма внушительных. Я закуталась в клеенку. Славно же я переспала с первым в моей жизни мужиком, сынок, можешь себе представить! Хороша я была в этой клеенке! На ней были нарисованы какие-то голландцы в деревянных башмаках и шароварах на фоне ветряных мельниц.

«У тебя есть три минуты, чтобы собрать чемодан и исчезнуть», — заявил отец. Он намертво вцепился в эту ситуацию: такой случай подвернулся, и это ему, человеку, обожающему всякого рода драмы! Падшая, обесчещенная дочь! Прямо спектакль на дому. Всю оставшуюся жизнь он мусолил эту историю, рассказывал каждому встречному-поперечному о своих переживаниях в духе Корнеля.[8]

Но когда он сказал, чтобы я собрала чемодан и исчезла, у меня сразу настроение поднялось. Мне больше не было стыдно. От ярости у меня даже зубы заскрипели. В мгновение ока я оделась, взяла сумку из-за занавески — там в нише у нас было нечто вроде кладовки. Что уж я в нее побросала — сейчас и не вспомню. Какие-то шмотки, туфли, книгу, которую читала в тот момент. Три минуты, говоришь? Да я управилась быстрее. А этот Иван Грозный ждал. Я была готова ринуться в бой. «До свидания, папа», — бросила я любезным голоском.

Я была уже на лестнице, когда он кинулся на меня и закатил мне такую оплеуху, что у меня из глаз искры посыпались. Полпролета я съехала на заднице. Сумка осталась наверху. Я убежала, а он орал, что его дочь — шлюха.

У Розины пересохло в горле, и она протянула свой стакан Эдуару, тот налил матери вина.

— Интересно, — сказал он. — Твой рассказ взволновал меня. Если я правильно понял, дед был еще той сволочью?

— Абсолютно верно.

— Что же было дальше?

— Конечно, я сразу подумала, что надо отправиться к Рашели на работу и все ей рассказать. Но, странное дело, я разозлилась на нее за то, что она выбрала себе такого мужа! Они оба стали мне отвратительны, будто я не их дочь. В кошельке у меня был только билет на метро, удостоверение личности, десять франков да еще фотокарточка Жоашим, приятеля по лицею, который писал мне стихи. Я доехала на метро до Порт д'Итали, а затем отправилась в сторону автострады № 7.

Язык Розины начал заплетаться.

— Твою мать, как же меня тошнит, — вдруг пробормотала она. — Все из-за того, что я слишком много выпила. Как ты считаешь, это хорошее вино? С твоего дружка Шарика станется подать клиентам древесный спирт, одна его рожа чего стоит!

Лицо Розины мертвенно побледнело, она боролась со спазмами в желудке. Эдуар вывел ее на воздух. Мать и сын прошлись по бечевой дороге, заросшей сорняками. Рядом с ними почти бесшумно текла Сена. На баржах по-прежнему горели огни; ночную тишину разорвала донесшаяся из телевизоров мелодия: передача закончилась.

Сделав Эдуару знак отойти, Розина принялась бурно блевать. Он хотел помочь ей, поддержать за голову, как часто делала она, когда сын был еще маленьким и мучился от несварения желудка.

Розина грубо оттолкнула Эдуара. Он отошел, не желая смущать мать, посмотрел на небо — оно было тяжелым, хмурым, с бледными проблесками, — представил себе девчонку подростка, выгнанную из дома, бредущую по автостраде № 7 тридцать с лишним лет тому назад. Девушка, которую грубо превратили в женщину, шла навстречу своей судьбе. А так ли уж изменилась ее жизнь после оплеухи, которой ее наградил отец? Несколькими часами раньше она учила математику или французский в безрадостном жилище.

На ум Эдуару пришли строки Арагона, превращенные Брассансом в песню: «Скажите одно: моя жизнь, и сдержите слезы».

Бланвен взглянул в сторону матери: ее спина содрогалась. Розину по-прежнему отчаянно тошнило.

13

Хотя Розина и отказывалась, Эдуар отвез ее к себе, довел до спальни, уступив ей свою постель. Сам же разделся до трусов и отправился в «гостиную».

Устроившись, он принялся пить прямо из бутылки минеральную воду, прерывая это занятие только для того, чтобы рыгнуть. В общем, вел себя, как мужчина, пребывающий в одиночестве и посему отбросивший все условности, включая благовоспитанность. Бланвен догадывался, какое значение будет иметь прошедший день для всей его будущей жизни. Образы, окружившие его, не могли не угнетать. Ба, скрючившаяся в своем кресле, умершая под дождем. Маленькая сучка Мари-Шарлотт, которой он надавал по заднице, его мать, еще совсем девчонка, которой овладевает какой-то фанатик на глазах сурового отца. Но одна картина, самая трогательная, никак не отпускала его: лицеисточка, бредущая по тротуару в районе Порт д'Итали; она же, запертая в тюремной камере вместе со своим дитя и другой матерью-одиночкой; и совсем недавняя — Розина, которую рвет в траве у бечевой дороги.

Бедная женщина! Бедное создание, ободравшее свою жизнь о колючую проволоку бытия. Эдуар решил, что отныне будет более любезным с Фаусто Коппи. Мать заслужила это.

* * *

Эдуар проснулся рано от холода, потому что спал на полу, а одеялом ему послужил старый плащ.

Чтобы согреться, он отправился приготовить себе кофе. Пока он возился у плиты, его вдруг поразила одна мысль: маленькая белая болонка Рашели исчезла. В той суматохе и при том волнении никто и не подумал о животном. Эдуар был уверен, что, когда Банан и он приехали на стройку, собаки там не было. Сбежала ли она после смерти Рашели? Вокруг рассказывают так много душещипательных историй о трогательной привязанности собак к своим хозяевам. Бланвен решил, что, приехав на стройку вместе с Розиной, тотчас же отправится на поиски болонки, если только собачонка уже не вернулась и не ждет их, дрожа всем тельцем, выгнув спину и грустно опустив усы.

Эдуар налил себе чашку кофе. Как говорила ба, первая чашка — всегда самая лучшая. Она с самого раннего детства приучила внука к этому напитку, и с тех пор он уже не мог обходиться без него.

С улицы кто-то позвал Эдуара. Подойдя к окну, он увидел старого седоусого магрибинца в шерстяной шапочке.

Бланвен натянул джинсы, майку и спустился.

— Здравствуйте, мисью Дуду, — поприветствовал араб.

— В чем дело? — забеспокоился Эдуар.

— Я есть отца Селим.

— Извините, что сразу не узнал вас, месье Лараби. Ваш сын не заболел?

— Сегодня ночь он не возвращаться домой, — ответил старик.

— Ах, вот как! — проворчал Эдуар.

Он обозлился на Мари-Шарлотт: вне всякого сомнения, именно она наложила лапу на Банана.

— Он всегда возвращаться, — подтвердил Лараби, — поздно, но возвращаться.

— Вчера я отправил его в Париж отвезти кое-кого, — объяснил Эдуар. — Не беспокойтесь, я сам займусь этим делом, и в течение дня все выяснится.

— Пжалста, мисью Дуду. Жена бояться несчастный случай. С тех пор как это случиться с Наджибой, она теперь ждать новых несчастий.

— Как чувствует себя ваша дочь?

— Завтра она выходить из больница, почти здорова, только голова иногда плохо варить.

— Все образуется.

Отец Банана пожал плечами, и в этом жесте было столько же скептицизма, сколько и фатализма.

— Инш'Алла, — прошептал старик.

Он уселся на свой мопед, к которому была прицеплена тележка, нагруженная ящиками, и уехал.

* * *

Лицо Розины было серого цвета, она не накрасилась, волосы растрепаны. Жестокое похмелье удерживало ее от разговоров. Понимая состояние матери, Эдуар вел машину осторожно. К Нине-кузине они попали достаточно рано, в тот момент, когда та закрывала дверь, собираясь идти на работу.

Увидев Бланвенов, Нина побледнела.

— Что-то случилось с Мари-Шарлотт?

— С Мари-Шарлотт ничего не случилось, — успокоил ее Эдуар. — Ба Рашель умерла. А где твоя дочь?

Не вдаваясь в детали, он объяснил, что вчера попросил своего подмастерье отвезти девчонку в Париж, и с тех пор тот так и не вернулся. Странное дело: Нина, казалось, успокоилась.

— Не стоит искать его, — сказала кузина. — Думаю, что она обольстила его и увезла к своим друзьям «встряхнуться». Ах! Бедные вы мои, боюсь, как бы эта девчонка не очутилась в тюрьме, причем очень скоро.

Эдуар был такого же мнения, о чем он и сказал Нине без всяких околичностей, посоветовав ей обратиться к какому-нибудь адвокату, чтобы выяснить, нельзя ли предпринять упреждающих действий. Может быть, есть смысл поместить Мари-Шарлотт как подростка, плохо подготовленного к жизни в обществе, в специальное учреждение для перевоспитания. Однако Нина свернула разговор на свою собственную горькую участь, пролила несколько слезинок и сказала, что, в конце концов, дочь никуда не денется и вернется.

Бланвены покинули кузину, чувствуя свое поражение. Эдуар беспокоился о Банане: паренек не был готов достойно встретить все ухищрения юной стервы; эта встреча могла сломать скромного работягу.

Эдуар увлек Розину в ближайшее бистро, где приятно пахло горячими круассанами, заставил ее выпить немного спиртного, а затем крепкого кофе. Через некоторое время мать призналась, что чувствует себя получше. Эдуар посоветовал ей подождать еще, не возвращаться пока к себе на стройку. Против похмелья есть только одно действенное оружие: время. Нужно предоставить ему возможность рассосаться. Организм, с которым так бесцеремонно обошлись накануне, возмущается, а затем сам берет на себя заботу о выздоровлении, и в конце концов побеждает похмелье. Розина признала разумность рассуждений сына и вручила свою судьбу в руки этого одновременно пылкого и спокойного мужчины. Сегодня утром сын вел себя по отношению к матери как влюбленный. Розина подумала, что с таким парнем любой женщине будет хорошо.

— На чем это я вчера остановилась? — спросила она.

— Приехав на Порт д'Итали, ты пошла по автостраде номер семь, — ответил Эдуар.

Это видение все не отпускало его: выгнанная из родного дома лицеисточка, бесцельно бредущая на юг от столицы.

Эдуар помнил начало романа Золя «Чрево Парижа», потому что это была последняя книга, которую он прочитал: «В полной тишине по пустынной улице телеги огородников поднимались в сторону Парижа». У Бланвена было одно сомнение: «поднимались» в сторону Парижа или «спускались» в сторону Парижа? Сегодняшний Париж нисколько не походил на Париж времен Золя; он отличался и от Парижа тридцатичетырехлетней давности и, может быть, он был ближе к старому, чем к новому?

— О чем ты думаешь, Дуду?

— О тебе.

— Что же ты думаешь?

— Представляю, как же тоскливо тебе было после полученной пощечины. Продолжай.

— Я собиралась ехать автостопом. Это была моя давнишняя мечта. Когда мы куда-нибудь выбирались всей семьей, отец, завидев девушек, голосующих на дороге, называл их шлюхами и бездельницами. Я же завидовала им: для меня они были олицетворением приключений. И вдруг, стоило мне поднять большой палец, идя спиной вперед, как настроение у меня поднялось. И сразу же рядом со мной остановился автомобиль — громадный черный «мерседес». Он показался мне настолько внушительным, что я сначала не осмелилась и подойти к нему. В машине сидела пара среднего возраста, очень элегантно одетая, говорившая с иностранным акцентом.

Они спросили меня, куда я направляюсь, я ответила, что не знаю, просто бреду куда глаза глядят. Это показалось им странным, и все же они взяли меня с собой. Женщина принялась задавать мне вопросы. Мало-помалу я доверилась ей и все рассказала, без приукрашиваний, без вранья. Пассажирка переводила мои слова своему мужу. Тот только ворчал в ответ.

Через несколько часов мы остановились у ресторана. В ту пору автострада еще не была закончена, еще оставались отрезки национальной дороги. Пара пригласила меня в ресторан, и я поела вместе с ними. За десертом женщина спросила номер телефона моих родителей. Но у родителей не было телефона. В случае необходимости звонили мадам Мерме, цветочнице, жившей под нами. В общем, женщине удалось поговорить с моим стариком. Когда она вернулась, в глазах у нее стояли слезы. Мой отец послал ее куда подальше и сказал, что не хочет видеть меня, что я потаскуха, что не стоит тратить на меня время, лучше будет, если я сдохну с «раскрытой пастью». Иностранка была в шоке.

Муж и жена долго совещались между собой. Сидя на стуле, я старалась держаться как можно ровнее. Щека у меня вздулась и горела. В конце концов женщина заявила, что они едут в Швейцарию и предложила мне присоединиться к ним; а там, на месте, они подумают о моей судьбе. Я согласилась.

Розина позвала официанта и попросила его принести еще кофе с круассаном. Жизнь продолжалась. А в это время Рашель лежала в морге.

— Моллар сказал, когда состоятся похороны? — спросила Розина.

— Думаю, завтра, во второй половине дня; надо только время уточнить. На обратном пути я заеду в похоронную контору. Тебе лучше?

Поскольку рот Розины был набит круассаном с маслом, в ответ она лишь кивнула.

По дороге мадам Бланвен продолжила свой рассказ, похожий на романы для мидинеток[9] (да сыщешь ли сегодня мидинеток?), эти книжицы в розовом или нежно голубом переплете, мало-помалу исчезающие из газетных киосков.

Несмотря на всю неправдоподобность этой истории, Эдуар ни на секунду не усомнился в честности матери. Розина была цельной женщиной, действовавшей под влиянием порывов и не омрачавшая свое существование ложью. Бланвен слушал мать, не спуская глаз с дороги, которая после Нантера стала хуже.

Итак, люди, посланные Розине самим Провидением, везут ее в Швейцарию. Они проезжают через Женеву, едут по дороге, идущей вдоль берега озера в сторону Версуа,[10] и въезжают в огромное поместье, состоящее из парка, примыкающего к озеру Леман, и особняка с двумя башнями. Розина, не колеблясь, назвала это сооружение замком. Шофер останавливает машину у широкого крыльца. Супружеская пара выходит и просит девушку подождать. Они поднимаются по лестнице и исчезают в замке. Проходит время. Много времени. Малышке Розине кажется, что о ней просто забыли. Она любуется белками, скачущими по великолепному кедру. На краю лужайки блестит озеро. Два белых лебедя грациозно скользят по его глади, их присутствие делает окружающую обстановку еще более очаровательной. Наконец к «мерседесу» подходит какой-то человек лет сорока, с очень темным цветом кожи, в шоферской форме. Он открывает заднюю дверь со стороны пассажирки и говорит: «Пойдемте».

Розина выходит из автомобиля. Мужчина косится на ее ноги. У него длинные бакенбарды, что все равно не делает его лицо с резко выдающимися скулами, заросшими волосами, более приятным. Он молча идет впереди девушки. Для него проводить ее в дом — такая же обязанность, как и другие. Розина поднимается по величественной лестнице. Она смущена, встревожена. В ее голове мысли о матери, об их маленькой квартирке, откуда чудовище в образе отца изгнало свою дочь. Девушкой овладевает смущение, ностальгия. Громадный холл, гигантские портреты в тяжелых золоченых рамах. Статуи, задрапированные стены, еще одна лестница с перилами из кованого железа. Роскошные банкетки цвета граната и золота. Пол покрыт мраморными квадратными плитами, черными и белыми, уложенными в шахматном порядке. Мужчина просит подождать и исчезает за двойной дверью. Из-за двери до Розины на мгновение доносится шум голосов. Она, с прямой спиной, стоит в центре холла. Розина успела привести в порядок волосы, которым и тогда она уделяла много внимания.

Вскоре появляется уже знакомая Розине дама в сопровождении еще двух женщин. Одна из них выглядит ровесницей первой. На ней длинное черное платье; у нее строгое лицо, губы слегка подкрашены, чуть-чуть пудры — вот и весь макияж. Волосы уже начали седеть. С первого же взгляда она поражает своим поведением, исключительным чувством достоинства. Каждый ее жест, самая короткая фраза дышат величием. За ней стоит более молодая особа, словно проглотившая аршин, с замкнутым лицом. Она довольно хорошенькая и могла бы сойти за красивую, пожелай она этого сама.

Дама в черном платье и знакомая Розины говорят на непонятном языке. Из иностранных языков Розина владеет лишь английским, и то в школьном объеме. Хозяйка дома улыбнулась, улыбка вышла серьезной и невеселой, просто знак приветствия со стороны воспитанного человека. При виде этой женщины Розина, повинуясь какому-то порыву, склонила голову.

— Как вас зовут, мадемуазель? — спрашивает женщина. В ее французском языке не чувствуется никакого акцента.

— Розина Бланвен, мадам.

— Розина! — повторяет дама. — Это имя подошло бы для героини какой-нибудь комедии.

Девушка покраснела и смущенно улыбнулась.

— Мадам Кассини рассказала мне о ваших злоключениях, — продолжает владелица замка. — Она находит вас очень симпатичной, и я готова согласиться с ней. Хотели бы вы поработать несколько месяцев в этом доме? У вас будет время «прийти в чувства», как говорят во Франции.

Наконец Розина начинает осознавать свое положение. У нее ничего нет. Она одна, помощи ждать неоткуда.

Девушка лепечет:

— Я очень признательна вам, мадам. Только я ничего не умею делать: я еще учусь в лицее.

Эта непосредственность забавляет даму в черном.

— Думаю, — заявляет она, — что вы могли бы стать помощницей нашей старой служанки, которой все труднее справляться со своими обязанностями по дому.

За долю секунды в мозгу Розины проносится слово «служаночка». Вот, что ей предлагают. Горничная! Прислуга! Служаночка!

— Если я справлюсь, — тем не менее отвечает она. В разговор вмешивается дама из «мерседеса»:

— Малышка, вам следует знать, что вы находитесь у князя и княгини Черногорских.

Розина ошарашена и кланяется еще ниже, чем в первый раз. На этот раз обдуманно.

— Знаете ли вы, что такое Черногория? — спрашивает Розину княгиня.

Вот удача! Однажды она прочитала в журнале «Пуэн де вю» большую статью о республике Черногория. Вот как полезно бывает поскучать в приемной у зубного врача! Великолепная память позволяет Розине практически дословно восстановить статью в уме.

— Да, мадам. Это — государство на юге Европы; в шестом веке Черногория была под властью Византии, затем, в XVII веке, ею владели турки; она была освобождена от турецкого господства в результате народного восстания под руководством Оттона Скобоса, основавшего правящую династию и царствовавшего под именем Оттона Первого. Во время последней войны Черногорию несколько раз оккупировали. После освобождения Красной Армией была провозглашена республика, а царствующий князь убит в своем дворце в Токоре.

Дама в черном крестится.

— Он был моим супругом, — говорит она. — Потрясающе: молодая француженка столько знает о такой маленькой стране!

— Я очень люблю историю, — ловко выкручивается Розина. — Если я правильно понимаю, вы княгиня Гертруда, мадам?

Она прекрасно запомнила статью. На последней странице была напечатана фотография замка в Версуа, в каждой из двух башен — медальонами фотокарточки этой женщины и молодого человека с высокомерным выражением лица.

Княгиня обращается к своей подруге на родном языке. Она очарована знаниями юной девушки и видит в этом доброе предзнаменование. Затем она поворачивается к другой своей сопровождающей, хранившей до сих пор молчание.

— Мисс Малева, — говорит княгиня, — займитесь размещением девушки.

Та после поклона обращается к Розине:

— Следуйте за мной. У вас нет багажа?

— Нет, — отвечает Розина.

В глазах мисс Малевой она читает презрение, и радость ее стихает.

В тот момент, когда они собираются выйти из холла, снаружи доносится шум: огромный черный мотоцикл врывается на площадку перед домом и резко тормозит, разбрасывая фонтанчики гравия.

Мотоциклист, затянутый с ног до головы в черную кожу, в шлеме, что делает его похожим на героя из фантастического фильма, ставит свой мотоцикл на подпорку и снимает шлем. Ему около двадцати лет, волосы у него светлые, лицо загорелое; он великолепен.

Благодаря статье в «Пуэн де вю» Розина узнает его: это — князь Сигизмонд Второй.

14

Эдуар был вынужден остановить «ситроен» из-за трясущегося трактора, загородившего департаментскую дорогу, вызвав тем самым затор.

Автомобили, застрявшие из-за трактора (скорее это орудие труда, чем транспортное средство), гудели во всю мочь. Их шум заставил Розину умолкнуть. По ее лицу блуждала блаженная улыбка. Возвращение в прошлое очаровало женщину. Она рассказывала о своей жизни так, словно вынуждена была молчать весь остаток своих дней. Слова лились сами собой, потому что память Розины хранила эти воспоминания, они жили в ней, их нельзя было оспорить, будто все случилось только вчера.

Наконец трактор освободил путь, и движение возобновилось.

— Князь! — усмехнулся Эдуар. — Только с тобой может случиться такое! Знаешь, твоя ветхая история так же захватывает, как и пьеса «Сисси-императрица»!

Сарказм сына не задел мать.

— Да, мой Дуду, князь, настоящий, прекрасный. Если бы ты видел его в этой одежде мотоциклиста, которая облегала его тело, как костюм тореадора! У меня так заколотилось сердце, что я чуть не задохнулась. Мне даже стало трудно идти, ноги у меня подгибались.

— Ты смотри, какое потрясение!

Мать выглядела трогательно наивной.

Эдуар резко затормозил: его старенький автомобиль вдруг занесло на обочину. Машина остановилась прямо перед кюветом.

— Проткнул шину? — спросила Розина.

Эдуар, не ответив на вопрос, открыл дверцу. Его чуть не задел мчавшийся мимо грузовичок, шофер которого обозвал Бланвена болваном. Эдуар обогнул машину, подошел к матери и облокотился на ее дверцу; стояла духота, воздух был тяжелым, и, поскольку в старом «ситроене» отсутствовал кондиционер, стекла были опущены.

— Мама, — тоскливо прошептал Эдуар, — не хочешь ли ты сказать, что этот хренов князь из сказки…

Розина погладила сына по затылку.

— Именно так, — сказала она, — это твой отец, никакой ошибки тут нет.

Эдуар взорвался:

— Так тебя и перетак, Розина, что же ты за шлюха, если тебя обрюхатил такой тип!

Рука, ласкавшая его, отвесила ему пощечину.

— Шлюха я или не шлюха, стерва или не стерва, — я твоя мать, и хочу, чтобы ты уважал меня!

Эдуар схватил мать за руку и поцеловал ладонь, ударившую его.

— Извини меня. Вся эта история так необычна.

— Никто не мог устоять перед молодым князем, — уверенно сказала Розина. — Слышишь, никто! Стоило ему взглянуть на тебя своими большими светлыми глазами, как ты начинала таять. В нем уживались молодой человек и мудрый старик. Казалось, свой жизненный опыт он унаследовал от родителей. В этой семье настолько чувствовалась порода, что, казалось, они были пришельцами с другой планеты.

Лирика матери не тронула Эдуара, и он проворчал:

— Зачем ты мне рассказала все это, бедная моя Розина? Сын князя! Дальше некуда! И до конца своей жизни я буду вынужден тащить этот груз! Поклянись мне, что никогда никому не расскажешь об этом.

Он скорчил гримасу, изображая возможного собеседника:

— А знаете, что Бланвен, ну, автомеханик… Да, он сын князя, как его там? Как же называется эта чертова страна, где он правил?

— Черногория, — ответила Розина.

— Вот видишь, уже забыл, как называется моя родина. Черногория. Она больше, чем Монако или меньше?

— В двенадцать раз больше, а население в пятнадцать раз больше!

— Ты смотри, ты даже гордишься этим! И все же Его светлость не женился на тебе! Попользовался в свое удовольствие горничной, а не будущей княгиней — вот в чем нюанс! Предполагаю, что, когда ты залетела, он выгнал тебя?

— Не он, а его мать!

— Конечно, она не разрешила своему драгоценному отпрыску жениться на девчонке, изнасилованной секретарем коммунистической ячейки на столе, крытом клеенкой с голландскими мотивами, — ее тоже надо понять! Наверное, в дальнейшем у него была пышная свадьба, настоящая, без дураков, с дочерью какого-нибудь короля, князя или, в крайнем случае, другой царственной особы?

— Он так и не женился, потому что погиб в Тироле в 1972 году. Разбился на мотоцикле.

— Ну и дела! Стоило мне обзавестись папашей, как он тут же помер!

Розина вздохнула:

— Его страстью были не переднеприводные автомобили, а мотоциклы марки «харлей-дэвидсон». У него было их не меньше полдюжины, он вечно разбирал и собирал их в своей мастерской.

Эдуар молча кивнул: внезапно вспыхнувшее смутное чувство уважения к отцу заставило его успокоиться.

— Он был красивее тебя, но ты похож на него, — сказала Розина. — Когда я говорю «красивее», я имею в виду «более тонкий». И все же он был крепко сбит — широкая грудь, как у тебя, мускулы прямо выпирали. И эта ямочка на подбородке…

— Поэтому-то ты и упала сразу в его объятия?

— Вовсе нет! Впрочем, он не обращал на меня никакого внимания. Я быстро раскусила, что он потрахивает мисс Малеву, красивую и холодную болгарку. Да и другие девицы наведывались иногда в замок, и он увозил их кататься на своем мотоцикле. Ходили слухи, что он снял на год номер люкс в гостинице «Лозанна-Палас», там-то он и развлекался.

Так и беседовали мать и сын на обочине, среди шума проносившихся мимо автомобилей, вдыхая едкий запах выхлопных газов. Руки Эдуара лежали на дверце «ситроена», Розина, откинув голову назад, рассеянно глядела на кроны платанов.

— В конце концов, как же вы запрограммировали меня? — спросил Эдуар.

Розина прошептала:

— Потрясающе: похмелье полностью прошло. Значит, ты согласен выбраться в ресторан к твоему дружку Шарику вместе с Фаусто?

— Почему же не согласен, если я пообещал тебе?

Розина казалась довольной.

— На следующей неделе?

— Когда скажешь. Но ты не ответила на мой вопрос: как у вас сладилось с князем… Как там его звали?

— Сигизмонд. А вышло все случайно, если можно так выразиться.

— Случайно перетрахались? Интересные дела. Как же это вышло?

— Пако, шофер, который проводил меня в замок, вдруг начал приставать ко мне. Все мужчины одинаковы: месяцами они могут не обращать на тебя ни малейшего внимания, а потом в один прекрасный день они принимаются бегать за тобой с членом наперевес. Думаю, что он разошелся вот из-за чего: его жена уехала в Испанию, где только что умерла ее мать. Мария, половина Пако, служила в замке кухаркой. Княгиня дала ей неделю отпуска, чтобы та отправилась в Малагу на похороны матери, при условии, что Пако останется. Старая горничная, Пако и я крутились, как могли, на кухне, чтобы заменить Марию. Все выходило вовсе недурно, мы придумывали новые блюда, особенно я. Ведь я француженка, умение готовить у нас врожденное! Вот я и возилась — плохо ли, хорошо ли — над блюдами, которыми Рашель баловала нас по выходным дням. Хотя привычки мне недоставало, все же я старалась сделать все как можно лучше.

— Надо было пустить пыль в глаза монсеньору! — сыронизировал Эдуар.

— И вот пока я совершала свои подвиги на кухонном фронте, этот мерзавец принялся приставать ко мне. То руку не туда запустит, то насильно поцелует, а у самого при этом глаза, как у жареной рыбы. Бог свидетель: я вовсе не давала ему никакого повода так вести себя. Этот верзила был мне просто отвратителен!

— Бедные женщины! — сказал Эдуар. — Каждый охальник норовит залезть вам под юбку! А это и надоесть может!

— Ну, в этом есть и приятные стороны, — жеманно произнесла Розина. — В общем, я всячески старалась отшить этого слизняка. Моя спальня находилась в доме для прислуги, рядом с гаражом. Однажды ночью, когда я уже крепко спала, вдруг открывается моя дверь, хотя я закрыла ее на задвижку. Входит Пако, совершенно голый. Этот бычок днем развинтил замочную скобу и закрепил ее на место жвачкой. Почувствовав чье-то присутствие, я сразу просыпаюсь, включаю свет и вижу его, стоящего в чем мать родила, волосатого, как горилла. Кричу, требую, чтобы он вышел. Он же бросается на меня, держа в руке свой член. Я ору еще пуще, но особой надежды, что кто-то придет мне на помощь, нет: от дома для прислуги до замка довольно далеко. И в тот момент, когда эта сволочь лезет ко мне в постель, хотя я отбиваюсь руками и ногами, чей-то голос произносит: «Пако!»

— Твоих насильников вечно застают на месте преступления, — пошутил Эдуар. — И, конечно, нежданно-негаданно заявился этот хренов князь собственной персоной?

— Он возвращался с ночной прогулки на мотоцикле. На нем был комбинезон из черной кожи, от него так приятно пахло ночной свежестью. Надо было видеть рожу Пако! Весь взъерошенный, обеими руками прикрывает яйца! Сигизмонд не казался ни смущенным, ни взбешенным. Он просто приказал испанцу собрать вещи и урегулировать вопрос о расчете с мисс Малевой. На следующий же день, с утра пораньше, шофер смотал удочки.

— А Его светлость князь остался, чтобы получить приз за своевременное вмешательство?

— Вовсе нет. Он спросил меня, хорошо ли я себя чувствую, я ответила, что все в порядке, и он ушел, но прежде осмотрел дверную задвижку и посоветовал подпереть дверь стулом, пока ее не отремонтировали.

— Я изнываю от нетерпения, старушка, просто умираю, — заявил Эдуар. — Что-то не видно пока на горизонте княжеских сперматозоидов!

— Не дергайся, скоро подойдем и к этому. Итак, на следующий день испанец ушел из замка, причем на роже его читалось оскорбление, он был похож на мокрого индюка. Вечером, закончив работу, я шла к себе, а Его светлость возился в гараже со своими ненаглядными мотоциклами. Вот он и говорит мне: «Вы никогда не ездили на мотоцикле?» — «Нет, Ваша светлость». — «Идите сюда!»

На мне было черное рабочее платье и накрахмаленный передничек. Я сказала, что пойду надену джинсы, но он не разрешил: «Нет, не стоит, в этом наряде вы превосходно выглядите».

— Вот ведь охальник! — присвистнул Эдуар.

Я вскарабкалась на седло позади князя, и мы поехали в сторону автострады. А уж там я чуть не умерла от страха. «Держитесь за меня». Да я и так вцепилась в него, даже без разрешения, потому что боялась упасть. И все же я не думаю, что горничным так уж часто удается подержать какого-нибудь князя за талию! Он с такой дьявольской ловкостью управлял мотоциклом, что я вскоре перестала дрожать. Боже, как же пьянила эта сумасшедшая гонка! Чувствуешь себя непобедимым, и из-за этого-то люди и разбиваются. Когда мой бедный князь погиб, он, наверное, за секунду до смерти испытал ни с чем не сравнимое наслаждение.

Через какое-то время, а мы продолжали мчаться на бешеной скорости, он оторвал одну руку от руля и зубами стянул с нее перчатку. Потом просунул руку назад и принялся ласкать меня между ногами. На скорости двести километров в час — это полный экстаз! Я прижималась к нему, визжала, заглушая ветер, задыхалась от встречного воздушного потока и счастья. Всегда помни имя твоего отца, Дуду: Сигизмонд Второй. Конечно, он был князем, но — прежде всего — мужчиной!

15

На стройке мать и сын ощутили чувство растерянности, им казалось, что с той поры, как они уехали отсюда, прошла целая вечность.

По решению общины папаша Монготье был вынужден прекратить работу. Над стройкой витали тоска и апатия.

— Ты собираешься жить здесь, как и прежде? — спросил Эдуар.

— Конечно.

— Ты не находишь, что тут довольно мрачновато?

— Потому что ты видишь то, что творится сейчас, а я вижу то, что здесь будет потом.

— И как же это должно выглядеть?

— У меня осталась последняя тайна, Дуду, повремени еще немножко.

Бланвены вошли в вагончик; Эдуар подошел к лежанке Рашели, сложив руки на животе, склонив голову. Вот так же очень скоро он подойдет к могиле ба.

Пока сын предавался нахлынувшим на него чувствам, Розина, опустившись на колени перед буфетом, достала с самой нижней его полки папку тисненой кожи, купленную ею во время путешествия в Марокко. В ней хранились личные бумаги. Наконец Розина нашла то, что искала: белый квадратный конверт из великолепной бумаги с вытесненным на нем гербом. В конверте был листок, исписанный элегантным, размашистым и гибким почерком зелеными чернилами.

— Дуду! — позвала мать сына после того, как прочитала это послание.

Эдуар при виде письма побледнел.

— Здесь находится подтверждение тому, что я сказала. Прежде чем ты познакомишься с этим письмом, я хотела бы объяснить тебе, при каких обстоятельствах Сигизмонд написал его.

Розина и Эдуар уселись за складным столом, лицом друг к другу; так они и сидели в этом навечно остановившемся вагоне, и выглядели они испуганными, как неопытные заговорщики.

— Если вернуться к моим любовным отношениям с князем, могу сказать тебе, что я переживала настоящую страсть. Да и он, казалось, привязался ко мне. Каждую ночь Сигизмонд приходил в мою спальню и проводил там несколько часов подряд. Естественно, эта стерва мисс Малева вскоре все разнюхала и нашептала о наших отношениях княгине-матери. Возможно, та потребовала от сына объяснений. Он ничего не сказал мне, но, думаю, выдержал натиск, потому что наши отношения продолжались. Так прошло несколько месяцев. Я жила как во сне. На работе из кожи вон лезла, чтобы никто не смог упрекнуть меня, а уж ночью безумствовала в объятиях сказочного принца.

И вдруг — бац! Новая напасть: я забеременела. В то время противозачаточных пилюль еще не существовало в природе! Меня как будто громом поразило. Близких людей, кому я могла бы довериться, у меня не было. Любовнику я ничего не хотела говорить от страха, что он потеряет всякий интерес ко мне. Я вспомнила, что в ту пору богатые француженки, желавшие избавиться от будущего ребенка, ездили в Швейцарию. В Версуа я нашла одного доктора. Единственное, что он сделал, так это подтвердил мои предположения. Уж как я ни старалась, как ни крутила перед ним задом, он оставался глух к моим просьбам. Тогда я смирилась. Вспоминаю, что у меня было такое ощущение, будто я еду в автомобиле с неработающими тормозами. Делаю вид, что все нормально, а сама знаю, что на финише обязательно разобьюсь. Я начала поправляться. Это заметила горничная. А вскоре узнали и в замке.

Я была уже на седьмом месяце, когда княгиня Гертруда позвала меня в свой маленький будуар, любезно поговорила со мной. Женщина она была приветливая, но твердая, если уж чего решила, то с пути ее не собьешь. Княгиня объяснила мне, что помогла мне, хотя я незаконно въехала в Швейцарию, что она заметила, что я беременна, но рожать мне в стране, где у меня нет прав на жительство, невозможно. Пришло время расставаться. И она прибавила: «Нам очень будет не хватать вас», подчеркнув слово «нам». Мисс Малева выдаст жалованье за три месяца, весьма, впрочем, скромное, а новый шофер отвезет в Бельгард, где я смогу сесть на поезд, идущий до Парижа. Княгиня посоветовала мне возобновить отношения с моей матерью — ведь в большинстве случаев мамочки входят в положение дочек, оказавшихся в подобной ситуации.

Я все выслушала, не моргнув и глазом, не пролив ни единой слезинки. Машина без тормозов разбилась о стену аристократии! Было уговорено, что замок я покину на рассвете следующего дня. Я надеялась провести последнюю ночь с Сигизмондом, но, войдя в свою маленькую спальню, обнаружила на подушке это письмо. Отдаю его тебе, Дуду, потому что написанное в нем больше касается тебя, чем меня… Умоляю тебя: сохрани его.

Эдуар не разделял чувств матери. Он был зол на этого князя в изгнании, для которого Розина оказалась минутным капризом. Денди, гонявший на мотоцикле, возведший свои шалости в норму поведения. Схватив с отвращением письмо, Бланвен принялся разбирать послание, написанное зелеными чернилами, — со временем буквы выцвели, так что некоторые слова можно было понять с большим трудом. Вот что он прочел:

«Милая Розина!

Пришло время расставаться. Вы правильно сделали, что решили сохранить этого ребенка, который будет — я предчувствую — моим единственным потомком. Мне кажется, что родится мальчик. Назовите его Эдуаром, это мое второе имя. Никогда не пытайтесь показать мне его: вас просто не допустят до меня.

Ваша сноровка в постельных делах позволяет мне надеяться, что вас ждут большие успехи на этом поприще. Желаю вам всего наилучшего, молюсь за вас.

Сигизмонд».

Эдуар положил письмо на стол.

— Какая сволочь! — буркнул он. — Что за цинизм!

— Не такая уж и сволочь, раз признает свое отцовство. Представляешь себе, какую выгоду я могла извлечь из этого письма?

— А ты никогда не думала об этом?

— Ты с ума сошел! Я же любила его!

Этот крик, вырвавшийся из самого сердца, поразил Эдуара. Он встал, обошел кругом столик, склонился над Розиной и обнял ее за шею.

— То, что я узнал, ничего не меняет в моей жизни, — шепнул он матери. — У меня по-прежнему нет отца, но зато с такой матерью обойдусь и без него.

Они долго оставались в объятиях друг друга, не сводя глаз с пустой лежанки Рашели.

* * *

Эдуар уговаривал мать, чтобы она переехала к нему на несколько дней, ведь работы на стройке, сравнимые с подвигами Геракла, были приостановлены. Розина отказывалась, утверждая, что ей по душе такое полуцыганское житье в вагончике, здесь ей легче дышится. Сын догадался, что отказ матери связан с возможностью без помех встречаться с Фаусто Коппи, и сказал, что заедет за ней к концу дня, чтобы вместе поужинать после посещения морга.

Усевшись за руль автомобиля, Эдуар увидел двух хищных птиц, клюющих что-то белое. Он выключил мотор, намереваясь посмотреть, что происходит, хотя все и так было ему понятно. Действительно, на пустыре валялся трупик болонки, причем в странной позе: задние лапки были вытянуты и тесно прижаты друг к другу. По всей видимости, у собачки был сломан позвоночник, потому что задняя часть ее тельца лежала под углом. Мордочка и пасть были запачканы кровью, а шелковистая шерстка грязно-белого цвета — в черных подтеках.

Эдуар не сомневался: животное убили. Кто-то схватил болонку за задние лапки и ударил о твердую поверхность. Бланвен сразу вспомнил о Мари-Шарлотт и о ее неприязненных отношениях с Рашелью. Маленькая стерва была самим олицетворением зловредности. Эдуар считал, что она страдает каким-то умственным расстройством, при котором не отличают понятий добра и зла. Мари-Шарлотт как будто упивалась собственной испорченностью. Бланвен жалел, что отпустил Банана вместе с ней, ведь девчонка без труда обведет паренька вокруг пальца. Мари-Шарлотт напоминала девчонку, в которую вселился дьявол, в фильмах ужасов частенько показывали подобные создания.

Поскольку молодой магрибинец не возвращался, Эдуар решил заехать к нему домой. Семейство Лараби обитало в скромном муниципальном доме цвета мочи, нуждавшемся в ремонте. Дом был покрыт коричневатыми пятнами непонятного происхождения.

Наджиба была одна. Сидя за кухонным столом, она чистила овощи дешевым ножом — такие можно найти у уличных торговцев, раскладывающих свой товар в самом конце базара. Взгляд у девушки был отсутствующий, движения — неуверенные.

При виде Эдуара ее лицо озарилось улыбкой.

— Дверь была не заперта, — сказал Бланвен, — поэтому я и вошел.

Наджиба не ответила, слишком поглощенная созерцанием молодого человека.

— По-моему, ты полностью поправилась, — солгал Эдуар. — У тебя не осталось ни единого шрама.

Ему тяжело было глядеть на неуверенность, написанную на лице девушки.

— Ты стала еще красивее! — сказал Бланвен, на этот раз искренне.

— Ты тоже стал красивее! — откликнулась Наджиба.

И с умоляющим видом она потянулась к нему в поцелуе. Эдуар поцеловал ее.

Он не хотел злоупотреблять ситуацией, поэтому отодвинулся от девушки быстрее, чем той хотелось.

— Селим вернулся?

— Нет.

— От него нет никаких известий?

— Нет.

Сердце Эдуара сжалось. В какой же мерзкий гадючник затащила Мари-Шарлотт паренька? Поведение ученика огорчило Бланвена, тем более что раньше он относился к нему с глубоким уважением.

— Ты выходишь из дому?

— Иногда хожу с матерью за покупками.

— Я имею в виду одна…

— Мне еще страшно.

— Чего же ты боишься?

— Не знаю, просто страшно.

— Ты чего-то опасаешься?

— Не знаю, это-то меня и пугает.

— Скоро вернешься на факультет?

— Нет. Никогда.

— Что за дурь пришла тебе в голову!

— Мне больше не хочется учиться.

Эдуар вышел из себя. Его частенько охватывали приступы ярости, в основном без всякой причины.

— Господи! Только из-за того, что ты свалилась с мопеда, ты хочешь поменять весь свой образ жизни! Дура ты набитая, Наджиба. Ведь твоей стране нужны образованные девушки! А как же ты собираешься жить?

— Не знаю.

От ее потерянного вида у Эдуара перехватило горло.

— Ладно, ты еще не совсем оправилась после травмы, моя дорогая, но скоро все придет в норму.

— Помоги мне, — прошептала девушка. — Только ты значишь для меня что-то в этом мире.

Вернулась мать Наджибы, на голове у нее был большой желтый пластиковый таз со свежепостиранным бельем. Ловким движением она сняла его, поприветствовала Эдуара и на жутком французском языке спросила, нет ли новостей от Селима.

Наджиба ответила матери по-арабски.

— Что ты ей сказала? — спросил Бланвен.

— Я успокоила ее. Сегодня утром она ходила советоваться со старой колдуньей, живущей в нашем квартале, и та сказала, что мой брат находится в компании дьявола, но вскоре он вернется домой.

Эдуар, ничего не отвечая, собрался уходить.

— Как я хочу, чтобы ты забрал меня с собой, — прошептала со спокойным бесстыдством девушка.

Старуха вдруг забеспокоилась. У нее кожа была темнее, чем у Наджибы, а черты лица грубее. Приплюснутый нос, губастый рот говорили о принадлежности к негроидной расе, у Наджибы это было гораздо менее выражено. Глаза матери, подкрашенные темной краской, слишком блестели, и взгляд ее потому был одновременно бдительным и безразличным, в общем, неприятным.

* * *

Гражданская панихида ничем не отличалась от сотен ей подобных: такая же куцая, мрачная и торопливая. Катафалку, внутри которого находились Розина и Эдуар, надо было проехать всего полтора километра — таково было расстояние до кладбища. Жидкая похоронная процессия состояла из папаши Монготье, Эдит Лаважоль, Фаусто Коппи, сменившего по такому случаю форму велосипедиста на обычный костюм, железнодорожного смотрителя — от него Розина ходила звонить, — парикмахерши Наташи и двух или трех старушек с незапоминающейся внешностью, с которыми Рашель вместе лежала в больнице.

Одетый в черное распорядитель считал, очевидно, необходимой деталью своего туалета пару серых перчаток, явно мешавших ему, которые болтались у него в руке. Он суетился, что-то переставлял, пытаясь создать торжественную обстановку, придать лицу сочувственное выражение; строго глядя, он на ухо отдавал приказы помощникам, поправлял венки, снимал листок, упавший на гроб.

Когда могильщики опустили гроб на толстой веревке в могилу, распорядитель взял букет роз и первым бросил один цветок в яму, подавая пример всем остальным. Затем он отдал букет Бланвенам, те бросили по цветку и потом очередь дошла до других присутствующих.

Когда церемония закончилась, распорядитель заставил Розину и Эдуара принять соболезнования знакомых, что и было живо проделано. Ни мать, ни сын не плакали: по их мнению, похороны вышли неловкими и даже немного смешными.

Эдит Лаважоль подошла последней, чтобы задержаться рядом с Бланвенами. Она поцеловала того, кого с таким упорством продолжала называть своим любовником, прошептала ему на ухо какие-то успокаивающие слова, в которых тот не нуждался, находя их фальшивыми.

Во время этого разговора Эдуар заметил в глубине кладбища Банана. Парень походил на одного из тех наркоманов, на которых натыкаешься вечером в Латинском квартале: изможденный, мрачный, с взлохмаченной шевелюрой, опустошенным взглядом, воротник куртки был поднят, как у персонажа фильма о преступниках; его била лихорадка. На лице у парня обильно высыпали прыщи, бородка щетинилась.

Эдуар оставил Эдит и подошел к Банану, во взгляде того читались страх и усталость. Эдуару стало его жалко, и он обнял подмастерье за плечи.

— Ты дрожишь? — спросил Бланвен.

— Какая-то хворь прицепилась, — ответил Банан.

— Что за хворь? Надеюсь, не спид?

— Не думаю. Если только у «нее» этого нет!

Банан взял Эдуара за руку.

— Она раскурочила «11 В», — пробормотал Банан. — Причем нарочно. Берегись ее, она говорит, что рассчитается с тобой за то, что ты надавал ей по жопе. И она может это сделать, Эдуар: она убийца!

— Ну же, ну же, — вздохнул Бланвен, — ты бредишь, это жар. Как ты добрался?

— Автостопом.

— Ты заезжал к себе?

— Нет еще.

— А надо бы, твои старики места себе не находят от волнения.

Они подошли к Розине, в которую намертво вцепилась Эдит Лаважоль, и все втиснулись в «Ситроен-15» Эдуара, включая и Фаусто, приехавшего на похороны поездом.

Банана высадили у его дома, после чего Эдуар пригласил Эдит и Фаусто пообедать с ним и Розиной. Ветерок братского согласия прошелестел над дружным квартетом: «гонщик» больше не злился на своего «пасынка» за стычку на стройке.

Компания отправилась к Шарику, где, как Эдуар и предполагал, Фаусто Коппи заказал себе антрекот вместо петуха в вине. Впервые мадам Лаважоль и Розина встретились не для того, чтобы поговорить об успехах в учебе «малыша Дуду». Мать прекрасно осознавала, какие отношения сложились между учеником и его бывшей учительницей, но делала вид, что ничего не знает. Разница в возрасте у женщин была невелика, и их охватило какое-то странное чувство, похожее на опьянение, от того, что они вышли «в свет» со своими молодыми любовниками.

За аперитивом, пока дамы мыли руки, Эдуар сказал Фаусто:

— Давай после жратвы отправимся потрахать наших мамашек.

Итальянец от смущения покраснел.

— Я благодарен тебе за то, что ты не прибавил: «Лучший суп получается в старой кастрюле», — продолжал Бланвен. — А может, в Италии не знают этой пословицы? Я предчувствую, что скоро мы станем с тобой настоящими друзьями. Если люди не выносят друг друга, значит, они незнакомы, так мне говорили. Люблю парней, у которых есть хобби. Знаешь, что такое хобби?

— Я гонщик, но не дикарь, — ответил Фаусто.

— Хобби — это способ борьбы против одиночества, — продолжал Эдуар. — Делаешь вид, что безумно увлечен чем-то, но себя-то не обманешь. У тебя — велосипед, у меня — переднеприводные автомобили. — И, затуманившись, он прибавил: — А у других это мотоциклы «харлей-дэвидсон».

Эдуар представил себе мотоциклы князя, выстроившиеся в гараже, начищенные до блеска, со сверкающей кожей, а от блеска хромированных деталей слепнут глаза. Сохранила ли их княгиня-мать как реликвии или рассталась с ними, чтобы они лишний раз не напоминали о трагедии? Эдуар склонялся к первой гипотезе. Странные люди! Он не чувствовал ничего общего с ними. Ему вспомнилась фраза Сигизмонда из прощального письма: «Никогда не пытайтесь показать мне его: вас просто не допустят до меня»; от этих слов Бланвену сделалось больно. Предупреждение дышало трусливой, хотя и неосознанной жестокостью. А отвратительнее всего было то, что письмо подразумевало рабское подчинение, да и все оно было полно дьявольских уловок. После его прочтения складывалось впечатление, что сей молодой человек весьма высоко оценил свою связь с Розиной, несмотря на то что его отношения с ней не переросли в любовь или даже просто в нежность.

— Извини меня, — сказал Эдуар Фаусто, доставая из кармана квадратный конверт.

И он снова с расстановкой, слово за словом, прочитал про себя письмо, будто хотел выучить его наизусть. А сколько же раз вот так читала его Розина?

Из туалета вернулись весело болтающие женщины. Учительница показалась Эдуару более старой, чем мать, и, непонятно почему, он ощутил от этого неясную радость.

16

Три дня Банан оставался в кровати, у него стучали зубы; хотя его накрыли бараньими шкурами, воняющими жиром, он непрестанно жаловался на холод. Сестра хотела вызвать врача, но против этого восстала мать, принявшись сама за лечение, правда, скорее экзотическое, чем эффективное. Когда Эдуар пришел навестить больного, старуха, взяв ленту от тюрбана, растопырила ее перед носом Бланвена.

— Что она говорит? — спросил Эдуар.

— Она сказала тебе, что болезнь Селима такая же длинная, как эта лента, — перевела Наджиба.

Бланвен сдержал улыбку и изобразил на своем лице сочувствие. Затем уселся на табуретку рядом с кроватью и положил руку на пылающий лоб своего подмастерья.

— А теперь поведай-ка мне о своих похождениях с этой маленькой стервой!

Бедняга Банан потерял за несколько дней никак не меньше пяти килограммов.

Парень повторил то, что сказал Эдуару на кладбище:

— Она убийца!

— Почему ты так думаешь, сынок?

— Потому что она уже убила и на этом не остановится.

— Кого же она убила?

Банан долго вглядывался в потолок, широко раскрыв рот, как будто на него напало удушье.

— Ну же! Кого она убила? — продолжал настаивать Эдуар.

— Не знаю.

— А вот я знаю! — резко ответил Бланвен. — Она убила, вернее, укокошила собачонку Рашели. Когда ты отправился за матерью и девчонкой, чтобы отвезти их в парикмахерскую, собачки там не было? Ведь нет, разве не так?

— Нет, была, — уверенно сказал Селим. — Она даже порвала мне джинсы. Эта зараза была расисткой: всякий раз, когда я появлялся, она хотела укусить меня.

— Ты уверен, что это произошло именно в тот день?

— Этот день я никогда не забуду, Эдуар.

Бланвен был разочарован. Если собачонка была еще жива, когда троица уехала к парикмахеру, значит, Мари-Шарлотт не убивала ее.

— Конечно, собачонка была на стройке! — продолжал Банан. — Представь себе, что у меня лопнула шина. Я заметил это, проехав двести метров. Вспомни, я залатал ее в гараже.

— Все правильно. Ну и что?

— Эта зверюга не переставала лаять на меня, пока я менял колесо. Девчонка была вынуждена отнести ее в вагончик, чтобы я мог спокойно работать.

— Вот с чего надо было начать, малыш! Чтобы заставить собаку замолчать, она схватила ее за задние лапки и размозжила ей голову о камень или о дерево. И, может быть, сделала это на глазах у ба! Так что нет ничего удивительного, что бедная старуха умерла от сердечного приступа!

Банан отвернулся и жалобно застонал.

— Она сумасшедшая, — сказал он. — Опасная сумасшедшая.

— Расскажи-ка мне свою одиссею!

Из-за двери послышались вопли на арабском языке, за ними удары, их сменили стоны, как от боли.

— Это Белькассем, наш сосед, — объяснил Селим. — Несмотря на Рамадан, он накачивается пивом.

— Свинья всюду грязь найдет, — заявил Эдуар. — Ну, начинай!

И подмастерье начал свой бессвязный рассказ, часто возвращаясь назад.

В машине Мари-Шарлотт раскалила его добела. У любого мужика поехала бы крыша от такого, уверял он. Она показала ему кучу денег и решила, что они заедут к ее дружкам. Странные дружки: ведут какое-то цыганское походное существование в незнакомом Селиму пригороде, им от двадцати пяти до тридцати лет. Они накупили много еды, пожрали и выпили. Затем затеяли игру. Вот в чем ее суть — поравняться с первым же прохожим и набить ему харю. Каждый по очереди! Они подходили с невинным видом к человеку и принимались осыпать того градом ударов. Это паскудство длилось два дня; все это время Банан не просыхал.

Однажды ночью Мари-Шарлотт села за руль переднеприводного «ситроена», на котором она приехала с Бананом, и принялась колошматить им по тачкам, стоявшим на стоянке, причем старалась разбить как можно больше машин. Так что автомобиль Эдуара вряд ли уже удастся восстановить. Абсолютная безнаказанность пьянила проходимцев. Ничто не имело для них значения — ни собственная жизнь, ни жизнь других людей. Окружающий мир отталкивал их? Значит, они разберутся с ним по-своему.

Как-то на рассвете, когда у Селима болело горло и он температурил, с ним поспорили, что он не сможет пройти по парапету моста Пуасси. Парень, естественно, принял вызов, решив поиграть в канатоходца. Его сопровождала Мари-Шарлотт, шедшая по тротуару моста, готовая подхватить Банана, если тот зашатается. Селим прошел уже половину моста, когда девчонка вдруг ударила его ребром ладони под коленку. Парень потерял равновесие и рухнул в ледяную воду.

Банан не мог точно вспомнить, как упал, как задыхался, насколько страшно ему было, как ощутил чудесный прилив энергии, что и помогло ему спастись. Он не хотел так глупо подыхать, поэтому и поплыл из последних сил. Потерял ли он затем сознание? Вынесло ли его тихое течение реки в заводь? Отныне его жизнь навсегда разорвана, в ней будет дыра, похожая на воздушную яму.

Селим еще что-то помнил, помнил, как карабкался по парапету на пустынный мост. Они смылись, бросив его.

— Говорю тебе, Эдуар, она убийца. Исчадие ада.

Эдуар поцеловал Банана в пылающий лоб.

— Тебе нужно вылечиться, Банан, а если заклинания твоей мамаши не помогают, то следует позвать врача. А мне надо кое-куда ненадолго уехать.

— Куда ты собрался?

— В Швейцарию.

— Нарыл там интересную тачку?

— Нет, — ответил Эдуар, — скорее, мотоцикл.

Часть вторая

Купельная вода

17

Запущенный парк полого спускался к озеру, едва заметному сквозь распустившуюся листву деревьев. Деревья тоже были неухоженными. Слева высился замок из когда-то красного, а теперь выцветшего кирпича, с двумя претенциозными башнями. Время не пощадило и лужайки, посередине которой он стоял.

Поместье было окружено высокой угрюмой стеной, но замок был прекрасно виден и со стороны громадного портала из кованого железа с решетками в форме виноградных гроздьев.

Оставив машину на соседней стоянке, Эдуар бродил перед замком, не решаясь позвонить. Он чувствовал себя бесконечно чужим этому поместью и его обитателям. Он топтался перед решеткой, напоминая, по его же мнению, какого-то смутьяна. Бланвен проклинал глупый порыв, заставивший его приехать в Версуа.

«Стоило мне приезжать! Что я надеялся найти здесь? Для мужчины я молод, а для воспоминаний — стар. То, что моя жизнь затеплилась в этом старом разрушенном доме, ни для кого не имеет значения, в том числе и для меня самого».

Бродя вдоль решетки, Эдуар неосторожно раздавил маленькую улитку в желто-перламутровом панцире; на тротуаре осталось лишь слизистое пятно. Бланвен подумал: «Если я уеду, не позвонив, значит, я явился в Швейцарию только для того, чтобы убить улитку». И эта нелепая мысль придала ему решимости. Взявшись за рукоятку колокольчика, он потянул ее вниз. Звон вышел надтреснутым.

Время текло, никто так и не вышел открывать ворота. Эдуар решил, что второй раз он не позвонит. От его взгляда не укрылось, что, кроме двух окон, ставни были закрыты по всему фасаду. Дом, окруженный сорняками, казалось, зачах, как и любое брошенное строение. Замок вовсе не соответствовал описанию Розины. За тридцать лет горе и старость породили отход от жизни — вот что представилось взору Эдуара.

Держась обеими руками за прутья решетки, Бланвен как будто хотел пробить лбом стену. Он представлял себе князя и его посыльных, въезжающих, снизив скорость, на ревущих — с каким-то подземным звуком — мотоциклах в поместье. Князь, его отец! Затянутый в черную кожу. Наверное, когда-то так одевались его предки.

Эдуар смотрел на обветшавшее строение, давшее приют кучке слуг, куда приходил потрахивать служаночку, его мать, этот монарх без королевства. Там больше никто не жил. В некоторых окнах были разбиты стекла; клочья занавесок колыхались на ветру, будто кто-то прощально махал платком. Зато мастерская, стоявшая в глубине возделанного поля, имела, на взгляд Бланвена, более привлекательный вид.

Эдуар уже собрался было уходить, как вдруг дверь замка открылась, и на пороге появился пожилой человечек в чулках, одетый в куртку из синего бархата, брюки для верховой езды цвета хаки и белую рубашку, стянутую у ворота кожаным шнурком.

Пока человечек брел к воротам, Эдуар успел рассмотреть резкие черты его лица: крючковатый нос, скулы, выдающиеся, точно у скелета, вытянутые, как у щуки, челюсти. Под взъерошенными, седовато-грязными бровями скрывался жесткий, но человечный взгляд.

— Что вам угодно? — еще издали спросил старичок у Бланвена.

То, что было угодно Эдуару, вовсе не предназначалось для посторонних ушей. Поэтому он выждал, пока человек подошел к нему вплотную.

— Я хотел бы увидеть мадам… э-э-э… княгиню, — ответил наконец Бланвен.

Старик внимательно рассматривал парня, впрочем, довольно доброжелательно. Против обыкновения, Эдуар был одет в костюм (тот, в котором он был на похоронах Рашели), на шее повязан галстук — вообще у него было два галстука на все случаи жизни.

— Княгиню! — глухо воскликнул человечек. — Но она принимает только епископа и доктора! Могу я узнать, чего вы хотите?

— Это личный вопрос, — уверил старика Эдуар.

— По-вашему, такого аргумента вполне достаточно! — проворчал собеседник. — Не слишком ли вы торопитесь с вашим личным вопросом? Могли бы вы дать разъяснения?

— Речь идет о ее сыне.

— Князя нет в живых уже двадцать лет!

— Но ведь можно говорить и о мертвых, — заметил Бланвен.

Старичок потер плохо выбритый подбородок, как будто скреб по терке.

— Пойду справлюсь, не примет ли вас монсеньор герцог.

— Какой герцог? — задал необдуманный вопрос Эдуар.

— Камергер мадам княгини.

Услышав слово «камергер», Эдуар чуть не прыснул: ему казалось, что все это — игра, игра с очень-очень давно канувшими в Лету традициями и словами.

Человечек секунду колебался, затем отцепил от пояса связку ключей, висевшую на карабине, и открыл ворота.

— Входите!

Эдуар робко вошел в поместье. От резкого запаха цветущих глициний у него чуть не закружилась голова; он удивился, потому что снаружи ничего не чувствовалось, как будто это благоухание предназначалось исключительно обитателям замка. Под вольно росшими сорняками еще скрипел на аллее старый гравий — это было похоже на то, как раздавливают улитку.

— Вы сторож? — спросил Эдуар старика. Тот едко хихикнул.

— Я тут мастер на все руки: и сторож, и шофер, иногда даже метрдотель, а раньше, пока меня не замучил ревматизм и я еще мог свободно нагибаться, был садовником.

Ядовитый мох тонким слоем покрывал большую часть крыльца, ноги обитателей замка протоптали в нем тропинку.

— Попрошу вас подождать меня здесь, — сказал сторож, — мне запрещено пускать внутрь незваных визитеров.

Его французский язык был превосходен, и все же слышался какой-то неуловимый акцент. Эдуар понял, что старик взял на себя личную ответственность, проведя его в поместье, а не заставив ждать на улице. Понравилось ли ему лицо Бланвена, или же он, боясь очередного приступа ревматизма, не хотел идти липший раз к воротам?

Сторож исчез. Над казавшимися живыми гроздьями глициний кружили пчелы. С озера доносился шум моторной лодки. Над поместьем царил дух всеобщего умиротворения — настоящий швейцарский дух. Здесь после трагической смерти князя люди и вещи отказались от всяких радостей жизни: тусклое существование, лишенное души.

Появившийся в дверях старичок позвал Эдуара:

— Не угодно ли вам будет последовать за мной?

Преодолев в два прыжка ступени, Эдуар оказался на пороге просторного холла, заставленного тяжелой мебелью, оскорбляющей взгляд своим уродством. Пыльную тишину жилища нарушал только шум шагов.

Следуя друг за дружкой, сторож и Эдуар прошли перед широкой лестницей с вычурными перилами, остановились у низкой двери, находившейся под лестницей. Множество стилей смешалось в замке — от неоготического до стиля 30-х годов.

Сторож толкнул неплотно закрытую дверь и объявил:

— Прибыл месье, о котором я говорил вам, монсеньор.

И посторонился, пропуская Эдуара.

Бланвен вошел в маленький скромный кабинет, вдоль стен которого выстроились деревянные картотеки. В центре стоял стол, покрытый зеленым сукном. Сидевший в крутящемся кресле толстый старик что-то подсчитывал на длинных листках глянцевой бумаги, временами окуная древнюю ручку в хрустальную чернильницу. Ему должно было быть около восьмидесяти лет. Лысина у него была совершенно клоунская: остроконечная макушка голая, а длинные и прямые седые волосы падали на плечи. На старике был черный костюм старомодного покроя, целлулоидный воротничок и жемчужно-серый галстук; нелепый белый платочек с кружевами красовался у него на груди.

При письме он пользовался очками, но снял их, увидев посетителя.

Эдуар склонился в поклоне, подозревая, что именно этого требуют правила приличия, принятые в замке.

— Монсеньор…

И застыл в ожидании, что герцог пригласит его подойти поближе. Тот указал Эдуару стул напротив.

— Я ровным счетом ничего не понял из рассказа Вальтера, — еле слышным голосом заявил камергер. — Извольте объясниться.

От волнения Бланвен задыхался, ему было стыдно. «Черт побери, да ведь я сын князя, так твою и разэтак!»

Он уселся и посмотрел на своего собеседника со спокойной уверенностью.

— Прежде всего, монсеньор, я хотел бы сказать вам, что мой шаг, несмотря на всю его необычность, является совершенно бескорыстным.

Эдуар никогда так не изъяснялся и сам удивился своей напыщенности. Где он вычитал подобное? Крепко сжатые руки герцога Гролоффа лежали на листках бумаги, а кончиками пальцев он поигрывал оправой своих очков.

— Да будет ли мне позволено узнать, монсеньор, с какого времени вы проживаете в замке? От вашего ответа многое зависит.

— Я живу в Версуа с тех пор, как сюда переселились княгиня Гертруда и ее покойный сын, — ответил герцог, — то есть с момента окончания последней войны.

Рассказывая сыну об обитателях замка, Розина умолчала о герцоге. Наверное, в ту пору он не произвел на нее никакого впечатления.

— В таком случае вы все быстро поймете, монсеньор. Не припоминаете ли вы молоденькую девушку, выгнанную из дома собственным отцом, которую привезла сюда одна из подруг княгини в конце пятидесятых годов? Ее звали Розина, и она работала в замке горничной.

— Как сейчас вижу ее, — уверенно сказал старик.

— Я ее сын, — бросил Эдуар.

Его собеседник остался невозмутимым.

— Вот как… Ну, и что?

— А то, что одновременно я сын князя Сигизмонда Второго, родившийся от его любви к моей матери.

Герцог грузно поднялся. На его лице не читалось никаких чувств, только глубокая усталость.

— К величайшему моему сожалению, месье, больше я не могу выслушивать вас, — сказал старик. — Великие мира сего — живы они или мертвы — всегда являются объектом клеветы со стороны людей, подобных вам. Вальтер проводит вас.

Эдуар, побледнев, встал, его захлестнуло невыразимое чувство стыда. Взрывной характер толкал его на то, чтобы наорать на старика, но он сдержался — только для того, чтобы испытать свою силу воли.

Бланвен достал из кармана письмо князя к Розине.

— Это послание князя моей матери доказывает, что Сигизмонд Второй — мой отец, монсеньор, это оружие, которое она могла пустить в ход. Князь дал ей его, потому что доверял моей матери, и он оказался прав. Я узнал обо всем только три дня тому назад; я явился сюда, если можно так выразиться, паломником, к этому меня подтолкнула какая-то сила — мне трудно определить ее — может быть, всего лишь любопытство. Я возвращаю это письмо семье князя Черногорского, так как, я сказал об этом в самом начале нашего разговора, мне ничего не нужно. Примите мое глубокое уважение, монсеньор.

Эдуар поклонился еще ниже и вышел из кабинета. На этот раз Вальтер брел за ним, временами испуская стоны, потому что Бланвен шагал слишком быстро.

У ворот Эдуар спросил старика, откуда у того такой неуловимый акцент. Сторож ответил, что он уроженец крайнего севера Италии, где говорят «на австрийском языке».

Садясь за руль своего автомобиля, Бланвен услышал урчание в собственном животе и понял, что умирает от голода. Близился полдень, и он, решив пообедать где-нибудь неподалеку, пустился на поиски ресторана, где подавали бы знаменитое филе окуня, которым так славится швейцарская народная кухня. Искомое он нашел на берегу озера. Хотя погода хмурилась, Эдуар решил пообедать на террасе: он не боялся ни жары, ни холода — перепады температуры, казалось, вовсе не трогали его.

Он заказал себе мясо (мейд ин Аргентина), филе окуня и сыр. Бланвен ничуть не был обескуражен своей неудачей: она вписывалась в заранее намеченную линию поведения. «Никогда не пытайтесь показать мне этого ребенка, вас просто не допустят до меня». Масть была объявлена в свое время. Так и должно было произойти. Князь родил не князя, а автомеханика. Он должен возвращаться к своим переднеприводным автомобилям и навсегда забыть необычное приключение Розины! Сын матери-одиночки! Вот его участь!

Разворачивая крохотную упаковку масла, Эдуар улыбался. Затем положил себе жаркого, посолил его и принялся есть.

Почему он чувствовал облегчение? Ощущение неприятной, но неотвязной обязанности и то, что он выполнил ее?

Официантка принесла тарелку сушеного мяса с гарниром из корнишонов и маленьких луковиц в уксусе. Эдуар принялся есть тонкие ломтики розового мяса, беря их прямо пальцами.

— Князь Эдуар срать хотел на вас всех! — проворчал он.

Опорожнив графинчик белого вина, Бланвен сделал знак официантке принести еще.

— Жажда замучила? — пошутила деревенская девчонка.

— Жажда по белому вину и твоему телу, красавица!

В гневе она унесла свою добродетель на кухню.

Закончив трапезу, Эдуар заказал кофе, прежде чем пуститься в путь. Дуя на чашку, он увидел ехавший на скорости похоронного катафалка старый «роллс-фантом». У достопочтенной тачки (но разве можно назвать «роллс-ройс» таким грубым словом, как тачка?), должно быть, были проблемы со здоровьем, потому что автомобиль перемещался толчками. Проехав несколько метров, он остановился рядом с рестораном. Сквозь затемненные стекла пассажиров не было видно.

С удивлением Эдуар наблюдал, как из машины вышел мастер на все руки Вальтер. Маленький австроитальянец открыл капот благородного средства передвижения, недоверчивым взглядом обозрел мотор и принялся дергать за какие-то детали, чье назначение явно было ему неизвестно.

Эдуар подозвал официантку и протянул ей купюру в пятьсот швейцарских франков, которые он поменял на таможне.

— Приготовьте мне счет, я сейчас вернусь!

И он подошел к старому шоферу.

— А я-то думал, что «роллс-ройсы» никогда не ломаются, — сказал Бланвен.

Вальтер обернулся.

— О! Это вы, месье!

Из-за замешательства, вызванного аварией, он не удивился Эдуару, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах этой неблагодарной машиной.

— Сядьте за руль и нажмите на газ! — приказал ему Эдуар.

— Вы разбираетесь в «роллс-ройсах»?

— Я автомеханик, а все автомобили похожи друг на друга, как и люди.

Вальтер повиновался указаниям своего «спасителя». Очень скоро Бланвен обнаружил причину неполадки — плохой контакт — и починил автомобиль.

— Нужно следить за предохранителями, — сказал Эдуар, — наверное, в Швейцарии столько же агентств «роллс-ройса», сколько и банков!

Вальтер поблагодарил его и уехал. Сквозь затемненные стекла Бланвен успел разглядеть клоунское лицо герцога Гролоффа, рядом с ним сидело бледное существо, похожее на привидение, в одежде чернее ночи.

18

В округе много судачили о таинственном исчезновении шофера такси Эли Мазюро.

Примерно десять дней назад он встал раньше, чем всегда, пока его супруга еще спала, и ушел из дому.

Человеком он был неразговорчивым, ни рыба ни мясо, но все его побаивались — и дома, и в мэрии, где он занимал должность второго заместителя мэра.

Поскольку Эли Мазюро не вернулся домой к полудню, его жена подумала, что он уехал дальше, чем обычно. Такое с ним иногда случалось. Однажды, в прошлом году, ему даже пришлось везти пассажира в Брюссель. В этот раз к ночи он тоже не вернулся, и тут уж мадам Мазюро всполошилась, потому что ее муж захватил с собой только фотоаппарат.

Наутро она сообщила в полицию, что ее муж не вернулся домой. Полиция разослала повсюду приметы Мазюро и номер его такси, а потом все застопорилось. Ведь в мире так много людей, которые исчезают из дома. В один прекрасный день они решают полностью поменять свою жизнь, бросают насиженное место и уходят, чтобы обжить какое-нибудь другое.

И вдруг сегодня как удар грома: одна влюбленная парочка в поисках укромного местечка забрела на заброшенный цементный завод и там обнаружила торчащий из-под кучи цемента, багажник автомобиля. Машину вытащили и быстро определили, кому она принадлежала. И уж тогда за дело взялась уголовная полиция.

Вот такая наэлектризованная обстановка была, когда Эдуар вернулся в свою мастерскую-гараж после трех дней отсутствия (возвращаясь из Швейцарии, он остановился у одного своего армейского дружка, учителя из городка Дубс).

Бланвен обрадовался, увидев, что Банан приступил к работе. Но паренек здорово изменился, его было не узнать, так он похудел. А при виде мертвенно-бледного лица и синяков под глазами просто щемило сердце.

— Тебе следовало побыть в постели подольше, — сказал ему Эдуар, — твоя рожа кого хочешь напугает.

Банан криво улыбнулся.

— У меня спала температура.

— Без вмешательства врача?

— В семействе Лараби лечением занимаются женщины.

— Отправляйся-ка наверх и приготовь мне какао, а я пока переоденусь, а то мне кажется, что на мне военная форма.

Они поднялись по крутой лестнице. На столе Эдуар заметил очки Рашели и записку Розины, в которой она благодарила его за превосходно прошедший обед. Бланвен настоял, чтобы у матери был ключ от его жилья, так что она могла приходить к сыну и в его отсутствие.

Эдуар взял очки и поднес их к своему носу. Они пахли ба. Все имеет запах — и люди, и вещи.

— Скажи-ка на милость, весь городишко будто взорвался после этой истории с такси; хваленая буржуазная безмятежность лопнула как мыльный пузырь.

Банан не ответил.

— Ты слышишь меня, Обманувший Смерть?

— Да, да. Значит, теперь ты интересуешься мотоциклами?

— Что ты там плетешь?

— Ты сам сказал мне, что едешь в Швейцарию посмотреть мотоциклы.

— Не пришлось увидеть, — сказал Бланвен.

В замке он напрочь забыл о мотоциклах князя. Банан включил электрическую кофеварку. Эдуар уже успел раздеться до трусов и искал в шкафу синюю хлопчатобумажную рубашку. Подмастерье достал две щербатые чашки, сахарницу и две ложечки, сделанные из такого легкого сплава, что они не тонули.

— А таксист, — продолжал Эдуар, — это не тот хмурый парень в кожаной куртке?

— Думаю, что да.

— Тогда, значит, именно он отвозил Розину в Париж, когда она отправилась за маленькой сучкой?

Банан буквально рухнул на стул.

— Эдуар! — слабо позвал он.

Бланвену почудилось, будто его молодому другу стало дурно.

— Что с тобой, Селим? Не собираешься ли ты хлопнуться в обморок, как слабонервная дамочка?

И он похлопал паренька по щекам.

— Хочешь глоток рома, чтобы прийти в себя?

— Нет-нет, все в порядке. Послушай-ка, великан, я должен тебе кое-что сказать. Нечто ужасное.

Бланвен присел на краешек стола.

— Можно подумать, что ты находишься при смерти, мой бедный зайчик. Ну, говори!

Паренек вздрогнул.

— Этого таксиста убила Мари-Шарлотт!

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Эдуар.

— Она сама сказала.

— Она просто приняла тебя за дурачка и решила произвести на тебя впечатление.

— Когда она сказала мне об этом, никто ведь и не знал, что тот парень пропал, — возразил Банан.

Это замечание заставило Эдуара примолкнуть.

— Твою мать! — вздохнул он. — Ох! В какое же дерьмо мы вляпались!

— Однажды утром она увидела таксиста на стройке, он фотографировал «источник», и Мари-Шарлотт вырвала у него из рук фотоаппарат. Парень хотел отобрать его, но девчонка принялась размахивать им и угодила таксисту прямо по голове. Он умер.

— Она уверена в этом?

— Во всяком случае, она зарыла его в землю на стройке с помощью бульдозера, а потом спрятала его машину на территории цементного завода. Вот ведь стерва!

— Она взяла и просто так созналась тебе в убийстве?

— Даже с гордостью! Чтобы у меня душа ушла в пятки, чтобы я перепугался. Ее этот рассказ как будто пьянил. Но она ничем не рисковала.

— Почему?

— Потому что она решила убить меня! Тот случай на мосту Пуасси — вовсе не какой-то там порыв со стороны девчонки, у которой не все дома.

Эдуар подул на чашку с кофе.

— Нужно что-то делать, — сказал он, отхлебнув огненно-горячего напитка.

— Если предупредить полицию, представляешь, в какой жопе окажешься и ты с Розиной, и я сам! Девчонка будет утверждать, что убийство лежит на тебе или на мне! Раз уж мы так разоткровенничались, я пойду до конца, Эдуар. Худшего я тебе еще не сказал.

— Неужели после всего, что ты сказал, может быть «худшее»?

— Предупреждаю, тебе станет плохо.

Банан на мгновение заколебался; он мог избавить своего друга от нового удара, но все же лучше было признаться во всем — хватит играть в недомолвки, тем более такого рода.

— Она убила ба! — выпалил Селим.

И как будто с его плеч свалился тяжелый груз, давивший на него уже несколько дней.

Эдуар откинул голову назад; потолок его комнаты был похож на громадный лист белой бумаги, даже на киноэкран, благодаря специальной краске. Бланвен думал о мерзкой девчонке, для которой причинить вред ближнему стало настоящим ремеслом. То, что она убила Рашель, уже не удивляло его: от Мари-Шарлотт всего можно было ожидать. Эдуар с трудом представил себе узкое лицо, казавшееся еще более узким из-за косоглазия, злую усмешку, выражавшую бешеную ненависть ко всему человечеству.

— По ее словам, все произошло примерно так, — продолжал Банан. — Пока я менял колесо, Мари-Шарлотт побежала в вагончик. По дороге она наступила на собаку, та принялась визжать. Ба наорала на девчонку, и она взбеленилась: схватив болонку за задние лапки и размахивая ею, она ринулась на несчастную старуху — точь-в-точь как с фотоаппаратом таксиста.

Затем изо всех сил ударила ба в грудь и потом колотила до тех пор, пока ба и собачонка не умерли. Мари-Шарлотт утверждает, что все длилось не более десяти секунд. Затем она забросила Мики как можно дальше. Болван доктор так ничего и не понял. Конечно, в том, что несчастная, практически беспомощная из-за инсульта старуха внезапно умирает, нет ничего удивительного.

Эдуар все глядел в потолок. Он никак не мог понять, почему убийство Рашели потрясло его меньше, чем убийство таксиста. А главное — почему он не испытывал никакой ненависти к дочери Нины. Ведь нельзя же ненавидеть раковую опухоль: она до смерти пугает, вот и все. Хорошо было бы, если бы эта девчонка исчезла, но Бланвен не мог заставить себя пожелать ей смерти. Однажды возможно, весьма скоро — она совершит какое-нибудь преступление, и ее отправят в исправительный дом. Но и это не изменит ее судьбы. Мари-Шарлотт так же опасна, как и неизлечимый вирус. В отношениях с ней Эдуар уже прошел стадию ярости. Он даже жалел о том, что ему было приятно, когда он надавал девчонке по заднице.

— Что ты собираешься предпринять? — спросил Селим. Видя Бланвена в таком состоянии, он взволновался: ведь Эдуар всегда так хорошо владел собой.

Эдуар выпрямился и покачал головой.

— Ничего! — ответил он.

Удивившись собственному примиренчеству, Бланвен подумал: «Раньше бы я поднял хай, а теперь реагирую, как князь!»

От его улыбки Банану стало страшно.

* * *

Наступили смутные времена. Банану и Эдуару приходилось много работать, потому что люди — бараны. Специализация Бланвена в области переднеприводных автомобилей, тот факт, что старыми машинами увлекались многие уважаемые люди, вызывал своего рода соревнование, и многие юнцы увлеклись древними «ситроенами» из соображений снобизма.

Мужчины работали по двенадцать часов в день. Ни разу они не заговорили о Мари-Шарлотт и о ее преотуплениях. Только иногда обменивались смущенными взглядами. И Эдуар, и Банан будто решили забыть о существовании маленького чудовища. После того как обнаружили такси, в окрестностях были организованы поиски тела шофера, но через несколько дней их прекратили; неумолимое, «черное» забвение, о котором говорил Виктор Гюго, поглотило и этот случай.

С тех пор как Бланвен «зарыл топор войны» в отношениях с Фаусто Коппи, велосипедист начал приходить на стройку практически каждый день. Эдуар был этому рад, ведь мать жила теперь в полном одиночестве. Компания по водоснабжению починила разорванные канализационные сети, и папаша Монготье продолжал разъезжать по стройке на своем огромном бульдозере, не забывая и о красном вине, которое он поглощал в неимоверных количествах.

Хотя Наджиба и поправилась, она по-прежнему отказывалась возобновить учебу. Эдуар и представить себе не мог, что травма может настолько изменить человека. Девушка частенько приходила в гараж-мастерскую, причем внезапно, под предлогом того, что для полного выздоровления ей необходимы прогулки, но было ясно, что Наджиба пытается соблазнить Эдуара, ласкаясь к нему, впрочем, весьма неловко и неумело. Бланвен же ощущал лишь досаду: малышка нравилась ему, но он не хотел получать то, что было ему недоступно до несчастного случая.

Эдуар все реже виделся с Эдит, считая, что к ней подступает дряхлость: она быстро старела. Когда он украдкой наблюдал за ней, ему казалось, что сквозь ее морщины проступают первые симптомы болезни.

Бланвена ни на секунду не отпускала глубокая тоска. Он пытался заглушить ее работой, но внутренне колебался между предчувствием непоправимого провала и гнетущей опасностью.

Несмотря на усталость, Эдуар мало спал, борясь с бессонницей с помощью книг, которые ему приносила Наджиба. Она выбирала для Бланвена книги, способные обогатить его культуру: романы, биографии великих людей, исторические произведения; там были и философские трактаты, достаточно небольшие по объему, чтобы не оттолкнуть Эдуара.

Бланвен ощутил вкус к литературе; он всегда испытывал тягу к «чтиву», как он выражался. Вольтера он полюбил самой возвышенной любовью, и его роман «Задиг» всегда валялся на ковре из рафии, покрывающем его кровать. Сартр нравился Бланвену больше, чем Камю, которого он считал слишком холодным. Он с трудом разобрался в Селине, но, вчитавшись, был покорен очарованием его книг. О своих впечатлениях Эдуар рассказывал сестре Банана и, бывало, разбирая картер или меняя выхлопную трубу, с энтузиазмом вел с Наджибой беседы о литературе.

Но случалось, что и литература не приносила покоя душе Эдуара, и тогда он прибегал к алкоголю, щедро наливая себе вина «Драмбюи», потому что любил крепленые напитки. С трудом Бланвену удавалось заснуть, с еще большим трудом — встать. Холодный душ и крепкий кофе кое-как ставили его на ноги, но тоскливая пропасть, которая образовалась в жизни молодого человека, становилась все глубже и глубже. Анализируя свою непреходящую тоску, Бланвен пришел к выводу, что у него развивается депрессия. Он испугался, потому что всегда считал себя отменно здоровым и уравновешенным человеком.

Это ухудшение душевного состояния продолжалось до одного дождливого вечера, когда судьба Эдуара резко изменилась.

Бланвен находился в яме и осматривал днище «Ситроена-15 six» 1956 года выпуска, модифицированного Петером Эппендалем, когда остановившаяся перед гаражом машина погудела.

В гараже Бланвена не было бензоколонки, и Эдуар злился, если ему мешал какой-нибудь клиент, настолько ленивый, что не желал выходить из машины, дабы убедиться, что здесь не торгуют бензином. Чертыхаясь, Эдуар вылез из ямы по короткой железной лестнице.

Перед гаражом-мастерской стоял большой «роллс-ройс фантом» с затемненными стеклами. Эдуар тут же узнал его: автомобиль княгини Черногорской. За рулем сидел старый Вальтер Воланте. Увидев Эдуара, он вылез из машины и дружески улыбнулся. Затем старик открыл заднюю дверь и протянул руку навстречу собирающемуся выходить пассажиру. Показалось туловище герцога Гролоффа. Длинные седые волосы, обрамлявшие лысину герцога, падали на его жирные плечи. Камергер с опаской поставил сначала одну ногу на асфальт, затем другую. Над начищенными до солнечного блеска туфлями нависали серые гетры. Его черный костюм от ветхости позеленел. Поскольку лил сильный дождь, герцог потрусил в гараж настолько быстро, насколько ему позволяла его тучность.

— Приветствую вас, монсеньор, — сказал Эдуар. Старик вымученно взглянул на Бланвена.

Лицо у старика было нездорово-бледным, под глазами — желтые круги. Путешествие, наверное, утомило его.

— Здесь у меня нет стула, — сказал Эдуар, — я бы предложил вам подняться в мою квартиру, но лестница настолько крутая, что вряд ли вы рискнете забраться по ней.

Герцог покачал головой, затем, увидев стопку новых покрышек, со стоном уселся на них.

Старый Вальтер забрался в машину, чтобы укрыться от дождя. Эдуар выжидал, будучи совершенно уверенным в том, что если старик явился к нему, значит, речь идет о делах чрезвычайной важности.

— Княгиня Гертруда ознакомилась с письмом, которое вы мне оставили. Она определила, чьим почерком оно написано и для очистки совести дала его на графологическую экспертизу: письмо написано именно князем.

Присев на верстак, Эдуар принялся поглаживать губки тисков.

— Не соблаговолите ли вы показать мне низ вашей спины? — спросил Гролофф.

Эдуар ничем не выдал своего удивления. Соскочив с верстака, он расстегнул комбинезон, под которым были только трусы, и повернулся к герцогу спиной.

Тот наклонился и перекрестился.

— Боже всемогущий! — прошептал старик.

— Вас так взволновало мое родимое пятно? — спросил Эдуар.

— Такое же родимое пятно у всех мужчин из рода Скобосов. По форме оно напоминает очертания Черногории.

— Ну и дела! — хихикнул Бланвен, чтобы скрыть смущение.

— Нет никакого сомнения, что вы сын Сигизмонда Второго, — заявил герцог.

— А в династии не было Эдуара?

— Нет.

— Значит, я Эдуар Первый? — пошутил Бланвен.

— Выходит, да.

— Сын князя — ладно, но сын служанки — вот в чем загвоздка, не так ли?

— Необязательно, поскольку князь признал свое отцовство.

— Да и потом, в любом случае ведь Черногория республика?

— Пока.

— Хм, знаете ли, возвращение Зорро… На вашем месте я бы особо не рассчитывал на это.

— История непредсказуема, монсеньор.

Эдуар подскочил.

— Повторите-ка, пожалуйста, что вы сказали!

— Я сказал, монсеньор, что история непредсказуема.

— Вы называете меня «монсеньор»!

Старый толстяк улыбнулся.

— Отныне мне будет затруднительно называть вас как-нибудь иначе.

Герцог огляделся.

— Вы здесь живете?

— Не княжеское жилье, не так ли?

— Все Скобосы увлечены техникой. Ваш отец был…

— Я знаю: его страстью были мотоциклы.

— А у вашего деда — самолеты. Короче говоря, монсеньор, княгиня Гертруда хочет как можно скорее увидеть вас.

— У меня страшно много работы, — возразил Эдуар с нарочито наивным видом.

Герцог был шокирован.

— Ну же, монсеньор, вас ожидает княгиня-мать! Думаю, что вам следует собрать вещи и отправиться вместе с нами в Швейцарию.

— Княгиня Гертруда ждала меня тридцать два года, — ответил Эдуар, — пусть наберется терпения еще на восемь дней. К пятнице я должен закончить заказ на два автомобиля. Ведь слово князя, господин герцог, чего-нибудь да стоит!

Тут вернулся ездивший за запчастями на вокзал Банан. Толстый старик и «роллс-ройс», в котором тот приехал, произвели глубокое впечатление на паренька.

— Позвольте представить вам моего подмастерья, месье Селима Лараби, — сказал Эдуар.

Банан с готовностью протянул руку герцогу, тот, явно испытывая мучение от возможного рукопожатия, никак не отреагировал.

— Банан! — воскликнул Бланвен. — Разве ты не знаешь, что негоже засранцам вроде тебя протягивать свои грабли герцогу; тебя не научили этому на твоих арабских базарах?

При виде обеих физиономий — Гролоффа и Селима — Эдуара разобрал смех. Герцог встал опять со стоном.

— Позвольте мне удалиться, монсеньор. Что я должен сказать княгине Гертруде?

— Что я приеду в воскресенье.

— Можно ли надеяться, что вы прибудете к обеду, монсеньор?

— Можно!

Старик достал из кармана пенсне и приложил его к глазам как лорнет.

— С ума сойти, как вы похожи на НЕГО, — уверенно сказал он, — это поразило меня во время вашего первого визита.

— Что не помешало вам выгнать меня точно проходимца, — заметил Эдуар.

— Тот короткий остаток дней, который мне суждено прожить, я неустанно буду просить у вас прощения, монсеньор. Находясь подле вашей бабушки, я вижу свою миссию в том, чтобы защищать княгиню: как только небо над ее головой хмурится, я открываю зонтик.

На помощь своему пассажиру поспешил Вальтер. Он сменил бархатную куртку на другую, из голубого сукна, а кожаный шнурок — на настоящий галстук, блестящий от частой носки.

— Вы проверили предохранители у вашей кареты? — спросил Эдуар.

— Нет еще, месье.

— Это неблагоразумно, — пожурил шофера Бланвен. — Хотите, я проверю?

— Не думаю, что вам стоит заниматься подобным делом, — пролепетал старик.

Герцог склонился перед автомехаником.

— Желаю вам всего наилучшего, монсеньор, и — до воскресенья.

— До воскресенья, мой милый герцог. Скажите княгине, что я захвачу с собой вина.

19

Эдуар предупредил Розину, что отправляется в путешествие, не открывая ей всей правды. Он только намекнул, что речь идет о любовном приключении, и это обрадовало мать.

В пятницу, отдав клиентам починенные автомобили, Эдуар отправился вместе с Бананом в Париж, чтобы купить себе респектабельный, по его мнению, костюм, нижнее белье и английские туфли от фирмы «Ж.М. Вестон». Бланвен предпочитал легкую обувь итальянского производства, но посчитал, что князю больше приличествуют туфли с круглыми носами и широкой подошвой. Эдуар посвятил араба в суть происшедшего, и Банан, ослепленный блестящей судьбой своего патрона, вышагивал рядом с ним, как носильщик царского паланкина. Они пообедали в ресторане «Фуке», и Селим был поражен толпящимися там звездами кино и телевидения.

По дороге обратно Эдуар сообщил своему подмастерью, что на время своего отсутствия он поручает ему заниматься гаражом, и дал необходимые советы.

— В первый раз ты обманул мое доверие, снюхавшись с Мари-Шарлотт, — сказал Бланвен. — Обманешь во второй раз — между нами все будет кончено.

Приложив правую руку к груди, Банан поклялся, что старое не повторится.

На следующий день Эдуар пустился в дорогу за рулем «Ситроена-15» серого цвета с черными крыльями. Он полностью заменил мотор автомобиля и перекрасил его. На такой машине не стыдно было показаться в замке.

К вечеру Бланвен добрался до Женевы и остановился в отеле «Интерконтиненталь». У бабки он хотел появиться свежим и отдохнувшим. Он пообедал прямо в гостинице, немного выпил и отправился к себе в номер. Переодевшись в пижаму, Эдуар включил телевизор: была ночная трансляция футбольного матча; но задолго до полуночи, сморенный сном, погасил свет и скользнул на свежие простыни.

А когда Бланвен проснулся, его охватил страх — панический страх, с которым он никак не мог совладать. Ему хотелось отправить записку княгине Гертруде Черногорской, отказаться от встречи и сломя голову ринуться домой. Эдуар топтался перед препятствием, как упрямая лошадь, отказывающаяся прыгнуть. От перспективы встречи в замке со старой дамой, свалившейся с другой планеты, у него перехватывало дыхание. Он ощущал себя на веки вечные сыном Розины, он навсегда принадлежал к простонародию; он жил одной жизнью с людьми среднего достатка и знал эту жизнь, с ее нищетой и бедами. Он жил бок о бок с магрибинцем, у них обоих руки были испачканы машинным маслом; он потрахивал время от времени стареющую учительницу из светской школы; его всегда ждал накрытый стол у Шарика — хозяина забегаловки. Как же он выдержит встречу с пожилой женщиной, представительницей высшей аристократии? Что они скажут друг другу? Она, старушка, сброшенная с трона, и он, еще совсем молодой человек, которому разводной ключ заменял скипетр? Во всей этой истории было нечто похожее на американскую комедию.

Эдуар заказал себе побольше черного кофе и все выпил до последней капли. Затем он принялся перелистывать телефонный справочник кантона Женевы и на последних его страницах нашел Версуа. Но никакого упоминания о князьях Черногорских там не было. Без сомнения, у замка было какое-то название, хотя Бланвен не припоминал, видел ли он табличку с указателем на решетке. Он задумчиво глядел на серые страницы, размышляя, под каким же именем могла записаться княгиня в изгнании. И вдруг ему на ум пришла мысль: Скобос. Свергнутые короли и князья, став простыми гражданами, вновь обретают свою фамилию, данную от века.

И действительно, фамилия Скобос оказалась зажатой между Электрическим предприятием Сбиндера и доктором Сламуром.

Эдуар набрал указанный номер, и после первого же звонка трубку снял герцог Гролофф.

— Здравствуйте, господин герцог. Говорит Эдуар Первый! — сказал охрипшим голосом Бланвен.

— Приветствую вас, князь. Где же вы?

— В отеле «Интерконтиненталь».

— Что за мысль пришла вам в голову, монсеньор? Остановиться в отеле, когда в вашем распоряжении целый замок! Должен ли я прислать за вами шофера?

— Не стоит, я на машине.

— В таком случае позволю себе посоветовать вам приехать сюда как можно быстрее. Княгиня Гертруда сгорает от нетерпения увидеть вас.

— О'кей! — машинально ответил Эдуар.

Настежь открытые ворота приглашали войти внутрь. Эдуар заметил, что на лужайке начали косить высокую траву и пропалывать сорняки, проросшие сквозь гравий на большой аллее.

Когда Бланвен приблизился к замку, из ангара показался старый Вальтер, размахивающий руками, — он приглашал Бланвена поставить автомобиль в ангар. Старый слуга и на этот раз сменил свой наряд: на нем были черные брюки и жилет в желтую полоску. Впрочем, и эта одежда казалась не менее потрепанной, чем та, в которой его видел Бланвен в прошлые разы.

Пока Эдуар разворачивался, Вальтер закрывал широкий портал, скрежет при этом был такой, что барабанные перепонки лопались.

С почтением поприветствовав Бланвена, старик спросил у него разрешения вынуть вещи из багажника.

— Не стоит, — ответил Эдуар, — я не задержусь надолго.

Слуга, казалось, глубоко огорчился этим ответом.

— Но для князя приготовлена комната! — сказал он.

Уже на крыльце Эдуар убедился, что все ставни открыты, и это придавало замку гостеприимный вид. Из дверей появился герцог Гролофф — массивный, живописный и бесконечно старый. На нем были брюки в серую полоску и жакет, что делало старика похожим издали на Уинстона Черчилля. Герцог склонился в низком поклоне, ожидая руки Эдуара. Но тот и не подумал протянуть ее. Гролофф выпрямился и пригласил гостя следовать за ним. Бланвен шел такой упругой походкой, что можно было подумать, будто под его ногами резиновое покрытие в двадцать сантиметров толщиной. От страха Эдуар дрожал, чувствуя, как по его лбу градом катится пот.

Пройдя через огромный холл, заставленный уродливой мебелью, они вошли в салон, который днем освещался естественным светом, проникавшим сквозь четыре высоких окна, а с наступлением темноты — двумя гигантскими люстрами голландской работы. Кресла и канапе стиля Людовика XIV, выглядевшие высокомерно благодаря своей позолоте и муару, сгрудились у камина маленьким красным стадом. Посередине холла высилась мраморная подставка, на которой лежали предметы, настолько же ценные, насколько и разнородные — золотые табакерки и коробочки для пилюль, флаконы для ароматических солей и духов, вырезанные из самоцветов, маленькие серебряные подносы с гербами. Как и в холле, здесь тоже на стенах висели портреты; несмотря на яркие краски и блеск масла, от этих лиц веяло беспросветной скукой и чопорной грустью. На некоторых портретах были изображены люди в военной форме, увешанные медалями, на других — таинственные вельможи, на третьих — священнослужители.

— Присаживайтесь, монсеньор, я пойду предупрежу княгиню.

И Гролофф вышел. Но Эдуар остался стоять, чтобы сохранить свободу в движениях в тот роковой момент, когда появится княгиня Гертруда. Его внимание привлекли роскошные безделушки на мраморной подставке. Подобных он никогда прежде не видел; в каждом предмете жила душа, за каждым стояла история.

«Что за беспечность оставлять их так: любой алчный человек может позариться на них!» — подумалось Эдуару.

Дверь, прежде не замеченная Бланвеном, так как была она завешана коврами, открылась. Эдуар ожидал появления княгини из той же двери, через которую прошел сам, поэтому он оказался спиной к старой женщине. Бланвен быстро повернулся и застыл от почтения и нахлынувших на него чувств.

Она была здесь — тщедушная и восхитительная в своем величии; на ней было длинное черное платье, доходившее до щиколоток; черная кружевная пелеринка, наброшенная на плечи, делала эту женщину еще более хрупкой. Из-за своего маленького роста княгиня держалась очень прямо. Лицо ее было бледным, но, несмотря на возраст, на нем почти не было морщин — старуха совершенно не красилась, даже рисовой пудры не было на этом странном лице, на котором читались неумолимая воля и безысходное горе. Гармония ее черт поражала. В молодости Гертруда, наверное, была очень красива, эта красота угадывалась и сейчас. Густая седая шевелюра, стянутая в пучок на макушке, распускалась на затылке густым шиньоном в форме тщательно уложенного полумесяца. На такую прическу требовалось, должно быть, немало времени.

Вслед за княгиней в зал вошла женщина, еще молодая, но как бы высохшая. Ее светло-каштановые волосы, отдававшие в рыжину, большие светлые глаза могли сойти и за зеленые, и за голубые; губы полные, нос слегка вздернут, а лицо украшено веснушками. Казалось, что основу ее жизни составляют осторожность и сдержанность, но за ее скованностью проступали разочарование, покорность и скрытая нежность. Женщина встала слева от старой княгини, и та сразу ухватилась за ее руку.

Эдуару хотелось, чтобы здесь оказался и герцог — он смягчил бы обстановку, но, очевидно, княгиня Гертруда сочла его присутствие неуместным.

Пожилая женщина и молодой человек обменялись долгими испытующими взглядами. Наконец Бланвен низко поклонился и, стараясь, чтобы его голос прозвучал увереннее, произнес:

— Приветствую вас самым почтительным образом, мадам.

Княгиня слегка склонила голову.

— Итак, это вы, — сказала она.

Увлекая за собой компаньонку, старуха обошла вокруг Эдуара. «Как будто осматривает лошадь на ярмарке», — подумал Бланвен, испытывая неловкость. Затем княгиня уселась в кресло. Красное чудовище полностью поглотило ее. Среди огромных подушек старуха казалась совсем крохотной.

— Оставьте нас на минуточку, Маргарет! — приказала княгиня. — И проследите, чтобы никто не вошел сюда.

Голос ее был совершенно лишен интонаций, она изъяснялась на чистом французском языке, в котором слышался легкий акцент.

— Месье, — продолжила княгиня, когда молодая женщина вышла, — я попрошу вас об одной вещи, которая, возможно, шокирует вас, поэтому я заранее прошу у вас прощения: не могли бы вы раздеться?

Эдуар нахмурился.

— Если речь идет об этом знаменитом родимом пятне, то герцог уже имел возможность убедиться, что оно есть, мадам.

— Речь идет не только об этом, — ответила старуха. — Забудьте о стыдливости в присутствии женщины, которой скоро исполнится восемьдесят лет.

Несмотря на спокойный тон, в ее голосе слышался приказ.

Эдуар начал раздеваться. Этот стриптиз был для него настоящим мучением. А повиновался он потому, что понимал: старой княгиней движет не каприз, а необходимость проверить еще что-то.

В мгновение ока Бланвен стоял перед старухой в одних трусах.

— Еще немного мужества, — прошептала княгиня умирающим голосом, — я хочу увидеть вас совершенно голым.

Эдуар стащил с себя трусы в синюю полоску и неподвижно замер, неловкий, сгорающий от стыда, стараясь не прикрывать руками половой орган.

— Повернитесь! — приказала княгиня.

Эдуар подчинился, растерявшись от собственной покорности, хотя внутри него все больше зрело сопротивление.

— Благодарю вас, — сказала княгиня. — Вы можете одеться.

Собрав свою одежду, Бланвен укрылся за креслом хозяйки замка, чтобы одеться. Приведя себя в порядок и вернувшись на место, он увидел, что старая женщина плачет.

— Мадам! — пробормотал Эдуар. — О! Мадам…

— Я как будто снова увидела своего супруга и своего сына, — заявила княгиня Гертруда. — Боже мой, как же вы похожи, все трое! Цвет кожи, волосы на теле, родинки, плечи в виде трапеции, бедра, мускулатура, выпирающие локти. Все! А лица, которые хоть сейчас можно чеканить на медалях! Эти скептические и дерзкие взгляды, способные бесконечно смягчиться, чтобы привлечь нужного человека! А ямочки на ваших подбородках! Мясистые уши, рты терпеливых прожигателей жизни! О! Дитя мое, какой же сказочный подарок преподнесли мне небеса, прежде чем я отойду в мир иной!

И она раскрыла Эдуару объятия.

Был бы при этом свидетель, жест показался бы ему театральным, но такового не оказалось, поэтому все вышло естественно, просто и прекрасно.

Эдуар подошел, положил руки на подлокотники парадного кресла и подставил свои щеки под поцелуи Гертруды. От нее слегка пахло фиалкой — странный, едва различимый запах, прекрасно подходивший к этой старой женщине, живущей в изгнании.

Княгиня обхватила Эдуара за голову своими холодными руками и прижала к груди; он был вынужден встать на колени. И потом Гертруда еще долго прижимала Бланвена к себе, гладила его жесткие волосы легкой рукой.

— Эдуар, — шептала она, — о, Эдуар, мое прекрасное чудо!

И рядом с этой незнакомкой ему было бесконечно хорошо. Никогда в жизни ба Рашель так не обнимала его.

Когда Эдуар поднялся, княгиня попросила его сесть рядом с ней и взяла его за руку.

— Вы посланы мне Богом, — сказала старая женщина. — Тем более сейчас, когда мои дни сочтены, ваше появление имеет неоценимое значение в моей жизни. Благодаря вам, Эдуар, все начинается вновь, вернее сказать, все продолжается. Раньше я жила как растение, лишенное воды. Силы мне давала только молитва, а целью в жизни были ежедневные посещения кладбища. Отныне я буду жить для вас и для народа Черногории, который снова может питать надежду, что монархия вернется на его землю!

Эдуар поборол в себе желание разубедить старуху, сказав ей, что он действительно хочет стать ей внуком, но князем Черногорским — никогда. Он подумал, что сейчас не то время, чтобы разрушать ее химеры, и позволил Гертруде строить свои совершенно опереточные планы. Бланвен чувствовал себя неспособным играть в пьеске «Сисси-императрица», даже ради старой княгини, изгнанной из родной страны. От подобных волшебных сказок он сразу приходил в состояние, похожее на похмелье.

Княгиня Гертруда позвала свою компаньонку — та немедленно появилась в салоне.

— Это Маргарет Маллингер, — объявила старуха. — Она ирландка и живет подле меня больше двадцати лет.

Эдуару подумалось, что она поступила на службу к княгине совсем юной. Пригретая ею, она потихоньку зачахла и забыла о своей молодости. Без сомнения, она была любовницей князя Сигизмонда, пока тот не погиб, и наверняка он продолжал жить в ее памяти, как жила она сама рядом со страдающей матерью.

— Маргарет, — начала торжественным тоном старая женщина, — представляю вам моего внука, князя Эдуара Первого Черногорского.

Покраснев, ирландка присела в реверансе.

— Значит, это правда, мадам?

— В этом нет ни малейшего сомнения, — уверенно сказала Гертруда. — Пригласите всех сюда, и как можно быстрее.

— Хорошо, мадам.

— А мисс Малева больше не служит у вас? — спросил Эдуар.

Княгиня уклончиво улыбнулась.

— Ах! Вы, оказывается, в курсе?

— Моя мать рассказывала мне о ней.

Старая женщина посерьезнела.

— О! Да, ваша мать, ну конечно же…

Казалось, что упоминание о Розине было ей неприятным, омрачало такой безоблачный момент.

— Она существует! — резко заявил Эдуар, как бы доказывая этой свалившейся с небес бабушке, что не стоит забывать ту маленькую служаночку.

Гертруда поняла предостережение.

— Как она поживает?

— Самым лучшим образом.

— Была ли она замужем?

— Никогда.

От этой новости княгиня, похоже, пришла в восторг.

— Ах, вот как! Очень хорошо.

— Почему?

— Раз у вас официально не было отца, посмертное установление отцовства будет облегчено.

Наверное, после первого визита Эдуара Гертруда все крепко обмозговала.

Старуха взяла потрескавшуюся руку своего внука, поднесла к губам и поцеловала твердые пальцы механика.

— У них тоже иногда были такие же руки. Когда вы чинили нам машину в Версуа, видя вас склоненным над мотором, я поняла, что вы именно тот, за кого себя выдаете.

В дверь постучали. Вошел герцог Гролофф в сопровождении дамы с пышной грудью, в зеленом бархатном костюме с вышивкой, напоминающей фольклорные мотивы. Красные прожилки пробивались на лице женщины, несмотря на густой слой косметики. Ей должно было быть около пятидесяти лет. Выпуклые, очень голубые глаза свидетельствовали о природной глупости.

— Вы уже знаете герцога Гролоффа, — сказала княгиня, — а это его супруга, герцогиня Хейди.

В последних словах княгини сквозила ирония. Эдуар понял, что его бабушка не очень-то уважала безвкусно разряженную толстуху.

Поодаль от этой пары стояла другая — старый Вальтер и низкорослая брюнетка средиземноморского типа.

— Вальтер Воланте и его жена Лола, — объявила Гертруда. — Он итальянец, а она португалка. Они славные, работящие и преданные люди.

Княгиня протянула руку Маргарет, и та поторопилась помочь ей подняться с широкого кресла.

— Не знаю, известна ли вам эта новость, — сказала княгиня, — но я, друзья мои, с большой радостью представляю вам моего внука, Эдуара Первого Черногорского.

Сначала зааплодировал герцог, его примеру последовали пять остальных членов княжеского двора.

— Поприветствуйте их, Эдуар! — шепнула Гертруда.

Бланвен подошел к кучке людей, изобразив на своем лице приличествующую случаю улыбку. Пытаясь соблюсти правила этикета, основываясь на правилах логики, он прежде всего протянул руку герцогу и горячо пожал ее. Затем он обменялся рукопожатиями с герцогиней, мисс Маргарет, с Лолой и Вальтером, чьи добрые, глубоко посаженные глаза повлажнели.

Эдуар испытывал страшную усталость, будто после тяжелых физических упражнений. Он думал о малышке Розине, привезенной тридцать три года назад незнакомцами в этот дом, и в конце концов решил, что жизнь прекрасна и в то же время нелепа.

20

После отъезда Эдуара Наджиба поселилась в гараже-мастерской и спала в хозяйской кровати. Селим же, закутавшись в одеяло, уходил на ночь в «гостиную».

Через два дня Бланвен позвонил и сказал, что задержится на более долгий срок, чем предполагал, и поручил ведение всех дел Банану. Эдуар оставил свой номер телефона на тот случай, если возникнут какие-нибудь проблемы.

Банан старался изо всех сил, чувствуя свою значительность. Как сутана делает человека монахом, так и он, побывав в шкуре хозяина, считал, что стал более авторитетным, даже более мудрым. Парень трудился до поздней ночи, чтобы ублажить членов клуба (так Бланвен называл составляющих его клиентуру фанатиков переднеприводных автомобилей), проглатывал техническую литературу, чтобы пополнить свои познания в этой области. Единственная трудность для магрибинца заключалась в составлении счетов, поэтому-то он и пригласил сестру пожить вместе с ним. Девушка прекрасно разбиралась в этих делах, она не чуралась работы, корпела над каталогами, в которых выискивала цены на запчасти. На основе старых счетов она выписывала новые, печатала их на старенькой пишущей машинке, разбитой заскорузлыми пальцами Эдуара.

Наджибе было хорошо в этой полутемной мастерской, ей безумно нравилось работать для него. Девушка терпеливо ожидала возвращения Бланвена, с покорностью бретонской крестьянки, ждущей своего жениха, рыбака, ушедшего на промысел трески к Ньюфаундлендским островам. Ей было приятно жить в его холостяцкой конуре, впитывать в себя мужской запах, который витал повсюду. Она приходила в волнение от трогательных вещей: очень старой фотографии Рашели в рамке из ракушек; диплома, удостоверяющего, что его владелец занял первое место на выставке «Ситроенов-15 six», рюмочки для яиц из низкопробного серебра, на которой было выгравировано имя Эдуар; пары детских ботиночек, связанных между собой шнурками.

Каждый предмет рассказывал о нем и умилял Наджибу.

Брат и сестра питались кое-как. Иногда заходила их мать, приносила детям кускус[11] в эмалированной кастрюльке или остатки обеда, так как знала, что дочь не умеет готовить. Четкого времени для еды не было, Селим и Наджиба присаживались за краешек стола, когда у них начинало урчать в животе. Парень говорил за двоих: о своей работе, о том, что отсутствие Эдуара уж слишком затянулось.

— Стоило появиться этому толстому старику в «роллс-ройсе», — говорил он, — как все переменилось. А знаешь, что он называл Дуду «монсеньор»?

— Потому что он действительно монсеньор, — отвечала девушка. — Я всегда знала это. Он только делал вид, что из здешних, на самом же деле он приехал издалека.

— Ты ведь знаешь его мать?

— Но ты не знаешь его отца!

Однажды ночью зазвонил телефон. Банан, который всегда спал без задних ног, не услышал звонка, поэтому Наджиба отправилась вниз, чтобы снять трубку. Злой и ломающийся девичий голос потребовал Эдуара. Магрибинка ответила, что он уехал путешествовать. На другом конце пытались выяснить, когда он вернется, но Наджиба не знала этого.

— А вы кто? — спросила обладательница злого голоса. — Его шлюшка?

Разочарованная Наджиба тут же повесила трубку: она имела дело с ревнивой женщиной. Но разве мог Бланвен встречаться с такой вульгарной соперницей?

Девушка дошла до середины крутой лестницы, когда звонок раздался снова. Хотя она и знала, что звонит все та же девица, она вернулась к телефону.

— Эти штучки со мной не пройдут, стерва! Если ты думаешь, что можешь бросить трубку, когда я еще не договорила, то я явлюсь с дружками, мы вырвем тебе волосенки и выбьем зубы — один за другим, по очереди.

— Да что же вы хотите от меня? — спросила Наджиба, теряя терпение. Эти угрозы не подействовали на нее, а скорее заинтриговали.

— Срочно поговорить с твоим дружком.

— Начнем с того, что у меня нет дружка, — спокойно ответила Наджиба, — и потом я уже сказала вам, что месье Бланвен сейчас в отъезде.

— У тебя есть номер телефона, по которому его можно застать?

— Нет.

— А кто ты?

— Сестра его рабочего.

— Какого рабочего? Селима?

— Именно.

На другом конце провода явно удивились этому ответу.

Воцарилась странная тишина.

— А он разве не погиб? — растерянно спросила девица.

— Нет. А почему вы спрашиваете меня об этом? Он что, должен был погибнуть?

— Катись ко всем чертям, засранка!

На этот раз первой повесила трубку собеседница Наджибы.

Девушка поднялась на второй этаж. Мертвенный свет луны образовал нимб вокруг головы Банана. Сестру растрогала невинная поза спящего, его курчавые волосы, и она решила ничего не говорить брату о тревожном звонке.

21

Каждое утро, в шесть часов, Лола приносила Бланвену завтрак в постель: крепкий кофе и гренки со сливочным маслом. Первое за день обращение «монсеньор» Эдуар слышал именно от нее. Произнося его с чрезмерной почтительностью, служанка одновременно смешно приседала в реверансе, навеянном просмотром костюмированного фильма, который однажды «монсеньор» дал ей посмотреть.

— Доброе утро, монсеньор.

Одной рукой Лола раздвигала занавески, другой держала поднос, затем с благоговением приближалась к постели.

Бланвен зевал, потягивался, прижимаясь спиной к мягкому матрасу и улыбался служанке.

— Монсеньору хорошо спалось?

— Знаете, кто такой сурок, Лола?

— Нет, монсеньор.

— Так вот, это маленький грызун, который спит с октября по апрель. В общем, я спал как сурок.

Служанка жеманно улыбалась.

— Монсеньору еще что-нибудь нужно?

— Нет, милочка. Хотя у монсеньора под одеялом и встал болт в двадцать сантиметров, от вас ему ничего не нужно.

И Лола удалялась, не очень-то поняв всю глубину французского юмора, но не забывая бросить долгий, бесконечно сожалеющий взгляд на этого великолепного самца. Такого товара в замке, больше похожем на дом для престарелых, еще не водилось. Появление молодого князя привнесло свежий и целительный воздух в строгое, помпезное и хмурое жилище, созданное, казалось, для обитания вечных горестей.

В день своего приезда Эдуар мечтал лишь об одном — вернуться в свое большое и грязное парижское предместье, приняв решение уехать как можно скорее. Но на следующий день какая-то таинственная сила удержала его от этого шага. Ему так понравилось в большом хмуром поместье, что им овладело чувство, будто он наконец прибыл в долгожданный порт после долгого путешествия. Бланвен никак не мог ощутить себя князем; этот титул и новое качество, которое он принес вместе с собой, казались Эдуару невероятными, даже ребячливыми и лишенными всякого значения. Хотя его родитель и был сыном свергнутого суверена, Эдуар считал себя плоть от плоти французского народа. Эта карикатура на царский двор в изгнании волновала его, но не впечатляла — все было похоже на старый довоенный фильм, недавно показанный по телевидению. Фильм был уморительный, забавный — такой виделась Бланвену и окружающая его действительность. И все же Эдуара слегка смущала старая княгиня Гертруда в своих траурных одеяниях. С первого же взгляда он понял, каким исключительным человеком она была. Окруженная ореолом своей грусти, естественного величия, трогательной тоски по нежности, от недостатка которой она страдала, княгиня покорила Эдуара за один лишь вечер.

Бланвен и решил задержаться в замке, чтобы полнее оценить потрясающее приключение, выпавшее на его долю.

Эдуар занимал комнату своего отца, чьи фотографии — трогательные, слегка раскрашенные от руки, что придавало им сходство с пастельными картинами, — были развешены по стенам. На них Сигизмонд изображался мальчуганом, в день первого причастия, в строгой одежде и с широкой лентой, повязанной над левым локтем; затем — в военной форме, в день своего двадцатилетия; на мотоцикле — с непокрытой головой и большими очками на лбу. На всех снимках князь выглядел высокомерным. Но на фотографии, где Сигизмонд сидел на мотоцикле, он будто бросал вызов всей земле. От этого человека веяло наводящей страх суровостью и спокойной беззаботностью существа, отмеченного небесами. Все это было Эдуару неприятно, потому что внешне он был очень похож на своего отца, которого находил антипатичным. Конечно, князь Сигизмонд был красивым, гораздо более красивым, чем сын, но он сам отрезал себя от окружающего мира своей чрезмерной, хотя, может быть, и неосознанной гордыней.

Входя в комнату, Эдуар сразу принимался рассматривать фотографии, пытаясь найти, кроме внешнего сходства, какое-нибудь другое связующее звено между собой и погибшим, но это ему никак не удавалось. В самом себе Бланвен чувствовал теплоту, щедрость — ничего подобного в человеке на фотографиях он не находил. Сигизмонд был одиноким, гордым и непреклонным, окружающие не интересовали его. Ему было приятно с юной Розиной, созданной для любовных утех, но он бросил ее на произвол судьбы, стоило ей сказать, что она забеременела. Письмо, написанное любовнице, выражало скорее гордость, чем сострадание.

Зато Эдуар чувствовал расположение к князю Оттону, своему деду, чей портрет, писанный маслом, украшал салон. Лицо этого монарха, убитого в собственном дворце при освобождении, дышало доброжелательностью. Должно быть, княгиня Гертруда очень любила своего покойного мужа, потому что часами простаивала перед портретом, и тогда глаза старухи блестели, а губы едва заметно шевелились, будто супруги вели между собой разговор и после смерти одного из них.

Эдуар допил кофе, отставил поднос и встал. Накануне он взялся за работу, мало совместимую с его княжеским титулом: выкосил высокую траву на лужайке. Вальтер, с которым Бланвен поддерживал самые сердечные отношения, достал старую косу, долго точил ее, а затем показал Эдуару, как ею пользоваться. Привыкший работать руками, князь быстро усвоил урок и принялся заготавливать сено к величайшему изумлению обитателей замка. На вопрос бабушки, почему он взялся за эту работу, внук ответил: «Потому что ее надо сделать!» Тогда старуха обхватила Эдуара за голову обеими руками и поцеловала в лоб, сказав при этом, что именно так отвечал его дед.

В тот момент, когда Бланвен выходил из допотопной ванной комнаты, в дверь постучали. Закутавшись в махровый халат, он открыл. На пороге стояла княгиня Гертруда, уже одетая как обычно, уже — королева.

— Я не помешала вам, Эдуар?

Он редко видел бабку до обеда: она просыпалась рано, но вставала поздно, потому что любила заниматься делами в постели — знакомилась с почтой, давала поручения герцогу Гролоффу, слугам.

— Благодарю вас за приятную неожиданность, — ответил Эдуар.

И он крепко поцеловал старухину руку восковой желтизны.

— Механик с княжескими манерами, — сказала Гертруда, входя в комнату.

Старухе было тяжело идти, поэтому она села в первое попавшееся кресло. Во взгляде, которым она обволакивала внука, было нечто ненасытное. Ненасытность материнской нежности.

— Вы очень красивы, — прошептала Гертруда.

Эдуар порывисто поцеловал бабку в волосы.

— Случается ли у князей, чтобы бабушка обращалась к внуку на «ты»? — спросил Эдуар.

— Иногда, когда они вдвоем.

— Разве сейчас мы не вдвоем?

Княгиня засмеялась почти что радостно.

— Ты прав, мой мальчик. Я пришла задать тебе один вопрос, который не давал мне уснуть всю ночь: тебе хорошо рядом со мной?

— Чудо как хорошо, впервые в жизни мне кажется, что я нахожусь на каникулах.

Лицо старой женщины нахмурилось.

— Самое грустное в каникулах это то, что они когда-нибудь заканчиваются, Эдуар. Готов ли ты изменить свою жизнь, покинуть Францию и обосноваться здесь в ожидании того дня, когда мы сможем вернуться к себе на родину?

Вопрос захватил Эдуара врасплох, его захлестнула волна возражений.

Гертруда терпеливо ждала ответа, зная, что его трудно сформулировать.

— Там, — сказал Бланвен, — у меня мать, маленькое дело, которое не так уж плохо движется, к тому же два или три человека, к которым я привязан. И потом, нужно быть честным до конца: я всегда считал Францию своей родиной; привычки, отношения…

При каждом его слове старуха качала головой.

Когда Эдуар замолчал, она взяла его за руку и прижала ее к своей щеке с остро выдающейся скулой.

— Твою настоящую родину я покажу тебе, Эдуар, на карте Европы, ее очертания ты носишь на своей спине. Что касается твоей матери и дорогих тебе людей, они могут переехать сюда, если только пожелают этого. Ты находишься у себя, уже около века этот замок принадлежит Скобосам.

— Но моя фамилия Бланвен, — возразил Эдуар.

— Это — фамилия твоей матери, а не твоя. Останься здесь и ты будешь называться Скобосом, мы сделаем для этого все, что нужно. Что касается твоей торговли автомобилями, ты можешь заниматься ею и здесь: места вполне хватит!

— Мне кажется, что для проживания в Швейцарии нужно разрешение? — рискнул спросить Эдуар.

— Мы получим его без проблем. Послушай-ка, мальчик мой, за одно мгновение судьбу не решишь. У тебя достаточно времени для размышлений.

Гертруда с трудом поднялась с кресла.

— Я бы хотела, чтобы ты отправился со мной на могилу твоего отца. Я хожу туда каждый день, и нужно, чтобы ты увидел ее хотя бы один раз.

— Хорошо, — ответил Эдуар.

И, проводив старую женщину до коридора, он начал рассеянно одеваться.

* * *

Они обедали в маленькой застекленной столовой, заставленной цветами в горшках. За растениями плохо ухаживали, они увядали, листья обретали цвет жженой бумаги. В помещении распространялся запах гниения, когда непогода не позволяла открыть раздвижные окна. По решению княгини-матери мисс Маргарет принимала участие в обедах, но не в ужинах: возможно, ее положение в доме считалось слишком скромным, и она была сочтена недостойной участвовать в вечерней трапезе. Ела она все же не на кухне вместе со слугами, а в своей комнате, куда сама относила поднос с едой. Эта ненормальная ситуация, казалось, нисколько не смущала мисс Маргарет, во всяком случае, она никак не выражала своего неудовольствия.

С самого первого дня Эдуар занял место во главе стола, где раньше сидела его бабка. Гертруда садилась справа от внука, герцог — слева, герцогиня — подле своего мужа, Маргарет — рядом с княгиней. Вечером расклад менялся: Бланвен садился напротив Гертруды, герцогиня Хейди удостаивалась чести сидеть рядом с Эдуаром, а ее супруг — возле княгини. Из-за этой парочки за ужином не хватало дружеской теплоты.

Гролофф молол всяческую чушь, вспоминая счастливые деньки, проведенные при дворе Скобосов. Через какое-то время его россказни надоедали княгине, и она прерывала старика, впрочем, весьма любезно: «Не навевайте на нас грусть, герцог; воспоминания, которые мы считали прекрасными, становятся горькими, когда мы возвращаемся к ним». Старый герцог замолкал, но мысленно продолжал вспоминать прекрасное времечко. Чтобы сгладить внезапное молчание супруга, герцогиня считала своим долгом прийти ему на смену, причем тему для разговора выбирала из сегодняшней жизни, в которой ровным счетом ничего не смыслила.

Хейди была родом из немецкоговорящей части Швейцарии; прежде чем стать герцогиней, она работала массажисткой. Около пятнадцати лет тому назад герцог Гролофф страдал от артроза межпозвонковых дисков, для лечения этого заболевания ему требовался умелый массаж, чем и занялась, со знанием дела, мадам Швайцелер. Она массировала своего пациента несколько месяцев подряд, да так умело растирала его, что старый вдовец в знак благодарности сделал из массажистки герцогиню. Милая дама плохо говорила по-французски, да и ее немецкий оставлял желать лучшего. Она походила на портрет работы Ботеро, которому так удаются здоровые краснолицые женщины с рыбьим взглядом и блаженной улыбкой на устах. От нее пахло копченой колбасой и еще, пожалуй, маслом для массажа. Эта мускулистая и глуповатая особа впечатляла. Герцогиня питала слабость к особям противоположного пола, но в доме, полном стариков, она была лишена этого развлечения, поэтому появление Эдуара так взволновало ее душу. Каждое слово Бланвена заставляло бывшую массажистку хихикать от удовольствия — даже если она ничего и не понимала, Хейди все равно любовалась князем, будто сошедшим с небес. Ее почти неприкрытое волнение раздражало княгиню Гертруду, и старуха следила за герцогиней с враждебным видом.

Единственным молодым существом в замке была мисс Маргарет. Из-за своей сдержанности она оставалась практически незаметной. Маргарет открывала рот только для того, чтобы ответить на заданный ей вопрос; впрочем, суровый вид дамы-компаньонки, ее замкнутое лицо, опущенные глаза ничуть не располагали к беседе. Маргарет выглядела хрупкой, но, стоило всмотреться в нее, чувствовалось, что у этой молодой женщины стальная воля, служащая ей защитой. На первый взгляд у Маргарет была совершенно незапоминающаяся внешность, но если глаз задерживался подольше на ее лице, то оно уже казалось красивым.

Появление Эдуара нисколько не изменило поведения молодой женщины. Она не обращала на него абсолютно никакого внимания — так велика была ее преданность княгине Гертруде. Бланвен существовал для Маргарет только как объект внимания ее хозяйки.

К герцогу Гролоффу уже подступили зыбучие пески старческого маразма. Его ущербность усугублялась тщательно скрываемой им глухотой. Случалось, что он не отвечая на вопросы своих собеседников, продолжал ковыряться в своей тарелке, даже не вставал из-за стола, несмотря на знак, поданный княгиней Гертрудой. Впрочем, ему приходилось переживать и прекрасные моменты просветления. Именно герцог управлял всеми делами Скобосов; борясь с дремотой, он считал и пересчитывал целые колонки цифр, затем проверял результат на счетной машинке, но и этот результат он перепроверял, считая в столбик.

Гролофф был близким другом, поверенным в делах и советником Оттона Третьего. Во время захвата дворца герцог получил пулю в грудь, и его сочли убитым. Тела герцога, князя и нескольких его преданных сторонников, погибших за своего суверена, сволокли во двор, и облили бензином, чтобы сжечь. Но пользуясь дымовой завесой, Гролофф чудом проскользнул к пруду, где он и провел несколько часов, прячась за кувшинками.

Затем ему посчастливилось попасть к своим друзьям, те выходили раненого, а уж потом Гролофф смог переправиться в Швейцарию, где укрылись княгиня Гертруда с сыном. С тех пор герцог никогда не разлучался с княжеской семьей.

В начале вечера Эдуара предупредили, что княгиня собирается отправиться на кладбище. Он уже успел переодеться в темный костюм и был готов последовать за бабкой. На полностью выкошенной поляне восхитительно пахло свежим сеном. Благодаря этому и озеро лучше виднелось: белые лебеди, казалось, занимались фигурным катанием вдоль каменной пристани. Это зрелище взволновало Эдуара. Величественное умиротворение, дурманящая тишина не могли не возвышать душу. Он подумал о Розине, представил себе мать в убогом вагончике, на краю зияющей ямы, и его сердце сжалось.

У Бланвена были двойные корни: из княжества Черногория и уродливого парижского предместья в стиле Вламинка,[12] где небо сходится с землей. Раньше Эдуару приходилось соприкасаться только со вторым миром, а теперь он начал понимать, что ему чего-то смутно не хватало в прежней жизни. Было ли подобное возможно или он сам придумывал эти истории? В северо-западном предместье Парижа он вечно мучился от тоски, его терзали неясные ощущения — он чувствовал, что внутри него бьется что-то «нездешнее».

Княгиня дала внуку книги о Черногории. Это маленькое, почти опереточных размеров государство, столько раз захваченное врагами, столько раз «освобожденное», немного напоминало княжество Монако. Песчинки-территории обязаны были своим рождением географическим или историческим причудам — они вызывали смех. Эти государства не могли соперничать с нормальными нациями и постоянно находились под бдительным оком своего мощного сюзерена. Европа терпела их как фольклорную редкость или ради каких-то банковских выгод.

Гертруда показала Эдуару фотографии, бережно хранившиеся в большом альбоме из бархата гранатового цвета: дворец Токор с его висячими садами; великие события из жизни князя Отгона — коронование, свадьба, прием иностранных суверенов. На многих снимках фигурировал герцог Гролофф в придворном мундире, он всегда держался рядом с князем, но, несмотря на многочисленные награды и придворное шитье, он неизменно выглядел как бдительный слуга.

Гертруда была прекрасна, просто восхитительна в своих воздушных платьях, она буквально светилась от переполнявшего ее счастья! Незаметен был даже ее маленький рост, настолько величественно она держалась. Княгиня, казалось, была повсюду, мягкая и властная, ненавязчиво следившая за всем, что творится вокруг. Эта женщина была воплощением гармонии, и для того, кто умел читать по фотографиям, становилось ясно: любовь к мужу составляла стержень ее жизни. Судьба Гертруды была романтической, как и у многих ее знаменитых предшественниц. Очарование и счастье окружали Гертруду в таких количествах, что становилось понятно: долго так не протянется.

Мидинеткам с чувствительным сердцем хорошо известно: участь принцесс незавидна, их счастье длится недолго. Судьба представляет им счет за все те милости, которыми она же и осыпала их.

* * *

Старый Вальтер вел «роллс-ройс» мягко и медленно, как шофер Елизаветы Второй, что раздражало Эдуара. Он охотно сел бы сам за руль, но в присутствии бабушки это было невозможно.

На сей раз Гролоффа не пригласили последовать за княгиней, и тот огорчился. Гертруда и Эдуар сидели на широком кожаном сиденье. Старуха продела свое узкое запястье в бархатную петлю подлокотника, а другой рукой гладила трещины и шрамы, украсившие ладонь ее внука в результате тяжелой работы.

— Забавно, как всех Скобосов влечет к технике, — сказала Гертруда. — У них были редчайшие драгоценности, но они обменяли бы их на какой-нибудь мотор.

— Техника волнует не только князей, — отозвался Эдуар. — Представьте себе, что мотор похож на жизнь, от этой жизни можно добиться максимальной отдачи, но ни один врач не в состоянии проделать ничего подобного с человеческим телом!

— Твой дед говорил мне почти те же слова, — сказала княгиня.

Эдуар рискнул задать вопрос, мучивший его с самого приезда в замок.

— Мой отец был влюблен в мотоциклы?

— Увы! — вздохнула Гертруда.

— Кажется, у него были мотоциклы фирмы «харлей-дэвидсон». Но я не видел их в пристройках замка.

— Потому что я приказала похоронить их, — спокойно ответила бабка. — Они убили его, и я не хотела, чтобы они стали причиной смерти других людей.

— Какая жалость!

— Еще жальче было, когда погиб Сигизмонд, мальчик мой.

Эдуар подумал, что, видимо, Гертруда должна ненавидеть эти железные чудовища, отнявшие у нее сына.

— Мне говорили, у него было четыре мотоцикла?

— Минус тот, который умер вместе с ним.

— Три «харлей-дэвидсона» зарыты в землю! — произнес вслух Эдуар, будто хотел яснее представить себе размер ущерба. — Их похоронил Вальтер?

— Нет, я хотела, чтобы их закопали поглубже, и вызвала экскаватор.

Бланвен не решился даже подумать, во что превратилось это чудо техники после двадцати лет пребывания под землей. При слове «экскаватор» он вспомнил о стройке. Там Мари-Шарлотт похоронила не мотоциклы, а человека! Что будет с Розиной, если труп таксиста обнаружат? А его обязательно найдут, потому что юная негодяйка не удержится, чтобы не похвастаться своим подвигом перед дружками.

Девчонка внушала Эдуару ужас, но он не сердился на нее. Ее преступления перешли любую меру, любую логику. Бланвен представил себе маленькую фурию, до смерти забившую ба ее же собственной собачонкой: в тот момент ее захлестнула жажда убийства. Эдуар думал, что человека в подобном состоянии нужно навечно изолировать от общества, — а может быть, усыпить?

Разрешается ли это в таких случаях? Мари-Шарлотт, подталкиваемая черными силами зла, и дальше будет пытаться утолить свой инстинкт убийства, тем более сейчас, когда она уже переступила черту. И то, как она спихнула с моста Банана, доказывало это.

— О чем ты думаешь, дитя мое? — в тревоге спросила Гертруда.

— Наши мысли слишком быстро несутся — слова не успевают за ними, — заявил Эдуар.

И он поднес руку княгини к своим губам. Эдуар обожал целовать кончики ее холодных пальцев: неосознанный порыв заставлял его согревать старую женщину. Бланвен понимал, чем стал для Гертруды — оправданием ее старости.

На кладбище чирикали птицы. Над неподвижным озером плавало солнце, берег растворялся в легкой дымке.

Крохотная и отважная, неукротимая княгиня в черных одеждах решительным шагом шла к «своей» могиле. Седые волосы выбивались из-под вуали, покрывавшей голову. Туфли без каблуков стучали по земле. Запах увядших цветов и меда смешивался с духами Гертруды. Разочарование — вот как можно было назвать этот запах.

Она остановилась перед могилой из черного мрамора, без украшений и скульптур, на которой большими позолоченными буквами было выведено:

СИГИЗМОНД II

Князь Черногории

1937–1972

Под надписью в мрамор была вделана фотография князя в светлой форме с эполетами. Эдуар был поражен своим сходством с князем, особенно заметным на этом портрете.

У прямо смотревшего в объектив Сигизмонда был недоверчивый вид и, в то же время он будто бросал вызов. В его глазах читались скука и поддразнивание, и, может быть, — но для этого надо было тщательнее всмотреться в его взгляд — неосознанный, непреодолимый страх.

— Он был красив, не правда ли? — спросила Гертруда.

— Очень красив.

— Немного похож на Вертера, немного на Орленка,[13] — добавила Гертруда.

Внезапно она повернулась спиной к могиле, закрыв ее от Эдуара.

— Я привела тебя сюда, чтобы задать один вопрос, мой мальчик. Будет ли тот, чьи останки покоятся в этой могиле, последним из рода Скобосов?

От этого неожиданного вопроса Эдуар инстинктивно согнулся. Закрыв глаза, он увидел в темноте картину: раздвинув ноги на неудобной кровати, Розина принимает в свое лоно молодого мужчину, на чьем лице еще чувствуется ледяное — от скорости — дыхание ветра.

— Нет, — решительно ответил Эдуар.

— Спасибо! — сказала Гертруда. — Сегодня третий по значимости день в моей жизни. Помолимся же, Эдуар, помолимся и попросим Господа Бога, чтобы Он уготовил тебе достойную участь.

И она принялась читать «Патер Ностер». Поскольку Эдуар хранил молчание, княгиня прервала молитву.

— Ты отказываешься молиться, мой мальчик?

— Я никогда не учил молитв, — ответил Бланвен.

— Тебя не крестили?

— Нет.

— Боже мой! Скобос, не принадлежащий к Святой Католической Церкви! Нужно исправить это!

Гертруда разволновалась от одной мысли, что ей надо будет учить внука катехизису.

— Когда ты закончишь свое религиозное обучение, мы окрестим тебя, Эдуар. У тебя уже было ощущение, что тебе не хватает религии?

— Не думаю.

— Ты никогда не чувствовал в себе пустоты, которую хотел бы заполнить?

— Конечно, чувствовал.

— Ты никогда не спрашивал себя, существует ли Бог?

— Никогда.

— И тем не менее, ты встречал Бога в книгах, в разговорах, в повседневной жизни!

— Я думал, что речь идет о каком-то недоразумении, — признался Эдуар.

22

Вернувшись в замок, Гертруда попросила внука примерить военную форму, принадлежавшую Сигизмонду. Эта просьба, вместо того чтобы развлечь Эдуара, напротив, привела его в самое глубокое замешательство. Но так как бабушка стояла на своем, он согласился. С покойным князем он был приблизительно одного роста, зато более упитанным, чем отец, поэтому с трудом застегнул брюки и китель. Тут же была призвана Лола, в чьи обязанности входило и шитье. Она уверила, что если переставить пуговицы и слегка распустить одежду сзади, на монсеньоре Эдуаре все будет сидеть как влитое. Княгиня потребовала от служанки немедленно приступить к работе, потому что она собиралась в самое ближайшее время устроить прием, дабы представить внука малочисленной черногорской колонии, проживающей в изгнании в Швейцарии и во Франции, и желала, чтобы Эдуар появился на людях в парадной маршальской форме. Гертруда хотела поставить своих «подданных» перед свершившимся фактом, а ничто не может произвести на вассалов большего впечатления, чем парадная одежда их сюзерена.

Княгиня заявила, что намечает встретиться с юристом, чтобы установить посмертное отцовство, основываясь на известном письме, написанном Сигизмондом, а также на свидетельстве герцога Гролоффа, на своем собственном и, разумеется, Розины; таким образом, месье Бланвен Эдуар превратится в Эдуара Скобоса, князя Эдуара Первого Черногорского.

— Я дам тебе книги о нашей стране, ты должен выучить наизусть историю Черногории. В те времена твоя мать сумела вызвать интерес к себе тем, что обладала какими-то зачатками знаний о ней, хотя она вовсе не предполагала, что произойдет эта встреча. Затем ты выучишь катехизис и станешь католиком.

Она, всегда такая спокойная, пришла в возбуждение, на старческих щеках заиграл румянец. Согласие Эдуара там, на кладбище, вызвало у Гертруды неукротимый прилив энергии, такие же чувства она испытывала и до смерти своего сына. Этого тридцатидвухлетнего мужчину нужно было воспитывать, начиная с нуля, как ребенка. Он — человек, а должен стать князем, и руководить этими метаморфозами будет именно она. В свои без малого восемьдесят лет Гертруда вновь стала матерью, и это было равнозначно счастью.

В тот же вечер Эдуар написал Розине подробное письмо. Объясняя ей глубинные причины своего выбора, он объяснял их сам себе. Это был вызов судьбы. Прожив в безотцовщине, Бланвен питал надежду стать настоящим сыном, выполнив для этого то, что не смог совершить человек, давший ему жизнь. Эдуар уверил мать в своей сыновней любви, сообщил, что вскоре ее пригласят в замок, где княгиня будет обращаться с ней как с ровней. Он посоветовал Розине забросить ее загадочные работы (у него были все основания опасаться их), потому что — он пообещал — положение матери вскоре должно измениться, и ему казалось бесполезным вкладывать деньги в участок земли, с которым Розине, возможно, придется расстаться.

Перо резво поспевало за чувствами Эдуара, за его вдохновением. Ему подумалось, что это — первое настоящее письмо, написанное им Розине, милой, доброй, наивной Розине. В конце он попросил мать время от времени наведываться в гараж, чтобы проверить, справляется ли Банан с делами.

Заснул Эдуар очень поздно, вспоминая перед сном могилу Рашели и «могилу» мотоциклов, показанную ему Вальтером по его просьбе; ему вспомнилась и могила Эли Мазюро, несчастного таксиста, убитого Мари-Шарлотт. Земля есть и в землю отыдеши. А последнее, что увидел Бланвен перед тем, как заснуть, был он сам: стоящий перед зеркалом в слишком тесной для него военной форме. В светло-голубой форме с черными обшлагами на мундире и черными лампасами на брюках, с золотыми эполетами, сверкающими орденами — орденами, имевшими какое-то значение лишь для очень узкого круга лиц.

Каждое утро Вальтер поднимал флаги.

Справа от ворот высился шест для флагов. Сначала Вальтер поднимал швейцарский флаг, затем — черногорский, с изображением шести серебряных раковин на лазурном фоне и с потрепанным гербом. Раньше, когда в замке еще принимали иностранных гостей, те могли видеть и свой флаг, расположенный чуть ниже двух первых. Но после смерти князя в 1972 году только штандарты Швейцарии и Черногории со следами времени и непогоды на своих полотнищах продолжали реять в небе Гельвеции.

Из окна своей спальни Эдуар наблюдал за стариком. Тому было трудно тянуть трос, потому что день ото дня его ревматические боли становились все сильнее и сильнее. Должно быть, совсем скоро Вальтеру придется оставить работу и отправиться на заслуженный отдых. У него был доставшийся ему от родителей домик на севере Италии, там старый слуга и думал найти последний покой, покинув Версуа. Но этому плану противилась его жена-испанка: будучи моложе своего мужа, она хотела поработать в замке еще несколько лет.

Закончив бриться, Эдуар вышел из спальни. Послышался телефонный звонок, что случалось довольно редко. Он не походил на обычные звонки, а напоминал старый паровозный гудок. Очевидно, кто-то снял трубку, поскольку звонки прекратились. Стоя на верхней ступеньке лестницы, Эдуар ждал, уверенный, что звонили ему. И действительно, мисс Маргарет обратилась к нему:

— Вас к телефону, монсеньор! — послышался из холла ее голос с прелестным ирландским акцентом.

Эдуар резво сбежал вниз. Когда он взял трубку, их пальцы соприкоснулись, и Бланвен улыбнулся, заметив, что Маргарет красива.

Банан ждал у аппарата, прочищая горло.

— О! Это ты, Селим? — спросил Эдуар. — Каким ветром?

— Ураганным, — ответил молодой араб. — Тут такая каша заваривается, парень.

— Ах, вот как! — задохнулся Эдуар, сразу же вспомнив о мертвеце, зарытом на стройке.

Банан понял, о чем подумал его хозяин.

— Нет-нет, совсем не то. Речь идет о бежевой тачке, которую ты купил у Охальника. Ее украли из частного музея. Охальника взяли за жабры, а он — сволочь и есть сволочь — раскололся и выдал, кому продал машину. Так что в гараж заявились двое легавых.

— Не заявились, а приперлись! — поправил Эдуар.

— Ладно, пусть будет «приперлись». Они обыскали весь гараж, нашли бежевую тачку и требуют квитанции на все остальные. Что скажешь?

— Посмотрим, — уклончиво ответил князь.

— Поторопись, потому что они обязательно вызовут тебя. Я сказал, что ты находишься на отдыхе в Швейцарии, а когда вернешься, мол, не знаю.

— Правильно сделал.

— Что ты собираешься предпринять, Дуду?

— Надо все хорошенько обдумать. Такое случается со мной впервые, будто пыльным мешком из-за угла ударили.

— А ты сможешь показать легавым квитанции?

— А ты? — усмехнулся Эдуар.

— Тебе смешно, а я принимаю главный удар на себя.

Бланвену не понравился ответ Банана: он выдавал его страх. А что будет, если однажды парня спросят о трупе Эли Мазюро?

— Составь список всех машин, находящихся в гараже, со всеми их данными, и перешли мне по факсу в почтовое отделение Версуа, кантон Женева. И, главное, успокойся, малыш!

— Видишь ли, я думал… в общем, — попробовал было защищаться Банан. — Может быть, дело с этой тачкой — только начало цепочки.

— Начало цепочки — еще не конец для настоящего мужчины! Ну-ка, арабчонок, возьми себя в руки, а не то я отправлю тебя обратно в Алжир. Как поживает Наджиба?

— Она любит тебя! Только о тебе и говорит. Она ждет тебя.

Эдуар обрадовался, услышав веселые нотки в голосе Банана.

— После несчастного случая у нее совершенно вылетело из головы, что ты засранец каких поискать и к тому же гяур, — добавил магрибинец, — но, если ты обесчестишь ее, мой старикан отрежет тебе яйца. Незавидное у тебя положение. Что скажешь на это?

— Безвыходных положений не бывает, — ответил Эдуар.

Он с удивлением отметил, что маленькая дикарка больше не вдохновляет его. Раньше ему нравилась в Наджибе ее неприрученность, свойственная арабским женщинам, но от ее любовного порыва, возникшего после черепно-мозговой травмы, и от того, что она вешалась ему на шею, Бланвен ощущал определенную неловкость. Эдуар подумал, что если он поддастся девчонке, то впоследствии она придет в себя и заставит его дорого заплатить. Этого-то он и боялся.

Бланвен успокоил Банана, сказав, что поводов для волнений нет, что в самом ближайшем будущем он уладит это дело, взял координаты инспектора полиции, занимавшегося кражей бежевого «ситроена», и повесил трубку.

В этом замке Бланвен чувствовал себя в безопасности, не осознавая, что над ним висит угроза обвинения в скупке краденого. Ему казалось, что торговля автомобилями, выпущенными пятьдесят лет назад, выходит из-под юрисдикции нынешних законов. Для любителей — это реликвии и все, связанное с ними, касается только любителей.

Раздумья Эдуара прервал Вальтер: он пришел сказать, что мадам княгиня просит внука зайти в ее покои. Бланвен ни разу не был там. Это было таинственное, сугубо личное место. Только Лола и мисс Маргарет имели допуск туда.

Эдуар осторожно постучал в тяжелую резную дверь. Гертруда крикнула, чтобы он вошел. При виде этой настоящей королевской комнаты на Бланвена напала робость, настолько роскошно было здесь убранство. К кровати с балдахином, стоявшей на возвышении, крытом красным бархатом, вели две ступеньки. Кровать прикрывали муаровые шторы, также красного цвета, ее увенчивала деревянная позолоченная корона. Оставшееся место в комнате занимали: громадный шкаф с росписью по дереву, наверное, швейцарской или австрийской работы (какие-то сельские мотивы), туалетный столик овальной формы с потускневшими зеркалами, письменный стол, выполненный в стиле эпохи Людовика XIII, и несколько кресел, настолько тяжелых, что Эдуару вспомнилось кресло бедняги Рашели, на котором ее выносили из вагончика, чтобы старуха могла подышать свежим воздухом.

Княгиня Гертруда стояла перед письменным столом. На ней был халат из черного бархата, воротник и обшлага которого были украшены белым мехом, голова повязана белой косынкой, что придавало княгине несколько нелепый вид.

Эдуар склонился перед старухой.

— Здравствуйте, матушка, — прошептал он.

Еще раньше Бланвен охотно прибегал к напыщенной речи. Это стало для него своеобразной игрой. Тщательно выбранные им обороты речи казались совершенно естественными его собеседникам. Сам же Эдуар упивался тем, что употреблял в повседневной речи слова и выражения, почерпнутые им из книг.

— Присядь, мое милое дитя.

Бланвен сел в ближайшее от него кресло. В домашней обстановке Гертруда выглядела как милая маленькая женщина с кипучей энергией, как постаревшая девочка, над которой не властно время.

Княгиня указала на кипу бумаг, разложенных на столе.

— Я уже предприняла кое-какие шаги по поводу посмертного установления отцовства: сняла несколько ксерокопий с письма Сигизмонда к Розине. Твоя мать мне вскоре понадобится. Попроси ее приехать со всеми документами — твоим свидетельством о рождении, что там еще…

— Лучше будет, если я сам съезжу за ней, — уверенно сказал Эдуар. — Женщина она весьма и весьма взбалмошная, сейчас занята работой, отнимающей у нее много времени, поэтому она найдет тысячу причин, чтобы уклониться от этого путешествия.

— В таком случае поезжай!

На лице княгини внезапно появилось трогательное выражение.

— Но ведь ты вернешься, правда? Ты ведь принял четкое решение?

— Принял, матушка.

— Ты даешь мне слово князя?

Сердце Эдуара забилось сильнее. Он поднял руку для клятвы.

— Даю слово князя, матушка!

В дверь постучали: пришла Лола получить распоряжения по поводу обеда. Выйдя из-за письменного стола, Гертруда принялась тихо обсуждать этот вопрос с кухаркой; она не любила говорить о домашних делах в присутствии посторонних — дело касалось только их двоих. Эдуар осмотрел роскошный блестящий письменный стол из темного дерева, заметил бланки из дорогой бумаги с княжеским гербом, под которым было выгравировано красивыми буквами с наклоном вправо: «Замок Версуа». Внизу бланка маленькими буковками был указан точный адрес и телефон.

Он схватил несколько бланков, сложил их вдвое и засунул в карман пиджака.

При виде этих бланков Эдуару пришла в голову превосходная — по его же собственному мнению — идея.

Служанка ушла, и Гертруда вернулась на место.

— Вот какую программу действий я предлагаю тебе, — объявила она. — Через десять дней будет национальный праздник Черногории. В этот день каждый год я устраиваю прием, в котором участвуют бывшие высокопоставленные сановники нашей страны, проживающие ныне в изгнании в Швейцарии, Франции и Италии; но время делает свое дело, и в этом году их будет не больше двенадцати. Я представлю им тебя, объясню ситуацию, не указывая, что твоя мать была служанкой. Каждый из гостей получит по факсимильной копии письма, написанного Сигизмондом, и по две фотографии: одну — твоего отца, другую — твою, где ваше сходство особенно поразительно. Затем ты отправишься за своей матерью. Итак, начинаем операцию «Признание».

С сегодняшнего дня мисс Маргарет займется твоим религиозным воспитанием. Для этого она использует старый катехизис, благодаря которому приобщилась к религии я сама. Этот катехизис написан более шестидесяти лет назад попечением Гренобльской епархии, а я была пансионеркой в одном католическом учебном заведении этого города. В нем не хватает нескольких страниц, некоторые понятия были пересмотрены, но это не имеет значения: я хочу, чтобы ты приобщился к религии благодаря той же книге, по которой начинала учиться я сама! Ты не возражаешь?

— Да будет так, как вы хотите, матушка.

После обеда Эдуар отправился в почтовое отделение, где его уже ждал факс. Банан составил список из восьми переднеприводных автомобилей, снабдив их необходимыми данными: дата выпуска, номер шасси, номер мотора и так далее. Укрывшись в нише, Эдуар изучал этот документ и вдруг увидел, как в почтовое отделение вошла герцогиня Гролофф. Хотя она была весьма пухленькой особой, а физиономия ее блестела, как калифорнийское яблоко, герцогиня напоминала только что причесанного пуделя. Ощущалось в ней нечто жизнерадостно-трепещущее. На женщине был костюм немецкого стиля — серо-фиолетового цвета, с воротничком из черного бархата, белая блузка и кожаные перчатки; вся она была увешана драгоценностями, больше подходящими для вечернего приема в замке, чем для вылазки в город за покупками.

Войдя в телефонную кабину, женщина набрала номер и принялась громко разговаривать, как это делают большинство немецкоговорящих швейцарцев: на немецком языке и его диалектах можно только орать, кажется, что они созданы для перепалки, а не для обычного разговора.

Хейди изъяснялась на исковерканном французском языке, путалась в родах и спряжениях глаголов, делала весьма смелые ударения.

Ее собеседником был некий Эрнст (должно быть, по-настоящему его звали Эрнест, потому что герцогиня обращалась к нему по-французски). Нежным голоском она называла его «сумасшедшим бэби», затем «милашкой», потом заявила, что скоро придет к нему и, как он и советовал, она надела «шварц друсики». Хейди также пообещала своему собеседнику, что съест его «всего совсем», почмокала губами, изображая поцелуи, и повесила трубку.

Ситуация позабавила Эдуара, и он отправился вслед за герцогиней Хейди, когда та вышла из здания почты. Далеко она не ушла. Пройдя несколько сот метров по улице Сюисс, женщина вошла в парикмахерскую, вывеска которой гласила: «Грация и красота. Эрнест Калиссон». Эдуар увидел стоявшие рядком четыре кресла, три из которых были заняты дамами, озабоченными своими прическами. Войдя в зал, герцогиня сразу же исчезла из поля зрения.

Подойдя поближе, Бланвен увидел прямо напротив входа в салон лестницу. Раздвижная перегородка отделяла зал от служебного помещения. Славная Хейди двинулась по направлению к лестнице. Сам хозяин салона со щеткой в руках орудовал над головой увядшей семидесятилетней женщины. Препоручив клиентку заботам одной из своих помощниц в необычайно короткой юбке-шортах, он поднялся по лестнице. Эдуар подумал, что парикмахер похож на Фаусто, любовника его матери; можно было подумать, что именно этот тип мужчин особо притягивает к себе женщин, стоявших на пороге своего шестидесятилетия.

Сам факт супружеской измены герцогини позабавил Эдуара. Объяснением могли служить мафусаилов возраст и хилый вид Гролоффа, но есть люди — и герцогиня была из их числа, — чьи любовные утехи можно представить себе, только если сильно напряжешь воображение.

Подталкиваемый каким-то шаловливым бесенком, Бланвен вошел в салон и без тени смущения поднялся по лестнице. На площадке второго этажа дверь была приоткрыта. Из ближайшей комнаты до него донеслось хихиканье обхаживаемой толстухи. Эдуар решительно пошел по коридору, увидел другую дверь. Хихиканье сменилось стонами.

Совершенно потеряв чувство стыда, Бланвен открыл дверь. Представившееся его глазам зрелище не разочаровало его. Задрав юбку до самой талии, толстуха Хейди лежала поперек кровати, широко раскинув ноги. На ней были чулки с черным поясом, черные же соблазнительные трусики парикмахер постарался отодвинуть как можно дальше, чтобы удобнее было полизать герцогиню в самое интимное местечко. Как настоящий профессионал, месье Калиссон усугублял счастье дамы при помощи скрещенных среднего и указательного пальцев, водя ими вверх и вниз — движение, способное вызвать любовь партнерши, — даже если вместо пальцев у мужчины протезы, правда, более или менее гибкие.

При виде подобного распутства на грани гротеска у Эдуара кровь прилила к вискам.

— Так ли должна вести себя герцогиня? — прошептал он, как бы разговаривая сам с собой.

Парикмахерских дел мастер, чьи уши были зажаты мощными ляжками мадам Гролофф, ничего не услышал, зато его партнерша резко подскочила, чуть не вырвав добычу из уст Эрнеста. Перегнувшись всей верхней половиной туловища, Хейди смогла разглядеть незваного пришельца.

«Боже Всемогущий, — подумала Хейди на своем родном языке, — за что Вы так наказываете меня!»

Понимая, что происходит нечто ненормальное, парикмахер прекратил свои ласки и явил миру свое лицо с блестящими губами.

Увидев в комнате Эдуара, он пришел в ярость.

— Какого черта вам здесь надо, именно вам? — без всякого намека на любезность осведомился Эрнест.

Это «именно вам» усиливало резкость вопроса.

Не отвечая, Эдуар развернулся и вышел из комнаты, провожаемый проклятиями парикмахера, которого герцогиня тщетно пыталась успокоить. Бодрым шагом Бланвен дошел до очаровательного порта Шуазель, где в золотисто-коричневом оцепенении пританцовывали на воде хрупкие парусники. Эдуар вошел в кафе и заказал себе пива. За соседним столиком мужчина, одетый как марсельский моряк, рассказывал байки случайным слушателям, заглянувшим сюда пропустить по стаканчику. Бланвену подумалось, что все здесь дышало умиротворением, успокаивающим, счастливым умиротворением, какое бывает на некоторых курортах. Дело шло к лету, несмотря на переменчивую погоду. Дожди были недолгими, впрочем, и солнце не очень-то баловало. Тут ощущалась чисто швейцарская неподвижность, спокойная и мягкая, вселявшая уверенность в людей, живущих за пределами Гельвеции.

Опасность, которая поджидала во Франции, не тяготила Эдуара: он не придавал ей почти что никакого значения. Перспектива зажить княжеской жизнью была интересной, но особо не привлекала Бланвена. Он не испытывал ни малейшего желания играть роль князя, ему хотелось стать настоящим князем, поняв смысл своих функций. Как настоящий работяга, он желал выполнить неожиданно свалившуюся на него задачу. Главное — не допускать праздности, Чем грешил его отец. Не поддаваться тепличным условиям жизни в изгнании. В Эдуаре жило смутное чувство долга. Ему надо будет накрепко выучить историю Черногории; а может быть, в нынешние, более либеральные, времена существует возможность монархии в этой стране? Он должен отправиться туда, пока он еще зовется Бланвеном и является обладателем французского паспорта. Узнать общественное мнение, проанализировать политику правительства.

Такое решение привело Эдуара в восторг. Никогда прежде он не испытывал подобного прилива энтузиазма.

Это была скромная книжечка небольшого формата с обложкой цвета папье-маше и матерчатым корешком. В ней не хватало страниц, а оставшиеся были большей частью оторваны и вложены. Под епископским гербом было написано черными буквами: «Для пользования в Гренобльской епархии»; затем чуть ниже, вязью из усиков виноградной лозы, было выведено: «Гренобль, Феликс Дарделе, Печатник — Издатель, 4, Гранд-рю, 4». Книжечка пахла пожелтевшей бумагой, к этому запаху примешивался смутный аромат лилий.

— Волнующе, — вздохнул Эдуар.

Он старался представить себе княгиню Гертруду маленькой девочкой безукоризненного поведения, обучающейся в религиозной школе для царственных отпрысков; как она комментирует церковные песнопения, собранные в этой потрепанной книжечке. Наверное, она была благонравным ребенком, но решительно настроенной достойно встретить все удары, которые ей уготовит судьба.

Гертруда решила, что мисс Маргарет будет давать внуку уроки катехизиса в библиотеке — место там уединенное, никто туда ходит. Всю обстановку составляли только книжные полки, заполненные книгами в переплетах, а также кресло, диван и министерский письменный стол — трудно определить, в каком стиле он выполнен. Ставни единственного окна постоянно закрыты, и помещение освещалось лишь люстрой о трех слабых лампочках с пергаментным абажуром, загаженным мухами.

Очень прямо, сжав колени, мисс Маргарет сидела в кресле. На ней было светло-голубое платье с белым воротничком, какое носят пансионерки. Между скромными грудями повис золотой крестик на цепочке. Женщина почти что не употребляла косметики, только пудра охряного цвета, скрывавшая ее веснушки, да чуть-чуть помады на губах. Стянутые на затылке волосы усиливали впечатление худобы. Эта женщина, которой скоро должно было исполниться сорок лет, сохраняла все повадки подростка; в ее ясном взоре читалась чрезмерная скромность — плохо сдерживаемая, близкая к испугу. Жизнь пугала ее, она чувствовала себя в безопасности под охраной маленькой низложенной княгини, чья энергия защищала мисс Маргарет.

Женщина сжимала в своих тонких руках книжечку, стараясь не выронить отклеившиеся страницы.

— Монсеньор, — начала Маргарет, и ее голос зазвучал, как флейта, английский же акцент придавал ему совершенную неотразимость, — в этом катехизисе не хватает первых страниц. Вполне возможно, что речь идет об обращении к читателю и о прологе, потому что затем следует глава, названная «Первая часть», в которой рассматриваются следующие вопросы: «истины о спасении, или истины, в которые должно верить, если хочешь достичь вечной жизни».

— А что такое вечная жизнь? — спросил небрежно Эдуар.

Мисс Маргарет опустила катехизис и взглянула на своего ученика; невежество Эдуара и, соответственно, масштаб ее задачи ужаснули ее.

— Монсеньор, — мужественно начала мисс Маргарет, — как вы думаете, что происходит с человеком, когда он умирает?

— Он прекращает жить! — ответил князь.

Учительница чуть не задохнулась, но быстро взяла себя в руки:

— Прекращает жить тело. А как быть с душой?

— Душа подчинена телу, — уверил Эдуар мисс Маргарет. — Думаю, что они необходимы друг другу, но мне кажется совершенно очевидным, что тело более необходимо душе, чем душа телу. Маргарет перекрестилась.

— О! Монсеньор, вы кощунствуете, сами не осознавая этого: тело — всего лишь жалкая плотская оболочка души.

Эдуар с улыбкой взглянул на свою учительницу:

— Жалкая оболочка или нет, но ваша мне нравится, — сказал он.

Маргарет сделалась пунцовой, как мак, при этом взгляд ее стал отсутствующим, будто ее внезапно и сильно ударили по голове.

— С ума сойти можно, как же вы чувствительны, — заметил Эдуар, — от малейшего комплимента вы чуть в обморок не хлопаетесь. Можно подумать, что ваше единственное желание — быть незаметной. И вам это — с большим или меньшим успехом — удастся, но такое поведение преступно. Время проходит, назад его не вернуть. С каждым годом ваши шансы на настоящую жизнь — а под настоящей жизнью я имею в виду любовь — сокращаются. Постепенно ваше тело иссохнет, морщины покроют ваше прекрасное лицо, которое пока не поддается старению, грудь станет дряблой, а в улыбке вы будете показывать искусственные зубы. На вашем месте я бы закричал: «На помощь!», мисс Маргарет. Любили ли вы когда-нибудь мужчину или хотя бы женщину? Отвечайте мне, но только честно!

Глаза мисс Маргарет наполнились слезами, она молчала. Подвинувшись к ней, Эдуар взял свою учительницу за руку. Она нежно, но твердо высвободилась.

— Не сердитесь за мою откровенность, — продолжал Эдуар. — Я говорю все это не для того, чтобы обидеть вас, а чтобы вы встряхнулись; не имеет смысла звать пожарных, когда огонь уже все уничтожил. Как бы я хотел поиграть с вами в Пигмалиона! А знаете что? Я отвезу вас в Париж, поведу в салон красоты, пусть они откроют ваше настоящее лицо, ведь его черты, хотя они и красивы, не собраны воедино, вы не умеете ими пользоваться. Затем я пойду с вами в модный магазин, где вас оденут как современную женщину; и уж тогда получится новая мисс Маргарет, мисс Маргарет, которой удалось вскочить в уходящий поезд. Ну же, мой милый дружок, не плачьте, давайте-ка вернемся к вопросу о вечной жизни, в которую вы так сильно верите и которая меня так мало манит. Раз уж я должен стать католиком, продолжим игру. Значит, так: когда я умру, моя душа, широко размахивая крыльями, покинет мою оболочку. Так куда же она улетает?

— На встречу с Богом, — прошептала мисс Маргарет.

— О'кей, встречается она с Богом. А что потом?

— Если она достойна, то имеет право на вечную жизнь.

— А в чем это заключается?

— Мы, недостойные создания, не можем постичь этого блаженства.

— Браво! Вот так скорый способ решения вопроса. А если наша душа нечиста, она отправляется ко всем чертям? Может быть, к демону?

— Да, к демону.

Эдуар зло рассмеялся.

— Как же можно уважать Бога, выдумавшего дьявола, — то есть наказание?

— Если Бог способен простить грешников, то как же Он должен вести себя с праведниками?

— Если Бог, который все создал, оставил человеку возможность обречь себя на вечные муки, значит, Он — злоумный Бог, может быть, даже извращенный, во всяком случае, такой Бог не «добрый Боженька».

При каждом замечании Эдуара мисс Маргарет не переставала креститься.

В конце концов, раздосадованный смятением своей учительницы, Бланвен заявил:

— Оставьте мне этот катехизис, Маргарет, я выучу его наизусть, ведь у меня слоновья память, благодаря чему я могу запомнить все, что прочел. Княгиня останется довольна нами.

Взяв книгу из рук мисс Маргарет, Эдуар поцеловал женщине кончики пальцев.

— Не приходите в отчаяние от моих слишком грубых речей, — сказал Эдуар. — Возможно, я верю в Бога даже больше, чем вы, но по-иному. Я признаю Господа Бога и оставляю вам вечную жизнь. Согласны?

Женщина попыталась улыбнуться, но у нее не получилось.

* * *

Во время вечерней трапезы князь Эдуар испытал жестокое удовольствие. Он рассчитывал, что герцогиня извинится за происшедшее, но он не учел спокойной дерзости этой женщины, позволяющей ей смотреть прямо в лицо в любом затруднительном положении, являя при этом ясность духа, пусть даже наигранную, но все равно обезоруживающую ее противника.

Хейди вела себя как обычно: привычная, но скромная гостья, беседующая о хозяйстве, предупредительная со старой княгиней и своим престарелым супругом-герцогом. Она чувствовала на себе беспощадный и холодный взгляд Эдуара, но старалась не смущаться. Герцогиня достаточно разбиралась в мужчинах, чтобы не опасаться нескромных откровений со стороны молодого князя. Этот парень был слишком цельной натурой: о шалостях он может поговорить с человеком, непосредственно замешанным в них, но уж никто больше знать об этом не будет.

Эдуар же со своей стороны наслаждался тайной, связывающей его с этой женщиной, чьи приключения чем-то напоминали его собственные. Неожиданное замужество сделало из толстой швейцарки герцогиню, Бланвен же стал князем благодаря пожелтевшему от времени письму. Пока Хейди расправлялась при помощи рыбных столовых приборов с форелью под миндальным соусом, Эдуар видел ее, лежащую на кровати парикмахера, в трусиках и черных чулках, в нарочито возбуждающей позе, играющей роль шлюхи, чтобы удовлетворить фантазмы французского цирюльника — о его французском происхождении можно было догадаться по фамилии Калиссон и южному акценту. Видение этих шалостей смутило Эдуара тем больше, что его мучило отсутствие женщин в его нынешней жизни. Одна картина породила другие, и он бешено возжелал Хейди, посвятив ей такую эрекцию, о которой та и не догадывалась.

Пока Эдуар находился во власти похоти, княгиня Гертруда обсуждала с герцогом церемониал, предусмотренный на ближайшее 29 июня — национальный праздник Черногории. По подсчетам обоих старичков гостей должно было быть одиннадцать человек, все — представители высшей аристократии их страны. Праздник намечен на субботу, приглашенные прибудут в пятницу, поселят их в отеле «Бель-Вю», за исключением князя Игнация, двоюродного брата Оттона, — он остановится в замке. В отеле гости будут ужинать индивидуально.

В назначенный день все соберутся в замке. Церемония откроется мессой в часовне, служить будет отец Устрих, священник из Черногории, нашедший приют в монастыре Вальсент, что в кантоне Фрибур. А может быть, прибудет и сам епископ здешней епархии, ведь у него сложились самые дружеские отношения с княгиней Гертрудой, хотя он и не любил прикрывать своим авторитетом пышные церемонии частного порядка. После мессы состоится торжественный подъем флага, в это время прозвучит национальный гимн, записанный на кассету, но все присутствующие будут подпевать хором.

Княгиня вздрогнула.

— Кстати, Эдуар, вам следует выучить гимн вашей страны. Вы обучены музыке?

— Нет, — ответил Эдуар.

— Мисс Маргарет будет играть вам на фортепиано наш гимн, пока вы не выучите его. Да, а как обстоят дела с катехизисом?

— Очень хорошо, мадам, надеюсь, что в самом скором времени я смогу рассказать вам содержание этой книги наизусть.

Бабушка погладила внука по руке.

— Милый, милый мальчик, с какой же готовностью вы взялись за учебу, хотя и вышли из ученического возраста!

Когда ужин закончился, княгиня попросила Гролоффа уделить ей еще немного времени, чтобы обсудить программу праздника, и старички поспешно вышли из-за стола, застав тем самым врасплох герцогиню Хейди.

Оставшись наедине с Эдуаром, бывшая массажистка спросила, понизив голос:

— Должно быть, вы дурно думаете обо мне, монсеньор?

— Я думаю, — ответил князь, — что у вас как у женщины не на шутку разыгрался аппетит, а ваш старый муж не в силах утолить его.

Герцогиня бурно закивала.

— Дело обстоит именно так, князь.

— Давайте пройдемся по парку, чтобы иметь возможность спокойно поговорить.

Хотя это предложение и удивило Хейди, она не подала и виду и покорно отправилась за Эдуаром в парк, где вовсю распустилась листва. Луна играла в прятки с облаками. Парк, где царила тишина, казался более просторным, чем он был на самом деле; эту тишину нарушало только щелканье вантов о мачту для флагов.

Свежий ветер с озера мгновенно развеял мечтания Эдуара. Эта толстая и неумная женщина вновь показалась ему нелепой, даже жалкой, и парню стало стыдно за то, что он совсем недавно так страстно желал ее. Бланвен охотно поддавался призывам плоти, кроме Эдит Лаважоль ему частенько приходилось трахаться с толстухами, лишенными всякого очарования: официантками из баров, торговками, женами огородников, живущих по соседству. Поскольку он был красивым парнем с лицом ангела, слегка смахивающего на проходимца, победы доставались ему легко и среди привлекательных девчонок, но — тут уж без сомнения свою роль играл эдипов комплекс — больше всего ему подходили особы зрелого возраста и рыхлого телосложения.

Раз уж всякое желание у Эдуара пропало, ему пришлось резко сменить тему разговора.

— Герцогиня! — вдруг воскликнул он. — С парикмахером!

Будучи женщиной практического склада ума, Хейди ответила, что вышеозначенный парикмахер обладает бешеным темпераментом, не забыв лукаво отметить, что тот — француз (тем самым частичка славы досталась и князю), скромно уточнила, что она-то сама вовсе неблагородных кровей и посему не следует придавать этому адюльтеру больше внимания, чем он заслуживает.

В устах такой дурехи подобная речь могла сойти и за блестящее выступление адвоката в суде. Князь выказал великодушие и отпустил грешнице ее грехи, впрочем, ее вина ни с какой стороны не касалась его. Таким образом они и стали добрыми друзьями. Проникнувшись доверием к Эдуару, герцогиня призналась, что обожает плотские утехи и не может обходиться без них. В то время, когда она еще практиковала свое ремесло, случалось частенько, что массируемый ею мужчина вдруг оказывался на ней. Причем это происходило настолько часто, что она вынуждена была заказать особо прочный стол, способный выдержать барахтанье двух тел. Вот и объяснение тому, почему ее массажный кабинет так ценился среди пациентов.

Хейди нравилось, что она стала герцогиней, хотя в самой Швейцарии это явление не имело никакого смысла, ведь здесь отроду не было дворянских титулов, однако жизнь в замке тяготила бедняжку: тут все дышало старостью и скукой.

— К счастью, появились вы, монсеньор! После вашего приезда обстановка переменилась, и я чувствую, что вы измените паше существование, сделаете жизнь в Версуа более радостной. Я мечтаю о праздниках, но вовсе не о тех, которые готовят они; я уже несколько раз присутствовала на подобных мероприятиях и уверяю вас, что они еще более мрачные, чем некоторые похороны; я же имею в виду настоящие праздники с музыкой, монсеньор. Праздники с танцами, балы, где будет много света.

— Обещаю вам, что займусь этим вопросом, — заявил Эдуар.

— Не знаю только, пойдет ли на такое княгиня.

— Я приложу все силы, чтобы убедить ее.

— Во всяком случае, вам придется столкнуться с отчаянным сопротивлением со стороны моего мужа — герцога. Именно он распоряжается финансами, а уж скупердяй он известный. К тому же больше мечтает о домашних тапочках, чем о балах.

— Посмотрим, кто здесь князь! — величественно произнес Эдуар.

Схватив княжескую руку, толстуха склонилась над ней в поцелуе. Благодаря такому проявлению преданности со стороны одного из своих вассалов, Эдуар смог увидеть в декольте роскошную грудь герцогини и не отказал себе в удовольствии дотронуться до нее.

Грудь была еще крепкой и очень нежной на ощупь. Но уж что особо поразило князя, так это ее размер. Поскольку акт любви при помощи женской груди не часто встретишь, Эдуар не хотел упускать подобной возможности: достал свой член и вложил его посередине этой огромной груди — Хейди поспешно сжала ее обеими руками. Облегчение вскоре наступило, и герцогиня оказалась забрызганной до самого подбородка. С жаром поблагодарив князя за его семя, она ушла к себе через боковую дверь.

23

Сидя за письменным столом своего отца, которым тот пользовался, впрочем, весьма редко, Эдуар перечитал письмо. Он собирался послать его заказной почтой Банану, а уж тот должен был отдать это послание полиции города Версаля. Вот что было написано в письме:

«Мы, Эдуар I, князь Черногории, заявляем, что доверили г-ну Э. Бланвену, владельцу гаража, продажу нашей коллекции переднеприводных автомобилей, чей список прилагается.

Совершено в Версуа, кантон Женева, 24 июня 1992 г.»

Эдуару понравилась высокомерная краткость послания; его сухость и презрение говорили о том, что письмо написано только по необходимости, заставившей человека отодвинуть в сторону свои важные дела ради такого незначащего дельца. Отправив письмо экспресс-почтой, Бланвен выкинул из головы этот инцидент.

Через два дня начался праздник.

* * *

С первого же взгляда Эдуар понял, что князь Игнаций настроен к нему враждебно.

Когда Гертруда представила своего внука: «Милый Игнаций, мне доставляет истинное удовольствие представить вам моего внука Эдуара Первого», старик ядовито отозвался:

— Династия Оттонов прекратилась на Сигизмонде Втором, и если уж суждено новому князю воцариться на Черногорском престоле, то его будут звать Игнаций Первый.

Получив такой удар по самолюбию, княгиня выпрямилась во весь свой малый рост и, смерив злосчастного кузена взглядом из-под пенсне, заявила:

— Прошу вас проследовать за мной в кабинет, Игнаций!

Тот, что-то злобно пробурчав, поклонился:

— Я в полном вашем распоряжении, дорогая.

И они заперлись в будуаре Гертруды. После такой жестокой пощечины Эдуару вовсе не показалось стыдным пройти через столовую, соединенную с бабушкиным кабинетом, чтобы подслушать диалог двух старичков.

Ледяным тоном Гертруда заявила:

— Разве вы не ознакомились с документами, которые я переслала вам, Игнаций?

— Ознакомился, милая Гертруда, но, ради Бога, не называйте документами письмо вашего сына, адресованное беременной субретке, и фотографии двух молодых людей, снятых в одной и той же позе; если вы намереваетесь установить право наследования на подобной основе, то это значит — выставить нашу династию на распродажу; я ждал нашей встречи, чтобы высказать свое мнение по этому вопросу. Монарх, которого вы собираетесь уготовить нам, — герой двухгрошового романа, и никогда черногорцы — будь они дворянами или простолюдинами — не признают своим сувереном этого тридцатилетнего пройдоху.

— Этот пройдоха — мой внук! — резко отозвалась Гертруда. — Его сходство с отцом и дедом — непреложный факт, никто из присутствующих не может оспорить его!

Игнаций по-прежнему хранил ледяное спокойствие:

— Ну и что же из этого следует, бедняжка Гертруда? Предположим, что Сигизмонд был его отцом, что это нам дает? Несчастного внебрачного ребенка! А несчастными внебрачными детьми кишмя кишит любой королевский двор, и так было от веку, так оно и будет. Я понимаю: появление этого типа уменьшает вашу скорбь, привносит в вашу жизнь тепло. Если так, держите его подле себя, заботьтесь о нем, носитесь с ним, но смилуйтесь над нами и не навязывайте нам его. Мы никогда не признаем его в качестве наследника трона; если придется, мы силой преградим ему путь к престолу! А впрочем, внимательно прочтите еще разок знаменитое послание Сигизмонда маленькой шлюшке. Что он в нем пишет? Чтобы она никогда не пыталась привезти сюда этого ребенка, иначе ее выведут. Значит, сам псевдо-отец отказывается от плода своей любовной интрижки со служанкой. Ну же, ну же, Гертруда, возьмите себя в руки; вспомните обо всех Лже-Людовиках XVII,[14] обо всех Лже-Анастасиях, которыми пестрит история!

Наступило долгое молчание. Эдуар дрожал от ярости. Только увидев князя Игнация, выходившего из «роллс-ройса», на котором он приехал из женевского аэропорта Куантрен, Бланвен сразу же испытал к нему острую неприязнь. Ему было не по себе в присутствии этого старика, высокого и тощего, со сгорбленной спиной, редкими волосами, прилипшими к макушке, с выпученными серыми глазами, с настолько тонкими губами, что рот казался щелью. В костюме антрацитового цвета с твердым стоячим воротничком и серо-перламутровом галстуке князь походил на старого английского стряпчего. Этот сухой человек, казалось, весь выражал неодобрение всего и вся.

Наконец заговорила Гертруда:

— С огорчением вынуждена сказать вам, Игнаций, что никогда не смогу воспринять ваших доводов. Все мое существо говорит мне, что в Эдуаре течет моя кровь. Раз уж вы ссылаетесь на знаменитое письмо Сигизмонда к Розине, то замечу вам, что он сам выбрал для ребенка имя, а это доказательство того, что его рождение не оставило моего сына бесчувственным. Я также утверждаю, что дела в Черногории вас не касаются никоим образом, несмотря на то что вы — двоюродный брат князя Оттона. Вы никогда не жили в Черногории, и это тем более верно, что в нашем разговоре мы вынуждены общаться по-французски, поскольку вам незнаком ваш родной язык. Пока мы страдали от оккупации и от гражданской войны, вы тратили свое состояние, играя в рулетку в Монте-Карло. За вашей семьей охотились, некоторые ваши близкие были убиты, а вас это нисколько и не беспокоило. Когда настала для нас пора изгнания, вы ограничились посланием из трех пустых, ничего не значащих слов на бумаге с вашим гербом, на которой вы чаще писали любовные записочки женщинам из Парижа или из княжества Монте-Карло, чем вашей семье, оказавшейся в отчаянном положении. Что же до реакции черногорцев, то здесь вы глубоко заблуждаетесь, Игнаций. Если Бог поможет нам победить, то жители нашей страны предпочтут молодого внебрачного сына моего любимого Сигизмонда, чем старого призрака, чье имя связано только с позором.

Вне себя от ярости, Игнаций воскликнул:

— Вы сошли с ума на старости лет, Гертруда! Ваши капризы могут дорого обойтись нашей стране.

Не имея больше сил сдерживаться, Эдуар не постучав, открыл дверь и предстал перед взъерошенной парочкой.

Игнаций бросил на него косой взгляд.

— Князь подслушивает под дверью и входит, не постучав, — усмехнулся старик. — Жаль, что он унаследовал манеры служанки, а не своего отца!

Эдуар подошел к бабушке.

— Мадам, — сказал он, — вы ведь говорили мне, что этот дом — мой дом?

— Именно так, мой милый мальчик, — тепло ответила Гертруда.

— Спасибо.

Эдуар повернулся к Игнацию.

— Месье, ваше присутствие здесь становится обременительным, наши люди готовы отвезти вас туда, куда вы пожелаете.

Бланвену казалось, что он слышит чей-то чужой голос. Кто вдохновлял его в это мгновение? Оттон или Сигизмонд?

— Жалкий конюх! — заорал Игнаций. — Лакей! Эдуар схватил его за лацканы пиджака.

— Заткнись, старый мудак, или я расквашу тебе харю!

Игнацию удалось вырвать свой пиджак из рук Эдуара.

— Поздравляю вас, монсеньор, — четко выговорил он и вышел из кабинета.

После этой вспышки Эдуар не осмеливался посмотреть на бабушку, когда же наконец решился взглянуть, то увидел, что она смеется, хохочет во все горло, у нее даже слезы на глазах выступили, и этот смех изменял ее до неузнаваемости.

— Я прошу у вас прощения, матушка, — прошептал Бланвен, — мне никак не удается сочетать ярость и княжеское достоинство.

— Все меняется, — успокоила его Гертруда, — и язык князей должен равняться на язык народа, если князья хотят быть понятыми народом.

— Все же я слишком погорячился, — признал Эдуар.

— Я не поняла, что вы прокричали ему, но нашла это весьма забавным. Не могли бы вы повторить?

— Это не совсем пристойно, матушка, и я никогда не осмелюсь. Такие слова приходят на ум, когда человеком овладевает ярость.

— Вы сказали, что размажете ему харю?

В устах княгини и с ее легким акцентом эти слова зазвучали неожиданно забавно.

— Не «размажу», а «расквашу харю», матушка, это тоже самое, что и «попортить портрет».

Гертруда залилась безудержным смехом, смех молодил ее, она становилась похожей на невинную девочку-подростка.

— И вы обращались к нему на «ты»!

— Это все от ярости. Бьюсь об заклад, что к человеку, которого называешь «старым мудаком», нельзя обращаться на «вы».

— А что значит «старый мудак», Эдуар?

«Представить только, — подумал князь, — что еще существуют настолько невинные души, которые не знают этого заезженного ругательства!»

— Будьте великодушны, матушка, не заставляйте меня объяснять вам эти отвратительные выражения. В тот момент перед вами был не князь, а взбешенный автомеханик, его-то я и должен выдавить из себя, если хочу быть достойным вас.

В какой уже раз Бланвен пришел в изумление от собственных цветистых фраз; он и не подозревал, что обладает таким богатым словарным запасом; всякий раз у него возникало ощущение, что эти фразы кто-то нашептывает ему на ухо.

— Что меня огорчает, — продолжал Эдуар, — так это то, что я поссорил вас — и, без сомнения, навсегда — с князем Игнацием.

— Мой милый мальчик, ты только осуществил мечту, которую я гнала от себя. Мне всегда был неприятен этот педант, этот гуляка, этот жалкий трус, покинувший родную страну задолго до того, как там стало опасно. После гибели твоего несчастного отца он считал себя наследником короны — нужно признать, что, не будь тебя, он бы и стал им. Его неприязнь по отношению к тебе только укрепила меня в моих планах. Я плохо представляю себе Черногорию, вновь ставшую монархией, во главе которой стоит старый прожигатель жизни, подобный князю Игнацию; нельзя научиться управлять страной в казино или в альковах легкодоступных женщин. Меня наполняет радостью тот факт, что из этого дома — местопребывания старого режима — его выгнал законный претендент на престол.

— Вы ожидали такого поведения с его стороны?

— По правде говоря, да. Я плохо представляла себе, что Игнаций склонится перед наследником, свалившимся с небес.

— То, что он сказал вслух, другие думают про себя, а третьи скажут это, — заметил Эдуар. — Я всего лишь внебрачный ребенок.

— Когда после необходимой юридической процедуры ты обретешь свое настоящее имя, ты больше не будешь внебрачным ребенком.

— Сын субретки! — усмехнулся Эдуар.

— И по этому поводу у меня есть план. Когда закончится праздник, отправляйся за своей матерью!

Бланвен пришел в возбуждение от подобной решимости и уверенности. Черт побери, эта маленькая старушка выполнит свой замысел несмотря ни на что, несмотря ни на кого.

* * *

Как и было предусмотрено программой, в субботу утром прибыли остальные десять гостей: бывший командующий Черногорской армией генерал Абелиус Фандор со своей дочерью, угрюмой и высохшей пятидесятилетней девицей, лицо было усеяно черными точками; поговаривали, будто она находится в противоестественной связи с собственным отцом, с давних пор вдовцом, и никогда не расстается с ним; отец Устрих, монах в изгнании, который должен отслужить мессу; граф и графиня Раменофф, оба — со спичку толщиной, свою бриллиантовую свадьбу они, должно быть, отпраздновали лет сто назад, он был глух, а его благоверная слепа; Станислас Хейнси с дочерью и сыном (он был последним премьер-министром при князе Оттоне); княгиня Лодова, младшая сестра того же самого Оттона, крепкая разбитная бабенка, увлекающаяся живописью, но при этом пьющая как сапожник и курящая сигару, как Жорж Санд; и, наконец, граф Владимир Чеко, бывший глава консервативной партии.

Княгиня, герцог и герцогиня Гролофф принимали весь этот обветшавший бомонд в парадном зале, украшенном по такому случаю цветами. В широких ведерках, наполненных льдом, лежали бутылки шампанского, а на десертных тарелках высились тосты с черной икрой и гусиным паштетом. Вальтер, в своем старом костюме метрдотеля суетился, помогая устраиваться самым пожилым из гостей.

Когда гости расселись полукругом, Гертруда подошла к ним поближе. Она по-прежнему была в трауре, но прицепила к платью брошку, а на шею надела жемчужную нитку. После трагической гибели Сигизмонда она никогда не носила драгоценностей. В этот день старая княгиня впервые после долгого перерыва изменила своим правилам.

— Милые мои верные друзья, — начала старушка, — сегодняшний национальный праздник, который мы отмечаем, для меня праздник вдвойне. Как я уже писала вам, Господь ниспослал мне моего внука, единственного и чудесного отпрыска моего дорогого Сигизмонда. Ради Бога, спрячьте ваш скептицизм. Если я клянусь вам сегодня памятью Оттона, что речь идет о моем внуке, то у вас не должно быть ни малейших сомнений по этому поводу.

По причине, о которой вы легко догадаетесь, наш кузен Игнаций хотел оспорить эту очевидность — мы попросили его покинуть наш дом. А сейчас Эдуар появится здесь. Всмотритесь в него хорошенько — и вы увидите, насколько он похож на моего супруга и моего сына. Когда-нибудь, если Бог даст мне еще немного времени, я прикажу вычеканить медаль с этими тремя профилями. А теперь от всей души рада приветствовать вас в этот благословенный день. Пусть дарует вам Господь долгие годы жизни, вам, тем, кто является честью Черногории.

Гости зааплодировали, причем вышло это у них тепло и элегантно. В это же время послышался голос графа Раменоффа, спросившего у своей жены:

— Что она сказала?

— Ничего, — ответила графиня. Присутствующие рассмеялись.

— Вальтер! — позвала княгиня Гертруда. — Скажите князю Эдуару, что мы ждем его!

Гертруда и Эдуар договорились, что внук будет ожидать в будуаре княгини, торопиться с появлением ему не стоит: надо, чтобы все выглядело пристойно. Он здесь хозяин, и главенствовать должны его желания. Бабушка попросила Эдуара надеть темный костюм и однотонный галстук — именно то, что он ненавидел, проведя большую часть жизни в комбинезоне автомеханика, надетым на голое тело. Да и прическа должна была выглядеть безукоризненно.

Гертруда пригласила в замок свою собственную маникюршу, чтобы привести в пристойный вид загрубевшие рабочие руки в шрамах от кислот. Презентабельный вид был достигнут благодаря ванночкам и массажу. Эдуар вытягивал руки перед собой и не узнавал их в нынешнем, бледном виде. Девушка выдернула все рыжие волоски, отполировала ногти, сделав их совершенно овальными, промассировала грубые рубцы, обязанные своим появлением тяжелой работе.

Сидя в будуаре-кабинете бабушки, Эдуар перелистывал словарь. Этот словарь стал его главным чтивом, как только Бланвен поселился в замке; он жадно глотал страницы, насыщая свой словарный запас, как некоторые страдающие ожирением люди, не могущие обойтись без сладостей.

Старый Вальтер постучал в дверь.

— Я готов, — отозвался Эдуар.

Он открыл, и старый слуга аж подскочил.

— Монсеньор! — воскликнул он. — Вот уж не ожидал!

Загадочно улыбнувшись, Эдуар подмигнул славному старику.

— Все козыри у меня на руках, — сказал Бланвен.

— Вы считаете, что и это является козырем, монсеньор?

— Если бы я так не считал, то я бы не сделал этого.

— Но ведь княгиня ничего не знает! В конце концов, она попросила вас надеть цивильный костюм.

— Я хочу сделать ей сюрприз.

Скептически хмыкнув, Вальтер не сказал больше ни слова и проводил Эдуара в салон.

Следуя инструкциям, полученным от старой княгини, слуга распахнул обе створки двери и объявил:

— Его светлость князь Эдуар Первый!

Затем Вальтер посторонился, и Эдуар вошел в просторный зал, заставленный цветами. Он чувствовал себя совершенно спокойно, не испытывал ни малейшего напряжения, как будто на него снизошел Святой Дух, о котором рассказывала ему мисс Маргарет.

При виде внука Гертруда вздрогнула. В конце концов, бабка решила, что в этот вечер Эдуар должен появиться в обычном темном костюме, а он надел военную форму своего покойного отца; в большой тайне Бланвен отдал ее подогнать по своей фигуре портняжке-итальянцу из Женевы, рекомендованному маникюршей.

— Это для костюмированного бала? — спросил портной, маленький кругленький человечек, болтливый, как попугай.

Эдуар молча кивнул.

Затянутый в военную форму, князь походил на актера из исторического фильма. От него исходило какое-то сияние; он был красив, непринужден, одновременно любезный и властный, с его лица не сходила улыбка.

Эдуар отвесил присутствующим короткий поклон.

— Уважаемые гости, — заявил он, — я понимаю, что моя персона внушает вам противоречивые чувства. Прошу вас не идти наперекор собственной натуре и выказывать мне те чувства, которые вы действительно испытываете к моей персоне. Вы являетесь свидетелями удивительного факта, я знаю это так же хорошо, как и вы. Может статься, вы не ощущаете меня вашим князем, но главное — это то, что я ощущаю себя таковым. Клянусь вам перед Богом, что я не авантюрист, а гражданин Франции, поздно узнавший о тайне своего происхождения, поэтому-то я и стал так поспешно черногорцем. Моя глубокоуважаемая бабушка, княгиня Гертруда, сделала все необходимое, чтобы свершилось это чудесное рождение.

Подойдя к монаху-картезианцу, Эдуар преклонил перед ним колена.

— Вы благочестивый отец Франциско Устрих, а ваша жизнь — я знаю это — является восхождением к святости. Я бы попросил вас найти время в течение дня, чтобы исповедовать меня, многоуважаемый святой отец, но уже сейчас я молю вас о благословении.

Священник долго вглядывался в Эдуара, затем улыбка осветила его серьезное лицо. Протянув руку, он перекрестил лоб князя.

«Этот уже у меня в кармане!» — с восторгом подумал Бланвен.

Устрих встал, поднял с колен Эдуара и дружески хлопнул его по плечу.

— Я знаю, что ты князь, — заявил святой отец, — да хранит тебя Господь и направляет тебя по жизни!

У присутствующих на глаза навернулись слезы, и они зааплодировали.

Тогда Эдуар обратился к княгине Лодовой:

— А вы, княгиня, моя тетушка, — сказал он. Племянник взял руку княгини и склонился над ней в поцелуе, затем он продолжал:

— Я знаю все о вашей жизни, о вашем таланте, и мне доставит великое счастье поцеловать вас.

Взволнованная, эта распутная, каких еще поискать, бабенка прижалась к крепкому мужскому телу. Эдуар в свою очередь крепко обнял собственную тетку.

Затем настала очередь других гостей. Эдуар поздравлял их по старшинству, называл по имени, хотя никто не представлял их ему, в одной фразе выражал восхищение их великими деяниями, сыпал титулами или прежними должностями, осведомлялся об отсутствующих членах семьи, короче говоря, самым чудным образом покорил всех гостей.

Не ожидавшая ничего подобного Гертруда не проронила ни одного слова, оцепенев от удивления. Когда приглашенные вышли, чтобы приветствовать флаги, она взяла Эдуара за руку и прошептала ему на ухо:

— Ты был восхитителен, мой милый мальчик. Откуда ты смог узнать столько вещей об этих людях?

Внук погладил бабушку по руке:

— Мисс Маргарет обучает меня не только богословию, матушка. Она показывала мне фотографии или описывала будущих гостей, дала мне необходимую информацию о них.

— Они все очарованы тобой, — вздохнула Гертруда.

— Вот как! Это поможет сгладить враждебность князя Игнация!

— О! Никогда не говори мне об этом человеке. Я надеюсь, что его постигнет участь короля Фарука, этого отвратительного прожигателя жизни: он умер во время одного из праздников, и его тело пришлось завернуть в скатерть, чтобы вынести.

Когда флаг Черногории достиг вершины мачты, а кассета, запущенная Вальтером Воланте, заиграла национальный гимн, раздался сильный тенор: Эдуар первый запел во всю мощь песнь «своей страны»:

День занимается, черногорец.

Встань и иди навстречу своей судьбе…

Не спуская глаз с флага, Эдуар, казалось, пребывал в экстазе.

24

Когда церемония заканчивалась, Лола зашла в часовню предупредить Эдуара, что ему звонили и что это срочно. Он незаметно ускользнул и добрался до телефона. Снятая трубка болталась на проводе. Старое оборудование позволяло передавать сообщения с одной почты на другую лишь ценой искусных замысловатых приемов, которые Лола никак не могла вбить в свою голову.

Он не сомневался, что ему звонил Банан, и, действительно, это был он, необычайно возбужденный, путавший французские и арабские слова, настолько сильно он волновался.

Князь предполагал, что дело с переднеприводным бежевым автомобилем Охальника примет неприятный оборот.

— Что происходит, малыш Селим?

Эти ласковые слова заставили Селима разрыдаться.

— Мерзавцы, подлецы! — жаловался Банан.

— Говори, черт возьми!

— Это стерва и ее банда!

— Мари-Шарлотт?

В ответ Банан зарыдал еще сильнее. Хотя Эдуару не терпелось расспросить подмастерье, он предпочел подождать, пока тот успокоится.

Это молчание Эдуара подействовало на Селима как болеутоляющее средство. Банан икнул, словно заглохший мотор, прежде чем вновь обрел дар речи:

— Они только что приехали вчетвером на двух мотоциклах. Я сразу же узнал маленькую гадину, несмотря на ее шлем. Они поднялись в квартиру с шумом и гамом, круша и разбивая все на своем пути. У них были хлысты из бычьих жил, и они дубасили нас как диких зверей. У Наджибы сломан нос, у меня — челюсть… они оглушили нас и выстригли полголовы; полголовы, ты понимаешь, парень? Нас невозможно узнать, меня и сестренку. Мы не осмеливаемся показаться на улице. После этого они спустились в гаражи и взорвали четыре машины. Ты знаешь, что они написали большими буквами на дверцах? «Убийца!» Они вдребезги разбили ветровые стекла на других машинах. Если эти негодяи не покалечили все машины, то только потому, что привезли почту, и это им помешало. Я стоял у окна и видел, как они убегали. Шлюха мне крикнула: «В следующий раз мы вернемся, чтобы кокнуть старшего!» Что с нами будет, Дуду? Если я пойду в полицию и ее арестуют, эта тварь свалит на нас историю с таксистом.

Эдуар сохранял спокойствие и быстро просчитывал ситуацию.

— Для начала вам надо подлечиться, мой милый. Скажите прежде всего в больнице, а в случае необходимости — и полиции, что на вас напали неизвестные мотоциклисты. Я считаю, что вы должны состричь то, что у вас осталось от волос. Наджибе купишь красивый парик на деньги из кассы. После этого попытайся стереть надписи на машинах; ветровые стекла заменим позже. Закрой гаражи и повесь табличку на дверях: «Закрыто на время отпуска». Я приеду на этой неделе, и мы решим, что делать дальше. А пока перебирайтесь к родителям, но, ради Бога, приди в себя. Ты ведь мужчина, Банан, ну так и докажи это!

Он почувствовал, что Банана успокоили его слова и решительность тона.

— Ладно! Ладно! — сказал молодой араб.

— Я глубоко опечален из-за Наджибы, для нее действительно настали отвратительные времена, — продолжал Эдуар. — Я попытаюсь вам компенсировать ваши неприятности, малыш.

— Однажды она тебя укокошит! — предсказал Селим. — Я это чувствую.

— Ну ладно! Она меня укокошит! Умереть от ее руки или от холеры… Ты видел мою мать в последнее время?

— Не далее чем вчера. Она и ее хахаль зашли поздороваться! Можно было принять ее за новобрачную.

Телефонный звонок к патрону, казалось, его приободрил. Он спросил:

— А ты?

— У меня все нормально, — ответил Эдуар.

— Что ты делаешь?

Князь посмотрелся в старинное зеркало в поломанной раме, которое Лола притащила с чердака. Он увидел себя в красивом черно-голубом мундире.

— Что я делаю? — повторил он, как бы спрашивая самого себя. — Да ни хрена, Селим, ни хрена. Но мне это нравится.

Это был грандиозный пир, вообще день получился прекрасным. Завтрак начался с гусиной печенки жирарде, под Империаль Шато д'Икем (единственное вино, к которому притрагивалась княгиня Гертруда). Затем следовал роскошный лосось, поданный с самым лучшим белым швейцарским вином; потом запеченное филе из говядины, соус с трюфелями, сопровождаемое Грюо-Лароз 78-го года. Приглашенные, которые жили скорее бедно и скудно, поскольку вынуждены были стремительно покинуть Черногорию без вещей и без своих дворянских гербов, отдали должное еде. После десерта, состоящего из мороженого и экзотических фруктов, щеки у всех раскраснелись, слова стали тяжеловесными и вязкими, не имеющими окончаний. Черногорская знать удалилась во второй половине дня, она наелась до отвала и была просто покорена живостью Эдуара Первого.

Когда ушел последний приглашенный, Гертруда раскрыла Эдуару объятия и прижала его к груди.

— Мой малыш, тебе я обязана одним из самых прекрасных дней в моей жизни. Наблюдая за тем, как ты ведешь себя, слушая тебя, мне казалось, что я вижу и слышу моего дорогого Оттона. У тебя его горячность, смелость, убедительная сила. Он мог бы покинуть дворец Токор до прихода так называемых патриотов, которые его и убили, но он был владетельным князем и поэтому остался, как капитан корабля, решивший пойти ко дну вместе со своим судном. Ты из той же породы, и я горжусь тобой.

Она поцеловала его в губы. Ее тонкие, увядшие, но твердые губы отпечатались на его губах, как печать.

— Теперь пойдем поблагодарим мисс Маргарет, которая нам так помогла. Она необыкновенная девушка, еще один подарок, посланный мне небесами.

* * *

Во время приема Маргарет держалась так скромно, что ее почти не было видно. Она умела раствориться в окружающей обстановке, появлялась незаметно — деятельная, невозмутимая, внимательная к гостям.

Она жила в левом крыле замка, противоположном тому, где находилась комната Гертруды, что удивляло, ибо пожилые дамы не имели привычки отпускать далеко от себя своих компаньонок.

Ее жилище состояло из огромной комнаты, разделенной на две половины: альков, в котором царствовала кровать с балдахином, и рабочий кабинет с письменным столом в стиле Мазарини и картотекой с вращающимися табличками. Здесь она проводила все свободное время, записывая воспоминания, которыми княгиня, когда бывала в настроении, делилась с ней. Это были разрозненные замечания, относящиеся к жизни при черногорском дворе в пору последней войны.

Эдуар никогда не переступал порога этой комнаты, и вот в ту минуту, когда ему надо было постучать, его охватила смутная радость. Сделав усилие над собой, он слегка постучал раз, потом второй, но никто не отозвался. Для очистки совести он подергал большую медную задвижку, дверь податливо отворилась. Он не вошел, а лишь просунул голову, чтобы позвать. Тонкая игра зеркал открыла ему постель, окутанную сумерками. На ней, поперек, лежала мисс Маргарет в махровом желтом пеньюаре, с повязанным на голове банным полотенцем. Она крепко спала в беспомощной позе женщины, сраженной усталостью.

Вернувшись к себе, она, должно быть, приняла душ и не смогла устоять перед желанием прилечь на минуту. Сон захватил ее в этой привлекательной позе. Эдуар должен был бы незаметно уйти, однако он вошел и закрыл дверь. Комната была пропитана тонким ароматом, который источал букет, составленный из цветов парка.

Ее поза тронула Эдуара. Голова ее склонилась набок, левая рука, сжатая в кулачок, — под подбородком, правая над головой, ноги согнуты. Одна пола пеньюара приподнялась, обнажив бедро. Эдуар увидел, что мисс Маргарет была не худой, наоборот, в меру упитанной. Небрежно повязанная чалма плохо удерживала мокрые волосы, светлые пряди потемнели от воды. Князь, взволнованный, вспомнил гравюру, изображавшую Шарлотту Корде, закалывающую кинжалом Марата.

Это было мгновение хмельных, опьяняющих чувств, которые он ранее никогда не испытывал. На цыпочках он приблизился к кровати, схватив на ходу стул, покрытый старой тканью, вышитой крестиком. Эдуар сидел в двух метрах от спящей. Он оставался неподвижен и глядел на нее, как смотрят на незыблемый океан, или на огонь в очаге, с восхищением, полным безмятежности и покоя, которое обычно свойственно избранникам судьбы.

Он любовался совершенством ее линий, очаровательным золотистым муравейником ее веснушек, изяществом маленьких рук, удивляясь, что прежде не замечал, как эта женщина красива. Сидя на маленьком стульчике, он старался не двигаться и затаил дыхание. Он похолодел, обнаружив Маргарет в такой позе: эта одежда, эта бессознательная непринужденность, этот волшебный полумрак кровати и чувство, которое он испытывал, не имели ничего общего с физическим влечением.

Вдруг хрупкий стул, на котором Эдуар сидел, не выдержал тяжести его тела: одна ножка подломилась, князь тяжело рухнул на пол.

Мисс Маргарет тотчас проснулась и завопила от ужаса. Эдуар попытался подняться, но никак не мог справиться с ногой, которая неудачно подвернулась и застряла. Он, должно быть, выглядел смешно. Красный и смущенный, он стоял на коленях перед кроватью и выглядел, должно быть, настолько нелепо, что, преодолев собственные смущение и замешательство, Маргарет рассмеялась.

— Что вы здесь делали, Ваша светлость?

Он в свою очередь улыбнулся наконец, поднялся и сел на краешек постели. Она живо вскочила в кровати и запахнула свой пеньюар.

— Я пришел вас поблагодарить, — ответил Эдуар.

— Поблагодарить? Но за что?

— За то, что вы так хорошо подготовили меня к этому празднику. Я стучал, но вы не услышали, тогда я позволил себе войти. Увидя вас такой дивной и чудесной в этом пеньюаре, я не мог не поддаться искушению, чтобы не посмотреть, как вы спите. Я знаю, что это невежливо, и я прошу вас меня простить. Но я ни о чем не жалею: зрелище стоило того.

Маргарет покраснела и отвела глаза. Она сидела в неловкой позе, забившись в угол кровати, озабоченная лишь тем, чтобы удерживать свой пеньюар запахнутым.

— Я хочу вам признаться, — сказал князь, — до этого момента я не знал, что вы такая красивая.

Она пожала плечами с искренним сомнением.

— Если вы мне не верите, тем лучше! — продолжал Эдуар. — Это доказывает вашу скромность.

Он посмотрел на нее в упор. Она хотела подняться и уйти, но Эдуар вытянул ногу, как бы преграждая ей путь.

— Не разыгрывайте из себя оскорбленную добродетель, я вас умоляю. Разве я похож на солдафона? К тому же, насколько я знаю, князья больше не обладают правом первой ночи.

Она грустно улыбнулась, но в этой улыбке все еще сквозил страх.

— Садитесь рядом, мисс Маргарет. — И так как она не сдвинулась с места, он спросил: — Вас пугает кровать?

Он взял ее за руку и попытался привлечь к себе; тогда Маргарет согласилась осторожно присесть в полуметре от Эдуара.

— Как вы здесь живете? — спросил он. Она по-прежнему молчала, и он настаивал:

— Вы не хотите отвечать?

Маргарет покачала головой:

— Могу ответить, Ваша светлость. Моя жизнь — это ваша бабушка, этот замок и то, чем я здесь занимаюсь.

— Вы давно тут?

— Мне кажется, что всегда.

— Расскажите!

— Мой отец был придворным органистом и органистом собора в Токоре. После освобождения он вернулся к себе в Ирландию и через несколько лет встретил мою мать — она пела в одном из дублинских хоров. Он продолжал переписываться с вашей бабушкой, и ему даже случалось наносить ей визиты и играть для нее в часовне.

В 1972 году погиб ваш отец. Ваша бабушка пожелала, чтобы мой отец вел органную партию в заупокойной мессе. Он приехал сюда вместе с женой и дочерью. Мне было тогда пятнадцать лет; мне кажется, я понравилась княгине. Ее компаньонкой была дама по имени Малева, которая мне не понравилась, но княгиня была ею довольна.

Вскоре после похорон князя Сигизмонда эта дама Малева покинула дворец. Я думаю, ее отъезд привел вашу бабушку в замешательство и растерянность, Ваша светлость. В тот год, по роковой случайности, мои родители погибли в железнодорожной катастрофе: пригородный поезд, в котором они ехали, сошел с рельсов. Я сообщила эту печальную весть княгине, и она тут же предложила мне приехать жить в Версуа. И с тех пор я никуда не уезжала.

— А любовь? — спросил Эдуар. Она растерялась.

— Должен ли я думать, что со времени вашего приезда сюда, то есть со времени вашей юности, у вас не было мужчины, Маргарет?

Она кивнула.

— И бабушка этим никогда не интересовалась? — настаивал Эдуар.

— Это ее не касается.

Он смотрел на нее почти с состраданием. Девственность тридцатипятилетней женщины казалась ему насилием над природой.

Он взорвался:

— Но, в конце концов, вас, должно быть, это беспокоило? Ваше тело не может молчать! Оно требует! Оно умирает от желания любви…

Ему в голову пришла мысль:

— Может, вы лесбиянка?

Она невероятно оскорбилась и перекрестилась со стоном.

— О! Боже мой!

Затем она трогательно воскликнула:

— Ваша светлость! Сжальтесь, не говорите мне больше об этих вещах.

— Напротив, Маргарет, поговорим об этом! Вы же не собираетесь умереть девственницей, как… я хочу сказать, как Жанна д'Арк, но вы, вероятно, полагаете, что она ею не была, находясь среди всех этих лихих парней!

Эдуар положил свою руку на ее плечо; женщина хотела уклониться, но он живо сказал: «Нет!» Маргарет ощутила силу его правой руки.

— Я тебя сейчас поцелую, — объявил Эдуар. Она отрицательно покачала головой. Князь склонился к ее уху:

— Ты великолепна, ты умна, но нужно, чтоб ты тоже знала, что ты самка, Маргарет.

Эдуар слегка коснулся ее губ — это была нежная ласка. Потом он решил дать ей возможность прийти в себя. Его губы вернулись к ее уху, и он прошептал:

— Нам некуда торопиться, мой ангел. Успокойся. Оставь дверь открытой этой ночью, я приду тебя поцеловать и буду приходить в следующие ночи — только чтобы поцеловать, Маргарет, только для этого. Если однажды мы решимся на большее, то лишь при твоем согласии.

Он снова коснулся ее губ.

— Я хочу насладиться твоим дыханием, малышка. Ты мне безумно нравишься.

Он покинул ее, одергивая свой помятый мундир.

25

Эдуар опустил передние стекла своей машины из-за сильной жары, которая в этот день царила в Париже. Едкий запах расплавленного гудрона ударил ему в нос, и он начал задыхаться словно в приступе астмы. Эдуар не выносил запаха гари, запаха расплавленного асфальта, запаха жареных каштанов; каждый раз от этих запахов у него случалось удушье.

За два месяца, что Эдуара не было в Париже, строительная площадка сильно изменилась. Первое, что его поразило, это три вагончика вместо одного. Они были похожи на причудливую деревню! Между вагончиками разбили небольшую площадку, поросшую травой, в центре была высажена высокая ель. Бульдозер исчез, уступив место гудронатору с пылающей топкой. Он выхаркивал густую чернильную кровь на рыхлую почву. Два рабочих-араба суетились под началом старого Монготье. Они двигались осторожно, поливая гравий жидким гудроном.

Взгромоздившись на приставную лестницу, Розина в голубом халате, надетом на спортивный костюм и перевязанном красным поясом, красила один из вагончиков под страшный грохот транзистора, стоявшего на лестничной ступеньке. Она повернулась спиной к свету и не видела, как приехал сын.

Эдуар ногой выключил транзистор. Розина опустила глаза, заметила его и завопила от радости.

— Вот ты наконец, сволочной князь! — в восторге закричала Розина, обнимая сына.

— Скажи-ка, а тут перемены! — сказал Эдуар, показывая на котлован глубиной приблизительно в четыре метра. — Зачем тебе окружная дорога?

— Секрет! — прыснула Розина. Она напоминала задорного порывистого сорванца.

— Ты что-то собираешься строить в центре?

— Тайна!

— Ты самая настоящая ослиная башка, мама! Скажи мне, эти грандиозные строительные работы стоят дорого?

— Я беру самые выгодные кредиты, я жалуюсь на бедственное положение, я кокетничаю, пытаясь очаровать. Времена действительно тяжелые, и предприятия предпочитают скорее обходиться нулевой прибылью, нежели платить деньги своим наемным рабочим, которые стараются их облапошить. А еще вот что. Меня приятно удивила ба: представь себе, что у этой скрытницы были деньги. Двести пятьдесят тысяч франков в чеках казначейства, в фондах ее чертовой партии. Коммунизм иногда бывает прекрасен!

— Даже коммунисты предпочитают оставлять наследство своим детям, — заявил Эдуар. — Это типично для французов! Зачем тебе эти два новых вагона, ты хочешь устроить лагерь отдыха?

— Мне теперь понадобятся раздевалки, — ответила Розина. Она тут же прикусила язык, опомнившись, что проговорилась.

Эдуар и в самом деле ухватился за эти слова.

— Значит, раздевалки; стало быть, ты собираешься принимать народ, который станет использовать твой участок.

Он направился к котловану, рассматривая его рельеф и пытаясь догадаться о его конечном предназначении. Но Эдуар зря ломал голову, так как не находил ответа на мучившие его вопросы.

Эти мысли вызвали у него воспоминания о погибшем таксисте, которого Мари-Шарлотт похоронила на стройке. Если она не солгала, то где сейчас останки шофера? Эдуар окинул взглядом пространство, так и не сумев составить никакого мнения. Возможно, труп покоился где-нибудь в огромном котловане, засыпанный тоннами земли. Найдут ли его когда-нибудь? Безусловно, если мерзкая шлюха заговорит. Способная на все, однажды она обвинит либо его, либо Банана в преступлении. Ведь недаром она и ее банда написали на его машинах: «Убийца».

Эдуар отогнал прочь эти мрачные мысли и вернулся к Розине.

— А у тебя, монарх, все в порядке? — спросила она смеясь.

— Невероятно хорошо. Да, кстати, ты должна поехать со мной в Швейцарию на несколько дней, княгиня хочет видеть тебя.

Он коротко рассказал ей о пролетевших неделях и о тех планах, которые строили при дворе относительно его будущего.

Эта волшебная сказка вызвала у Розины недоверие.

— Старуха хочет признать мое материнство! Но это невероятно! Женщина столь суровой морали, столь бескомпромиссная, несговорчивая, когда дело касается ее чертова трона!

— Вот именно! Но в данный момент он пуст, этот трон, дорогая, и нет ничего более хренового, чем пустой трон. Вот уже двадцать лет княгиня оплакивает своего горячо любимого сына, она дошла до точки. Теперь любой ценой она желает получить наследника. Нет никакого сомнения, что я сын Сигизмонда. Между мной, Оттоном и Сигизмондом поразительное сходство. Эти старые святоши, монахи, министры — все благоговеют передо мной. Розина, ты понимаешь, что я — князь Черногории. Остается лишь меня узаконить. Итак, бросай щетки и укладывай чемодан.

— Но я не поеду в замок в таком виде, мне нечем прикрыть зад.

— Мы едем в Париж за покупками. Я плачу за все. Я хочу, чтобы ты была сногсшибательна, мама. Не забывай, ты мать князя!

Пока Розина занималась сборами, Эдуар отправился на поиски Селима и Наджибы. Гараж, как он и велел пареньку, был закрыт, а на закрытых наглухо ставнях кнопкой было приколото объявление.

Он обогнул гараж, чтобы посмотреть на свои дорогие машины, стоящие под навесом. Банан их подлатал, но несмотря на его усилия, следы краски встречались то тут, то там на дверцах машин. Паренек вымел осколки и всюду пропылесосил. Понадобится время, чтоб вставить новые стекла. Князь с грустью смотрел на свои искалеченные машины. Больше всего его расстраивал не столько причиненный ему ущерб, сколько собственное мрачное равнодушие к акту вандализма. Глядя на этих механических животных в своем стойле, Эдуар осознал, как сильно изменилась его жизнь. Теперь он принадлежал к другому миру, а его прежняя страсть изжила себя.

У Лараби мать готовила рагу, оно так благоухало пряностями и специями, что князя начало мутить.

Она набросилась на Эдуара с бранью по-арабски, иногда вставляя несколько французских слов, чтоб он понял ее ярость. Старуха обвиняла его в том, что у него дурной глаз, что он сглазил ее дочь, подверг Наджибу смертельной опасности, свел ее с ума и вскружил ей голову. Наджиба больше не хотела учиться, говорила только о нем; это из-за него на девушку напали какие-то подонки, и вообще из-за него она погибнет. Старая арабка сказала, что это предзнаменование она прочла в отрубленной куриной голове.

Эдуар пытался, хотя и безуспешно, ее успокоить. Он хотел выяснить у старой мегеры, где ее дети, но в ответ получил лишь новый поток брани и ретировался.

Около дома Эдуар столкнулся с Бананом, которого он с трудом узнал: тот был наголо обрит, а из-за сломанной челюсти его красивое лицо казалось асимметричным.

Сердце Эдуара сжалось, когда он увидел Селима в таком состоянии. Он ощутил всю тяжесть ответственности, которая навалилась на него и о которой кричала старая арабка.

— Бедный, бедный мой малыш!

Эдуар обнял его, прижался щекой к его колючей бритой голове.

— Я страшно рад тебя видеть, — сказал Селим. — У тебя нормально в твоем замке?

— Все не так просто! — ушел от прямого ответа Эдуар. — Где твоя сестра?

— Она вернулась в больницу: эти подонки здорово ее достали; она теперь всего боится. Ей назначили антидепрессанты в больших дозах. Ты знаешь, я больше никого не видел. Она вернется, Дуду, и принесет еще много бед. Эта девка, словно дикий зверь, выпущенный на свободу. Она закончит психушкой, ты посмотришь. Но если ее в ближайшее время не изолируют, она убьет еще многих, и тебя первого: это ее навязчивая идея. Эдуар пожал плечами.

— Пойдем, навестим Наджибу, — сказал он.

— Что мы будем делать с гаражом?

— В данный момент ничего: пусть стоит закрытым.

— У нас две машины на ремонте: пятнадцатая белая — одного врача из Нантера и с откидным верхом — торговца семенами.

— Я тебе сообщу как поступить, а пока не время.

* * *

Наджиба дремала. Бритая голова придавала ей сходство с мальчишкой. Парик виднелся из приоткрытого ночного столика. На красивом лице девушки все еще были следы побоев. При виде Наджибы у Эдуара сжались кулаки. Если бы эти подонки ему попались, он бы их уничтожил. Наджиба при его приближении открыла глаза.

— Здравствуй, дорогая, — сказал Эдуар, усаживаясь на краешек кровати.

Как и в прошлый раз, когда она попала в больницу после аварии, девушка взяла его за руку, провела ею по своей щеке и плотно прижала к виску.

— Я не позволю ей причинить тебе зло, — сказала она.

— Не волнуйся, комаров давят прежде, чем они кусают.

— Она снова придет с этими подонками.

— Подонков тоже уничтожают.

— Ты совсем вернулся?

— Пока еще нет.

— А когда?

На языке вертелось слово «никогда».

— Чуть позже, — пообещал Эдуар.

Какое-то время Наджиба лежала молча, словно в оцепенении, потом внезапно с ней случилась истерика, и она стала громко, безостановочно рыдать.

Примчались медсестры, сделали ей укол. Вскоре она затихла. Эдуар ушел с камнем на сердце.

* * *

Нина шила при свете лампы, абажур которой она опустила до уровня своей старенькой зингеровской машинки. Неожиданный приход Эдуара прервал ее работу.

— А, это ты, кузен! — воскликнула она радостно. Нина его боготворила и каждый раз, когда они встречались, краснела. Он был для нее в некотором роде идеалом. Он был сильным, мужественным и походил на Альбера Прежана (с ее точки зрения), довоенную кинозвезду, которого боготворила ее мать. Это преклонение и обожание актера передалось дочери. В комнате висело не менее восьми его фотографий. Они обменялись беглым родственным поцелуем.

— Как мило, что ты зашел ко мне, — сказала Нина.

— Мари-Шарлотт здесь нет?

Удивительно невыразительное, заплывшее жиром лицо Нины тут же приняло жалобное выражение.

— Я ее давно не видела. Она связалась с бандой парней, которые гораздо старше нее; я постоянно жду беды и скандала.

— Ты же понимаешь, что она — соплячка, и ты ответственна за нее.

Нина пожала своими вялыми сутулыми плечами.

— Безусловно, но что же мне делать? Удержать около себя невозможно. Я даже не могу ее поместить в исправительную колонию: она пока еще не совершила никакого преступления.

«Не совершила, — подумал Эдуар, — она просто убила двоих».

— Ты имеешь представление, где бы я мог найти Мари-Шарлотт?

— Она проводит обычно время в «Ла Фанфар», в пивной у Клиньянкурских ворот. Там много игральных автоматов.

— А если там ее не будет?

Нина развела руками.

— Почему ты ее ищешь, Эдуар? Она что-то натворила?

— Не совсем, но я хотел бы с ней поговорить с глазу на глаз.

— Если ты найдешь Мари-Шарлотт, взгрей ее как следует и объясни, что она могла бы мне хоть немного помочь. Я одинока и с трудом свожу концы с концами.

Моему другу, который жил со мной, она подложила такую свинью, что он дал деру.

Эдуар предоставил ей возможность излить весь поток жалоб, потом положил на стол три стофранковые банкноты — Нина сделала вид, что не заметила их, дабы избежать тягостных благодарностей, — и ушел.

Сорочка прилипла к телу. Стояла такая духота, что трудно было дышать. Он с тоской вспомнил Швейцарию, мягкий, теплый воздух у озера, величественно проплывающих лебедей. Ему недоставало приятной, беззаботной жизни замка. Эдуар любил в ней торжественность и покой. Бабушка все чаще брала его в часовню, которая прилегала к замку. В часовне было всего двенадцать скамеечек для молитвы перед неким подобием алтаря, сооруженным из старых деревянных панелей эпохи Людовика XV. Четыре очень темных витража так искажали освещение, что даже в солнечный день успокаивающая светотень располагала к сосредоточенной молитве.

Гертруда любила молиться громко в присутствии внука. Он замечал, что именно тогда у нее появлялся легкий иностранный акцент. Эти моменты вознесения и духовной приподнятости не казались ему нудными и скучными, а наоборот, он получал подлинное удовольствие.

После праздника почти каждую ночь Эдуар приходил к Маргарет. Он тихо стучал, но она не отзывалась. Однако дверь оказывалась не запертой, и ему достаточно было ее сильно толкнуть, чтобы войти. Эдуар находил Маргарет всегда одетой, сидящей с гордо выпрямленной спиной в кресле. Он прижимался лбом к ее ногам. Маргарет не двигалась. Он брал ее руку, подносил к губам и осыпал частыми быстрыми поцелуями плотно сжатые кулачки, твердые, как вишневые косточки. Затем он размыкал ее пальцы и брал каждый, один за другим, в рот. Он с наслаждением трогал их языком, ощущая при этом трепет, который охватывал все его тело.

Вначале Маргарет пыталась вырвать руку, но князь держал крепко. Он ощущал подлинное сексуальное наслаждение, вызывавшее у него эрекцию, как если бы он целовал ее половые органы. Иногда Эдуар пытался быть более смелым в своих ласках, но она сопротивлялась, и тогда он больше не решался переступать границы дозволенного. Через час он уходил, словно воришка, с неудовлетворенным сексуальным голодом; иногда по дороге к себе, захаживал к толстой герцогине Гролофф. Ее старый глухой муж храпел в соседней комнате, и эти смешные звуки, которые издавал рогоносец, возбуждали князя.

Он легко нашел «Ла Фанфар». Перед пивной, расположенной на перекрестке, улица была запружена мотоциклами. Посетители и игральные автоматы создавали дьявольский шум.

Эдуар с трудом протиснулся к длинной стойке, нашел свободное местечко и заказал пиво. Он искал взглядом Мари-Шарлотт, и когда он ее нашел, то понял, что она уже давно смотрела на него своими маленькими косыми глазками. Эдуар выдерживал ее взгляд до тех пор, пока она не моргнула, потом знаком подозвал ее.

Не колеблясь, Мари-Шарлотт направилась к Эдуару; туфли на высоких каблуках делали ее походку упругой. Несмотря на жару, на ней была наглухо застегнутая черная кожаная куртка с заклепками и красный шерстяной платок на шее.

Когда она подошла, Эдуар бросил на стойку несколько монет.

— Выйдем! — сказал он.

— Мне и тут хорошо!

— А мне нет, — ответил князь сухо, — и мне нужно с тобой поговорить.

— Я остаюсь.

Он грустно улыбнулся, схватил девчонку сзади за кожаный ремень, легко приподнял и направился к выходу.

— Фрэнки! — завопила она пронзительно.

Ее крик был услышан, несмотря на весь этот грохот, поскольку сразу появился парень азиатского типа, с усами а-ля Тарас Бульба и длинными волосами, собранными в конский хвост.

— Отпусти ее! — прорычал он.

— На улице отпущу, честное слово, — ответил Эдуар.

Парень ударил Эдуара по правой лодыжке. Удар был такой сильный, а боль такой нестерпимой, что Эдуар решил: перелом. Он стал пунцовым и с ожесточением ударил парня по яйцам — Азиат взвыл от боли.

— Остынь, — посоветовал Бланвен.

Место было настолько шумным, а людей было так много, что никто не обратил на драку внимания.

Эдуар вышел, подталкивая упирающуюся девчонку. Он потащил ее к маленькому скромному кафе напротив. Прохожие старались ничего не замечать, ибо подобного рода сцены случались сплошь и рядом.

Как только они вошли в кафе, появился Фрэнки в сопровождении еще более мерзкого типа. Фрэнки морщился от боли.

— Отпусти ее! — повторил он. Эдуар вздохнул.

— Послушай, Фрэнки, перестань твердить одно и то же. Мне нужно что-то сказать наедине этой шавке, а потом она вернется к тебе. Что еще я должен сделать?

Друг Фрэнки вытащил кнопочный нож, но не раскрыл его.

— Ты хочешь нас рассердить? — спросил он.

— Мечтаю! — улыбнулся Эдуар.

В молодости он занимался боевыми искусствами. Держа Мари-Шарлотт за ремень, он резко вывернул запястье своего собеседника. Парень выронил нож. Не теряя ни секунды, Бланвен изо всех сил ударил Азиата по ширинке.

— Продолжай настаивать! — сказал Эдуар, когда его жертва упала, изрыгая блевотину и держась за яйца.

То, как Эдуар победил ее приятелей, сделало Мари-Шарлотт пассивной и безучастной. Она шлепнулась на стул, Эдуар сел напротив. К ним подошел официант с худым болезненным лицом. Эдуар заказал пиво и лимонад.

— Лимонад для тебя? — спросила девчонка.

— Конечно.

Он пытался понять, почему это юное существо, которое, казалось бы, должно дышать невинностью, так искалечено силами зла. Она, безусловно, представляла интерес для психиатра. Откуда в ней этот инстинкт саморазрушения, это дремлющее подспудно зло? Какая хромосома (от кого унаследованная) сделала ее аутсайдером? Несмотря на все свои преступления, Мари-Шарлотт вызывала в нем жалость.

— У тебя несчастный вид, — сказала она.

— Я такой и есть.

— Из-за бабы?

— Да.

— Из-за какой?

— Из-за тебя.

— Потрясающе.

— Ты могла бы быть очаровательной девушкой с твоими веснушками и взглядом с поволокой. Ты же — настоящий дьявол, убийца. Ты думаешь лишь о том, как бы причинить вред. Почему?

Девушка улыбнулась.

— В глубине души ты взрослый хреновый бойскаут, — сказала она.

Она быстро отодвинулась, ожидая пощечины, но Эдуар не собирался бить ее.

— Ты убила шофера, — прошептал он.

— Это случайно!

— Ты убила ба.

— В приступе ярости: она меня оскорбляла.

— Ты пыталась убить Банана, сбросив его с моста.

— Мы развлекались!

— А когда вы избили Банана и его сестру, обрили им головы, вы тоже развлекались?

— Конечно, я надеюсь, ты в этом не сомневаешься.

— А мои покалеченные, развороченные машины — это тоже для развлечения?

— Конечно.

Он выпил лимонада.

— В былые времена, — продолжал Эдуар, — когда в человека вселялся демон зла, его душили матрасами. Я не могу удержаться от мысли, что ты заслуживаешь такой же участи.

Мари-Шарлотт ухмыльнулась:

— Неплохо.

— Я должен был бы пойти в полицию и все им рассказать. Тебя бы посадили на несколько лет, и на том спасибо.

— Ты этого не сделаешь! Я скажу, что ты все врешь и что ты и твой кретин Банан кокнули таксиста.

— У тебя очень чешется язык, не так ли?

Эдуар с самого начала чувствовал, что она только об этом и мечтала: рано или поздно она заявит в полицию. Это стало для нее навязчивой идеей. Он пришел сюда лишь для того, чтобы заставить ее изменить решение.

— Еще как у меня язык чешется!

— Если ты только это сделаешь, ты просчитаешься.

— Неужели? — спросила Мари-Шарлотт недоверчиво.

Он начал осторожно рискованную игру.

— Да, мисс.

Эдуар поманил ее пальцем и сказал ей на ухо так тихо, что она с трудом уловила его шепот:

— Я нашел останки шофера на строительном участке и спрятал их в надежном месте. До того как уничтожить его фотоаппарат, у меня возникла блестящая идея вынуть пленку и проявить ее в Швейцарии. Представь себе, когда ты его ударила, аппарат сработал; в результате получился довольно-таки странный негатив, на котором, крупным планом, очень хорошо видно, как ты его убиваешь. И, наконец, моя птичка, полиция нашла твои отпечатки пальцев на руле машины, обнаруженной в куче цемента. Вывод: если кто-то и хочет сам себя уничтожить, так это ты. А! Я еще совсем забыл: когда ты столкнула Банана с моста, тебя видела влюбленная парочка, плюс почтальон, внезапное появление которого спугнуло вашу банду из моего гаража. Вот основные пункты твоего обвинения. Поэтому советую: оставь нас в покое. Если я все еще терплю, то только из-за Розины, из-за того, что наши матери — родные сестры, и эта история в суде присяжных подорвала бы семейные устои. Ты хоть способна понять своими куриными мозгами, что такое мать?

Ее глаза были похожи на два снаряда, готовых вот-вот взорваться.

— Когда-нибудь я тебя убью! — пообещала Мари-Шарлотт.

— Тот, кто треплется об этом на всех перекрестках, скорее попадет на тот свет, — сказал князь. — О таких вещах чем меньше говорят, тем лучше они удаются.

* * *

Эдуар звонил в дверь Эдит Лаважоль, но никто не открывал. Соседка крикнула ему из окна, что учительницу госпитализировали три дня назад и ей сделали операцию на желудке. Он спросил адрес клиники и побрел куда глаза глядят. Эдуар был очень подавлен и удручен после своего возвращения во Францию, где его встретили лишь отчаяние и безысходность. Он перемещался по мрачному миру, населенному безумцами и больными. Он зашел в цветочный магазин и заказал две дюжины красных роз для Эдит. Он вспомнил ее в те времена, когда она вела у них занятия в школе. Тогда Эдит ему казалась пожилой, хотя ей было всего около тридцати.

Пока Эдуар писал адрес клиники, он подумал, что посылать цветы было бы с его стороны трусостью. Он должен отнести их сам. Цветы не облегчат ее страданий. Эдуар подумал, взял букет и отправился в клинику.

Время посещений прошло, Эдуару пришлось использовать все свое дипломатическое искусство — убеждать, доказывать, объяснять, что он живет за границей и должен утром уехать. Наконец медсестра сдалась и разрешила ему пройти в палату учительницы.

В прохладной комнате помещались лишь кровать и столик с лекарствами. Эдит лежала на постели со свинцово-серым лицом и бескровными губами. Дренажные трубки уходили под простыни, а края этих трубок были погружены в отвратительную бутылку, которая медленно наполнялась красной, полной слизи сукровицей. Через капельницу в правую перевязанную руку Эдит медленно поступал физиологический раствор, в котором плясали вызывающие беспокойство пузырьки воздуха.

Эдуар подошел к больной и прошептал ее имя. Эдит сделала усилие, чтобы посмотреть сквозь прикрытые веки. На ее изможденном лице появилось подобие улыбки. Губы зашевелились, но она не смогла произнести ни звука.

— Не двигайся, любовь моя, — сказал Эдуар, лаская и целуя ее свободную от капельницы руку. — Тебя прооперировали, и все будет хорошо.

Он спрашивал себя, понимала ли она его слова, а самое главное — обречена ли она? Эта ложь из малодушия, из жалости, достойна ли она тех, кому адресована? Эдуар вновь увидел Эдит в классе, за столом, с широко расставленными, по невнимательности, ногами. Он мысленно погружался в этот сказочный, невероятный колодец, пытаясь догадаться, что же скрывается за трусиками. В те времена у него было смутное представление о женских половых органах, его познания ограничивались лишь промежностями маленьких девочек, которые под присмотром мамаш отправлялись на пляж нетвердой пошатывающейся походкой.

В нем зарождалось яростное и страстное желание. Отчаянное стремление проникнуть в эту тайну было необратимым. Одним из самых невероятных, фантастичных дней его сексуальной жизни был день, когда Эдит, много лет спустя, только что овдовев, открыла без колебаний перед ним свою дверь и свои ноги, как если бы она тоже ждала этого момента целую вечность.

Глядя на свою любовницу, Эдуар думал о том, что в те времена, когда он был еще без титула и без княжества, она выполняла странную функцию. Эдуар восхищался тем, как тонко она занималась его воспитанием и образованием: ведь он тогда не догадывался об этом. В этот момент прощания он осознал, как много она для него сделала. Эдит подготовила его к другой судьбе, внушила ему спокойствие и уверенность.

Эдуар стал на колени перед кроватью, коснулся лбом безжизненной руки Эдит и робко прошептал:

— Спасибо!

26

Во время возвращения в Швейцарию князь немного расслабился. Его охватывала радость вновь вскоре увидеть Версуа, бабку — владетельную княгиню, Маргарет. Он решил про себя, что подготовительные любовные игры с Маргарет нужно заканчивать, теперь главное — склонить ее к интимным отношениям, иначе эти наивные любовные игры никогда не закончатся. Его отношение к мисс Маргарет, его ночные визиты к ней напоминали увлечение пылкого Сигизмонда Розиной много лет назад. В семье Скобос было принято заводить любовные интрижки со слугами. Обманывал ли князь Оттон Гертруду с гувернантками? Эдуар решил спросить об этом герцога Гролоффа, хотя старый клоун не очень был склонен к подобным признаниям.

Сидя за рулем, князь строил множество планов по реконструкции Версуа. Он хотел все изменить, начиная с интерьера и заканчивая атмосферой — унылой, скучной, однообразной, создаваемой старыми мажордомами. Ему хотелось оживить замок, вдохнуть в него жизнь и веселье, привлечь людей молодых и энергичных.

— Мне кажется, ты разговариваешь сам с собой? — сказала Розина.

— Я думаю.

Эдуар улыбнулся матери, которая выглядела очень элегантно в шелковом костюме персикового цвета. Он боялся, что Розина сделает свою старую прическу, но опасался он зря. Она коротко постригла волосы, покрасила их в более темный цвет, а на лоб выпустила кокетливое колечко. Ее лицо, хотя она и перестаралась с косметикой, выглядело вполне пристойно.

— Как они меня встретят? — вздохнула с беспокойством Розина.

— Не волнуйся, все будет нормально, — пообещал Эдуар.

— Я думаю, что если б ее сын был жив, тебя бы прогнали.

— Вот видишь, и из несчастья можно извлечь пользу.

— Итак, теперь все в порядке, — сказала она с довольным видом.

Розина говорила как ловкий маклер после заключения выгодной сделки. Ее незаконнорожденный сын стал князем.

* * *

Встреча и взаимные приветствия прошли удачно. Цветы украшали весь первый этаж, и каждый, начиная со старого Вальтера, старался изо всех сил угодить гостям.

Когда мать и сын поднялись по лестнице, их встретила Гертруда, широко раскрыв объятья. Непроизвольно Розина сделала подобие реверанса, но княгиня прижала ее к своей груди, монотонно повторяя:

— О, моя дочь! Какая радость!

Затем герцог Гролофф подошел к Розине поцеловать руку и представил герцогине Гролофф.

Ошеломленная, потрясенная, красная от смущения и гордости, Розина неловко улыбалась, бормоча невпопад, не обращаясь ни к кому: «Ваше величество! Ваша светлость! Княгиня! Герцогиня!»

Все прошли в гостиную, чтобы выпить великолепное розовое шампанское Лоран Перье в честь желанной дорогой гостьи. Гертруда попросила Розину сесть рядом с ней на деревянное канапе золотистого цвета. Она справилась о здоровье Розины, не задавая никаких вопросов о роде ее занятий. Гертруду только интересовало, смогла ли Розина собрать все необходимые документы, удостоверяющие ее личность.

Кивком Розина подтвердила свой ответ.

— Я вам очень благодарна за то, что вы так быстро откликнулись на наше приглашение, — сказала княгиня. — Герцог Гролофф сообщит вам обо всех приготовлениях, касающихся вас.

Гролофф взял со стола папку с документами, сделанную из русской кожи, с отчеканенными гербами Черногории — предмет гордости черногорских владетельных князей. Он приспособил свой слуховой аппарат к ушной раковине и кашлянул, сразу став похожим на старых нотариусов из романов Бальзака.

— Прежде всего нужно уточнить следующее: этот документ помечен задним числом по известной всем причине. Он датирован апрелем 1972 года и подписан Его светлостью князем Сигизмондом Вторым. Как это стало возможно? В основном благодаря предусмотрительности княгини, которая попросила князя подписать чистые бланки дворянских грамот на случай крайних ситуаций. Перед вами документ, составленный мной, скрепленный подписью княгини Гертруды и моей собственной, так как я исполняю обязанности каллиграфа и свидетеля. Итак, я зачитываю текст.

Новое покашливание.

«Мы, Иосиф Эдуар Сигизмонд Второй, милостиво даруем наши земли во Влассе, в Черногории, Франсуазе Розине Бланвен и жалуем ей титул герцогини Власской.

Версуа, Швейцария

27 апреля 1972 г.»

Все замерли и посмотрели на Розину, которая, казалось, плохо понимала, что происходит.

— Значит, я рожден от князя и герцогини? — прыснул Эдуар.

Он подошел к Розине, обнял ее и поцеловал.

— Поздравляю тебя, мама, — сказал он. — Теперь ты герцогиня. Это же здорово, старушка!

Князь извинился и ушел из гостиной как раз тогда, когда Вальтер разливал шампанское в хрустальные с позолотой бокалы. Он помчался, перепрыгивая через ступени, к Маргарет, которую на церемонию не пригласили.

Эдуар вошел, не постучавшись, и запер дверь. Маргарет стояла у окна и смотрела на озеро, любуясь небом, подернутым белой дымкой облаков, которые затеяли игру с ветром.

При внезапном вторжении князя она невольно вздрогнула и обернулась. На его лице Маргарет прочла такую яростную решимость, что растерялась, ее охватил животный страх, и она забилась в угол между стеной и письменным столом.

— Только не бойся! — умолял Эдуар. — Только не бойся!

Он вывел ее из укрытия, взял на руки, покрывая шею горячими страстными поцелуями. Эдуар думал, что Маргарет будет отбиваться, сопротивляться: все-таки он вел себя как солдафон. Но она сразу же сникла и отдалась его неистовым ласкам. Князь подумал, что, вероятно, его отсутствие сломило сопротивление ирландки. Она так долго его ждала, что ожидание сделало ее податливой и покорной. Эдуар раздел ее, прижимая к себе, и отнес на кровать. Он целовал каждую частичку ее тела, задерживаясь на ее лоне, на шелковистом треугольнике. Маргарет стонала от наслаждения, отдавая ему всю себя.

Он оттягивал момент полного слияния, затем восторженно вошел в нее, делая паузы, продлевая удовольствие, заставляя ее стонать от нетерпения. Это был миг ни с чем не сравнимого блаженства. Он вспомнил своего отца, который много лет назад бегал к маленькой Розине.

Эдуар подумал, что отец, должно быть, испытывал такое же наслаждение, как и он сейчас. Но это была страсть, только страсть, без любви. Ему казалось, что, кроме Эдит Лаважоль, он никого никогда не любил.

И тем не менее.

Князь занимался любовью с Маргарет трепетно, трогательно и осторожно.

* * *

По тому, как Гертруда посмотрела на князя, он понял, что она знает, откуда он пришел и чем занимался. Княгиня обладала поразительной проницательностью, интуицией, умением читать чужие мысли. Вероятно, и много лет назад она все знала о ночных вылазках своего сына к Розине. Но для Гертруды всегда самым главным было счастье сына, все то, что доставляло ему радость. Кто знает, возможно, принимая под своей крышей ладно скроенную, смазливую девчонку, княгиня, обладая даром предвидения, считала, что это был знак судьбы.

Эдуар видел, что Розина чувствует себя не в своей тарелке. Вероятно, ей больше подошла бы роль служанки, чем герцогини. После того как все практические вопросы об узаконивании прав Эдуара были обговорены, женщинам не о чем стало беседовать. Розина вцепилась в герцогиню Гролофф, поскольку их сближало много общего: происхождение, возраст и даже полнота.

Гертруда обняла Эдуара, чтобы выразить, как она рада вновь видеть любимого внука:

— Ты — луч света в нашем доме, сынок. Без тебя все тускло, мрачно, пусто, и всем тебя недоставало.

Слово «всем» было произнесено с особым ударением, намек был ясен — имелась в виду Маргарет.

— Я тоже очень скучал, — сказал князь. — Не было минуты, чтобы я не вспоминал Версуа. Не считаете ли вы бестактностью с моей стороны, если мы устроим скромный, тихий прием, бабуля?

Гертруда нахмурила брови.

— Как ты меня назвал?

— Бабуля. Так простые люди называют иногда бабушек.

Княгиня повторила несколько раз это слово: «Бабуля, бабуля, бабуля», словно хотела приучить свое ухо к этому странному звучанию.

— Это очень мило, — вдруг сказала она. — А что ты подразумеваешь под скромным приемом, мой мальчик?

— Ну, мне кажется, что долгие годы вы вели здесь слишком затворнический образ жизни и что, несмотря на изгнание, вы должны все-таки поддерживать положение в обществе, соответствующее вашему рангу и титулу. А вдруг однажды наша семья снова придет к власти? К тому времени о ней все забудут. В моем новом качестве я тоже должен проявить себя. Представьте, что когда-нибудь трон после вас будет передан мне по наследству. Кем я буду в глазах царствующих европейских дворов? Каким-то захудалым князем из швейцарской глуши. Бабушка, вы должны сделать так, чтобы со мной считались не только домочадцы и несчастные изгнанники, но и вся европейская элита.

Гертруда всплеснула руками, как маленькая восторженная девочка.

— О Боже мой, сколько здравого смысла, решительности, предприимчивости! Ты все больше становишься похожим на моего доброго Оттона.

Она перекрестилась.

— Ну ладно, устраивай! — сказала княгиня. — Делай все, что ты считаешь нужным. А чтобы доставить мне удовольствие, называй меня «бабулей»!

— Вы это серьезно? Ведь слово простонародное.

— От этого оно не менее трогательно и нежно, — ответила княгиня.

* * *

Пока герцог Гролофф пытался преодолеть юридическое крючкотворство и формальности по посмертному признанию в отцовстве, обращаясь за помощью к лучшим швейцарским адвокатам, Эдуар начал подготовку к своему новому приему. Но это оказалось делом нелегким. Князь имел намерение устроить прием, но абсолютно не представлял, кого можно и нужно приглашать.

Он поделился планами с Маргарет, решив не обременять Гертруду еще и этими проблемами, так как ей их хватало в ее повседневных заботах. Ежедневно, несмотря на приезд внука и Розины, княгиня отправлялась на кладбище, на могилу к любимому сыну, и простаивала там на коленях долгие часы.

С тех пор как Маргарет познала наслаждения любви, она расцвела. Она очень умело и искусно стала пользоваться макияжем, заменила свои строгие, мрачные платья на более веселые и нарядные, смеялась по пустякам и не сводила восторженных глаз с князя. Розина, будучи женщиной опытной и искушенной, прямо спросила сына:

— Ты спишь с англичанкой, не так ли?

Он не мог удержать самодовольной улыбки, как и каждый мужчина при подобных вопросах.

Убедившись в своей правоте, новоиспеченная герцогиня прошептала:

— Все вновь повторяется. Только не сделай ей ребенка. Это будет глупо. Хотя Маргарет и познала экстаз, но она до того еще наивна и неискушена, что, должно быть, до сих пор верит, будто детей находят в капусте.

Эдуар заметил, что после его отъезда язык его матери стал еще более вульгарным.

— Ты сейчас живешь с Фаусто?

— Иногда. А ты против?

— Нисколько. Но почему ты говоришь «иногда»?

— Он считает мой вагончик не очень комфортабельным, и два раза в неделю возвращается к себе, чтобы принять душ.

— А ты думаешь долго еще оставаться в этом дворце скитальцев?

— Очень долго. Если мне удастся сделать то, что я задумала, то мне невероятно повезет.

Розине становилось в замке все более скучно, и она вздыхала:

— Сколько мне жить в этом чертовом замке? Ты знаешь, когда так подфартило иметь любовника на тридцать лет моложе, не стоит испытывать судьбу и оставлять его одного.

— Он утешится своим велосипедом, — успокоил ее Эдуар.

— Да, кстати, он ведь на отборочных соревнованиях занял второе место.

— Вот видишь!

Розина пыталась быть терпеливой, проводя время в беседах с герцогиней о достоинствах китайской крапивы; но настоящим развлечением для нее были комиксы и игральные автоматы.

* * *

Эдуар, чтобы не афишировать своих отношений с Маргарет, при всех называл ее на «вы» и был очень официален, но наедине они обращались друг к другу только на «ты». Приобщив женщину к куннилингусу, который она весьма оценила, Эдуар хотел научить ее делать минет. Но Маргарет проявила такое упорство, что он понял: все уговоры и в дальнейшем будут бессмысленны. Это разочаровало князя и надломило что-то в его нежных чувствах к ней. Эдуару нравилась любовь во всех видах, он считал это естественным проявлением страсти. Отказ Маргарет он воспринял как оскорбление и винил в сексуальной ущербности ирландки ее пуританское воспитание.

Чтобы как-то компенсировать неудачу, Эдуар занимался с ней содомией, что она переносила стоически.

Однажды он рассказал ей о своих планах, связанных с приемом, на который было некого пригласить, ибо черногорский двор жил очень замкнуто.

Первой реакцией Маргарет было:

— Это ведь дорого обойдется!

Здесь, как казалось Эдуару, проявлялась мелочность и расчетливость, свойственная национальному ирландскому характеру. Эдуар попытался объяснить ей необходимость вести светский образ жизни в его положении и при его титуле. Маргарет согласилась со справедливостью его доводов. Оставалось решить деликатную проблему с приглашениями. Вдруг его осенило. Просматривая ежедневно женевскую прессу, князь неоднократно наталкивался на фамилию молодой женщины, успешно организовывавшей выступления симфонического государственного оркестра (жители Женевы часто называли свой город «Республика Женева») и светские рауты. Он решил, что это самая удачная кандидатура для выполнения намеченного им плана. Ее звали Элоди Стивен. Найти ее координаты в телефонном справочнике не составило никакого труда. Маргарет сыграла роль секретарши (вообще это и была ее главная функция) и назначила встречу от имени князя Черногории. На Элоди этот титул не произвел никакого впечатления. Тем не менее она обещала приехать через два часа.

* * *

Эдуар принял Элоди в кабинете Гертруды. Вальтер ввел роскошную загорелую блондинку с короткой стрижкой. Ей было около тридцати. На Элоди был легкий костюм из тончайшего натурального шелка, темно-коричневая блузка, прекрасно подобранные к этому туалету туфли. Через плечо перекинута сумка. Колье от Картье и браслет с колечками той же фирмы замечательно дополняли костюм гостьи. Пригласив ее сесть, князь предложил ей выпить. Девушка предпочла кофе. В ее зеленоватых глазах читались любопытство и ирония. На взгляд Эдуара, у нее были чувственные губы и высокая упругая грудь, которая с трудом помещалась в декольтированной блузке.

— Вы племянник княгини Гертруды? — спросила она.

— Внук.

— А я и не знала, что у нее есть внук.

Он чуть было не ответил «и я тоже», но вовремя замолчал. Было не до каламбуров. Любое неосторожное слово с такой собеседницей, как его гостья, могло быть неправильно истолковано.

— И все же есть, как видите.

Эдуар поглядывал на ее загорелые ноги, впитывая с жадностью запах ее духов. Его постоянная готовность самца причиняла ему немалые осложнения.

Коротко Эдуар изложил суть дела и свою историю.

Со дня своего рождения он жил во Франции. Массовые антикоммунистические волнения по всей Европе пробудили в нем надежду на изменение режима в Черногории. Он вернулся в отчий дом, чтобы подготовиться к возможному возвращению в родную Черногорию в качестве законного наследника престола. Но, к сожалению, атмосфера замка оказалась мрачной. Изгнанный двор вел уединенную жизнь, изолированную от большого света. Ему бы хотелось все здесь изменить.

Элоди Стивен тут же поняла все проблемы Эдуара и проявила искреннюю заинтересованность в том, что она называла «миссией доверия». Она пообещала составить программу развлечений, а также подготовить счет. Будучи деловой женщиной, Элоди никогда не забывала о своих личных интересах. В ее деликатной профессии «продавца ветра» нужно было все обговорить заранее, иначе потом ей просто забывали заплатить.

Элоди вынула объемистую записную книжку деловой женщины и назначила следующую встречу с Эдуаром в своем агентстве.

Дуя изо всех сил на обжигающий кофе, Элоди смотрела на Эдуара критически.

— Вероятно, не совсем тактично спрашивать вас, Ваша светлость, откуда вы? — спросила она.

Князь смущенно покраснел.

— Из парижского предместья.

Его неловкость, должно быть, укрепила девушку в ее сомнениях.

— А что, это так заметно? — осмелился спросить Эдуар, выдавливая из себя улыбку. — Мне кажется, здесь всем задают вопросы. Вы швейцарка?

— Да, по отцу; но по матери — француженка, я тоже выросла в Париже, как и вы.

— В шестом округе или в Пасси?

— В Отей.

Элоди развлекала эта игра в вопросы.

— А вы? — настаивала она.

— Вначале в восемнадцатом округе, потом в предместье Ашер.

— Если б мы были чуть дольше знакомы, я могла бы вам, Ваша светлость, рассказать все о вашей жизни. Я догадываюсь, что она была вполне заурядной.

Эдуар посмотрел на ее скрещенные ноги.

— Я бы ничего так не хотел, как познакомиться с вами поближе, — сказал он.

— У вас, конечно же, есть смокинг? — спросила Элоди.

— Еще нет.

— Вы должны заказать его в Париже по своим меркам.

— Хорошо.

— У кого вы одеваетесь?

— До сих пор я просто покупал готовую одежду.

— Теперь все будет иначе: и смокинг, и даже костюмы повседневного пользования должны быть заказаны у кутюрье высокого класса, так как хорошо сшитая одежда по высокой моде — это символ социального благополучия и пропуск в узкий круг избранных.

— Вы мне дадите адреса?

— Я сделаю лучше — я буду вас сопровождать. Элоди заявила это со всей серьезностью профессионала, несущего ответственность за своего клиента.

— Скажите, а король Румынии тоже живет в Версуа? — спросила она. — Наносите ли вы ему визиты?

— Я его еще ни разу не встречал, но узнаю у моей бабушки, поддерживает ли она с ним добрососедские отношения.

Элоди собралась уезжать. Эдуар проводил ее до машины, очаровательного голубого «БМВ» с откидным верхом. Когда она села за руль, он протянул ей руку, она положила на нее свою. Эдуар наклонился, чтоб ее поцеловать, но она прошептала:

— Никогда не делайте этого на улице, Ваша светлость.

Элоди послала ему ослепительную улыбку и умчалась.

27

Обряд крещения должен был совершить епископ, предварительно проведя с Эдуаром подготовительные религиозные беседы, необходимые для столь торжественного случая. Сначала Эдуар оробел. Епископ был суровым семидесятилетним старцем, с бледным лицом и глухим голосом. Казалось, что его пристальный взгляд проникает в самую душу. Он принадлежал к той категории людей, для которых вера была единственным смыслом жизни, а безбожие причиняло ему глубокие страдания. Но, познакомившись ближе с прелатом, Эдуар оценил подлинный гуманизм этого человека, лицо которого выражало скорбь и печаль.

В течение часа епископ полностью завоевал сердце Эдуара. Князь полюбил его за то мудрое спокойствие, с которым прелат выслушал необычную, полную приключений историю его жизни. Он не проявил ни удивления, ни тени превосходства, воспринимая вещи такими, какие они есть. В его отношении к Эдуару была лишь радость пастыря, принимающего еще одного заблудшего в свою паству.

Когда епископ задал несколько вопросов Эдуару из катехизиса, то был поражен его сумбурными, беспорядочными ответами. Князь признался ему, что все свои знания он черпал из катехизиса семидесятилетней давности. Он даже не мог вспомнить дату издания, так как в книге не хватало первых и последних страниц. Эдуар показал книгу епископу, чем очень его растрогал.

— Оставьте ее себе! — предложил князь. — Это почти уже библиографическая редкость.

Старик отказался.

— Вы должны ее сохранить, сын мой, так как эта небольшая книга — тот камень, на котором была воздвигнута ваша вера. А я глубоко убежден, что вы человек верующий. Доказательство и пример тому — ваша жизненная позиция, о которой вы мне рассказали.

Эдуар не совсем был уверен в справедливости этих слов, но дал себе обещание заняться размышлениями о вере чуть позже, когда не будет столь велик соблазн плотских искушений.

* * *

Церемония крещения состоялась в жаркий летний полдень, в одной из церквей Женевы в присутствии немноголюдной черногорской знати и обитателей замка. Этот обряд, совершаемый над молодым человеком, был очень трогательным. Все присутствующие прослезились, даже безбожница Розина, абсолютно невежественная в вопросах религии.

Епископ произнес волнующие и прекрасные слова о человеке, который, возможно, станет правителем Черногории. Вторая часть его проповеди была посвящена человеку вообще. Он голым приходит в этот мир, укореняется в жизни и остается одиноким и одновременно многочисленным.

Когда Эдуар ощутил струи холодной воды на своих волосах, потом на лбу, он задал себе вопрос: а не смешно ли он выглядит со стороны? Тогда он поднял глаза и встретился со спокойным взглядом епископа. И то, что он в них увидел, навело его на мысль, что, вероятно, умерщвление плоти придумано не зря, ибо оно придает ту внутреннюю силу, которая помогает человеку претерпевать все невзгоды и лишения. Приобщение к религии — это прежде всего суровые узы, бремя ответственности, требующее мужества и самоотречения.

Епископ хотел вытереть лоб и волосы князя.

— Не нужно, Ваше преосвященство, — прошептал Эдуар. И он закрыл глаза, чтобы лучше ощутить холод крещения.

* * *

Итак, в течение короткого времени Эдуара приобщили к традициям этого крошечного двора в изгнании; он изучил историю своей страны; его окрестили, привили ему более благородные манеры, исправили погрешности в языке, его матери пожаловали титул. Однако князю предстояло сделать еще очень многое: в первую очередь, изучить свой родной язык — язык Черногории, столь похожий на македонский. Эдуара этому могли обучить лишь двое: его бабушка и герцог Гролофф, остальные обитатели замка были иностранцами. Но преклонный возраст был несовместим с преподавательской деятельностью. Гертруда начала поиски учителя, рассылая объявления в газеты. Но все было безрезультатно. Тогда подключилась предприимчивая Элоди Стивен и в короткий срок нашла преподавателя и привезла его в замок. Им оказался музыкант из оркестра Дмитрий Юлаф, который согласился обучить князя этому мало распространенному в Европе языку.

Преподаватель напоминал Дракулу, своего соотечественника. Он был высокий, смуглый, с изможденным лицом и бородой странного голубоватого цвета. Взгляд его запавших глаз казался более мрачным из-за густых нависающих бровей. В складках вокруг рта притаилась горечь. Его повседневная одежда была старая, поношенная, лоснилась на сгибах рукавов. В замок он пришел в «парадной форме»: серые брюки в полоску, пиджак от смокинга с отпоротыми шелковыми бортами, белая сорочка, а дополнял все это жалкий старенький галстук-бабочка. У него было сходство не только с Дракулой, но и с безработным официантом. Безобразные клыки превращали его улыбку в хищный оскал.

Элоди потребовала, чтобы уроки начались сразу же по возвращении князя из Парижа, где, по решению семейного совета, он должен был заняться своим гардеробом.

Розина умирала от скуки, несмотря на все волнующие и радостные события, которые ей пришлось пережить. Было решено, что она уедет вместе с Эдуаром, он довезет ее до строительного участка, а потом уже разыщет Элоди. Розина подписала все документы не глядя; она писала декларации по заранее подготовленным черновикам. Она также обещала в случае необходимости переслать бумаги с завизированной ею подписью.

Розина уезжала герцогиней, но это не вызывало у нее никаких эмоций. Когда неожиданно попадаешь в мир волшебной сказки, то быстро привыкаешь к чудесам. Она была слишком трезвомыслящим человеком, чтобы воспринимать случившееся с нею не иначе как забавную историю, над которой однажды вечером они позабавятся вместе с Фаусто, с наслаждением уминая колбасу с бумажных тарелок.

Перед их отъездом у княгини состоялась с внуком беседа.

— Эдуар, ты собираешься потратить огромную сумму на свой гардероб. Есть ли у тебя деньги?

Князь признался, что его единственным капиталом были коллекционные машины устаревших моделей. Но в настоящий момент все его деньги были израсходованы.

— Я так и думала, — сказала княгиня, — и поэтому я тебя обеспечила кредитной карточкой «Америкэн экспресс». Тебе только остается подписать этот бланк.

Эдуар порывисто обнял бабку. Деньги для него не были главным в жизни, но тем не менее жест Гертруды свидетельствовал о любви и заботе.

* * *

В отсутствие Розины работы на строительном участке не велись; Фаусто, которого она предупредила по телефону о своем приезде, оставил лаконичную записку на дверях вагончика: «Сиводня вечором не могу. Обисню. Цылую. Ф.»

Она расплакалась. Эта безграмотная записка на французском убила в ней всю радость возвращения.

Простившись с матерью-герцогиней, Эдуар поехал к себе в гараж. К его удивлению, тот оказался открытым. Наджиба в огромных резиновых сапогах, в которых тонули ее ноги, мыла машину. Увидев Эдуара, девушка выронила шланг и бросилась князю на шею.

— Я чувствовала! Я чувствовала! — задыхалась она от счастья. — Сегодня утром, проснувшись, я уже пережила эту встречу, я все себе так и представляла.

Эдуар нежно ее обнял. Но от девушки дурно пахло, и ему стало неприятно.

— Селим здесь?

— Вот он!

Банан заваривал глушитель. Сноп искр потрескивал и отражался в стеклах его огромных защитных очков.

Князь приблизился к пареньку сзади и положил ему руку на плечо. Банан повернулся, и все его перепачканное лицо засияло. Он отключил сварочный аппарат.

— Это невероятно! — сказал он. — Сестренка предсказала сегодня утром твой приезд!

— Давай откроем школу ясновидения! — пошутил Эдуар. — Значит, ты решил?

— Мы остались без единого су.

— А Наджиба не боится, что опять появится эта маленькая сучка?

— Наоборот, она хочет, чтобы подонки вернулись.

Глагол «вернуться» кольнул Эдуара, так как он свидетельствовал о том, что эти ребята считали себя здесь хозяевами.

— Я разговаривал с этой тварью до отъезда и обрушил на нее целый шквал угроз, но не знаю, насколько я был убедителен.

— Если они вернутся, я готов к бою, — с яростью заявил Селим.

Он подошел к стене, снял с гвоздя старую робу, под ней оказалось охотничье ружье, к которому он припаял ствол.

— Здесь внутри патроны, нашпигованные дробью, — объявил он с гордостью. — Первому, кто дотронется до моей сестры, я прострелю ноги.

— Не играй в хреновые игры! — проворчал Эдуар. — Где ты раздобыл ружье?

— Я его умыкнул у старика, путевого обходчика. Я ему ремонтировал «селтакар гратос». Когда я привел его машину в гараж, старика не было. Это ружье ржавело в куче тряпья; я уверен, что он и не заметил его исчезновения. Я потратил много времени и сил, чтобы привести его в порядок.

Эдуар скорчил гримасу.

— Я боюсь оружия, — сказал он.

— А я, — взорвался Селим, — боюсь банды подонков, которые могут еще раз отправить мою сестру в больницу.

Эдуару нечего было возразить, и он повел их обедать в ресторан. Молодые люди ели с большим аппетитом. Сидя напротив князя, Наджиба не сводила с него глаз.

— Ты очень изменился, — сказала она.

— В худшую или лучшую сторону?

— Ты стал другим.

Эдуар больше не задавал вопросов. Теперь Наджиба, естественно, обращалась к нему на «ты». Вдруг Банан положил вилку на стол.

— Ох, — вздохнул он, — я должен тебе сообщить печальную новость, Дуду!

Это не было телепатией, но Эдуар внезапно понял, о чем ему хочет сказать Банан.

— Она умерла?

— Позавчера. Ее уже похоронили.

— Почему ты мне об этом не сообщил?

— Я узнал сам только после похорон.

— Я думаю, что плохие новости могут подождать, слава Аллаху!

Князь ощутил щемящую пустоту и страшную печаль. В памяти возник образ Эдит на похоронах ее мужа, а затем чуть позже, в день, когда он пришел к ней и они стали любовниками. Ему нравилось повторять и говорить ей это слово.

Все события в его памяти вспыхнули с внезапной четкостью. Он как бы обрел власть над утраченным временем и заново переживал свою любовь.

Банан с уважением отнесся к его горю. Он ел и пил молча. Наджиба продолжала пристально, с обожанием, смотреть на князя.

— Ты теперь пьешь спиртное? — чуть слышно спросил Эдуар, видя, как она подносит к своим губам бокал с вином.

— А мне плевать, — ответила Наджиба, — и мои дети тоже когда-нибудь будут пить.

Эдуар выпил за ее здоровье, еле сдерживая слезы. Горечь утраты сдавила горло, и он вышел из-за стола, процедив сквозь зубы свои извинения. Князь смотрел на Сену, воды которой в этот вечер казались ему мрачными и печальными. Около берега плавали щепки и грязь.

Здесь в последний раз в кабачке Шарика он ужинал с Эдит вместе с матерью и Фаусто. Эдит выглядела счастливой. Грязная вода Сены текла с обманчивой беспечностью, унося пену и отблески огней. Вид, который ему когда-то напоминал пейзаж Моне, открывавшийся на другой, противоположный берег Сены, теперь был обезображен зданиями из бетона, окрашенными в немыслимые дикие тона.

Позади себя Эдуар услышал мягкий стук, оглянулся и увидел Наджибу. Она прилипла к его спине, обняла его за талию, как это обычно делают спутницы мотоциклистов, цепко держащиеся за своих отчаянных рыцарей. Девушка потеряла всю прежнюю скромность и вела себя словно любовница.

Это объятие было неприятно Эдуару. Он повернулся и попытался мягко высвободиться, чтоб не задеть ее самолюбие. У князя было подспудное желание поцеловать девушку, приласкать ее упругую грудь, которая всегда так его возбуждала. Но противный запах, исходящий от нее, оттолкнул Эдуара.

— Пойдем заканчивать обед, — сказал он.

* * *

Когда они подъехали к гаражу, там их ждал полицейский, который изо всех сил барабанил в закрытую дверь. Его мотоцикл, сверкающий хромом, словно только что выехал из автосалона.

— Вы меня ищете? — поинтересовался князь.

У полицейского было круглое, обманчиво добродушное лицо.

— Это вы Эдуар Бланвен?

— Да.

— Я уполномочен передать вам повестку в уголовный суд Версаля.

Он протянул запечатанный конверт, бросив на Эдуара обеспокоенный взгляд.

— Распишитесь, пожалуйста, здесь! — сказал он, протягивая журнал-реестр с загнутыми страницами.

— Но в чем дело? — запротестовал Эдуар.

— Я думаю, что в повестке все изложено.

Князь аккуратно распечатал конверт и прочел бумагу. Он был поражен. Его извещали в жесткой форме, что, ввиду неоднократной неявки в прокуратуру Версаля по делу об укрытии краденых машин, он обязан явиться в уголовный суд.

— Я никогда не получал никаких повесток, клянусь вам! — уверял Эдуар полицейского.

Однако тот лишь пожал плечами.

— Зато эту вы, во всяком случае, получили, — сказал он, усаживаясь на свой мотоцикл.

В полной растерянности все трое провожали его взглядом, пока он не скрылся за поворотом.

— Ты когда-нибудь видел повестки на мое имя? — спросил Эдуар Банана.

— Если бы я их получил, я бы тебе переслал.

Эдуар повернулся к Наджибе:

— А ты…

Он не закончил фразу, увидев, что она плачет.

— Черт возьми! Что ты натворила? — закричал Эдуар.

— Я их выбросила.

И Эдуар, и Банан потеряли дар речи, настолько абсурдным был поступок Наджибы.

— Ты законченная идиотка! — сказал Банан. Эдуар просто спросил:

— Зачем?

— Я не хотела, чтоб тебе причиняли неприятности. Я думала, что тебя надо защитить!

— О дьявол! Ты просто взбесившаяся сучка! Ты ничего не соображаешь, наделала кучу глупостей и гадостей. Ты впала в первобытное состояние. Тебе бы жить в эпоху там-тама и шаманов! Ты даже не представляешь, в какое дерьмо ты меня вляпала!

Растерявшись от этого шквала ярости, Наджиба села, поджав под себя ноги, на брезент, которым обычно при ремонте закрывают сиденья машин, чтобы не повредить ткань. Сгорбившись, с опущенной головой, она была похожа на жертву, обреченную на заклание.

Эдуар сжалился.

— Пойди приведи себя в порядок и извини меня за то, что я тебе наговорил, — вздохнул он, проводя рукой по ее недавно отросшим жестким волосам.

Наджиба не двигалась.

Огорченный Селим, щадивший сестру, не осмеливался сделать ей выговор за ее нелепое поведение.

— Как же я ничего не замечал? — хмыкнул он. — Что это ей пришло в голову? Она ведь умная…

Эдуар оставил их и отправился проконсультироваться с адвокатом. Среди его клиентов был старик-адвокат, который не пользовался большой популярностью, но был ему симпатичен.

Мэтр Кремона жил в Вокрессоне на старой вилле из песчаника. В неухоженном саду яростно лаяла гладкошерстная одноглазая громадная собака. Хозяин не захотел привести в порядок густые заросли в саду и избавиться от сорной травы.

Эдуару открыла не совсем еще старая женщина, при виде которой непроизвольно в голову пришло слово «неряха». У нее были длинные обесцвеченные волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам. Этакая карикатура на Офелию. На старухе был бумазейный пеньюар, карманы которого свисали, как уши слона. Ее варикозные ноги, замотанные в бинты сомнительной чистоты и сами грязные, были обуты в домашние туфли со стоптанными каблуками. У нее был тусклый взгляд, бледное лицо и брови, подкрашенные карандашом, в форме пагоды.

Князь сказал, что хотел бы видеть мэтра Кремона по делу.

— Анри! — резко прокричала женщина.

Ее крик был похож на рык дикого животного.

— Иду! — ответил Анри, прерывисто дыша.

Шум спускаемой в бачке воды заполнил весь первый этаж, после чего из туалета вышел адвокат. Старик сразу узнал своего механика.

— Бланвен! Какими судьбами?

Он приближался, протягивая на ходу руку для приветствия.

— Не думаю, что меня к вам занес счастливый ветер.

— Позвольте представить мою жену, — с гордостью сказал старик, показывая на «неряху».

— Мое почтение, мадам! — поклонился князь.

— У вас проблемы? — спросил Кремона.

Он провел Эдуара в кабинет, находившийся рядом с входной дверью.

— Проблема одна, но тем не менее очень серьезная, — сказал князь.

Непроветриваемая комната, в которой явно годами не убирали, была пропитана запахом заплесневелых бумаг и скопившейся грязи. Вдоль стен высились груды папок, картонных ящиков и пожелтевших журналов.

Кремона обошел сваленные в кучу папки с делами, чтобы пробраться к своему вертящемуся креслу. Эдуару повезло больше: он беспрепятственно прошел к кожаному креслу, предназначенному для посетителей.

Князь изложил суть дела. Кремона принял позу своего знаменитого итальянского однофамильца, открывшего законы начертательной геометрии.[15] В глубокой задумчивости адвокат водил карандашом по своей вставной челюсти, будто по ксилофону.

— Ваш подмастерье, малыш Селим (он его прекрасно знал), мог бы засвидетельствовать, что его сестра после катастрофы стала не вполне психически нормальной? Кроме того, он должен подтвердить ее признание, касающееся уничтожения вашей корреспонденции. Вы просто можете доказать, что вас не было во Франции в данный период. Остается основная и самая важная проблема: покупка этой украденной машины. Вам передали контракт по продаже?

— Нет.

— Вы платили наличными или чеком?

— Наличными.

— Сколько?

Эдуар назвал сумму, которая привела старого адвоката в замешательство.

— Оказывается, эти малютки на колесиках так дорого стоят?

— Все зависит от модели, мэтр.

— Продавец вам передал технический паспорт?

— Нет.

Адвокат нахмурился.

— Какие же были на ней номера без технического паспорта?

— Какие-то были, но продавец и их забрал.

— Вы поинтересовались, откуда эта машина, Бланвен?

— Страсть делает коллекционера неосторожным, мэтр.

— Но хоть что-то он вам объяснил?

— Ничего, так как я ни о чем не спрашивал; но если бы я задал вопрос, то он поклялся бы всеми богами, что купил машину у одной вдовы в провинции.

— Я мог бы вывалить все судье, хотя сомневаюсь, что буду достаточно убедительным. Но, в конце концов, надо попытаться, если только через месяц не найдется ничего получше.

Эдуар заплатил положенный адвокату гонорар и по дороге все время задавал себе вопрос: если Кремона не выиграет дела, что с ним, Эдуаром, будет?

28

Элоди Стивен остановилась в Париже в очаровательном отеле, принадлежавшем гомикам с изысканным вкусом. Они вложили крупный капитал, чтобы придать отелю элегантность и изящество. Мебель эпохи Людовика XIII прекрасно сочеталась со стенами, покрытыми густым слоем белой штукатурки. На стенах висели картины XVIII века в роскошных рамах. Все, вплоть до мелочей, было сделано из серебра, а скатерти так туго накрахмалены, что с ними могла сравниться в прочности только просфора. Неожиданное сочетание цветов сначала удивляло, потом радовало глаз и воспринималось как само совершенство.

Уже в холле Эдуар был потрясен интерьером и роскошной мраморной лестницей.

О нем доложили, и он был приглашен на второй этаж, в двести двадцатую комнату.

Элоди ждала его в дверях, со сложенными на груди руками, неизменно насмешливая. Эдуару понравился ее элегантный костюм: черная юбка-брюки с золотой прошвой и выполненная в том же стиле черная блуза. У Элоди был врожденный вкус, и это князю очень импонировало.

Девушка подчеркнуто посмотрела на часы.

— Как говорится, точность — вежливость королей. Я благодарю вас за вашу пунктуальность, Ваша светлость.

Эдуар пожал ей руку и вошел. Общество этой молодой красивой женщины наполнило его ощущением комфорта, уюта и безопасности. Все его страхи и тревоги, связанные с повесткой, уголовным судом исчезли как по мановению волшебной палочки.

— Здесь просто замечательно, — сказал князь, разглядывая кровать с колоннами и репродукции Фрагонара на стенах. — Мне хотелось бы сделать нечто подобное в Версуа, а то замок слишком мрачен и до приторности помпезен.

— Со временем я найду вам подходящего архитектора, — пообещала Элоди.

Эдуар улыбнулся.

— Вообще, ваша профессия состоит в том, чтобы вы стали необходимой людям.

— Нет, ее задачи другие: люди должны считаться со мной, — поправила его Элоди.

— Это, должно быть, восхитительно-опьяняюще.

— Как охота для охотника или Уимблдонский турнир для теннисиста. Хотите выпить?

— Нет, спасибо.

— В таком случае мы выходим на тропу войны.

Элоди собирала сумочку. Эдуар с наслаждением наблюдал за ее передвижениями по комнате. Она обладала особой, почти воздушной грацией.

— Вы замужем?

— Разведена. Я была замужем за очень милым иностранным дипломатом из Сирии, но вскоре от рахат-лукума у меня случилось несварение желудка.

— У вас нет детей?

— Нет. Он оставил мне только собаку, ужасно забавную таксу. Идем?

Элоди взяла напрокат машину с шофером для многочисленных поездок по Парижу. Она объяснила своему клиенту, что так можно выиграть время, ибо искать стоянки в Париже просто невозможно.

— Начнем со Смальго, — решила Элоди, — там мы закажем смокинг. Дальше мы объедем всех знаменитых кутюрье: Сен-Лорана, Черутти, Кардена, Армани.

Вылазка его развлекала. Возможно, взрослые женщины так играют в куклы? Женщины ведь непредсказуемы!

Начался калейдоскоп кутюрье высокой моды. Поначалу Эдуар, всю свою жизнь носивший готовую одежду, находил все это забавным. Но через несколько часов ему все осточертело. Усердные продавцы с торопливой услужливостью заставляли его ощупывать груды тканей, примерять одежду, разглядывать кипу материалов, восхищаться силуэтами моделей на глазированной бумаге. Они предлагали ему на выбор разнообразные модели: пиджаки однобортные и двубортные, с высокими и низкими застежками, борта узкие, прямые или шалевые. Перед ним разворачивали нескончаемое количество отрезов на любой вкус: саржа, натуральный шелк, чистая шерсть, кашемир, лен, альпага, чесуча…

От всего этого у него началось легкое головокружение.

Эдуар представил себя в комбинезоне механика — а ведь это было совсем недавно, — как он валяется под машиной, перепачканный отработанными маслами.

Невозмутимая Элоди наблюдала за всем, требовала то, что ей не собирались показывать, подгоняла его, заставляя поскорее сделать выбор. В результате она всегда принимала решения за него, и все это игриво, весело, жизнерадостно.

Элоди записывала заказы в свою огромную красную книжку, разбухшую, словно боксерская перчатка.

Эдуаром завладели закройщики, которые снимали мерки и диктовали их продавцам.

Ему хотелось пить, он чувствовал себя выжатым как лимон, и от этого был хмур и мрачен. В князе бушевала ярость. Чтобы справиться с ней, он искал защиты у Элоди, сохранявшей спокойствие, неукротимую энергию и выглядевшей свежей и цветущей.

Нарушив первоначальные планы, они закончили свою беготню по магазинам, остановившись на выборе смокинга. Это требовало времени: нужно было примерить несколько демонстрационных моделей. И все началось заново: шалевый или однобортный воротник, застежка однобортная или двубортная?

В полумраке примерочной кабины, устланной медвежьей шкурой, князь прилагал неимоверные усилия, чтобы разобраться с застежкой на шелковом жилете.

Хозяин модного салона лично решил заняться особой князя, лишь только тот позвонил ему по телефону.

— Вы бы не могли мне помочь? — проворчал раздраженно Эдуар.

Тем временем Элоди отодвинула штору и попыталась ему помочь сама. Сразу успокоившись, он поцеловал ее в затылок. Никакой реакции.

— Ну вот и все, — сказала она, выпрямляясь.

Подчиняясь мгновенному порыву, Эдуар грубо схватил Элоди за грудь и прижал ее к стенке кабины. Ее грудь была упругой. Он поцеловал ее в губы, осторожно касаясь кончиком языка ее зубов, чтоб вовлечь Элоди в эту опьяняющую игру бесконечных поцелуев, от которых перехватывает дыхание, чтобы потом обрушить неистовый шквал слияний.

Она отвечала ему так же страстно и исступленно. Князь прижал ее к животу, все его тело уже сгорало от желания. Вскоре он выпустил ее грудь, чтобы расстегнуть юбку-брюки и просунуть руки в ее эластичные трусики. Эдуар ощутил учащенно пульсирующее биение ее лона, ее шелковистый упругий треугольник.

Они услышали, как заскользила штора, и поняли, что знаменитый кутюрье поспешил по вызову высокого гостя. Вновь зазвенели колечки, и кутюрье деликатно закрыл дверь с зеркалами.

На некоторое время они почувствовали себя в безопасности, чтобы отдаться до конца своему безумию. Потом им было стыдно и неловко. Но это было потом.

Эдуар просунул полусогнутый палец в тонкие трусики и своими грубыми руками подмастерья вырвал клок ткани. Он боролся с эрекцией, пытаясь высвободить свой член, чтобы войти в нее. Элоди ему помогла, подняв ногу, что облегчило его усилия. Они занялись любовью с дикой, безумной страстью. Их тела, сгорающие от желания, слились в каком-то фантастическом танце. Возможно, со стороны эта сцена могла показаться даже смешной. Они стонали и мычали, дыша, как загнанные вьючные животные.

Это полное слияние, этот оргазм, продолжавшийся мгновение, показался им целой вечностью. Они кончили одновременно, как это бывает, когда партнеры отдаются друг другу с одинаковым неистовством.

Зеркала кабины отражали их: двое изнуренных, обливающихся потом людей, которые только что занимались любовью в столь тесном пространстве; у них был такой помятый вид, что они не представляли, как теперь выйдут отсюда.

Они обменялись понимающими улыбками сообщников, после чего Элоди прошептала:

— Самый смелый из нас откроет дверь.

Эдуар отодвинул штору, потом толкнул зеркальную дверь. В магазине все было как обычно. Эдуар вытащил свой носовой платок из кармана брюк, висевших на вешалке, и вытер пот.

Затем они уселись на узкой велюровой банкетке в примерочном салоне и стали ждать. На первый взгляд могло показаться, что они совершенно незнакомы, настолько разобщенными они выглядели в своем молчании. Появился хозяин, сияя улыбкой. Он не стал делать вид, что ничего не заметил. Он только сказал с кокетливой интонацией, присущей лишь гомикам:

— Когда я стал невольным свидетелем этой сцены, то подумал: а не поменять ли мне сферу моих сексуальных интересов?

Но тут же вновь приобрел свою важность, соответствующую его профессии.

Вновь начались обсуждения о преимуществах темно-голубого смокинга с шелковыми бортами перед велюровыми.

— Это очень оригинальная модель, которая безукоризненно будет смотреться на вашей фигуре.

Элоди занималась кредитной карточкой. Она объявила своему подопечному, что князь не должен обременять себя материальными заботами. Эдуар был этому рад и подписал чеки, не глядя на возрастающую сумму расходов.

Потребовав целый ворох одежды, они отправились в бар промочить горло. Элоди приступила к переписи их покупок и в результате оказалось: два смокинга, четыре демисезонных костюма, два пальто, два плаща, три куртки (из замши и кожи), три халата, двадцать шесть сорочек и столько же галстуков, две дюжины трусов и кальсон, бесчисленное множество носков (она даже не внесла их в список).

Такое немыслимое количество вещей оставило Эдуара равнодушным. Он испытывал неловкость, глядя на бедно одетых людей, к которым он еще недавно принадлежал. Князь вспомнил, как однажды в его юности, Рашель, удрученная поношенной одеждой внука, залезла в свои сбережения в шкатулке с ракушками на дне комода, чтобы купить ему брюки и куртку из тика. Эдуар возражал, уверяя Рашель, что этого не нужно делать; но она не хотела слышать никаких возражений и произнесла непонятную тогда для него фразу: «Так ты обо мне когда-нибудь вспомнишь». Он долго не мог понять, как одежда, которую он сносил, еще до того как вырос из нее, могла бы ему напомнить о бабке.

Но сегодня, когда так тщательно подбирался его гардероб, он наконец понял, что великодушные порывы близких всегда отзовутся в будущем светлыми воспоминаниями.

— Я в полном изнеможении, — сказала Элоди. — А вы, Ваша светлость?

— Что-то в этом роде, — ответил князь.

— Я возвращаюсь в отель передохнуть, а вы?

— Я не знаю, что буду делать.

— Не хотите ли вы поехать со мной?

— А почему бы и нет?

— Я легкомысленная особа, не правда ли?

Эдуар воздержался от ответа, заплатил за напитки и последовал за Элоди к черному «мерседесу». Шофер за рулем читал «Пари-Матч».

В своем маленьком будуаре (спальня и часть гостиной, отделенная от комнаты ширмой из испанской кожи) она сбросила туфли и обессиленно рухнула на кровать.

Князь нерешительно сел в кресло, откинувшись на спинку, вытянул ноги и стал разглядывать потолок.

— Вы не очень счастливы? — спросила Элоди.

— Я не знаю.

— Ну, значит, не очень.

— А видели ли вы абсолютно счастливых людей? У каждого в жизни бывают мрачные периоды.

Послышался одобрительный, кудахчущий смех Элоди, и она сказала:

— Все-таки это было замечательно сегодня: ваш натиск и агрессивность в примерочной кабине. Вы знаете, что нас застукало «высокое начальство»?

— Да, знаю. Но так как он педик, это не будет иметь никаких последствий.

— Подвиги такого рода только укрепят вашу репутацию, но подорвут мою. Вас будут называть суперсексуальным князем, а меня — шлюшкой.

— Должен ли я перед вами извиниться?

— Не имеет смысла. Мне всегда кажется глупым просить прощения за то, что уже сделано. Кроме того, это было потрясающе. Я ничего подобного в жизни не испытывала.

— А у вас большой опыт?

— А у вас, Ваша светлость?

— Я задал вопрос первым.

— Да, и к тому же вы князь. Откровенно говоря, я веду образ жизни свободной женщины, достаточно светской, пользующейся успехом, как пытаются убедить меня в этом мои поклонники. А вы часто теряете голову?

— Случай, обстоятельства, нежная трава, — стал перечислять Эдуар. — Я люблю больше любовь, чем женщин. Они меня одновременно пугают и очаровывают. Для меня женщина — это дивная, сказочная тайна.

— Вы, должно быть, мало любили?

— Очень.

— Сколько, хотя бы приблизительно?

— Ну, безо всяких уточнений, только один раз.

— И это еще продолжается?

— Она умерла на прошлой неделе.

— Стало быть, место вакантно, — цинично сказала Элоди.

Эдуар нахмурился.

— Нет, — ответил он сухо.

Молодая женщина чуть слышно вздохнула.

— Скажите, Ваша светлость…

— Да?

— Вы согласились бы снова заняться со мной любовью, чуть передохнув?

Князь молча стал раздеваться.

* * *

В отеле Элоди они провели три дня, выходя, только чтобы поесть или на примерки (они попросили закройщиков побыстрее подготовить гардероб Эдуара). Князь не помнил, чтобы когда-нибудь он занимался любовью с таким исступлением, с такой страстью, через такие короткие интервалы. Казалось, силы в нем неистощимы. Когда они не занимались любовью, то спали крепким сном без сновидений.

На четвертый день Элоди улетела в Швейцарию, а Эдуар решил добираться туда на машине из-за громадного багажа. Кроме всего прочего, они купили накануне еще и роскошные дорожные сумки и чемоданы в фирме Вюитона, а также золотые часы от Картье, так как Элоди считала старые часы Эдуара со стальным браслетом недостойными его ранга. Князь настаивал, чтобы она и себе купила часы фирмы Картье на память об их восхитительной эскападе.

Эдуару его кредитная карточка напоминала волшебную палочку феи. Достаточно было ее предъявить, и все становилось возможным. Тем более Гертруда настаивала на том, что он должен купить все необходимое, дабы выглядеть в соответствии со своим рангом.

Эдуар звонил княгине каждый день, иногда даже несколько раз на дню, не из чувства долга, а потому, что это ему доставляло огромное удовольствие. Он испытывал к своей бабушке трогательную нежность и привязанность. Гертруда очень этим дорожила. Эдуар, обычно малоразговорчивый, с бабкой, к собственному своему удивлению, мог болтать подолгу. Он рассказывал ей о своих покупках, о цвете костюмов, об оригинальности знаменитого смокинга с велюровыми бортами (Элоди заставила его купить этот смокинг и смокинг классического покроя). Князь рассказывал Гертруде о своем гиде, хваля ее безупречное знание Парижа, ее вкус, ее предприимчивость.

Старая княгиня своим безошибочным чутьем, должно быть, догадывалась об их отношениях, как и прежде — о Маргарет.

Эдуар вернулся в Версуа с той же радостью, что и раньше. Замок стал его гаванью, убежищем, возвращением к корням, к истокам.

Князь привез подарки для всех, зная, какую важную роль они играют в грустной эмигрантской жизни. Для Гертруды — черную кашемировую шаль, подбитую белым мехом, для старика Гролоффа — два галстука от Эрмес, для его жены — колье той же фирмы, для Маргарет — огромную султанскую ручку с золотым колпачком, для Вальтера — бутылку выдержанного кальвадоса, для Лолы — коробку засахаренных фруктов. Он сиял от радости, внося необычное оживление под своды этого мрачного жилища. Князь поцеловал ирландку, облобызал Гролоффа, потребовал, чтобы к обеду из подвалов была поднята бутылка самого лучшего бордо. Без умолку болтая, он рассказывал смешные истории в пределах приличия, с его приездом замок наполнился жизнью и счастьем. Возбужденные переполнявшими их чувствами, домочадцы улеглись далеко за полночь.

Часть третья

Живая вода

29

На убогом ложе лежали четверо: Мари-Шарлотт, Фрэнки по кличке Азиат, Стефани по кличке Дылда и Ганс по кличке Да.

Фрэнки было 25 лет; он уже крепко сидел на ЛСД. Азиат никогда не смеялся; его страстью было насилие — тихое, бесшумное, садистское. Фрэнки таскал в глубоких карманах своей кожаной куртки арсенал самых разнообразных и загадочных приспособлений для пыток.

Стефани была долговязой девицей (отсюда и прозвище) со сдвинутой психикой: нимфоманка, которая предпочитала питаться спермой, нежели хлебом. Она устраивала настоящие аттракционы, делая минет дюжине парней подряд.

Стефани тоже сидела на игле; ее несчастные высохшие, как у кузнечика, конечности были покрыты фиолетовыми фурункулами — последствие инъекций, которые она сама себе делала.

Немец Ганс никогда не говорил по-французски. Он знал около двадцати слов, необходимых в быту; для него это было достаточно, он и не пытался выучить больше. Ганс был рыжий, коренастый: его борода казалась огненной по сравнению с нечесаной взлохмаченной гривой. Немец обладал бычьей силой и постоянно глушил водку.

Самым невероятным было то, что эти трое обитателей современных полуподвалов беспрекословно подчинялись Мари-Шарлотт. По истечении традиционного для подобных банд испытательного срока Мари-Шарлотт приобрела над ними такую безграничную власть, что стала своего рода Пассионарией, распоряжения и приказы которой они беспрекословно выполняли. Вскоре Мари-Шарлотт поняла, что для банды главное не количество людей, а их качество. Поэтому она выбрала этих троих: они казались ей наиболее стоящими, после чего эта маленькая группа поделила территорию, облюбовав полуобгоревшую жалкую лачугу на окраине Сент-Уэна.

Банда жила грабежом, причем самым мерзким и подлым: они обчищали до нитки стариков, подкарауливали их у окошек кассы в почтовых отделениях, затем незаметно следовали за ними, а в укромном месте отбирали последние гроши.

Мари-Шарлотт в этом не участвовала, возложив все обязанности на своих сообщников. Она предпочитала шумные вылазки, как, например, побоище в гараже Эдуара — об этом она до сих пор вспоминала с удовольствием. Мари-Шарлотт мечтала повторить эскападу и довести ее до логического конца — убийства и пожара. Маленькая тварь испытывала необъяснимую ненависть к Наджибе, над которой они и так достаточно поиздевались. Мари-Шарлотт вбила себе в голову, что та — любовница ее кузена.

Вытянувшись на своем продавленном матрасе, девчонка думала об изощренных пытках — это было хобби Фрэнка, ее любовника. Азиат изобрел специальные наручники без замков, которые впивались острыми иглами в запястье жертвы. Фрэнки вонзал несчастным под ногти остро отточенные бамбуковые палочки и поджигал их. Мари-Шарлотт обожала Фрэнки за его садистскую изощренную изобретательность.

После встречи с Эдуаром она какое-то время испытывала беспокойство, вспоминая о новых вылазках своей банды. Эдуар говорил с ней сурово и решительно, как человек очень уверенный в себе. Однако проходило время, страхи исчезали, а желание покончить с кузеном становилось навязчивой идеей.

Мари-Шарлотт привстала, опираясь коленками на свое ложе. Неудобства ее не стесняли, а наоборот, делали более сильной и крепкой. Девчонка приводила себя в порядок в вокзальных туалетах, ела на ходу, в супермаркетах: в одном отделе она съедала полпакета бисквитов, в другом — фрукты, в третьем — чипсы. Пирушки, как правило, происходили в их излюбленном бистро, где они ели сандвичи с круто сваренными яйцами.

Чтобы обновить свой туалет, Мари-Шарлотт отправлялась в магазины готовой одежды, меряла шмотки, затем вырезала кусочек ткани там, где была электронная метка, надевала поверх свою одежду и небрежной, прогуливающейся походкой удалялась. Этот клочок ткани она гордо водружала как флаг и любовалась им.

Сидя на корточках, одетая лишь в коротенькую сорочку, Мари-Шарлотт смотрела на своих спящих приятелей. «Животные», — думала она.

Девчонка встала и вышла на дорогу, не надев трусики. Дорога проходила недалеко от полусгоревшей жалкой лачуги — их временного пристанища. Она села на корточки за каркасной стеной, чтобы справить нужду. Светлое солнечное утро оживляло даже этот мрачный уголок. Мари-Шарлотт вспомнила мать, которая обычно вставала чуть свет. Но в ее воспоминаниях не было никаких эмоций. Мать для нее была просто толстой, вечно ноющей старой стервой; ее хроническое нытье оставляло Мари-Шарлотт равнодушной.

На дороге она встретила огромную фуру, которой правил тип с крысиными усами. Заметив девчонку с голым задом, он резко притормозил. Высунувшись из окна, шофер крикнул:

— Что с тобой произошло, малышка?

Мари-Шарлотт заговорила притворным голосом маленькой обиженной девочки:

— Мы тут развлекались в этих развалинах с друзьями, а они меня бросили, умыкнув мои шмотки!

— Решили поразвлечься! — захохотал водитель. — А сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Ну, ты далеко пойдешь!

Мари-Шарлотт почесала бедро, чтобы показать ему лобок, покрытый нежным легким пушком.

Шофер не мог оторвать глаз от этого соблазна.

— Хотите я вам отсосу? — предложила она. — Я это делаю лучше, чем взрослые. К тому же я обожаю минет.

Мужчина стал пунцовым от вожделения; его кадык на тонкой шее начал плясать от едва сдерживаемого возбуждения. Не говоря ни слова, он дал задний ход, а затем резко развернул машину на утоптанную площадку, которая, по всей вероятности, когда-то была палисадником.

— Войдем в дом, иначе нас могут увидеть, — сказала девчонка.

Мари-Шарлотт вошла в лачугу первой и издала легкий свист, чтобы поднять по тревоге своих спящих приятелей, устроивших себе логово в задней части дома, где еще сохранился потолок.

Водитель, пойманный ею на крючок, шел следом. Мари-Шарлотт не раз проделывала подобные штучки.

— Ты увидишь, как это здорово, особенно с утра, — пообещала она. — Как ты хочешь, чтоб я сначала приласкала твою пипиську, а потом все остальное?

Он согласился, обнажив свой микроскопический, мерзко заостренный шершавый член.

Мари-Шарлотт завладела им, поглаживая легкими неловкими прикосновениями.

— Тебе хорошо? — спросила она обеспокоенно.

Водитель издал сладострастный стон, и в этот момент на его спину обрушился громовой удар Ганса. Мужчина упал.

— О небо! Мой любовник! — воскликнула Мари-Шарлотт.

Появился Фрэнки с заспанными глазами. В руках у него сверкнул нож. Он подошел к водителю и приподнял лезвием его опавший уже член.

— Так этой мерзостью ты насилуешь девочек из приличных семей? — спросил Азиат, четко выговаривая каждую букву.

— Но я ее не тронул! — протестовал несчастный, попавший в западню.

— Так я тебе и поверил! Ты видишь, в каком она состоянии? Ты знаешь, что мы делаем с насильниками? Мы отрезаем у них член и запихиваем им в рот.

Наступила гробовая тишина. Несчастный опустил голову и посмотрел на свой член. Острие ножа задевало кожный покров на его члене, на сером лезвии выступили капельки крови.

— За сколько ты его выкупишь? — спросил Фрэнки.

— Что?

— Как что, свой член!

— Я не знаю, — бормотал водитель умирающим голосом.

— Сколько у тебя в бумажнике?

— Я… не знаю.

— Ты парень, счастливчик, даже не знаешь, сколько у тебя денег. Это хороший признак!

Азиат проворно просунул руку в куртку своей жертвы, чтоб вытащить бумажник, который он тут же швырнул Гансу.

— Считай!

Немец проверил все отделения и нашел деньги в среднем карманчике бумажника.

— Две тысячи шесть франков! — объявил он.

— Да ты богач, недоносок! — захихикал Фрэнки.

— Это деньги не мои, — хныкал водитель.

— Конечно, они не твои, потому что они наши. Мы ему оставим его хреновину за две тысячи шесть франков, идет?

— Она большего не стоит, — сказал Ганс серьезно. Нож Фрэнки подбросил член несчастного, отчего еще больше усилилось кровотечение.

— Ты прав, это маленький член рогоносца. Любая баба даже не проснется от него, она просто его не почувствует.

— Мари-Шарлотт, сфотографируй на память его пипиську. Или пусть лучше Дылда это сделает, а ты в это время изобрази с ним свой старый трюк — мы пошлем фото его жене.

Чуть позже они освободили горемыку, который ушел, не сказав ни слова.

— Мне нравится твоя идея насчет отрезанного члена, — мечтательно сказала Мари-Шарлотт. — Когда мы начнем нашу грандиозную операцию в гараже моего кузена, мы отрежем пенис у этого вонючего араба, засунем его ему в рот, залепив лейкопластырем. Это будет потрясно, я вам обещаю. Но спешить не нужно. Операция должна быть так же тщательно подготовлена, как Пирл-Харбор японцами. Я только об этом и думаю!

30

В Женеве, в парке отеля «Ричмонд», соорудили на триста человек великолепный шатер с белыми и голубыми полосами. Все было устлано коврами, снабжено автономными кухнями и санузлом. В шатре сияли люстры из венецианского стекла. Интерьер был декорирован цветами прямо по-голливудски, но по-голливудски в хорошем смысле. Гирлянды из лампочек освещали аллею между порталом замка и входом в шатер.

Здесь царила особая атмосфера утонченности: светло-розовые скатерти, канделябры, кресла, обитые голубым бархатом. На маленькой эстраде струнный оркестр исполнял тихую приятную музыку. Это хоть как-то заглушало шум, который неизменно возникал при таком большом скоплении народа, даже на великосветских приемах.

В пригласительных билетах отмечалось: для мужчин обязательны черные галстуки, для женщин — вечерние платья; приглашенные, за редким исключением, принадлежали к элите. Правда, небольшими островками среди роскошно одетой публики выделялись группки людей в обычных пиджаках и куртках. Это были главным образом артисты и журналисты, игнорирующие этикет. В каждом углу этого роскошного шатра располагались буфеты, ломившиеся от деликатесов, так что на ум сразу приходило сравнение с лукулловыми пирами. Шампанское текло рекой, его разносили официанты, одетые а-ля гарсон на французский манер.

Элоди Стивен пристально наблюдала за ходом выполнения ее инструкций в организации приема. На ней было темно-синее платье от Шерер, которое подчеркивало ослепительный цвет ее кожи и светлых волос.

Элоди ждала, когда соберутся все приглашенные, чтобы обратиться к ним с речью.

Вопреки традиции, гостей пока встречали герцог и герцогиня Гролофф. Старик был одет в белый мундир, расшитый золотом и увешанный таким количеством орденов и медалей, что напоминал Геринга в его лучшие дни. Герцог пожимал руки мужчинам, кланялся женщинам, произносил высокопарно-учтивые слова в адрес высокопоставленных особ, имена и должности которых бдительная Элоди шептала ему на ухо.

Наиболее именитым гостям Гролофф сообщал, что из-за преклонного возраста княгиня, устроившая прием, не может их встретить и появится чуть позже.

Элоди Стивен, придерживая подол своего длинного платья, поднялась на эстраду и сделала знак музыкантам перестать играть. Несомненно, это был лучший способ добиться тишины. Сразу же разговоры смолкли, и все взгляды обратились к ней. Те, кто узнал Элоди, зааплодировали ей. Она широко улыбнулась и сказала:

— Мало кому из вас выпала честь познакомиться с владетельной княгиней Черногории по той простой причине, что Ее светлость княгиня Гертруда, тяжело переживающая утрату своих близких, ведет в нашей стране, ставшей ей второй родиной, замкнутый образ жизни, ограничиваясь воспоминаниями и молитвами. Изменения в распорядке ее жизни связаны с важным событием, о котором она всем вам хочет сообщить. Итак, я уступаю княгине место у микрофона.

И в этот момент все увидели Ее светлость собственной персоной. На Гертруде было платье из черного бархата с горностаевым воротником — королевский мех, — что придавало ей величественный вид. Впервые за многие десятилетия княгиня согласилась на легкий макияж: золотистая пудра, придавшая ее бледным щекам чуть заметную тональность, и легкий слой помады на губах.

Княгиня опиралась на руку старого Гролоффа, хотя трудно было определить, кто кого поддерживает. При появлении княгини воцарилась глубокая тишина. И вдруг внезапно, как бы подчиняясь единому порыву, все начали аплодировать этой хрупкой маленькой женщине с гордой осанкой — она шествовала так, словно это был день ее коронации.

У эстрады Гертруда отпустила руку Гролоффа и оперлась на Элоди, чтобы подняться на подиум. Овации прозвучали с удвоенной силой. Элоди протянула микрофон в прозрачные, высохшие руки княгини и уступила ей место на сцене, отойдя поближе к музыкантам.

— Спасибо всем вам и добро пожаловать, — сказала Гертруда голосом, твердость которого всех удивила. — Я хочу, чтобы вы разделили со мной самую большую радость в моей долгой жизни. Я думала, что наша династия окончательно угасает, но Бог послал мне внука — дитя моего покойного сына Сигизмонда Второго и одной из придворных дам, герцогини Власской. Этот союз, который долгие годы хранили в тайне, обнаружился благодаря неопровержимым документам, оставленным моим горячо любимым сыном. Богу было угодно, чтобы мой внук стал копией, двойником своего деда и отца. Если по воле Господа нашего всемогущего нам будет уготовано возвращение нашего престола в Черногории, то мой внук станет владетельным князем Эдуаром Первым. Этот прием я устроила именно в его честь.

Княгиня протянула руки ко входу и сказала:

— Подойди, Эдуар!

Князь вошел, когда любопытство всех присутствующих достигло высшего накала. Его появление сопровождал шепот одобрительного восхищения, особенно среди женщин. Элоди посоветовала князю надеть классический смокинг. Эдуар был красив и элегантен и почти не испытывал смущения от сотен направленных на него взглядов. Он поднялся на эстраду, взял руку своей бабушки и поцеловал ее с такой нежностью и почтительностью, что зал зашелся в исступленном восторге. При неярком освещении прожекторов Эдуар был похож на кинозвезду. Он приветствовал собравшихся поклоном, взял микрофон из рук княгини, но тут вновь обрушился шквал оваций. Гости, восхищаясь столь необыкновенным приключением, понимая, что переживают исторический момент, аплодировали, не прекращая, этому принцу из сказок «Тысячи и одной ночи». Внезапно их отношение к Черногории изменилось: безвестная маленькая страна вдруг стала для них так же значительна, как Объединенное Королевство.

Ореол таинственности, загадочности, чудес и волшебства, который окружает особ королевской крови, как бы вернул всех собравшихся в детство и выразился в едином порыве безудержного, исступленного энтузиазма. Даже самых чопорных сановников охватило заразительное ощущение счастья.

Эдуар долго стоял в этом ревущем море оваций, рядом со своей хрупкой, изящной бабушкой, лицо которой сияло.

Раскланиваясь направо и налево, Эдуар решил, что слишком частые поклоны могут испортить его образ.

Опьяненный таким необычным приемом, потрясенный бурным приветствием, Эдуар начал свою речь с благодарности. Это усилило всеобщий восторг. Пытаясь как-то успокоить публику, князь жестом призвал собравшихся к тишине.

На какое-то время ему это удалось.

— Как бы ни сложилась моя судьба, — сказал князь, — я навсегда сохраню в своем сердце этот незабываемый прием.

Новый поток оваций заставил его замолчать. Когда восстановилась тишина, князь продолжал:

— Необычная судьба сделала меня наследником князей, многие из которых внесли свой вклад в формирование Европы. У меня нет никаких политических целей, но я даю слово, что если политическая ситуация изменится и народ Черногории будет един в своем волеизъявлении реставрировать монархию, я откликнусь на этот призыв. А пока я от всего сердца благодарю замечательную Швейцарию, этот островок мира и покоя в сердце измученной, растерянной, смятенной Европы! Именно народ Швейцарии открыл двери своей страны и протянул руку помощи членам моей семьи. И мне бы хотелось оправдать ваше доверие. А теперь, дорогие гости, к вашим услугам буфеты. Все готово, устраивайтесь поудобнее, а я постараюсь каждому из вас уделить внимание в этот вечер. Да здравствует наш праздник!

Возможность полакомиться деликатесами и изысканными блюдами, тихая, нежная, как бы обволакивающая музыка немного разрядили атмосферу.

Эдуар и княгиня покинули шатер. Князь проводил Гертруду до ее апартаментов.

— Ты был просто великолепен! Ты умеешь вызывать всеобщее восхищение.

— Я собирался вам сказать то же самое, бабушка Гертруда.

Возвращение князя было встречено с новым энтузиазмом, и что странно, это доставило ему удовольствие.

Как всегда деятельная Элоди представила ему гостей. Среди них были члены многих дипломатических корпусов, государственные деятели, известные банкиры, издатели газет, «мозговой трест» телевидения Французской Швейцарии, директор Большого театра Женевы, знаменитые хирурги, адвокаты, художники, актеры. Князь находил забавным (но не более того), что эти известные люди вставали при его появлении, кланялись и произносили слова, полные почтения и уважения к его титулу.

Этих господ сопровождали очаровательные женщины. Целуя их изящные ручки, Эдуар бросал на них призывные взгляды и находил ответ в их глазах. Он вспоминал фразу из одного раннего фильма Годара: «Самые красивые женщины вовсе не скандинавки; самые красивые в мире женщины живут в Лозанне или в Женеве». Эдуар чувствовал, что любая из этих утонченных, изысканных особ с удовольствием бы откликнулась на его призыв. Княгиня только что сказала ему об этом: он действительно обладал необычайной привлекательностью. В его глазах горел огонь неиссякаемой мужской силы, а женщины прекрасно понимают язык взглядов. Один мимолетный знак Эдуара вызывал в них огонь желания.

Князь с неотразимой улыбкой прогуливался от столика к столику. Улучив момент, Элоди шепнула ему:

— Вы потрясающи, от вас идут токи обольщения.

Их любовная авантюра без любви продолжалась.

Они представляли довольно странную пару, со странными любовными забавами. Эдуар звонил Элоди в конце дня, чтобы узнать, мог бы он заехать к ней в офис. Каждый раз она отвечала утвердительно. Когда Эдуар приезжал, он здоровался со служащей, которая о нем докладывала. Элоди никогда не заставляла себя ждать и встречала его в приемной: «Если вы хотите, то можете зайти, Ваша светлость…»

Переступив порог, она закрывала дверь, проверяя для страховки латунные засовы, затем раздевалась. Элоди никогда не надевала трусики перед приходом Эдуара. Князь обхватывал обеими руками ее бедра и приподнимал. Элоди расстегивала его брюки, высвобождая член. Эдуар входил в нее, лукаво гримасничая, и начиналось неистовство.

Князь овладевал ею стоя, его мужская сила была неисчерпаемой, грубые толчки внутри лона заставляли Элоди дрожать от возбуждения. Чтобы сдержать крик, она впивалась зубами в воротник его пиджака, они переворачивали кресла, стулья, телефонные аппараты, столики со справочниками. Это был ураган страсти! Иногда в конце совокупления он валил ее на письменный стол из красного дерева и кончал так бурно, что доводил свою партнершу до полного изнеможения, до обморока.

Естественно, что цель этих визитов не могла оставаться тайной для сотрудников Элоди, да она и не пыталась ничего скрывать.

Провожая обычно князя до дверей своего кабинета, она бросала на своих служащих ледяной взгляд.

Во время этих лихих свиданий князь действовал без слов. После акта, приводя себя в порядок, он бормотал:

— Что я еще должен сказать? — И тут же добавлял — Сказать больше нечего.

И уходил. Во время свиданий они никогда не говорили о делах. Все серьезные проблемы обсуждались по телефону.

Закончив то, что князь называл «кругом почета», он отправился вместе с Элоди в буфет и попросил сандвич с гусиной печенкой. Он предпочел бы круто сваренные яйца под майонезом, так как, несмотря на изысканность блюд, к которым его приобщали, он постоянно испытывал неутолимую тоску по свинине с картофелем и кислой капустой, а еще по селедке с картошкой, политой растительным маслом.

Они сели за столик герцога Гролоффа. На старике теперь был зелено-желтый мундир, в котором он напоминал недозревшую тыкву. Мисс Маргарет в черном узком платье сидела в конце стола, едва дотрагиваясь до еды. Она опустила глаза и только иногда бросала на князя взгляд, полный тоски, любви и неосознанной ревности. Эдуар заговорил с Элоди о том, как великолепно удался вечер. Оркестр исполнял Моцарта. Толстая герцогиня обожралась и осоловело смотрела в тарелки. Князь забавлялся, глядя на этих трех столь разных женщин, вспоминая, как проводил с ними время.

Ему вдруг пришла в голову мысль: ведь когда-нибудь ему придется жениться, чтобы сделать Гертруду прабабушкой. Такая перспектива не очень его радовала. Старая дама уже неоднократно высказывалась по этому поводу. Она говорила о титулованных семьях, в которых были дочки на выданье. Гертруда хотела, чтобы Эдуар женился на девушке из благородной семьи, дабы разбавить в его детях гены простонародья. Князь не возражал ей. Но он был уверен, что никогда не сможет никого полюбить так, как свою Эдит. Зато будущее предвещало легкие победы; он хотел бы жениться на какой-нибудь дурехе, чтобы легче было ее обманывать.

— Следующий прием, — предупредил Эдуар, — будет озорным народным гулянием.

— Прекрасная идея, — одобрила Элоди, — это понравится моим кальвинистам.

— Будут танцы под аккордеон! — продолжал князь. — Я хочу, чтобы был только аккордеон, колбаса с чесноком, бочонок божоле и лампиогирлянды, как на ярмарке!

— Гениально! — ликовала Элоди. — А когда состоится этот праздник?

— Как можно скорее. В следующем месяце, например.

— Не слишком ли рано? Пусть пройдет какое-то время после сегодняшнего приема. Не балуйте их слишком!

— Минуточку! — сказал князь. — Я устраиваю праздник не для них, а для себя.

Элоди улыбнулась:

— Причуды князя, Ваша светлость?

— Возможно.

И он убрал свою ногу, которой пыталась завладеть под столом толстая обожравшаяся супруга Гролоффа.

* * *

Новый прием состоялся через три недели и принес настоящий успех. Приглашенных на этот раз было меньше, и меньше было дипломатов и высокопоставленных чиновников, которые своим присутствием наводили бы тоску. Они плохо сочетались с аккордеоном, шейными платками и рубахами апаш.

На сей раз не стали прибегать к услугам изысканной кухни отеля «Ричмонд», а заказали все у немца, владельца загородного бистро «Ле Валлон»: сосиски под белым вином, солонину с чечевицей, жареную колбасу с картошкой, рубцы и многое другое, чем так славится французская кухня. Гости набросились на требуху, запивая ее вином, которое официанты разливали из бочек. Бочка стояла возле каждого стола.

Гости быстро напились и расковались.

Женщины были навеселе; они смеялись, визжали, провоцировали мужчин проявить свою мужскую доблесть. Эдуар с наслаждением наблюдал эту картину, притоптывая ногой в такт вальсу и танго, которые исполнял в сопровождении оркестра знаменитый Андре Вершурен.

Князь танцевал с самыми красивыми и с самыми сексапильными женщинами и весь вечер пребывал в крайнем возбуждении. Он предусмотрительно захватил с собой маленькую записную книжечку. Просматривая ее после бала в своей спальне, он насчитал около двадцати телефонных номеров, каждый из которых был помечен таинственным знаком. Это был самый интенсивный период в сексуальной жизни Эдуара. Он даже не подозревал в себе таких способностей по части любовных подвигов. Чтобы не иметь никаких проблем, он снял комнату в дешевом отеле в районе вокзала Карнавен. Эдуар предпочитал отели, ибо обстановка захудалой гостиницы больше соответствовала блуду и разврату, нежели замок. Он выбирал номер из своей записной книжки и, когда на другом конце провода брали трубку, коротко говорил:

— Эдуар де Монтегрен. Вы согласны приехать ко мне в пятнадцать часов в отель «Спландид-Мирадор», комната четыреста восемнадцать?

— Но, Ваша светлость…

— Да или нет? — спрашивал он резко, едва сдерживая раздражение.

— Хорошо… возможно… я постараюсь.

— Вот именно — постарайтесь!

Он вешал трубку.

«Причуды князя», — сказала Элоди. Эдуар в это играл. Он играл в «причуды князя».

Женщина всегда приезжала «в боевом оперении», в самых своих лучших нарядах. Ее, конечно, удивляло место, выбранное князем для свидания, но он объяснял: «Это возбуждает!», и она умолкала.

Эдуар подстегивал свое воображение, требуя от своей партнерши-на-час самых изощренных наслаждений. Она подчинялась его прихотям, даже заново одевалась и раздевалась, если ему этого хотелось.

По окончании «сеанса» он одевался и уходил, даже не назначив второго свидания.

Иногда Эдуар назначал два свидания в день, а ночь из любезности он проводил с мисс Маргарет.

Этот беспорядочный образ жизни начал беспокоить Гертруду, и она решила откровенно поговорить с внуком.

— Мой милый мальчик, — сказала она, — я знаю, что Скобосы были очень лихими в любовных делах, но я боюсь за тебя, ибо ты не привык к беспутной жизни. Это может плохо кончиться. Это уже слишком, Эдуар. Не впадай, мой дорогой, в праздность и займись полезным делом. Есть поговорка: «Женщина, которая не приносит ребенка, приносит огорчения».

Князь не обиделся на Гертруду за эту откровенную беседу. Он всегда был честен с другими и с самим собой.

— Вы правы, княгиня, — сказал он. — Я собираюсь перекрасить наш «роллс»!

31

Розина решила угостить рабочих шампанским, чтобы отпраздновать завершение стройки. Она соорудила некое подобие стола из двух перевернутых ящиков, покрыв их белыми салфетками. В желтом пластиковом ведре, наполненном льдом, охлаждались три бутылки вина. На блюде были сложены сандвичи с яйцами вкрутую, помидоры, анчоусы и ветчина. Четверо мужчин поставили под навес свои инструменты, помыли руки под краном, вбитом в отверстие трубы, уходящей под землю. За исключением бригадира, трое были арабы, и Розина пожалела, что сделала так много сандвичей со свининой. Она подумала, что и шампанского она купила слишком много, так как эмигранты предпочитают апельсиновый сок. Розина так долго ждала этого момента, так мечтала, представляя, каким великим и радостным будет этот день. И вот наконец работы закончились. А у нее на глазах были слезы.

Розина грустно смотрела на бывшую строительную площадку. Почему Фаусто, несмотря на обещание, не пришел? Он бросил ее несколько месяцев назад, а когда появлялся иногда ненадолго, то даже не пытался ее поцеловать. У него всегда находились объяснения: сверхурочная работа, тренировки со знаменитыми спортсменами, имена которых он перечислял… Розина не была глупа. Она слишком хорошо знала жизнь, чтобы понять причину всех этих отговорок. Просто ее чемпион нашел ей замену.

Поначалу Розине было очень больно, но потом она смирилась. Двадцать пять лет разницы — ничего удивительного, что все закончилось столь печально. Она-то всегда знала: в конце концов судьба предъявит ей счет.

Свежий асфальт дымился на солнце, распространяя въедливый острый запах. Асфальт блестел, как панцирь насекомого, он окаймлял площадь правильной геометрической фигуры, внутри которой разбили газон с зеленеющей травой. В центре газона из-за прорыва канализационной трубы стояла вода.

На глинистой почве в этом районе, где часто идут дожди, вода еще долго будет стоять, пока не испарится. Но природа не терпит нарушения равновесия: достаточно появиться воде в неположенном месте, как сразу же возникает новая фауна: появляются водяные пауки с длинными лапками, голубые и зеленые стрекозы и даже странные моллюски, питающиеся водорослями.

— Подходите! Подходите! — крикнула Розина мужчинам, которые, стоя поодаль, неловко переминались. — Кто из вас откроет шампанское? У меня слабые руки!

Один из арабов открыл бутылку и налил себе первому. Другой араб выбрал апельсиновый сок. Только бригадир, волосатый южанин, попробовал сандвич с ветчиной.

Розина пила, чтобы опьянеть, осушая стакан за стаканом, что, безусловно, вызвало неодобрение у арабов.

С трудом осилив одну бутылку вина и едва притронувшись к сандвичам, рабочие ушли.

Оставшись одна, Розина разрыдалась. Окончание работ не принесло ей радости. Эта стройка была для нее смыслом жизни. Розина вложила в нее все, начиная с собственных сбережений, маленького наследства, завещанного ей матерью, и грандиозных планов, связанных с осуществлением ее мечты — строительства велодрома для своего Фаусто. Словно упрямая Пенелопа, она день за днем вышивала свою скатерть, но вот, когда наконец все закончено, тот, для кого она так старалась, бросил ее, оставив ей лишь горечь разлуки.

«Что я буду со всем этим делать?» — спрашивала она сама себя. Но ответа не было. Внезапно она посмотрела трезво, без иллюзий на окружающий ее маленький мирок, который она нежно любила, и увидела вдруг сумрачную и неприглядную картину. Три вагончика, которые ей прежде так нравились, напоминали жалкую опереточную декорацию.

Одиночество стало невыносимым. Розина ощутила его внезапно со всей остротой и болью. Это было похоже на болезнь. Она не видела теперь смысла и дальше оставаться в этом мрачном месте.

Розина могла бы уехать в Версуа: сын ее — наследный принц, она — герцогиня. Но Розина понимала, что для обитателей замка она навсегда останется горничной, которой пожаловали титул из государственных соображений. Уклад жизни в Версуа наводил на нее ужас: игра в карты с герцогиней Гролофф, чей титул был такой же фальшивкой, сиденье у телевизора, чопорные беседы за столом с княгиней Гертрудой. Она знала, что ее будет угнетать сама атмосфера замка. Застывшая тишина парка, озеро, величественные и злые лебеди — все это напоминало кадры из довоенных фильмов. Такой почти монастырский образ жизни для Розины был немыслим, он вызывал у нее протест, бурная, жизнелюбивая натура простолюдинки не могла с ним смириться. Эдуар в Версуа чувствовал себя как дома, в нем заговорили гены князей Скобос: он был теперь больше Скобос, чем Бланвен. Розина же обречена вечно ощущать себя в замке служанкой, воспитанной родителями-коммунистами, для которых Ленин заменил Бога.

Розина села на большой плоский камень, рядом с импровизированным столом, на котором остатки пищи уже стали разлагаться на солнцепеке. Будучи оптимисткой, Розина пыталась внушить себе, что она крепкая, здоровая женщина, любящая жизнь и мужчин, и что она обязательно кого-нибудь встретит.

Розина все еще витала в облаках, переходя от хандры к надежде, когда услыхала шум. Из-за поворота выскочил мотоцикл, на нем сидели двое — мужчина и женщина. Парень был в голубых джинсах, с обнаженным торсом. У него было тщедушное, безволосое тело: непропорционально большой шлем делал его похожим на персонаж из какого-нибудь фильма ужасов или фантастического романа. Его спутница выглядела не лучше. Когда мотоцикл остановился, она сняла шлем, и Розина узнала Мари-Шарлотт.

— Я больше не надеялась тебя увидеть, — призналась Розина, обнимая племянницу.

— Со мной никогда не стоит терять надежду, — ответила девчонка.

Ее спутник тоже снял шлем, но остался стоять поодаль, даже не делая попытки поздороваться. Он был похож на азиата.

— Как твои дела? Чем ты занимаешься? — спросила Розина у Мари-Шарлотт.

— Живу, — ответила та коротко.

— Ты живешь, а твоя бедная мать о тебе ничего не знает, места себе не находит от беспокойства.

— Она всегда найдет причину поволноваться — она вечно ноет.

— Ты еще не попадала в тюрьму? — спросила беззлобно Розина.

— Я об этом подумаю, не волнуйся. Где Эдуар? Когда ему ни позвонишь, его кретин араб отвечает, что он путешествует.

— Эдуар обосновался в Швейцарии, — сказала необдуманно Розина, тут же пожалев о вырвавшемся признании.

— А где именно в Швейцарии?

— Я точно не знаю, — солгала Розина, — где-то в немецкой Швейцарии, название вылетело из головы.

— А что он там делает? Он там с какой-нибудь бабой?

— Нет. Ему предложили небольшое предприятие, и он поехал устраиваться.

— Из-за этого он покинул родину?

— Настоящая родина — это работа!

— Все же он иногда, вероятно, возвращается, чтобы присмотреть за своим гаражом?

— Зачем он тебе нужен? Вы же никогда раньше не дружили.

— Верно, но я бы хотела с ним помириться и предложить ему хорошенькое дельце.

Розина недоверчиво улыбнулась.

— Дело, которое ты можешь предложить, вряд ли его заинтересует.

— Ты такая же сучка, как и моя мамаша! — огрызнулась Мари-Шарлотт.

— Ты что, приехала меня оскорблять?

Девчонка пожалела о грубой выходке, сообразив, что это может повредить ее планам.

— Это ты, тетушка, меня оскорбляешь, не ставя меня ни в грош. Кроме шуток, у меня серьезное дело к Дуду, серьезное и честное: переднеприводные машины, которые стоят дешевле грибов. Они принадлежат старичку рабочему, он впал в маразм и готов все отдать почти задарма. Если будешь разговаривать с Дуду, скажи ему об этом. Старик распродает все, не понимая реальной ценности вещей. Мы с Фрэнки купили у него старинные вазы. У него всего навалом, но машины нам не по карману. Только нужно поторопиться, а то у старика безумная идея избавиться от всего побыстрее и отправиться в волшебную страну гесперид.

— Как ты думаешь, до следующего месяца он подождет? — спросила Розина, поверив племяннице.

Мари-Шарлотт постаралась скрыть свою радость, так легко поймав доверчивую тетку на крючок.

— Я попробую уговорить старика; он нас обожает и сделает все, что я попрошу. А когда приблизительно вернется Дуду?

— Я думаю, к десятому, у него очень важное дело во Франции.

— Прекрасно, я тебя буду держать в курсе.

Мари-Шарлотт подошла к своему спутнику.

— Что это за цирк? — спросил Фрэнки.

— Этого я не могу объяснить, — ответила девчонка. Повернувшись к Розине, она спросила:

— Похоже, ты закончила свою штуковину?

— Да, только сегодня.

— Ну, хоть теперь ты можешь сказать, что это такое?

— Мечта, — ответила Розина. — Эта хреновина, как и всякая мечта, никогда не сбывается.

* * *

Эдуар договорился с мастером насчет компрессора и необходимых материалов. После того как Вальтер и Лола привели гараж в порядок, он закрыл щели и двери огромными листами прозрачного пластика, который пропускал свет и служил защитой от насекомых, пыли и грязи. Князь разобрал старый «роллс», сняв все внутренние и внешние прокладки. Теперь огромная машина была похожа на гигантский панцирь рака.

Эдуар работал в комбинезоне цвета хаки, в хирургической маске для защиты дыхательных путей. В этот момент появилась Гертруда. Через пластик она казалась призрачной и нереальной.

Князь приподнял пластиковый лист, закрывающий вход в гараж, и Гертруда вошла. Старая княгиня была потрясена таким большим количеством различных инструментов, каких-то приборов, сварочных аппаратов, и самое главное — видом своего королевского автомобиля.

— До какого состояния ты его довел?! — воскликнула она с ужасом. — Ты уверен, что сможешь снова его собрать?

Он нежно ее обнял и прижал к себе, что очень растрогало старую женщину.

— Не волнуйтесь, ба Гертруда; я очень хороший механик, и ваша куча железа скоро будет как новая. Черный цвет делает этот «роллс» похожим на катафалк; правда, в наши дни катафалки бывают и бордовые!

— В какой цвет ты ее хочешь выкрасить, мой дорогой?

— Я хотел бы с вами посоветоваться. Как насчет темно-зеленого цвета и легкой позолоты вокруг дверных ручек?

— Это на самом деле очень красиво, — сказала Гертруда.

— Тогда решено! — весело воскликнул Эдуар. — Кожу на сиденьях я пропитаю маслом собственного изобретения.

Князь тщательно тер крыло машины наждаком. Княгиня с восхищением наблюдала за четкостью и методичностью его движений. Хорошие мастера устают гораздо меньше, чем это может показаться, благодаря умению работать.

— Ты свою вторую бабушку, о которой часто вспоминаешь, тоже называл «ба»?

— Конечно, а вам это не нравится? Вам бы хотелось, чтобы я называл вас как-то иначе?

— Вовсе нет. Мне очень нравится слово «ба».

— Возможно, вы единственная княгиня, которую когда-либо так называли.

Гертруда задержалась в гараже, она была счастлива, что между ней и внуком возникла такая близость.

— Другую бабушку ты очень любил?

— Рашель? О да, конечно. Она была незаурядным человеком.

— Скажи, только не думая! Ты любил ее больше меня?

Эта ребяческая ревность растрогала Эдуара.

— Нет, моя дорогая. Вы в моем сердце и в моей жизни занимаете особое место!

Князь поцеловал Гертруду в губы так целомудренно, как это обычно делают дети.

— Я люблю тебя так же сильно, как солнце, — сказал Эдуар, впервые обращаясь к княгине на «ты».

Вальтер стучал по гладкой поверхности пластика.

— Ваша светлость, — окликнул он княгиню. Старик просунул свою седую голову в гараж.

— Месье герцог просит мадам княгиню подняться в библиотеку, — доложил Вальтер. — У герцога разговор с банкиром, мадам, и предстоит решать серьезные вопросы.

Гертруда вздохнула:

— Этот старый осел совсем запутался.

Ворча, она отправилась к Гролоффу. Вальтер, заинтересовавшись работой Эдуара, замешкался возле него.

— Как я слышал, ваш отец тоже любил механику. Мне кажется, это королевское хобби. Вы изобразите ваш фамильный герб на дверцах машины?

— А может, еще и корону? — пошутил Эдуар. — Вы путаете Версуа с Букингемом, мой милый Вальтер.

— Если те, кто по праву могут себе позволить нечто экстраординарное, этого не делают, кто же тогда? — сказал назидательно Вальтер. — Герб — это так красиво, так поэтично. Возможно, в Англии не было бы сейчас королевы, если бы отменили кареты и гербы!

Эдуар положил руку на плечо Вальтера.

— Вы мне очень нравитесь, Вальтер.

— Вы мне тоже, Ваша светлость, — сказал слуга. — Впрочем, я не смог бы работать у людей, которые мне не нравятся.

— Как вы относитесь к моей бабушке?

— Есть одно слово, его постоянно повторяет мой внучатый племянник: «супер». Помимо уважения, которое я испытываю к княгине, я тоже считаю ее «супер». — И он задумчиво прибавил: — Надеюсь, что она сможет выдержать удар.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил встревоженно князь.

Вальтер покачал головой:

— Когда приходят банкиры, это всегда плохо.

— Вы думаете, у княгини финансовые затруднения?

— Я не думаю, я знаю.

Новость привела Эдуара в ужас, он никак этого не ожидал. Он думал, что в Швейцарии находится казна Черногории, из которой можно черпать деньги, не считая. Представление о неисчерпаемости богатства позволяло Эдуару тратить деньги без зазрения совести. Обычно правительства в изгнании располагали достаточными средствами, что помогало им смириться с потерей власти.

— По-вашему, это серьезно?

— Замок заложен под стопроцентную стоимость, кредиторы проявляют настойчивость, и бедный герцог выкручивается как может. Если заместитель директора Женевского банка приехал собственной персоной, значит, дела совсем плохи.

Князь вспомнил праздники, которые он устраивал, свой роскошный гардероб, и ему стало стыдно. Княгиня всегда безропотно оплачивала все его счета, ни разу не намекнув, чтобы он как-то умерил свои безумные запросы. Гертруда в своем желании обеспечить внуку соответствующий его рангу образ жизни, готова была на все: она влезла в долги, заложила замок.

— Спасибо, Вальтер, что вы мне об этом сказали.

— Только не говорите княгине.

— Не беспокойтесь, я ведь не доносчик.

Вальтер ушел. Князю доложили о приходе Дмитрия Юлафа.

— Проведите его в мою комнату, я сейчас приду. Для Эдуара эти занятия были пыткой. Ему не нравился ни черногорский язык, ни этот человек.

Дмитрий Юлаф был плохим учителем. Его уроки сводились к тому, что Эдуар должен был повторять за ним целые фразы, которые сам же Юлаф и переводил. Он не очень хорошо знал грамматику, и Эдуар убедился, что скрипач говорил на своем родном языке с такими же ошибками, что и на французском.

Сняв комбинезон и вымыв руки, князь отправился к Юлафу. Неподвижный взгляд, застывшая поза делали музыканта похожим на экспонат музея восковых фигур.

Юлаф даже не улыбнулся при появлении Эдуара, ограничившись сухим рукопожатием. Руки у скрипача были горячими, словно его лихорадило.

— С вами все в порядке? — спросил машинально Эдуар.

Юлаф как-то неопределенно кивнул и вынул из потрепанного портфеля книгу.

Он по-прежнему был одет в то же самое тряпье. Создавалось впечатление, что это его единственный костюм. Галстук-бабочка свисал как увядший цветок, а на бортах пиджака алели красные пятна от соуса.

Помятая, порванная игральная карта служила ему книжной закладкой. Это была трефовая восьмерка. Юлаф читал параграф из трех строк своим раскатистым «р» и тщательно его переводил:

— «Мужчина нашпоривал лошадь, которая уходила на третий галоп. Он про себя… подумал, что ему нужно нагнать карету кардинала».

Юлаф передал книгу князю.

— Читайте медленно! — велел он ему.

Князь вздохнул и взял книгу. Его спас телефонный звонок.

— Мадемуазель Стивен! — резко проговорила Маргарет, умиравшая каждый раз от ревности, когда звонила Элоди.

— Алло! — сказала молодая женщина. — Вас еще не возвели на трон, Ваша светлость?

Ее голос был странным, казалось, что она пьяна.

— К чему эти вопросы? — поинтересовался Эдуар.

— Я вас не вижу, не слышу; поэтому и делаю разные предположения.

— Вы пьяны? — спросил князь сухо.

— Более или менее: скажем, капельку! У меня был завтрак с часовщиком, и он меня так достал, что я одна выдула целую бутылку Шато д'Анжелюс.

— Что значит «часовщик»?

— Это тип, который производит часы!

Она засмеялась.

— Он хочет поручить мне сбыть его последние модели: часы, инкрустированные драгоценными камнями. Один араб из-за них потерял голову. Не будете ли вы столь великодушны повидать меня?

— Только не сегодня, — отрезал Эдуар.

— Потому что…

— Потому что вы пьяны.

Элоди не рассердилась.

— Тогда завтра?

— Завтра тоже нет, так как вас будет мучить похмелье!

— Вы очень жестоки, — сказала она грустно.

— Я заеду послезавтра, — смягчился князь.

— Боюсь, что послезавтра мне не удастся отменить назначенную встречу с фирмой «Тампэкс». Боже мой, князь, будьте великодушны, приезжайте сейчас: я в отличной форме благодаря алкоголю. Если вам никогда не приходилось целовать провод высокого напряжения, то наденьте туфли на резиновой подошве и попробуйте!

— Я занят, — сказал Эдуар твердо. — Очень жаль, Элоди.

Она прокричала:

— Эй! Не бросайте трубку! У меня для вас подарок.

— Это очень мило, — сказал князь тем же ледяным тоном.

— Представьте себе, что последние ночи я много думала о вас. Я пришла к выводу, что вам не хватает одной вещицы, пустячка, но тем не менее очень важного.

— И чего же мне не хватает?

— Духов, Ваша светлость, хороших духов.

— Зачем? От меня плохо пахнет?

— Наоборот: от вас пахнет настоящим самцом и настолько сильно, что от вашей шевелюры летят искры. Но человек вашего ранга и положения должен иметь духи, и не просто какие-нибудь. Я хотела бы, чтобы вы попробовали «Нью-Йорк» Патрисии де Николаи; это запах свежести с чуть пряным ароматом. Вы придете за ними?

— Нет.

— Чертов принц! — сказала Элоди. И повесила трубку.

Эдуар улыбнулся. Его забавляло, что обостренное алкоголем желание Элоди настолько ударило ей в голову, что она даже стала его оскорблять.

Юлаф во время разговора не шелохнулся; этот тип, вероятно, мог часами сидеть неподвижно.

Его присутствие стало для князя невыносимым, и он решил от него отделаться. Но телефон зазвонил снова. Он подумал, что это, вероятно, снова Элоди, которая звонит, чтобы извиниться. Это действительно была Элоди, но она не собиралась извиняться.

— Я вам говорю об эротике, а о самом главном забыла: насчет праздника в пятницу. Какую музыку вы предпочитаете?

— Я собираюсь его отменить, — сказал Эдуар.

— Князь, вы сошли с ума! Отменить, когда уже заранее, за полмесяца, были разосланы пригласительные билеты, и все гости приняли приглашение!

— Мы найдем вескую причину и позвоним каждому с извинениями.

Элоди была на грани истерики.

— Опять ваши причуды, князь? Но только не в Швейцарии, Ваша светлость. Здесь не принято отменять то, что запланировано. А капризы считаются плохим тоном.

— Отлично, — сказал Эдуар, — считайте, что я ничего не говорил.

— Браво! Теперь ответьте на мой вопрос: какую музыку вы хотите?

— Музыку? Не знаю, какой-нибудь дешевенький трюк.

Дмитрий Юлаф вдруг неожиданно вышел из своего состояния прострации и поднял руку.

— Что такое? — спросил у него князь.

— Музыку! — повторил Юлаф. — Я и трое моих друзей! У нас прекрасная группа. Цыганская музыка; очень, очень красивая!

Эдуар сказал:

— Не волнуйтесь, Элоди. У меня есть то, что нам нужно.

Вот с такой легкостью он распорядился своей судьбой.

32

Розина была убеждена, что в ближайшее время Фаусто вернется, так как он оставил свое барахло в ее новых вагончиках: транзистор, два колеса, спортивный костюм, рекламирующий фирму «Пежо», связку ключей и фотографию, где запечатлены были Фаусто Коппи (настоящий) и Джино Бартали, обменивающиеся флягами при восхождении на перевал.

В любом случае он должен был прийти днем или ночью, чтобы забрать свои сокровища. Зная его трусливый характер, Розина предполагала, что скорее всего это произойдет ночью, ибо он боялся сцен, упреков, ссор. Ожидая ночного возвращения, Розина прикрепила к двери колокольчик, который бы разбудил ее при появлении Фаусто.

Колокольчик зазвонил на четвертый день, ранним утром. Розина быстро встала и вышла — в ночной сорочке, в стоптанных старых туфлях. Фаусто стоял в дверном проеме. Розина улыбнулась ему.

— Когда я была совсем маленькой, отец брал меня на рыбалку. На конец своей удочки он всегда прикреплял бубенчик. Начинается трезвон — он спешил подсечь рыбу. Привет, чемпион, ты переезжаешь или меняешь улицу?

Она говорила дружелюбно, но очень быстро, чтобы побороть свою ярость. Розине не хотелось, чтобы их отношения закончились сценой ревности.

— Итак, ты нашел свеженькое тело, Казанова? Кто она? Официантка из бара или продавщица из супермаркета?

Фаусто, казалось, размышлял, а потом набрался смелости и сказал:

— Ты мне осточертела!

— Лестное замечание, чемпион. Из тебя вышел бы неплохой адвокат.

У него была огромная сумка, в которую он запихивал свои вещи.

— Ты хотя бы заметил, что строительство закончилось? И теперь мою территорию никогда больше не назовут «строительным участком»?

Фаусто молчал.

— По крайней мере, пока ты не удрал, ты должен знать: все это я делала ради тебя. Я не могу сказать, во сколько мне это обошлось, так как я тратила, не считая. На это ушли все мои деньги. Пожертвуй тремя минутами, чтобы посмотреть на все это, окажи мне последнюю любезность.

Розина взяла его за руку, увлекая за собой. Фаусто резко отдернул руку, но пошел следом. Они направились к котловине; в лучах утреннего солнца кольцо асфальта блестело, словно рыбья чешуя.

— Что это такое? — спросил итальянец. Розина взорвалась.

— Он еще спрашивает, что это! Ты мудак или велосипедист? Велодром, олух! Я думала, что ты будешь здесь тренироваться со своими одноклубниками. Мы бы устраивали тут региональные отборочные соревнования. В центре был бы буфет, где подавались бы напитки, картошка фри, сандвичи. Это было бы так здорово и называлось бы все это «Велодром Фаусто Феррари».

Розина смутно надеялась увидеть на его лице хоть какие-то признаки волнения, но там не было ничего, кроме презрения и оцепенелого изумления.

Фаусто, глядя на Розину, покрутил указательным пальцем у виска.

— Где ты видела такие велодромы? Эта штуковина абсолютно плоская, непригодная к виражам. Здесь только можно кататься на роликах. Надо быть круглой идиоткой, чтобы строить велодром, не имея о нем никакого понятия! Пока, старая развалина!

Розина не смотрела, как он уходил, а тупо глядела на свое бесполезное детище до тех пор, пока не затихли звуки удаляющегося мотора.

* * *

— Но кто тебе наговорил весь этот вздор! — возмущалась Гертруда. — Держу пари, что это впавший в маразм Вальтер?

— Вовсе нет, — солгал Эдуар. — Меня обеспокоил визит вашего банкира.

— Он пришел обсудить со мной вопрос о помещении капитала.

— Вы говорите правду, ба Гертруда?

— Я надеюсь, ты прекратишь об этом тревожиться!

— Тем не менее я хочу отменить все приемы. К сожалению, ближайший прием отменить нельзя, но он будет последним, тем более что они меня больше не развлекают. Мне стыдно, что я потратил такую громадную сумму на свой гардероб.

— Ты должен выглядеть достойным своего положения, мой дорогой. Кстати, когда ты закончишь ремонт моего «роллса»? Мне его не хватает; когда я езжу на кладбище или в церковь в твоем довоенном «ситроене», мне кажется, будто я участвую в демонстрации машин старых моделей.

— Через три, максимум четыре дня я его сделаю, — пообещал Эдуар.

Князь вышел из комнаты, чтобы вернуться к работе. Несмотря на заверения княгини, на душе у него было неспокойно; он знал, что дыма без огня не бывает. Даже если Вальтер и сгущал краски, Гертруде, вероятно, пришлось пережить страшные волнения по поводу своих финансовых проблем, и Эдуар подумал: а не открыть ли ему собственное дело в Швейцарии, чтобы возместить расходы Версуа?

Он знал, что экономика Швейцарии, как и других европейских стран, испытывает кризис, который особенно затронул автомобильный бизнес. А ведь Эдуару хотелось заниматься только тем, что он всегда любил и в чем отлично разбирался.

Чтобы избавиться от мрачного настроения, князь решил заняться любовью — эта терапия всегда помогала. Он колебался, стоит ли наносить визит Элоди, которого она так страстно ждала. Хотя до Женевы было близко, князю не хотелось преодолевать даже это короткое расстояние. В замке у него был небольшой гарем — Маргарет и герцогиня Гролофф.

Он отправился на поиски Маргарет и нашел ее в будуаре Гертруды. Девушка читала вслух старой княгине. Ее легкий ирландский акцент придавал особое очарование тексту Марка Твена. Княгиня слушала с закрытыми глазами, ее голова была чуть откинута назад, на спинку глубокого прямоугольного кресла, ее красивые восковые руки лежали на подлокотниках. Эдуар не хотел нарушать эту идиллию и отправился к герцогине, которая смотрела телевизор в своей комнате. Ее жизнь протекала либо у телевизионного экрана, либо за гаданием на картах. Герцогиня пыталась заглянуть в будущее, которое было ясно и без карт.

Князь подошел на цыпочках в тот момент, когда на экране крупным планом шериф с физиономией преступника размахивал кольтом.

Эдуар вынул из брюк свой член и провел им по голове милой обжоры, опуская все ниже к затылку. Мадам Гролофф с криком подскочила, затем, увидев то, что ей предлагали, набросилась на него с жадностью белой акулы. Этот неожиданный сюрприз князя разжег ее природную ненасытность, и она принялась сосать мощный член Эдуара, выражая свое удовольствие, отчаянно сопя.

Тем временем граф Гролофф, зашедший к своей супруге, увидел эту милую сцену и тут же ретировался, почти беззвучно бормоча:

— Прошу меня извинить, Ваша светлость.

Князь, как и большинство мужчин, которым делают минет, держал свою партнершу за голову, чтобы направлять ее движения и задавать требуемый ритм. Князь понял, что милая мадам ничего не заметила и не стал прерывать стремительности, с которой она жадно сосала его член. Когда Эдуар добился того, чего хотел, он поцеловал герцогиню в лоб и ушел, ни о чем не сказав, решив, что супруги сами разберутся.

Чуть позже ему позвонил мэтр Кремона, его адвокат, которому нужны были дополнительные сведения для процесса, назначенного на десятое число следующего месяца.

Князь рассеянно их предоставил. Из Швейцарии, все казалось ему незначительным, и он перестал даже об этом думать. Жалкая история, которую не стоило принимать всерьез. Он вспомнил жену адвоката с длинными обесцвеченными волосами, опустившуюся, неряшливую, которую, несмотря на все это, супруг обожал. Князь даже испытал зависть к жалкому семейному очагу адвоката. Возможно, приятно посвятить всю свою жизнь заботам о жене.

* * *

По случаю своего последнего приема, князь обновил экстравагантный смокинг, который до этого он не осмеливался надеть. Элоди Стивен вела вечер в соответствии с намеченной программой: на этот раз были приглашены художники, артисты и телевизионщики.

На пригласительных билетах не было пометки «черный галстук, вечернее платье», хотя князь да еще музыканты оркестра были в смокингах. Князь вел себя подчеркнуто непринужденно, чтобы остальные мужчины не испытывали неловкости или какой-то ущербности.

За столом Эдуара сидели директор Большого театра Женевы, президент французского телевидения, Элоди и еще четыре красивые молодые женщины, прошедшие тесты на качество в небольшом привокзальном отеле. Так как стояла страшная жара, князь попросил разрешения у женщин на то, чтобы мужчины сняли пиджаки. Разрешение было получено, но мало кто из мужчин им воспользовался, видя, что князь не снимает смокинг. Так как прием был рассчитан всего на сорок персон, то сделали шведский стол: блины с семгой, политые острым соусом (хотя блюдо было не по сезону), утка, запеченная с персиками.

Группа музыкантов Юлафа была не на высоте. Несчастные, обливаясь потом, они словно состязались друг с другом, нещадно фальшивя.

— Ваш протеже такой же плохой скрипач, как и педагог, — сказал Эдуар вскользь Элоди.

Элоди вела себя как настоящая хозяйка дома, и их отношения с князем ни у кого не вызывали сомнения. Это ее вполне устраивало, ибо она считала, что связь с князем скажется благоприятно на ее карьере.

Несмотря на все старания Элоди, вечер получился скучным, возможно, из-за молчаливости князя, который даже не пытался поддерживать разговоры. Он испытывал угрызения совести, и потому этот последний прием был ему в тягость. Финансовое положение бабки владело всеми его мыслями, и князь не обращал внимания на знаменитых гостей, сидевших за его столом; даже необыкновенно тонкий юмор директора театра оставлял его равнодушным. Эдуар испытывал смутное ощущение опасности, которое он даже не мог объяснить. Князь не в силах был избавиться от состояния тревоги, оно теснило его грудь, сдавливало дыхание.

На этот раз блюда казались ему менее вкусными и удачными; Элоди обратилась к другому повару, вероятно, потому, что тот ей пообещал недорогую, но обильную еду, но меню подошло бы скорее банкету средней руки, семга была сухой, блинам не хватало мягкости, утка с консервированными персиками плавала в водянистом соусе.

Князь позволил себе резкое замечание:

— Моя дорогая Элоди, вы, должно быть, обратились в заводскую столовую, которая нам приготовила столь жалкие, унылые блюда!

Молодая женщина вспыхнула, но промолчала. Через некоторое время она вышла из-за стола, а когда вернулась, глаза у нее были красными.

На десерт подали подгоревшие блины, музыканты спустились с маленькой эстрады, чтобы обойти каждый столик.

Они играли чардаш, вальсы, весь репертуар русского кабака, который переживает времена и моду и которым во все времена упивается от наслаждения не очень искушенная в музыке публика.

На вечере присутствовали музыковеды, и они явно с трудом выносили это скверное пиликанье, похожее скорее на кошачий концерт.

— Я надеюсь, что у вас не лопнут барабанные перепонки, — сказал Эдуар директору Большого театра.

Собеседник был тонким и хорошо воспитанным человеком, чтобы притворно запротестовать:

— Наоборот, — сказал он, — это их успокаивает!

Они оба посмеялись над каламбуром.

Квартет, закончив круг почета, подошел наконец к столику князя. На тарелках застыли блины, покрывшиеся белым налетом.

Дмитрий Юлаф настроил свою скрипку и начал играть отрывок из бравурной арии «Прекрасный голубой Дунай». Он играл, так пристально смотря на князя, что тот не смог выдержать его гипнотического взгляда.

«Этот человек — безумец», — подумал Эдуар. Он решил немедленно прекратить с ним занятия. Антипатия, которую он к нему испытывал, перешла вдруг в ненависть.

Директора оперного театра корчило из-за этого потока фальшивых нот. Он переносил их стоически, хотя Юлаф приблизился к нему настолько, насколько позволяли движения смычка.

От музыканта пахло давно немытым, грязным телом, ногти были с траурной каймой, а на шее виднелись потеки грязи. Когда он закончил играть, он оттолкнул локтем тарелку князя и положил скрипку на стол.

— Что вы себе позволяете? — возмутился Эдуар. Дмитрий Юлаф тонко улыбнулся:

— Минуточку! — сказал он.

Юлаф сунул правую руку во внутренний карман своей куртки и вытащил крупнокалиберный пистолет.

В одно мгновение Эдуар увидел свою смерть. Прогремело два выстрела. Князь почувствовал два удара, последовавших друг за другом, как если бы на него обрушился град камней, но камни больше не падали, они вонзались в него, разрывали его тело, убивали. Ощущение сильного ожога сменилось внезапно ледяным холодом. Эдуар цеплялся за жизнь, пытаясь побороть смерть во что бы то ни стало.

Наступило безмолвие, и все провалилось в густой туман.

33

Как только Эдуар пришел в себя, он заинтересовался огромной черной мухой. Его волновало, бегает ли она по стеклу снаружи или же внутри. Такое умственное напряжение его быстро утомило, он закрыл глаза и погрузился в состояние безмятежного полузабытья, в котором сверкали короткие вспышки.

Когда Эдуар снова открыл глаза, муха исчезла. Ему трудно было дышать, казалось, что на грудь навалилась бетонная плита. Он так задыхался, что подумал, будто умирает, но поскольку он мог поддерживать свое существование лишь небольшим количеством кислорода, то решил его максимально экономить.

Князь даже не пытался понять, где он находится, — это было ему безразлично.

Чуть позже (понятие времени для Эдуара не существовало) перед ним возникли приятные видения: его самые красивые переднеприводные автомобили расположились звездой посреди огромного, обшитого панелями зала. А потом он опять погрузился в забытье.

Эдуар преодолевал новый период своего забытья, который закончился медленным прояснением сознания. Ему показалось, что он увидел очень далеко в белом небе лица Гертруды и Розины. Он ощутил смутную радость и уснул уже без всяких видений, но и во сне чувствовал, как трудно ему дышать. Потом он различил свет электрической лампочки, а затем и дневной свет.

Он уходил, возвращался, чтобы снова очутиться в стране сознания. Иногда Эдуару мерещились лица, они то появлялись, то исчезали. Ему хотелось увидеть только одно-единственное лицо, доставлявшее ему радость, — лицо Розины. Она снова отрастила волосы и сделала прежнюю прическу. И князь был этим очень доволен.

Настал день, когда он начал слышать — будто бы жужжание ос. Эдуар распознал звуки речи. Он ощущал прикосновение рук, которые его приподнимали, раздевали, одевали. Ему подкладывали судно, вкладывали его член в стеклянный узкий сосуд, делали внутривенное вливание, мыли его тело, иногда накладывали прорезиненную полость на нос и рот, и тогда ему дышалось легче. У него начались ужасные боли, на которые он даже не мог пожаловаться.

Появлялись лица мужчин и женщин (их было больше), они заслоняли от него лица Розины и Гертруды. В какой-то момент он увидел лицо Маргарет, усыпанное веснушками. Князю хотелось ей улыбнуться. В голове мелькнуло игривое воспоминание: ирландка «целомудренно» позволяла ему трахать себя в задний проход. Он стал обдумывать это слово и нашел его правильным: именно целомудренно! Из любви к нему.

* * *

— Ты меня ведь слышишь, не правда ли, малыш?

Милое лицо Гертруды — сколько же в нем нежности! Князь моргнул. Вероятно, удобно таким образом отвечать на вопросы, когда не умеешь говорить.

Гертруда ласкала его руку, в которую не делали уколов. Эдуар ощущал легкое нежное прикосновение.

— Все будет хорошо, не волнуйся, — говорила старая княгиня. — Ты такой же крепкий, как и твой дед.

Она наклонилась к нему и чуть коснулась его губ. Князь ощутил еле уловимый запах вербены.

— Ты, — продолжала старая женщина, — родился под счастливой звездой, и ничто никогда не сможет тебя уничтожить.

Гертруда перекрестилась, чтобы не сглазить.

О чем она говорила? Ее язык казался ему загадочным. Она куда-то исчезла, а его глаза уставились в белое уродство потолка.

* * *

Из других видений появлялось чаще всего одно, и каждый раз у него вырывался жалобный стон ужаса: это было бесформенное чудовище с налитыми кровью глазами и неподвижным взглядом. Этот пылающий взгляд постепенно чернел, превращался в две щелочки, блестевшие в ночи.

К нему приходили врачи с висящими на груди стетоскопами, улыбающиеся медсестры, у одной из которых была оливковая кожа. И потом Гертруда, Гертруда с таким страстным, горячим желанием поднять его на ноги. Эдуар пил из ложечки; ему подняли подушки; теперь он мог видеть всю свою палату (первого класса). В окно билась листва деревьев.

Огромные букеты цветов громоздились на столе, на полу вдоль стен пастельных тонов стояли корзины роз. Княгиня сидела рядом с ним в удобном кресле, явно не из больничной мебели. Таких кресел не бывает даже в очень дорогих клиниках. Должно быть, она просидела у его изголовья в течение многих дней, так как на ней были мягкие туфли на толстой подошве, и ноги укрыты пледом.

Эдуар улыбнулся ей вполне осмысленной улыбкой. Острая боль раздирала грудь, но он терпел ее стоически.

— Ба Гертруда! — сказал он.

Княгиня подскочила и обняла его голову своими ледяными руками.

— Наконец-то! — сказала она плача.

Князь потерял память, как это часто случается при таких серьезных травмах. Гертруда сообщила ему, что он находится в одной из клиник Женевы, где ему вынуждены были удалить левое легкое; она рассказала ему обо всем, что с ним произошло: покушение омерзительного Дмитрия Юлафа, безумца, который после совершенного преступления налил бокал шампанского перед объятой ужасом публикой и произнес тост — за уничтожение узурпатора, желающего обманным путем завладеть престолом Черногории. Но следствие доказало, что политические мотивы были не единственной причиной покушения. Элоди Стивен питала слабость к этому музыканту с лицом террориста. Газеты утверждали, что Юлафом двигала самая элементарная ревность. Состояние Эдуара казалось всем безнадежным. Больше недели князь пребывал в коматозном состоянии, одна из пуль задела сердечную мышцу, другая — раздробила ключицу и искромсала легкое.

Князь ощущал невыразимое бессилие, усталость умирающего, накаченного морфием человека. Рассказ княгини не пробудил в нем никакого интереса, хотя это касалось целого периода его жизни, о котором он ничего не помнил. Гертруда информировала внука, она думала, что отвечает на те вопросы, что он хотел задать.

Княгиня ему рассказала, что это покушение наделало немало шума в средствах массовой информации и что Розина, оповещенная герцогом Гролоффом, примчалась к нему и провела у его изголовья сорок восемь часов, но потом она вернулась во Францию и ежедневно звонит, чтобы справиться о его здоровье. Гертруда также сказала, что Элоди Стивен хотела нанести ему визит, но Гертруда выгнала из клиники эту ничтожную девку — это она привела в замок убийцу, любовницей которого была.

Князь смутно воспринимал все эти сведения. Они оставались нерасшифрованными в его мозгу и не вызывали никакой реакции. Возможно, когда-нибудь позже наступит просветление, и он их поймет.

* * *

Эдуара окружили чрезмерным вниманием, его тщательно и с благоговением лечили… как князя. Он все время ощущал жгущую боль в груди, которая затрудняла дыхание и ограничивала движения. Его плечо тоже ныло, усиливая страдания. Князю прописали болеутоляющее в больших дозах. Чтобы оградить Эдуара от лишних движений, ему отрастили бороду, и когда он потребовал зеркало, то с трудом узнал себя. В его бороде было гораздо больше рыжих прядей, чем в шевелюре. Болезнь придала взгляду Эдуара несвойственное ему прежде выражение изнеможения.

Гертруда покидала внука только на ночь, возвращаясь в Версуа, но он знал, что первые десять дней она провела возле него, сидя в своем кресле, укутанная в шотландский плед. Утром Вальтер привозил старую даму, а поздно вечером, когда уже всюду гасли огни, он снова заезжал за ней. В этой маленькой старой женщине была неукротимая энергия; она заставляла внука есть, пить, с материнской заботой помогала менять белье.

Наконец настал день, когда он заговорил нормально и смог поддерживать разговор. Он теперь сам отвечал на телефонные звонки Розины. Она рассказала ему про свой разрыв с Фаусто Коппи и откровенно призналась в своем знаменитом сюрпризе, который потерпел жалкое фиаско из-за ее некомпетентности. Она пыталась говорить в шутливом тоне, но Эдуар понял, что она глубоко травмирована этим двойным ударом. Слушая ее болтовню, он думал о том, что это она должна была находиться рядом с ним, а не старая княгиня. Розина всегда отличалась легкомысленностью, возможно, в этом и было ее очарование.

Эдуар спросил, обеспокоенный, на какие средства она сейчас существует. Розина ответила, что собралась продавать велодром и в ожидании покупателя пока живет в вагончике. Эдуар задрожал, вспомнив о трупе шофера, похороненном тайно на участке. Если участок попадет в руки предприимчивого человека, он начнет его перекапывать и обнаружит труп. А это было бы катастрофой.

— Я тебя заклинаю — не продавай участок! — сказал он, изо всех сил напрягая свой слабый голос. — У меня грандиозная идея, как извлечь выгоду из этой земли; подожди, пока я поправлюсь.

Розина обещала подождать. Она продала жалкие украшения Рашель. Это даст ей возможность протянуть несколько месяцев. У нее теперь так мало расходов!

Эдуар позвонил Банану в гараж. Никто не ответил. Через час он снова позвонил и наконец услышал голос своего подмастерья на другом конце провода. Селим сообщил, что с тех пор как Дуду уехал, их бизнес с машинами старых моделей постепенно приходит в упадок. Любители не доверяют Селиму, он фактически превратился в рядового механика. Сейчас он ремонтирует тракторы местных огородников, мотоциклы и даже велосипеды. В свободное время (а его теперь много) он приводит в порядок переднеприводные машины, те, что разбиты и покалечены бандой Мари-Шарлотт.

— Это прекрасно, это прекрасно, — уверял князь устало. — Держись до моего возвращения.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Банан. — Твоя мать сказала, что с тобой случился несчастный случай, но это не очень серьезно.

Эдуар улыбнулся новому доказательству легкомыслия Розины.

— Все в порядке! — ответил он, чтобы не вдаваться в подробности. — Как Наджиба?

— Лалилала.

— Это по-арабски? — пошутил князь. Но Банан оставался серьезным.

— Если ты хочешь знать, она никогда больше не придет в себя после нападения этих подонков. Это оказалось для нее слишком серьезным потрясением. Представь себе, она больше не подходит к телефону, прячется, как только слышит звук подъезжающей машины или мотоцикла; когда держишь гараж, это весело, не правда ли?

— Нужно ее показать психиатру.

— Ее уже смотрели в одной больнице. Когда ей задавали вопросы, она отвечала по-арабски.

* * *

Впервые с того дня, когда произошло то, что Розина называла «несчастным случаем», княгиня не приехала в клинику. Она сказала Эдуару, что заболела гриппом и что герцог Гролофф заедет во второй половине дня.

Князь охотно бы обошелся без этого тягостного для него посещения. С тех пор как герцог застал Эдуара и свою жену в деликатном положении, они не обмолвились ни одним словом. Князю трудно было представить, о чем можно разговаривать со стариком в такой ситуации. Чтобы оградить себя от лишних волнений, Эдуар предупредил медсестер, что к нему должен прийти назойливый посетитель, — пусть они попросят его сократить время своего визита.

Герцог явился в три часа, хотя обычно в это время он отдыхал. На нем была одежда, которую Эдуар видел впервые; она скорее подходила для пикника, нежели для того, чтобы выразить свое почтение больному князю. Помятый костюм из кремового тика, на ногах сандалии сорокалетней давности, его туалет довершала голубая сорочка с открытым воротом. В руках он держал соломенную шляпу с черной лентой. Как только двери закрыли, он тут же ее надел.

— Очень рад вас видеть, мой дорогой герцог, — прошептал Эдуар, удивленный как его поведением, так и нелепым нарядом.

— А я вовсе нет, месье Бланвен, — возразил герцог. И прибавил: — Я нахожусь здесь по просьбе Ее светлости княгини Гертруды.

Князь вздохнул и сказал, гладя кронштейн, укрепленный над его кроватью, откуда свисал ремень с треугольной ручкой, чтобы ему легче было садиться:

— Убирайтесь, старый рогоносец, у меня нет настроения выносить ваше шутовство.

Высказавшись, князь почувствовал облегчение. Ему никогда не нравился Гролофф, он ощущал исходившую от него враждебность. Возвращение с того света сделало его нетерпимым ко всему, что причиняло ему неприятности.

— Я должен кое-что сообщить вам, месье Бланвен, — сказал герцог, — иначе я бы с большим удовольствием удалился отсюда. Тем не менее случилось так, что я вам вынужден сообщить некоторые сведения и даже передать документ.

Он остался стоять, в своей соломенной шляпе напоминая комического персонажа Лабиша.

— Видите ли, месье Бланвен, ваш убийца, об оплошности которого я очень сожалею, прошу извинить меня за эти слова, совершив покушение, произнес очень мудрые слова. Он сказал, что прикончил великого лгуна, и я полностью разделяю его мнение. Вполне возможно, что Сигизмонд Второй был вашим отцом, но тем не менее вы навсегда останетесь лишь бастардом. С каких это пор внебрачные дети князей имели право наследовать престол?

Княгиня Гертруда страшно травмирована своим горем. Она перенесла столько испытаний, что это несколько деформировало ее восприятие. Княгиня в преклонном возрасте, ей хочется о ком-нибудь заботиться. И тут появляетесь вы, месье Бланвен. Вы избрали удачный момент. Забыв, что вы щенок служанки, она видит в вас лишь наследника своего сына. Вы сумели покорить ее с присущими вам мастерством и наглостью, и теперь она полностью порабощена этим чудесным и неожиданным наследником, над которым смеются все, начиная с тех, с кем вы неприлично пировали. Княгиня вам всецело предана, никто никогда не сможет открыть ей глаза на истинное положение вещей. Разве что вы сами, своими поступками и поведением.

Вы довершили ее разорение, месье Бланвен. У нее почти ничего не оставалось еще до вашего приезда, теперь же — только долги. Пробил час ростовщиков, месье Бланвен, черный час кредиторов. Когда вы вернетесь в замок, вас ожидает целый ряд неожиданностей: сюрпризы, которые трудно будет от вас скрыть Ее светлости. Она вынуждена была продать свой царский венец, чтобы оплатить ваши тряпки, ваши трапезы и ваше лечение.

А теперь, месье Бланвен, самое замечательное. Пока вы пребывали в коматозном состоянии, в замок пришли бумаги с обвинительным заключением суда. Я должен был подписать квитанцию о получении. Я их прочел. Так вот, десятого числа прошлого месяца вы были осуждены уголовным судом Версаля на три года тюремного заключения, из них шесть месяцев особо строгого режима, за укрывательство краденых машин. Мои поздравления, князь. Ваши предки будут гордиться вами!

Он бросил бумаги в ноги Эдуару и удалился.

34

Они убежали из сгоревшего дома после ареста Ганса. Человек, которого они ограбили, был разведен и не боялся компрометирующих фотографий. Он подал на них жалобу в суд. Когда явилась полиция, в доме находился только немец, и его заграбастали. По кодексу воровской чести, Ганс не мог назвать имен своих сообщников. Он даже проявил верх порядочности, сообщив им, что убежище давно было сожжено. Ганс отделался от своих часов, имитации «Ролекс», раздавив каблуком циферблат. Как только это произошло, троица удрала.

Теперь они жили в пристройке, которую арендовали у огородника, недалеко от гаража Эдуара, и пытались создать видимость степенного, чинного образа жизни. Схема их налетов не менялась; у них не было никакого резона ее менять, поскольку по-прежнему это приносило прибыль. Две девицы за рулем украденной машины приставали к мужчинам на улице Фош. Фрэнки держался в стороне, спрятавшись за машину. Когда девицам удавалось подцепить какого-нибудь пижона за рулем, они делали знак Фрэнки следовать за ними. Обычно они завозили простака в какое-нибудь укромное местечко, подходящее для грабежа. Как только обе машины останавливались, девицы перебирались к своему клиенту и принимались за дело. Они его возбуждали, предлагали перебраться на заднее сиденье, чтобы удобнее было развлекаться. Мужчина, взволнованный видом молодых тел двух девиц, предлагавших себя, даже не упоминая о плате, принимал их за порочных уличных девчонок, любящих приключения такого рода. Удобно устроившись сзади, дылда Стефани начинала пылкую любовную игру, которая воспламенила бы любого самца, а Мари-Шарлотт рассказывала похотливые истории. Через некоторое время, считая свою жертву доведенной до кондиции, Дылда умоляла его снять брюки, дав понять, каким видом любви они будут с ним заниматься. Простак с оголенным задом вверял себя двум шлюхам. Мари-Шарлотт завладевала всей одеждой и даже трусами бедняги и убегала из машины, а следом за ней — и Стефани.

Клиент реагировал медленно, ему трудно было перейти от эйфории к полной растерянности. Не имея возможности выйти из машины в таком виде, он истошно орал. Тогда из тени появлялся Фрэнки с брюками в руках.

— Месье, я могу продать кое-какие шмотки; я уверен, что они вам подойдут; они принадлежали одному мерзавцу, который пытался изнасиловать двух малолеток. Вещи очень хорошего качества. Я вам в качестве подарка оставлю ремень из крокодиловой кожи.

Бедняга, жертва собственной глупости, вынужден был платить за собственные вещи.

Дело было прибыльным, и троица прекрасно жила; днем они курили и устраивали пьяные оргии. Мари-Шарлотт, вооруженная биноклем, следила за гаражом своего кузена, ожидая его возвращения. Но десятое число прошло, а Эдуар не появлялся. Идти выяснять у Розины, что случилось, ей не хотелось. Она боялась вызвать подозрение у тетки. Мари-Шарлотт ждала. Она приняла твердое решение. Ей казалось, что она сможет ждать месяцы, годы, сколько понадобится.

Ее дикое намерение раздражало Фрэнки, и он пытался урезонить девчонку:

— Но, моя милая, что тебе сделал этот парень, если ты так хочешь перевернуть все вверх дном в его гараже?

— Он надавал мне по заду.

— Ты считаешь, что из-за этого стоит идти на каторгу?

Мари-Шарлотт не стала ему объяснять, что Эдуар был единственным человеком, на которого она никогда не могла произвести впечатление. Он считал ее ничтожеством, отбросом общества, «испорченной девчонкой», которая заслуживала скорее крепкой взбучки, нежели уголовного наказания. Она ненавидела его с такой же страстностью, с какой девчонки ее возраста первый раз влюбляются. Возможно, источником этой лютой ненависти была любовь. Ведь, вероятно, бывают случаи «вывихнутой», патологической первой любви?

Фрэнки повторял одно и то же:

— Ну, ладно: он приедет, ты его укокошишь. Тут же полицейские пронюхают, что это была ты.

— Ничего подобного, если не оставлять свидетелей! Первый раз все обошлось удачно: нас никто не заподозрил.

Фрэнки вздохнул:

— Я боюсь за свою шкуру, ведь тебя ничего не может заставить изменить решение!

— Нет, ничего! Но если ты боишься, проваливай.

* * *

После внезапного ухода Гролоффа Эдуар несколько раз перечитал обвинительное заключение. После покушения это было его первым чтением. Когда князь как следует усвоил текст документа, он еще час поразмышлял, а потом позвонил своему адвокату. Он попал на старую Офелию в стоптанных туфлях, которая испустила пронзительный крик удивления, прежде чем объяснить, что муж находится в суде и вернется только вечером.

— Но что с вами произошло? — спросила она. — Анри перевернул все, чтобы вас найти. Он звонил в Швейцарию по номеру, который вы ему оставляли, но какой-то очень нелюбезный господин ответил, что вы уехали навсегда, не оставив адреса. Судьи поступили с вами по-свински, мой бедный друг.

— Я знаю, у меня на руках заключение.

— Мой муж хочет подать апелляцию, но без вас это невозможно.

Князь сказал жене Кремона, что он уже несколько недель находится в клинике, что ему удалили легкое и он пробудет здесь еще некоторое время. Эдуар просил передать адвокату, чтобы тот приехал в Женеву. Эдуар попросил мадам записать адрес клиники и заставил ее повторить текст, дабы убедиться, что она записала все правильно. Когда князь закончил разговор, он уснул: эти волнения довели его до полного изнеможения. Он очень хотел восстановить свои силы, как атлет после соревнований. Ему нужно было забыть о коварстве герцога, о тюрьме, которая его подстерегала, о своей слабости — он сомневался, сможет ли когда-нибудь вновь восстановить свое здоровье и прекрасную прежде физическую форму. Эдуару казалось, что его любовные приключения происходили не с ним, а с другим человеком. Князь ел очень мало, и сестры пичкали его витаминами.

На следующий день он решил взять себя в руки и победить судьбу. Эдуар потребовал яйца с беконом, и съел все до крошки. Затем князь попросил специалиста по реабилитации не щадить его. Боли в легком были такими же сильными, как и в плече, но он уговорил врачей не давать ему больше болеутоляющих, чтоб выйти из состояния латентной апатии. Эдуару нужна была ясная и трезвая голова, так как он собирался принять очень важное решение. Князь считал, что болезнь послана ему во искупление грехов, правда, он сам толком не знал каких.

Через два дня мэтр Кремона нанес ему визит вместе со своей супругой. Эта пара, как всегда, была нелепо одета. На мадам — юбка из набивной ткани, прикрывающая голые и грязные лодыжки, монашеские сандалии с узкими ремешками, белая сорочка сомнительной свежести, черный пиджак, воротник которого позеленел от старости, подобно очень старым сутанам у очень старых кюре из прошлого. Ее длинные волосы, на этот раз хорошо причесанные, но такие же обесцвеченные, как и прежде, доходили до бедер.

Мэтр казался еще более незаметным в своем клетчатом костюме, борта и лацканы пиджака свисали как капустные листья. В руках у него был портфель из потертой кожи, который ему, вероятно, подарили еще в студенческие времена. Он очень много говорил. Мадам, сидевшая рядом с ним, подчеркивала его речь поддакиванием, зачастую невпопад. Время от времени Кремона поворачивался к ней с улыбкой влюбленного, несколько раз ему удалось нежно погладить ее колени. От этой пары исходила такая страсть, что, казалось, она не угаснет даже со смертью одного из них.

Адвокат вынул из портфеля документы, прочел все статьи кодекса, заставил князя подписать бумаги, потребовал медицинское свидетельство о болезни, которое ему обещали скоро подготовить, но ему нужно было получить его немедленно. Врачи, растерявшись перед такой настойчивостью Кремона, провели его в кабинет профессора, который оперировал Эдуара. Жена хотела сопровождать адвоката, но тот покачал отрицательно головой и нежно поцеловал ее в губы, как будто они расставались надолго.

— Приятно видеть такую счастливую супружескую пару, — сказал Эдуар.

— Это чудесно, — уступчиво поддакнула Офелия.

И она вдруг потянула руку к простыне Эдуара, пытаясь найти его член, который она тут же легко схватила с победоносным кудахтаньем.

— Но это мне не мешает быть немножко шлюхой, — призналась она. — Я думаю, что это особенно нравится Анри.

— Будьте так любезны, отпустите меня, — взмолился Эдуар. — В это время мне делают уколы, и в любой момент может войти медсестра.

Она согласилась.

— Мне всегда кажется забавным поймать за «хвост» мужчину, когда он этого совсем не ожидает, — сказала мадам Кремона.

Князь признал, что это действительно неплохая шутка.

Адвокат вернулся, торжествующий, размахивающий медицинским свидетельством как трофеем.

— Потрясающий этот врач! — ликовал он. — Испанец, но тем не менее очень симпатичный. Мы поболтали: я хорошо знаю Коста Брава. Однако есть одна вещь, которую я не понял и не осмелился задать вопрос: почему, говоря о вас, он называет вас князем?

— В шутку, — ответил Эдуар. — Меня балуют все медсестры.

Князь вернулся в замок через восемь дней после визита адвоката. Он вступил в небольшой заговор с медицинским персоналом, попросив ничего не сообщать княгине, чтобы сделать ей сюрприз.

Он вышел из такси в десять часов утра и увидел Вальтера, сгребавшего в кучу первые осенние листья.

Добряк Вальтер бросил грабли и открыл ворота замка. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы узнать князя — настолько тот сильно изменился. Исхудавшее лицо, рыжая борода, рука на перевязи, согнутая спина превратили Эдуара в другого человека, почти что в старика.

У садовника вырвался стон сострадания: — Ваша светлость! О Ваша светлость! Потом, вспомнив о покушении Дмитрия Юлафа, он воскликнул:

— А! Мерзавец! Проклятый негодяй!

Он начал рыдать, прижавшись лбом к решетке, и Эдуару пришлось его успокаивать.

— Ну же, успокойтесь, Вальтер, я поправлюсь! Дайте мне вашу руку, чтобы я мог дойти до крыльца.

Они заковыляли по направлению к замку. Князь шел как-то боком из-за своего больного плеча. Он держал правую руку на груди, чтобы подавить боль. Самым мучительным для Эдуара оказалось одолеть ступени лестницы. Он должен был дважды останавливаться, чтобы подняться наверх. Вальтер не разговаривал, направив все свои усилия, чтобы его поддерживать. Он открыл дверь.

— Приготовьтесь к переменам, Ваша светлость, — прошептал он.

Князь вошел в холл, и его шаги гулко отдались в пустом помещении. В огромном холле не было ни мебели, ни картин, ни гобеленов. Ковры тоже исчезли, оставив отпечаток на мраморных плитах.

Эдуар теперь понял, что подразумевал герцог Гролофф, говоря о том, что «в замке его ожидает сюрприз».

Поддерживаемый Вальтером, князь наконец добрался до зала для приема гостей.

Вальтер постучал. Тихий голос княгини разрешил войти. Так как оба мужчины не могли одновременно войти в одну створку двери, Вальтер стушевался, пропустив вперед Эдуара. Когда князь увидел огромную, совершенно пустую залу, хотя он и был готов к этому, он тем не менее ощутил страшный удар. В комнате в 150 квадратных метров не было ничего, кроме старых занавесок на окнах, кресла, садового стула и пустого перевернутого сундука, да еще двух больших фотографий на камине — Оттона и Сигизмонда.

Княгиня Гертруда сидела в кресле, Маргарет — на складном стульчике. Она читала вслух своей хозяйке, на сундуке, который служил столом, стояли чайник и чашка.

Узнав своего внука, Гертруда вскочила с кресла и бросилась к нему навстречу.

— Ах ты, скрытник! Почему ты мне ничего не сказал?

— Чтобы сделать тебе сюрприз!

Старая женщина обняла его и потерлась щекой о его грудь.

— Боже мой, вот ты и дома! А я тебя не предупредила о переменах.

— Слова тут бессильны. Эти стервятники забрали у тебя все!

— Они нам оставили наши кровати и наши вещи, да еще кресло — из уважения к моему возрасту; это достаточно великодушно со стороны судебных исполнителей.

Княгиня иронизировала без горечи, приняв свое разорение с неизменным достоинством, которое ничто не могло сломить.

Эдуар подошел к Маргарет и поцеловал ее в лоб.

— Я счастлив вас видеть снова, моя милая.

Ирландка покраснела, встала и осталась стоять, как маленькая девочка, получившая приз на эстраде.

— У меня для тебя есть и другие новости, мой дорогой мальчик, — сказала княгиня, — герцог и герцогиня уехали, сбежали как крысы с тонущего корабля. У экономки Гролофф оказалось имение на берегу озера Тун, и туда отправился мой экскамергер писать свои мемуары. Так как у меня нет больше средств, чтобы платить Вальтеру и Лоле, я им предложила сделать то же самое. Они собираются уехать через несколько дней в одну из итальянских деревушек. Моя дорогая Маргарет, действительно по-настоящему к нам привязанная и преданная, остается вместе с нами. Она намерена заняться кухней, а я приглашу приходящую прислугу, чтобы убирать постели и пылесосить эту пустынную казарму. Но у тебя очень изможденный вид, мой дорогой мальчик. Маргарет тебе поможет лечь в постель.

Мог бы ты подняться по лестнице в свою спальню или ты хочешь, чтобы я попросила Вальтера устроить тебе ложе в зале или же в библиотеке? Я должна тебя предупредить, что у нас конфисковали даже книги.

— Я смогу подняться, не беспокойся, ба Гертруда.

— Тем лучше. Вальтер тебе соорудит некое подобие мебели из досок нашего гаража, то же самое он сделал и для нас с Маргарет. Он мастер на все руки, и мне его будет очень недоставать!

Эдуар погладил свою густую бороду.

— Ба Гертруда, — заявил он, — я вас обеих никогда не брошу.

Он торжественно вытянул руку, как бы присягая:

— Слово князя!

* * *

Им отключили телефон через два дня, но он успел позвонить Банану в гараж:

— Скажи-ка, сынок, сколько у нас осталось машин? Араб быстро подсчитал.

— Было одиннадцать, — сказал он, — минус твоя машина и еще одна, на которую наложили секвестр, две машины полностью уничтожили подонки Мари-Шарлотт. Итого остается семь. А зачем тебе?

Князь принял решение:

— Вот что ты должен сделать, малыш: ты срочно продашь четыре машины похуже. Это значит, ты их должен сбыть с рук; никаких объявлений или переговоров с клиентами. Найди Ипполита Мюллера в Гувен-Сан-Сир, это свойский парень, он тебя видел несколько раз; ты ему скажешь, что у меня непредвиденные расходы и что я ему продаю самые лучшие из своих машин. Я думаю, он тебя не слишком надует. Мне нужны наличные. Когда ты получить деньги, попроси своих двух приятелей из футбольной команды поехать вместе с тобой в Швейцарию на уик-энд. Вы мне привезете три переднеприводные машины и деньги за остальные. Это возможно?

— Конечно! Конечно! Дуду! У тебя неприятности?

— Немножко. Только не оставляй свою сестренку одну в гараже.

— Естественно, не оставлю. А если Мюллер даст очень мало, позвонить тебе?

— Не нужно, его цена будет моей ценой. Но я рассчитываю на то, что ты выгодно провернешь это дельце. Если хочешь когда-нибудь иметь собственный счет в банке, нужно, чтобы ты знал свои права, Селим. Нас достаточно долго водили за нос всякие крысы, теперь наш черед!

* * *

Супруги Воланте уезжали как раз в тот день, когда был отключен телефон.

Эти два события придали дому совсем заброшенный вид, будто его отрезали от внешнего мира. Последние обитатели замка — Эдуар, Гертруда и Маргарет — были похожи скорее на пленников в какой-то странной, проигранной войне.

Вальтер и Лола рыдали не переставая, покидая замок навсегда. Они то и дело целовали руки княгине, Эдуару, благодарили тихую Маргарет, которая, как и они, безостановочно плакала.

Жизнь словно иссякла в опустевшем жилище, где одновременно с телефоном отключили телевизионную и радиосеть. Над замком, который никто не посещал, повисла гулкая тишина.

* * *

Княгиня Гертруда не обращала внимания на плачевную, страшную ситуацию, в которой она оказалась: ее беспокоило только здоровье внука. Так как у нее еще оставалось несколько купюр по сто франков от продажи — за бесценок — диадемы, она на них накупила продуктов самого высокого качества для больного. Княгиня питалась хлебом, смоченным в молоке, и запрещала Маргарет налегать на мучное и жареную картошку, считая эту пищу вредной не только для здоровья, но и для фигуры.

Эдуар проводил в постели большую часть времени. Он с трудом заставлял себя проделывать некоторые физические упражнения для поднятия тонуса: на самом деле, эти две пули, выпущенные в него безумцем, заметно подорвали его здоровье. Движения его утомляли; разговоры причиняли ему нестерпимую боль; жизнь для него была относительно сносной и терпимой, только когда он находился в горизонтальном положении и лишь в удобной позе.

Иногда ночью он спрашивал себя, а не поселилась ли уже в нем смерть, день за днем подтачивающая его здоровье и приближающая последний час? Искромсанное, искалеченное тело ощущало близкий конец. Он сравнил свое состояние с острой формой туберкулеза, который в былые времена был неизлечим. Несчастные умирали постепенно от учащающегося с каждым днем кровохарканья. Эдуар тоже кашлял кровью во время особенно мучительных приступов, но он отправлял все платки Маргарет, умоляя ее ничего не говорить бабушке.

Гертруда бесстрашно, с царственным достоинством переносила крайнюю нужду. Очень верующая, набожная, княгиня возлагала все надежды на Бога, который, непременно, после всех страшных испытаний, ниспошлет свою благодать и даст ей возможность дожить спокойно последние дни.

В пятницу вечером весело зазвонил звонок на воротах. Маргарет пошла открывать и с удивлением увидела кортеж из трех машин, за рулем которых сидели молодые ребята с длинными волосами, слегка загоревшие, а у двух парней в ушах были серьги. Возглавлял эскорт молодой араб с лицом смуглого ангела. Он объявил, что его зовут Селим Лараби, что он работает в гараже у Дуду Бланвена и что тот их ожидает.

Этот приезд как бы влил жизненные силы в князя. Он встал, оделся без помощи сиделки и спустился по лестнице.

Троица, ожидавшая его в большом пустынном холле, замолчала при его появлении.

— Мне это, вероятно, снится, это не ты! — пробормотал Банан.

Он не мог узнать своего кумира в этом исхудавшем, как бы уменьшившемся в размерах, сутулом человеке, непричесанные волосы которого поседели, а борода не могла скрыть бледных впалых щек.

— Что, я был чуть покрасивее?

Парнишка не умел врать и заявил категорически:

— Ты выглядишь на двадцать лет старше!

— Я вас ожидал в пятницу, — сказал князь, пожимая руки ребятам.

— Они взяли отгул, — объяснил Банан, — так как в воскресенье у них матч с командой из Вернуйе.

Селим отвел своего хозяина в сторону и протянул ему конверт.

— Твой Мюллер — скряга: он дал мне пятьдесят векселей за четыре машины; поскольку ты мне велел распродать их по низкой цене, я и продал, но он хорошо нагрел руки на этом дельце!

— Тем лучше для него, — сказал Эдуар.

— Значит, тебе все равно?

— Да.

— Скажи-ка, патрон, я мог бы что-нибудь сделать для тебя, а то ты совсем раскис? Что говорят врачи?

— Я их больше не вижу.

— Ты отвратительно поступил, Дуду, не сказав мне о своем состоянии. Я не ожидал увидеть такое.

— Скобосы предпочитают умереть от пули, — проворчал князь.

— О чем ты говоришь?

— Пустяки, не стоит повторять. Я просто думаю вслух.

Паренек окинул обстановку взглядом, явно ничего не понимая.

— Скажи мне: этот замок очень красив, но почему в нем пусто?

— Или пить, или вести машину, нужно выбирать! — изрек Эдуар. — Ладно, ребята, это еще не все, у меня к вам последняя просьба: нужно, чтобы вы их подняли в большой зал, наверху. Здесь широкие двери, и вы могли бы проехать, подложив доски и сделав сходни.

У футболистов появилось тревожное выражение на лицах. Они явно подумали, что у Эдуара не все в порядке с головой.

— Нет, я не тронулся, — успокоил их Эдуар. — Просто я хочу открыть автомобильный салон в замке!

Их не нужно было долго убеждать, и они принялись за работу.

Князь руководил ими. По его желанию, машины были выставлены в центре зала звездой. Эдуар в точности пытался воспроизвести картину одного из своих видений. Было ли это предвидение, или же ему захотелось, чтобы реальность и короткая вспышка бессознательного совпали? Это уже не имело значения. Присутствие этих машин в замке приводило Эдуара в восторг. В центре величественного зала с золотистым лепным орнаментом и старыми обоями гранатового цвета, переднеприводные машины приобрели антикварный вид; зал их облагораживал, но и они облагородили комнату. Возникла совершенная гармония: не открыл ли он ее во сне?

Князь позвал Гертруду, представив ей ребят из предместья, наивных, на вид суровых, но с мягким сердцем. Потом он показал старой даме свои машины. Эдуар выглядел таким радостным в присутствии этих ребят, что княгиня заявила:

— Теперь все намного веселее.

Эдуар заплатил каждому из парней по тысяче франков и повел их в маленький ресторанчик, где подавали вкусные сочные отбивные и филе окуня. Это был его первый выход. Эдуар чувствовал себя хорошо. Гертруда, как она сказала, хотела оставить внука в мужской компании и потому не вышла, чтобы не мешать им. На самом деле она не знала, о чем говорить с этими парнями из парижского предместья.

Четверо мужчин выпили несколько бутылок вина, и Эдуар, возвращаясь домой, чувствовал легкое опьянение, но вино как бы укрепило его силы. Ребята остались ночевать в замке — великодушные судебные исполнители не конфисковали только кровати. На следующий день князь захотел лично проводить их на вокзал. По дороге он поменял французские банкноты на швейцарские, и у него оказалось одиннадцать тысяч швейцарских франков, которые он целиком передал княгине.

— Мы постараемся найти им хорошее применение. Всю свою жизнь я был стрекозой, теперь попробую стать муравьем.

35

Эдуар предстал перед судом. Судья, видя его изможденный, болезненный вид, предложил ему не вставать во время допроса, но князь отклонил эту любезность. Он мог держаться на ногах, что необычайно обрадовало Кремона, так как адвокат надеялся, что несчастный вид его клиента разжалобит судей. Кремона объяснил суду причину неоднократного уклонения Эдуара от явки по вызовам суда: он тяжело болел и находился на лечении в клинике. Корреспонденция не доходила до него и по другой причине. Банан, вызванный в качестве свидетеля, рассказал о поведении своей сестры, которую судебные повестки привели в ужас, и она решила их уничтожить, чтобы оградить Бланвена от неприятностей. Эта история рассмешила публику в зале и даже судью.

Выступая с речью в защиту обвиняемого, адвокат рассказал о собственной страсти к коллекционированию машин, что и привело его к Бланвену в качестве клиента. Можно понять страсть коллекционера, особенно если дело касается таких милых, очаровательных старых дам, как машины с ведущими передними колесами (сие лирическое отступление очень понравилось публике). Эта страсть заставляет забыть об осторожности, и вот почему его клиент не поинтересовался родословной очаровательной старушки, которая оказалась краденой. Порядочность Бланвена не вызывает сомнения. Доказательство? Пожалуйста. Он даже не попытался перекрасить машину. В каком виде он ее получил, в таком и оставил! Кремона размахивал фотографиями машины — главного аргумента обвинения.

Адвокат закончил свою блистательную речь, подчеркнув, что ежедневно всякие бездельники крадут машины, которые они в большинстве случаев разбивают. И что, они сурово наказаны? Ничего подобного, они отбывают до смешного короткие сроки заключения, состоящие из бесконечных отсрочек. В таком случае, можно ли человека порядочного и ни разу не имевшего судимостей приговаривать к тюремному заключению только за то, что его обманул жулик?

Сгорбившись на своей скамье позора, Эдуар считал, что последний аргумент Кремона при всей его справедливости, не пойдет ему на пользу, ибо нельзя критиковать судей, когда от них зависит смягчение приговора.

Первый приговор был сведен к трем месяцам тюрьмы, в том числе одному месяцу строгого режима.

— И то хорошо, и на том спасибо, не правда ли? — бормотал адвокат, повернувшись к Эдуару.

— Да, — сказал князь, — и на том спасибо.

* * *

Эдуар вернулся в Швейцарию в тот же самый день, даже не повидав мать и не заехав в гараж. Замок Версуа стал его норой, в которую он забился, как больное животное. Скромное существование трех обитателей замка протекало в тишине, подчиняясь однообразному режиму.

Княгиня давно перестала ездить на кладбище, на могилу своего сына; она проводила все свое время около Эдуара, глядя на него с обожанием, внимательная к его малейшим желаниям.

Князь же проводил всю вторую половину дня в салоне, усевшись верхом на стул, чтобы легче было передвигаться, осматривая с восхищением машины.

Маргарет постепенно взяла на себя всю черную работу по дому. Она прекрасно справлялась со своими многочисленными обязанностями — мытьем посуды, стиркой, глажкой — словно занималась этим всю жизнь. Маргарет смотрела на Эдуара с таким же обожанием, как и Гертруда; но в ее взгляде была молчаливая мольба.

Однако Эдуара это оставляло равнодушным. Со дня своего возвращения, кроме обычного приветственного поцелуя, он не пытался возобновить никаких отношений. У него больше не было сексуальных желаний.

Целыми днями князь возился со своими машинами. Селим привез все необходимое для поддержания машин в хорошем состоянии: сумку с разводными ключами, приводные ремни, различные кусочки полирующей замши, моющие средства, свечи, масленку, клей. Когда у Эдуара были силы, он до блеска начищал хромированные части машин и кузов. Его три красотки блестели в лучах солнца, заливающего салон. Гертруда по-настоящему заинтересовалась машинами. Князь поднимал капот и показывал бабушке мотор, посвящая ее в тонкости механики «ситроена». При этом он использовал технические термины, которые княгиня теперь знала наизусть, так как слышала их постоянно.

Их материальное существование было таким скудным, что одиннадцати тысяч франков могло хватить надолго.

Эдуар продолжал харкать кровью и мучиться от болей в груди.

— Нужно вызвать доктора, Ваша светлость, — иногда робко осмеливалась говорить обеспокоенная Маргарет.

— Ни за что, малышка! Скобосы — не продажные девки. Они ожидают мятежников в своем дворце.

Она качала головой, ничего не понимая.

— Ты помнишь, как я тебя трахал в задницу, моя милая ирландочка? Тебе было больно, но все-таки тогда были хорошие времена. Наслаждения и забавы князя. Теперь у меня больше не встает; даже когда я просыпаюсь, он лежит между ног, как старая тряпка. Грустно, не так ли?

Маргарет не поняла общего смысла фразы и быстро ушла, покраснев от смущения.

Пытаясь экономить на всем, Маргарет не ходила к парикмахеру, а управлялась со своими густыми волосами, как и с волосами княгини, сама. Волосы княгини она мыла, тщательно расчесывала, а потом из них делала строгую царственную прическу. В глубине души Эдуар называл Маргарет Козеттой. Ему казалось несправедливым, что почти всегда люди красивые и тонкие, как Маргарет, испытывают потребность самоотверженно и преданно служить исключительно важным особам, претерпевая стойко все жизненные невзгоды. Склонность к фанатизму? Компенсация социального, а может, даже и сексуального порядка? Ирландка была милой, трогательной и почти красивой и настолько безгранично преданной, что стала как бы их «собственностью».

Из нее вышла бы чудесная жена, и Эдуар сожалел, что так и не смог ее полюбить. Мужчина — это животное, способное броситься на первую попавшуюся самку. Князь сознавал, что долго он не протянет и что создать свой семейный очаг ему так и не удастся. От этой мысли ему становилось грустно. Какое же проклятие висело над ним и его матерью?

Дышать Эдуару было все труднее и труднее; к его страданиям прибавилась еще и боль в боку. Князь обливался потом, его постоянно лихорадило. Эдуар слабел с каждым днем. Давно закончились предписанные врачами лекарства, и он принимал только аспирин, что еще больше усиливало кровохарканье.

Эдуар целыми днями лежал, вытянувшись на кровати, и изобрел для себя странную, причудливую игру: он пытался восстановить в памяти, как произошло покушение. Поскольку князь больше не видел Элоди и никого из тех, кто находился за его столиком в тот вечер, то знал он о покушении лишь в общих чертах. Чтобы как-то подстегнуть память, Эдуар старался заглянуть в бездну подсознания. И только его настойчивость и упрямство высекали какие-то искры просветления.

Князь припомнил начало вечера, парад гостей, свой роскошный смокинг, четверых мрачных музыкантов на освещенной эстраде. Казалось не хватает совсем малости, чтобы превратить этот жалкий оркестр в комический номер. Подавали на стол тоже что-то очень смешное: какую-то кожаную желтую подметку, называемую семгой. Официанты были в белых куртках; тот, кто обслуживал их столик, был похож на индонезийца.

В его памяти, как вспышка, возникла картина музыкантов, покидающих сцену, чтобы развлечь гостей своим «кошачьим» концертом возле каждого столика. И тут в памяти опять был полный провал — больше он ничего не смог вспомнить.

Как-то после полудня он взял несколько монет и отправился звонить Элоди из ближайшей к замку телефонной кабины.

Услышав его голос, похожий на голос древнего старика, Элоди испустила вопль восторга.

— Вы! Наконец! Это ужасно, что мы не можем встретиться.

— К сожалению, да, — вздохнул князь.

— Вы не страдаете от нашей разлуки?

— Не больше, чем вы, возможно, меньше.

— Бог мой, Эдуар…

— Оставьте, Элоди. Я разорен, а физически искалечен. У меня нет сил на всякие сантименты. Я хочу вас попросить о любезности: расскажите мне подробно о покушении, жертвой которого я стал.

— Вы ничего не помните?

— Нет, конечно, а то чего бы я вам звонил?

— Замечательно.

Он не обратил внимания на ее сарказм.

— Для меня невыносим этот полный провал в памяти, эта черная дыра! Рассказывайте!

Элоди поняла его тревогу и начала вспоминать тот драматический вечер: четверо музыкантов окружили их столик, они исполняли «Прекрасный голубой Дунай». Когда они закончили, раздались жидкие аплодисменты. Дмитрий отодвинул прибор Эдуара и положил свой инструмент на стол. Удивленный князь спросил, что случилось. Скрипач, необычайно возбужденный, ответил: «Минуточку!» Он сунул руку во внутренний карман своего смокинга и вытащил огромный черный пистолет. Юлаф целился прямо в грудь князя. За столом воцарилась гробовая тишина, все были парализованы ужасом. Эдуар сохранял спокойствие. Музыкант нажал дважды на курок (в обойме было всего две пули). От этих двух мощных выстрелов с близкого расстояния князь дважды подпрыгнул. Он пытался открыть рот, чтобы что-то сказать, но не мог произнести ни звука. Эдуар судорожно вцепился в скатерть, кровь показалась сначала на манишке, а потом струйка крови вытекла из угла его рта. Князь стал медленно оседать на бок. Элоди схватила его за плечо, чтоб поддержать. Юлаф положил пистолет рядом со скрипкой, налил себе шампанского в бокал князя. Видя все это, люди окружили, связали скрипача, заставили его сесть. Он же продолжал еще что-то говорить, но обезумевшая от ужаса Элоди ничего не понимала. Потом ей сказали, что Юлаф называл Эдуара самозванцем. В заключение Элоди сказала, что она очень подавлена и удручена, она чувствует свою вину — ведь это именно она привела в дом подобного типа, чего она себе никогда не простит.

— Я от этого тоже больше никогда не приду в себя, — ответил князь.

Эдуар даже не намекнул ей о том, что он знает: Юлаф был ее любовником. Эдуару это было абсолютно безразлично. «Жаль, что мне осталось так мало. Равнодушие — это дар, — подумал князь. — Насколько человек становится сильнее, когда он воспринимает все спокойно».

* * *

На следующий день после этого телефонного разговора Эдуар получил телеграмму от адвоката Кремона, который уведомлял его, что восемнадцатого числа этого месяца по решению суда он должен приехать в Версаль, чтобы отбывать свой срок наказания.

И эта новость его оставила равнодушным. Во-первых, он был к этому готов, а во-вторых, он твердо был уверен, что в заключении умрет. Князь предпочитал, чтобы смерть настигла его вдали от близких, не причиняя им страданий. Так поступили и его дед, и его отец. Его искалеченное, изуродованное тело устало жить, и поэтому тюремное заключение его даже устраивало — он смирился со своей судьбой.

Путешествие в Париж создавало для князя целый ряд проблем: у него не было сил ни ехать поездом, ни лететь самолетом. Князь еще раз с трудом поплелся к телефону, чтобы позвонить Банану и попросить его приехать за ним. Селим согласился с радостью. Эдуар попросил также сказать в замке, что якобы с Розиной произошел несчастный случай и поэтому за ним прислали Банана.

Все прошло, как и было предусмотрено, но когда он прощался с бабушкой, Гертруда сказала:

— Я не думаю, что твоя мать через месяц поправится, мой мальчик, поэтому спокойно отбывай свой срок и будь мужественным.

Эдуар понял, что Гертруда узнала все и слишком его любила, чтобы в чем-то упрекнуть.

Княгиня перекрестила его лоб.

— Посмотри мне в глаза, Эдуар Первый, — сказала она. — Сегодня ночью мне приснился мой дорогой Оттон, и он говорил о тебе. Он сказал мне, что тонущий человек, если хочет выжить, должен оттолкнуться ото дна ногами, чтобы всплыть на поверхность. Не забывай об этом: спасение — в глубине бездны!

36

После ареста Ганса Дылда дала волю своим лесбийским наклонностям. Мужчины ее не интересовали. Ганс ее привлекал своей дикой первобытной силой, но Дылде не доставляло удовольствия заниматься с ним любовью. Ей было приятнее ласкать Мари-Шарлотт, но, к сожалению, девчонка относилась к этому равнодушно. Мари-Шарлотт находила удовлетворение в другом: она наслаждалась, причиняя людям зло. Связь с Фрэнки ее устраивала лишь потому, что он был у нее под каблуком и, кроме того, отличался от других своей извращенностью.

Стефани вскоре после их переселения в пристройку завоевала сердце жены шофера дальних рейсов, которую она как-то случайно встретила в округе. Женщина была молода, глупа и печальна, и Дылда легко ее покорила своей неиссякаемой болтовней и бойкостью. Муж возлюбленной Стефани часто находился в отъездах и оставлял жену надолго одну с малышом. Поэтому Дылда наносила ей ночные визиты и уходила до зари, так как родители мужа жили в соседнем домишке. Как-то Стефани, возвращаясь со своего ночного свидания и стараясь идти по траве, чтобы заглушить шум собственных шагов, увидела переднеприводную машину, которая остановилась перед воротами гаража Бланвена. Банан вышел из машины, чтобы отпереть гараж, оставив дверцу полуоткрытой. При тусклом освещении Дылда смогла разглядеть пассажира. Этот человек не соответствовал описанию Эдуара со слов Мари-Шарлотт, но интуиция подсказала ей, что это был именно он. Как только машина въехала в гараж, Дылда помчалась сообщить новость Мари-Шарлотт.

Из-за жары Мари-Шарлотт спала голой. Она тут же подскочила, возбужденная новостью. Не одевшись и не обувшись, девчонка схватила свой знаменитый бинокль и помчалась к гаражу. Она пристроилась на небольшом холмике, чтобы наблюдать за происходящим на втором этаже. Горел свет. Мари-Шарлотт направила бинокль на освещенную комнату и перед ней возникла очень четко фигура Эдуара.

— Черт возьми! — воскликнула она. Сильно изменившийся облик Эдуара ошарашил ее.

«Он смертельно болен», — прошептала про себя девчонка.

Она продолжала рассматривать своего кузена, охваченная противоречивыми чувствами. Когда Мари-Шарлотт увидела Эдуара в таком состоянии, это как-то подавило в ней желание его убить. Ведь умирающих не убивают?

Банан приготовил кофе, но Эдуар сделал лишь несколько глотков. Затем парнишка отвел князя в другую комнату, свет погас, и Мари-Шарлотт не могла больше ничего разглядеть.

Девчонка вернулась к себе. Фрэнки проснулся и, увидев ее, загоготал.

— С голым задом, да еще с этим биноклем на шее ты похожа на швейцарскую корову с колокольчиком!

— Заткнись, Мао!

По этому грубому окрику он понял, что Мари-Шарлотт не в духе.

— Я ошибалась, это не он? — спросила Стефани.

— Нет, он самый, — вздохнула Мари-Шарлотт.

— Тогда чем ты так недовольна? Разве не настал день триумфа?

— Он умирает.

— Что это ты рассказываешь?

— Полная развалина; он даже не может держаться на ногах! Вероятно, у него сифилис.

— Это меняет планы?

— Я еще не знаю; я хочу с ним поговорить, в любом случае — повидаться.

— Мы идем?

— Не сейчас.

— Чего ты ждешь? — спросила Дылда. — Чтоб он сдох?

— Я жду, чтобы араб ушел; он, по всей вероятности, вынужден будет отлучиться, чтобы привезти свою сестру ухаживать за больным. Он ее вчера отвез к старикам, так как, видно, собирался в Швейцарию за Бланвеном. Ведь он теперь никогда не оставляет сестру одну.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. А пока не спускайте глаз с гаража. Дежурить будем по очереди, начиная с меня.

— Есть, капитан, — сказала Стефани. — Меня бы очень устроило быть последней, ведь я глаз не сомкнула этой ночью.

Она улыбалась.

— Ты ленива как кошка! — сказал Фрэнки.

* * *

Эдуар завел будильник на шесть утра, но проснулся он еще до того, как будильник зазвенел. Окно его комнаты было похоже на мутный аквариум. Рассвет чуть брезжил. Князь проснулся весь в поту. Как ни странно, эта ночная испарина немножко его взбодрила. Он обтерся сухим полотенцем и от этого почувствовал некоторое облегчение.

Эдуар, как и накануне, надел грубую хлопчатобумажную сорочку, джинсы и куртку. Он был снова Эдуаром Бланвеном, который отправлялся отбывать месячное заключение во французскую тюрьму, а не Эдуаром Первым, князем Черногории.

Банан приготовил кофе. Они его выпили в молчании. Эдуар увидел футляр Рашель и спрятал его в карман.

— У меня есть для тебя выручка, патрон. Не Бог весть что: так как я езжу на замедленной скорости, мне пришлось смягчить электроприводной ремень и отдать одну треть на судебные расходы.

Банан взял коробку для бисквитов, где хранились деньги, и высыпал ее содержимое на стол.

Он считал деньги медленно, тщательно, ибо они всегда вызывали у него некоторую робость.

— Восемь тысяч шестьсот франков, — сказал он.

— Ты взял из них свой месячный оклад? — спросил Эдуар.

— Нет, но я могу подождать; наши старики нас с сестренкой подкармливают, и некоторые клиенты мне оставляют чаевые.

— Это ни к чему, — запротестовал князь. — Возьми себе пять тысяч, а три тысячи пошли почтовым переводом мадам Скобос, княгине Черногории, замок Версуа, Женева. Я себе оставлю шестьсот франков; туда, куда я отправляюсь, мне этого будет достаточно.

Он посмотрел на золотые часы:

— Пора, сынок.

Внезапно он передумал продавать часы. Сняв их, Эдуар передал их Банану.

— Если со мной что-нибудь случится, отвези их ба Гертруде и помоги ей продать мои машины; эти княгини, знаешь ли, ничего не смыслят в практических вопросах.

Его относительно хорошее состояние внезапно закончилось на лестнице, где он чуть не упал. Если бы Банана не было рядом, он скатился бы с лестницы. Парнишка помог ему добраться до машины и уложил его на заднее сиденье.

— Отдохни! — посоветовал он. — Мне кажется, когда они тебя увидят, они тут же тебя отправят в замок.

— Тюрьма — не армия! — возразил князь.

* * *

В конце концов, Мари-Шарлотт осталась одна наблюдать за гаражом Эдуара. Ей не хотелось спать, и она предпочла сторожить сама со своим знаменитым биноклем. Изможденное бородатое лицо Эдуара приводило ее в ужас. Она испытывала отнюдь на жалость — это чувство ей было незнакомо, а наоборот, безысходную ярость. Девчонка не ожидала, что ее кузен избавится от ее ненависти таким неожиданным способом (впрочем, она всегда могла его прикончить); внезапно со всей очевидностью Мари-Шарлотт поняла, что она его любила, поняла, когда через двойную призму бинокля увидела его изменившееся, постаревшее лицо. Это, должно быть, была любовь с первого взгляда еще в те времена, когда она впервые увидела Эдуара у Розины. Это было чувство ребенка, слишком рано ставшего женщиной, любовь развращенной девицы. С самого начала она поняла, что ее чувство безответно. И когда Мари-Шарлотт это ощутила, на смену пришла безграничная ярость, ненависть, настолько сильная, что ее всю трясло. Ей хотелось во что бы то ни стало его убить: это стало для нее идефикс, наваждением. Мари-Шарлотт не хотела даже допускать мысли о том, что Дуду умрет естественной смертью.

Прислонившись к спинке стула, она пыталась себя утешить тем, что неотвратимый конец Эдуара — это, вероятно, плод ее фантазии. Возможно, она ошиблась, слишком трагически восприняв изменение в облике Бланвена.

До сих пор ей приходилось видеть только двух мертвецов в своей жизни, и оба были мертвы из-за нее. Не слишком ли она долго на них смотрела? Но Мари-Шарлотт была уверена, что такое изможденное, искаженное страданиями лицо, как у Эдуара, могло принадлежать лишь человеку обреченному, который прекрасно знал об этом, но не испытывал никакого страха смерти, а как бы даже бросал вызов судьбе.

Мари-Шарлотт никогда не получала наслаждения в любви. Возможно, она была слишком молода; и ее тело еще было настолько незрелым, что не могло ощутить удовольствия от секса.

Девчонка не теряла из виду жалкое жилище Эдуара, приспособленное под гараж. Оно казалось как бы покрытым белым налетом в зеленоватых проблесках наступающего дня. Перед застекленной дверью стояли черные лужи машинного масла.

Внезапно погас свет в большом окне с запотевшими стеклами. Мари-Шарлотт из своей пристройки, даже с биноклем, смогла различить лишь смутные силуэты. Ночью она сумела бы взобраться на небольшой холмик, но среди бела дня боялась быть обнаруженной.

Чуть позже из гаража выехала машина. Банан был один. Мари-Шарлотт быстро оделась, растормошив пинками своих спящих приятелей:

— Вставайте, мерзавцы! Индейцы атакуют на рассвете!

Она объяснила Фрэнки и Стефани, ничего не соображавшим со сна, что Эдуар остался один.

Те встали, бранясь и ворча, не желая чтобы их торопили. Мари-Шарлотт не разрешила им даже выпить кофе. Дылде было позволено лишь выпить стакан газированной воды.

— Какое оружие берем? — спросил Азиат.

— Бери что хочешь, мне наплевать!

Они продвигались треугольником по грязной, топкой местности. Мари-Шарлотт шла впереди, остальные — за ней. Никто не разговаривал. Утренняя прохлада пробирала до костей: Стефани дрожала от холода, у нее стучали зубы.

— Танго с кастаньетами! — смеялся Фрэнки.

Больше до гаража никто не произнес ни слова.

Замок на двухстворчатых воротах гаража едва держался, Азиат сломал его монтировкой, которой часто пользовался как дубинкой. Он всегда носил ее прикрепленной к ноге при помощи лейкопластыря. Они вошли бесшумно, добрались до лестницы и остановились, прислушиваясь.

— Кто удостоится чести быть первым? — спросил Азиат, который не забыл, как Бланвен отделал его в «Ла Фанфар».

— Пойду я, — чуть слышно прошептала Мари-Шарлотт.

Она молча поднялась по лестнице. Дверь верхнего этажа была открыта, что было явным признаком отсутствия Бланвена. Перепрыгнув через три ступеньки, Мари-Шарлотт осмотрела спальню. И здесь все было пусто. Тогда девчонка сообразила, что Эдуар, по всей вероятности, находился в машине, вытянувшись на заднем сиденье, что было естественным в его состоянии! Должно быть, араб отвез его в госпиталь.

Подошли ее приятели. Увидев разочарование Мари-Шарлотт, Азиат стал зубоскалить:

— Кто остался в дураках? Мари-Шарлотт! Ей хотелось поразвлечься этой ночью! А птичка улетела, и наша предводительница опечалена!

Мари-Шарлотт влепила ему пощечину, разъяренная его насмешками, которые только еще больше разжигали ее гнев.

— Ну ладно, хватит! Мисс совсем расклеилась, что ли? — запротестовал Фрэнки, пытаясь спасти свое лицо.

Дылда, рыскавшая по ящикам, увидела коробку с бисквитами. Она открыла ее, так как была очень голодна. Обнаружив содержимое, Стефани издала радостный вопль:

— Песочное британское печенье, мое любимое, — объявила Дылда. — Восемь тысяч франков. Спасибо тебе, Иисус!

Она сгребла добычу, подняла подол своего платья без карманов и засунула пачки с деньгами в трусы.

Мари-Шарлотт задержалась в спальне Эдуара, пытаясь обнаружить его запах на подушке. Она увидела темно-красный след.

«Он харкает кровью, — подумала девчонка, — он что, заболел туберкулезом?»

Кровать Эдуара, на которой он спал в течение многих лет, где он провел свою последнюю ночь, эта кровать холостяка ее волновала. Возможно, он здесь, на этих старых простынях, занимался любовью? Ее терзала невыразимая ревность.

Мари-Шарлотт задумчиво посмотрела на своих спутников, они были ей противны.

— Убирайтесь, я буду его здесь ждать одна! — решила она.

Фрэнки покачал головой:

— Ты — чокнутая! Если он вернется со своим кретином, которому ты когда-то задала хорошую взбучку, то это будет твой праздник!

— Что он со мной сделает — ведь я его кузина!

— Такие неугомонные кузины рискуют получить хороший нагоняй!

Мари-Шарлотт превратилась в разъяренную фурию:

— Убирайтесь к черту и заприте дверь!

— Это будет не так легко, — посмеивался Фрэнки, — замок висит, как мои яйца!

— Ладно! Пусть висит, только убирайся!

Он спустился по лестнице, побежденный, как всегда, ее беспощадностью.

— Ты останешься здесь надолго? — спросила Дылда.

— Это будет зависеть от обстоятельств.

— Каких?

— Ты мне тоже осточертела, убирайся!

Оставшись одна в маленькой квартирке Эдуара, она вернулась в спальню, бросилась на постель и разрыдалась.

37

В камере, куда поместили Эдуара, находились еще двое. Надзиратель, который его принимал, громко расхохотался, глядя на его скорбный вид.

— Ну что с вами, месье Бланвен, вы еле тащитесь! Вы, наверное, всю ночь кутили? Так обычно поступают те, у кого легкая мера наказания.

Эдуар не стал его разубеждать: ему этот человек понравился, и ему было приятно, что его называют «месье».

Два сокамерника приняли князя без энтузиазма. Один из них был черный африканец, с лицом, изуродованным ритуальными шрамами. Второй — толстенький, кругленький, лысоватый мужчина лет пятидесяти, пребывающий, казалось бы, в полной прострации.

Эдуар с ними сухо поздоровался и рухнул на свободную койку. Воздух в камере был пропитан запахом жавелевой воды, специфическим запахом африканца и запахом нечистот.

Князь поднял воротник своей куртки, чтобы хоть как-то согреться, — холод проникал во все поры его тела. Но это не спасало.

Громкая, неудержимая чудовищная отрыжка африканца напомнила рычание тигра.

— Аминь! — сказал лысый.

Бланвен закрыл глаза. Коридоры тюрьмы, по которым его медленно провел надзиратель, на него произвели кошмарное впечатление.

«Это мой крестный путь».

В подготовительный период, предшествовавший его крещению, епископ, с которым Бланвен поделился своими сомнениями, объяснил Эдуару, что жизнь — это крестный путь от рождения до смерти. Иногда на этом пути выпадают редкие минуты покоя, безмятежности, но они, в конце концов, складываются из наших падений. Только лишь когда нас сокрушает бремя креста, вынуждая пасть на колени, вот тогда мы вновь собираемся с силами, чтобы продолжать наш путь.

Тюрьма представлялась Эдуару таким «падением», или передышкой. Он должен во что бы то ни стало прийти в себя и продолжать свой крестный путь. Место наказания станет его освобождением.

Лысый склонился над ним.

— Ты что, накололся? Что с тобой? — спросил он.

— Что? — переспросил Эдуар в полузабытьи.

— Ты стонешь, будто тебя насилуют!

— Извините, — прошептал Эдуар, — это во сне.

— Ты здесь надолго?

— На месяц!

— Это чепуха; время быстро пролетит! Ты впервые в тюрьме?

— Да, — сказал князь. Потом подумал и прибавил: — Нет, во второй раз.

— И ты это так быстро забыл?

— В первый раз я оказался в тюрьме, когда мне было чуть больше года.

— Срока?

— Нет, лет!

Лысый пожал плечами. Он отодвинулся от кровати Эдуара и сказал африканцу:

— Я так и думал: накачался наркотиками.

Его собеседник никак не прореагировал; с его безразличием трудно было мириться.

— Да, веселенькая компашка, — сказал толстячок и снова впал в свое угрюмое состояние.

Князь открыл глаза и осмотрел камеру. В ней не было окна, вместо него — лишь узкая щель на уровне потолка. Стены камеры были светло-зеленого цвета, а двери — темно-зеленого. Как раз в такой же цвет он перекрасил «роллс» Гертруды незадолго до ареста.

В тесной камере было три койки, отхожее место, умывальник, два небольших откидных стола и две этажерки.

На стенах — пожелтевшие от старости плакаты с обнаженными милашками в мексиканских сомбреро.

Эдуар пытался вспомнить «свою» первую камеру. Она, возможно, не была похожа на эту; но, по всей вероятности, там царила та же угнетающая атмосфера.

То была специальная камера для женщин с детьми, значит, обстановка могла там быть более человечной, а может, теплой, даже красочной и шумной.

Как звали маленькую девочку, его подружку по камере? Имя непривычное, похожее скорее на романское имя чернокожих американцев, но которое, по всей видимости, нравилось ее матери.

Ева? Лаура?

Он вспомнил: Барбара!

Что ей удалось сделать в жизни, этой девочке с искусственным именем?

Стала ли она воришкой, или проституткой, или пьянчужкой в одном из ночных баров? Кроме этого, Эдуара в данный момент ничего не интересовало, ему очень хотелось увидеть свою подружку былых времен, хотя он и понимал, что он вряд ли узнал бы ее. И все же интересно, как ею распорядилась эта чертова жизнь?

У Эдуара начался сильный приступ кашля, сопровождаемый обильным кровохарканьем.

Этот мерзавец его все-таки добил! Но, вероятно, судьба всех князей и королей быть жертвами заговора. Его дедушка, Генрих IV, русский царь Александр II, кто еще?

Эдуар потерял сознание.

* * *

Мари-Шарлотт никогда не испытывала такого состояния безмятежности и блаженства. Очутившись одна в квартире Эдуара, она, казалось бы, достигла своей тайной цели.

Выплакавшись, она уснула на кровати Дуду, так как ночное бдение ее окончательно вымотало.

Проснувшись, она почувствовала страшный голод и стала шарить по всем кухонным шкафам и ящикам. Мари-Шарлотт обнаружила в холодильнике остатки бараньего рагу с фасолью и огромное количество пакетов йогурта. Девчонка с жадностью набросилась на еду. Расправившись с рагу, она вновь принялась за поиски. В шкафу было много консервов: сардины, тунец, горошек, пельмени, бисквиты. Напевая вполголоса, она грызла печенье. Когда Дуду вернется, она попытается ему все честно объяснить. Но, зная о ее убийствах, сможет ли он относиться к ней когда-нибудь иначе, чем как к преступнице или психопатке? Разве можно испытывать к убийце другие чувства, нежели страх или отвращение? Нет! Это невозможно! Поэтому самое лучшее для нее — это осуществить свое первоначальное решение. Единственный акт любви, который возможен между ними, — это убийство Эдуара.

Мари-Шарлотт бросилась на поиски тайника, в котором можно было бы спрятаться, чтобы напасть неожиданно. Вскоре она его обнаружила.

В глубине комнаты, справа от кровати, Мари-Шарлотт увидела платяной шкаф, прикрытый второпях занавеской. В нем висели кое-какие вещи Эдуара и его нижнее белье. Шкаф не имел дна, иначе говоря, дном ему служила мансардная часть наклонной плоскости крыши. Девчонка проскользнула, чтобы убедиться в надежности тайника; ей ничего не стоило свернуться клубочком в этом узком коническом пространстве.

Когда Мари-Шарлотт выходила, она обо что-то споткнулась. Это оказалось картонной коробкой из-под обуви. В ней находилось огромное количество пронумерованных конвертов без адреса.

Девчонка устроилась на постели, поджав под себя ноги, с коробкой конвертов на коленях. Мари-Шарлотт без всяких угрызений совести вскрыла конверт под номером «один», вынула письмо, написанное каллиграфическим почерком, но с наклоном влево.

Она прочла:

«Моя любовь, мой единственный свет. Можно ли умереть от чрезмерного обожания? Я уверена, что можно. Страсть к тебе настолько сильна, что я не могу ее выдержать, она настолько пылкая, что сжигает мою душу. Возможно, эта страсть меня убьет. Тогда, Эдуар, я приму смерть не столько как освобождение, сколько как высшее проявление моей любви. Но я безвольна, мой любимый, и мне бы не хотелось унести с собой мою тайну. Вот поэтому я собираюсь тебе рассказать со дня на день об этой неслыханной страсти, которая сжигает меня…»

Мари-Шарлотт посмотрела на подпись: «Наджиба». Она чуть не задохнулась от приступа безудержной ярости. Эта ничтожная арабка осмелилась любить Эдуара, писать ему слова, которые она никогда не смогла бы придумать. С витиеватым, напыщенным лиризмом она вопила о страсти, которую он ей внушал. Этот эпистолярный дневник был гимном страсти, который он однажды прочтет и страшно возгордится!

В бешенстве Мари-Шарлотт скомкала письмо и потерла им у себя между ног; ей казалось, что поступая так, она как бы становится автором этого письма вместо Наджибы.

Потом она прочла все остальные письма, страдая и ненавидя.

Еще до того как он пришел в сознание, Эдуар понял по запахам лекарств и характерным звукам, что находится в больнице.

Какое-то шушуканье и шепот вырвали его из небытия. Эдуар пытался различить невнятные звуки, сложить их в слова, чтобы понять.

Кто-то говорил очень серьезно:

— Если быть откровенным, мэтр, то вряд ли мы сможем вытащить его из этого состояния. Вы понимаете всю серьезность положения: после такого искусного удаления левого легкого начался плеврит правого. Если он еще пока дышит, то лишь по инерции. Мы применили метод Орсека, использовав всевозможные средства, однако я боюсь, уже слишком поздно.

— Сделайте невозможное, доктор! — умоляюще просил Кремона.

— Но мы этим только и занимаемся, мой дорогой мэтр. Тюремная администрация нам сообщила, что его осудили на месяц.

— По Недоразумению, — заявил адвокат уже профессиональным тоном. — Он коллекционер, любитель машин с передневедущими колесами. Единственное его преступление в том, что он купил такую машину, не удостоверившись в том, что она краденая.

— Безусловно, это пустяковая причина! — сказал врач. — Вы должны срочно подать письменное прошение в комиссию по помилованию, которая заседает постоянно; я вам передам свидетельство о крайне тяжелом состоянии здоровья пациента.

— Спасибо, доктор.

Они вышли из комнаты. Эдуар собрал все свои силы и позвал:

— Мэтр!

Это было скорее движение воздуха, нежели звук. Кремона вряд ли мог услышать.

Однако он ощутил около себя чье-то присутствие. И тут же князь почувствовал неприятный запах плохо вымытого тела, присущий адвокату.

— Вы… проснулись, месье Бланвен?

Адвокат явно подыскивал слово, означающее «пришли в сознание», но, так его и не найдя, он употребил «проснулись».

— Вы мне нужны, — прошептал Эдуар.

— Кого-нибудь нужно предупредить? Так как администрация не располагает никакими инструкциями на ваш счет, то мне поручили…

«Болтун!» — подумал Эдуар. Все это лишние, бесполезные слова, которые употребляют всю жизнь для самоутверждения, а другим на это глубоко наплевать, они слышат только себя.

Грудь князя как будто бы сдавливали гигантские клещи. Доктор был прав, когда говорил, что Эдуар дышит лишь по инерции.

— Запомните! — с трудом произнес Эдуар одними губами.

На этот раз Кремона понял, что он должен говорить со своим клиентом кратко и лаконично.

— Повидать мою мать…

— Вы хотите видеть мать? Это нормально.

— Не я, а вы.

— Я должен повидать вашу мать?

— Не говорите, что я здесь…

Эдуар говорил, как простолюдин, который считает, что его лучше поймет иностранец, если он будет говорить на примитивном ломаном французском языке.

— Ей не нужно говорить о том, что вы в больнице?

— Особенно это… нет!

Врач, которому надоело ждать адвоката Кремона, подошел.

— В чем дело?

— Мне кажется, что мой пациент хочет сказать мне что-то важное, но ему трудно говорить, он задыхается.

Врач позвал медсестру, чтоб князю дали кислород.

* * *

— Почему ты к нам не заехал до того, как отвезти Эдуара в тюрьму? — спросила с упреком Наджиба.

— Он совсем вымотался, — ответил Селим. — Если говорить откровенно, он в очень плохом состоянии.

— Как ты думаешь, я могу получить разрешение навестить его?

— Надо попытаться.

Отец Банана сообщил ему, что его грузовичок поломался, и попросил сына найти для него фруктовые ящики у оптовика.

— У меня неприятности и к тому же нет времени! — ответил Банан.

Отец влепил ему пощечину. Банан поцеловал руку отца и сказал извиняющимся тоном, что он полностью в его распоряжении.

— Вы ведете себя оба как средневековые люди, — сказала Наджиба.

Отец, не поняв смысла этого слова, влепил пощечину и дочери.

Селим вернулся через два часа, исполнив все поручения. Он выглядел озабоченным и удрученным.

— Мне нужно съездить в Швейцарию, чтобы выполнить поручения шефа, — сказал он. — Хочешь поехать со мной?

Наджиба колебалась, соблазненная перспективой этого путешествия, но желание добиться разрешения на право посещения Эдуара взяло в ней верх. Она отказалась.

— Я возвращаюсь в гараж, — сказал Банан, — я забыл взять деньги, и мне нужно прихватить белье.

— Я поеду с тобой, — решила Наджиба. — Мне там тоже нужно кое-что взять.

Она имела в виду коробку с письмами, с которой не хотела расставаться. Эта корреспонденция без адреса ей была необходима. Каждую минуту, и днем и ночью, Наджиба мысленно составляла фразы для следующего «неотправленного» письма.

Когда они приехали в гараж, Банан сразу же заметил, что дверь взломана. Свисающий замок свидетельствовал о краже со взломом. Парнишка стремглав поднялся по лестнице на второй этаж и, прибежав первым, увидел открытую пустую коробку из-под бисквитов. Этот перевернутый жестяной куб был для него самым большим несчастьем. То, что пропали его собственные деньги, мало его трогало. Больше всего он был удручен исчезновением денег, предназначенных для княгини.

Наджиба разделяла отчаяние брата.

— Подонки! Мерзавцы! — бранился Банан чуть не плача.

Когда он успокоился, то начал быстро соображать.

— Как ты считаешь, отец одолжит мне три тысячи?

Сестра высказала свое мнение.

— Если ты ему объяснишь, что у нас украли чужие деньги, то, возможно, и одолжит.

— Я сейчас к нему поеду, — решил Банан, — и постараюсь купить новый замок!

38

Ей захотелось поехать с ним, как это часто бывало. В этот день было холодно, и она надела свою меховую горжетку, которая насквозь пропиталась запахом нафталина. Горжетка была сделана из двух лисьих шкур, морды которых застегивались на крючки и скрещивались на груди. Мех был того же цвета, что и длинные волосы колдуньи, вступившей в неравный поединок с климаксом. Она держала своего мужа под руку. Вид у супружеской пары был торжественный и чопорный.

Их приход помешал болтовне медсестер. Кремона направился к самой представительной из них, так как знал, что она старшая медсестра на этаже. Он подобострастно ей улыбнулся, чтобы как-то ее задобрить, но ничего не вышло.

— Мэтр Кремона, — решил он тогда представиться. — Где Эдуар Бланвен?

— Он, как всегда, в своей палате, — ответила чуть язвительно полная женщина.

— Мне нужно его повидать.

Медсестра равнодушно пожала плечами, и супруги направились в палату Эдуара, в которой стояло еще восемь коек.

Кровать князя была второй, справа от двери. Он лежал с открытыми глазами и хрипло дышал.

— Здравствуйте, — прошептал адвокат. — Как вы себя чувствуете?

Чуть недовольная гримаса исказила губы Эдуара. Страдания — или асфиксия? — приоткрыли его побелевшие губы, обнажив розовые десны.

— Вчера я видел вашу матушку. Она была удивлена и обеспокоена моим визитом, предчувствуя, что с ним связаны какие-то неприятности. Мне пришлось использовать все мое красноречие, чтобы переубедить ее, но я не уверен, что мне это удалось. Тем не менее она предоставила мне необходимые сведения.

Мадам Кремона уселась на краешек кровати Эдуара; своей рукой в шевровых перчатках она нежно ласкала левое бедро князя, который абсолютно на это не реагировал.

— Для исполнения второй части плана, — продолжал Кремона, бросая снисходительный взгляд на свою жену-проказницу, — мне необходим помощник. В подобных делах я всегда пользуюсь услугами Арно Пендура, в прошлом комиссара полиции, а теперь пенсионера-вдовца. Он обычно с удовольствием берется за такую работу. Я должен вас сразу успокоить: плата за его услуги вполне умеренная. Старые сыщики, как и старые финансовые контролеры на пенсии, оказывают неоценимую помощь общественности.

«Болтун! Пустомеля!» — подумал Эдуар.

Правая рука ищущей приключений мадам Кремона решительно проникла под простыни и коснулась Князева члена.

— Мэтр, — произнес одними губами Эдуар, — у меня нет денег. В счет гонорара я подарю вам свою коллекционную машину 1937 года.

— Правда? — просиял адвокат.

— Приготовьте акт дарения к следующему разу, я вам его подпишу.

— Подписать можно и сейчас, на чистом листе, — сказал Кремона.

* * *

Когда ушел Банан, Наджиба зашла в другую комнату за письмами. Она окаменела, когда увидела их разбросанными, смятыми, разорванными на мелкие кусочки; некоторые даже были испачканы экскрементами. Наджиба не могла понять причины этого бессмысленного вандализма. Чем так могли заинтересовать ее письма вора или воров, взломавших дверь.

Внезапно занавеску, маскирующую шкаф, кто-то резко раздвинул, и в комнату ворвалась Мари-Шарлотт.

— Итак, мамаша Совиньи, вы изволили вернуться?

Наджиба взвыла в отчаянии, поняв, что эта маленькая потаскушка распотрошила и прочла всю ее тайную корреспонденцию.

С гибкостью косули она выскочила из комнаты и побежала к лестнице. Но вдруг споткнулась, покатилась вниз и ударилась о пол мастерской. Когда прошло головокружение, Наджиба попыталась встать, но не смогла. Почувствовав острую боль в лодыжке, она поняла, что при падении сломала ногу. Ее вырвало. Боль была непереносимой, сломанная нога существовала как бы отдельно от ее тела.

Мари-Шарлотт медленно приближалась. Она спускалась с лестницы вихляющей походкой, изображая из себя модель, демонстрирующую коллекцию одежды.

Она встала, как истукан, перед Наджибой.

— Итак, мамаша Совиньи сломала себе лапку? Она больше не сможет писать? Ты писала правой или левой ногой, подлюга?

Мари-Шарлотт ударила Наджибу в лицо каблуком.

— Ой-ой-ой, эти признания в любви! Ты, должно быть, вся исходила, кончая, когда писала эти письма. Держу пари, закончив свой лепет, ты пальцем влезала в свою п…у. Сколько пальцев ты в нее засовываешь, чтобы кончить, мисс Кускус? Два? Три? А может, всю кисть? Я сгораю от желания засунуть самую острую отвертку в твою поганую п…у, потаскуха, чтобы доставить тебе сильные ощущения. Держу пари, ты еще ни разу не трахалась? Арабская крыса без девственной плевы — это все равно что вокзал Сен-Лазар без поездов. Да-да, гениальное траханье с отверткой. Нужно поискать для тебя толстую дубину или кочергу! Когда на тебе женится какой-нибудь вонючий араб с лошадиным членом и будет тебя трахать, ему покажется, что он на Елисейских полях. Ты поверила, что красавчику Эдуару больше делать нечего, как обхаживать козлиху вроде тебя! Ты только и годишься на то, чтобы петь ему дифирамбы в письмах. Подожди пока я найду тебе член, моя птичка!

Мари-Шарлотт порылась в гараже и остановила свой выбор на огромном разводном ключе, длиной сантиметров в тридцать.

— Вот прекрасное средство для девочек! — сказала она. — Раздвинь-ка ножки, мисс Совиньи, я попробую его вставить.

Эта фурия попыталась насильно раздвинуть ноги Наджибы; причиняемая ею боль была настолько невыносимой, что несчастная взвыла. Она собрала все свои силы, сделала неожиданный рывок вперед и вырвала ключ из рук своей мучительницы. Наджиба изо всех сил ударила им Мари-Шарлотт, повалила ее. Головка ключа задела плечо и размозжила ключицу Мари-Шарлотт. Маленькая фурия отлетела назад. Она стала икать от боли.

— Вонючая стерва! Я тебя прикончу!

Левая рука безжизненно повисла вдоль тщедушного тельца.

Взгляд Мари-Шарлотт метал молнии, она мысленно изобретала самые изощренные пытки. Она собиралась убить Наджибу и насладиться зрелищем ее мучительной смерти.

Так как ключ по-прежнему был в руках арабки, девчонка решила к ней не приближаться: энергия отчаявшихся людей часто творит чудеса…

Мари-Шарлотт поскуливала, прижимая здоровую руку к сломанной ключице. Она снова окинула взглядом гараж в поисках орудия мести. На глаза ей попался бидон, верхняя часть которого была срезана на одну треть, превращенный в небольшой бак, наполовину заполненный бензином. Этот бензин использовали для промывания деталей мотора. Мари-Шарлотт принюхалась, и на ее лице появилась довольная улыбка. В нескольких метрах от нее несчастная Наджиба пыталась дотащиться до двери, но без всякого результата.

— Не утомляй себя, мисс Совиньи! — кричала Мари-Шарлотт. — Не пытайся опередить меня со своей сломанной ногой!

Не в силах ухватить бак двумя руками, Мари-Шарлотт умудрилась взвалить его на бедро, придерживая здоровой рукой.

— Эй, развалина, у меня невероятная идея — устроить здесь фейерверк!

Она подошла к Наджибе сзади и мощным рывком вылила на нее содержимое самодельного бака.

— Это бензин! — объявила она.

Она поставила на землю бак, порылась в карманах джинсов и вынула оттуда маленький белый плоский предмет.

— Зажигалка! Я тебе предоставляю великолепную возможность вообразить уравнение: бензин плюс огонь равняется пожар.

Мари-Шарлотт собрала кусочки бумаги и сделала факел.

— Я сейчас зажгу этот бумажный факел, поднесу к тебе и мадам Совиньи станет Жанной д'Арк!

— Нет! — простонала Наджиба. — Ты не можешь этого сделать!

— Что ты сказала? Что я не смогу это сделать? Где ты это вычитала, в Коране небось, сучья девственница? Я еще найду немного бензина, чтоб все хорошо полить вокруг. Мне так хочется все тут сжечь! Настал конец гаражу твоего красавчика-князя! В огонь твои письма на уровне пятого класса! Грязная дочь консьержки! Вонючая поэтесса! Я себе кишки надорвала, когда читала!

Она на память процитировала письма:

— «Твоя тень — это больше не твоя тень, это я следую всюду за тобой по земле!» Уникальная хреновина! Я ими подтиралась, так велико было мое восхищение. Даже Виктор Гюго меркнет в сравнении с тобой. Ты, гнида, — гигант пера! Жаль, что подобное произведение не дойдет до широкой общественности, а то бы ты стала звездой первой величины в мировой литературе! Куда эти мудаки подевали бензин? Наверняка они его оставили в гараже, хоть у них нет насоса…

Мари-Шарлотт заглянула под лестницу и обнаружила там несколько канистр с бензином, стоящих в ряд. Она схватила одну из них.

— Полная победа! Подлюга, ты свернула мне плечо и что-то там поломала, сифилитичка проклятая!

Мари-Шарлотт подтащила канистру к Наджибе и увидела, что ее жертве ценой огромных усилий удалось подняться, уцепившись за спецодежду, висящую на стене.

— А! Ты хочешь сгореть стоя, — издевалась Мари-Шарлотт, — ты не права, это не очень удобно.

Ей было трудно открыть канистру одной рукой.

— Я думаю, что канистры будет достаточно, — размышляла вслух девчонка. — Они имели неосторожность хранить бензин в жилом помещении. Держу пари, что полиция, обнаружив другие канистры, составит акт о взрыве. Будет премиленький фейерверк! Ты подохнешь с блеском!

Она ударила ногой канистру, та перевернулась, и все ее содержимое с бульканьем вылилось на пол. Мари-Шарлотт подталкивала ее к лестнице, дрожа от приятного возбуждения.

— Знаешь ли ты, что я плевать хотела на счастье? — сказала она Наджибе. — Я собираюсь исполнить половой акт соло, пока ты будешь гореть. Я начну сейчас же. Со мной это происходит в исключительных ситуациях: немного потереть п…у, и я кончаю: так я устроена. Ну, смотри, я спускаю джинсы и трусы. Ты хорошо видишь мою пушистую кошечку? Моя подруга ее безумно любит: но я предпочитаю ласкать ее сама. Даже парни меня не возбуждают. Я себя трахаю сама, и мне совсем не стыдно об этом говорить. Я ни от кого не завишу и не боюсь смерти! Я сама себя удовлетворяю!

Она сладострастно всунула руку в промежность, продолжая болтать. Ее лицо побледнело, нос заострился, рот приоткрылся — это были первые признаки экстаза.

Но через некоторое время она прервала свое занятие.

— Это еще не все, — сказала Мари-Шарлотт.

Она подобрала бумажный комок, который уронила, и поднесла к нему зажигалку. Ей мешали двигаться спущенные джинсы. Девчонка приближалась к бензиновой луже походкой пингвина. Мари-Шарлотт посмотрела на свою жертву сквозь пламя, но, внезапно перепуганная, опустила факел. Наджиба стояла у стены, опираясь на свою здоровую ногу, чтобы сломанная не касалась пола. Она размахивала каким-то забавным ружьем, с таким коротким стволом, что, казалось, оно состояло лишь из приклада. Глаза молодой арабки, потемневшие от дикой ненависти, казались остриями. Правой рукой она пыталась нащупать спуск. Наконец указательный и средний пальцы Наджибы осторожно проникли в спусковую скобу и нажали на оба спусковых крючка сразу. Раздался оглушительный выстрел, от которого она оглохла; деревянный приклад больно ударил ее в грудь.

Словно в замедленной, нереальной съемке она увидела, как голову Мари-Шарлотт разнесло на куски. Наджиба знала, что это страшное видение будет преследовать ее всю жизнь.

* * *

Нина не плакала.

Она сказала Розине:

— Это странно, но я не могу плакать.

А Розина плакала.

Они шли, поддерживая друг друга, по одной из аллей Монпарнасского кладбища, на котором у родителей Нины было куплено место. Похороны прошли с большой поспешностью. Казалось, что все — от священника и до служащих похоронного бюро — хотели поскорее покончить с маленьким трупом зловредной девчонки.

Нина продолжала:

— Ты видишь, Бог сжалился надо мной и забрал ее. Я больше не могла жить с такой дочерью. Каждую секунду я ждала самого плохого, и вот это самое страшное пришло, и я не боюсь сказать, что это мне принесло облегчение.

Розина понимала ее, но не разделяла этих чувств. Она по-своему любила Мари-Шарлотт.

— Консьержка сказала, что полиция, кажется, арестовала ее банду?

— Да, — подтвердила Розина. — Они жили в двух шагах от гаража, чтобы держать его под наблюдением. Приятели твоей дочери сказали, что она вбила себе в голову мысль убить Дуду за то, что однажды он ее отлупил.

— Она была ненормальная, — сказала Нина. — Или что-то в этом роде. Но у нас в роду ведь не было ненормальных.

— С кого-то это должно было начаться, — сказала Розина.

Шел дождь. Порывистый ветер иногда разгонял тучи, и из-за них ненадолго выглядывало солнце. Они брели по кладбищу, не торопясь влиться в оживленное уличное движение.

— У тебя по-прежнему нет никаких известий от Эдуара? — спросила Нина.

Розина покачала головой.

— Нет, и мне это кажется странным. После несчастного случая в Женеве он очень изменился. Я несколько раз пыталась дозвониться в замок, но телефон не отвечал. Мне очень хочется туда поехать.

Нина, поколебавшись, спросила:

— Ты живешь одна?

— Абсолютно. Мой гонщик удрал, нажав на все педали.

— Можно подумать, что тебя это забавляет?

— Лучше над этим посмеяться, чем плакать.

И чтобы придать больше весомости своим словам, Розина прибавила:

— Вполне нормально, чтобы гонщик был гонщиком, не правда ли?

А потом расплакалась, но на этот раз не из-за смерти Мари-Шарлотт.

* * *

Врач вошел с целым эскортом ординаторов. У него была пышная седая грива, и при всей его деланной, искусственной простоте, он держался чопорно и высокомерно.

Подойдя к кровати князя, он взял температурный лист, завопив:

— Ну, каторжник, как мне кажется, ты выкарабкался из лап смерти!

Затем, обращаясь к своим ученикам, он сказал:

— Этот тип может себя назвать двужильным, он перехитрил смерть. В том состоянии, в котором он к нам поступил, я не дал бы и пяти франков за его выздоровление.

Врач картинно упер руки в бока и спросил:

— Что вы сделали, чтобы выкарабкаться?

— Я оттолкнулся от дна ногой, — ответил Эдуар. Они засмеялись. Врач еще больше повысил голос:

— Я счастлив, Бланвен, первым сообщить вам приятную новость: ваш адвокат рассказал мне по телефону о том, что вас помиловали. И еще он сказал, что вас ожидает сюрприз, но не уточнил, какой. Мне кажется, у вас хороший «разгребатель грязи». Так, кажется, называют адвокатов в вашей среде?

— Я не знаю, — ответил Бланвен. — Я не бродяга, а князь.

Врачи снова рассмеялись.

39

Мэтр Кремона пришел через два дня. Из восьми коек в палате были заняты только пять. Один из больных умер ночью, а двух других перевели в другие палаты. Адвокат радостно улыбался; Эдуар считал его славным, добрым человеком, ибо он любил приносить хорошие новости. Ликующий, светящийся от радости Кремона обнял и поцеловал князя, что очень тронуло Эдуара.

— Вы видели эту бумагу о помиловании? Вам сказал о ней врач? Она пришла по почте заказным письмом. Нам повезло с комиссией, там оказались добрые, сердечные люди. Но, конечно, профессор Бернье тоже постарался; он состряпал классное медицинское свидетельство, согласно которому вы почти что покойник и что просто негуманно применять крайние меры к человеку, совершившему такой мелкий проступок. Вы следите за ходом мыслей? Экс-комиссар Пендур тоже был великолепен: ему понадобилось сорок восемь часов, чтобы обнаружить интересующую нас персону. Кто сделал бы лучше?

— Где она? — спросил Эдуар.

— В зале ожидания; до того как ее ввести, я решил сначала предупредить вас.

— Введите ее и оставьте нас, — потребовал Эдуар.

Адвокат выглядел немного разочарованным.

— Я сейчас пойду за ней, — сказал он с сожалением. — Но я еще что-то вам хотел сказать… Ах, да! Это насчет машины, которую вы мне уступили; не нужно ли еще раз проверить ее ход…

— Нет! — резко сказал Эдуар. — Она прекрасно отрегулирована.

— Ладно, ладно, я задавал себе вопрос…

— Не волнуйтесь, мэтр, это безупречная машина.

Кремона вышел. Эдуар пригладил свою спутанную шевелюру, привел в порядок кровать, чтобы можно было в ней полулежать. Он был спокоен, даже слишком; биение пульса было, как ни странно, замедленным. Эдуар думал о своем чудотворном исцелении (воскрешение всегда чудотворно), и он сам не мог понять, почему его гибнущее, искалеченное тело вдруг прекратило свой стремительный бег в небытие. Какой немыслимый скачок, возникший в глубинах его существа, совершил это «волшебное» исцеление? Откуда взялась сила, возобновившая его связи с жизнью, с которой он уже мысленно прощался?

Ответ постепенно возникал в его голове. Все это произошло благодаря женщине, которая должна войти к нему с минуты на минуту. В период его кратковременного пребывания в камере его охватило исступленное желание увидеть ее, пока не пробил его последний час. Желание Эдуара было настолько велико и настолько упорно, что ему больше не хотелось умирать. Он чувствовал, что не имеет на это никакого права. И вот, она должна войти. Какая она? Какое место она занимала на ступенях социальной лестницы? Принесет ли эта встреча разочарование или радость? Как бы там ни было, он уцелел, он спасся от смертельной болезни. Спасся, благодаря простому любопытству.

Кремона вновь появился, юркий, подвижный, как метрдотель, ведущий к столу знатную клиентку. За ним шла женщина, которую адвокат закрывал своей мощной фигурой. Когда он подошел к кровати Эдуара, он сказал:

— Я вам представляю Эдуара Бланвена.

После чего он посмотрел на них обоих с улыбкой, а потом ушел, как его об этом просил Эдуар.

Она стояла перед ним элегантная, в черном платье и белом плаще от Шерер. Казалось, что ей нет и тридцати, но Эдуар знал, что ей гораздо больше. У нее были красивые пепельные волосы до плеч. Больше всего его поразила ее интеллигентность, которая ощущалась во всем, и более всего в ее черных миндалевидных глазах, взгляд которых был понимающим и сосредоточенным.

Она прошептала: «Добрый день», он ответил: «Спасибо». Она поискала глазами, куда бы сесть, увидела около стены стул, пододвинула его к кровати Эдуара и села. Князь пожалел, что он об этом не побеспокоился заранее.

Когда она села у его изголовья, они без всякого стеснения стали пристально всматриваться друг в друга, зная, что им нужно было через это пройти.

— Вы очень красивы, — сказал князь.

— Вы тоже недурны, несмотря на болезнь.

— Вы, наверное, считаете мое поведение глупым?

— Если б это было так, я бы не приехала.

— Вы меня вспомнили?

— Не более, чем вы меня. Это просто невозможно, ведь мы были почти что грудными детьми.

— Вы давно знали о… нашей первой встрече?

— Моя мать никогда не стеснялась, рассказывая мне о прошлом.

— Я об этом узнал всего несколько месяцев назад. Что стало с вашей матерью потом?

— Она побывала еще раз или два в тюрьме, но уже без меня. Потом она вышла замуж за вдовца, владельца бистро и с тех пор остепенилась. Десять лет назад она умерла от рака мозга. Вдовец стал заботиться обо мне. Он — замечательный человек. Он оплачивал мою учебу и даже не попытался меня изнасиловать, как это делают большинство отчимов. Хотите продолжения?

— Да, пожалуйста.

— Я закончила факультет права в Лионе и нашла себе место в корпорации молодых адвокатов. За одного из них я вышла замуж. У меня был ребенок, очаровательный малыш, которого я назвала Реми, в честь отчима. Ребенок умер от вирусного энцефалита. Его смерть, как часто бывает, вместо того чтобы сплотить нашу семью, разрушила ее. Сейчас я руковожу в Лионе бюро путешествий. Живу одна на берегу Роны в квартире, слишком большой для меня. Когда мне становится особенно тоскливо, я устраиваю вечеринку с одним из моих приятелей. Вот и вся моя биография. Могу ли я узнать вашу?

— Вам трудно будет в нее поверить, — предупредил князь, — но я могу легко доказать всю, казалось бы, неправдоподобность моей истории.

Эдуар изложил молодой женщине кратко основные события своей жизни, не забыв ни об одном действующем лице. Он рассказал о Розине, Рашель, Мари-Шарлотт, Эдит. Князь также поведал о своих верных друзьях — Банане и Наджибе, о слишком поздно открывшейся тайне его рождения, о своем путешествии в Швейцарию, о шоке княгини Гертруды, пораженной его сходством с сыном и мужем. Князь рассказал о князе и княгине Гролофф, о Вальтере и Лоле, об Элоди, мисс Маргарет и, наконец, о Дмитрии Юлафе. Он рассказывал и о пышных роскошных приемах, один из которых закончился для него трагически, а потом — о полном разорении князей Скобос, об украденной машине и о своем тюремном заключении, которое заканчивалось на два дня раньше срока, благодаря акту о помиловании. Он умолчал только о трагедии в гараже, ибо он просто о ней еще ничего не знал.

— Это удивительный роман! — воскликнула Барбара, когда он закончил. — Что вы собираетесь делать, выписавшись из больницы?

— Прежде всего позаботиться о своей бабушке. Я хочу основать дело, которое обеспечило бы всем нам нормальное существование. А потом жениться на вас, если вы, конечно, согласны. У меня никогда не было жены. Для князя это просто немыслимо.

Он ожидал хоть какой-нибудь реакции своей подружки по тюремным временам. Но она молчала. Эдуар ждал.

— Брак, как правило, всегда бывает неудачным, — прошептала она наконец. — Каждый человек — это остров. У него иногда возникает желание посетить другой остров, но ведь территория очень небольшая, и прогулка совершается довольно быстро.

— Ну, хорошо! Мы никогда не закончим прогулку по нашим островам. Мы попытаемся знать друг друга как можно меньше; ведь глубокое познание другого возможно только при помощи любви. Мы не будем рисковать.

— Создается впечатление, что вы уверены в моем согласии, — заметила она.

— Эту уверенность мне придает мое слишком большое желание. Простите бред тяжело больного человека.

— Господи! Мне же нужно подумать! — сказала она. — Почему вы обижаетесь?

— Я обижаюсь, потому что больше не могу ждать, Барбара. Ведь мы так давно знаем друг друга!

Она оставалась около него до самого окончания часа посещений. Они продолжали смотреть друг на друга, ни о чем больше не говоря. Основное было сказано. Каждый думал о том, что между ними возникло, что они оба воспринимали как волшебную сказку, как дар свыше, разрушающий границы унылой повседневности. Это было похоже на вызов, брошенный судьбе и здравому смыслу; ни один, ни другой не были простофилями и не пытались делать никаких выводов. Они были похожи на лунатиков, ощупью балансирующих в пустоте, вызывающей головокружение. У них не было больше вопросов друг к другу. Эдуар не спрашивал Барбару, как ее смог убедить мэтр Кремона встретиться с ним; Барбара не пыталась узнать, в какой момент, когда у него возникло это острое желание повидать ее. Барбару не интересовало, какой бы была его реакция, если б она была похожа на толстую, беззубую, пропахшую прогорклым маслом мадам Мишу с огромным выводком. Эдуар воздерживался от бесконечных повторений, что она красива и ее красота превзошла все его самые смелые ожидания. Они с наслаждением стали привыкать к сдержанности и молчанию.

Через час Кремона пришел откланяться, так как у него было свидание. По тону, каким это было сказано, Эдуар догадался, что «эта важная встреча» была встречей с его женой. Слишком радостный, что все так удачно сложилось, адвокат не стал задавать никаких вопросов — и так было ясно: у них все в порядке.

Когда Кремона ушел, Эдуар протянул Барбаре руку. Очень спокойно, она положила свою на его волосатую руку, от которой исходила сила, несмотря на болезнь.

Их молчаливая близость становилась все более страстной; страстная пылкость, исходящая из их молодых тел, захлестнула их в едином порыве самого тесного слияния. Оба, и Эдуар и Барбара, были оглушены, потрясены естественностью и чистотой такого счастья.

— Однажды я вас захочу, и все будет хорошо, — сказал князь.

Барбара прошептала:

— Конечно…

— Мне кажется, что ваша мать учила мою играть в шахматы.

— У них было много времени.

— А мне хотелось все время выйти из камеры, и весь день я дубасил в дверь.

— Это понятно.

— Я вас иногда поколачивал.

— Все должно иметь начало.

Они вновь погрузились в молчание, которое выражало больше, чем слова.

В палате стали появляться посетители к другим больным. Это были главным образом люди серые, заурядные: мужчина небольшого роста, с лицом недоноска, в черном пальто и клетчатой кепке, которую он не снял; толстая женщина с девочкой, больной монголизмом; супружеская пара старичков, выглядевших еще более плачевно и жалко, чем больной, которого они навещали; девушка в джинсах и куртке, севшая у изголовья мужчины с желтушным лицом; девчонка почти не разговаривала, беспрерывно жуя жвачку и поглядывая на часы, чтобы поскорее смотаться.

Эдуара и Барбару никто не интересовал; они продолжали пребывать в состоянии онемения, где не существовало ни времени, ни пространства.

Прозвучал звонок, оповещающий об окончании посещений, и палата сразу опустела. Князь и молодая женщина пребывали по-прежнему в том же самом состоянии. Раздраженная медсестра пришла предупредить Барбару:

— Мадам! Время истекло.

— Нет, — ответил Эдуар, — все только начинается.

Они с сожалением разъединили свои руки. Пальцы затекли, онемели, и они дружно посмеялись над этой болью.

Барбара вынула из своей сумочки визитную карточку и положила на ночной столик.

— Я заменила мое смешное имя на Сильвию, — сказала она, — а фамилию я ношу своего отчима: Деманжо. — Она прибавила: — Давайте не будем обмениваться пустыми обещаниями? Если сегодняшняя встреча должна иметь продолжение, свяжитесь со мной.

Бесполезно давать ваши координаты: я из тех женщин, которые ждут.

— А я из тех мужчин, которые молчат, — ответил князь. — Столько людей говорят, чтобы ничего не сказать, что я предпочитаю ничего не говорить, чтобы сказать все.

Сильвия надела непромокаемый плащ безукоризненного покроя и на прощание кивнула. Возможно, в коридоре она чуть-чуть всплакнет.

Эдуар поправил кровать, чтобы можно было вытянуться. Он зарылся головой в подушки, дабы пережить вновь каждый момент их свидания. Но перед ним упорно маячил облик маленькой девочки из тех, далеких времен. Теперь, когда он ее увидел взрослой женщиной, он наконец вспомнил ее детскую мордашку.

40

Он узнал о гибели Мари-Шарлотт только через неделю. Комиссия по дознанию приехала в больницу, чтобы выслушать его показания. Кремона, рассказавший ему о трагических событиях, происшедших в гараже, присутствовал при допросе. Кроме ружья, в этой истории все было ясно. Банан утверждал, что Наджиба вырвала его из рук своего врага, но Фрэнки и Дылда упорно отрицали наличие оружия в банде. Наджиба, глубоко травмированная всем происшедшим, не в состоянии была отвечать на вопросы полицейских; она лишь издавала нечленораздельные звуки, прерываемые рыданиями. Судья потребовал, чтобы ее поместили в реабилитационную клинику. Эдуар также утверждал, что он ничего не знал об обрезе. У Банана хватило ума спилить ствол ружья в другом месте, а не в гараже, поэтому у следователей не было никаких улик, и они ничего не могли доказать.

Жуткая смерть этой порочной девчонки не огорчила князя. Он знал, что преступные наклонности его кузины привели бы ее либо в тюрьму, либо к гибели.

Полицию беспокоила еще одна вещь — первое нападение банды Мари-Шарлотт на гараж.

— По меньшей мере странно, месье Бланвен: эти варвары уничтожили лучшие из ваших машин, издевались над вашим помощником и его сестрой, а вы даже не подали жалобу в суд.

— Я этого не сделал из-за моей матери и матери Мари-Шарлотт. Не забывайте, ведь она была моей кузиной, а мне не хотелось усугублять страдания своей тетки.

Допрос вели в процедурной напротив кабинета, где Эдуар проходил лечение. Князь сидел, а полицейским и Кремона пришлось стоять. Это намного сократило визит следователей. После их ухода Бланвен спросил у адвоката, какому наказанию может подвергнуться Наджиба.

— Учитывая, что ее действия признаны как самооборона, с хорошим адвокатом она отделается пустяком. Это означает, по моему глубокому убеждению, исходя из замечаний инспекторов полиции, самое страшное, что ей грозит, — это психбольница. Ведь у девушки, кажется, и раньше были признаки психической неуравновешенности. Сначала пережить зверское насилие, а потом разнести голову своей мучительнице — это, конечно, не создает предпосылок для обычного лечения.

«Болтун! Милый, неисправимый болтун!» Анри Кремона любил слова, тщательно их подбирал, словно жемчужины для ожерелья, а потом бросал их как бы невзначай, мимоходом.

— Скоро я смогу отсюда выписаться? — спросил князь.

— Естественно скоро, но профессор требует длительного ухода для окончательного выздоровления, и прежде всего — горный воздух!

— Я возвращаюсь в Швейцарию.

— Ну, тогда это пойдет только на пользу. Вы знаете, нам жаль с вами расставаться, мне и моей жене. Вы для нас были не обычным клиентом, а почти что другом. Мне б очень хотелось вас повидать, когда вы снова будете полны жизненных сил. Мы устроим небольшой семейный ужин; моя жена приготовит свинину с картофелем и кислой капустой. Она ведь из Эльзаса.

Эдуар обещал.

* * *

Прошла еще одна неделя, когда Эдуару наконец разрешили покинуть госпиталь. За ним приехал Банан. Трагические события его очень изменили: он потерял то бесценное качество, которое называется беззаботностью. В нем исчезла юношеская жизнерадостность; он сразу как-то повзрослел, остепенился, казалось, находится в напряженном ожидании и страхе.

Эдуару понадобилась вся его настойчивость, чтобы заставить Банана рассказать об убийстве.

Когда Селим вошел в гараж с новым замком, первое, что его поразило, — резкий запах разлитого бензина. А потом он увидел всю мерзость и гнусность происшедшего: свою сестру, прижавшуюся, почти что вдавленную в стену; ее одежду, облитую бензином и прилипшую к телу; нога была похожа на сломанную, повисшую ветку, а сама Наджиба, бормотала что-то нечленораздельное. Она уставилась на какую-то кучу тряпья, валявшуюся на полу. Банан сделал два шага. В этой куче тряпья он узнал тщедушное тельце в спущенных джинсах и трусах; худые бедра, раздвинутые ноги с обнаженным треугольником волос. А дальше начиналась кровь, ею была покрыта майка.

— Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что было над ней? Ничего! Красная жижа с белыми обломками костей. Лопнувший глаз повис на розовой нити. — Селима начало выворачивать. Но это были лишь спазмы, без рвоты.

Когда он увидел на полу обрез, то все понял. Он подошел к Наджибе, стал с ней разговаривать. Но она его не узнала и стала страшно выть! Селима охватил ужас, он выбежал на дорогу с криками о помощи. Он кричал: «Там! Там!», показывая на гараж, серый, с белыми дорожками и квадратами окон оловянного цвета. Дом убийства.

Приехали жандармы. Затем полицейские в штатском, а потом прокурор. От волнения у Селима появился арабский акцент. Полиция хотела допросить Наджибу, но бедняжка не могла ничего понять, тем более ответить. Только чуть позже, уже в больнице, когда они оказались вдвоем, она в нескольких словах рассказала брату всю правду.

* * *

Они ехали по автостраде, которая проходила через Нантуа.

— Ты не очень устал? — спросил Банан.

— Нет, на этот раз я в норме, — пошутил Эдуар. — Меня очень беспокоит Наджиба. Как ты думаешь, она выдержит этот новый удар судьбы?

Селим вздохнул:

— Это было бы слишком хорошо!

— Вероятно, твои родители меня проклинают?

— Не тебя — гараж. Моя мать утверждает, что там поселились злые духи и если мы там останемся, то произойдут новые беды.

— Мы там не останемся, — пообещал князь. — Пока я болтался между жизнью и смертью, в моей башке созрел план.

— Ты мне о нем расскажешь?

— Пока нет. Я жду, когда это обретет более четкие контуры; возможно, это предрассудки, но я стал суеверен, и это мне помогает жить.

Все было залито призрачным лунным светом. Когда они въехали в туннель, фантасмагория полнолуния на некоторое время прекратилась, но, как только они выехали на трассу, все возобновилось.

Эдуар думал о Барбаре-Сильвии. С момента ее появления в больнице она занимала все его мысли. В течение четырех дней Эдуар боролся с желанием ей позвонить; ему казалось, что этот звонок в какой-то мере мог бы разрушить волшебство их первой встречи. Но затем он все-таки решился, позвонив из больничного таксофона. Секретарша с сильным лионским акцентом сказала ему, что мадам Деманжо на линии. В трубке слышался треск пишущих машинок, звонки, шум разговоров, из чего он сделал вывод, что агентство крупное.

Пока Эдуар представлял, как она справляется с делами, внезапно на том конце провода раздался голос молодой женщины:

— Алло, добрый день. Извините, что я вас заставила ждать. Как вы себя чувствуете?

— Здоровье или сердечные дела?

— Сначала о здоровье.

— Мне гораздо лучше, врач употребляет эпитеты только в превосходной степени, а это хороший признак.

— А сердечные дела?

— Полное единство со всем остальным! Подобно знаменитому черному камню Мекки! Я даже не представлял, что можно жить только воспоминаниями о женщине: разговаривать, есть, даже спать, постоянно думая и видя перед собой черное платье, белый плащ и лицо, к которому шел всю жизнь, спотыкаясь, делая неверные шаги, но все-таки повинуясь воле Провидения.

— Вы хорошо говорите, — сказала она.

— Это входит в обязанность князей. Язык развязывается очень легко, когда хочешь красиво выразить свои мысли.

Больше им не о чем было говорить; правда, молчание в телефонной трубке не было таким выразительным, как молчание с глазу на глаз.

— Вы думаете, что мы снова увидимся? — спросила она, казалось, через целую вечность.

— Я заканчиваю лечение, возвращаюсь в Швейцарию и…

— Вы знаете, что Женева в восьмидесяти минутах полета от Лиона?

— Знаю. Но до нашей встречи я должен разобраться в сложной ситуации моей бабушки, княгини Гертруды.

— Вы считаете, что на это уйдет много времени?

Они ничего не стали обещать друг другу; они даже не условились ни о встрече, ни о следующем телефонном звонке.

— Все нормально? — спросил Банан, который прекрасно вел машину.

— Все нормально.

Араб откашлялся.

— Итак, возвращаясь к разговору о Наджибе, ты, должно быть, заметил, что она без ума от тебя?

Эта перспектива не воодушевила Эдуара: она как бы бросала тень на его такую светлую, прекрасную любовь.

— Она еще совсем девочка, — сказал Эдуар.

— Представляешь, я нашел кучу писем, которые она тебе писала украдкой и прятала в твоей комнате. Мари-Шарлотт их обнаружила раньше меня; я только не пойму, почему они привели ее в такую ярость, и она с ними обошлась по-свински. Тем не менее я их собрал, чтобы отдать тебе — ведь они тебе предназначались.

Большим пальцем он указал на заднее сиденье.

— Они в пакете, обернутом газетной бумагой, возьми его!

Князь проследил взглядом за рукой Банана, посмотрел на заднее сиденье и увидел пакет.

— Как только мы приедем, я его возьму, — сказал он. — Мне б не хотелось читать их в машине.

* * *

Почти что в полночь они приехали в Версуа. Городок был объят тишиной и спокойствием, как и воды его озера. Яркий свет полнолуния заливал большую крышу замка, и от нее исходило какое-то странное свечение; в листве парка ухала сова. Эдуару даже казалось, что он узнал крик ночной птицы.

Желтый свет фар высветил покрытые ржавчиной ворота. Банан вышел из машины, чтобы их открыть, но ворота были заперты.

— Если мы позвоним, то они должны будут спуститься в ночных рубашках, — сказал Эдуар.

— Ты знаешь, где они прячут ключи?

— Под одной из черепиц слева от перил.

За несколько секунд Селим перелез через ворота и открыл их.

Фасад замка, полностью погруженный в темноту, удивил князя, так как обычно на крыльце всю ночь горела лампочка. Банан остановил машину у самых ступенек лестницы и начал трезвонить в дверь. Так как никто не отвечал, они стали сигналить. Они уже потеряли надежду, когда вдруг в окне показался слабый лучик света. Дверь открылась, и перед удивленным Эдуаром появилась Розина в тоненькой ночной сорочке. В руках она держала свечу, освещавшую ей дорогу неверным, колеблющимся пламенем.

Мать, увидя своего Дуду, закричала от радости. Взволнованная таким сюрпризом, она уронила свечу, но пламя, к счастью, не погасло.

— Вам отключили электричество? — спросил Эдуар, сжимая в объятиях Розину.

— Два дня назад.

Она не выпускала из своих объятий сына, целуя и лаская его.

— Наконец-то, мой разбойник! Мой милый, дорогой разбойник! Почему ты мне ничего о себе не сообщал?

Он не отвечал и с удовольствием вдыхал материнский запах, запах тепла и дешевой туалетной воды.

Поцелуи матери были влажными, и ему стало неприятно.

— Откуда ты приехал, мой Дуду? Я сходила с ума от беспокойства. Ты знаешь, что произошло в твоем гараже? Да, наверное, знаешь, раз с тобой Селим.

Вместо того чтобы ответить на вопрос, он спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Я приехала сюда разыскивать тебя. Я пыталась звонить, но телефон не отвечал. Княгиня меня успокаивала, но не хотела ничего говорить. Ты знаешь, что ее официально уведомили о том, чтобы она освободила помещение на следующей неделе? Она, бедняжка, полностью разорена и осталась нищей. Я, кажется, теперь начинаю понимать самое главное.

Со своей поднятой вверх свечой без умолку болтающая Розина напоминала статую свободы.

— Ты плохо выглядишь, сынок! Ты еще не совсем, вероятно, оправился от своего ранения? Держу пари, ты исчез, чтобы вылечиться, не так ли?

— Верно, — сказал Эдуар. — Как случилось, что они не проснулись ни от звонка, ни от сигнала машины?

— Они принимают снотворное; это единственно, что тебе остается, когда у тебя пустой желудок и нет света.

— Последуем их примеру, — решил Эдуар. — Завтра у нас состоится конференция на высшем уровне!

* * *

Эдуар проснулся поздно, и ему показалось, что тюрьма и последнее пребывание в больнице — не более чем страшный сон. Он вспомнил свою прежнюю жизнь, когда он проводил все дни в постели, либо в полузабытьи, либо в гостиной, где он давал уроки механики старой княгине в изгнании. Эдуар снова узнавал привычные звуки: завывание ветра в громадных каминах, шум мусорной машины, собирающей содержимое мусорных ящиков или же пронзительные крики ласточек, вновь готовящихся в свое длинное ежегодное путешествие. Весь этот мир, который он любил, безвозвратно уходил в прошлое.

Когда он спустился в гостиную, Гертруда уже пила чай вместе с его матерью — герцогиней Власской. Она, конечно, уже знала о его возвращении и, увидев своего любимца, раскрыла ему объятия. Неприятности ее очень изменили. Гертруда была в том возрасте, когда нужда и лишения довершают разрушения времени, которые, может быть, были б чуть приостановлены жизнью в полном достатке и покое. Княгиня казалась удрученной, одинокой и сгорбившейся; она побледнела, похудела, а в глазах ее спрятались горькое разочарование и тоска. Его отсутствие ускорило трагический поворот событий. Оставшись одна, без опоры и защиты, старая женщина чувствовала себя отданной на растерзание кредиторам. Гертруда понимала всю шаткость своего положения; убогость жалкого существования изгнанницы. Ее приняли в этой стране, так как она могла обеспечить собственное существование. Теперь же, когда так называемые средства закончились, она стала нежелательной чужестранкой, несмотря на ее титулы и происхождение.

— Ты вовремя вернулся, мой дорогой мальчик, — сказала она наигранно бодрым голосом, что еще больше подчеркивало ее скорбь. — На этот раз корабль пошел ко дну, только бабочке удалось взобраться на самую вершину мечты.

— Ну и пусть, оставим его и найдем пристанище на острове.

— А ты такой остров знаешь?

— Возможно. А где мисс Маргарет?

— Она помогает по хозяйству местному врачу: нам как-то ведь нужно существовать.

— Она мужественная, — сказала Розина, вспомнив далекое прошлое, когда ей тоже приходилось заниматься поденной работой.

Князь подошел к своим трем машинам. У Маргарет не было времени заботиться о них, и под слоем пыли они казались одинаковыми. Эдуар начал протирать одно крыло носовым платком — слой пыли был довольно значительным. Князь несколько эгоистично упрекнул Маргарет за лень.

Он вернулся к матери и бабке, отодвинул чайник и сел на сундук, который им служил столом.

— Ба Гертруда, — сказал он, — так как злая судьба вынуждает вас покинуть замок, вы поедете с нами во Францию. Не будете же вы клянчить в этой стране, которая знавала вас в лучшие времена, какого-нибудь убогого места в приюте, не так ли?

— Мне будет тяжело бросить могилу твоего отца, Эдуар. Но я поступлю так, как ты считаешь нужным.

— Могилы никогда не покидают, — с уверенностью сказал князь. — И не имеет значения, ходят на кладбище или нет, могилы наших близких всегда в наших сердцах!

Княгиня вытерла свои совершенно сухие глаза платочком, свернутым в комочек.

— Ты прав, малыш, это — очень верно. А куда ты собираешься нас везти? Ведь ты знаешь, что со мной будет Маргарет, с которой я никогда не расстанусь.

— Безусловно, о другом и речи быть не может, — сказал Эдуар. — Слушайте, и ты, мама, тоже: у Розины есть большой участок земли в предместье, недалеко от Парижа. На этом участке немного странные сооружения: три железнодорожных вагончика, вышедших в тираж. Мы их приспособим под дачные домики.

— Это, должно быть, очень мило, — сказала княгиня.

— Пока что еще не очень, но мы их украсим картинами и вьющимися растениями, и все будет замечательно. Один вагончик мы отдадим вам и вашей компаньонке. Конечно, это временное разрешение сложившейся ситуации. Ты одобряешь план, Розина?

— А как же! Если мадам княгиня примет наше приглашение, я буду просто счастлива.

Эдуар улыбнулся ей с нежностью.

— Я буду жить в третьем вагончике, так как я собираюсь продать гараж. После того, что там произошло, у меня больше не лежит к нему душа. А потом ведь нам понадобятся деньги, чтобы осуществить план реконструкции твоего участка, мама.

— Какой план, Дуду?

— Я тебе скажу позже, возможно, завтра; нужно чтобы он окончательно созрел в моей черепушке, — сказал Эдуар, стуча себя по лбу.

Розина была возбуждена перспективой новых приключений. Она полностью доверяла своему сыну. Возможность уехать подальше от Версуа и всех неприятностей придали княгине Гертруде новые силы.

Возвращение Селима, который рано уехал из дому, прервало их беседу. Его победоносная улыбка и блестящие от радости глаза предвещали хорошие новости.

— С тремя машинами все получилось! — ликовал он. — Я удачно нашел крупного торговца недалеко от аэропорта. Он согласен взять свою долю и все таможенные расходы на себя.

Сияющий Селим протянул князю регистрационную карточку гаража.

— Чтобы осмотреть машины, он хочет встретиться.

— Не густо! — вздохнул Эдуар.

— В швейцарских франках! — подчеркнул Банан. — То есть в настоящих франках! Возможно, тебе удастся его уболтать, чтобы получить больше. Я ему рассказал шикарную историю: будто я — твой шофер, а месье князю просто необходимо избавиться от переднеприводных машин. Вот ты мне и поручил заключить эту сделку с каким-нибудь владельцем гаража. Парень так проникся, что даже обещал мне комиссионные! Он приедет в полдень, теперь твоя очередь вступать в игру.

— Я ему продам только две машины, — решил Эдуар. — Нам ведь понадобится еще одна машина для Ее светлости, мисс Маргарет и небольшого количества вещей, которые у них остались. Мы завтра отправляемся в Пантрюш.

— У меня такое ощущение, будто у меня каникулы, — сказала Гертруда. — Вот уже сорок лет, как я никуда не выезжала из Версуа.

Она указала на два портрета, висящих в гостиной.

— Милый молодой человек, не будете ли вы так любезны упаковать аккуратно портреты их светлостей, чтобы не повредить их в дороге. И еще: снимите, пожалуйста, национальный флаг Черногории, оставьте древко, а остальное уложите в мой багаж.

— Он — пыльный, Ваша светлость, — как всегда необдуманно выпалила Розина. — Если вы позволите, я его сначала выстираю.

Эпилог

41

Конечно, новое жилище Гертруды не походило на роскошные королевские апартаменты, но было очень уютным и милым. Старая княгиня чувствовала себя в нем превосходно. К ней вновь вернулось прежнее спокойствие. Ее близкие старались изо всех сил, чтобы создать ощущение комфорта и уюта. Эдуар вместе с Бананом соорудил ей в глубине вагона широкую удобную кровать с балдахином из тщательно выделанной древесины, купленной на Блошином рынке. Розина на другом рынке — Сен-Пьер — купила кретоновую ткань цвета опавших лепестков роз, которой они обтянули все стенки и перегородки вагона; портреты Оттона и Сигизмонда висели на почетном месте. Из красивой ткани в полоску в стиле Людовика XIII сшили занавески для алькова. Два стенных шкафа, выкрашенные в светло-голубые тона, поставленные спинками друг к другу, отделяли «комнату» экс-государыни от «комнаты» ее компаньонки. Мебель дополняли столик с откидывающимся верхом и вольтеровское кресло Рашели.

Гертруда диктовала письма Маргарет; в этих письмах она сообщала своим родственникам и подданным, разбросанным по всему свету, о своей новой французской резиденции, которая, по ее описанию, была намного скромнее Версуа, но гораздо романтичнее и уютнее, чем старый замок.

Она расхваливала все прелести сельской французской жизни, опуская такие подробности пейзажа, как решетчатые мачты, газометры и водонапорные башни.

Банан вбил около вагончика Ее светлости длинный шест, снабженный целой системой растяжек, позволяющих поднимать и опускать национальный флаг «княжества». Но Гертруде приходилось терпеть и кое-какие неудобства, которые, правда, затрагивали три из ее пяти чувств восприятия.

Прежде всего адский шум, производимый десятью гоночными картами на треке с восьми вечера до полуночи ежедневно и с полудня до часу ночи по выходным дням. К этому прибавлялась музыка, которая буквально била по барабанным перепонкам несчастной княгини; громкоговорители усиливали звучание, и оно эхом отдавалось по всей территории. Это была современная штампованная поп-музыка — рэп или рэг, которая, казалось, пробирала до кишок, вызывая чувство дурноты.

А еще страдало зрение: в плохо затемненные окна вагончика вторгалась огромная светящаяся разноцветными буквами реклама: «Картинг князя».

Запахи были последним испытанием для княгини. К концу дня выхлопные газы образовывали ядовитое облако во влажном воздухе этих мест. К ним примешивались запахи подгоревшего сала, жареного картофеля, вафель и пирожков.

Как только аттракцион приобрел быстрый успех и размах, к князю ринулись целые толпы просить об аренде небольшого участка для дополнительных ярмарочных аттракционов. Все тщательно взвесив, Эдуар сделал жесткий отбор: он отказался от каруселей и других подобного рода аттракционов, которые в какой-то степени могли бы задеть репутацию его предприятия. В этом убогом, унылом предместье у молодежи не было выбора в развлечениях, кроме игральных автоматов в бистро. Поэтому гоночный аттракцион князя с его необычными для этого вида спорта размерами стал привлекать огромные толпы молодых людей, жаждавших рискованных приключений, бешеной скорости, влюбленных в треск мотора и запах смазочного масла.

Счастье улыбнулось Бланвену, когда он принялся за поиски спонсора, чтобы реализовать свой проект. Он познакомился с фабрикантом, производящим детали для велосипедов. Тот был большим любителем переднеприводных машин. Бланвен продал ему несколько штук. Проявив интерес, фабрикант согласился осмотреть трек и подписал с Эдуаром контракт.

Князь с энтузиазмом принялся за работу, сконструировав совершенно новый, необычный тип карта — с обтекателем спереди и легкой задней подвеской, несвойственными этому классу машин. Все десять картов были выкрашены в красный цвет под «феррари» и пронумерованы по типу машин «формулы-1». Каждый клиент должен был быть одет в шлем того же красного прославленного цвета, что и автомобиль. Это были настоящие шлемы гонщиков, ни в какое сравнение не идущие со шлемами, купленными по дешевке, или со шлемами мотоциклистов. Поэтому каждый любитель воспринимал это требование не как мелочную придирку, а как настоящую привилегию; тут за ними нужен был глаз да глаз, так как велик был соблазн стащить эти престижные головные уборы. К тому же одной из сложнейших задач по эксплуатации аттракциона были отношения с полицией. Эту обязанность князь взял на себя. Розина сидела за кассой, Банан распоряжался треком, а мисс Маргарет выдавала и получала обратно шлемы.

Князь уступил за очень высокую цену небольшой участок для дополнительных аттракционов. Помимо продовольственных киосков, он согласился на лотерею, только при специальном условии, оговоренном и подписанном в присутствии нотариуса: в качестве выигрыша должны быть предложены исключительно принадлежности для автомобилей и мотоциклов. Идея была просто гениальной, и любители гонок толпились у лотерейного киоска в ожидании своей очереди. Второй аттракцион, получивший согласие князя, — это игральные автоматы, воспроизводящие автогонки. Таким образом, всего за несколько месяцев «Картинг князя» стал местом отдыха для любителей автомобильного спорта, съезжавшихся со всего Парижа.

Находясь в эпицентре этого грохота и шума, княгиня Гертруда была счастлива. Финансовое процветание внука приводило ее в восторг. Со временем она даже полюбила сутолоку трека, шум моторов, неистовый грохот музыки, сверкание огней, крики, смех. Когда князь навещал княгиню в ее вагончике и обещал ей в ближайшее время купить приличный дом в тихой сельской местности, она качала головой.

— Оставь все как есть, мой дорогой мальчик; этот мир согревает душу и кости. Я с ужасом вспоминаю все эти мрачные, скучные годы, прожитые в Версуа!

Ободренный, Эдуар нежно целовал мужественную старуху и говорил ей о своей любви.

Гертруда светилась счастьем и, показывая на вагон, говорила:

— Я открыла для себя: человеку для жизни достаточно совсем небольшого пространства. Наверное, поэтому заключенные так привыкают к своей камере. А потом, ты знаешь, вагоны всегда играли важную роль в судьбах монархов. Ведь Николай II именно в вагоне подписал акт о своем отречении, так же как и его приятель Вильгельм Второй — акт о перемирии в 1918 году.

Эдуар звонил несколько раз в день Сильвии-Барбаре. Ему провели телефонную линию прямо на трек, и случалось, что он звонил даже ночью. Когда она подходила к телефону, он говорил:

— Я звоню, чтобы немного помолчать.

Он ощущал в ее вздохе блаженную улыбку. Он ждал какой-то промежуток времени, продолжительность которого каждый раз менялась. Затем спрашивал:

— Не считая этого, все в порядке?

— Нет, есть кое-что, что вы должны знать.

Новое молчание, наконец Эдуар говорил:

— Спасибо, я все понял, я тебя люблю.

И он вешал трубку.

Эти ребяческие выходки превратились в некий ритуал, который придавал их любви ощущение радости и счастья.

Выехав из замка Версуа, Эдуар только на перевале Осер обнаружил, что забыл письма Наджибы, даже не прочитав их. Так как с самого начала у него не было никакого желания их читать, он решил, что это знак свыше, и поблагодарил Бога за эту забывчивость, которая избавила его от ненужных угрызений совести.

Розина похорошела и еще сильнее раздобрела, как это часто бывает с процветающими коммерсантами. Она ела все больше и больше, а сексом интересовалась все меньше. Остепенилась или постарела? Ее последним партнером был сторож-вдовец, с которым она несколько раз встречалась до своего грандиозного процветания. Он был слабоват в сексуальных играх, но зато сразу к ней привязался и полюбил с собачьей преданностью. Розина его не принимала всерьез, частенько над ним посмеивалась. Например, утром она ему говорила «добрый день», а когда ночью в трех метрах от их постели с ураганной силой и грохотом пролетал, словно в фильме ужасов, поезд, она усаживалась за стол и обжиралась.

Вместе с Дуду они открыли общий счет в банке, который она пополняла ежедневной выручкой и который рос на глазах. Вскоре встал вопрос о помещении капитала, и Розина с удивлением обнаружила, что сохранить деньги более хлопотно, чем их заработать.

Она предвидела, что однажды, в недалеком будущем, при таком темпе прибылей она купит себе красивый, по-настоящему добротный дом, обязательно закажет визитные карточки с фамилией «герцогиня де Власса». А пока она покупала гусиную печенку и белое вино для своих ночных трапез после закрытия аттракциона.

Банан сошелся с крещеной арабкой, с которой познакомился на треке. Раймонда поранила ногу, ударившись в карте о защитное ограждение из шин. Он сам ей сделал перевязку, так как на треке была аптечка для оказания первой помощи.

Девушки обычно высоко ценят своих спасителей. Раймонда ему это доказала.

Сестра Селима по-прежнему находилась в клинике, но ей уже позволяли выходить раз в месяц, чтобы увидеться с близкими. Наджиба больше не говорила об Эдуаре и не проявляла к нему никакого интереса.

Селим душой и телом был предан своей работе. Он был одновременно механиком, руководителем трека и третейским судьей. На нем также лежала обязанность уборки территории. Банан много зарабатывал, и Эдуар ему обещал, что когда-нибудь он его удостоит титула маркиза, и тот будет первым маркизом среди своих земляков.

При распределении шлемов завсегдатаи обнаружили, что мисс Маргарет не понимала ни жаргонных, ни грубых, пошлых словечек. Тогда они решили посмеяться над ней, обзывая ее по-всякому: недотепа, рохля, пьянь, простофиля, плоскодонка, жердь. Маргарет ничего не понимала, улыбалась и была очарована проявлением знаменитой французской галантности. Она не выразила недовольства и тогда, когда одна из девиц, раздраженная ее акцентом, спросила у нее беспардонно, не англичанка ли она.

Труп Эли Мазюро, шофера такси — муниципального советника, медленно разлагался в глинистой почве. Он лежал как раз под финишной линией трека, но на пять метров глубже. Начиная с его вдовы, все о нем давно забыли, ибо он принадлежал к той категории людей, о которых долго не хранят воспоминаний. Лишь местная газета, когда ей не хватало материала, иногда напоминала читателям о странном исчезновении.

Мэр после скандальной истории с балетной труппой вынужден был подать в отставку. Уступив свое дело сыну, он уехал в район Бандоля, где собирался заняться недвижимостью.

Вот такая гармония царила теперь в этой истории.

42

Сильвия обычно чутко спала, но на этот раз она не сразу услышала телефонный звонок.

— Я подумал, что вас нет дома, — сказал Эдуар с еле уловимым раздражением.

— У меня был поздний ужин, — оправдываясь, ответила Барбара-Сильвия.

— Деловой?

— Нет, с моими близкими: с отчимом и его новой подругой. Но, мне кажется, на этот раз вы звоните не только для того, чтобы послушать молчание?

— В самом деле, я хочу задать вопрос.

— Так задавайте!

— Готовы ли вы выйти замуж за ярмарочного князя? Настало время подумать о продолжении моего рода; я хочу сделать этот подарок бабушке, княгине Гертруде, пока она еще с нами.

— Какой сегодня день, Ваша светлость?

— Среда.

— Вас устраивает ответ в пятницу?

— Я бы предпочел его получить сразу, но, учитывая всю значительность события, могу потерпеть еще сорок восемь часов.

Он повесил трубку, ощущая некоторое разочарование.

43

«Я никогда не видел таких неприятных рож, как на этом треке», — размышлял князь. Толпа все прибавлялась; сквозь прорези шлемов он рассмотрел малосимпатичные лица: бледные, испитые, изуродованные шрамами, с плохо выбритыми подбородками, злыми взглядами. Большинство из этих молодых парней ненавидели весь мир и с удовольствием бы с ним расправились. Некоторые пытались резко толкнуть, ударить более робких. При многократном повторении подобных инцидентов вмешивался Эдуар. У него был резкий пронзительный свисток, перекрывающий даже грохот шумных пятидесятикубовых маленьких моторов. Эти решительные призывы к порядку обычно устанавливали спокойствие; но когда попадался какой-нибудь строптивый юноша, Эдуар возникал перед ним в центре трека. Его внушительная фигура, спокойствие и уверенность в себе напоминали тореадора в поединке с быком. Это действовало настолько впечатляюще, что нахал тут же останавливал машину.

«Ты здесь не для того, чтобы заниматься хреновиной, ты здесь для того, чтобы развлекаться, — говорил спокойно Эдуар. — Ты лупишь свою девчонку, прежде чем ее трахнуть? Нет, не так, ты ее ласкаешь. Тут то же самое с этими тачками, понял, дубина? Машины здесь не для того, чтобы их ломали, они требуют нежного отношения».

Укрощенный, обузданный паршивец возобновлял движение по кругу.

Как-то во время подобного эпизода прибежал Банан, чтобы сообщить Эдуару, что его адвокат, мэтр Кремона о нем спрашивает.

— По телефону? — осведомился Эдуар.

— Нет, он здесь, с дамой.

Он показал на два забавных силуэта на другом конце трека. Несмотря на расстояние, Бланвен узнал неразлучную пару. Он любил адвоката, но его неожиданный визит встревожил Эдуара: он боялся неприятных известий. Кремона смотрел на приближающегося Эдуара влюбленными глазами. И действительно, парень того стоил.

Эдуару удалось преодолеть все тяжелые последствия болезни. Правда, у него не было больше таких бицепсов, как прежде, но зато он стал стройнее. На нем были черные в обтяжку брюки, красная сорочка в американском стиле, черный кожаный жилет и шейный платок. Несмотря на смешной, нелепый наряд, он не выглядел вульгарно. Из левого кармана его жилета свисало что-то вроде патронташа — это был футляр для очков, принадлежавший Рашель и служивший ему талисманом.

От постоянного пребывания на воздухе Эдуар загорел и, чтобы иметь воинственный вид, отпустил волосы, которые он собирал на затылке в забавный хвостик. Это немного тревожило княгиню Гертруду, мало знакомую с современными взглядами мужчин.

Жена адвоката изображала из себя элегантную даму в своем белом драповом манто, настолько замусоленном и грязном, что с ним мог сравниться лишь бурнус торговца финиками. Манто украшала неизменная лисья горжетка. Губная помада неопределенного красного цвета с оранжевым отливом была намазана неряшливо и лежала комочками.

— Вы неотразимы в этом костюме! — воскликнула она.

Мадам Кремона пыталась привлечь внимание Эдуара, подчеркивая свою сексапильность: она томно приоткрыла рот, игриво поводя трепещущим языком, как бы призывая к страсти и наслаждению.

Адвокат, заметив ее мимику, пожурил жену мягко, со снисходительной улыбкой.

— Что-то произошло? — спросил князь.

Кремона стал как-то серьезнее и взял Эдуара под руку.

— Мне нужно с вами, мой дорогой, поговорить, как мужчина с мужчиной.

— Пожалуйста, поговорим, — ответил князь, стараясь подальше отойти вместе со своими друзьями от грохочущей музыки.

Мадам плелась за ними. Для адвоката мужской разговор не исключал присутствия его бесценной супруги.

Трио остановилось около чахлого деревца, возле которого когда-то стояло кресло Рашель.

— Я должен признаться в своей вине и представить доводы в свою защиту, — сказал Кремона с некоторым профессиональным пафосом.

«Болтун! Старый милый болтун! Переходи к делу, вместо того чтобы упиваться собственной речью!»

Чувствовалось, что адвокат волновался: от волнения он поперхнулся, его кадык судорожно прыгал.

— Сделать это признание меня вынудило ваше намерение жениться на Сильвии Деманжо. Или я ошибаюсь?

— Откуда вы об этом знаете? — спросил князь.

— Она мне сама сказала.

— Вы ее исповедник или доверенное лицо?

— Минуточку, мой милый, не злитесь. В этом не так легко признаться, хоть все было сделано из лучших побуждений. Вы, вероятно, знаете, что, когда вы лежали в больнице с гнойным плевритом, врачи поставили на вас крест. Профессор полагал, что вы не протянете и недели. Вот тогда-то вы и попросили меня разыскать малышку, с которой вы когда-то в детстве оказались волею судьбы в одной камере. Было видно, что для вас в тот момент это было самым главным и важным. Учитывая ваше состояние, я понимал, что выполнение этой просьбы, быть может, станет для вас последней радостью, и я решил сделать все возможное и невозможное. Прежде всего, я расспросил вашу мать, не посвящая ее в причину моего интереса к столь давним событиям. Она мне рассказала все, что знала о своей сокамернице. Затем я обратился за помощью к услугам бывшего комиссара полиции Пендура. Видя срочность и необычность ситуации, Пендур проявил чудеса профессионализма: в течение нескольких часов он напал на след Барбары, но, к сожалению, Барбара умерла еще в детстве, два года спустя после тюрьмы от менингоэнцефалита. Новость меня убила!

Эдуар ощутил боль в груди. Услышанное причинило ему не меньшие страдания, чем пули Дмитрия Юлафа.

— А потом? — прошептал князь.

— Потом… Но что вы хотите, мой дорогой друг… Вы умираете, а мое сердце переполнено к вам любовью и симпатией. Значит, ложь во спасение! К тому же идею мне подсказала моя дорогая жена. Так как настоящей Барбары не существовало, а вы, находясь в агонии, ее требовали, мы попросили мою племянницу из Лиона, дочь моей дорогой покойной сестры, сыграть роль Барбары, объяснив ей ситуацию. Сильвия — человек широких взглядов, она все поняла. Она сыграла свою роль очень хорошо, даже, мне кажется слишком, потому что произошло чудотворное исцеление (возможно, благодаря ей, кто знает), и к тому же вы влюбились.

Но теперь! Вы просите ее стать вашей женой. Сильвия, как и я, — честный человек; мы не хотим, чтобы вы женились на мечте. Наступил момент, когда блистательная истина непременно вступает в свои права. Теперь, вы знаете все. Уф! Эта тайна давила на меня.

Эдуар сидел на краю большого камня, как когда-то в былые времена, когда он приходил к Рашель. В нем боролись смешанные чувства: злости и признательности. Он был зол за то, что его так одурачили, и признателен Кремона за все хлопоты, которые он проделал ради его же блага. Действительно, если бы в страшные часы агонии его не поддерживала надежда увидеть снова свою маленькую подружку былых лет, то, наверное, его сейчас уже не было бы в живых.

— Она знает о вашем приходе и вашем признании? — спросил через некоторое время Эдуар.

— Естественно, ведь это она меня попросила обо всем вам рассказать.

— Она не хочет выйти за меня замуж?

— Ценой лжи — нет.

— А если я не обращу внимания на эту ложь? Вы понимаете, она на меня произвела грандиозное впечатление в тот момент, когда у меня уже все эмоции и желания были притуплены. Это было как удар молнии. Ведь это что-то, да значит, не так ли?

Кремона улыбнулся ему снисходительной, сострадательной улыбкой, как бы отпуская князю его грехи, а не наоборот.

— Она в моей машине, в трехстах метрах отсюда, — признался он. — Она решила приехать, надеясь, что вы любите ее, а не прошлое.

Он ее заметил на заднем сиденье своей бывшей машины. Сильвия сидела задумчивая и грустная, подперев голову руками. Эдуару показалось, что она молится. Постучав по стеклу, он открыл дверцу.

Сильвия повернула к Эдуару свое лицо, и они посмотрели друг другу в глаза, как и в первую встречу, в больнице.

— Вы позволите? — робко спросил князь. — Сесть рядом и немного помолчать?

И он сел.

Чуть позже она прошептала:

— Привет, ковбой! Вам недостает лишь татуировки.

А затем они замолчали надолго.

44

Розина пыталась привлечь внимание Банана отчаянными жестами, но он ничего не замечал, увлеченный своими обязанностями.

Потеряв надежду, Розина опустила окошечко своей кассы и на всей скорости, которую ей позволяла ее громоздкая фигура, побежала в вагончик княгини Гертруды.

Старая дама перебирала четки в память о своем покойном муже.

— Ваша светлость! — почти что прокричала Розина. — Вы бы не могли меня заменить в кассе? Я поела несвежих устриц и теперь загибаюсь от боли.

Гертруда повесила четки на гвоздь, вбитый рядом с портретом Оттона, и пошла выполнять поручение.

Работа была простой: достаточно было оторвать билетик, дать его клиенту и взамен получить пятьдесят франков. Каждый билет давал возможность три раза объехать трек; иногда некоторые любители покупали сразу несколько билетов.

Княгине понравилось ее новое занятие. Все эти молодые, веселые, возбужденные люди, которые толпились у окошечка кассы, придавали ей восхитительное ощущение вечности.

Клиенты появлялись и исчезали.

Когда их поток схлынул, показался Банан.

— Я просто потрясен и опечален тем, что вижу, — сказал он, увидев старую княгиню вместо Розины в окошечке кассы.

— А почему бы и нет? — сказала она. — Мне это кажется милым и забавным. Но скажите, мой дорогой Селим, вы кажется забыли поднять флаг сегодня; вы знаете, как для меня важна эта традиция!

Молодой человек закрыл рот рукой, что по обычаям его народа означало смущение и раскаяние.

— Бегу, Ваша светлость!

Через несколько минут в небо, покрытое облачками, взвился гордый стяг Черногории.

Примечания

1

Один из пригородов Парижа. — Здесь и далее прим. перев.

2

Итальянский авантюрист, казненный в 1617 г., имел большое влияние на Марию Медичи.

3

Маршал Франции (1856–1951), руководил обороной Вердена в 1916 г. После разгрома Франции в 1940 г. возглавлял правительство страны, активно сотрудничая с немцами, за что и был приговорен к смертной казни, которую затем заменили пожизненным заключением.

4

Сорт мандарина.

5

Пригород Парижа.

6

Сорт дешевого красного вина.

7

Департамент на юго-востоке Франции.

8

Пьер Корнель (1606–1684), французский драматург, основоположник классицизма, автор многих трагедий.

9

Так в Париже называли молодых работниц; синоним наивности.

10

Город неподалеку от Женевы, во франкоязычной части Швейцарии.

11

Национальное блюдо в странах Магриба из проса, похожее на плов.

12

Морис де Вламинк (1876–1958) — французский живописец, представитель фовизма.

13

Персонаж одноименной пьесы Эдмона Ростана, сын Наполеона I.

14

Сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты после революции был заключен в тюрьму, где и умер. Его тайные похороны способствовали появлению самозванцев, как и в случае с Анастасией, младшей дочерью Николая II.

15

Так у автора.

Content

Сан-Антонио
Княжеские трапезы

Часть первая Родниковая вода

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая Купельная вода

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть третья Живая вода

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Эпилог

41

42

43

44

Примечания