Амеде Ашар

Золотое руно

1. В лесной чаще

Мы остановили господина Монтестрюка, скакавшего в сопровождении Коклико, Кадура и Угренка в Лотарингию. На дороге невдалеке от Меца их внимание привлекли крики, заставившие остановиться. Их нагоняло по дороге облако пыли. Когда же расстояние до облака стало настолько малым, что все принялись чихать, внезапно в его центре проявился Сент-Эллис.

— Черт побери! — закричал маркиз, останавливаясь, — неужели нельзя было предупредить человека о своем отъезде? Да это же предательство, просто скотство! … Да я знаю, что ты мне скажешь! Лучше молчи. Да, я не покидал свою обожаемую принцессу, и если меня не было почему-либо у её ног, значит, я был под её окнами. Но ведь это не причина, чтобы забыть про меня! Ладно, я тебя прощаю. Просто я зол от жажды.

— Господин маркиз, позвольте вам предложить мозельское, — прервал его Коклико, подавая флягу вина.

Эта акция возымела решительное действие, и вскоре вся компания отправилась дальше, прибыв, в конце концов, в Мец.

Там было уже немало разношерстного и развеселого воинства, объединенного командованием Колиньи. Поскольку предстояла серьезная кампания, которой предшествовал переход через всю Германию, Колиньи решил не придираться к мелким грешкам своих подчиненных, дабы не злить их перед суровыми испытаниями.

Среди начальства, назначенного Лувуа, находившимся тогда на вершине власти, выделялась группа молодых аристократов, приехавших повоевать ради собственного удовольствия. Не называя всех, упомянем (для приличия), например, о герцогах Бриссаке, Беттюнском, Буйонском и Сюлли, принцах д'Аркуре и Субизском, маркизах Линьи, Гравийе, Мушю, Мортемаре, Сен… (да нет, пожалуй, хватит, а то издатель заподозрит автора в дешевой попытке завысить объем нашего повествования). Этим аристократам удавалось поддерживать армию в постоянном напряжении своими бесконечными делами и увеселениями. Но скольким из них ещё предстояло пасть под ударами турецких сабель!

Тем не менее Колиньи, прибывший в Мец в конце апреля, принялся готовить армию в поход. Ему помогал господин Лафойяд, официально в качестве командира полка, но тайно — как заместитель Колиньи на случай болезни или ранения. Словом, армейские будни в Меце вовсе не носили печати унылой казенщины. Что и отметил Монтестрюк, майским утром прибывший в Мец. А Колиньи — верная душа — лишь вторил ему.

— Да здравствует война! — с веселым видом заключил он свое сравнение Меца с Парижем не в пользу столицы.

Югэ же, тотчас отправившись на встречу с Колиньи, узнал, что он прибыл в Мец вовсе не для того, чтобы полностью разнуздывать своего коня.

— Мне нужен помощник, — сообщил глава экспедиции, — который бы шел впереди меня по имперской земле и точно информировал меня о творящихся на ней делах. Ты молод, храбр, честен, предприимчив… Этого достаточно. Тебе надо ехать.

— Завтра, разумеется.

— Разумеется. Ты предупредишь министров императора Леопольда о моем прибытии. (Дальше последовали подобные же инструкции). Особо не доверяй старику Порчиа, любимому министру императора. Да, и хорошо бы разведать силы и слабости турецкой армии. (Снова подробные инструкции). Разумеется, сказано было и о поддержании доброго звания француза).

— Рассчитывайте на меня, граф.

Аудиенция была закончена. Но когда окрыленный надеждами Монтестрюк покидал дом Колиньи, он вдруг столкнулся лицом к лицу с одним человеком. Улыбаясь, тот подбежал к нему и попытался поцеловать ему руку, чего Югэ с трудом удалось избежать.

— Я вижу, что это вы.. — произнес человек. — Вы меня не узнали. Ведь прошло много времени, но я вас не забыл за ваше гостеприимство, которое вы мне предоставили в Тестере. В превосходном замке, имевшем лучшую в Арманьяке репутацию, где вы брали уроки наездника Агриппы.

И он перечислил ещё ряд знакомых деталей тестерского бытия. Его лицо было изборождено морщинами, длинная борода и усы вовсе не служили украшением, но зато в глазах сверкала ястребиная хищность, а в руках и ногах чувствовалась живая сила.

Тем временем Коклико зорко всматривался в незнакомца. А тот продолжал живо болтать, раскрыв объятия, как бы готовясь принять в них Монтестрюка.

— Черт возьми! — продолжал он при этом, — да вы, я вижу, снова беретесь за шпагу, мсье! Вы делаете громадные успехи. Сколько было тех, кто был не менее ловок, чем вы… И где они? Они мертвы… А что нового у благородного Агриппы?

И продолжая таким образом, незнакомец пустился рассказывать о себе, о том, как он командовал эскадроном в кавалерии славного Бернара Веймарского и, между прочим, сообщил, что его зовут дон Манрик-и-Кампурго-и-Пенофиэль де Сан-Люкар, да ещё с таким поклоном, что его шея едва не коснулась земли.

— Это замечательно, — заметил Югэ, — что вы сразу же меня узнали. Стало быть, с тех пор я мало изменился?

— Напротив! Весьма! Но ваша манера держаться, поворот головы, ваш твердый шаг, движения… Сразу видно: это граф Шарполь.

— Вы даже знаете и эту мою фамилию? В Тестере она не упоминалась.

— Совершенно верно, — живо ответил испанец, — но я всегда носил в своем сердце память о вас и вашем отце, графе Гедеоне, и ловил каждое известие и о вас, и о нем. Ваш отец в своем замке Монтестрюк раскрыл мне секрет вашего происхождения и я не удивил я: сын любого принца позавидовал бы вашей судьбе.

Дон Манрик зашагал рядом с Югэ.

— Я провожу вас до поворота. Мне очень приятно вас слышать и видеть. А какие сейчас прекрасные времена! Вы, без сомнения, едете в Венгрию?

— Вы не промахнулись: я желаю быть в рядах армии, борющейся с врагами христиан.

— Узнаю сына благородного Шарполя. У меня тоже кровь кипит.

— Но сколько же вам лет?

— Семьдесят.

— Черт возьми! — пробормотал Коклико.

— Вот почему я с вами разговариваю на правах деда с племянником. И если ваш кошелек нуждается в пополнении, не смущайтесь, обратитесь ко мне. Буду рад случаю оказать вам услугу.

К сожалению для испанца, Монтестрюк от неё отказался. Тот проводил его до самых дверей гостиницы, где остановился Югэ, на прощание крепко обняв гасконца. По всему поведению испанца Коклико в последовавшей затем беседе с хозяином выразил явное недоверие человеку, чья необыкновенная память, по его мнению, была сверх всякой меры переполнена комплиментарностью.

— Однако святой Фома, патрон всех неверующих, просто наивен по сравнению с тобой, — заметил Югэ.

— Знаете, хозяин, всегда есть время сказать: «Сдаюсь», но не всегда, чтобы сказать: «Кабы я знал».

Через несколько минут после этого эпизода человек, называвшийся доном Манриком, прошел в гостиницу, где остановился Югэ, через заднюю дверь и осведомился у слуги относительно графа Шарполя.

Слуга, чья память была освежена несколькими монетами, сообщил, что помимо слуги графа Шарполя сопровождают трое людей благородного звания, один из которых — маркиз Сент-Эллис.

— Четверо против одного… Дьявол! — пробормотал испанец.

И дон Манрик отправился к одному дому вблизи лагеря. За ним незаметно последовал Монтестрюк. Ему бросились в глаза особенности фигуры испанца: длинная гибкая талия, огромные плечи, постоянно лежащая на эфесе шпаги рука, высокомерный вид — все это внезапно заставило его вспомнить, кто это. Брикетайль!

И это был действительно он, капитан Брикетайль, ставший капитаном д'Арпальером.

Прибыв в гавань Серпенуаз, он занялся наведением контактов и сбором информации. Однажды он заметил одного человека в одежде слуги, довольно потрепанной, по-видимому, в дорожных событиях. Этот слуга спрашивал с итальянским акцентом… Монтестрюка.

— Случайно, не синьора Югэ де Монтестрюка ищете? — спросил он слугу на итальянском. Услыхав родную речь, слуга радостно улыбнулся:

— Вы правы, синьор, именно он мне и нужен. Мое имя — Паскалино, и меня послала принцесса Мамьяни. Она тоже здесь.

— Что же, это само Провидение послало меня к вам, дорогой Паскалино. Я Весьма обязан принцессе Леоноре Мамьяни и, как и вы, я итальянец.

— Да, но вот мне ещё нужно передать синьору де Монтестрюку послание от принцессы, которое, вероятно, изменит его маршрут.

— Так, так.

Разумеется, после таких сообщений Брикетайль просто был вынужден представиться своему новому знакомому в качестве друга Монтестрюка Бартоломео Малатеста, который с удовольствием проводит его прямо к адресату, адресат же, конечно, находился не в город, а в чистом поле, куда Брик… т. е. Малатеста и вывел Паскалино. А на удивленный вопрос Паскалино по этому поводу Брик… тьфу, дьявол, Малатеста ответил, что Монтестрюк просто живет у знакомого за городом.

Наконец, дойдя до леса и углубясь в него, Малатеста (уф! кажется, не ошибся) остановился в самой чаще и обратился к Паскалино со следующими словами:

— Ну вот, мы у цели. Дом Шарполя там, за деревьями. Давайте мне записку, я её отнесу ему и вернусь через час.

— Но я поклялся передать ему в собственные руки!

— Что ж, вы мне не доверяете?! Это мне то, старому другу графа. Этим вы мне наносите оскорбление. И дон Манрик обнажил шпагу.

— Значит, западня? — спросил Паскалино.

— За это слово ты мне заплатишь кровью!

Последовало несколько выпадов испанца, и в конце концов тело Паскалино распласталось неподвижно на земле. Через несколько секунд испанец уже держал в руках записку с почерком принцессы.

«Той, кто вас любит, грозит опасность. Не медлите. Следуйте за моим верным человеком в Зальцбург. Всегда рассчитывайте на меня.

Леонора М.»

Дон Манрик убрал записку в карман, Она подогрела его ненависть к Монтестрюку. Теперь ему было ясно: необходимо жестоко мстить.

— Я не успокоюсь, пока не вырву у него сердце из груди! — Эта мысль прочно засела в его голове.

2. Рыбак рыбака видит издалека

Раненый Паскалино очнулся, медленно, с усилием поднялся и, уповая на милость Божью, стал приводить себя в порядок, стараясь сам перевязать себе рану. Записка, украденная у него Малатестой, напоминала ему о собственном долге.

Тем временем победитель Паскалино возвращался прямой дорогой. Тысяча проектов проносилась у него в мозгу. Надо было добраться до Монтестрюка, окруженного друзьями. Задача не из легких!

Наконец, у него возникла идея привлечь маркиза Сент-Эллиса на свою сторону. Ведь он должен отправиться с Монтестрюком в Венгрию. Следовательно, он может помочь ему, капитану д'Арпальеру (Брикетайлю, дону Манрику, Малатесте — все равно).

Итак, вернувшись в Мец, он отправился в жилище маркиза. Застав его дома, он без обиняков приступил к делу.

— Господин маркиз, вас обманывает ваш якобы друг вместе с персоной, которую вы любите.

— О чем вы? — удивился маркиз.

— Читайте. Кстати, подпись заверена печатью.

Маркиз прочел и побледнел. Он сразу поверил д'Арпальеру. Ему и в голову не пришло — так он расстроился — спросить д'Арпальера, откуда у него эта записка. А тот поскорее стал развивать успех.

— Не мне давать вам советы, но на вашем месте я бы знал, что делать.

— Вы, конечно. хотите, чтобы я смыл свое оскорбление его кровью. Черт возьми, это не за горами!

— Нет, я это не предлагаю.

Сент-Эллис взглянул на него с удивлением.

— Я бы поразил его прямо в сердце.

— Ну, ну? — навострил уши маркиз.

— Принцесса ждет Монтестрюка в Зальцбурге. Я бы поехал туда раньше его, свел свои счеты с ней, затем, если он меня потревожит, также и с ним.

— Да, черт возьми, вы правы!

— Но здесь нельзя терять ни минуты и не попасться на глаза вашему врагу.

— Я отбываю из Меца сегодня же вечером.

— Почему же вечером? Бывают обстоятельства, когда потерянный час равен проигранному сражению.

— Я отправлюсь немедленно.

Итак, день не был потерян: один мертвый, один секрет раскрыт и обращен против врага. Неплохо!

Но едва Брикетайль сделал несколько шагов по улице, выйдя от маркиза, как наткнулся на некоего бездельника пронырливого вида. Сей субъект подавал знаки нетерпения. Видно было, что пришел он издалека.

— Кстати, — стукнула личность пяткой о землю перед д'Арпальером, разглядывая его, — не знаете ли вы одного человека, какого я ищу? Худой и высокий, смуглый, сложение, как у рейтара, сильный, как бык, а волосы курчавые, как у негра.

— Здесь нет никого похожего, кроме как сеньора дона Манрика-и-Кампурго.

— Ага, не идет ли речь об испанце, корпо ди бакко («черт побери» по-итальянски)!

— Эге, соотечественник, — произнес капитан, — сегодня прямо день итальянцев. Предлагаю вам свою помощь.

— Я, знаете, уже четыре часа ищу одного капитана…

— Его имя?

— Д'Арпальер.

— Вам повезло: он мой друг. Если угодно, следуйте за мной.

Пройдя некоторую часть пути, тот, кто в течение сегодняшнего дня называл себя доном Манриком и Бартоломео Малатестой, вошел в кабачок вместе со спутником, остановил его и произнес:

— Капитан д'Арпальер — это я. А вы, по-моему, посланы графом де Шиврю или его другом, шевалье де Лудеаком.

— Я от мадам графини де Суассон.

— Стало быть, вы все же с указаниями от господина де Шиврю?

Посланец сего графа в ответ вытащил из кармана записку с графским почерком и подал её капитану. Тот прочел:

«В уверенности, что это послание вам будет передано посредством Эммануэлло Карпилло, предлагаю вам следовать его указаниям. Со своей стороны он всегда окажет вам помощь.

Сезар, граф де Шиврю»

— Итак, дорогой Карпилло, я вас слушаю.

— Как я понимаю, мадам суперинтендантша двора королевы питает ненависть к Монтестрюку. Посему она желает, чтобы мы отправились в Зальцбург, где находится мадемуазель де Монлюсон. Вот дичь, на которую мы поведем охоту…

— Хм… Но ведь это женщина…

— Да вы что, чересчур щепетильны, что ли, капитан?

— Нет, от щепетильности я как раз уже устал, дорогой Карпилло. Но когда гонишь кабана по следу, травить олениху — это как-то… ну, вы понимаете, надеюсь…

— Да, и очень хорошо понимаю. Но ведь речь идет в данном случае о наживке, и ваши нюансы здесь не играют роли.

— Согласен, Карпилло, но… Тут есть дело, о котором ты не знаешь, друг мой… Короче, в Зальцбурге есть ещё одна женщина, принцесса Мамьяни, а при ней один посланный мною человек, некий маркиз Сент-Эллис. Он враг Монтестрюка. Монтестрюк поскачет в Вену, но удар в сердце он получит в Зальцбурге. Впрочем, удар будет двойным. Я ведь не знаю, кто ему больше по сердцу — принцесса или герцогиня… Впрочем, об этом мы ещё поговорим позднее.

Пока д'Арпальер разговаривал с Карпилло, на опушку одного лесного участка вблизи Меца вышел, шатаясь, раненый Паскалино. Ему повезло: довольно скоро он заметил невдалеке одного местного жителя, который оказал ему (разумеется, за определенную мзду) всяческую помощь, включая лошадь до Меца.

Прибыв в Мец, Паскалино отправился к Монтестрюку, местопребывание которого он нашел через приближенных Колиньи. К нему он и направился, где рассказал о приключившихся с ним событиях.

Он, между прочим, сообщил, что Бартоломео Малатеста (Монтестрюк быстро признал в нем Брикетайля) не знает, что г-жа Мамьяни сообщила ему, Паскалино, содержание записки, которое он и передал Монтестрюку.

— Итак, — добавил Паскалино, — принцесса умоляет вас как можно быстрее ехать в Зальцбург.

Напомним, что со своей стороны, мадемуазель де Монлюсон отправляется в путь с намерением достичь Венгрии. По той же дороге поедет и Шиврю. Но принцессе угрожает опасность, и она рассчитывает на вашу помощь.

Югэ перевел взгляд на Коклико.

— Стало быть, миссия, которая вам будет доверена… — начал тот.

— …явится моим «золотым руном», — закончил Югэ. — Все теперь зависит от г-на Колиньи: ему решать. И он тут же отправился к графу, от которого не стал ничего скрывать.

— Досадная помеха, — заметил граф, — но честь обязывает вас поторопиться. Если дела пойдут, как я предполагаю, у вас ещё будет время предварить мое прибытие в Вену и в Венгрию и информировать меня обо всем. В любом случае, храните верность мадемуазель де Монлюсон и думайте лишь о ней. Дела короля не убудут от того, если в рядах его армии станет меньше на одного офицера.

— Я хочу вас заверить в том, — заявил Югэ, — что я не замедлю присоединиться к вам сразу же, как только удостоверюсь в безопасности мадемуазель де Монлюсон, в будущем, надеюсь, графини де Шарполь, если Бог мне поможет.

Колиньи снабдил его в дорогу официальным письмом, обязывающим власти всех провинций и городов Германии оказывать помощь Монтестрюку от имени короля Франции.

— Поспешайте, и до встречи у турок, — напутствовал он Югэ.

И Югэ не замедлил исполнить просьбу графа в тот же, богатый такими событиями, день.

3. Зальцбург

Возможно, сегодня трудно представить тот ужас, который внушала сама мысль о турецком вторжении в Европу в те времена. О, этот ужас! Германия уж точноего испытывала. Лихая резня, устроенная Магометом II в Венгрии, не оставляла надежд на то, что врага удастся остановить. Поля этой страны казались лишь турецким полигоном, а Дунай словно был создан для скорейшего продвижения по нему флота выходцев азиатов.

Со дня на день ожидался поход турок на Вену. И тогда уже ничто не смогло бы остановить их распространения по Германии, а затем и по всей Священной Римской империи. При этом жидкая цепочка войск под командой славного Монтекюкюлли не питала никаких иллюзий на этот счет.

Если бы все это произошло, христианство получило бы такой удар, от которого оно никогда бы не оправилось.

(Да простит мне читатель мое отступление в область историческую. Не для тебя пишу, мой дорогой друг, ты и так все знаешь, и можешь это не читать. Но в наш век, когда новомодные экономические теории овладевают умами, к истории все больше относятся, как к развлекательной забаве. А ведь без знания её — знания основательного, конечно, — нам никак нельзя обойтись. Ведь человек, будь он даже Брикетайлем, все равно не просто червь какой-нибудь, а тварь разумная. Он знает, что не должен ошибаться. И тогда без своей истории ему не обойтись. Но я буду краток.

Итак, Священная Римская империя германской нации — это, конечно, не Древний Рим. Она была создана в 962 году. Занимала она центр Европы и северную половину Италии с Римом. А покончил с ней наш достославный император Наполеон в 1806 году. Постепенно дряхлея, она все же продержалась семь с половиной веков. Значит, было в ней что-то, что её скрепляло. Оружие? И оно, разумеется, тоже. Но не одно же оно, наконец. Впрочем люди всегда стремились к единству… и к разъединению. Вся их история — тому подтверждение.

Еще раз прошу прощения у тебя, читатель, за это отступление от сюжета. Возвращаюсь к нему.)

Итак, весной 1664 г. все взоры и мысли были направлены на Венгрию. Там засел тогдашний Аттила — великий визирь Кьюперли.

Но все это было там, далеко на юге. А здесь, в Зальцбурге, бурлила веселая жизнь, центром которой являлась мадемуазель Монлюсон. Здесь были все наши знакомцы: капитан д'Арпальер, граф Монтестрюк, маркиз Сент-Эллис, а с ними Карпилло, Коклико, Кадур.

Орфиза Монлюсон была несколько удивлена прибытием графа Шиврю. Ей сразу пришло в голову, что он приехал, чтобы воспрепятствовать её романтическому путешествию.

— Если таково ваше намерение, — сказала она, — учтите: никаких упреков я не принимаю.

— Это я-то смогу вам в чем-то препятствовать? Боже сохрани! Просто, я тоже хотел съездить в Венгрию. Но только при вашем разрешении остаться с вами.

И, повернувшись к присутствовавшей здесь же маркизе д'Юрсель, Шиврю произнес с улыбкой:

— Две дамы, путешествующие сами, нуждаются в сопровождающем кавалере. Я бы хотел им быть, если позволите.

Галантность Шиврю смягчила настроение г-жи Монлюсон.

— Ну, если так и если вы нам будете повиноваться, — сказала она, — мы разрешим вам сопровождать нас. Клятва не относилась к вещам, смущавшим Сезара.

— Неплохое начало, — сообщил потом Шиврю Лудеаку. — Остается ждать случая повернуть все в свою сторону.

Таким случаем явилось прибытие д'Арпальера с Карпилло.

Однажды вечером капитан предстал перед Сезаром и Лудеаком.

— Наконец-то! — воскликнул Лудеак. — А я уже начал побаиваться, как бы чего не вышло…

— Чего-же? — удивился авантюрист. — Что я не приеду? Думать так — значит, не знать меня. Куда я собрался, туда и прибуду. И я пройду всюду. В качестве же спутника дайте мне возможность мстить, в качестве руководителя — возможность ненавидеть.

— Знаете, — перешел к другой теме Сезар, — у нас мнение, что мы можем отправиться в путь в любой момент, ибо нами руководит желание мадемуазель де Монлюсон.

— А у неё нрав импульсивный, — подхватил Лудеак.

— И три — четыре хорошо вооруженных лакея, — добавил Шиврю, внимательно глядя в глаза капитану.

— У меня будет достаточно людей, чтобы сделать их смирными, — ответил тот. — Но вы не учли, что к ней подходит помощь… О, не беспокойтесь, это всего лишь женщина, принцесса Мамьяни.

Тут шевалье вскрикнул от изумления. Откуда же она? С какой целью едет сюда? С кем? Пришлось капитану разъяснить все детали.

— Кстати, — добавил он, — Паскалино нам больше не помешает. А мое войско будет готово к восходу солнца хоть завтра.

Вечером Бодуэн д'Арпальер вместе с Карпилло отправился вербовать негодяев по трактирам в свою команду. Таких в Зальцбурге был избыток. На углу одной площади они наткнулись на подходящее заведение и вошли внутрь.

За длинным столом сидела нелепая кампания, игравшая в карты, пившая вино и распевавшая песни. То были авантюристы всех мастей и дезертиры всех национальностей. (Снова обращаюсь к тебе, мой юный читатель! К семнадцатому веку Священная Римская империя германской нации была уже совсем не та, что в десятом. Но связи с прежними территориями, конечно, оставались. А граница… Да разве были такие границы, как сейчас! Всяк, кому было не лень, мог их пройти. Многие стремились попасть в центр Европы, где можно было добиться почетной славы и богатства честным путем, и ещё больше богатства и сомнительной славы — путем нечестным. С другой стороны, тогдашний баварец, например, был больше баварцем, чем сейчас, как нынешний наш пикардиец был больше похож на пикардийца. Так что тогда европейские страны казались более многонациональными, чем сейчас.)

— Пожалуй, то, что надо, — вполголоса произнес капитан, обращаясь к Карпилло.

Он вытащил из кармана туга набитый кошелек и бросил его на стол. Десяток пар глаз тут же уставились на него.

— Кто из вас такой храбрый, чтобы заработать кое-что из этого кошелька? — громко спросил капитан. — Я знаю человека, который даст такую возможность.

Восемь человек закричали, перебивая друг друга:

— Я, я, я!

— А можно и так! — вдруг прорычал один застольный гигант и протянул было руку к кошельку.

Но капитан успел тигриным прыжком опередить его и схватить за руку железной хваткой, да такой, что гигант вскрикнул от боли.

— Пойми хорошенько, — прошипел капитан, — я даю, но не позволяю обворовывать меня.

Он отпустил соперника, открыл кошелек, вынул золотой экю и положил его в онемевшую руку гиганта, произнося:

— Вот, это тебе, но с условием, которое ты сам примешь.

— Загибаю угол! — ответил гигант. — Следую за капитаном, куда он поведет!

— А вы, друзья, принимаете это условие? — обратился капитан к остальным.

— Да, да! Вы командуете, мы подчиняемся, — был общий ответ.

Лишь один из банды высказал особое мнение:

— Принимаю условие, но с оговоркой — идти за капитаном только там, где есть вино. Пиво вредит моему желудку.

— Как тебя зовут? — спросил капитан.

— Пенпренель.

— Оговорка принимается.

— Ура! Я с тем, кто меня напоит.

Капитан осмотрел каждого и отобрал наиболее могучих. Им он сказал:

— Вы будете ударной группой. Остальные — в резерве на замену, Теперь очередь за оружием.

Тут Пенпренель улыбнулся, вскочил, подбежал к одной дверце в стене и толкнул её ногой:

— Смотрите, — сказал он, обращаясь к капитану. И он указал на целый арсенал оружия, хранившегося в комнате, говоря при этом:

— Вот наше снаряжение.

— Прекрасно, — ответил капитан и, вернувшись к столу, швырнул на него несколько монет. — Вот мое теперь условие. Каждое утро вы собираетесь здесь и ждете моего приказа. По первому сигналу все надевают плащи и берут с собой шпаги.

— Ура капитану! — был ответ.

Капитан величественно попрощался с бандой и вышел с Карпилло наружу.

— Видишь, — сказал он ему, — эти волки на самом деле, что ягнята.

А возвратясь к Шиврю, обрадовал и его:

— По первому вашему сигналу, граф, я выступаю.

4. Мина и контрмина

Тем временем Сент-Эллис мчался по дороге в Зальцбург. Его голова была полна мыслей о сопернике, теперь уже бывшем его друге Монтестрюке. По дороге он заметил одну карету. С ней было что-то необычное. Лошади тянули её изо всех сил, форейторы бесновали ь, а из глубины самой кареты доносились жалобные увещевания. Впрочем, голос был какой-то слабый. Разумеется, рыцарь бросился даме на выручку. Он подскакал и на ходу открыл дверцу. Сидевшая внутри дама воскликнула:

— Как! Это вы, мсье Сент-Эллис?

— Принцесса Мамьяни!

— Само провидение посылает вас, маркиз!

— Нет, мадам, это всего лишь ярость. Я еду в Зальцбург, чтобы встретить Монтестрюка. Только не говорите мне, что вы едете туда за тем же.

— Именно за этим я и еду.

— Как, и вы тоже?!

— Да, но ведь он ваш друг, не так ли?

— Он мой друг?! Никогда!

— Боже, каждый час промедления здесь и так может привести к катастрофе, а тут ещё такие новости! В чем же дело?

— И вы ещё спрашиваете? Но это лишь усугубляет дело!

— Да какое это такое дело, что вы никак не успокоитесь?

— Но он же вас любит!

— О, Боже, что вы такое говорите! (Последовало бурное объяснение, в конце которого принцесса сообщила, что Орфизе грозит опасность и что она едет к Монтестрюку предупредить его об этом).

— Вы едете для этого?

— Да. (И снова бурное объяснение). Но речь идет именно о нем, потому что он не перенесет беды с Орфизой и умрет. Понятно?

— Так, стало быть, вы его все же любите?

— Да.

— А он вас, что же, не любит?

— Я не знаю.

— Он, стало быть, слепой, скотина он этакая?!

— Увы, нет, ведь его глаза узрели мадемуазель де Монлюсон.

— А вы из-за неё стараетесь и мчитесь в Зальцбург?

— Вы меня очень обяжете, если поможете мне в этом.

— И что же мне следует делать?

— Поначалу выслушать меня так, чтобы мой голос вызвал эхо в вашем сердце.

— Я ничего не могу обещать. Объяснитесь.

— Монлюсон решила ехать в Вену, чтобы сблизиться с Монтестрюком.

— Она, похоже, его любит, не так ли?

— Вы что, не знаете об этом?

— Но получается, что весь мир влюблен в этого бандита!

— Нет, у него есть и враг.

— Разве? Кто же?

— Шиврю. Возможно, он уже в Зальцбурге и собирается нанести свой удар. Но я собираюсь схватить его за руку.

— Вы, вот этими своими маленькими ручками?

— Зальцбургский епископ гостит у моих родителей.

— И все это лишь из-за того, что этот шалопай Монтестрюк обожает Монлюсон?

— Все из-за этого.

Сент-Эллис был потрясен такой решимостью. Заметив это, она спросила:

— Итак, могу я рассчитывать на вас?

— Полностью, безоговорочно и постоянно, когда вам будет угодно.

Она махнула рукой, карета помчалась, а он за ней. Нечего и говорить, через некоторое время карета сломалась, они пересели верхом на лошадей, которых пришлось вскоре в одной из деревень поменять. Впрочем, в дальнейшем они ехали без приключений.

По прибытии в Зальцбург маркиз отправился на поиски мадемуазель Монлюсон и графа Шиврю.

Вспомним теперь, что после успешного рекрутирования молодцов для своей банды д'Арпальер отправился к Шиврю, чтобы доложить о своих успехах. Они рассуждали о предстоящих делах. Д'Арпальер выражал сомнение (у дьявола, как известно, нюх острый), не предупрежден ли Монтестрюк относительно их плана.

— Нам надо торопиться, — добавил он.

— Я тоже так думаю, — произнес его собеседник. — Кроме того, у меня есть ещё идея. Я ведь не должен показывать вида, что вместе с вами. Поэтому по первому сигналу вам следует обнажить шпагу против меня.

— Буду готов. Только не слишком сильно поражайте меня.

— Заканчивать будем разоружением.

На том и договорились. В дальнейшем Сезар попытался использовать все свое влияние на кузину, чтобы ускорить отъезд из Зальцбурга.

Наконец, стало известно об отбытии Монлюсон. Капитан спешно отправился в известный трактир. Его дружки сидели за столом, усиленно занимаясь картами.

— Подъем! — Закричал он. — Этой ночью выходим. Быть наготове вечером.

И он бросил пару испанских дублонов на стол.

В ответ последовало «ура!». А уже этой ночью кучка вооруженных людей (кто их видел, думал, что они идут воевать с турками) направилась в неопределенном (для окружающих) направлении. Сам же капитан д'Арпальер поехал к горному массиву, пересекавшему дорогу, по которой должна была проехать Монлюсон.

5. Ястребы и соколы

Спустя несколько часов после того, как банда тихо снялась с места, придерживая оружие, чтобы оно не звякало, граф Шиврю уже подавал руку мадемуазель Монлюсон, помогал ей войти в карету вместе со своей теткой. Над Тиролем светило яркое солнце, что вдохновляло Шиврю на производство пошлых мадригалов.

— Посмотрите, — говорил он, — само небо с улыбкой встречает ваше путешествие. Похоже, вы и есть та утренняя заря, что должна осветить всю эту местность.

Но мадемуазель Монлюсон проявляла не более, чем весьма посредственное внимание своему сверхгалантному кузену: она знала цену его плоскому ухаживанию.

Итак, все заняли свои места. Впереди ехал Криктэн, слуга мадемуазель Монлюсон, замыкал кортеж Шиврю вместе со своим другом Лудеаком, который растачал возгласы восхищения по поводу открывавшегося перед ними ландшафта. Нет, это, оказывается, уже был не придворный, а пастух, что ли.

— По-моему, — болтал он, — нам должно здорово повезти в пути. У меня, знаете, такое чувство, ей-Богу, что мы встретим что-то прекрасное прежде всего для вас, мадемуазель, — обратился он к Монлюсон.

— В каком же виде оно появится перед нами? — полюбопытствовала она.

— Кто же знает? Может, это будет красавец на коне или вообще принц Прекрасный, в окружении свиты пажей и слуг, который пригласит вас отправиться в гостеприимное королевство.

— Где он, разумеется, предложит мне корону и свое сердце?

— Увидите, мадам, как бы даже и не лучше.

В то же самое утро принцесса Мамьяни с Сент-Эллисом прибыли в Зальцбург. Не отдыхая, принцесса направилась к епископу и попросила у него помощи в виде эскорта из определенных людей.

— Еще можно её спасти, — сказала она маркизу после успешного визита к епископу. — Благодарите Бога, что мы прибыли не слишком поздно.

Им стало известно, что граф Шиврю выигрывает у них не более четыре — пяти часов. Хотя и такое время с необходимой быстротой нагнать было нелегко. Принцесса также разузнала о группе вооруженных лиц, ночью направившихся в сторону дороги, по которой ехала Монлюсон.

— Нет сомнения, они ехали в засаду, — предположила принцесса. — Пока мы с вами тут болтаем, Монлюсон уже стала их жертвой.

— Что вы все о ней, да о ней! — воскликнул в сердцах Сент-Эллис. — Вы не нуждаетесь в моем обожании?

— Обожайте меня, но спасите ее!

— Извольте, мадам, я воспользуюсь талисманом, сокращающим все пути и открывающим двери.

— Отправились живее! — обратился он тут же к руководителю группы. — Тебе будет сотня пистолей, если ты пару часов превратишь в полчаса.

Две минуты спустя ещё одна группа выехала из Зальцбурга в том же направлении, что и первая. Последовали часы бешеной гонки, во время которой принцесса и маркиз беспрестанно обращались к руководителю, прося его гнать, как можно, быстрее.

Наконец, в какой-то момент тот обратил их внимание на клочья тумана, окутывавшие контуры ревущего потока, низвергавшегося с гор.

— Это там, — сказал он, показывая на него рукой. — Когда мы там будем, мы выиграем ещё полчаса.

В то время как принцесса Мамьяни и маркиз спускались вслед за своим ведущим по горному склону, мадемуазель Монлюсон готовилась пройти горным ущельем.

Это ущелье влекло своей дикостью. Горы крутой стеной окружали дорогу с двух сторон. Склоны, почти вертикальные, были сплошь покрыты соснами и елями. На вершине одной лысой горы торчали зубцы сторожевой башни.

Лошади двигались по ущелью очень осторожно. И хотя был лишь полдень, на дороге уже была густая тень. Орфиза выражала мнение, что на берегах Луары таких мест, пожалуй, не найти.

— Если бы небо распорядилось, чтобы я был атаманом разбойников, — ответил Лудеак, — я бы выбрал своим логовом именно это место.

— Ваши истории бросают меня в дрожь, — заявила тетка Орфизы, маркиза д'Юрсель.

Вместо ответа Лудеак в очередной раз внимательно осмотрел окрестности пристальным взором. Он угадывал — и ещё больше хотел угадать, чем было на самом деле, — тихий звон оружия, как будто похожий на звуки настраиваемого перед выступлением оркестра.

И действительно, один из «оркестрантов» — это был Пенпренель — просовывал в этот момент голову между еловых веток, явно высматривая добычу.

— Смотрите, вон мсье Шиврю, — прошептал он, — мадемуазель де Монлюсон, такая красивая и веселая. Наверняка, что-то готовится, может, даже для нас…

— Ты уверен? — улыбаясь, спросил Брикетайль. — Что ж, наступил момент пришпорить события.

Он дал знак, и банда выскочила на дорогу. При их виде у потерявших бдительность слуг ноги приросли к земле, а руки стали ватными. Впрочем, один из них кинулся все же к мушкету, но главарь банды, огромный с сильный, одним ударом длинной шпаги сбил его с ног.

Мадемуазель Монлюсон побледнела, мадам д'Юрсель пала в обморок, а Шиврю, подумав, обнажил шпагу и направил её против нападавших.

Но сопротивление было недолгим и легковесным. Несколько слуг собрались защищать свою госпожу, но были быстро усмирены молодцами д'Арпальера, предварительно усмирившего их попытки пограбить.

Тем временем Шиврю, неловко тыча своей рапирой в чемоданы на полу кареты, наконец, сделал якобы попытку сразиться с д'Арпальером. Но, получив первый же удар, быстренько изобразил падение навзничь и издал вопль о помощи.

На этот раз небо услышало этот вопль. В тот момент, когда Монлюсон уже считала себя обреченной и искала оружие, чтобы наказать своего обидчика, взвод солдат вооруженных с ног до головы, быстро появился в долине. Их длинные шпаги не вызвали удовольствия у разбойников, занявшихся во-всю чемоданами.

— Скверное дело, — пробормотал Лудеак, поняв, что их замысел с Шиврю не удался.

Сам же Шиврю быстро оценил ситуацию. Орфиза была у него под рукой; ещё усилие, и она будет принадлежать ему. Мгновение — и он подхватил её, бросил на оседланную лошадь и пустил её в галоп. Но тут с другого конца долины раздался клич: «Коли, руби!», ч о заставило его остановиться.

И почти тотчас три всадника на белых лошадях на бешеной скорости врезались в хвост банды, которую солдаты зальцбургского епископа атаковали с головы.

В мгновенье ока человек пять бандитов оказались на земле. Но и без такого бурного натиска лишь по одному крику «Коли, руби» Сезар понял, что это был Югэ с Кадуром и Коклико. Понял и помертвел от страха. Что делать? Но тут удальцы Брикетайля кинулись удирать со всех ног. Он тут же решил преследовать сторонников капитана. Зато Лудеак ускользнул в сторону от места сражения.

Капитан продолжал храбро биться с войсками принцессы и маркиза, пока не почувствовал, что лошадь под ним стала оседать.

— Гром и молния! — закричал он. — Мой конь ранен!

С этим криком в сознание капитана внедрилась мысль, что дело проиграно и ему ничего не оставалось, как бежать. Пересев на другую лошадь, он пустился прочь из ущелья.

Тем временем Монтестрюк бросился на помощь Орфизе.

— Я вас нашел! — воскликнул он. — С вами ничего не случилось?

— Ничего, ничего, — отвечала она. — У меня сначала был легкий озноб, но при виде вас все прошло. Но объясните, как это вы успели так своевременно прибыть сюда и привести все к финишу, как в испанской комедии? Уж не с помощью ли какой-нибудь доброй феи?

— Именно так, и вот эта фея, — произнес Югэ, показывая на принцессу.

— Вы? Но какое чудо привело вас в эту пустыню с мсье де Сент-Эллисом? — обратилась было Орфиза к принцессе Мамьяни. В разговор снова вступил Югэ.

— Это уже вопрос к мсье де Шиврю, — сказал он, бросая взгляд на графа.

— Не знаю, о чем вы, мсье, — ответил граф с обычным высокомерием. — позвольте мне не искать разгадок ваших слов. Я сопровождаю мадам герцогиню д'Авранше в её поездке. С моим другом Лудеаком мы собрались покарать этих каналий.

— Подумаешь, задача, — фыркнул Лудеак, — пять — шесть бандитов убито, несколько лакеев побито, эти чемоданы… Ерунда!

Впрочем, несколько насмешливые взгляды присутствующих слегка укоротили их высказывания.

Тем временем Коклико с Угренком отправились на поиски капитана д'Арпальера. Через некоторое время они набрели на следы крови, ведшие в чащу. Вскоре они увидели раненого человека, но не капитана.

— Хорошо, что вы нашли меня. Надеюсь, вы мне окажете помощь, — произнес он.

— Вообще-то это мы вас побили, — сказал Угренок, спрыгивая с лошади, — мы не ваши, дружок.

— Тогда, перед тем, как отдать Богу душу, позвольте мне осушить последнюю бутылку.

— О какой такой «отдаче души» ты говоришь, парень? Мы, знаешь, добрые христиане, а ты наш соотечественник, не так ли?

С этими словами Коклико, отойдя в сторону, подозвал лесника с женой, которые оказались неподалеку в этот момент.

— Вот вам денежки, — сказал Коклико, — помогите-ка раненому, мы надеемся на вас.

Лесник с женой подошли к раненому и принялись оказывать ему помощь и готовить к переносу к себе.

— Дайте сказать слово, — обратился раненый к друзьям. — Если вам понадобится человек для любой помощи, свистните, и я ваш. Я сделаю для вас то, что не делал никому в мире.

— По-видимому, дело будет добрым?

— Конечно, и особенно, если оно кому-нибудь навредит.

— А вот тот человек, который уехал из Тироля, где он может быть?

— В Париже, куда и я помчусь кратчайшей дорогой, когда встану на ноги. Кстати, меня зовут Пенпренель. Меня можно найти на улице Уре, постоялый двор «Удирающая крыса».

— Хорошо, выздоравливай, — произнес Угренок. — А нам надо срочно отправляться назад.

Лесник поднял на руки Пенпренеля и понес его домой, а друзья быстро полетели к своим, где Монтестрюк готовил в дорогу мадемуазель Монлюсон.

6. Тишина после бури

После острой схватки, состоявшейся в горной долине, на всех нашло как бы умиротворение.

Поведение Монтестрюка полностью успокоило Сент-Эллиса. И теперь он почувствовал себя способным принимать необычайные решения. На лице принцессы появилось выражение спокойствия и счастья.

Нечего и говорить, немало пережившая, мадемуазель Монлюсон выглядела, как цветок, политый после долгой засухи. Естественно, ведь сладкое чувство любви в присутствии любимого человека поглотило её сердце. И Югэ ясно видел это в её глазах.

Сезар и шевалье держались особняком в сторонке. Оба как бы испытали поворот в своих черных мыслях к чувству поражения. Весь хитроумный план производства графа де Шиврю в герцога д'Авранша женитьбой на девушке королевского рода рухнул в тот момент, ко да, казалось, успех был близок. Сердце Шиврю грызла змея мщения.

Что касается Лудеака, то его основным движущим императивом была в была в тот момент обыкновенная зависть. Центральное место в событиях, которое сумел завоевать, по его мнению, этот бедный дворянин Монтестрюк, и было причиной некоей, ещё незрелой мальчишеской зависти. Впрочем, на этом чувстве уже ясно виднелись отпечатки опытного хитрюги.

Араб Кадур занимал в этой компании особое, вовсе не выдающееся, место. Он впервые оказался в присутствии мадемуазель Монлюсон. И теперь постоянно бросал на неё горящие, как у кота, взгляды.

Мысли же Коклико были заняты в первую очередь капитаном д'Арпальером, которого он иначе, как Брикетайль, и не называл. Зачем он организовал это дело с похищением мадемуазель Монлюсон? Был ли главным здесь или выполнял чью-то волю? И эта ещё пара компаньонов, Шиврю и Лудеак! Им то что нужно?

Все это продолжало волновать душу Коклико.

Таково было состояние людей, совершавших это, если можно так выразиться, путешествие, полное неожиданностей, когда Шиврю, державшийся всю дорогу в арьергарде, улучив момент, подъехал к Монтестрюку. Начав издалека и получив предварительно заверения в ом, что Монтестрюк из тех, кто держит слово, он задал ему следующий вопрос:

— Помните ли вы, что мадемуазель де Монлюсон установила между нами трехлетнее перемирие?

— Ну вот еще, разумеется. Дело в том, что некоторое время назад я имел наивность верить, что можно быть соперниками и оставаться друзьями.

— Вы, мсье, происходите из глубинки…

— Боже мой, ну конечно же! Но, видите ли, в вашей компании я успел преобразиться и думаю, что теперь наши понятия в этом отношении полностью совпадают.

— Тогда это поможет вам понять, почему я не прервал это перемирие в минуту противостояния, когда мне нечего было жалеть.

— Вот человек, который дает осторожности преимущество перед другими добродетелями.

— Вы, друг мой, обладаете тонкой иронией. Я действительно предпочитаю осторожность, если она позволяет мне воспользоваться моими преимуществами. В данном случае, если вы будете столь любезным, я даю вам слово, что один из нас убьет другого, я не стан проявлять осторожность, чтобы вы не стали этим другим.

— Прекрасно, и я благодарю вас за это предупреждение. И попрошу вас, если вы не забудете, повторить ваше предупреждение в день, когда мадемуазель де Монлюсон сделается графиней де Шарполь.

— Вы, герцог д'Авранш! — пронзительно рассмеявшись, вскричал Сезар. — Это будет, лишь когда у меня не останется ни капли крови в жилах.

— Тебе это не угрожает, — хладнокровно ответил Югэ.

Итак, вся компания, разделенная противоположными интересами среди одних и соединенная общими интересами среди других, без особых приключений прибыла в Вену. Слава Богу, больше они не встретили никаких разбойников.

Мадемуазель Монлюсон, несмотря на присутствие своего возлюбленного и галантной компании, все ещё не отказалась принять участие в празднествах и увеселениях, проводимых маленькой армией графа Колиньи.

Что же касается Шиврю, то в тот же вечер, как они прибыли в Вену, в гостинице, где он остановился, ему вручили записку: «Потерянная возможность снова обретена».

— Дорогой капитан, — пробормотал Лудеак, которому Шиврю показал эту записку. — Он не подписался, но его и так можно узнать: ведь почерк не только письма, но и его деяний всегда говорит сам за себя.

7. Молния перед громом

В то прошедшее уж давно время дела шли так странно, сообщения передавались так медленно, что три армии, искавшие друг друга: одна — графа Колиньи, которая шла на защиту Вены через баварское курфюршество, другая — графа Гассиона, которая для соединения с первой должна была пройти Тироль, и третья — Монтекюкюлли, стоявшая против турок, — никак не могли встретиться на узком пространстве. Они просто шли наудачу по плохим дорогам, окруженные испуганным населением.

Успокоившись относительно Орфизы, Югэ вспомнил о поручении Колиньи. Поневоле он стал считать смешными все эти празднества, доходившие до неприличия ввиду расходов, которые нес за них бедный австрийский двор. Притом все вокруг казались слишком наивным и доверчивыми: то страшно пугались, услышав о нашествии татар, то бурно радовались прибытию в столицу какого-нибудь вспомогательного полка. И всем этим заправлял самодовольный и ленивый старец Порчиа.

Ну, что женщины отдавались душой всем этим удовольствиям, положим, понятно. Но если империя находилась накануне краха, мужчины могли бы найти и более достойное занятие.

Среди всех случайностей своей жизни Югэ оставался по-прежнему полным сил и энтузиазма. Ведь Орфиза предприняла поездку только за тем, чтобы быть к нему ближе! Эта мысль его постоянно будоражила. Но чем доказать ей, что его храбрость достойна такого уважения? Здесь нельзя было отделаться простым исполнением долга. Он это понимал и страстно желал чего-нибудь высокого.

Однажды ему пришла в голову новая мысль. Он вспомнил, как в Тестере, читая дорогие книги с картинками, он познакомился с историей об одном саксонском короле. Этот король, переодевшись, проник в лагерь врага и выведал его планы, а главное, его силы.

Почему бы ему, Югэ де Монтестрюку, не сделать в лагере того, что сделал Альфред Великий в лагере датчан?

Если же встретится при этом опасность, пусть даже смертельная, то тем лучше!

Он тотчас решил перейти к исполнению этого плана. И никому ни слова об этом, ни-ни! Лишь Угренку он сообщил, что берет его с собой. Он уже имел возможность убедиться в том, что этот молчаливый мальчик был весьма осторожен и тверд в поступках не по годам. Угренок, прежде служивший у трактирщика-итальянца, бегло говорил по-итальянски, как и сам Югэ. Он уготовил мальчику роль разносчика в лагере великого визиря.

Он приказал Угренку быть готовым к отъезду через пару дней и никому не говорить об этом.

— Ни даже Коклико и Кадуру? — спросил мальчик.

— Ни тому, ни другому. Они, может быть, захотели бы ехать со мной, н их присутствие скорее повредит мне, нежели поможет.

В течение остальных дней Югэ достал себе одежду, вьючную лошадь и кое-какой товар для продажи. Перед отъездом он зашел к маркизу Сент-Эллису и, передавая ему пакет, спросил его:

— Можешь ли ты не перебивать меня, если я с тобой заговорю?

Маркиз вскочил со стула. — Это что ещё за загадки, да ещё в такую рань? — вскричал он. — Все же выслушай меня до конца: я, видишь ли, уезжаю из Вены на несколько дней, может, дней на шесть, а может, и на шесть недель, не знаю…

— Что это все значит?

— Помолчи! Помни условие: говорю только я, а ты слушаешь. И хоть ты ещё не успел на него согласиться, все равно, я считаю его принятым.

— Хорошо…Говори, я буду слушать.

— Возможно, я совсем не вернусь.

Лицо маркиза выразило недоумение:

— Совсем не вернешься?! Почему же совсем? Куда это ты едешь? Зачем? Кто тебя гонит?

— Хватит, перебил его Монтестрюк, — это вовсе не значит, что я сам не хотел бы вернуться, но надо все предвидеть. Вот поэтому я и передаю тебе этот пакет, в котором лежит моя последняя воля.

Ошеломленный маркиз принялся вертеть пакет в руках.

— Боже праведный! Этот молодец толкует о своей смерти, как поэт о сонете! И что же мне делать с этим пакетом, загадчик ты мой?

— Вскроешь его, если через месяц не получишь обо мне известий.

— Э, так долго! Пусть будет двое суток.

— Нет. За такой срок ничего нельзя будет сделать.

— Ну ладно, пусть будет… три дня. У меня же терпение лопнет, пойми.

— Ладно, положим две недели.

— Неделю! Ни минутой больше.

— Раз так, пусть двенадцать дней. Сломав печать, ты узнаешь, куда и зачем я уехал.

— Воображаю, как мне будет жалко, что я не поехал с тобой.

— И это, когда принцесса Мамьяни в Вене? А ты видишь её каждый день? Ты шутишь, маркиз!

— И ты больше ничего не скажешь?

— Нет.

— Вечно упрямый. Ну, делать нечего, подожду.

Накануне Югэ простился с графиней Монлюсон, собиравшейся на следующий день на охоту. Он сообщил ей о своей поездке как о деле, устроенном графом Колиньи, придав ему смысл военного поручения, и простился с Орфизой и с принцессой без малейшего смущения и волнения.

— Мой предок, — утешал он себя, — который спас короля Генриха IV, был бы доволен мной.

Но у Орфизы было иное мнение. Женщины, хоть чуть-чуть избалованные поклонниками, нелегко понимают, как это можно от них уехать. Самая серьезная причина кажется им в этом случае лишь предлогом. И когда Монтестрюк уехал, Орфизой овладела досада. Это то час же заметил Сезар, которые разгадал её чувства по встреченному им довольно ласковому приему. Он решил удвоить свое внимание к ней, стал одеваться ещё пышнее. В вихре развлечений, расточавшихся австрийским двором для своих друзей — французов, он, н конец, смог подумать, что Орфиза слушает его менее рассеянно, чем раньше.

Вскоре графиню Монлюсон уже окружало все, что ещё осталось от блестящей молодежи. Похоже, что ожидание несчастья, которое все считали неизбежным, все более усиливало жажду развлечений. Беспрерывно следовали балы и увеселения; игра за столом шла вовсю

От всего этого граф Шиврю не захотел остаться в стороне. Но нужны были средства; а их-то граф давно порастратил в буре страстей. Пустившись снова играть в карты и кости, он, наконец, проснувшись как-то утром за зеленым столом, обнаружил, что у него ничего не осталось.

— Ну, что проиграно, то можно и вернуть, — заметил на это дворянин, метавший за столом карты. — Нужна лишь смелость…

Сезар взглянул на него. Дворянин встал и отвел его в сторону.

— Долой маски, играем начистоту. Мы с вами знакомы, граф: в Париже я был как-то вечером в гостинице «Поросенок», а в другой раз — в Зальцбурге.

— Капитан д'Арпальер!

— Тихо, граф! У меня ведь не одна тетива на луке. при случае — дворянин, но когда нужно — бандит. Я меняю перья по породе. Вот что: я знаю место, где всегда готовы помочь благородному человеку, обнесенному счастьем, разумеется, а услугу. Хотите, поедем туда? По тому, что вы сделаете для меня, я могу судить о том, что сделают для вас.

— Идите, — хладнокровно ответил Сезар, — я иду за вами.

Закутавшись в плащ, капитан повел Шиврю прямо ко дворцу императора.

— Вы ведь знакомы со стариной Порчиа? — спросил он Сезара дорогой.

— Сначала он был учителем императора Леопольда, а потом стал его первым министром и ближайшим поверенным.

— Да, иногда я встречал его при дворе.

— Любопытнейшая личность. Охотник до чужих тайн, особенно союзнических. Что же касается врагов — это для него второстепенное дело. Так вот, ему нужен представитель в Лувре, чтобы знать, что там собираются делать. Надеюсь, я говорю понятно?

— Что ж, разве ещё есть чем поживиться в государственных сундуках? А говорили, что они пусты.

— Граф, в своей долгой жизни я успел заметить, что если нет денег на самое важное — армию, суды, администрацию, — то всегда найдется их сколько угодно для дел секретных, дипломатических, если угодно. То есть дипломат идет всегда впереди солдата…Ну от мы и пришли. Прошу за мной.

Капитан назвал себя страже — видимо, его хорошо знали во дворце — и повел Сезара внутрь. Перед тем, как войти ко всемогущему министру, капитан остановил Сезара.

— Граф, — зашептал он ему в ухо, — если вам что-нибудь беспокоит, вернемся, пока не поздно.

— Я готов идти куда угодно.

— Ну раз так, идем.

И через некоторое время Сезар уже выходил из кабинета, откуда управляли судьбами германской империи, с лицом, заметно повеселевшим. В дверях министр остановил его.

— Мой государь император, — произнес он, — будет очень благодарен за то, что я приобрел ему признательность такого благородного человека, как вы, граф. Вы сможете извещать нас о неблагоразумных советах молодому королю, с целью расстроить их. Это и полезное и достойное для дворянина дело, нашего друга.

— Именно эта цель и побудила меня взяться за ваше поручение, — ответил Сезар с нарочитой уверенностью, за которой, однако, можно было заметить и некоторое смущение. — Мне теперь ясны политические планы вашего превосходительства, и я радуюсь, что становлюсь звеном, соединяющим дома Бурбонов и Габсбургов…Золотые линии с двуглавым орлом.

Министр поклонился.

— Говорить с вами, граф, — истинное удовольствие, — добавил он. — Перед вашим отъездом вам дадут верительные письма для аккредитации при нашем после в Париже. И он будет всегда рад оказать вам услугу.

Когда Сезар с капитаном отошли от дворца, тот сказал: — Я чрезвычайно рад, что смог пригодиться вам в трудную минуту. А теперь позвольте мне проститься с вами. Я уезжаю из Вены.

— Уезжаете?

— Да, из-за Монтестрюка. Его дела — это ведь и ваши дела, не так ли? И меня они тоже интересуют. Я понял по его поведению перед отъездом, что он задумал что-то необыкновенное. Вообще-то получается, что и мои, и его, и ваши дела — все како связаны друг с другом. Кстати, вы поедете ко двору, а я — в лагерь варваров. Для переговоров с таким союзником, как король Людовик XIV, у которого просят помощи, нужен также и темный агент, от которого при случае можно и отречься. И такой агент перед вами.

— Вот как! Капитан д'Арпальер едет к туркам! Вам не мешает поберечь голову.

— Ну, Кьюперли меня знает, — возразил с улыбкой капитан, пожелайте мне только встретить Монтестрюка, и наши с вами долги будут разом выплачены. Так-то вот. Пока же до свидания, граф.

А тем временем по дороге к турецкому лагерю двигалась маленькая процессия. Впереди шел одетый в лохмотья Угренок, ведя за собой тяжело навьюченную лошадь. За лошадью, время от времени погоняя её, шел Монтестрюк.

Избежав, к счастью, встречи с рыскавшими повсюду разбойниками, они через несколько дней добрались до турецкого лагеря, расположившегося на берегу Дуная.

Это был, по существу, целый город из выстроенных длинными рядами палаток. Среди них попадались палатки побольше, украшенные наверху конскими хвостами. То были палатки начальников. Вокруг лагеря были расположены пушки, рядом с которыми темнели пирамид из ядер, обросшие внизу травой. По лагерю шлялась вооруженная орда разных пришельцев с Востока, от албанцев до арабов. Они толклись по улицам, собираясь возле уличных клоунов, вовсю пытавшихся их развлечь. Всюду были видны цыгане — хозяева медведей, плясуны на веревке, фокусники, укротители и прочий сброд. Не было недостатка и в купцах, и в разносчиках товаров. Все это больше походило на ярмарку, нежели на лагерь.

Иногда, подгоняемые криками и ударами нагаек, по улице проходила вереница пленников обоего пола под конвоем татарской конницы. Жадные похотливые взоры солдат сопровождались звоном монет: торговля несчастными людьми вершилась тут же. И несмотря на все эти эпизоды нарисованной картины лагеря, в нем царили скука и уныние. Им была подчинена вся эта толпа людей, связанных между собой одной лишь общей ненавистью. И эта зависимость явно сквозила на хмурых лицах, видневшихся в толпе.

Причина была одна: бездействие одного человека приводило в отчаяние всю эту массу.

После разорения Нойхаузеля главнокомандующий Ахмет Кьюперли, доселе наносивший мощные удары по союзникам, вдруг сник и будто заснул, тем самым спасая Австрию. Сидя вечно в своей палатке, он, казалось, полностью забыл о войне.

Как бы то ни было, но больше ни походы, ни осады, ни сражения уже не проводились. Будто охваченная льдом река, турецкая армия, накатывавшая свои людские волны на Германию, вдруг остановилась и, не выходя из Грау на Дунае, предоставила христианам возможность передышки.

Пробравшись в лагерь, Югэ постарался вникнуть в причины такого удивительного спокойствия турок. Уж не из презрения ли к слабым силам Монтекюкюлли, которые он держал перед Раабом, это все делалось? Или просто был план собрать все силы в кулак и лишь п том нанести окончательный удар? Нет, непохоже, чтобы Ахмет ждал подкреплений: они ему были не нужны. Силы империи и без того были слишком слабы, чтобы противостоять ему.

Бредя между солдатами, Югэ старался осторожно выяснить причину такого стояния. Кое-кто из них понимал по-итальянски, чему они научились в походах по берегам Адриатики.

В ответ на вопросы Югэ одни из солдат отвечали: «Cai tо sa?» («Кто знает?»), другие ссылались на волю Аллаха.

Так шло (или, скорее, «стояло») дел, пока Монтестрюк не наткнулся на неаполитанца, который перебежал в свое время к туркам и дослужился у них до капитана. Югэ сумел-таки развязать ему язык, пообещав уступку за товар.

— Да он просто влюблен, этот Ахмет Кьюперли, — сообщил неаполитанец, понизив голос.

— Да ну, не может быть! — вскричал мнимый торговец, пряча полученные деньги в карман.

— Правду говорю. Я честный человек и ни за что пострадал от кардинала.

— И в кого же он влюблен, ваш великий визирь?

— В невольницу, гречанку, из Константинополя. е купили для гарема Ахмета у одного пирата.

— Что же, гарем визиря в Грау?

— Конечно. Он выписал его к себе, и теперь эта неверная с помощью какого-то зелья держат его при себе.

— Видно, очень хороша собой?

— Говорят, это гурия исламского рая. В ней все прелесть, она сама грация, само очарование для глаз. Но кто увидит её, умрет: Ахмет ревнует не слабее, чем любит. Дело, конечно, не только в красоте. Держать такого сильного человека при себе — значит, обладать колдовской силой.

— И давно пошла такая любовь?

— Да ещё с зимы. Но пошли нам Аллах, чтобы такое же не случилось с нами и летом.

Монтестрюк не очень был бы опечален, случись это «такое же» и летом, а затем и продлилось бы столько, сколько нужно для подхода французских войск и отрядов из жителей рейнских провинций.

Пока он думал таким образом, в лагере вдруг возникло волнение. Забегали толпы солдат от одной палатки к другой, поднимая их обитателей и криками призывая к бунту. прислушавшись, можно было понять, что они кричат. Им хотелось войны.

Волнение докатилось и до янычар. Они тоже поддержали бунтовщиков, и самые буйные из них вышли, размахивая саблями. Поведение отборного войска воодушевило трусливых, и теперь уже возмущение стало всеобщим. Приливная волна из живых людей достигла шатра визиря.

— Кьюперли! — стоял мощный крик у его входа.

Вскоре из шатра показался сам разъяренный визирь с саблей в руке. Казалось, он сейчас бросится на толпу. Но прошло две-три секунды, и вот уже сабля летит на землю. Визирь знаком подозвал к себе одного из офицеров.

— Иди, — сказал он ему, — объяви моим солдатам, чтобы завтра собрались все за лагерем строем, конница верхом, артиллерия с пушками, все с оружием. И если хоть одного не будет в их рядах после молитвы, я сам отрублю ему голову. Иди и вели им молчать.

Через минуту офицер вышел к бушевавшей, — нет, беснующейся толпе. Ею уже овладела к тому времени какая-то прямо-таки вакханалия. Многие просто впали в бешенство, настолько в них заиграла восточная и южная кровь. Кое-кто уже корчился на земле, рвя на себе одежду. Но когда появился офицер, наступила мертвая тишина. В это трудно было поверить, если бы Югэ сам не был тому свидетелем. Зато воцарившийся порядок позволил ему пробраться в первые ряды. Он посмотрел вокруг. Напряженное ожидание царило на лицах только что бесновавшихся людей.

Приказ визиря был объявлен громким голосом.

— Приказ Кьюперли! Всем идти по местам!

Услыхав страшное имя, толпа затихла. Молча, пряча глаза, люди стали расходиться по палаткам. Утро следующего дня обещало быть интересным. Кругом кишели люди, как в улье пчелы. Солдаты чистили оружие и лошадей, офицеры скакали с приказаниями, роты строились и становились по местам. Армия в разноцветных мундирах являла собой вид исполинского поля живых цветов. Всех пожирала лихорадка нетерпения.

Югэ с Угренком наблюдали с холма за происходящим.

— Смотри же, — сказал Югэ Угренку, — веди себя тихо. Ни одного словечка, ни тем более крика, а не то мы пропали. Впрочем, я думаю, ты это и сам понимаешь.

Мальчик улыбнулся и, проведя ладонью по шее, произнес:

— Понимаю.

И его лицо сделалось серьезным и внимательным.

Но мальчик есть мальчик. Временами серьезность и внимательность исчезали с его лица, которое временами загоралось детским любопытством. Еще бы! Какое зрелище разворачивалось перед ним! Ведь ему впервые приходилось его наблюдать. И ему тогда казалось, что он видит в красочных колоннах воплощение своих детских грез и сказок. В эти минуты Монтестрюк с беспокойством поглядывал на него. Умный мальчик немедленно реагировал на эти взгляды и снова принимал серьезный вид. Но видно было, что усилий это стоило ему немалых.

Как только молитва закончилась, показался Кьюперли в окружении знамен и пашей в блестящих мундирах. Яркое солнце играло отражениями на оружии и драгоценных камнях. При виде своих военачальников турецкое войско заволновалось, как поле спелых колосьев.

Все взоры впились, казалось, в то чудесное видение, которое сопутствовало пышной кавалькаде.

Рядом с Кьюперли, ехавшим шагом на белоснежном жеребце, держа в руках золотые поводья, двигалось… воздушное облако, состоявшее из белого женского покрывала и белого иноходца под ним.

Загудевший было солдатский рой разом притих, и в наступившей тишине слышны были только птички, порхавшие по деревьям.

Доехав до центра полукруга, образованного армией, визирь и белое облако остановились.

Вдруг Ахмет резким движением сорвал покрывало с верхней части облака. Крик изумления пронесся над армией: все увидели незнакомку необыкновенной красоты. Визирь поднял руку, и все замолкло.

— Теперь вы понимаете, почему мы не воюем? — громким голосом произнес Ахмет.

Дикое рычание пронеслось по рядам. Но тут случилось ужасное. В руках визиря сверкнула сабля, и одним взмахом он снес с плеч прелестную головку. Войско охнуло. Ручей алой крови залил покрывало. Одно мгновение тело ещё держалось без движения, затем скатилось на траву к ногам взвившегося на дыбы иноходца.

— Теперь чары рассеяны! — прокричал Ахмет, хладнокровно отирая саблю о гриву коня. Потом привстал на стременах и, описав саблей в воздухе круг, крикнул:

— Нет Бога, кроме Бога, и Магомет — пророк его! А теперь — в Вену!

Новый вопль пронесся по армии, разом у всех сверкнуло оружие, знамена колыхнулись, и вся масса войска двинулась в путь — воевать!

Зрелище захватило Монтестрюка. Что значили армии Европы перед этой страшной силой, объединившей в себе, казалось, весь остальной мир! Он даже почувствовал ужас в душе.

А тем временем турецкая армия разворачивалась и выдвигалась вперед. Во главе её шли полки Евроазии, каждый под командованием своего паши. За ними двигались янычары и африканская легкая кавалерия.

За двенадцатью тысячами янычар шли беспорядочной толпой вспомогательные войска: албанцы, трансильванцы, молдаване и валахи, татары, арабы, крымчане, грузины, туркестанцы, венгры и другие дикие орды. Батальоны шли за батальонами без перерыва, так что лаз уставал следить за ними. Сзади них, впереди и сбоку катились бронзовые пушки турецкой артиллерии — всего до двухсот орудий, все ведомые отличными лошадьми. Следом двигались повозки с ядрами. А за всей этой массой войска шли толпы слуг, невольников, поваров, седельников, кузнецов, мясников, портных и конюхов. Между ними вытягивали шеи двадцать тысяч верблюдов и десять тысяч голов вьючного скота, несших н себе горы провизии.

Когда это шествие закончилось, Югэ протер глаза — голова кружилась, а ему надо было все точно учесть.

— Около ста тридцати тысяч человек, — подумал он. но он ещё не знал конкретных планов Кьюперли.

— Подавай мула, — сказал он Угренку, — едем с Ахметом.

8. Зеленый кафтан

Вечером, в день, когда была убита невольница-гречанка, Югэ сказал Угренку:

— Надо все предвидеть. Меня могут выследить и арестовать, как бы я ни старался быть сверхосторожным. Могут даже узнать меня, мое имя и положение, цель моего пребывания здесь — все возможно. Но в любом случае я не желаю, чтобы тебе досталась моя участь.

— Это почему же? — спросил Угренок.

— Надо, чтобы стало известно — графу де Колиньи в особенности, — что произошло со мной. А это уже будет твое дело.

Монтестрюк вы держал паузу, затем продолжил:

— Запомни: если увидишь, что меня схватили и ведут, следи за мной. Когда я просто свистну, следуй за мной, если ещё и дотронусь до пояса — готовься к отъезду, если дотронусь до головы — значит, я пропал. Тогда беги как можно скорее.

— Хорошо, — ответил Угренок.

Тем временем армия великого визиря подходила к позициям войск Монтекюкюлли. Югэ уже собирался ускользнуть и прямо направиться к графу Колиньи с имеющимися сведениями. Но тут произошло одно событие. Однажды утром, когда он распродавал оставшуюся у нег товарную мелочь, к нему явился человек в зеленом кафтане, в чалме и с бородой. За поясом у него был кинжал. Он подошел и стал прислушиваться к спору Югэ с оценщиком по поводу стоимости товара. Наконец, вперив пронзительный взор в Югэ, он спросил:

— Вы итальянец? — Да.

— Вы купец…Славное дело, когда солдаты тратят деньги так же скоро, как и зарабатывают их. А как вас зовут? Надеюсь, это не тайна?

— Разумеется, нет. Матео Бордино.

— А из какой провинции? Я сам из Рагузы, в Далмации.

— А я из Бергамо.

— А, так.

И зеленый человек вдруг заговорил на бергамском наречии. Югэ, знавший на нем лишь несколько слов, скоро сбился и объявил, что ушел от родных мест мальчиком и забыл свой язык.

— Это заметно, — ответил далматинец и торопливо покинул Югэ.

В свою очередь Югэ поспешно оставил торговое место и направился домой. Но через несколько минут он подвергся нападению четырех человек. Они повалили его и принялись связывать. Бывший рядом Угренок все это видел. Югэ успел дать ему знак, принявшись насвистывать, когда его, связанного, нападавшие куда-то повели. Угренок сумел проследить, что Югэ отвели в красную палатку. Тогда он решил спрятаться за соседней стенкой и понаблюдать, что будет дальше.

Югэ привели к паше. Он уже знал, что паша в турецкой армии — это хозяин над тем, кого к нему приводили. Зато паша и отвечал своей головой за правильность принятых судебных решений, как и за проявление бдительности. Двое стражей при паше были «судебны и исполнителями».

Югэ, как оказалось, привели к самому Гуссейн-паше, отвечавшему за порядок в лагере. Его характерным качеством была поистине восточная жестокость: за ним числилось лишь два-три оправдательных приговора. Обычно же взмахом руки он выносил противоположны решения, ясные для окружающих без слов. Причем эти жесты были двойного рода. Если правой рукой справа налево — «отсечь голову». Если сверху вниз — «повесить». При этом осужденному он милостиво дарил десять минут до казни, чтобы помолиться Богу. Впрочем, считать это все слишком ужасным было бы чересчур поспешно, если не забывать, где и когда сей муж проявлял свою власть.

У паши была густая волнистая борода. Он, очевидно, её холил и лелеял, и она, также очевидно, отвечала ему своей шелковистостью, приятно ласкавшей руку. И поэтому паша любил часто поглаживать её. Вот и сейчас, когда Югэ предстал перед ним, он занимался именно этим приятным делом. Наконец, паша поднял свои черные глаза на пленника.

— Мне сказали, что ты — гяур, собака, переодетый французский шпион среди сынов нашего Пророка. Что ты на это скажешь?

— Это ложь. Я итальянец.

— Ты клянешься в этом? Югэ было заколебался, но потом решительно ответил:

— Клянусь.

Паша, как и положено паше, хлопнул в ладоши. Полог палатки приподнялся, и в неё вошел человек в зеленом кафтане.

— Повтори при нем, — обратился Гуссейн к нему, — что ты мне сказал.

— Это не итальянец, а француз, — ответил зеленый кафтан. — Он дворянин, офицер войск, посланных Людовиком XIV воевать в нарушение мира, заключенного между Францией и Великой Портой, чтобы помочь австрийскому императору. Я его видел в Париже, в Меце, Вене и в Грау.

Югэ старался как следует всмотреться и вслушаться в говорившего. По виду он никак не мог его узнать, но вот слушая голос, он скорее чутьем, чем рассудком почувствовал что-то знакомое. Приходилось напрягать память: дело оборачивалось явно не в его пользу.

— А ты что теперь скажешь? — обратился Гуссейн к Югэ.

— Я уже все сказал раньше.

— Ты по-прежнему настаиваешь на своих показаниях? — спросил Гуссейн человека в зеленом кафтане.

— Клянусь в том, что сказал, и пусть меня покарает Пророк, если я тебя обманываю. — И далматинец поднял руку.

— Но он тоже поклялся, — возразил паша, указывая на Югэ.

— Понятно. Ты вправе подозревать нас обоих в нарушении клятвы. Тогда отправь нас к великому визирю.

Как ни жестоко было турецкое правосудие, оно все же предусматривало, что когда обвиняемый об этом просил, его отводили на суд к визирю.

Хлопнув снова в ладоши, паша вызвал четырех янычар, которые вывели Югэ и его обвинителя из палатки.

Выйдя наружу, Югэ быстро огляделся и заметил движение детской руки в траве за углом развалившейся стены. Югэ живо засвистел оперную арию и сделал движение руки к поясу.

— Эге, для человека, у которого голова едва держится на плечах, ты выглядишь довольно веселым, — заметил удивленный далматинец.

— Да, и особенно веселым я стану, когда с твоей шеи снимут мерку, — ответил Югэ.

Пока зеленый кафтан улыбался в ответ, Югэ успел заметить, как Угренок скользил ящерицей по их следам.

Через несколько минут они вошли в палатку визиря. С того момента, как Ахмет Кьюперли ударом сабли разрубил нить, привязывающую его к гарему, он целиком отдался любимому занятию — войне. Казалось, он только и был занят тем, чтобы нагнать время, потерянное в Грау. Он только что возвратился после осмотра артиллерийского парка, когда к нему вошли Югэ и далматинца.

Ему объяснили суть дела.

— Что ж, я доберусь до правды, — заявил Ахмет, — и горе тому, кто лжет.

Затем он обратился к человеку в зеленом кафтане:

— Говори сначала ты. Да помни, я не люблю длинных речей.

— Мне долго нечего рассказывать. Вот этот человек прибыл в Вену впереди армии Колиньи. Я его там видел. А здесь он переодетый, стало быть, шпион.

— Как тебя зовут? — Орфано, маркиз Монтероссо, из Флоренции.

Имя прозвучало для Монтестрюка как незнакомое, но инстинктивно он почувствовал, что когда-то встречал этого человека.

— Ага, — произнес Кьюперли, — итальянский дворянин. Что ж, благодарю тебя, что ты изменил своей родине и своей вере.

Доносчик покраснел.

— Моя родина — ненависть, моя вера — мать, — ответил он. — Все остальное для меня не существует.

— А ты кто таков? — спросил Ахмет пленника.

— Он тебе скажет, что его зовут Матео Бордино и что он разносчик, — произнес Монтероссо, опережая Югэ. — Но это ложь.

Югэ вздрогнул. Он непроизвольно коснулся правой рукой левого бока. Шпаги, разумеется, там не было.

— Он выдал себя, — вскричал итальянец. — Пусть даст честное слово, что он Матео Бордино.

— Ты слышал? Говори, — потребовал Ахмет. — Если дашь частное слово, я тебя отпущу.

— Меня зовут Югэ де Монтестрюк, граф Шарполь. Я — враг твоей веры.

Кьюперли дернулся было за кинжалом, но остановился и произнес:

— Твоя жизнь теперь принадлежит мне.

— Пожалуйста, можешь забирать.

— На то будет воля Аллаха. А я предложу тебе способ её выкупить.

Монтестрюк молча взглянул на Ахмета.

В то же время и Монтероссо посмотрел на великого визиря. Но в отличие от Югэ, в его взгляде отразилось удивление. Как? Этот Ахмет Кьюперли, о котором ходили такие ужасные слухи, — и вдруг милосердие! Что за чудо?

Великий визирь небрежно приподнялся на локте.

— Видишь вот этих двух человек возле меня? — спросил он спокойно и, по-видимому, не замечая удивления флорентийца. — Один, высокий, в красной чалме и с тяжелой, широкой саблей в руке — это палач. Мне стоит только сделать знак, и он перерубит тебе шею так же легко, как шелковинку. Другой же, в черной одежде, носит за поясом острейший кинжал… Нет, он не зарежет тебя. Его занятие — пытка. Опять всего лишь один мой знак, и через пять минут твои кости затрещат в железных щипцах, а мышцы зашипят и скорчатся под расплавленным свинцом. Итак…

Великий визирь сделал паузу и пристально посмотрел на Монтестрюка. Он, конечно, надеялся увидеть на его лице, если уж не страх, то хотя смущение или раздумье. Но взгляд Югэ был по-прежнему прямолинеен и тверд. Великий визирь продолжил.

— У меня две возможности покончить с тобой: отрубить тебе голову просто или предварительно подвергнув пыткам. Но есть и третья — отпустить тебя, если ты захочешь. Для этого тебе следует лишь рассказать мне, что ты видел в Вене и какие войска собраны там против меня.

— Давай знак палачу — я готов, — ответил Югэ.

— Не торопись. Даю тебе ночь на обдумывание. А стеречь его будешь ты, — обратился он к итальянцу. — Уверен, от тебя он не сбежит.

— Уж это точно, — подтвердил Монтероссо.

Янычары обвязали веревку вокруг тела Югэ и двинулись в путь, ведя его за собой. Выйдя из палатки, Югэ увидел Угренка, притворявшегося спящим на траве. Югэ снова засвистел и поднял руку к голове. Угренок зашевелился и пополз под забором.

Монтестрюка привели в тюрьму. Это был погреб с кольцом и цепью в стене. В углу лежала солома.

— Ну, вот твое жилье, — сказал Орфано Монтестрюку. — А теперь…не буду томить тебя больше.

Резким движением он сорвал с себя чалму и бороду.

— Брикетайль! — вскричал Югэ.

— Брикетайль, он же капитан д'Арпальер. Тебе уже улыбалось счастье, ты держал меня в своих руках: и в Арманьяке, и в Париже. Теперь я тебя держу в своих руках. И честное слово, не выпущу из них. Иди и спи спокойно.

Часовой втолкнул Монтестрюка в камеру и закрыл за ним дверь.

Югэ провел бессонную ночь. Он мысленно простился со всеми: с матерью, с Орфизой, которую считал уже своей, с друзьями. Жаль расставаться с жизнью. Но зато он не изменил своей чести. Это делало его гордым за свое имя.

Наутро за ним пришел Брикетайль.

— Ну, немножко подлости — и у вас будет лучший день в жизни.

— Уж вы-то поделились бы ею, если бы вас попросили. Ведь у вас её хватит на целую армию.

Брикетайлю оставалось лишь натужно улыбаться.

Наконец, они пришли в палатку к визирю. С минуту визирь смотрел на Югэ. Справа от него стоял палач для казни, слева — палач для пытки. Затем визирь произнес:

— Я дал тебе целую ночь. Ты подумал?

— Да.

— И обо всем расскажешь?

— Нет.

— Так что же ты выбрал — смерть или пытку?

— Это уже твое дело, сам и выбирай.

Ахмет было сделал движение, но вмешался Брикетайль: -

Твое величие поступило справедливо в отношении моих помыслов. Позволь же мне просить за этого француза. Ведь для тебя правда дороже страданий, не так ли?

— Так, ну и что? — насторожился турок, чувствуя, что готовится нечто страшное.

— Можно добиться правдивых показаний, не прибегая ни к огню, ни к железу. В Испании суды священной инквизиции давно уже пользуются чудесными кроткими средствами. Никакое упорство не в состоянии выдержать их убедительного воздействия. Чтобы сломить всякое сопротивление, нужно всего лишь несколько капель воды. Всего лишь!

— Ты что, смеешься надо мной, что ли? — изумился визирь.

— Я у тебя — птица в когтях у орла. Безумно мне шутить с тобой. Позволь попробовать.

— Ладно, — смирился визирь, — делай, что хочешь.

По совету маркиза позвали плотника, и прямо в помещении, где они были, построили подобие виселицы. Поставили бочку с водой. К виселице приладили хитрое устройство, отцеживавшее по капле воду из бочки. На голове Югэ выбрили кружок величиной с монету, привязали его самого к виселице покрепче и поставили так, что вода падала точно в выбритый кружок. Естественно, привязали Югэ так, что он не смог и пошевелиться.

Все ещё сомневаясь, Кьюперли пристроился на диване, закурил трубку и стал наблюдать.

Капли падали на голову Югэ, растекались по волосам и стекали ручейками по щекам. Сначала Югэ испытывал только прохладу и ничего более. Затем каждая капля стала производить в его голове глухой неприятный шум. Этот шум стал сотрясать все тело каждый раз, когда капля падала на голову. Затем наступила усталость, нараставшая чуть не с каждой каплей. Потом возникла боль, сначала легкая и местная, затем все усиливавшаяся, которая со временем охватила весь его череп.

Наконец, боль достигла такой величины, будто по голове били молотком. Потом возникло ощущение, что голову просто буравили. И с каждым поворотом бурав все сильнее и глубже входил в мозг. У Югэ звенело в ушах, жилы на черепе вздулись, удары пронзали уж все тело. Лицо Югэ подернулось судорогами, щеки то бледнели, то краснели.

— Очень остроумно, — заметил турок, выпуская изо рта струю благовонного дыма. — Если кто-либо из инквизиторов, изобретателей этой штуки, попадется мне в руки, я в благодарность заставлю его испытать её на себе самом.

Монтестрюк закрыл глаза. Брикетайль тронул его рукой: — Будешь говорить?

— Нет.

— Если в бочке вода закончилась, велю снова налить, — произнес Ахмет, лениво вытягиваясь на диване.

После убийства гречанки он ещё так прекрасно не проводил время. Но тут с поклоном вмешался Брикетайль:

— Зачем? Так он может и умереть.

— И что же, пусть.

— Ну а зачем же забывать о милосердии? Пусть лучше отдохнет ночью, заодно и подумает. А если уж так ему это понравится, завтра и продолжим. Да ещё и продлим опыт. А заодно, глядишь, он нам и правду скажет, когда верней и лучше оценит наш эксперимент.

— Делай, как хочешь…Я ведь и впрямь человек добрый, — с улыбкой ответил Ахмет.

Во время этого разговора Югэ лишился чувств и его пришлось унести.

9. Дела запутываются

Пока Брикетайль водворял Монтестрюка обратно в тюрьму, Угренок, стараясь не попадаться никому на глаза, бросился вон из лагеря. Ему удалось уже выбраться в поле, где он пошел смелее и ускорил было шаг, как вдруг у небольшого лесочка его окликнул человек.

Что делать? Автоматически Угренок продолжал идти, делая вид, что не слышал оклика. Сам же по-прежнему держал путь к леску, стараясь укрыться за бугром, который уже был близок. Но после второго оклика он решил, что терять время нечего, и пустился бежать к леску. Тут уж часовой решился, наконец, и выстрелил в него. Пуля чиркнула о землю рядом с мальчиком, но через два-три шага он уже был за бугром, а оттуда быстро нырнул в чащу деревьев. Часовой, сидевший на лошади, бросился было за ним, но дорога казалась для него непростой. Ветви деревьев и кустарника мешали лошади на каждом шагу, чего, однако, вовсе не испытывал беглец. Вскоре он исчез из глаз часового окончательно.

Угренок быстро пересек рощицу и вышел на опушку с другой стороны. Невдалеке он увидел пасущийся в поле небольшой табун. Он быстро подошел к нему, не видя никого. Лошади, увидев его, не разбежались, а лишь заржали. Он выбрал одну из них, взнуздал бывший у него веревкой, а вместо хлыста воспользовался срезанным в орешнике прутом. Затем, вскочив на нее, он пустился в сторону, где ожидал встретить французов.

К тому времени французская армия, наконец, соединилась с войсками Монтекюкюлли, чему помог просто слепой случай. Следует указать, что молодые французские дворяне, ехавшие на войну, как на прогулку, сумели по пути увлечь немало немецкой молодежи, так то французский лагерь представлял довольно пестрое зрелище.

Добавим также, что его удостоила своим пребыванием и графиня Монлюсон. Она и раньше не пренебрегала возможностью полюбоваться на маневры армии, столь богатой молодыми кавалерами. Впрочем, не в последнюю очередь ею руководило желание встретиться с Югэ который был ей ближе к сердцу, чем она хотела себе в этом сознаться. Компанию ей составила (помимо кавалеров, разумеется) принцесса Мамьяни.

Так что графиня Монлюсон поехала вместе с принцессой Мамьяни под конвоем любезных кавалеров. Прибытие в лагерь прекрасных дам в компании сонма молодых офицеров, послуживших превосходным пополнением для армии, было встречено всеобщим восторгом. (Надеюсь, читательницы порадуются за представительниц их прекрасного пола, а читатели пола противоположного поймут, почему автор — мужчина вполне разделяет этот всеобщий восторг.)

К моменту прибытия Угренка в круге знакомых и друзей Монтестрюка царило определенное беспокойство. Граф Колиньи испытывал боязнь, что его молодой друг может подвергнуться опасностям, из которых ему трудно будет выбраться (как видим, он боялся не зря)

Маркиз Сент-Эллис вертел в руках таинственный пакет Монтестрюка и, горя желанием поскорее ознакомиться с его содержанием, постоянно советовался с принцессой Мамьяни по этому поводу.

Все мрачнее и все худее становился Коклико. Уехавшего без него Монтестрюка он считал предателем. Целыми днями он бродил в округе, пытаясь хоть что-то узнать, но все было тщетно. От этого лаконизм речи Коклико достиг предела, и от него нельзя было добиться ни слова.

Молчал и Кадур. Но здесь причиной была графиня Монлюсон. Все его мысли были о ней. Что касается его сердца, араб боялся заглянуть в него, чтобы не обнаружить там ревность.

Сама мысль, что ослепившее его божество любило другого, терзала араба и доводила до безумия. В его воспаленном мозгу мелькали мысли то об убийстве, то о самоубийстве. Но не забудем, что речь идет о восточном человеке.

Зато радовался граф Шиврю. Без Монтестрюка его деятельность значительно расширялась, а само это отсутствие вселяло надежду, что Монтестрюк, возможно, в опасности. Недаром же такая ищейка, как д'Арпальер, тоже пока не возвращался. Значит, взял след.

Казалось, лишь Орфиза не испытывала никакого беспокойства. На самом деле она была уверена, что Монтестрюк уехал из желания понравиться ей как можно сильнее. Но лишь оставаясь одна, она признавалась себе, что очень искала бы с ним встречи.

Такое присутствие духа обманывало Шиврю. Он не доверял постоянству женщин, как его научил собственный опыт волокиты, и потому питал напрасные надежды.

«Что ж, — думал Шиврю, — прихоть вытащила графа де монтестрюка из тени, прихоть может опять столкнуть его обратно в тень.» Но он и не подозревал, что Орфиза потому только так спокойна и далека от страха и раздражения, что она чувствовала в себе огромную нежность и любовь, позволявшие с избытком вознаградить Монтестрюка за самую беспредельную преданность. Но все же она была немного недовольна Югэ за то, что он непредупредил об отъезде. Читатель, конечно, простит её за эту женскую слабость. Ибо уже с незапамятных времен было известно, что сила женщины — в её слабости. Впрочем, на Востоке всегда говорили и так: «мужчина красив своим умом, женщина умна своей красотой.» А так как графиня де Монлюсон и в этом смысле была умной женщиной, она заслуживала двойного прощения.

После зальцбургской неудачи, когда вмешательство Сент-Эллиса расстроило искусные планы, шевалье Лудеак не стал терять время на пустые жалобы. Первой его заботой было известить об этой неудаче графиню Суассон. Он справедливо думал, что, отправив Шиврю в погоню за Орфизой, Олимпия Манчини не станет сидеть сложа руки после неудачи, неприятной как для нее, так и для её сообщников. Она преследовала Югэ за любовь к другой женщине, стало быть, найдет средство разлучить их.

Поэтому-то Лудеак и продиктовал Сезару одно письмо, рассчитанное на то, чтобы вызвать гнев раздражительной гофмейстерши.

«Графиня!

Вы, наверное, не забыли, при каких обстоятельствах я покинул Париж, чтобы передать себя в распоряжение особы, которую я был уполномочен окружить заботой и на которую Вы, как верноподданная его величества короля, простерли Ваше милостивое покровительство. Из собранных Вами сведений Вы вывели заключение, что ей грозила опасность в этом дальнем путешествии в незнакомой стране, где дороги далеко небезопасны. Посему я постарался догнать её и своим присутствием засвидетельствовать ей мое усердие и мою преданность.

Приблизиться к графине де Монлюсон было для меня тем более священным долгом, что я хорошо знал, как она уехала без разрешения его величества.»

Далее он писал о трудной и опасной дороге, проделанной им вместе с графиней, и о том, как они были поражены, встретив в окрестностях Зальцбурга графа Монтестрюка вместе со своими людьми. Он писал также, что Монтестрюк признался в бегстве из своей воинской части из-за желания преследовать графиню Монлюсон, чем этот граф и занимался до самой Вены. В свою очередь, графиня последовала за Монтестрюком в лагерь, как об этом сообщал в письме Лудеак, где ему приходится «продолжать печься о ней с почтение, предписываемым мне духовным родством её с его величеством.»

Отдаваясь все более и более своей буйной фантазии, Лудеак писал:

«Не довольствуясь своим появлением там, куда его не звали, граф де Монтестрюк упорно следовал за графиней де Монлюсон и провожал её до самой Вены, где своими сомнительными советами внушил ей мысль продлить там свое пребывание. Но это ещё не все. Ко всеобщему изумлению, уступая новой прихоти, она внезапно решила ехать в лагерь, где, не взирая на все неудовольствие, испытываемое мною из-за её присутствия в таком шумном месте, я продолжаю печься о ней с огромным почтением, которое предписывается мне духовным родством графини с его величеством.»

Читатель, конечно, заметил, что Лудеак превосходно владел стилем тогдашнего придворного письма — изысканно учтивого, не брезгающего тонкой лестью к адресату и не менее тонким ядом по отношению к общему врагу. Автор признается, что, нисколько не принимая такой подход, он все же невольно восхищен самим стилем тогдашнего письма. Он приглашает читателя разделить с ним это чувство, поскольку считает, что упрощение стиля, к которому сейчас стремится мода, сушит нашу жизнь, опрощает её, делает менее привлекательной… А она ведь так коротка!

Не забывая почаще льстить гофмейстерше, Лудеак намекал, что только королевский запрет на дуэли не позволял ему требовать объяснений у Монтестрюка. Заканчивалось письмо пожеланием выполнить все поручения адресата.

Лудеак не сомневался, что это письмо не пройдет мимо короля.

— А это тот помощник, в котором сильно нуждаешься именно ты, — сказал он Сезару. — Если я не ошибаюсь, письмо польстит тщеславию короля и заденет его гордость, что вызовет вмешательство его величества. Так что о моих семенах, посеянных в этом письме, я уверен. Олимпия Манчини позаботится достаточно, чтобы они дали хороший урожай.

Сей добрый «землепашец» не ошибся: в виде урожая со своих семян он вскоре получил письмо с гербом обергофмейстера её величества королевы. В письме сообщалось о «сильнейшем беспокойстве» г-жи Манчини не только по поводу опасного путешествия Лудеака, н и в связи с «не менее опасным положением графини де Монлюсон, чья неопытная молодость» (заметим, существеннейший недостаток в глазах женщины возраста г-жи Манчини) «не позволяет ей предвидеть всех последствий своего поступка». В связи с этим выражалось опасение за сохранность королевского благоволения графине, «что было бы для неё величайшим несчастьем, не считая погибели души, конечно».

Такое же беспокойство гофмейстерши вызывало у неё и поведение «графа де Монтестрюка, который получал от меня знаки моего благоволения и, что гораздо важнее, блистательные знаки милости от самого короля.» Разумеется, виной Монтестрюка объявлялась «преступная страсть», от которой его следовало избавить.

Ибо «графиня де Монлюсон как крестница короля и сирота зависит от его величества, и только король имеет власть пристроить её сообразно своей воле и тому званию, какое она носит среди дворянства Франции». И всякая попытка привлечь её внимание без разрешения короля «может считаться почти преступлением против особы его величества.» Сообщалось также, что его величество благоволил прочесть и одобрить её ответ. А при этом поручает Лудеаку заботиться о его крестнице и выражает надежду, «что Вы охраните е от покушений графа де Монтестрюка, чем приобретете новые права на высочайшее благоволение».

— Недаром я имел основание довериться гениальной Суассон! — воскликнул Лудеак, прочтя письмо с удовольствием.

В конверт с письмом графини было вложено письмо за собственноручной подписью короля. В нем Людовик XlY поручал графиню Монлюсон заботам и попечению графа Шиврю с повелением Монлюсон подчиняться всем распоряжениям графа, представляющего особу короля. А также: «считать его своим руководителем с той минуты, как он решит доставить её обратно ко двору».

— Ну теперь, если мы с тобой не завоюем крепости, то будем выглядеть очень неловкими, — заметил Лудеак, обращаясь к другу.

Сезар так обрадовался письмам, что решил немедленно сообщить об этом Монлюсон.

— Да ты что, с ума сошел?! — воскликнул Лудеак. — Только в последний момент, и не раньше!

Хитрее женщины только женщина. Если ей дать время, она придумает тысячи уловок: обратится к нашему послу или к императору Леопольду, скажется больной или ещё та что-нибудь придумает. Держи пока в кармане.

Так и было решено.

Тем временем Угренок, вовсю погоняя захваченную лошадь, добрался до дома, где наткнулся на блестящее общество, окружавшее мадемуазель Монлюсон.

Раньше всех его увидел Коклико.

— Прости, Господи, — произнес он, — да ведь это наш Угренок!

Мальчик подскакал к ним немедленно. Он был бледен, истерзан колючими кустарниками, худой, истомленный, запыхавшийся. Даже у его лошади дрожали ноги. Его окружили со всех сторон, выражая участливое сожаление по поводу его внешнего вида и стараясь как-нибудь помочь.

С трудом и ужасно торопясь, он рассказал, что произошло с Монтестрюком. Смертная бледность покрыла щеки Орфизы, зато молния радости блеснула в глазах Шиврю.

— Он у турок! — воскликнул Сент-Эллис и тут же сломал печать на письме Монтестрюка. Прочитав, он протянул его Орфизе со словами:

— Он помчался за славой, чтобы добиться вашей руки.

— Его надо спасти! — вскричала Монлюсон, даже не дочитав письма. — Я немедленно еду в турецкий лагерь, и если он погибнет, он будет не одинок.

Лудеак обменялся взглядом с Шиврю: момент настал.

Принцесса Мамьяни с затуманенным взором предалась раздумьям.» Как! Столько усилий, такая безграничная преданность, столько избегнутых опасностей — и тот, для кого принесены все эти жертвы, должен теперь умереть! Нет, такого допустить нельзя,» думала она.

Маркиз же рассуждал, что надо найти несколько смелых и решительных человек, возглавить их, ринуться на турецкий лагерь, промчаться на полном скаку по трупам турок, освободить Монтестрюка, а заодно и прихватить великого визиря с Гуссейн-пашой.

— Графу отрубят голову раньше, чем вы успеете перебраться через первый ров, — сказал Кадур.

Принцесса вздрогнула. Орфиза взглянула на араба.

— Значит, ты полагаешь, что сделать ничего нельзя? — спросила она.

— Я этого не говорю.

— А я говорю: напротив можно и должно сделать, — возразил Коклико.

Все возвратились в лагерь в молчании, взволнованные и обеспокоенные. Зато злобная радость переполняла душу графа Шиврю. Горе заливало сердце принцессы. Сердце же Орфизы трепетало от волнения.

Тут Лудеак нагнулся к уху Сезара.

— Графиня де Монлюсон молчит. Когда женщина ничего не говорит, это знак, что она что-то обдумывает. У неё в голове составляется какой-то план. Стереги клетку, — закончил он, — а то птичка как раз и улетит.

И пока Монлюсон, возвратясь к себе в комнату, обдумывала свой план, Шиврю поскакал к герцогу Лафойяду. Тому он сообщил, что одна молодая особа, начитавшись испанских комедий, возжаждала приключений. А ему поручено её охранять. Вот, стало быть, и письмо короля с поручением.

— Что надо делать? — спросил герцог.

— Дать мне четырех солдат и капрала.

Герцог предложил ему четыре полка из своей небольшой армии, только чтобы сделать угодное человеку, представлявшему собой самого Людовика XIY, и рассыпался перед ним в предложениях своих услуг. Сезар, разумеется, поблагодарил чересчур услужливого военачальника и уверил его, что четырех солдат с капралом ему будет вполне достаточно.

Получив солдат, Шиврю расставил их по углам дома, где жила Монлюсон, с приказом никого не выпускать из него.

Орфиза же занялась сбором всего, чтобы бежать немедленно. Ей казалось, что это так просто поехать верхом в лагерь великого визиря, да ещё всего лишь в сопровождении всего двух слуг. К чему же и любить, если не для того, чтобы презирать все опасности? Ей, конечно, и в голову не приходило, что Шиврю со своей стороны тоже займется кое-какими приготовлениями.

Однако эти приготовления не ускользнули от глаз Орфизы, сумевшей из-за оконной шторы разглядеть Шиврю и солдат.

Кровь бросилась ей в лицо: она в плену!

— Что это значит? — возмущенно спросила она вышедшего по её просьбе графа? — Я в плену?

Нет, прекрасная кузина, это всего лишь для охраны вас.

— Что же, вы боитесь нападения на меня?

— Ну, здесь бы я и один справился.

— Стало быть, если я захочу уехать, эти солдаты мне помешают?

— Они помешают, как минимум всякому безрассудству. Н-да, это откровенно… А по какому праву вы вмешиваетесь в мои дела?

— Прошу вас, взгляните.

И Сезар с улыбкой подал Орфизе раскрытое письмо короля.

— Значит все-таки я в плену, — заметила она, пробежав письмо глазами, — а вы мой охранник.

— Да, и это приятное поручение я выполню с превеликим усердием. Вы сами меня похвалите потом за него.

— Ну уж не думаю.

— Женщины так непостоянны, — тихо проговорил Сезар, не удержавшись от дерзости даже сейчас.

— Кстати, я могу кого-либо принимать, по крайней мере?

— Но, прекрасная кузина, этот дом — не тюрьма.

— Дом с тюремщиком, по-вашему, не тюрьма?

Сезар прикусил губу.

— Я вас не удерживаю, граф. До встречи в Лувре.

После ухода Шиврю Орфиза послала одну из своих женщин за Кадуром. Тот, придя к Орфизе, стал перед ней, как вкопанный, с дрожащими губами.

— Ты, кажется, готов сделать все, чтобы спасти своего господина? — спросила Орфиза.

— Все.

— У тебя славное сердце.

— Не знаю. У меня сердце, которое и любит, и ненавидит одновременно.

— Такие сердца — самые надежные. Если бы я была свободна, ты уехал бы не один.

— А, и вы тоже? Горлица в гнезде коршунов.

— Но я в плену, прикована цепью к месту. Вот взгляни: эти солдаты стерегут меня.

— Тем лучше… Там ведь ад.

— Что ты имеешь в виду?

— Простите, не что, а кого.

— Кого же?

— Турок.

— Ты думаешь, они должны меня испугать?

— Я не думаю, госпожа, я знаю.

— Меня?!

— Нет, их.

— Ну да, ведь ты, кажется, сказал, что там ад?

— Сказал.

— И ты поедешь туда?

— Там нет других опасностей, кроме смерти.

— Тебе понадобится это, — сказала она, протягивая вынутые ею из ящичка бриллианты и жемчуг.

Кадур спокойно заложил руки назад и отступил.

— У тигра только и есть одна лишь хитрость, а у льва — храбрость, когда они идут на охоту. Если мне не удастся то, что я задумал, значит, не удастся никому.

— Иди же и вернись только вместе с ним.

Араб впервые опустил глаза.

— Если я спасу его, будете ли вы хоть немножко любить невольника, у которого ничего нет, кроме жизни?

— Я вложу руку в его руку. Он станет моим другом, и я спрошу его: чего ты хочешь?

Молния сверкнула в глазах араба.

— Если вы не увидите снова моего господина, значит, я мертв.

10. Пытка водой

Ночью Кадур покинул французский лагерь. Он был не один: помимо Коклико и Сент-Этьена, с ним ехали ещё двое — Угренок и паж. Черты лица пажа сильно напоминали принцессу Мамьяни.

В пути Сент-Эллис и Мамьяни обменялись короткими репликами.

— Ну что, вы придумали что-нибудь? — спросила принцесса.

— А вы, принцесса?

— Я? Для чего? — улыбаясь, спросила она.

— Ну, раз так, я поеду, куда вы поедете.

— Но я еду туда, где вам быть не следует.

— Надеюсь, таких мест в мире не много.

— Это одно из них.

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Ваше слово — закон для меня.

— Вы примерный ученик.

— Это потому, что вы для меня — первый учитель после Господа нашего.

— Звучит претенциозно.

— Зато верно.

Принцесса промолчала. И хотя её сердце было занято другим, ей эти молодого маркиза были далеко не неприятны.

Выехав на пригорок, они остановились для совещания.

Сент-Эллис погладил гриву лошади и, воспользовавшись остановкой, продолжил ранее начатый разговор с принцессой:

— Все это так странно. Вы, должно быть, меня околдовали. Я снова в диком краю и всего лишь затем, чтобы освободить господина, которого я собирался… Очень логично, не так ли?

Принцесса взяла его за руку.

— После этого я люблю вас ещё больше.

— Э, принцесса! Дорого только первое место. Остальные ничего не значат.

Он повернулся к Кадуру.

— Так каков же твой план?

— У меня нет никакого плана.

— И ты рассчитываешь на удачу?

— Есть ещё и Аллах.

— Вот и болван, — заметил Коклико. — Зато у меня есть идея. Разделимся на три группы. В первую войдет Кадур.

Он сам почти турок и говорит по-ихнему. С ним поедет принцесса: ей ведь хочется приключений.

Он остановился и взглянул на принцессу.

— Дальше! — сказала она.

— Так как это дело решенное, — продолжал Коклико, — а Кадур умеет говорить с этими чертями, то он лучше всех нас сумеет выручить нас из беды, если там захотят рассмотреть нас поближе.

— Хорошо, — ответил Кадур, — у меня будет язык змеиный, а рука человеческая.

— Я останусь с Угренком. Он их уже изучил и знает, как войти в их вертеп. Мы с ним разнюхали, где наш господин.

— Так, а где же буду я, по-твоему? — спросил маркиз.

— Вы к туркам не поедете.

— Да ты выдумщик!

— Вы слишком горячий и быстро раскроетесь. Вам правильнее будет достать лошадей, остаться с ними в укрытии (мы его выберем) и ждать нас при бегстве. Ведь нам же придется когда-нибудь бежать от этих варваров.

Коклико замычал и взглянул на Сент-Эллиса. Заметив, что тот колеблется, он продолжил:

— Маркиз, ну вам же совсем не придется сидеть без дела. Всякому отряду в боевой кампании требуется резерв. Вы им и будете, да ещё не простым резервом, а кавалерийским. Так всегда надежней для тех, кто идет впереди. Ваши люди должны будут достать нам других лошадей, которые будут у вас постоянно под рукой в каком-нибудь укромном месте. Мы его сейчас подыщем. Заодно осмотрим местность, как нам лучше всего добежать до ваших лошадей.

Маркиз все ещё колебался. Быть в резерве! Боже, почему ему? Но высказать вслух свой отказ он не решался. Он хорошо помнил. что принцесса запретила ему ехать с ней в логово врага. Во всех отношениях быть в резерве — это позор для маркиза де Сент-Эллиса, но когда на то есть приказ Леоноры… Он вздохнул.

А Коклико, услыхав вздох, воспрянул духом и решил добить маркиза, для вида обращаясь ко всем сразу (он вдруг почувствовал себя как бы руководителем всей группы):

— Повторяю! Не забывайте, что нам придется бежать, чтобы спастись…

— Или умереть, — добавил Кадур.

— Это животное так закругляет мои мысли, что просто дрожь пробирает, — проворчал Коклико.

— Но он прав, — заметила принцесса. — надо не забывать, на что идешь.

— А что скажете вы, принцесса? — обратился к ней Сент-Эллис. — Только не забывайте, что я буду противен сам себе, если не поеду с вами.

— Оставайтесь здесь в качестве нашей последней надежды.

Голос его несколько изменился, когда он произнес:

— Хорошо, я повинуюсь. Но не говорите, что я вас никогда не любил. Ладно, я стану барышником и достану лошадей. Деньги у меня есть, а с ними и одежда черногорца, которого мне пришлось убить в схватке. Теперь выберем место укрытия.

Они отправились к турецкому лагерю. Вскоре Угренок показал им лощину, где можно было укрыться с лошадьми.

Лощина шла между склонов холмов, покрытых густым лесом и кустарником. В ней мог спрятаться целый эскадрон. К ней вела тропинка, проложенная пастухами. Угренок сам пробежал по этой лощине, спасаясь от гнавшегося за ним часового.

Маркиз остановился на том месте, где тропинка спускалась в лощину.

— Ладно, — сказал Сент-Эллис — я останусь здесь и достану лошадей. Храни вас Господь!

Принцесса нагнулась к нему.

— Поцелуйте меня. — сказала она. — Если бы я не любила его, я бы любила вас.

Пошли дальше. По предложению Угренка договорились, что сигналить друг друга будут троекратным криком ночной совы.

— Этот мальчик хитер, как обезьяна, — заметил Коклико. — Так, что ли, Кадур?

— Так.

Спустя минуту, маркиз остался один. Он въехал в лощину, покрытую густой лесной тенью. Светало.

Через пару сотен шагов разделились попарно: Коклико с Угренком поехали в одну сторону, Кадур с принцессой — в другую. Высокий тополь, росший одиноко на краю поля, служил им приметой и указывал, в какой стороне лежит лощина.

Оставшись вдвоем с принцессой, араб замедлил шаг и обратился к своей спутнице.

— Согласившись ехать со мной, вы решились на все? — спросил он, делая ударение на последнем слове.

— Что значит «все»?

— Это значит не не отступить ни перед чем. Нас ждет случай, неизвестность… И как бы ни тяжелы были последствия, придется принимать их беспрекословно.

Слабый румянец покрыл щеки принцессы. Помедлив, она ответила серьезным тоном:

— Езжай, я следую за тобой.

Любовь… Ничем больше принцесса не руководствовалась, никакой большей силы в мире она не знала. Просто она была женщиной. В самом прекрасном и полном смысле слова.

Тем временем Югэ пребывал в тюрьме, где Брикетайль оставил его после пытки. И в тот момент, когда две пары его друзей двигались к лагерю, к нему в тюрьму пришел сей господин, веселый и бодрый.

— Ну как здоровье вашей милости этим утром? — спросил он. — Надеюсь, ночь провели недурно? Несколько некомфортные условия, но Венгрия, знаете ли далековата от Парижа. Не так ли?

Он сел на связку соломы.

— Не хотите ли побеседовать? Не хотите. Ну ладно, я поговорю и один. Вы, надеюсь, не забыли, что через час — два возобновится небольшая операция. Впрочем, у вас есть возможность сделать для турецкой армии то, что вы собирались сделать для французской

Бросить монету решкой, а не орлом. А немного сраму — это же ерунда, поверьте.

— Вы, стало быть, об этом уже получили представление, — ответил Монтестрюк.

— А, вы заговорили… Тем лучше. Диалог всегда веселее монолога.

Брикетайль поудобнее расположился на соломе.

— Что же, поговорим о зигзагах судьбы. Вы уже не раз держали меня в своих руках, но выпускали на волю. Теперь я повторяю первую часть этой истории, но позвольте мне её не продолжать, как вы. вас не научили пользоваться моментом, и в этом наши различия с вами. Вообще то я вас понимаю: вы молоды, а приходится лишаться не только прекрасной и богатой невесты (Шиврю своего не упустит), но и жизни.

При имени Шиврю Югэ вздрогнул.

— Вам не нравится ваш соперник? Но у вас есть средство его опередить. Это доносительство — и вы возвращаетесь к Монлюсон свободным человеком. Захотите стать пашой — примите их веру. Отдадите мадемуазель Монлюсон султану — вы можете надеяться на все.

При этих словах Монтестрюк с отвращением отвернулся к стене.

— Молчание — знак согласия, говорят все. Я же толкую пословицу наоборот, как знак отказа. Тогда вспомним о нашем нетерпеливом друге Кьюперли. Ему, кажется, понравились вчерашние капли. Если заставить его ждать, он может сильно обидеться. Надо срочно ехать к нему.

Великий визирь уже ждал их на вчерашнем месте, вкушая варенье.

— Молодой человек не виноват, что опоздал, — произнес Брикетайль. — На минуту его посетил было добрый ангел, но потом опять взяли верх дурные инстинкты. Надеюсь, что, подвергнув его новому испытанию, можно открыть его душу раскаянию. Тем самым — по новой вере — мы совершим богоугодное дело. Ибо наш Бог всемилостив и и прощает раскаявшуюся душу даже самого закоренелого преступника.

Монтестрюк с презрением посмотрел на своего врага, сплюнул в его сторону, и отвернулся. Великий визирь с любопытством воззрился на Брикетайля. Тот весь побелел от злости.

— По нашей вере нераскаявшегося преступника ждет ад, — произнес он зловеще. — Но зачем тратить время на ожидания? Ад можно сделать и на земле…

Началось повторение вчерашнего процесса — капли воды снова стали падать с тяжелым стуком не голову Монтестрюка.

В это время в палатку вошел араб и с ним молодой невольник в белой одежде и с укрытым вуалью лицом. Араб подошел к визирю, в то время как невольник, словно в изнеможении, прислонился к столбу шатра.

— Ты кто? — спросил визирь.

— Узнаешь, когда мы останемся одни, — ответил Кадур, делая знак в сторону Брикетайля.

— Ты знаешь, что если кто меня беспокоит понапрасну, тот недолго этому радуется? — спросил визирь.

— Знаю.

Тут Брикетайль, вместо того, чтобы выйти, подошел к визирю.

— Берегись, — проговорил он быстро, обращаясь к нему, — ты их не знаешь. Может, они подосланы, чтобы убить тебя.

Кадур спокойно вынул из-за пояса саблю и пистолеты и бросил их на пол.

— Я безоружен, — пояснил он, а ты, великий визирь, если не выслушаешь меня, то в ближайшей битве об этом пожалеешь.

Тем временем капли капали, молодой невольник дрожал всем телом, а Монтестрюк впился жадным взглядом в Кадура, уже не чувствуя боли.

— А тот кто? — закричал Брикетайль, указывая на невольника. — Он, может, и есть убийца!

— Ребенок, — спокойно произнес Кадур, откидывая рукав одежды невольника и обнажая маленькую нежную руку.

Брикетайль, сердито ворча, неохотно вышел из шатра.

— Говори же, — обратился визирь к Кадуру.

— Я только что приехал из лагеря неверных, — ответил Кадур. — Если ты отдашь мне этого человека, — указал он на Югэ, — сообщу тебе сведения об их силах.

— Подлец! — воскликнул Монтестрюк.

— А зачем он тебе? — спросил Кадура Ахмет.

— Я его ненавижу. Он унизил меня, заставил бить палками. А я сын шейха. Посмотри, у меня следы ударов на спине.

И он показал визирю следы, полученные им когда-то от щедрого на удары маркиза Сент-Эллиса.

— Лжец! — прокричал Югэ.

— Но это не все, — продолжал Кадур. — Есть между нами женщина, за которую я отдам жизнь — да нет, совершу любое преступление.

— Я такую знал, — подтвердил Кьюперли глухим голосом.

— Но она не должна принадлежать ему. Отдай мне его, и я вырву у него сердце из груди.

Неистовство овладело Кадуром; его глаза сверкали, как молния.

— Итак, ты хочешь сообщить мне военные секреты? — спросил Ахмет Кадура.

— Да, их батареи, места расположения, редуты, где стоит конница, откуда надо напасть на них, броды…

— А знаешь ли ты, — спросил Ахмет, — что я могу узнать от тебя любую информацию, ничего тебе за неё не давая?

— Как?

— У меня, видишь ли, есть опытный исполнитель. Ему нужен лишь знак, и ты останешься без головы, если не захочешь открыть мне свои секреты.

Кьюперли хлопнул трижды в ладоши. Вошел турок в красной одежде, с саблей за поясом. Визирь указал ему на Кадура.

— Если он не заговорит, при первом моем ударе в ладоши вынимай саблю, при втором — руби голову.

Кадур стал на колени. Не дрогнув мускулом, он смотрел прямо в лицо Ахмету.

Настала тишина. Слышны были только глухие удары капель о голову Монтестрюка.

Визирь хлопнул в ладоши. Турок выхватил саблю.

— Ну, смерть близка, — произнес Ахмет.

— Продолжай, — ответил Кадур.

После второго хлопка сабля поднялась вверх, сверкнув, как молния, от солнечного луча. Араб презрительно усмехнулся и склонил голову. Наступила минута молчания. Все замерли. Монтестрюк перестал дышать. Ребенок — невольник схватился руками за стол, чтобы не упасть. Время тянулось долго. Наконец, Ахмет сделал знак, и сабля палача заняла свое место в ножнах.

— Ты мужчина, — сказал Ахмет Кадуру. — Забирай этого неверного себе. А теперь говори.

Кадур молча подошел к своему господину и развязал на нем веревки.

— Оставь меня и молчи, — приказал ему Югэ.

— Нет.

Тут рука ребенка — невольника коснулась Монтестрюка. Другой рукой он делал знак молчать. Развязав Монтестрюка, Кадур подошел к дивану, где сидел визирь, и стал рассказывать ему подробно все, что он смог заметить в лагере французов. Закончив, он умолк.

— Все? — спросил визирь.

— Все.

Ахмет снова хлопнул в ладоши.

Вскоре явился Брикетайль. Изумление и гнев отразились на его лице, когда он увидел освобожденного Монтестрюка. Визирь приказал ему ехать в лагерь французов и проверить сведения Кадура.

— Если этот человек обманул меня, — добавил он, — ответит головой. Но пока ты не вернешься, неверный будет у него в руках, и он может делать с ним все, что угодно, хоть посадить его на кол. Мое слово твердо.

— Знаешь ли ты, великий визирь, что он ещё вчера служил у графа Монтестрюка?

— Неважно. Иди.

Выйдя из шатра, Брикетайль разразился проклятиями.

— Черт, он же выскользнул у меня из рук! Надо было вспороть ему брюхо. Могила — единственная тюрьма, откуда не убежишь. Ну, в следующий раз, клянусь, тотчас распорю ему живот.

Нечего делать, пришлось Брикетайлю отправиться в путь. Но сначала он заехал к Карпилло, игравшим в карты в одном из злачных мест в турецком лагере.

— Что, умер? — спросил тот у командира.

— Монтестрюк? Опять выскользнул из западни, — прорычал Брикетайль. — Достался другому… Арабу… Ты его знаешь: Кадуру.

— Э, да тут кроется какая-то чертовщина!

Брикетайль в ответ промолчал. Злоба душила его. Ему пришлось на этот раз — а это бывало с ним не так уж часто — потратить время, чтобы собраться с мыслями. Затем сообщил Карпилло подробности происшедшего события.

Поведав о своей неудаче, он попросил Карпилло проследить за Кадуром и Монтестрюком.

— Если побегут, стреляй, как по собакам. Люди у тебя есть?

— Да, остался ещё кое-кто от тех, кого мы завербовали.

— Ну, смотри, не прозевай.

Карпилло заверил Брикетайля, что все будет в порядке.

Между тем Монтестрюка с Кадуром под конвоем янычар отправили к Гуссейн-паше. Кадур заговорил с невольником (разумеется, то была Мамьяни)!

— Я спас ему жизнь. Спасайте ему свободу.

Принцесса вздрогнула под своей вуалью.

— Что за человек Гуссейн-паша?

— Как и все. Есть и недостатки, есть и достоинства.

— Молодой или старый?

— Он из тех, кто молод и в шестьдесят.

Пока янычары передавали охране Гуссейн-паши своих пленников, из здания, где он пребывал, вышел старик с седой бородой. За поясом у него торчало великолепное оружие. Два негра подвели к нему коня. Принцесса пристально следила за ним.

— Это сам Гуссейн-паша, — сказал Кадур.

Принцесса задумалась. Казалось, она что-то вспоминала.

— Поговорю с ним сегодня же, — решительно произнесла она наконец.

— Эй, что ты будешь делать с этим неверным? — обратился охранник к Кадуру. — Давай развлечемся, отрубим ему голову. А?

— Я поговорю с твоим господином, потом решу, — хмуро ответил Кадур.

— Ну ладно, отведем его в тюрьму, где он и был. А ты жди.

— Мы подождем, — ответила принцесса, обернув голову бурнусом.

11. Обольстительница

Подошел вечер. В лагерь возвращались всадники, погоняя угнанный скот. Там и сям вспыхивали огни, освещая солдат, располагавшихся на ночлег или кружок для негромкой беседы, иногда, впрочем, прерываемой неожиданным хохотом.

Возле дома — резиденции Гуссейн-паши показалась фигура в одежде валахского солдата. Фигура зачем-то прилегла на холмике рядом, завернувшись в длинный шерстяной плащ. Вблизи дома валах различил два белых пятна, за которыми он повел наблюдение. некоторое время спустя к дому подъехал сам хозяин, встреченный двумя слугами-неграми. Оба белых пятна поднялись и стали всматриваться в Гуссейн-пашу.

Со своей стороны валах, не терявший их из виду, поднял голову и при свете зажженного солдатом факела ясно различил фигуру араба, темное лицо которого стало хорошо заметным при красном отблеске огня.

— Ага, — произнес валах, — Кадура я узнал, но вот кто-же это другой с ним?

Тонкий стан спутника Кадура ни о чем ему не говорил. Тем временем Кадур со спутником вошли в дом вслед за Гуссейн-пашой. «Валах» Карпилло (естественно, кто же еще?) перевел взгляд на соседний дом неподалеку, окруженный стеной. Всмотревшись, он в свете мелькавших факельных огней различил часового, бродившего вдоль стены. Сметливость Карпилло подсказала ему, что это — тюрьма, где сидит Монтестрюк.

Между тем Гуссейн-паша скрылся под портьерой в глубине галереи внутри дома. Шедший с принцессой (то была, конечно же, она) Кадур остановился. Принцесса двинулась дальше. Дорогу ей преградил огромный негр.

— Что нужно? — спросил он.

— Видеть твоего господина, — был ответ.

— Он спит. Приходи завтра.

— Я не привыкла ждать. — И принцесса сделала шаг вперед.

Негр протянул перед ней руку. Тогда принцесса вытащила серебряную булавку.

Заметим, что под белым бурнусом принцесса носила две булавки — серебряную и золотую — с ядом, действующим мгновенно. золотая предназначалась для лиц высокого положения и для… (читатель узнает об этом дальше), серебряная же — во всех остальных случаях.

— Учти, — сказала она, — здесь яд. Если не хочешь заснуть навеки, веди меня к господину.

В неясном свете фигура принцессы выглядела фантастической. Негр вдруг почувствовал какой-то ужас перед ней. Его рука от принцессы протянулась к портьере и откинула её. За портьерой оказалось помещение, в котором находился Гуссейн-паша.

— Здесь женщина, которая хочет говорить с тобой, — сказал ему негр. — Но, по-моему, это какой-то дух.

Паша быстро взялся за пистолет, но любопытство его пересилило, и он спросил:

— Ты кто?

Принцесса указала на негра. Гуссейн знаком отослал его за портьеру. Тогда принцесса неторопливо сняла с головы бурнус и показала свое лицо. Черные косы, перевитые золотыми цепочками, падали на грудь, полуприкрытую прозрачной тканью. Паша в изумлении вскочил на ноги.

— Узнаешь меня? — спросила принцесса.

— Если бы я видел тебя раньше, я бы не забыл ни на минуту.

— Ты видел меня сто раз. Ты Гуссейн Абдалла Джамиль, сын Магомета — Ибрагима Джамиля, кузнеца, ставшего серескиром.

— Что?! Ты это знаешь?

— Ты не всегда был таким грозным, как сейчас. Ты бывал и пленником, больным, даже умирающим. На груди у тебя след пули, на руках — рубцы от сабель.

— Правда!

— Ты командовал галерой, взятой на абордаж мальтийскими рыцарями в водах вблизи Рагузы. Тебя пощадили, надеясь на богатый выкуп, и по просьбе одного венецианца, которого покорила своя храбрость.

Тут принцесса напомнила Гуссейн-паше, как после взятия его в плен за ним ухаживала маленькая девочка, жившая в доме венецианца.

— Она потихоньку плакала над твоими ранами и помогала тебе ходить, когда ты начал вставать на ноги.

— Я и теперь её помню, — ответил Гуссейн, — помню её большие кроткие глаза; длинные волосы тоньше шелка, оставляющие неизъяснимое благоухание; маленькие ножки, своим легким стуком веселившие мое сердце; розовые ручки, от прикосновения которых утихала боль моих ран. Я слышу её веселый голос, рассказывающий мне столько интересного… Она была моей радостью, моим утешением. При ней я забывал, что я побежден и в плену… Много лет прошло с тех пор, но мне и теперь грезится маленькая Леонора.

— Посмотри же на меня и скажи, неужели ты не узнаешь ту, кого звал своим добрым гением, там, на берегах Бренты?

Гуссейн повернул принцессу лицом к лампе и, положив ей руки на плечи, стал пристально всматриваться. Вдруг он откинулся назад. На его лице изобразилось изумление, смешанное с радостью, а растопыренные руки застыли на месте.

— Ты… та самая Леонора?! — воскликнул Гуссейн-паша.

— И помнишь ли, как она умоляла хозяина отпустить тебя домой без всяких условий? А ты, увидев открытую дверь на свободу, положил её ручку себе на лоб и поклялся исполнить любую её просьбу. Так?

— Да, так, именно так.

— Что бы она ни попросила, помнишь?

— Помню! Говори, Леонора, приказывай. Для тебя у меня нет невозможного. Приказывай!

И он подошел к ней, протянув руки. Ее лицо обдало горячее дыхание турка, его пальцы жадно щупали шелковый корсаж.

— Ты отвечаешь женщине, Гуссейн, а тебя спрашивает дитя.

Турок отступил на шаг.

— Ты — дитя? Да разве я виноват, что ты — прекраснейшая из женщин. Лань входит в логово льва. Я тебя не отпущу!

Он снова протянул было руки, но она отскочила и выхватила из корсажа золотую булавку.

— Еще шаг, и я скажу, что ты подлец, желающий овладеть женщиной, которая ему доверилась, предатель, который не держит слова. Гуссейн что-то прорычал, но уступил.

— Чего ты хочешь? — с усилием произнес он.

— Свободы одному человеку.

— Какому человеку?

— Тому, кого отдали арабу.

Гуссейн помолчал, затем произнес:

— Я обещал, значит, я повинуюсь.

— Вот теперь ты снова стал прежним Гуссейном.

Леонора коснулась руки Гуссейна.

— Благодари Бога, — сказала она, — что Он создал тебя великодушным. сделай ты сейчас один шаг — и ты был бы мертв.

— Ты меня убила бы этой ручкой? Да у тебя же нет оружия!

— Кто знает? — ответила она, дотронувшись до золотой булавки, приколотой к корсажу. — Есть булавки получше кинжалов.

Гуссейн провел рукой по бороде.

— Где твой араб?

— В галерее.

— Хорошо. Жди, сейчас неверного приведут из тюрьмы.

Он хлопнул в ладоши и велел вошедшему негру привести Кадура и пленника. Через несколько минут перед ним уже находились Югэ и Кадур.

— Кто владеет сердцем женщины, — сказал Гуссейн-паша, — тот имеет незримого ангела. Женщина захотела, чтобы ты стал свободным, — обратился он к Югэ, — и ты им будешь.

Паша шепнул на ухо негру несколько слов. Тот вышел и быстро возвратился с двумя слугами, принесшими тюк с разнообразным одеянием.

— Одевайтесь. — сказал Гуссейн-паша. — Не надо привлекать внимание тех, кто видел, как вы сюда входили.

Гуссейн из тех, кто думает обо всем, — заметила Леонора.

— Нет. Он думает только о тебе, — ответил паша.

Принцесса, Монтестрюк и Кадур повиновались без рассуждений.

При переодевании Кадур сначала одел такую же одежду, ка и Югэ. Это не прошло мимо внимания Гуссейн-паши.

— Двойной след зайца сбивает охотника с толку, — заметил он.

Однако под конец Кадур одел зеленый плащ, а не желтый, как у Монтестрюка, что несколько удивило пашу. Когда, наконец, все переоделись, Гуссейн-паша сам вызвался их проводить. Звезды уже гасли на небе, когда они вышли. Часовые, борясь со сном без большого успеха, не очень-то были наблюдательны.

— На заре лагерь спит крепче, — сказал Гуссейн, — пора и вам уходить.

Он сам был готов уже пойти впереди, как вдруг спохватился.

— А ваши лошади? — спросил он, обращаясь к Леоноре.

— Мы пришли в лагерь пешком, чтобы не быть слишком заметными, — ответила она.

— Тогда и уходите пешком. Так будет надежнее. И хотя я иду с вами, лучше все же обойтись без шума.

Когда все пошли за Гуссейном, стало видно, что весь лагерь ка бы в оцепенении. Оставшиеся без присмотра костры гасли один за другим, бросая неясный свет; вокруг них лежали спящие глубоким сном солдаты. Не слышно было ни смеха, ни песен, ни другого какого шума. Изредка только один солдат в бреду произносил проклятие, другой поднимал отяжелевшую голову и тут же ронял её на спину соседа. Лишь ржанье лошадей, чуявших приближение утра, нарушало мертвую тишину.

Все это выглядело необычно после того шумного движения и настроений, царивших накануне вечером. Для наших героев это была отрадная примета: меньше шансов оставалось на то, что их обнаружат, тем более, что такая перемена настроения, как ни странно им это казалось, захватила и часовых.

— Все будет хорошо, — сказал Гуссейн-паша, подбадривая знаком двух янычар, чтобы шли смелее.

Никто не заметил, как один валахский солдат соскользнул с ближайшего пригорка и ужом пополз среди кустарников следом за ними. Зато этот солдат, то есть Карпилло, сумел разглядеть, как по дороге прошли два человека, одетых в одинаковые куртки и меховые шапки.

«Разумеется, у господина плащ желтый, а у слуги зеленый. Как не маскируйтесь, моя пуля разберется, кто где», подумал он.

Тем временем присутствие янычар, а, когда надо, и Гуссейн-паши позволяло отряду беспрепятственно двигаться вперед.

Трижды Кадур так искусно кричал совой, что Карпилло разобрался, в чем дело, лишь после четвертого крика. Да и то, когда за этим криком сразу появились Коклико и Угренок, которых Карпилло — прирожденный шпион! — быстро узнал. Он тут же помчался к остаткам шайки, нанятой раньше Брикетайлем для разбоя в ущелье.

— На Монтестрюке желтый плащ, — сообщил Карпилло.

Тем временем Гуссейн-паша вывел ведомый им отряд за границу лагеря.

— Теперь идите вдоль ручья, — сказал он на прощание, — и да ведет вас Аллах!

— А ты что будешь делать? — спросила Леонора.

— Пойду и сообщу обо всем великому визирю.

— Но он отрубит тебе голову!

— Все в воле Аллаха. Если великий визирь отрубит мне голову, значит так должно быть. На его месте я тоже смог бы это сделать.

— И это все из-за меня! — прошептала принцесса.

Гуссейн отвел её в сторону.

— Да, все из-за тебя. Но это ничего. Меня удивляет лишь одно: как я смог победить себя, когда тебя увидел? Смотрю на тебя, и не могу понять! Мне оставалось только сомкнуть объятия, чтобы получить тебя всю — и ты свободна! Вот где чудо… Оно останется необъясненным навсегда. Я подчинился каким-то чарам. Но если бы завтра мы снова с тобой так же встретились, я ни за что не отвечаю. Иди и не оглядывайся, умоляю тебя. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Затем он положил руки на плечи Леоноры и спросил:

— Теперь мы квиты?

— Да.

— Тогда молись своему Богу, чтобы он снова не привел тебя ко мне. Прощай!

И он отправился назад в лагерь, к своему великому визирю.

Остальные прибавили шагу в направлении к лощине, где их ждал маркиз с лошадьми. Идя дорогой свободы, Монтестрюк тем не менее все больше и больше приходил в отчаяние. Он на свободе, но какой ценой! Ценой предательства! Он был зол и на Кадура, и на себя. Как он теперь посмотрит в глаза Колиньи? Что толку в его сведениях о турецкой армии, если Кьюперли знает все про Имперскую армию?

— Ты должен был дать мне умереть, — напустился он на Кадура. — Что теперь нам делать, когда ты выдал тайну врагу?

— Это можно легко исправить, — спокойно ответил тот.

— Кадур прав, — заметил Коклико, — только смерть нельзя поправить.

Тут Угренок свистнул по особенному. Появился Сент-Эллис.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я считал каждую минуту, и все они казались мне длиннее постных дней. Лошади здесь поблизости.

Он повел их в кустарниковую чащу, где были спрятаны шесть оседланных и взнузданных лошадей. Чтобы помочь принцессе сесть в седло, Юге сбросил свой желтый плащ. Кадур быстро подхватил его и набросил на Юге свой зеленый. Опасаясь, что тот заметит подмену, он закричал:

— Скорее в путь!

Но бдительный Карпилло, теперь уже во главе целого конного отряда, все успел заметить ещё до того, как Юге с друзьями вошел в кустарник. Половину своего отряда он отправил в обход кустарника с противоположной стороны, сам же со второй половиной отправился за ними следом.

— Кто первый увидит беглецов, то и начинает, — скомандовал он.

Обе половины разъехались в разные стороны и пустились вскачь к цели.

12. Охота на людей

Уверенный в успехе, Карпилло был поражен, что у беглецов, оказывается, есть лошади. Теперь уже нельзя было утверждать, что их можно нагнать. Впрочем, он ещё мог различить два ярких плаща на двух всадниках — один желтый и один зеленый. Это его сначала приободрило. Но вскоре он по искрам, засверкавшим на солнце у беглецов, догадался, что дело не так просто.

— Да у них ещё и оружие! Вот те на! — пробормотал. — Но откуда все это?.. А, черт! Сто дукатов тому, кто первый догонит мошенников!

Это обещание прибавило скорости преследователям. Они стали нагонять беглецов.

— Если они нас нагонят, — обратился Кадур к Монтестрюку, — тебе смерть, ей рабство.

— Знаю.

— Разреши мне осуществить мой план… И чтоб никто обо мне не думал.

С этими словами Кадур резко свернул в сторону и пустился вскачь по едва приметной в кустах дорожке. Карпилло это заметил. Он свернул за ним, крича:

— Ко мне, ко мне!

Кадур слегка попридержал коня, и Карпилло, обрадовавшись, вместе со всеми остальными из своей половины стал его нагонять. Но убедившись, что Монтестрюк с друзьями успел отъехать достаточно далеко, араб отпустил поводья и мигом скрылся за кустами.

— Разбойник! — прокричал вслед ему Карпилло.

Тут Кадур снова замедлил ход. Карпилло, увидев его, пришпорил лошадь. Но ситуация повторилась. Такой прием Кадур сделал несколько раз. Затем, войдя во вкус, он стал сопровождать выходки выстрелами по ближайшим всадникам и успел свалить на землю двоих. Карпилло, наконец, разгадал этот маневр. Он взял в руки ружье и приготовился к очередной уловке беглеца.

— Всем делать, как я, — скомандовал он.

И когда Кадур, замедлив ход, обернулся и прицелился, раздалось четыре выстрела вместо одного. Лошадь Кадура повалилась набок и зажала ногу араба.

Раздались крики «ура!» и трое всадников подскакали к нему. Один из них уже наклонился, чтобы саблей раскроить ему голову, но араб успел выстрелить из пистолета. Затем он бросился под лошадь второго всадника и ножом вспорол ей брюхо. Лошадь встала на дыбы и рухнула, придавив седока. Кадур же по-кошачьи отпрыгнул в сторону от пули, выпущенной третьим всадником — то был Карпилло — и вскочил сзади на его коня, вцепившись седоку в шею обеими руками. Завязалась схватка. Лошадь понесла, но Кадур цепко держал извивавшегося итальянца за горло. Кадур столкнул мертвое тело на землю, пересел в седло и поскакал во-весь дух. За ним помчались остатки половины отряда Карпилло.

Между тем остальная часть группы вместе с Югэ проделала свою работу значительно быстрее и легче. Заслышав за собой шум погони второй половины преследователей, они устроили небольшую засаду в кустах и четырьмя выстрелами — Югэ, Коклико, Сент-Эллис и Угренок — заставили одного свалиться на землю, а остальных — освободить поле битвы путем ускоренного бегства врассыпную.

— Что же получилось? — обратился вдруг Коклико к Сент-Эллису. — Их было шестеро, а нас целых четверо. Не находите ли вы, маркиз, что дама, которую мы имеем честь провожать назад в христианскую землю, может составить себе плохое мнение о наших рыцарских подвигах при таком почти равном соотношении сил?

— Ты прав, черт побери! От этих разъездов ты, право, умнеешь, дорогой Коклико. Но что же нам теперь делать?

Пока Коклико искал ответ, в разговор вмешался Угренок.

— Как что? Сразиться друг с другом двое на двое. Кто теперь победит, тот и будет общим победителем. Тогда уже не четверо, а только двое будут против шестерых.

— Смотрите, каков Давид! Сейчас подай ему Голиафа, — смеясь, подхватил Коклико.

— Вообще я любитель баловать детей, и твое предложение довольно интересно. Но что будет, если на оставшихся двух победителей вдруг нападет отряд не в шесть, а в шестьдесят человек?

— Но ведь те двое — победители. Значит, они должны снова победить.

— Должны… Но все же, знаешь, нам следует незабывать о даме, с упоминания о которой мы начали этот разговор. Вдруг будет не шестьдесят, а… шестьсот человек. Это может и не понравится даме, не так ли? …Ну, ладно, иди, посмеялись и довольно.

Между тем, несмотря на счастливую развязку, Монтестрюк думал о том, как встретит его граф Колиньи, когда узнает, что великому визирю сообщили сведения о положении союзной армии. Маркиз, тот занялся своим любимым делом: украдкой вскидывать глаза на принцессу. Она же, лишившись сил в результате испытанных напряжений, впала в уныние. Вырвав из объятий смерти того, кто ехал теперь рядом с ней, она почти желала, чтобы смерть освободила её от страданий.

А Коклико задумался о том, каково сейчас его товарищу. Впрочем, он хорошо знал араба и был уверен, что тот благополучно выпутается из самого опасного положения. Понюхавший же впервые в своей жизни порох Угренок был полон счастливой радости, так характерной для его возраста. Вот таком-то состоянии вся группа и продолжала свой путь.

Через некоторое время уже спокойной езды к цели их нагнал на взмыленной лошади Кадур, чей желтый плащ бил прорван и прострелен в нескольких местах. Сей «проказник» похлопал себя по окровавленной груди и весело прокричал:

— Жив!

— А те, другие?

— Мертвы!

И хладнокровно занял свое место в группе.

Тем временем во французском лагере все, кто знал о затее Монтестрюка, считали его погибшим. Надеялись лишь, что поехавшие к нему на выручку Сент-Эллис и Мамьяни все же уцелеют и вернутся домой.

Орфиза прямо заявила Шиврю, что никуда не поедет, пока не получит известий о Монтестрюке. Шиврю пришлось смириться — насилие пугало его возможным возмущением со стороны молодежи, окружавшей Колиньи. Так что ему оставалось лишь ежедневно сопровождать Орфизу в её поездках в окрестностях лагеря, где она надеялась найти хоть какие-нибудь следы Монтестрюка. И вот, наконец, настал тот час, когда она с балкона своего дома увидела толпу, сопровождавшую вернувшегося Югэ и его товарищей. Все они в сопровождении встречавших их дворян вскоре оказались у неё в комнате. Кое как сдерживая слезы радости, она, наконец, сумела произнести:

— Жестокий! Сколько горя вы мне доставили!

Он же со счастливым лицом лишь по-рыцарски склонил перед ней голову и стал на колено. Тут графиня подала ему руку, приглашая встать. И лишь у одного из присутствовавших этот жест не вызвал удовольствия. То был Кадур. Ведь она забыла и о своем обещании, и о нем самом! Эта мысль жгла ему сердце, сердце восточного человека. И когда Орфиза направилась к двери, провожая Монтестрюка, он тоже направился за нею. Тут она, наконец, заметила его.

— А, это ты, — произнесла она, — ты, значит, тоже вернулся… Ну, тем лучше.

И она прошла мимо. Рассеянный взгляд, незначительное слово — вот все, что заслужил он своей преданностью! Ему припомнилась та минута, когда под ним упала смертельно раненная лошадь, потом другая, когда палач заставил встать его на колени… Что значат они перед этим последним ударом! Принести себя в жертву и не один раз — и остаться незамеченным! Нет, это невыносимо!

Простояв неподвижно несколько минут, араб, тяжело вздохнув, нашел в себе все-таки силы двинуться с места и направиться искать Югэ.

Ему посчастливилось: он заметил его, когда тот входил в дом, где располагался Колиньи. Араб почувствовал, что его место сейчас — рядом с Монтестрюком. Он быстро направился следом за ним.

Колиньи уже знал о прибытии Югэ и с нетерпением ждал его. Поэтому, когда сияющий и торжествующий Югэ вошел к нему, он встретил его с распростертыми объятиями.

— Позвольте, граф, — начал Монтестрюк, — быть может, сражение начнется весьма скоро, и нам нельзя терять ни минуты, чтобы изменить позицию всей армии, ибо она известна великому визирю не хуже самого Монтекюкюлли. Он может захватить нас врасплох завтра же.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Приготовьтесь к худшему.

— Да говори же, наконец

— Извините… я волнуюсь… это не просто…

— Хорошо, я жду.

— Ну, вот, я хочу сказать, что из рук такого человека, как Ахмет Кьюперли, нельзя вырвать пленника, не оставив там частицы самого себя… Своей жизнью я обязан предательству. Некто, знавший наши секреты, вынужден был выдать их, в качестве цены за мою жизнь…

— Кто?

— …Он думал, что действует благоразумно… Он принадлежит мне… Поэтому я беру все на себя. Если нужен виновный для военного суда, пусть все падет на меня.

Колиньи замер от неожиданности. Такого он никак не ожидал. Худшей ситуации он не мог себе представить.

Наступила тягостная пауза. В этот момент, всеми правдами и неправдами прошедший охрану, вошел в комнату Кадур. Он выступил вперед, отстранив Югэ, и произнес:

— Если тут есть виновный, то это только я. Однажды этот человек освободил меня от рабства. В тот день я сказал себе, что вся моя кровь принадлежит ему. Еще вчера он готовился к смерти. Для его спасения оставалось только одно средство. Даже если бы я убил Ахмета Кьюперли — а я мог это сделать — этого было бы недостаточно. Я сообщил этому турку все наши секреты, и моего господина освободили и отдали мне. То, что я сделал вчера, я сделал бы и сегодня, и завтра. Теперь возьмите мою голову, если хотите. Что же касается выданных мною сведений…

Араб остановился и передохнул. Видно было, что говорить ему было трудно. По-видимому, признание в предательстве давалось ему нелегко. А может, что ещё было у него на душе или… Но Кадур взял себя в руки и продолжил:

— Сегодня эти сведения ещё мало значат. Пока великий визирь двинет свои войска, они перестанут быть правдивыми. У нас целая ночь впереди. Этого достаточно, чтобы сделать их лживыми.

У Колиньи вырвался вздох облегчения. По-видимому, то же произошло и с Монтестрюком. Лишь лицо араба сохраняло каменное выражение.

— Ты прав, — наконец, произнес Колиньи. — Кажется, тебя зовут Кадуром?

— Да.

— За твой поступок деньги — не награда. Чего ты хочешь?

— Ничего.

— Так не годится, — ответил Колиньи. Не только по нашим, но и по вашим законам. Думаю, я прав? — обратился он к Монтестрюку.

— Несомненно, граф.

Колиньи взял лежавший на столе между бумагами богато украшенный турецкий кинжал, подаренный ему в Париже графом Строцци.

— Вот, — произнес он, — возьми этот кинжал в память о нашей сегодняшней встрече. Здесь главное не драгоценные камни, а лезвие: оно из Дамаска и не выдаст.

Кадур взял кинжал.

— Благодарю, — ответил он, заткнул кинжал за пояс и повернул к выходу.

Колиньи посмотрел ему вслед, затем произнес:

— Если бы я был королем и кто-либо оказал мне такую услугу, я бы назначил его главнокомандующим или велел расстрелять.

И взяв Монтестрюка за руку, продолжил:

— Теперь рассказывай, что ты там видел. Говорят, что тебя толкнуло к ним воспоминание о легендарных событиях из древнего героического прошлого?

Югэ подробно рассказал графу все сведения о турецкой армии, какие он сумел добыть, будучи в тылу противника. Выслушав его Колиньи нахмурил брови.

— Да это настоящая снежная лавина! — воскликнул он.

— Эта лавина, накатывалась на нас, тащит за собой двести орудий. Через пару дней она доползет до нас.

— А у нас лишь горсточка воинов против нее.

Колиньи вытер лоб.

— Пойдем к Монтекюкюлли.

13. Мрачные мысли

Главнокомандующий, которому император Леопольд вверил последнюю армию для защиты империи, принял графа Колиньи и Югэ немедленно. Он внимательно выслушал Монтестрюка, который не стал скрывать проступка своего араба.

— Если бы Кьюперли ничего не узнал, я бы тоже ничего не узнал — хладнокровно заявил Монтекюкюлли. — Значит, мы квиты. Теперь победит тот, кто лучше воспользуется сведениями. С Божьей помощью, надеюсь, это буду я.

И он стал излагать свои соображения, как лучше воспользоваться сведениями Югэ и составить план действий, направленных на воспрепятствование проникновению турок в Германию.

Главнокомандующий попросил точнейшего описания всех сведений о вражеской армии. Все это Югэ доложил ему устно, и Монтекюкюлли тут же сумел сделать нужные выводы.

— Ясно, что Кьюперли — поток, а я плотина. Если плотина будет прорвана, погибнет не только германская империя, но, возможно, и весь христианский мир. Что ж, будем укреплять плотину.

Он задумался, положив палец на разложенную на столе карту.

— Смотрите, — продолжал он, — вот вот где мы столкнемся, на этом месте. Здесь, как видите, река описывает дугу. Здесь же возвышаются стены монастыря св. Готгарда. вы знаете, что Кьюперли, шедший вверх по левому берегу Дуная, вдруг переменил направление и, надеясь опередить нас, спешит теперь к Раабу.

Монтекюкюлли снова замолк, видимо, что-то обдумывая. Колиньи и Монтестрюк напряженно следили за ним. Наконец, он заговорил:

— Если Кьюперли перейдет Рааб, Вена потеряна. Наверняка он знает, что брод находится у Сакельсберга, и постарается пройти именно там. Здесь-то я и буду ждать его. Эта вооруженная толпа турок огромна, но главную опасность представляют лишь янычары и африканские наемники.

— И артиллерия, — добавил Югэ, — двести пушек — это сила!

— Когда вы состаритесь, молодой человек, вы узнаете, что от пушек больше грома, нежели вреда.

— Я всегда буду гордиться тем, что услыхал это от вас, граф.

— У вас, Колиньи, лучшие войска, — продолжал Монтекюкюлли, — и я надеюсь на них и на вас, как на себя.

— Вы абсолютно правы, граф.

— И все же ввиду труднейшей задачи, которую нам предстоит разрешить, мне необходимо быть уверенным, что каждый, кто находится под моим началом, будет мне слепо повиноваться.

— Клянусь вам, — твердо ответил Колиньи.

Монтекюкюлли улыбнулся, встал с кресла и произнес:

— Хорошо, можете идти.

Возвращаясь сумерками от Монтекюкюлли, Югэ видел зарево на краю неба со стороны турецкой армии. То был результат действий её передовых отрядов — татарской конницы, высланной в разъезд. И никто не знал, сколько ещё дней отделяли малочисленную армию христиан от грозных полчищ мусульманского — и не только мусульманского — войска.

В это же самое время Кадур только-что расстался с Коклико, засидевшимся в устроенном из веток и зелени кабачке с товарищами. Его рассказ о своих последних приключениях отнюдь не был короток: об этом свидетельствовало немалое число валявшихся рядом пустых бутылок. Но Кадуру было не до Коклико с солдатами. Перед ним неотступно стоял образ в виде светлой фигуры. Незримые для других, её волосы мягко волновались перед ним в свете луны. Белые руки извивались, как лебединые шеи, глаза сверкали, как голубые звезды в ночи. Лихорадка била тело араба.

— Она будет принадлежать только ему, — шептал он с тоской и его сердце тяжелым стуком подтверждало безрадостные мысли.

Он долго бродил в округе, пока ноги не привели его к палатке, где ночевал Югэ. У порога спал, сладко улыбаясь во сне, завернувшийся в плащ Угренок. Араб приподнял полу палатки, проскользнул в неё и, найдя себе место, прилег было, чтобы заснуть. Но не тут-то было! К видению светлого образа, так и не исчезнувшего из его воображения, добавилось теперь дыхание его соперника, спавшего рядом за занавеской.

Кадур не выдержал, он пролез под ней и на коленях стал подкрадываться к Юге. Приблизившись к нему, Кадур вытащил из-за пояса кинжал

Минуту он колебался. Затем из груди его вырвался тяжелый вздох. Рука с кинжалом опустилась и легла на пол. Что-то шевельнулось в сердце араба. Юге проснулся и остановил взгляд на Кадуре.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он вяло.

— Мне показалось, ты стонешь во сне. — ответил араб.

— Да, мне снилось, что меня собиралась ужалить змея.

— А где Коклико?

— Пьет.

Да, кто знает, что будет вскоре с нами. Пусть пьет. — И Юге закрыл глаза и снова заснул.

— Я знаю, что будет, прошептал Кадур.

Он присел рядом с Юге, засунул кинжал за пояс, обхватил голову руками и задумался.

Наутро Юге решил пройтись по лагерю. На передовой линии несколько офицеров играли на барабане в кости. Он подошел к ним.

— Не везет! — воскликнул один из игроков, бросая кулечек с костями. Выпала четверка.

— На что игра? — спросил гасконец.

— Да, вы ведь не знаете… Смотрите, сами поймете.

Игра продолжалась. У кого выпала десятка и выше, отходил в одну сторону, у кого меньше — в другую. Вдруг кто-то прокричал:

— Смотрите, вон он!

К лагерю во весь опор скакал турок. На нем была видна богатая одежда, оружие сверкало, а на поводьях горели благородным огнем драгоценные камни.

— Каждую неделю этот нехристь прыгает перед нами, — пояснил один из игроков, обращаясь к Юге, — и дразнит, вызывая на бой.

Начальство разрешило нам сразиться с ним. Мы разыгрываем право на дуэль. Жаль, я проиграл. Увидите, наверняка выиграет Вотрель.

«Я не играл и клятвы не давал», подумал Монтестрюк.

Он быстро вернулся к палатке, отыскал своего коня, прыгнул в седло и одним махом перескочил ров, отделявший лагерь от турок. Офицеры возбужденно обменялись мнением по поводу случившегося: одни поддержали Юге, другие осудили за то, что пересек им дорогу.

— Молодец, — подвел итог старый капитан, — у него ведь только шпага да кинжал, и ни одного пистолета.

В один миг на крики офицеров сбежалось чуть не пол-лагеря зрителей. Оба противника быстро сближались. Турок выстрелил, но Юге предупредить выстрел и пригнул голову. Пуля просвистела у него над головой.

— Браво! — раздались крики увидевших этот блестящий прием.

Через мгновение турок и француз сошлись в схватке. Турок, молодой, красивый и быстрый, как ртуть, так и завертелся вокруг Монтестрюка на своем огневом скакуне. В правой руке он держал саблю, в левой — широкий кинжал. Удары оружием сыпались направо и налево, натыкаясь на встречное железо, и лишь изредка они сопровождались отлетевшими кусочками окровавленной одежды.

Вдруг случилось что-то стремительное, прекрасное и… плохо понятное. Отступавший было турок, резко повернулся вправо навстречу Юге, затем мгновенно повернул коня налево и нанес по противнику страшный сабельный удар. Вопль ужаса всколыхнул зрителей. Но тут же он сменился радостными криками. Юге успел-таки спрыгнуть с седла прежде, чем сабля достигла теперь уже опустевшего седла его коня. Зато турок, перегнувшийся вперед, чтобы усилить удар, не успел увернуться. Ш ага Юге воткнулась ему в левую руку, которая бессильно выпустила кинжал, упавший на землю.

Тем временем вскочивший в седло Юге возобновил бой, где он уже имел заметное преимущество. Движения турка стали более вялыми, он отбивался с трудом. Наконец, настал момент, когда шпага Юге, отбив саблю турка, ткнулась ему в тело. Но… раздался скрежет, и наткнувшаяся на кольчугу шпага разлетелась на куски. Упоенный успехом, турок кинулся на, казалось, обезоруженного врага. Н о Юге и здесь успел увернуться, схватил левой рукой турка за руку, повалил на седло и вонзил кинжал ему в горло.

— Бей, коли! — издал он свой клич.

Тело турка бессильно свалилось на покрасневшую от крови траву. Его конь остановился и стал обнюхивать неподвижно распростертого хозяина.

Тут откуда ни возьмись, на месте дуэли оказался Кадур. Он успел прискакать на мчавшемся во весь опор скакуне в самый последний момент. Кадур соскочил с коня, нагнулся над турком и взял было в руки его саблю. Вдруг турок приподнялся. В руке его оказал я второй пистолет, из которого он целился в Монтестрюка. Как тигр, Кадур одним прыжком оказался между ними. Раздался выстрел. Тело Кадура дрогнуло, как от разряда молнии.

— Ты ранен? — кинулся к нему Югэ.

— Нет, просто царапина, — ответил тот.

Турок вытянулся и испустил дух. Все бросились поздравлять победителя. Югэ собрал драгоценности турка и, указав на его лошадь, сказал Кадуру:

— Возьми все это, отвези мадемуазель де Монлюсон и расскажи все, что видел.

Араб поклонился и молча уехал, беспрестанно кутаясь в широкий плащ.

— А где твой господин? — спросила его Орфиза, когда Кадур предстал перед ней.

— Он послал меня вперед, — тихо ответил он. — Скоро он сам приедет сюда. Он ничего, только сломал шпагу.

— Скажи ему, чтобы ехал быстрее ко мне, я ему дам новую.

Орфиза пошарила среди вещей турка, ища то, что могла бы подарить арабу. Найдя кошелек с золотом, она протянула его Кадуру. Тот отстранил его со словами:

— Нет, не это. — Голос его стал ещё тише.

Орфиза взглянула на него с удивлением. Араб, смертельно бледный, стоял, прислонившись к стене.

— Что с тобой? — испуганно спросила она.

Кадур молча развернул складки бурнуса. На его груди краснело огромное пятно.

— Боже! — воскликнула Орфиза и кинулась позвать людей, но Кадур остановил её.

— Никого не надо звать. Я хочу вам напомнить ваше обещание — вложить свою руку в мою и спросить: чего ты хочешь?

— Да, правда… я вспомнила. Но ещё не выполнила его. Так чего же ты хочешь?

— Вложите свою руку в мою.

Орфиза протянула ему руку. Араб схватил её и прижал ко лбу. Затем поднес её к губам, опустился на колени и прошептал:

— Позволь мне так умереть.

Но в это время послышался шум на лестнице, а за ним и голос Монтестрюка. По лицу Кадура пробежала тень, он отпустил руку Орфизы и остался стоять на коленях, закрыв глаза и безмолвствуя. Орфиза бросилась навстречу Югэ и показала ему на Кадура.

— Он умирает… умирает за вас!

Югэ мгновенно вспомнил про выстрел турка.

— Бедняга! — воскликнул он, подбегая к арабу.

Кадура унесли, Югэ пошел за ним. Вскоре подошли ещё и Коклико с Угренком. Кадур, увидев их, улыбнулся и произнес:

— Мы вместе или хлеб-соль. Нас было трое, теперь остается только двое.

Он раздал свое оружие верным товарищам. Видя, что они плачут, он стал их утешать:

— К чему все это? В жизни все мы — часовые на крепостном валу. Приходит смерть — значит, пора сменяться. Плакать же не о чем. Прошу вас, оставьте меня с моим господином. Оставшись наедине с Монтестрюком, Кадур сказал:

— Аллах хорошо делает то, что делает. — Ему требовались уже большие усилия, чтобы говорить. — Не жалей обо мне. Когда-то меня коснулся своим крылом злой шайтан. Мой ум был полон мрачных мыслей. Прошлой ночью я солгал: меня толкал к тебе демон. С кинжалом в руках я метил тебе в сердце, когда ты проснулся.

— Ты бредишь!

— Нет. Это говорит моя совесть. Я любил тебя, а потом вдруг возненавидел… Между нами стала женщина… Я не в силах был совладать с собой.

— Графиня де Мон..

— Молчи! Не называй её. Кровь моя была отравлена ревностью, и я призвал к себе смерть. Она пришла и очистила меня.

Кадур склонил голову, и по движению его губ Югэ понял, что он молится. Югэ с глубоким сожалением смотрел на него — и это — «дикарь»?! Человек, призвавший смерть, чтобы очиститься и снова вступить на путь добра! Уходил из жизни первый товарищ его юности. Он уносил с собой часть его жизни.

Но тут Кадур прервал его мысли:

— Скажи ей, что я умер удовлетворенный — ведь я коснулся её руки.

Глаза его закрылись, руки безжизненно упали и он прошептал напоследок:

— Аллах есть Аллах.

Больше он не двигался. Юге прижал руку к его сердцу. Оно не билось.

14. Одни остаются, другие уходят

А тем временем, пока умирал Кадур, шевалье Лудеак совещался с графом Шиврю у него дома.

— Знаешь, что здесь происходит, пока Монтестрюк колотит сарацинов не хуже Ричарда Львиное Сердце? — спросил он графа.

Разведка донесла, что идет подготовка к сражению, да ещё и полным ходом. Того и гляди, завтра же все ринутся в бой. Вот тогда-то мы с тобой попадемся, как рыба в сеть. Похоже, ты на меня смотришь и молча спрашиваешь: что тут плохого?

— Что тут плохого?

— Плохо лишаться жизни вообще, а в тот момент, когда особенно полезно её сохранить — это гораздо хуже.

— Ты о чем?

— Не следует подвергать себя опасности попасть турку под саблю, вот о чем. Будь я на твоем месте, я бы повез Монлюсон прямой дорогой в Лувр, и все.

— Это как же, мой дорогой, накануне был?

— Накануне обычно все на ногах. На другой день — не все.

— Да что же тогда обо мне подумают?

— Что твоя пламенная любовь заставляет тебя жертвовать боевой славой. Нет такой женщины, которая не простила бы любой поступок или даже преступление, которое совершено ради нее. Ты что, не сможешь ей это все внушить?

— Ну, это не сложно.

— А раз так, пусть себе гасконец поцарствует здесь, а ты поезжай-ка посоветоваться с графиней де Суассон. Увидишь, по милости графини де Монлюсон она доставит тебе герцогский титул.

— По правде сказать, я и сам так думал, — признался Сезар, — да стыдно казалось. Все сражаются в Венгрии, а я — в Лувре. Черт со всем этим! У тебя — приказ короля, и все. Его величество — большой любитель, чтобы ему постоянно угождали. Он воображает себя божеством, и твой отъезд из армии воспримет как жертвование боевой славой — разумеется, если ты слегка здесь потрудиться. А того, кто посмеется, отведешь за угол на пару слов.

— Ну, если это не будет Монтестрюк…

— Конечно, он победитель д'Арпальера. Но он-то будет здесь, где ядра сыплятся на любого. А это, как-никак. десяток фунтов чугуна…

Лудеак улыбнулся и продолжал:

— Как знать? Одно из них, может быть, и встретится с Монтестрюком. Сколько хороших дел произведут тогда эти десять фунтов чугуна! Ты — слуга короля, друг графини де Суассон, муж герцогини д'Авранш, герцог и пэр (тебе не откажут возвести твое герцогство в пэрство), кавалер орденов его величества. Тогда ты можешь добиваться всего. Твое настоящее обеспечено благодаря связям со двором императора Леопольда, а будущее тоже, кажется, довольно недурно… Чего тебе ещё желать? Ну, а твой Пилад, шевалье Лудеак, доволен будет и тем, что соберет крошки с твоего пиршественного стола.

И так далее и тому подобное. Лудеак любил говорить.

— Сдаюсь, — ответил Шиврю: в душе он был рад дать себя уговорить.

— Раз так, то ещё одно дело: перед отъездом из Австрии тебе следует повидаться с министром Порчиа.

— Зачем мне этот старик?

— Он может понадобиться даже в Париже. Ведь он так же зорко смотрит на Францию, как и на Венгрию. У него наверняка есть какой-то план, и ты сможешь поучаствовать в его осуществлении. Ведь неплохо, а?

— Ты прав. Я поговорю с ним.

И Шиврю нашел-таки способ встретиться с Порчиа. Старый министр выразил свое удовольствие от того, что Шиврю едет с Монлюсон в Париж.

— Отлично, отлично, — радостно произнес он при этом извести, — я сам хотел просить вас отправиться туда как можно скорее.

— Могу ли я надеяться оказать вам какую-нибудь услугу?

— Конечно, разумеется. Ваша предупредительность меня восхищает. Надеюсь, моя просьба не покажется вам чересчур обременительной.

Порчиа выдержал паузу, внимательно посмотрел на Шиврю, а затем продолжил:

— Вы, наверно, заметили на придворных празднествах одну молодую особу, которая не уступает в красоте самой Монлюсон?

— Баронессу фон Штейнфельд?

— Да. Она тоже едет в Париж.

— Вы её попросили?

— Признаюсь, да. Я её посылаю к графине де Суассон, вашей хорошей знакомой, я знаю. Вас я прошу похлопотать, чтобы баронессу представили королю и королеве.

— Особенно королю…

— Я вижу, вы меня понимаете. Нам бы хотелось, чтобы кто-то действовал в пользу дружбы между Францией и Австрией. Вы и баронесса могли бы этому посодействовать. А уж мой государь щедро вознаградит вас за эту услугу.

— Мне известно, что сердечная доброта его величества неистощима. Но скоро ли баронесса выедет во Францию?

— Раньше вас. Но хотелось бы, чтобы вы приехали сразу же за ней для поддержки её при первом же посещении Лувра.

— Уеду, когда будет угодно вашему превосходительству.

— Тогда не теряйте, пожалуйста, ни одного дня. Баронесса надеется встретиться с вами у графини де Суассон.

Сезар поспешил обо всем рассказать своему приятелю.

— Отлично! — восхитился Лудеак. — Я знал, что старик Порчиа нам понадобится. Теперь у нас есть выбор — действовать, как он просил, или вывести её на чистую воду. Действуй!

«Как это — „действуй“?», мелькнуло в голове Шиврю. Ему почудилось (таким «храбрым» господам, у которых обычно сильно развито воображение, часто именно чудится, что Лудеак требует от него слишком решительных поступков.

— Что… что я должен делать? — неуверенно произнес он.

Лудеак понял друга и улыбнулся.

— Да ничего особенного, успокойся. Не теряй ни минуты, отправляйся к графине де Монлюсон и начинай её торопить. Главное, не обращай внимания на её болтовню. Выслушай, поклонись, и — в путь.

И, заметив, что лицо Шиврю оживилось, он добавил:

— Действуй, д'Авранш, действуй!

Когда Шиврю явился к Монлюсон, она была занята привязыванием банта к эфесу шпаги (ясно, чьей). Он прямо ей сообщил о принятом решении.

— Мы уезжаем в канун битвы? — Ее улыбка была достаточно красноречива.

— Я ею жертвую во имя особы, порученной мне королем.

— А, так это все ради меня?

— А для кого же еще, позвольте узнать? Судьба изменчива. Мне легко умереть у ваших ног, но кто бы тогда защитил вас от турок? Поймите, ведь вы можете попасть в чей-нибудь гарем. Да у меня кровь стынет в жилах от этой мысли! Нет, никогда! Мой долг — спасти вас, и мне не нужна никакая боевая слава, я готов жертвовать всем. А служба королю превыше всего на свете.

— Тогда позвольте мне отослать эту шпагу тому, кто не доводит свое повиновение королевской воле до таких пределов.

Орфиза позвонила лакею и приказала ему доставить шпагу «графу Шарполю от имени герцогини д'Авранш.»

— Вот теперь, граф я к вашим услугам. Кажется, я у вас под караулом, не так ли?

Он низко поклонился — не выше, чем самой королеве, — и глухо произнес:

— Когда-нибудь вы отдадите мне справедливость.

Когда принцесса Мамьяни услыхала о предстоящем отъезде мадемуазель Монлюсон, она поспешила к ней и сообщила о своем желании ехать с ней. Тронутая этим, Орфиза обняла её с вопросом, откуда такая симпатия.

— Не ищите причины — ответила Леонора, — я из страны, где верят в таинственное. Может быть, наши созвездия сочетаются так, что мне следует любить и охранять вас.

И Леонора пошла предупредить Сент-Эллиса о своем отъезде.

— Прекрасно! — ответил маркиз, явившись к ней, — я тоже еду.

— А сражение?

Маркиз стал крутить ус — верный признак его колебаний.

— Стойте, — произнес он, наконец, — у меня же есть отличное средство, как выйти из затруднения.

Он вынул из кармана луидор.

— Орел — в бой, решка — ехать.

И он метнул монету. Орел!

— Ну, значит, сражаться.

— Правильно. А иначе вы бы были дезертиром.

— Наверно, я бы бросал, пока не выпал орел.

Но… вы опять поедете по этой проклятой дороге. Клянусь честью, это меня сильно беспокоит! Успокойтесь. Люди зальцбургского епископа опять поедут со мной.

Тем временем Брикетайль, выполняя поручение Гуссейн-паши, собрал все нужные сведения и ехал обратно в турецкий лагерь. По дороге ещё издали он заметил тело человека, корчившегося на земле. Он подъехал ближе и рассмотрел, что это был раненый, ползший а локтях и коленях. Невдалеке валялась убитая лошадь, а поодаль чернела пара пятен, напоминавших мертвецов. Брикетайль понял, что здесь была схватка. Он решил прикончить беднягу, чтобы тот не мучился. Подъехав к раненому, он вдруг узнал в нем своего Карпилло. Он мигом соскочил с лошади и наклонился к нему. Тот что-то хрипел непонятное, затем, опершись на локоть, кое-как написал: «Отомсти за меня».

— Черт побери! Мстить будем вместе! — вскричал Брикетайль.

Он подхватил Карпилло и понес его к ручью. Облив его лицо водою, он вынул фляжку с водкой из кармана и принялся растирать тело приятеля. Наконец, тому стало получше. Взвалив его на свою лошадь, Брикетайль поехал в лагерь. Дорогой Карпилло рассказал е у все, что случилось.

— Значит, снова он выпорхнул у меня из рук, — пробурчал Брикетайль. — Ну ничего, ещё все впереди.

— Конечно, — подхватил Карпилло, — упущенный случай можно снова поймать. Подождем. Мыс тобой оба вырвались из рук смерти. Придет день, когда мы вырвем нашего врага из рук жизни.

И, помолчав, глухо произнес:

— Знаешь, капитан, я вырву у него сердце.

— Хорошо, — ответил Брикетайль, с интересом всматриваясь в своего приятеля, — по этому прекрасному выражению я вижу, что действительно опасен.

Он посадил Карпилло на лошадь рядом с собой, и они отправились к главному визирю.

Сведения, переданные визирю Кадуром, как подтвердил Брикетайль, оказались верными. В тот же вечер турецкая армия снялась с места.

Произошло то, что и предвидел Монтекюкюлли. Не найдя иной возможности, визирь решил форсировать Рааб. Но время было потеряно, и Монтекюкюлли, получив подкрепление в виде французских войск, решился на сражение, навязав визирю свои условия. Начались маневры и контрманевры противников. В результате обе армии двигались как раз к тому месту, которое главнокомандующий указал Колиньи пальцем на карте.

По мере приближения к нему обе армии тоже сближались, что приводило к увеличению числа стычек между их передовыми отрядами.

24 июля 1664 года на фоне озарявшего горизонт пожарища — верный признак подхода турецкой орды — Монтекюкюлли форсировал Рааб раньше турок, не дав им разлиться испепеляющей все живое огненной рекой по христианским землям. Он занял позицию на левом берегу реки.

Тогда Кьюперли, увидев, что враг его перехитрил, двинулся вверх по Раабу в поисках брода. Он двигался медленно, несмотря на приказы торопившего его султана, посылаемые бесчисленными курьерами. Шло время. Наконец, 31 июля Кьюперли расположился в монастыре на острове посреди Рааба, подтянув главные силы своей армии. В этом месте Рааб делает изгиб, окруженный лесистыми вершинами. В центре изгиба расположилось турецкое войско.

На рассвете следующего дня союзники могли видеть с высот необыкновенную картину, которую представляло собой турецкое войско. В самом центре возвышалась красная шелковая палатка великого визиря. Рядом длинными рядами стояли палатки его главных офицеров, соединенные галереей из зеленой шелковой ткани. Невдалеке расположились великолепно разукрашенные палатки пажей. Долину покрывало также великое множество других пестрых палаток с конскими хвостами наверху. Они тянулись до самого горизонта. Яркие куртки африканских наемников заполняли промежутки между палатками.

Ближе к реке расположилась самая страшная сила оттоманской империи — янычары. Ни одно войско в мире не могло устоять против натиска этой железной пехоты, плохо владевшей фитильными ружьями, но шедшей на врага с саблями наголо без всякого страха. Ни п ли, ни ядра не могли их остановить. С криками «Аллах!» они все сметали на своем пути.

Рядом с янычарами суетливо выстраивались албанские батальоны. Вдали целые тучи азиатов и африканцев носились взад и вперед, потрясая оружием. Но это было ещё не все. Экзотичность этой орды дополнялась множеством верблюдов, видневшихся повсюду. Они бродили, раскачивая худыми головами и издавая хриплые крики, смешивавшиеся с человеческими голосами. Кое-кто из выстроившихся на другом берегу христиан принимал их даже за слонов, пугаясь предстоящего натиска этих животных. Картину довершали сновавшие всюду повозки с огромными бронзовыми пушками. На них уже находились пушкари с зажженными фитилями, между тем как бронзовые чудовища грозили жерлами всем четырем сторонам света. Казалось, было бы стран света и все сорок — результат был бы тот же. Весь этот хаос казался сверкавшим молниями и грохотавшим громом.

15. Сражение

Накануне орудия вели пальбу почти без перерыва, осыпая левый берег Рааба градом ядер. Огонь продолжался и ночью. С рассветом он только усилился.

— Ну, как музыка? — поинтересовался Коклико, обращаясь к Угренку. — Значит скоро начнутся танцы…

Коклико был в ударе.

— Видишь, — говорил он Угренку, — вон там тех, что гарцуют на кудрявых лошаденках? Это татары. У них, знаешь, стрелы, как у всадников на картинках из старых книжек… А те вот, черные черти, что кривляются и ревут во всю глотку — это негры. Говорят, они пришли из Эфиопии и — тьфу, гадость! — говорят, что они любят поедать жареных христиан. Тебе, брат, хватило бы лишь на закуску. А ещё вон, видишь, тех, что в красных, зеленых и желтых куртках? Это китайцы. Говорят, они живут в стране, окруженной четырьмя стенами, как дом. Теперь смотри, видишь целый лес пик? Это сарацины. Они сначала режут уши, а уж потом рубят врагам головы. Вообще же все эти арабы, черкесы, персы, пираты и прочий сброд — все это бандиты, и не больше. Сам сатана смеется, когда их видит.

Тут страшный раскат грома прервал его слова. Четырнадцать пушек, установленных турками в центре дуги, которую описывал Рааб, внезапно начали залповый обстрел христианского берега, прокладывая целые траншеи в рядах германских солдат. Тем временем незаметно переправившийся через реку отряд янычар с дикими криками кинулся на противника в центре. Стоявшие там солдаты баденского маркграфа пришли в смятение и побежали, бросив вверенные им позиции.

Это сильно приободрило турок. Их передовые отряды, стоявшие у реки, огромной массой бросились переправляться через реку, кто вплавь, а кто по-двое на лошадях. Стремительная атака турок ошеломила имперские полки. В центре янычары побросали ружья и рубились саблями. На флангах африканские наемники делали то же верхом на лошадях. Монтекюкюлли послал было в центр помощь со своего правого фланга, но эффект от неё был ничтожен. Центр был окончательно прорван. Янычары, гоня перед собой толпу удиравших от них солдат, заняли деревню Гроссдорф. Казалось, поражение было полным. Кавалеристы, видя огромное число обезглавленных тел, не решались внять призывам графа Голлаха идти в атаку и топтались на месте. Лишь кучка офицеров, таявшая на глазах, ещё пыталась совершить невозможное, рубясь с турками. Но и она была обречена.

В результате армия христиан была разрезана надвое. В её центре хозяйничали янычары. Великий визирь уже послал гонцов в Константинополь с донесением султану о победе. Но тут случилось неожиданное. Легкая победа в центре привела турок в неистовство. Они занялись грабежом, мародерством и добиванием раненых. Сражение перешло в бойню, а дисциплина среди нападавших исчезла. Этим немедленно воспользовались Монтекюкюлли и Колиньи. На помощь центру были двинуты полки с флангов. Увидев сильную подмогу, бежавшие остановились. Все вместе — французы, немцы, шведы, лотарингцы — ударили по растерявшемуся противнику. Турки дрогну и и беспорядочно побежали назад. Вскоре союзники вошли в Гроссдорф. Здесь турки опомнились и попытались сопротивляться. Шла борьба за каждый дом, в котором раздавался треск не только выстрелов, но и ломающихся дверей. Обе стороны вошли в раж. Сдававшихся или раненых не щадили — их закалывали.

В одном большом доме в конце деревни прочно закрепились янычары. Они защищались отчаянно. Тот, кто шел на них приступом, падал мертвым. Турки засели в доме, как в крепости. Коклико с Угренком оказались возле этого дома. Пока Коклико раздумывал, как д браться до турок, они сами подстегнули его на решение. Пуля задела голову Угренка. Показалась кровь, Коклико в страхе бросился к нему, но вскоре убедился, что это была лишь царапина.

— А, разбойники! — вскричал он. — Вы мне заплатите за страх.

Он бросился к горевшему рядом дому, выхватил из него пылающую головню, вернулся к первому дому, влез по решетке его ограды наверх и воткнул головню под соломенную крышу. Она быстро занялась, и через пять минут весь дом был охвачен огнем сверху донизу

Янычары забегали внутри, как черти в аду, но на крики «Сдавайтесь!» отвечали только ругательствами. Все же наступил момент, когда в доме оставаться уже было нельзя. Отворилась дверь, и кучка черных от дыма людей, окровавленных и обезображенных, бросилась на штыки и сабли осаждавших. Вскоре никого из гарнизона этой крепости в живых уже не оставалось

Гроссдорф была возвращена, но конец боя был ещё далеко. Выбив турок из деревни, Монтестрюк с Коклико и Угренком выехал на пригорок, с которого был виден противоположный берег Рааба. Собственно, берег стал… волнующимся морем. Только валы, двигавшиеся навстречу христианам, состояли не из воды, а из живых людей. То были турецкие войска.

— Да, — задумчиво произнес Коклико, — этак они просто соскоблят нас с поверхности земли, как борона в поле.

В этот момент к ним подъехал маркиз Сент-Эллис.

— Вот это зрелище! — воскликнул он. — Только оно может отвлечь внимание от путешествующих принцесс.

Тут Югэ обратился к нему.

— Скачи к главнокомандующему, — сказал он, — и сообщи ему, что видел. Я поеду к Колиньи.

И оба поскакали в разные стороны.

Тем временем немцы и французы принялись укреплять оборону деревни Гроссдорф рвами. Но их усилия давали мало толку: турецкие пушки с противоположного берега мощным огнем сметали не только стены, окружавшие деревню, но и засыпали вырытые рвы.

Между тем Монтекюкюлли и Колиньи, предупрежденные Югэ и Сент-Эллисом, встретились вместе с другими генералами.

— Рааб форсирован, центр прорван. Надо отходить и ждать подкреплений, — предложил один из генералов. — Если этого не делать, мы погибнем.

— Отступит? — воскликнул Монтекюкюлли. — Да моя шпага ещё не вынималась из ножен. Что вы говорите, генерал!

— Но посмотрите, в каком состоянии наши имперские полки. Их остатки бродят повсюду. Гроссдорф вот-вот будет сдан: вся армия великого визиря идет на её захват. А если мы погибнем, то пропадет вся германская нация

— Отчего же? — возразил Колиньи. — Ведь у нас ещё есть не бывшие в деле резервы. Герцог, — обратился он к Лафойяду, — что вы об этом думаете?

— Да если я только заикнусь об отступлении, — ответил герцог, — меня тут же убьют. Я знаю своих молодцов, они это сделают непременно, а затем ринутся в бой с криком «Ура королю!».

— Ты все видел сам, — обратился Колиньи к Монтестрюку, — скажи, что ты думаешь.

— Первый испуг прошел, — ответил тот, — рекруты вернулись на брошенные позиции. А лучшие полки ещё не были в деле. Мы же должны помнить, что мы — защитники Европы и нашей чести.

Монтестрюк говорил возбужденно. Его речь зажгла присутствующих.

— Для человека с сердцем, — говорил он, — пока у него течет кровь в жилах и есть сталь в руке, не все ещё потеряно. Почему же наша храбрость не может подняться до высот предстоящей нам опасности? В истории уже случалось слабому войску побеждать более сильное. С Божьей помощью и нам будет такая же удача. Рекруты, что было побежали, вернулись назад, видя перед собой пример старых солдат. Построимся в колонны и ударим с флангов по этой толпе. Только не надо терять времени, а всем приготовиться к отражению атаки на Гроссдорф. Я уверен: мы победим.

Главнокомандующий с одобрением слушал это выступление. И когда Югэ кончил, он поблагодарил его улыбкой.

— Итак, — произнес Монтекюкюлли, — мы возвращаемся в свои полки и ведем их в бой. Защитим нашу честь, господа!

И главнокомандующий обнажил шпагу. Колиньи и Лафойяд сделали то же. Их пример увлек остальных. раздались крики:

«Ура императору! Ура королю!»

Воодушевленные военачальники поскакали к своим войскам. Решено было обоими флангами ударить одновременно и взять врага в клещи.

— Мне как, пожелать себе смерти в этом деле? — спросил Сент-Эллис у Юге.

— С чего это ты толкуешь про смерть? Мы победим.

— То-есть ты желаешь, чтобы я продолжил свое жалкое существование? Ну, будь по-твоему. Тогда мне придется сократить жизнь парочке-другой сарацинов.

И оба поехали, каждый своей дорогой на передовую.

— Ты ведь знаком с фруктовым вареньем? — спрашивал между тем Коклико Угренка, гладя его пальцем по щеке — Теперь ты его снова увидишь в бою, только вместо фруктов в нем будут тела христиан и мусульман.

Произнеся это, Коклико окинул быстрым взглядом полукруг, на котором теснились войска, гремели пушки, клубились облака дыма, прорезанные там и сям красным заревом пожара. Оттуда слышался постоянный грохот и крики. Философствуя по-своему он думал:

За каким чертом (виноват перед чувствительным читателем, прошу прощения, а заодно и дам совет: про черта говорить не надо, но читать, по-моему, можно), так вот, за каким чер… тьфу, словом, зачем это десять народов из глубины Азии, Африки и Европы сошелся между собой перед маленьким венгерским монастырем, да ещё на берегу малоизвестной речушки, имея единственную, и, главное, ненужную цель — позабавиться всеобщим убийством? Но не находя ответа, Коклико прежде всего как практик благоразумно решил больше об этой проблеме не думать, а помчался вдогонку за своим господином, устремившимся навстречу славе, то есть — выполнять приказ Монтекюкюлли.

Турки тем временем вошли в Гроссдорф, как железный клин в дерево. Но тут в действие был введен план Монтекюкюлли. Фланги союзников двинулись к центру. В ряды янычар и албанцев, проникших в деревню, врезалась конница. Это были французские дворяне, молодые, щегольски одетые и напудренные. При виде их Кьюперли, стоявший на горке за рекой и наблюдавший за боем в подзорную трубу, вскрикнул от удивления.

— Что это за хорошенькие барышни? — Его голос звучал с издевкой.

Но уже вскоре его лицо посерьезнело. «Хорошенькие барышни» яростно врубились в толпы янычар. Завязалась отчаянная борьба, сопровождавшаяся криками «давай, давай!» и «Аллах, Аллах!». Возглавлял «барышень» герцог Лафойяд. Янычары перед ним стали пятиться назад. Но наперерез им ринулась тяжелая императорская кавалерия под командой генерала Шпорка, одного из самых храбрых воинов Германии. Стиснутые между немецкими рейтарами и французскими волонтерами, атакованные мушкетерами герцога Лафойяда и кавалерией Гассиона, наткнувшись на швабов и шведов, короче, сдавленные со всех сторон, янычары стали искать возможности ускользнуть от врага.

Гуссейн-паша, руководивший этим авангардом, сразу почувствовал, что дело может окончиться плохо. Он приказал отвести отряды назад к реке, где были ещё утром вырыты окопы. Сам же он собрал несколько отрядов албанцев и решительно бросился навстречу противнику, пытаясь задержать его наступление и тем дать время своим войскам отступить.

В разгар боя Монтестрюк сумел пробиться к Гуссейн-паше. Тот узнал его, прицелился из пистолета и прокричал:

— Теперь уж между нами нет женщины. Берегись!

Юге успел отклониться, и пуля пролетела мимо него. Шпага Югэ уже было коснулась шеи турка. Но тут Юге произнес:

— Не хочу убивать моего спасителя!

Он повернул лошадь и исчез в толпе.

Храбрыми атаками Гуссейн-паша сумел-таки замедлить продвижение союзников и отвести остатки албанцев в окопы, где собралось не более половины турецкого авангарда. В это время к окопам приближались мушкетеры Лафойяда.

Турки, видимо, любят воду, — произнес герцог, — так дадим же им напиться.

Он слез с коня, взял в руки пику и пошел прямо на турок. Волонтеры-дворяне и мушкетеры бросились следом за ним. Юге быстро оценил обстановку.

— Иди сюда, — крикнул он маркизу. — У меня есть хорошая идея.

И, прихватив с собой Коклико, они направились к болоту, отделявшему турецкие рвы от берега. Турки считали его непроходимым и не стали укреплять.

— Поищем в нем проход, — предложил Юге, и каждый отправился в свой собственный путь на поиск.

Следом за ними прибежал Угренок и тоже пошел в болотный тростник, заканчивавшийся небольшим лесом — тем самым, пользуясь которым, турки утром перебрались на берег противника. Он быстро прошел камыши и вышел из них на сухое место. Вдали он заметил тур к, суетившихся на своих позициях. Лафойяд явно не давал им передыху и тем более времени на то, чтобы взглянуть в сторону болота. Вскоре Угренок заметил приближавшихся к нему Юге и Коклико. Он помахал им рукой.

— Они там заняты. Можно прямо пройти к ним, — проговорил он.

— Что ж, мы так вчетвером и захватим турецкий лагерь? — спросил подъехавший маркиз.

— Сейчас увидишь, — ответил Юге.

Он помчался обратно через болото наперехват эскадрона французов, гнавшегося за удиравшими турками.

— Капитан, подсадите к каждому коннику ещё одного или двух пехотинцев, и за мной! — предложил он командиру эскадрона. — Через четверть часа мы разгромим турок.

За первым эскадроном последовал ещё один, также усиленный пехотой. Монтестрюк спешил. С помощью Коклико и Угренка ему удалось зажечь сухую траву. Ветер, дувший в направлении турецких войск, погнал пожар прямо на противника.

— А теперь вперед и «бей, коли!» — прокричал Юге. Он бросился на турок. За ним помчались кавалеристы, сопровождаемые бегущей следом пехотой. Внезапная атака, последовавшая из гущи дыма, поколебала ряды турок.

Тем временем, привлеченные криками внутри лагеря противника и его неожиданным отступлением отряды Лафойяда и других наступавших войск ринулись на турок с фронта. Янычары, бросая оружие, кинулись к реке и столпились в отчаянии на её берегу. Напор союзников все крепчал. И хотя турецкие военачальники пытались остановить свое войско и повернуть его навстречу христианам, никто их уже не слушал. Конница, пехота, янычары, африканские волонтеры, албанцы, валахи, египтяне — все смешались в одну беспорядочную толпу и ринулись в воду, стараясь добраться до противоположного берега. Живые цеплялись за мертвых и тонули вместе с ними. Река превратилась в плавучее кладбище, над которым стоял крик ужаса.

Кьюперли понял, что его ждет, если весть о поражении дойдет до Константинополя. Схватив саблю, он кинулся навстречу своему бегущему войску, рубя направо и налево. Но ничто уже не могло остановить бегства турок, и вскоре на том пригорке, где стояла палатка Кьюперли, взвилось знамя с императорским гербом. Командиры союзников собрались под ним и с пригорка наблюдали за продолжавшимся разгромом турок. Монтекюкюлли в восторге подошел к Колиньи и обнял его.

— Граф, — сказал он ему при этом, — мой государь император сам поблагодарит французского короля за помощь. Я же считаю за честь для себя сказать вам, что лучшая часть победы принадлежит вашим храбрецам!

И его глаза остановились на Монтестрюке, вытиравшем лицо от пота.

— Ваши дела заслуживают высокой награды, — сказал он ему. — И ты её получишь, — добавил Колиньи. Югэ молчаливым кивком головы поблагодарил его и помчался в поле.

Здесь он увидел Коклико с Угренком, занятым вполне невинным занятием — переворачиванием тел погибших с как бы непредумышленным выворачиванием их карманов.

— Что это вы тут делаете? — изумился он.

— Я освобождаю этих басурман от улик их преступного поведения — ворованных денег. А заодно будет довольна моя будущая жена: ведь у неё будет свой домик.

Он вздохнул при мысли о жене, которая была ему пока неведома, и продолжил свое дело.

Пока Юге раздумывал над ответом (попробуйте-ка ответить на такой вопрос сразу и убедительно!), подъехал Сент-Эллис. Он вертел в руках блестевшую на солнце цепь из драгоценных камней, снятую с тюрбана заколотого им паши!

— Эти бриллианты ничего тебе не напоминают? — спросил маркиз у Юге. — Мне же напоминают глаза одной принцессы и наводят отчаянную меланхолию.

Слова Сент-Эллиса отвлекли Юге от Коклико. Друзья занялись обсуждением предстоящих дел. Между тем подкрался вечер. Коршуны начали садиться на темневшую долину, полную трупов. Тени деревьев удлинились настолько, что в одной из них укрылся человек, беспрестанно всматривавшийся вдаль. Невдалеке слышалось ржание привязанной к стене лошади.

— Тебе тоже надоело ждать, — произнес Карпилло (конечно, это был он, кто же еще?). — Но подожди, он же обещал прийти. И если его не убили, он придет.

Вскоре на вершине бугра показались смутные очертания всадника. Карпилло встал и крикнул по-особенному — долго и пронзительно. Всадник быстро подскакал к нему.

— Какие вести, капитан? — встретил его Карпилло.

— Скверные. Турки разбиты. Гуссейн убит, Кьюперли бежал.

— Черт с ними! вскричал Карпилло.

— Где Монтестрюк?

Брикетайль поднял кулак к небу.

— Гром и молния! Он беспрерывно ускользает от меня. А когда я подбирался к нему, на него налетали эти дураки-турки и заслоняли его. Он-то их, правда, убивал, но мне от этого не легче! Я никак не мог до него добраться. Пришлось даже рубиться с христианами, встревавшими между нами. Смотри, все мои руки в крови.

Карпилло пренебрежительно усмехнулся.

— Но без единой капли его крови. Какой же толк во всем этом? И что ты собираешься делать?

— А как ты думаешь?

— Надо ехать в Париж. Ты же знаешь, что Шиврю повез туда графиню Монлюсон. Стало быть, Монтестрюк ненадолго задержится в Венгрии, сам понимаешь.

— Да притом мне здесь и не везло, — подхватил Брикетайль. — Он был у меня в лапах, как грешник в когтях у дьявола, а я не сумел его удержать. Видно, не здесь ему умереть…

— Раз так — в путь. В Париже без дела скучать не будем. Там к нам присоединятся Шиврю и Суассон.

— Едем!

Через пару минут фигуры обоих всадников уже темнели на дороге.

16. Милость короля

На другой день, когда солдаты обеих армий занялись обычным в той ситуации делом — мародерством на бывшем поле брани — Колиньи созвал совещание своих военачальников.

— Господа, — сказал он, — мы обязаны представить королю видимый знак торжества нашего оружия — отнятые у турок знамена. Такое поручение обычно дают генералу. Я же предлагаю дать его капитану.

И Колиньи сообщил о героическом поведении Монтестрюка в прошедшем сражении.

— Считаете ли вы его достойным такого важного поручения? — спросил он под конец своего сообщения.

Отовсюду послышались возгласы одобрения.

— Прекрасно, господа, — подытожил Колиньи, — капитан Монтестрюк поедет доложить королю об успехах его венгерской армии.

Колиньи сообщил Монтестрюку о своем решении, не забыв упомянуть и имя мадемуазель Монлюсон. Югэ, естественно, не отпирался, что встреча с ней пересиливает в нем другие желания.

— Сейчас у меня ничего не осталось, кроме честолюбия, — заметил на это Колиньи, — но я бы охотно променял его на страсти в своей молодости. Но каждому возрасту — свое!

Тем временем Орфиза, Леонора и Шиврю приближались к Парижу. Шиврю пустил в ход всю свою ловкость и галантность в обхождении с дамами, что сильно смутило Монлюсон.

— Это его поведение меня очень смущает, — сказала она Леоноре.

— Уж не коснулась ли его благодать? — спросила принцесса.

Орфиза с сомнением покачала головой. Чтобы проверить графа, она принялась расхваливать при нем Монтестрюка. Сезар отвечал ей тем же. Она говорила: «Он храбрый», на что тот отвечал:

— Храбрый? Да все храбры, пока у них шпага в руке. Нет, он герой!

Если она хвалила его веселый нрав и ум, он тут же отвечал:

— Да если бы граф де Шарполь не был дворянином, он бы стал поэтом. И в ход шли исторические имена, включая такие, как например Алкивиад, герой Афин.

— Я просто боюсь его теперь, — жаловалась Орфиза Леоноре.

— Но он же мужчина, влюбленный в вас, — отвечала принцесса. — Знаете, я сама наблюдала, как влюбленный заика переставал заикаться, рассыпаясь в комплиментах перед предметом своей страсти.

Орфиза слабо улыбнулась.

— В данном случае я предпочла бы обратное действие. Мне трудно поверить в искренность графа.

Однако упорство графа в своей предупредительности и корректности, наконец, сделало свое дело. Еще до приезда в Париж Орфиза призналась как-то подруге:

— Это второй Югэ. Воин стал пастушонком. Я чувствую себя почти виноватой в прежней резкости по отношению к нему.

— Немало мужчин делались благороднее от любви, — заметила на это принцесса, — впрочем, это видно не только у людей. Замечали ли вы, сколько благородства выражает поза петуха, когда он сзывает своих кур к найденному зернышку?

— У вас что-то уж очень прозаическое сравнение. — На сей раз улыбка Орфизы была видна явственнее, нежели в предыдущей беседе с принцессой.

— Знаете, мы, итальянцы, — любители крайностей, — ответила Мамьяни. — Мы создали оперу и неаполитанское пение — более божественного звучания вы нигде в мире не встретите, — но мы никогда не отказывались от природы.

Теперь уже Орфиза улыбнулась радостно и со смехом.

В этом настроении она и въехала в свой дом на Розовой улице, куда Шиврю получил право свободного доступа.

Как только он освободился от своих обязанностей по сопровождению Монлюсон и Мамьяни, он бросился в дом к графине Суассон. Они немедленно уединились в отдельной комнате.

— Нам не удалось достичь наших целей открытой силой, — произнесла Суассон, — поэтому будем действовать хитростью. Я подготовила почву. Король примет вас благосклонно. Намекните про вашу жертву — оставление армии накануне сражения, чтобы выполнить его волю. Я же ставлю от себя вам одно условие за свою помощь.

— Какое же?

— Служить мне.

— Каким образом я выполню эту приятную обязанность?

— Вы должны помогать мне во всем, что я буду делать, чтобы прогнать фаворитку короля.

— Герцогиню де Лавальер?

— Да. И если её прогонят со двора, те, кто мне помогал, не будут забыты. Вы будете первым среди них.

— Буду, графиня.

— И вы не отступите перед той, кто стал у меня на пути?

— Попробуйте, и вы сами увидите.

— Хорошо. Но как я ненавижу эту Лавальер! И этого Монтестрюка! Она оскорбила мою гордость, а он — мое честолюбие. Оба они забыли, что я женщина, да ещё и итальянка. И не успокоюсь, пока не увижу её в келье, а его — в гробу, быть может.

— Отлично, — произнес Сезар, любуясь гневом Олимпии, — вот это ненависть — беспощадная и непримиримая!

— Мы из страны, которая южнее Франции, граф, — ответила Олимпия. — К тому же я женщина…

— Позвольте вам заметить, сударыня, я это хорошо вижу.

— Я рада за вас, — улыбнулась она.

— Но, знаете, раз уж мы коснулись и этой темы, позвольте мне задать вам один вопрос.

— Сколько угодно.

Он подошел поближе к графине и спросил, понизив голос:

— Вы уже виделись с иностранкой, присланной вам министром императора Леопольда — очень уважаемым министром, смею заверить?

— С баронессой фон Штейнфельд?

— Именно.

— Что же, виделась, конечно. Красота богини, ничего не скажешь. Честолюбива, любит деньги. Это неплохо. Я её расхвалила королю, и он пожелал с ней встретиться. Когда эта Луиза Лавальер уедет куда-нибудь на богомолье, мы представим баронессу королю.

Графиня вернула себе прежний полководческий вид.

— Мы беседовали с баронессой пока только намеками. Похоже, на неё можно надеяться. Я советовала ей не часто со мной видеться: так легче избежать подозрений в слишком коротких со мной отношениях. Но я готовила уже почву. Она будет действовать только по нашим советам… Вы понимаете?

Сезар радостно поцеловал руку графини, не сдержав чувств:

— Как же легко дышится придворным воздухом! Я здесь просто ожил. Там — грубость, борьба, выстрелы, обезображенные трупы… фу! Здесь — ловкие ходы, тихое противостояние, упоительное предательство, честолюбие, ведущее подкопы среди празднеств, постоянный переход от очаровательных надежд к уничтожающему страху, поцелуи и лживые глазки, увлекательная лотерея падений и побед, стимулирующих ум и сердце! …

— Уж будто и сердце? — насмешливо спросила Олимпия.

— Оно просто попалось мне на язык. Замените это слово любым, я не возражаю.

— Хватит об этом. Я рада видеть вас в таком настроении. Не упустите первого же большого выхода короля и попросите у него аудиенции.

Шиврю не надо было учить всем этим штучкам.

Король выслушал его сообщение о венгерской экспедиции, во время которого Шиврю попросил о частной аудиенции. Людовик XIY согласился принять его на другой же день.

Олимпия, узнав обо всем, пообещала поговорить с королем сегодня же вечером.

— И будьте смелее. Король это любит, — прибавила она.

«Быть смелым с королем, может, и легче, чем в сражении», подумал Шиврю. «Но дело это весьма деликатное: некоторые „смельчаки“ уже поплатились за свою прыть, которую они продемонстрировали перед Людовиком XIY. Но графиня права; нужно лишь показать, что ты смелый, и сделать это надо очень хитро».

Впрочем, читатель, надеюсь, понимает: Шиврю не читал сам себе назиданий, да ещё в такой форме. Его натура подобные мысли воспринимала как настроения — мигом и до конца.

На другой день Шиврю уже был у короля. Сделав отчет о положении в Вене, он перешел к интересующей его теме.

— Вашему величеству угодно было дать мне поручение. Я приложил усердие к его исполнению и, смею надеяться, не потерял права на вашу благосклонность.

— Охотно признаю это.

— Между тем, однако же, дозволит ли мне ваше величество сделать одно признание? Вы никогда не узнаете, государь, чего стоило мне исполнить вашу волю. При все моем глубочайшем уважении к вашей особе я все же не решался в этом признаться… почти не решался.

— Как же это? Я не понимаю, откуда такая нерешительность у такого дворянина, как вы.

— Если вашему величеству угодно будет меня выслушать, вы поймете и даже больше — извините меня.

— Говорите, граф.

— Я был в вашей армии, которой противостояла враждебная армия. Я ношу шпагу и происхожу из рода, который привык проливать кровь за того, кто на престоле Франции. Уехать с поля сражения в тот момент, когда тысячи дворян собирались принять в нем участи под сенью цветов вашей лилии! Мое сердце сжалось. И я призадумался, в чем же состоит мой долг перед престолом.

— Ага, так-так, слушаю.

— Но эта нерешительность продолжалась недолго. Как ни пламенно было мое желание разделить опасности сражения…

(Тут автор просит прощения у читателя. Ему — автору — вообще не нравится витиеватость речи, что, он надеется, читатель уже заметил. А этот Шиврю! Да он кого хочешь уморит своим славословием! Надо было быть Людовиком XIY, чтобы все это вытерпеть. И король не только вытерпел, но и стал ещё более благосклонным к Шиврю. А я — нет, увольте, не могу, и потому перехожу сразу к описанию концовки аудиенции).

Шиврю, по его признанию, вынужден был постоянно быть при Монлюсон и приложить старания, чтобы её уберечь, как приказывал король.

— Быть может, граф, — заметил король с благосклонной улыбкой, — эта рыцарская преданность поддерживалась в вас ещё и другим чувством… Э?

— Признаюсь, государь, оно, это чувство, не только было, но и постоянно усиливалось от ежедневного общения с особой, которую благосклонность вашего величества наделяет ярким венцом, окружающим её голову. Но лишь одно это чувство само по себе не заставило бы меня уйти с поля сражения, на котором развевались знамена вашего величества

(Уф! Устал же я от этого негодяя Шиврю! Простите, дорогой читатель, но я уже не могу терпеть дольше эту лесть! Я её обрываю!).

— Я этого не забуду, граф. Королю всегда приятно сознавать, что он может наградить подданного, который служит ему так усердно, как вы.

Сезар сиял от восторга, докладывая Суассон об этой аудиенции. На её губах промелькнула недобрая усмешка.

— Пусть Монтестрюк срывает лавры там. Вы же здесь будете рвать мирты. Он заплатит за все!

Между тем до Парижа дошли слухи о счастливом окончании венгерской кампании. И хотя официального курьера ещё не было, этому слуху поверили все. Суассон позвала Шиврю к себе.

— Слышали? — спросила она.

— Да, сраженье… вроде победы. Но это лишь слух. У двадцати тысяч мало шансов против ста тысяч.

— Но действовать надо все равно. Монтестрюк — такой человек, что, пожалуй, его обошли все ядра.

— Верно, ядра иногда бывают очень неловкими.

— Но если он ушел от них, нельзя, чтобы он свободно встретился здесь с Монлюсон. Я призову на помощь случай, а вы должны им воспользоваться.

— Начинайте, а я продолжу.

— Сегодня будьте на вечере у королевы. Если король будет в духе, я поднесу веер к губам.

— Если веер коснется их, я внесу его изображение в свой герб, — ответил Сезар, целуя руку Олимпии.

— Так не теряйте же меня из виду — со смехом ответила она. — Да не мешало бы вам придать немножко меланхолии своему лицу.

— Прекрасно! Я надену маску отчаяния.

Как и ожидала Суассон, король был в превосходном расположении духа. Еще бы! Очередная — да ещё и какая — победа! Лицо у него было довольным, у всех же было просто радостное настроение. Как же! Король обещал спасти германскую империю, и он спас ее!

Обергофмейстерша её величества с обычной ловкостью приблизилась к королю и привлекла его внимание к Шиврю. Тот бродил в глубине зала с горестным видом, опустив голову.

— Среди всеобщей радости, — сказала королю Суассон, — бедный граф де Шиврю один ходит печальный. Сегодня утром он говорил мне о своей горести и так меня растрогал!

— А в чем дело?

Тут Суассон в учтивых выражениях объяснила королю его «вину», что Шиврю не смог принять участие в победном сражении. И что, разумеется, лишь достойная награда в виде особы, удостоенной покровительства самого короля, смогла бы… но нет, он не смеет н неё надеяться единственно из благоговения перед августейшей особой его величества.

— Я уже думал об этом, — сказал король.

Веер графини взмыл к её губам. Сезар, еле сдерживая прыть, подошел немедленно.

— Благодарите его величество за желание дать вам блистательное доказательство своей высочайшей благосклонности, — с учтивой торжественностью продолжала графиня.

Шиврю поклонился, выразив как можно сильнее свое изумление.

— Я не из тех, кто заслужил благосклонность вашего величества, — отвечал он, не забыв глубоко вздохнуть.

— Граф, вы исполнили мою волю. Этого достаточно. Разрешаю вам явиться к графине де Монлюсон и передать ей мою волю — сделать вас герцогом д'Авраншем посредством даруемой мною её руки.

— Ах, государь! — лишь прошептал счастливец.

Его действительно охватило волнение, и поэтому его язык — это было большой редкостью — сразу сделался короче. Он лишь склонился к руке короля и коснулся её губами с глубочайшим (заметим, правдивым!) благоговением. Отойдя от короля, он живо отыскал Лудеака.

— Ну-с, кланяйся герцогу, — прошептал он ему на ухо.

— А, что я говорил? — ответил шевалье. — Если ты среди прочих — трудись и прокладывай себе путь в пыли и дыму, подвергаясь опасностям. Если же ловок, — испытывай удовольствие идти к счастью среди великолепия и блеска королевских галерей.

Шиврю самодовольно улыбался, слушая болтовню приятеля. А тот продолжал:

— Знаешь, меня раздирают противоречия. С одной стороны, — ну почему не я на твоем месте? Чем я хуже? А уж желаний у меня хватит и на нас двоих. Как бы я смотрелся герцогом и пэром, да при красивой жене? Да при богатстве, почете и уважении? Ничуть не хуже многих. А с другой стороны, ведь твои победы — и мои тоже. И это очень приятно. И раз уж мне не дано быть вместо тебя, — я всегда буду рядом с тобой. Так я чувствую на себе отблеск не только твоего сияния, но и своего ума, воплощенного в тебе…

«Однако», подумал Шиврю, «и на него находит глупость». Но он лишь одобрительно взглянул на друга.

В этот момент по залам прошел гул восторга и изумления.

Среди придворных появилась женщина ослепительной красоты. Тотчас от одного к другому передалось имя баронессы фон Штейнфельд.

Графиня Суассон торжественно двинулась к ней навстречу. Взяв её за руку, она подошла к королю, отвесила низкий поклон и, не теряя торжественности, произнесла громким голосом:

— С разрешения вашего величества, имею счастье представить баронессу фон Штейнфельд, в порыве благодарности пожелавшую передать французскому двору приветствия от двора австрийского.

Король в очередной (не тысячный ли? Нет, миллионный!) раз проявил свою знаменитую в Европе благосклонность. Он подал баронессе руку, усадил её на почетное место и завел беседу.

Глаза Олимпии засверкали, оттуда посыпались молнии. Она подошла к Сезару и, играя веером, произнесла:

— Случай опять за нас. Лавальер, возможно, никогда не займет свое прежнее место. Как любезен король! Но я не хочу терять предосторожность. Возможны ведь всякие неожиданности, и надо все предусмотреть. А вы, вы-то помните наш уговор?

— Так, словно это было вчера.

— Вы не перемените ваших намерений?

— Нисколько.

— Значит, я могу на вас надеяться?

— И сегодня, и завтра. Да если бы я и не дал вам слова, моя выгода — ручательство вам в этом деле.

— Итак, когда я скажу, что наступил момент действовать, вы…?

— Отвечу вам: я готов.

— Не обращая внимания на средства, которыми я воспользуюсь?

— В политике и в любви важна только цель.

— Вы, герцог, далеко пойдете.

— Потому что следую за вами, графиня.

Они обменялись взглядом и разошлись. Шиврю говорил убедительно, но только не для себя. В глубине души он всегда решал поступать сообразно с обстоятельствами: быть преданным до смерти или неблагодарным до забвения. Словом, «жизнь покажет» — это и было его правилом.

17. В четырех стенах

На следующий день, куя железо, пока горячо, Сезар отправился к Орфизе. Он по-прежнему сохранял роль кроткого почитателя, какую он принял по выезде из Германии.

— Я принес вам, кузина, такую весть, которая наполнила бы меня радостью до краев, если бы я мог только надеяться, что вы её примете без огорчения.

— Почему вы полагаете, что она меня может огорчить?

— Да знаете… Наши чувства ведь неодинаковы… В общем, я вчера видел его величество и являюсь от его имени.

— Пока здесь нет для меня никакого огорчения.

— Видите ли… Словом, король прислал меня объявить вам, что ему угодно распорядиться герцогством д'Авранш вместе… с вашей рукой.

— Ах, так, — произнесла Орфиза, бледнея, — продолжайте. Кажется, это ещё не все?

— Признаюсь, нет.

— Так я слушаю.

— Его величество изволил прибавить, что ему угодно, чтобы вы отдали вашу руку… мне.

— И вы, конечно, отказались?

— Я?! Отказать королю?! Отказаться от вас?!

— Вы делаете мне слишком много чести. Но скажите, вы действительно полагаете, что власть короля настолько велика, что дает ему право распоряжаться сердцами его подданных?

— Да, такого оборота дел с вашей стороны я и опасался, — ответил Сезар, не скрывая печали. — Но прежде чем вступать на путь сопротивления, вам не мешало бы подумать о последствиях. Вы не как все прочие, вы знатнейшая, но и смиреннейшая из всех француженок, крестница короля, и потому обязаны ему особенно повиноваться.

— Любезный кузен, я знаю все, чем обязана королю. Моя кровь, мое состояние, моя жизнь принадлежат ему. Но его права на мою личность не распространяются.

Сезар едва сдержал судорожный вздох.

— Я не хотел бы продолжать этот спор, но — увы! — сердце не позволяет мне сделать это. Прошу вас, подумайте об опасности, которой вы себя подвергаете. Ведь он — всесильный монарх!

— Довольно, граф. Король не может лишить меня моего сердца.

Шиврю открыл было рот, чтобы продолжать, но Орфиза остановила его гордым жестом.

— Не трудитесь продолжать, это бесполезно. В свою очередь уполномочиваю вас доложить королю о моем непреклонном желании самой располагать своей судьбой.

— Сударыня, ведь это все-таки король, и не какой-нибудь, а сам Людовик XIY…

— Вы, кажется, собрались меня учить?

— Ради Бога, нет, но… подумайте хоть немного и обо мне. Я ведь должен принести его величеству дурную весть: его не слушают подданные… А короли, бывает, гневаются, и в гневе…

— Довольно. Я слишком много слушала вас уже раньше. Мне нечего вам добавить. За короля же не беспокойтесь. Он не дитя и разберется, что к чему.

Орфиза собралась было прекратить разговор, но тут вдруг вспомнила:

— Кажется, вы мне обещали ждать, пока мой выбор не остановится свободно на одном из двух претендентов?

— Да, но король…

— Идите, граф, я вас не задерживаю.

Дорогу домой граф выбрал окольную: ему хотелось все обдумать. Ни в коем случае он не собирался отступать. «Пусть её сердце будет принадлежать Монтестрюку,» думал он, — «но её тело будет принадлежать мне, и я буду герцогом. Это все же лучший вариант, чем у Монтестрюка.»

В тот же вечер он опять был в Лувре. Король заметил его и подозвал.

— Вы один, граф? — спросил он удивленно. — Я не вижу графини де Монлюсон, но зато замечаю ваш мрачный вид.

— Я принес вам плохие вести, государь. Я, конечно, сожалею, что мне не удалось тронуть её сердце, но я в совершеннейшем отчаянии от её неповиновения вашим желаниям.

— То есть, граф, графиня де Монлюсон? …

— Отказывается подчиниться воле вашего величества.

— Значит, бунт?

— Не смею этого произносить, государь. Но в своем заблуждении она выразила пожелание подчиниться самой суровой участи, нежели намерениям вашего величества. Она отвергает власть своего короля и повелителя.

Лицо Людовика XIY слегка покраснело.

— Граф, — заявил он высокомерно, — как ни тяжело подобное поручение для вас как родственника графини де Монлюсон, но я возлагаю на вас поручение объявить ей мою волю. Она должна удалиться в монастырь и оставаться там, пока её раскаяние не откроет ей нова двери света.

— Повинуюсь, государь, в твердом убеждении, что с Божьей помощью моя кузина вернет ваше благорасположение.

Сезар ушел, втайне ликуя.

— Келья или двор… Уступит, — тихо произнес он себе.

А через несколько дней графиня Монлюсон в сопровождении графа Шиврю отправилась в аббатство Шель.

— Я в отчаянии, милая кузина, — бормотал Шиврю, — никогда у меня не было такого горького, тяжелого и сурового поручения, у меня сердце разры… (ну, и так далее. Болтовня Шиврю, боюсь, порядком надоела читателю, которого я искренне жалею. Ему ведь и в жизни, небось, надоели такие, как Шиврю).

На замечание Шиврю, что он со слезами возблагодарит Бога за тот день, когда одно слово Орфизы откроет перед ней двери аббатства, она ответила:

— Поберегите ваши слезы до лучшего случая.

К счастью, игуменья Шеля не потеряла ещё сострадания за свою долгую службу и потому разрешила Орфизе оставить при себе двух-трех слуг, и среди них Криктена. Ему-то и поручила Орфиза доставить записку Монтестрюку, где бы тот ни был.

Но графиня Монлюсон забыла о Лудеаке. Предусмотрительность сего мужа не знала границ.

Едва Криктен прошел сотню шагов от ограды монастыря, как его схватили и обшарили с ловкостью, не оставлявшей сомнения в огромном опыте исполнителей, полученном ими в этом весьма любим м в то время виде цивилизованного обращения с людьми.

Командир исполнителей по имени Карпилло (для Криктена это было его первое знакомство с ним; для читателя знакомство не требуется) был ужасно рад.

— Вот здорово, — сказал он, — и бумажка, и человек при ней, хоть и дурак. Но спасибо ему все же следует сказать: по крайней мере, рука не отвыкает. Поймаем кого и получше!

Посадив Криктена в гостиничную комнату и заперев его там Карпилло помчался к инициатору этой акции, Лудеаку. Тот был с Сезаром на совещании у графини Суассон. Как только Лудеак прочитал записку — а там была всего лишь просьба о помощи — он радостно воскликнул:

— Отлично! Прекрасная вещь, эта записка. Скорей надо отправить её по адресу.

— Что? Ты хочешь, чтобы этот изменник Монтестрюк узнал местонахождение Монлюсон? — спросил удивленный Сезар.

— Конечно! Без сомнения, графиня де Суассон меня поддерживает. Ведь гасконец — да ты и сам это понимаешь — сразу же примчится на помощь. Чего ещё нам надо?

После этого Карпилло поспешил обратно к Криктену, отдал записку, извинился за ошибку и в виде компенсации предложил ему ужин и денег.

— Мы в полиции всегда так делаем, если ошибаемся, — добавил он. — А у кого же не бывает ошибок?

Криктен съел ужин, спрятал, как мог, деньги поблагодарил представителя полиции, а затем и Бога за то, что посла ему на пути таких честных людей. Ну-с, а за аббатством, разумеется, «представители полиции» повели тайное наблюдение.

Криктен же смело двинулся в путь. Дорогу ему подробно объяснила мадемуазель Монлюсон, чтобы он не разминулся с Монтестрюком. Самого Юге он знал в лицо, так как неоднократно видел его раньше у госпожи. Уверенность его усиливалась приятным звоном серебра, подаренного «полицией».

Наконец, как-то, сидя в эльзасском трактире за ветчиной с пивом, он увидел того, кого ждал, с двумя сопровождавшими. Он подошел к ним.

— Граф де Монтестрюк, если не ошибаюсь? — спросил он.

— Да, а что вам угодно?

— Вижу, что граф меня не узнает.

— Черт, да ведь это Криктен! — воскликнул Коклико. — Он же служит у графини де Монлюсон.

— Ах, вот в чем дело. — Лицо Югэ сделалось очень внимательным. — Говори же скорее.

Криктен передал ему записку.

Прочтя её, Югэ сильно побледнел.

— Лошадей! — крикнул он, повернувшись к Коклико.

Письмо за подписью Порчиа и Колиньи давало ему возможность требовать своих лошадей в любой момент. Через минуту четверо всадников уже скакали по дороге в ночной темноте.

Прибыв в гостиницу в окрестностях Линьи, Югэ по совету Криктена стал дожидаться, пока тот не сообщит госпоже о его прибытии.

— Граф, — обратился между тем к нему Коклико, — приведите себя в порядок. Вы после дороги выглядите лесным разбойником, никак не меньше.

Добавим, что если бы кто-нибудь напомнил Югэ о поручении главнокомандующего французской армией доставить королю важное донесение, он, пожалуй, сильно удивился бы, но наверняка не покинул гостиницы. Пока Югэ чистился и мылся, к Лудеаку примчался радостный Карпилло.

— Я их видел обоих, как вас сейчас — сообщил он. Монтестрюк в гостинице. Там у меня есть друзья, они мне сообщат о нем все. Лакей пошел в аббатство.

— Отлично! — воскликнул Лудеак. — Будем действовать наверняка. Пойдем к Шиврю.

Лицо Сезара просияло с их приходом.

— Держу пари, вы пришли с хорошими вестями, — заявил он.

Лудеак рассказал ему последние новости.

— Рыба плавает у самой сети, — добавил он. — Еще немного, и она наша.

— А затем?

— А затем — наше с тобой дело… У меня превосходнейший план. Человека с бумажкой можно завести куда угодно. Об этом плане я хочу сообщить синьору Карпилло. Уж он-то поймет меня с полуслова.

— Ты что же, боишься, что я проболтаюсь?

— Да нет. Я боюсь, что ты не решишься на его осуществление. Твоя совесть слишком нежная, моя же совсем не такая.

— Не бойся. По дружбе к тебе я заставлю замолчать свою совесть. Открой же мне свое сердце.

— Ну, тогда вот что, друг мой. Давай разорвем твои связи с Порчиа, а в качестве его тайного агента представим Монтестрюка.

— Каким же образом?

— Кое-кто сможет тайно пробраться к нему в комнату.

— Например, я, скромно заметил Карпилло.

— После этого посещения у Монтестрюка в кармане окажется ряд писем от Порчиа, опасных для владельца кармана.

— Это очень просто сделать. — И Карпилло даже облизнулся от предвкушения своей подлости.

— Но надо ещё несколько писем разложить по шкафам в спальне Монтестрюка. Кроме того, надо его впутать в какое-нибудь дельце, которое привело бы его в стены аббатства, куда, на наше счастье, удалилась герцогиня де Лавальер.

— Браво! — воскликнул Карпилло. — Завязывается интрига. И тогда пропал граф де Шарполь.

— Ты понял, — подхватил шевалье, — поднять глаза на фаворитку! … Да такое преступление не простит ни один король, а уж Людовик XIY в особенности.

— Так-то оно так, — произнес Шиврю, — но как же нам удастся толкнуть Монтестрюка на такие действия?

— Да кому же нужно, чтобы совершил его в действительности? Важно только, чтобы король подозревал. А графиня де Монлюсон в том же аббатстве, что и де Лавальер. Это такое счастье! Грех им не воспользоваться. Влюбленные любят писать друг другу записки. Одна из них теряется и попадает к королю. Он ревнив и легко поверит, что она написана совсем другой… Нет, ты будешь герцогом, Сезар.

— И этот герцог сделает для тебя все, шевалье.

— Я прошу у судьбы сделать меня принцем хоть на несколько часов, — ответил Лудеак, день и ночь мечтавший о Леоноре.

— В самом деле, ты так любишь принцессу?

— Это не любовь, это бешенство, ответил мрачно шевалье.

— Ты полагаешь, бешенство приятней?

— …Уже потому, что сильнее. И всеобъемлюще. Во всеобщую же любовь я не верю.

— Это не по-христиански.

— Зато вернее.

— Но, может быть, несправедливее…

— Так ты собираешься на амвон? Или на герцогство?

— Да, да, — забормотал Шиврю. — Просто я…

— Просто ты забываешь, чего хочешь. Мне же приходится ещё исполнять и эту обязанность — напоминать тебе, что тебе надо.

Шиврю почти искренне поблагодарил приятеля, и они расстались.

Пока Югэ ожидал в гостинице «Три голубя» вестей от Орфизы, графиня Суассон проводила в жизнь свои планы. Она прилагала все силы к тому, чтобы баронессу фон Штейнфельд приглашали как можно чаще на балы и праздники при дворе. Улыбки и довольный вид короля свидетельствовали о том, что она верно чувствовала, какие желания обуревали его величество.

Однажды вечером на партии у королевы распространился слух, что юная баронесса будет участвовать в танце с самим королем. И действительно, король при её появлении поднялся с места, пошел к ней навстречу, подал руку и торжественно проводил на её место.

— Слава Богу, я подхожу к концу дела, — прошептала графиня Суассон.

В тот же вечер Карпилло успел, никем не замеченный, пробраться через окно в гостиничную комнату Югэ. Прокравшись туда кошкой, он через некоторое время вылетел оттуда птицей.

Со своей стороны Криктен ходил к Югэ и носил ему записки от своей госпожи. Оба влюбленных искали способ, как выпутаться из затруднительного положения, в какое они попали. Югэ предлагал похищение: ведь ему нужно было не герцогство, а любовь Орфизы. Но убедить её решиться на такой шаг было нелегко: гнев короля был бы в этом случае слишком страшен. Югэ не жалел слов в записках, но понимал, что они не заменят ему хотя бы одного свидания: оно всегда было вернее.

Наконец, однажды вечером, когда небо было черно от туч и лил ручьями дождь, в комнате Югэ вдруг появился Криктен, весело сообщивший:

— Сегодня вечером.

Югэ вскочил с места: наконец-то он увидится с Орфизой!

— В котором часу?

— Сейчас же. Только закутайтесь в плащ потемнее.

— Я справа, Угренок слева, — добавил Коклико.

— Вы ещё жандармов позовите, — проговорил Криктен. — Никого больше, иначе нас обнаружат.

— Он прав, — произнес Югэ.

— Будете ждать у стены на месте, где я вас поставлю. На вас сверху упадет камешек. Значит, через стену будет переброшена веревка с узлами. Перелезете через стену. Там вас встретит человек и отведет к госпоже.

Югэ закутался в плащ, не забыв захватить шпагу.

— Пошли, — произнес Криктен.

— Если что, бегите сюда, шепнул напоследок Коклико.

Когда Югэ с Криктеном ушли, Коклико задумался. В честности Криктена сомневаться не приходилось, но на душе у него было неспокойно. Уже сам факт, что он — не рядом с Монтестрюком, ему не нравился. Сердце верного слуги и товарища сжалось недобрым предчувствием.

Верно ли автор передал его настроение, — на то, надеюсь, дадут ответ последующие страницы нашего повествования.

18. Мышеловка

Дождь продолжал свое дело. Но Криктен уверенно шел вперед, не обращая внимания ни на дождь, ни на темноту. Подведя Монтестрюка к стене, он попросил его подождать, а сам куда-то ушел.

Югэ остался один. Впрочем, это лишь ему так казалось. От самых дверей гостиницы за ним, крадучись, шел человек. Увидев, что гасконец остановился, он спрятался рядом под деревом.

Вскоре, однако, дождь прекратился. Тучи поредели и показались звезды. Несколько минут спустя послышался шум: то упал камешек. Югэ нащупал веревку и быстро перелез через стену.

Наблюдавший за ним человек вышел из-под дерева и подошел к стене. Убедившись, что Югэ взобрался по веревке с узлами он повернул назад и пошел по дороге от монастыря. Вскоре он подошел к крайнему дому ближайшей деревушки и трижды постучал в окно. Отворилась дверь, и человек оказался в освещенной комнате, где его ждал Карпилло.

— Ну, что нового? — спросил он.

— А то, что ваш подопечный уже в монастыре, — ответил пришелец. И рассказал все, что видел.

— Отлично, старина Сангвинетти, — произнес Карпилло. — Похоже, был сговор о свидании, а, может, и о похищении.

Он подошел к кучке людей, игравших за столом в карты в конце комнаты.

— Ну-с, молодцы, настал момент, о котором мы с вами условились. У вас шпаги, у меня золото. Напоминаю: сто пистолей за работу. Правда, Дитрих? — обратился он к ближайшему игроку.

— Я готов, — ответил тот.

— Отлично! Полезай на дерево вблизи стены монастыря в том месте, где перелез человек (ты ведь слышал, что рассказал Сангвинетти, я знаю). Когда он спустится со стены при возвращении, прыгай на него и зови на помощь. Мы будем рядом. Но не плошай: либо они твои, либо пойдут на заупокой твоей души.

— Ну, да и я не однорукий какой-нибудь, — ответил Дитрих. — А сто пистолей за так никогда не получишь.

— Ладно, действуй. Нам же придется караулить этого хитреца ещё и с другой стороны. Но не бойся, мы все равно прийдем к тебе на помощь… Одного не пойму: нам сказано, чтобы мы попытались взять его живьем. Но для чего?

— Каприз, что и говорить, — произнес Сангвинетти.

Дитрих же молча опробовал лезвие шпаги: он был родом из Швейцарии и во всем привык к основательности. Оставшись довольным, он отправился на свое место, предварительно удостоверившись, что веревка ещё висела, стало быть, добыча пока не покидала стен монастыря.

Тем временем Югэ в сопровождении лакея добрался до павильона. При их приближении двери отворились и Югэ вошел внутрь. Было темно.

— Это вы? — спросил его дрожащий, но до боли знакомый голос. — Я была уверена, милый, что вы меня не покинете.

— Я? Да на что мне жизнь без вас!

И влюбленные обменялись нежными словами, одинаково сладкозвучными и для слушающего и для говорящего. Потом Орфиза рассказала о том, как она сюда попала.

— И вот за мою любовь к вам меня заточили в это аббатство.

— Но я освобожу вас, дорогая, завтра же.

— Значит, все же похищение, о котором вы писали в каждом письме?

— А почему же нет, ангел мой? Мы обвенчаемся, вы станете графиней де Шарполь и, значит, свободной. И мы заживем вместе, положа тем самым конец моим мучениям из-за того, что вы здесь сидите. Соглашайтесь, умоляю вас!

— Ни за что! Мой отец вытерпел все, чтобы оставить своей дочери незапятнанное имя. Я хочу сохранить его таким же. А если король забыл, чем он обязан моему отцу, я как верноподданная не забываю своего долга перед ним.

— Но тогда чего же вы хотите от меня?

— Я хочу удостовериться в вашей любви. Только в этом случае я продолжу борьбу честным путем и выйду отсюда с гордо поднятой головой.

— А что же остается делать мне? Пойти к королю?

— Нет, не к нему, а к герцогине де Лавальер. Она сейчас в каком-то монастыре, и это облегчает доступ к ней. Она женщина сострадательная и всегда относилась ко мне с участием. Найдите её, и она поможет вам, я уверена.

— Хорошо, я найду её.

И Югэ сел за стол и тут же написал письмо к Лавальер, прося принять его незамедлительно и, как было в нем сказано, «излить нежную и пламенную любовь у ваших ног». Окончив письмо, он положил его в карман и сказал:

— Где бы она ни была, она завтра же получит его.

— Если же вам не удастся привлечь её к нашему делу, пусть на то будет Божья воля. Я же никогда не отдам никому руку без сердца, но также не отдам их без разрешения того, кто имеет надо мной двойную власть — государя и второго отца.

— Да будет так, как вы хотите, но что бы ни случилось, я принадлежу вам до последнего вздоха. Как ни велико было его огорчение, но пришлось, наконец расстаться. И так уже Криктен торопил. Они направились к стене. Веревка была ещё там. Югэ перебрался по ней через стену.

— Готово! — крикнул он Криктену и направился к своей гостинице. Но не успел он пройти и десятка шагов, как перед ним оказался человек со шпагой в руке, который воскликнул:

— Сдавайся!

Югэ успел отскочить в сторону и, выхватив шпагу, повести контратаку.

— Сюда, ко мне! — прокричал Дитрих.

При слабом освещении звезд Югэ смог разглядеть, хотя и смутно, лицо нападавшего. Тот левую руку обмотал плащом, в правой же держал широкую гибкую шпагу. Послышались шаги спешивших на помощь Дитриху.

Югэ решил ускорить дело. Он изобразил атаку, потом отступил, а затем, выпрямившись как стальная пружина, всадил шпагу в тело Дитриха. Тот тяжело свалился на землю и Югэ переступил через него. Но едва он сделал несколько шагов, как четыре-пять человек его окружили и, несмотря на его мощное сопротивление, в одну минуту обезоружили. Затем его связали, обыскали, обобрали и потащили к стоявшей невдалеке карете.

Среди нападавших выделялся один человек огромного роста, удививший Югэ своей необыкновенной силой. Он приблизился к лежавшему рядом с каретой Югэ, снял шляпу и произнес:

— Надеюсь, узнали меня? Брикетайль, ваш друг. Похоже, мы таки сведем с вами наши старые счеты.

— Сразу видно, что маркиз Орфано де Монте-Россо вовсе не одинок. Мне жаль его предков.

Брикетайль схватился за кинжал, но Карпилло его остановил.

— Оставьте мне петушка, я тут кое-что ему приготовил получше. Югэ втащили в карету. Карпилло что-то шепнул Сангвинетти, который быстро направился к гостинице, сел в карету и скомандовал кучеру:

— В Париж!

Брикетайль поскакал верхом рядом с каретой.

За это время Коклико, ждавший Монтестрюка в гостинице, счел, что время тянется слишком медленно. Он вышел из гостиницы и направился к монастырю. По пути мимо него промчалась карета, окруженная всадниками. Это усилило его беспокойство. Он прибавил шаг и вскоре подошел к монастырской стене. Здесь он наткнулся на раненого Дитриха («друзья», конечно, его бросили). Коклико приподнял его. Рыжая борода умирающего была залита кровью. Такой результат удара шпагой показался ему знакомым. Раненый же ничего не смог ему сообщить. Спустя пару минут тело его резко потяжелело. Коклико оставил мертвого Дитриха и стал изучать местность дальше. По измятой возле деревьев траве было ясно, что здесь шла борьба. Однако не было больше ни раненых, ни мертвых, ни следов крови.

— Проклятье! — вскричал Коклико. — Они его увезли! Он бросился обратно к «Трем голубям». Но вскоре он столкнулся с бежавшим навстречу Угренком, едва переводившим дух.

— Что ещё случилось? — Коклико уже не мог сдержать испуга при виде мальчика. Угренок рассказал, что ждал у дверей гостиницы, когда к ней подъехало человек пять подозрительных людей, несших какой-то узел.

— Они о чем-то говорили между собой. Я расслышал только одно слово: «поймали».

— Так и есть. Западня! И он в неё попался, — произнес Коклико. — Дальше!

— Трое остались снаружи. По-моему, они кого-то подстерегают.

— Да нас же с тобой, милый!

— Я успел заглянуть снаружи в комнату нашего графа. Шкафы в ней были открыты и пусты.

— Обыск! Да попадись мне кто-нибудь из них… Убью!

— Мне кажется, нам лучше пока ни с кем пока не встречаться. Иначе мы никогда не сможем помочь нашему господину.

— Похоже ты прав, а я … это …болван. Пойдем куда-нибудь и обсудим.

— К принцессе Мамьяни, я думаю.

— Опять ты, чертенок, прав. Она ведь уже нас выручала, выручит и сейчас.

Итак банда Карпилло обшарила комнату Монтестрюка, захватила его вещи и помчалась с добычей в Париж. Несколько часов спустя Монтестрюк был отведен в тюрьму Шатле, а Брикетайль и Карпилло отправились к графу Шиврю. Разумеется, у него был и Лудеак. Он-то и захлопал первый в ладоши:

— Он в тюрьме по обвинению в убийстве! Неплохо для начала но нужно ещё что-нибудь.

— А вот что мы ещё нашли.

И перед Сезаром и Лудеаком легли на стол некие бумаги. Увидев их, они обменялись взглядом. Карпилло заметил это и самодовольно добавил:

— Вижу вы поняли, какую пользу можно извлечь из этих бумаг.

— Он был безумно рад.

— Мы побеспокоились, чтобы этими бумагами завладел человек, облеченный правом выступать в суде.

— Да, железо горячо, — удовлетворенно заметил Лудеак.

Разумеется, Сезар, не теряя времени отправился к графине Суассон.

— Все идет прекрасно, — заметила эта особа, — отшельничество, столь любимое модам Лавальер, на этот раз ей дорого обойдется. Ведь баронесса фон Штейнфельд утверждена королем для участия в балете вместе с его величеством. Он сам выбрал ей модель костюма и велел доставить ей необходимые для его пошива материалы. Еще несколько дней, и у короля будет новая фаворитка вместо Лавальер. Но это будет уже наша фаворитка. И для нас все будет возможно.

— Ей Богу, вам служит сам дьявол, — восхищенно заметил Лудеак, тоже присутствовавший при этой беседе.

— Пусть лучше вас услышит Господь Бог, — проникновенно молвил Сезар.

19. Комедия и комедиантка

Привезенный в Шатле Монтестрюк подвергся первому допросу, проведенному помощником судьи по уголовным делам. Югэ сидел на скамейке перед помощником. Сбоку приютился секретарь для ведения протокола. В зале были ещё охранники.

— Ваше имя?

— Югэ де Монтестрюк, граф де Шарполь.

— Звание?

— Капитан королевской службы.

— Вы даете клятву говорить только правду?

— Клянусь не говорить ничего, кроме правды.

— Откуда прибыли?

— Из Венгрии. У меня поручение от тамошнего главнокомандующего графа де Колиньи.

— Видимо, поэтому вы оказались вблизи Шельского аббатства?

Монтестрюк ничего не ответил.

— Запишите: обвиняемый отвечать отказался.

Перо заскрипело с особой яростью.

— Итак, продолжим. Передо мной на столе лежит донесение, что прошлой ночью вы совершили убийство.

— Никакого убийства я не совершал, — ответил Югэ. — На меня в темноте кто-то набросился со шпагой в руке. Я вынужден был защищаться.

— Убитый вами человек — это дозорный солдат, бывший на своем посту вблизи Шельского аббатства. Что вы там делали в столь поздний час?

Югэ снова промолчал.

— Хорошо. Надеюсь, мы все же узнаем, зачем вы приходили туда. Есть более важное обстоятельство. Вот бумаги, захваченные в вашей комнате в гостинице. Кое-какие бумаги обнаружены у вас в кармане. Вы их узнаете?

— Одежду узнаю, бумаги — нет.

— Но вот эти написаны вашей рукой.

Югэ присмотрелся.

— Почерк мой, но я их не писал.

— Значит, по-вашему, они подложные?

— Не иначе, ибо повторяю: я их не писал.

— Так. Суд разберется. Хотите их прочесть?

— К чему? Это все клевета и отвратительная подлость.

— Ваш отказ будет записан. Можете идти.

Допрос был окончен. Монтестрюка увели.

Между тем Коклико с Угренком добрались до Парижа и отправились к принцессе Мамьяни.

Она проводила время в уединении. Готовясь отправиться навсегда в Италию, она мечтала ещё раз встретиться с Югэ, питая лишь самые скромные надежды. Выслушав же сообщение Коклико, она быстро поняла, чьи руки провели эту дьявольскую операцию. Ибо она хорошо знала и Суассон, и Шиврю.

— Боже мой, Коклико, — воскликнула она, — у нас очень ужасные противники!

— Вы отчаиваетесь, герцогиня?

— Мне это чувство незнакомо, но нам предстоит очень трудная борьба. Надо узнать, где твой господин.

— Я буду стараться за троих — прибавьте Кадура, которого уже нет в живых, и графа де Колиньи, которого нет в Париже. Но нужны деньги.

— Вот мой кошелек, возьми. Ты будешь искать внизу, а я — сверху. А ты что же, не боишься?

— Как же не бояться! Но я уже научился делать кое-что из Коклико — скомороха, тряпичника, солдата, коробейника… Они расстались, условившись согласовывать свои действия.

Первым делом принцесса отправилась к Суассон. Но хитрая обергофмейстерша притворилась, что ничего не знает. Когда же принцесса выразила по этому поводу удивление, она ответила вопросом:

— Вас это удивляет?

— Признаться, да.

— Ну, я ведь женщина, всего лишь женщина. Да, я любила графа де Монтестрюка, но любовь, как и ненависть, живут в моем сердце, как маргаритки на лугу. Теперь все забыто — и любовь, и ненависть.

«Ну и ложь!», подумала Мамьяни. Но делать было нечего. Ничего не узнав, принцесса направилась в Лувр. Там по этому делу царила какая-то настороженность. Как оказалось, был пущен в оборот термин «государственная измена». И все притихли, даже самые легкомысленные.

От принцессы, однако, не укрылось сияющее лицо Шиврю, которого она встретила на приеме у королевы. Пришедшему к ней вечером Коклико (тот тоже ничего не узнал, шатаясь с Угренком по Парижу) она лишь сказала, что дела Югэ совсем плохи, раз его соперник так радуется.

Коклико, казалось, это не расслышал.

— Вы были у госпожи Суассон?

— Да, была.

— Как же мы глупы… То-есть, извините, это я глуп. Ведь у нас есть Брискетта!

— Горничная у Суассон?

— Ну да! Такая хорошенькая девочка, веселая, как птичка, хитрющая, как бесенок. Она была без ума от графа де Монтестрюка, когда мы бегали по полям Арманьяка. У неё в мизинце ума больше, чем у меня во всем теле.

— Ты думаешь, она нам поможет? Это же простая горничная.

— Позвольте, принцесса, она прежде всего женщина. Разве не женщина послала бедного Паскалино в Мец? Разве не женщина послала графа де Колиньи в Венгрию? Не женщину ли я видел в доме Гуссейн-паши? Не женщина ли была в Зальцбурге, наконец? Когда одна женщина все запутает, распутать может только другая женщина.

— Пожалуй, ты прав. Действуй.

Но когда Коклико пришел в дом к графине Суассон, ему сообщили, что Брискетта уже не служит у нее.

— Где же она? — спросил он у лакея.

— О, она теперь — знатная дама, на свой лад, конечно.

— Знатная дама? Брискетта?

— Ну да. Ведь она стала актрисой.

В Париже отыскать актрису нетрудно. И хотя Брискетта сменила имя, через час поисков Коклико уже стучался в дверь квартиры госпожи Дюмайль.

Увидев его, Брискетта схватила Коклико за руки и затараторила:

— Как я рада тебя видеть, Коклико! Ты мне напоминаешь о…

Разумеется, последовали воспоминания о прошлом. Оно, впрочем, закончилось настоящим в довольно импозантном изложении:

— … И мой милый Югэ, блестящий капитан, возвращающийся из Венгрии, с лаврами на челе и с надеждой в сердце… Вот счастливец! Ведь двор засыплет его наградами.

— Нет, мой бедный господин — в тюрьме, и если выйдет оттуда, то лишь для того, чтобы лишиться головы, как я думаю.

— Что ты говоришь?!

— Правду, Брискетта… Извините, госпожа…

— Какая госпожа! Я для тебя Брискетта. Но убить Югэ! Нет, я не позволю!

— Я знал, что вас его беда поразит.

— Меня? Да ведь он мне один и дорог на всем свете. Остальные — это шуты несчастные. А. Ерунда… Главное, узнать, где он.

Она расспросила Коклико обо всех деталях, какие он знал.

— Теперь ясно. — сказала она. Это все Шиврю натворил. Но тут ещё есть и женщина.

— Две, Брискетта, две.

— Ах, да, ещё же принцесса Мамьяни. — Брискетта улыбнулась. — Моя соперница, но я её люблю. Она ведь тоже старается ради Югэ. Но я ей докажу, что актриса может быть сильнее принцессы. Сначала я узнаю, где находится мой бедный друг.

— Когда же Брискетта?

— Ну, сегодня или завтра, если не застану у себя судью по уголовным делам.

— Вы знакомы с такой важной персоной?

— Разве актрисы не знакомы со всем светом?

Брискетта позвонила, велела подать портшез и попросила

Коклико прийти к ней завтра в это же время.

Узнав о прибытии госпожи Дюмайль, судья остановил прием знатных лиц — графа, пары маркизов и с десяток дворян пониже — и велел провести её обходным путем в свой кабинет. Почти три четверти часа провела эта госпожа со страшным судьей. Прощаясь и целуя ей ручки, он спросил:

— Это все?

— Совсем не все, я ещё приду. Но вы помните, что обещали?

— Протянуть дело? Ради ваших глазок я вырву несколько дней… Три или четыре.

— Так мало!?

— Но, сударыня, поверьте…

— Мало.

— Да ведь целых четыре дня!

— Нет, шесть

— Пожалуй, шесть.

— Тогда я приду на пятый.

— Нет, лучше днем раньше. Тогда, может, выиграете ещё пару дней.

— Согласна. — Смех актрисы был вовсе не нарочитым.

Но сев в портшез, она задумалась. Дело было настолько серьезным, что у неё было возникли сомнения. Ведь она держала в руках бумаги, служившие доказательствами вины Монтестрюка. Но не для нее. Она-то в них не верила, но как доказать правду судьям? Хот письмо к Лавальер её смущало: оно ей было непонятно. И ей пришла в голову мысль — известить обо всем мадемуазель Монлюсон.

На другой день у неё были Коклико и Угренок, которым она все рассказала. Верные слуги Югэ с ужасом переглянулись. Слова «измена» и «преступление» прозвучали в их ушах погребальным звоном. Заметив это, Брискетта решила настроить их на борьбу.

— Вы, я вижу, так же негодуете, как и я вчера, когда слушала всю эту историю, — заметила она по поводу тех проклятий, которые произносил Коклико, когда в рассказе Брискетты встречались имена Шиврю или Суассон.

— Только, — заметила она, улыбаясь, — я лучше скрывала свои чувства.

— Дайте побраниться, Брискетта, ведь от этого становится легче.

— Мой добрый Коклико, давайте-ка лучше поищем предателя, способного на такие преступления.

Угренок почесал лоб.

— Может, есть средство, — прошептал он, сильно краснея.

— Ты думаешь? Какое же?

— Помните, Коклико, того мошенника, что вы спасли в окрестностях Зальцбурга?

— Пенпренеля? Как же, помню этого висельника. Не пойму, зачем я его оставил в живых.

— Пенпренеля? Как же, помню этого висельника. Не пойму, зачем я его оставил в живых.

— А, подумаешь, чепуха все это.

— Он служил у Брикетайля. Значит, он хорошо знает уловки этих людей. Он должен нам помочь.

— У вас есть его адрес? — спросила Брискетта.

— Как же… Улица Утят, вывеска «Крыса-пряха».

— Надо скорей идти туда и дать этому Пенпренелю денег. Золотая нитка — самая прочная, когда надо привязать к себе человека.

Коклико пожал плечами и написал три упомянутых выше слова.

20. Женский союз

Брискетта посетила принцессу Мамьяни со свей идеей через графиню Монлюсон обратиться за помощью к королю. Но Леонора сразу же поняла её и перебила:

— Я уже была вчера в Шельском аббатстве.

— Прекрасно!

— Но хотя игуменья меня приняла очень хорошо, она ясно дала понять, что встреча с мадемуазель Монлюсон невозможна. После приключения вблизи аббатства пройти в павильон, где она живет, невозможно. Нужно особое разрешение. Игуменья дать его не может. О а также добавила, что получить его вообще невозможно.

— Она ошибается, — уверенно возразила Брискетта, — я его получу.

— Каким же путем?

— Пока не знаю, но я его получу.

На следующий день, когда Коклико направлялся на улицу Утят, разодетая Брискетта ехала к судье. Он принял её, но не смог, несмотря на приклеенную к лицу улыбку, скрыть серьезность его выражения.

— У меня неважные вести для вас, красавица, — говорил он, ведя её к креслу. — Отдан приказ ускорить ведение дела. А это — плохой признак. Возможно, приговор будет вынесен через пару дней.

— Приговор? Его осудят?

Судья молча кивнул головой.

— И этому нельзя помешать?

— Никак. Впрочем… Ну, если какая-нибудь важная особа, чье положение освобождает её от разных подозрений, покажет, что Монтестрюк пробрался в сад ради нее. Тогда гнев короля остынет… А насчет остального выскажется граф де Колиньи при возвращении.

На лице Брискетты отразилась надежда.

— А когда вернется граф де Колиньи, можно выиграть время?

— Выиграть время значит выиграть все.

— Только уважение к правосудию удерживает меня от поцелуя, господин судья.

— Не надо ничего преувеличивать, даже уважения.

Брискетта, улыбаясь, подставила розовую щечку, а потом, как бы между прочим, произнесла:

— А теперь дайте мне формальный допуск посетить графиню де Монлюсон и без свидетелей.

Судья вскочил с места.

— Что вы, что вы! Строжайше запрещено! Если я его дам, потеря места — ничто по сравнению с другими последствиями.

— Значит, невозможно?

— Совершенно невозможно.

— Никак?

— Никак.

Брискетта изобразила горе, и слезы показались у неё на глазах.

Судья пришел в замешательство. Потянулись минуты, пока он размышлял. Тут в дверь раздался стук. Вошел пристав, с ним молоденькая, скромного вида девочка с опущенными глазами.

— Прошу прощения, но я пришла за бумагой для прохода в Шельское аббатство, — сказала она.

— Хорошо. Подождите в приемной. Девушка вышла.

Брискетта усилила поток слез:

— Вот счастливица! Попросила и получит.

Судья устремил на неё задумчивый взгляд, затем тихо произнес:

— Вы меня растрогали. Я готов все сделать, чтобы вы не горевали.

— Все, правда, все? — воскликнула Брискетта.

— Тише, тише… Благодарность можно передать и без слов…

— Молчу. Итак?

— Эта девушка поступает к графине де Монлюсон на место внезапно заболевшей горничной. Я подпишу нужную ей бумагу. Остальное меня не касается…

Брискетта бросилась на шею судье, на этот раз не спрашивая разрешения.

— Подпишите скорей, — прошептала она.

Судья не без сожаления освободил руку и подписал. Затем освободил вторую и позвонил.

— Введите девушку, — сказал он приставу.

Вошел пристав с девушкой. Затем он вышел, девушка осталась в комнате. Судья, сидевший за столом, шелестел бумагами. Затем шепнул на ухо Брискетте:

— Можете говорить, комната достаточно велика.

Брискетта подошла к девушке.

— Милая моя, — сказала она, подавая той в одной руке подписанную бумагу, а в другой — кольцо с бриллиантом, — вот ваше разрешение. Но если вы не желаете запереться в ваши молодые годы в скучном монастыре, есть кое-кто, кто охотно предложит вам это украшение.

— Что ж, пожалуй, есть о чем поговорить, — ответила та, — я выйду…

— Милостивый государь, — произнесла Брискетта, низко кланяясь судье, — две особы, очень вам благодарные, имеют честь только вам так кланяться.

Когда она вышла на набережную, к ней подошла девушка.

— Вы предлагаете мне кольцо. Будет ли ещё что-нибудь?

— Во-первых, удовольствие сделать доброе дело, во-вторых, — вот кошелек с полусотней луидоров.

— Ради доброго дела я согласна, — ответила девушка, отдала бумагу и взяла ещё кошелек.

Придя домой, актриса разыскала себе ситцевое платьице и коленкоровый чепчик. Надев все это, она вышла на улицу и села в дорожную карету, ходившую между Парижем и Линьи. В руках у неё был маленький узелок. Доехав до аббатства, она предъявила привратнице бумагу, назвавшись Жюстеной Форбен. Через несколько минут с разрешения игуменьи она уже была в комнате, где она встретилась с Монлюсон. Орфиза, бледная, с воспаленными глазами, полулежала в кресле.

— Вам придется иметь дело только с моим бельем, — тихо проговорила она, — о платьях заботиться нечего. Я больше не одеваюсь.

Брискетта решительно подошла к двери, заперла её и обернулась к Орфизе.

— Я не Жюстена, я Брискетта, я от графа де Монтестрюка. Вам надо его спасать.

— Боже! — вскричала Орфиза. — Что же я должна делать? Говорите, я готова.

— Я была уверена. Вы настоящая женщина. Слушайте же.

Брискетта изложила все дело с подробностями. Орфиза выслушала её, едва дыша.

— Вы сможете показать перед судом, что граф приходил к вам?

— Неужели вы сомневаетесь в этом? Но как я смогу добраться до суда? Я же не свободна.

— Вы сможете выйти.

— У вас для меня есть разрешение?

— Нет, но у меня есть вместо него способ. Мы с вами почти одного роста… Понимаете? Я останусь здесь и притворюсь больной.

— Я-то с радостью пойду на это, но вы как же?

— Да что мне сделается? Я же актриса, я всегда выпутаюсь.

К Орфизе вернулась прежняя живость и решительность. Переодевшись, она постаралась перенять манеры и походку Брискетты. Радость охватила её.

— Чем я могу отблагодарить вас?

— Спасите графа де Монтестрюка, мне больше ничего от вас не нужно.

Брискетта в платье Орфизы прошлась с «Жюстеной» по саду, чтобы их заметили монахини. Затем она направилась в павильон, в то время как Орфиза к калитке. Привратница выслушала её объяснение («Иду купить кое-что для графини») и выпустила её. Выйдя на улицу, Орфиза быстро наняла возчика.

— Луидор, если поедешь скоро, три — если очень скоро. Ну?

— Да за одни ваши хорошенькие глазки я помчусь, как ветер! — Возчик, конечно, был французом, им оставался и сейчас.

Орфиза примчалась к Шатле, когда там шло судебное заседание. В зале было много народу. Все дивились, как это такой молодой человек благородной наружности смог совершить тягчайшие государственные преступления. Как раз выступал королевский обвинитель, требовавший смертной казни.

Вдруг в глубине зала послышался шум, и все увидели, как из толпы вышла женщина ослепительной красоты и с гордым видом прошла прямо к Монтестрюку.

— Орфиза! — воскликнул Югэ.

Судьи в немом изумлении взирали на смелую красавицу.

— Я графиня де Монлюсон, герцогиня д'Авранш, — сказала Орфиза, — свидетельствую, что этот дворянин был в саду Шельского аббатства только ради меня и только потому, что я его позвала к себе. Признаюсь в этом без всякого страха и сожаления, потому что в своем сердце давно уже назвала его своим женихом.

Она сняла с пальца кольцо и надела его на палец Монтестрюка.

— Перед всеми вами, — продолжала Орфиза, — я отдаю вам, граф де Монтестрюк, свою руку и обещаю вечную верность. Оправдают вас или осудят, в моих глазах вы всегда будете невиновны. Вот вам моя рука, возьмите её.

Толпа зааплодировала, дамы помоложе окружили Монлюсон. Судьи в смятении начали совещаться. К Монтестрюку подошли некоторые из дворян, чтобы пожать ему руку. Королевский обвинитель, поразмыслив, заявил, что следует прервать заседание вследствие открывшихся обстоятельств и доложить обо всем его величеству. Возможно, королю будет угодно приказать продолжить следствие или самому вынести окончательное решение

Радостный шум приветствовал это решение. Часть толпы проводила Орфизу до отеля, а дворяне сопроводили Монтестрюка до тюрьмы.

Но мы чуть не забыли про Коклико. Ведь он же с Угренком отправился к «Крысе-пряхе». Они нашли, что это всего лишь плохонький трактир, на окнах которого висели красные когда-то занавески, а на вывеске была нарисована крыса, с невозмутимой мордочкой прявшая лен. Похоже, этот лен чудодейственно превращался в барыши, от которых физиономия хозяйки трактира раздулась, покраснела и приготовилась лопнуть.

— Мсье Пенпренель? Знаю, — ответила она на вопрос Коклико почему-то с улыбкой. — Я передам ему бумагу.

— Потрудитесь сообщить ему, сударыня, что мы придем за ответом завтра в полдень.

Когда Коклико с Угренком пришли на другой день, хозяйка отвела их в чистенькую комнатку. В ней они нашли Пенпренеля, лежавшего в кровати, который, зевая, тер глаза кулаками: он только что проснулся. Хозяйка с умиленным видом налила ему стакан вина, который он осушил залпом, щелкнул языком и произнес наконец:

— Вот теперь все в порядке. Что вам угодно, господа?

— Узнаете ли вы меня? — спросил Коклико.

— Черт побери! — вскричал Пенпренель, вглядевшись в Коклико. — Да разве я могу забыть того, кто дал воды несчастному, ожидавшему удара кинжалом? Руку!

Он так пожал руку Коклико, что тот сразу удостоверился в его здоровье.

— Дело серьезное? — спросил Пенпренель.

— Серьезное.

— Минутку. — Пенпренель стукнул в стенку. Хозяйка, перед тем скромно удалившаяся, снова появилась, спрашивая:

— Что вам угодно, друг мой?

— Да пустяки, Кокотта. Бутылок пять-шесть.

— Что? Сейчас? — воскликнул Коклико со страхом.

— Ну-ну, спокойно, — добродушно улыбнулся Пенпренель, если я не промочу горло с утра, я ничего не пойму.

— Он прав, — ответила с хитрецой хозяйка, — вино — ключ, которым он отпирает свой шкаф с мыслями.

Кокотта с проворством, неожиданным для её фигуры, сбегала и вернулась с бутылками и стаканами.

Пенпренель, наконец, встал и наскоро оделся. В присутствии Кокотты, в любом ракурсе выглядевшей, как в анфас, он всегда выглядел как бы в профиль. Закончив одевание, он быстро осушил первую бутылку.

— Вот теперь начнем, — произнес он, — только не упускайте подробностей, прошу вас. Без них все темно, как без свечек.

Коклико рассказал ему все, начиная с момента, как они встретили Криктена в Эльзасе, и кончая тем, как Монтестрюка схватили под стенами Шельского аббатства.

— Я кое-что уже слышал об этом деле, — произнес Пенпренель. — Дело сработано на славу, ничего не скажешь. Некий Сангвинетти, мой собутыльник, рассказывал мне о нем. Да, тут не обошлось и без участия капитана д'Арпальера.

— Вы уверены?

— Еще как! Наверняка он, да с ним ещё итальянец Карпилло, служивший раньше у графини де Суассон.

Пока он говорил, третья бутылка приказала долго жить. Вскоре четвертая оказалась полуживой, а мысли Пенпренеля приобрели ещё большую ясность, как и предсказывала Кокотта.

— Раз есть капитан д'Арпальер, значит, есть и шевалье де Лудеак, а с ним — и граф де Шиврю. Пожалуй, вот что надо сделать, — подумав после очередного стакана, сказал он, — мне надо побывать в доме этого Шиврю. Я знаю, как делается обыск в комнате, где есть шкафы с ящиками. Мой вежливый визит будет носить лишь ответный характер: ведь он хватил меня шпагой по голове в Зальцбурге, а я дам ему ответ в Париже.

— Нам бы поскорей, — ввернул Коклико.

— Ладно, поторопимся.

— Прекрасно, — заметил Коклико, — ну, а как же мы все-таки договоримся? То-есть, — торопливо добавил он, заметив, что лицо Пенпренеля приняло чересчур сердитый вид, а глаза неподвижно остановились на физиономии Коклико, — конечно, вы мне обещали… Но, возможно, будут и расходы… Нет, нет, я не настаиваю. — Коклико почувствовал себя в глупом положении.

— Я не только попытаюсь этим хоть как-то вас отблагодарить, — внушительно заговорил Пенпренель, — но я, наоборот, извлеку прибыль из этого дела.

— Каким образом?

— С помощью мести. Ведь если Шиврю окажется виноватым, это было бы славно! А если он должен быть виноватым, значит, он и виноват. Вас это удивляет? Но у меня такая логика. Ведь он уже давно промотал свое родовое состояние, да ещё два-три наследства в придачу: аппетит у него волчий, скажу я вам. Половину унесли карты, а остальное — дьявольские страсти. А когда он вернулся из Венгрии и принялся колотить палкой ростовщиков, пришедших к нему за долгом, либо, наоборот, откровенно сыпать деньгами, мне сразу ударило в голову, что тут дело нечисто. Теперь же я вижу, что мы с вами попали в точку.

После такой весьма убедительной речи Пенпренель принялся долго пить медленными глотками, с глубокомысленным видом заглядывая в стакан, как философ в книгу.

— Короче: он дрянь и за ним к тому же мой ответ на удар шпагой.

21. Мина и контрмина

Пока Брискетта и Коклико хлопотали вокруг дела Монтестрюка, во дворце у короля произошло немало событий. Принцесса Мамьяни, узнав, что герцогиня Лавальер находится в Шельском аббатстве, снова поехала туда, уже для встречи с нею. Орфиза так и не узнал, что жила вместе с Лавальер в одном монастыре: настолько фаворитка короля заботилась о своем инкогнито.

Впрочем, это не составило тайны для Брискетты. И именно она передала принцессе Мамьяни нужную весть. Со своей стороны принцесса не замедлила встретиться с той, которая впоследствии скрылась от света под именем Луизы Милосердной. Она заговорила с ней языком, который не мог не тронуть пылкую и кроткую душу этой женщины. Разумеется, Леонора в неясных, о рассчитанных выражениях намекнула Лавальер о появлении при дворе баронессы фон Штейнфельд и о впечатлении, произведенном ею на короля. Лавальер уточнила имя баронессы. Принцесса, ответив ей, поскорее свела разговор к рассказу о Монтестрюке. Она подчеркнула, что скорое заступничество за него вернуло бы королю верного слугу, невинно оклеветанного, а графине Монлюсон — жениха, преследуемого ненавистью графини Суассон.

— А! Здесь же и графиня де Суассон, — заметила с досадой герцогиня.

Результатом этого разговора, ведшегося с истинно женским искусством, явилось решение Лавальер немедленно вернуться в Париж с обещанием полной поддержки графу Монтестрюку.

А в Париже фон Штейнфельд после своего балетного выступления, где она танцевала с королем, уже вся была в мечтах о своем наступающем могуществе фаворитки. Сходным мечтам предавалась и Суассон, уверенная, что новая фаворитка всегда будет к её услугам. В этих мечтах не оставалось лишь места для пределов её честолюбия. И вдруг она узнала о возвращении Лавальер.

— Что же, — поразмыслив, решила она, — тем лучше. Я увижу, как эта Лавальер испытает унижение.

— Как знать, — возразил на это Шиврю (естественно, он обсуждал эту проблему с графиней), — может быть, вместо унижения получится торжество.

Олимпия улыбнулась. Указывая на проходившую мимо фон Штейнфельд, она произнесла:

— Вот весна, а то — осень. Весна всегда идет впереди.

Но к несчастью для Суассон баронесса была чересчур вспыльчива и не годилась для борьбы, где надо было расточать улыбки и кокетничать и где нельзя было побеждать без хитрых ходов. Захваченная врасплох возвращением соперницы, она не сумела совладать с собой, когда увидела, как толпа придворных вдруг почтительно расступилась на вечере у короля. Появилась Лавальер, взволнованная, но красивая, с беспокойством в глазах, но и с ненавистью во взоре.

Король почти инстинктивно двинулся навстречу той, вокруг которой слышался шепот одобрения. За исключением партии Олимпии Манчини, все любили Луизу Лавальер за её скромность и доброту.

Она поклонилась королю и произнесла дрожащим голосом:

— Я не могла устоять против желания возвратиться. Но мне достаточно одного взгляда вашего величества, и я уйду оплакивать свою судьбу…

Вздох прервал её слова. Она кротко взглянула на короля. Стало ясно: её власть была восстановлена.

— Мне постоянно было неприятно, — ответил король, подавая ей руку, — что вас долгое время не было среди этого окружения, где все о вас только и напоминало.

— Ах, государь, что вы! — прошептала она.

Улыбка осветила её лицо. Сердце короля дрогнуло: этот эгоист почувствовал, что он действительно любим. Он отвел герцогиню к окну и оживленно с ней заговорил. Придворные отошли вглубь зала. Вне себя от гнева баронесса горделиво вышла из зала.

— Ну, — шепнул Шиврю на ухо Олимпии Суассон, — не прав ли был я в своих предположениях?

— Эта Луиза так и лезет в святые… Но король, может быть, потом подойдет к баронессе.

— Разве вы не видели, что она ушла?

— Военная хитрость. Она это сделала, чтобы привлечь внимание короля.

В этот момент оркестр из двадцати четырех скрипок заиграл менуэт. Образовались пары. Все искали глазами фон Штейнфельд: она должна была танцевать с королем. На лице короля, оставившего Лавальер, отразилось неудовольствие. Вдруг открылась дверь и появилась баронесса. Дрожащим от гнева голосом она произнесла:

— Государь, я не войду в зал, пока другая из него не выйдет.

Все замерли и уставились друг на друга в немом изумлении.

— Несчастная, — прошептала Олимпия в отчаянии.

— Я думал до сих пор, — возразил король, — что здесь только я отдаю приказания.

И Людовик XIY холодно отвернулся от баронессы, окаменевшей на месте. Те, кто ещё сейчас спешили ей поклониться и одарить её комплиментами, быстренько убрались подальше. Покраснев от гнева, фон Штейнфельд направилась к лестнице. Протянув руку, она как бы искала опоры, но — увы — никто ей не помог. Впрочем, Олимпия все же быстро подошла к ней и тихо произнесла:

— Смелее. Кто так молод и прекрасен, как вы, никогда не должен отчаиваться. Просите короля об аудиенции.

— Как? После того, что произошло?

— Вы одержите верх, уверяю вас. Корона стоит небольшого усилия.

— Что же я ему смогу сказать?

— Не знаю… Все, что подскажет ваше отчаяние. Скажите, что любите, что умрете, если он не простит вас… Плачьте, и побольше. Прекрасные слезы, горячая речь… Это все так действует! Боритесь, прошу вас, и вы победите.

— Попробую, — прошептала баронесса.

— Приезжайте ко мне завтра. Король будет у меня. Я подам знак, и вы войдете, упадите к его ногам и не вставайте, пока не простит.

На другой день по Парижу разнеслась весть: ночью баронесса фон Штейнфельд получила приказ выехать из Франции. Шиврю примчался к Суассон.

— Слышали, — говорил он возбужденно, — прекрасную иностранку прогнали, а несокрушимого Монтестрюка почти освободили. Бог знает откуда взявшийся капитан, а ему помогают самые знатные дамы в королевстве.

— Я ещё не отказалась от борьбы… Эта несчастная Луиза все равно погибнет. Но вы-то, надеюсь, твердо решились вести дело до конца?

— Как вам будет угодно.

— Хорошо. Бегите в Лувр и постарайтесь добраться до короля. Дальше посмотрим, что делать.

В Лувре все были поражены вестью о высылке баронессы. Говорили, что у её дома уже стоит посланная специально карета с полицейским офицером. А тут ещё поступок д'Авранш! Все знали, что король не любил подобных вещей, а поэтому ждали очередного грома с неба.

И король действительно был разгневан, узнав, что проделала Орфиза. В присутствии Лавальер он высказал желание запереть строптивую навечно в крепость. Но…

— Как, государь, — удивленно спросила Лавальер, — такая строгость всего лишь за любовь?

— Но она ослушалась меня.

— Согласна, но ведь она повиновалась голосу любви, которому уступают иногда даже сами государи.

И — взгляд. Такой милый и такой кроткий! Король не выдержал и уступил. Его лицо просветлело. Но тут к нему подошел флигель-адъютант и доложил, что граф Шиврю просит принять его. Король дал разрешение.

Поцеловав руку Лавальер, король произнес:

— Он имеет право быть выслушанным в этой истории. Пусть он и решает.

И обратился к вошедшему и склонившемуся перед ним Шиврю:

— Вы уже все слышали?

— Я только что приехал в Лувр, ваше величество.

— Я хотел показать на примере, что от всех требую повиновения, — обратился он к подошедшему к ним Шиврю, — но герцогиня де Лавальер склоняется к милосердию. Как воспитанный дворянин, я не могу не принять во внимание её мнение. А вы как считаете, граф?

— Пари держу, — произнесла герцогиня, пристально глядя в глаза Шиврю, — великодушие графа де Шиврю склонит его на мою сторону.

Быть между королем и фавориткой! Шиврю чуть было не запнулся, но…

— Сердце герцогини всегда внушало его хозяйке все достойное и благородное, — ответил он, кланяясь как можно любезнее.

— Я вижу, граф, ваше великодушие не подвело вас и сейчас, и вы одобряете решение, которое я осмелилась представить его величеству?

— Одобряю, ещё не зная его, но зато уверенный, что оно примирит должное уважение к воле его величества с позволительным состраданием к пылкому порыву молодости.

— Вы отгадали: мое решение примиряет все.

— Говорите же, герцогиня, — обратился к ней король.

— По-моему, следует герцогиню де Монлюсон сослать в её замок.

— Сослать?

— Это дает также возможность пересмотреть процесс, в котором много неясного. Кстати, как мне рассказывали, в нем много и несправедливого.

— Вы доводите снисходительность до самых последних границ, герцогиня, — заметил с раздражением Шиврю, — и тем самым распространяете её даже на врагов его величества.

— Царствование его величества должно быть царствованием правды и справедливости. А мое женское чутье подсказывает, что человек, способный вызвать такой смелый поступок, какой совершила графиня де Монлюсон, не может быть презренным преступником.

— Сдаюсь, — ответил Сезар, — но позволю себе лишь спросить: неужели, уступая духу милосердия и кротости, вы и для графа Монтестрюка тоже готовы предложить ссылку?

По мрачному взгляду короля герцогиня поняла, какую ловушку готовит ей Шиврю. Она защищает Монтестрюка; это уже много. Глядя прямо в глаза Шиврю, она ответила:

— Нельзя сослать неосужденного человека, но можно держать в крепости, пока его дело расследуется. Например, есть тюрьма в Амбуазе…

Сезару оставалось лишь поклониться в знак — ну, скажем, неотрицания — такого решения. Все же и здесь он попытался выиграть.

— В таком случае прошу у вашего величества двойной милости: дозволить мне проводить графиню де Монлюсон в её замок в надежде пробудить в ней, наконец, другие чувства, а моему другу шевалье де Лудеаку — проводить в тюрьму моего соперника, графа де Монтестрюка, что послужит твердой гарантией надежного исполнения этого поручения.

Король удовлетворил эту просьбу с удовольствием: ему хотелось пойти как-нибудь навстречу Шиврю, раз уж Лавальер встала на пути графа.

— Впрочем, — добавил он, — у удовлетворяю вашу просьбу и о графе де Монтестрюке. По-прежнему желаю вам успеха в отношениях с графиней де Монлюсон. Даю вам разрешение объявить ей, что в таком случае она получит мое прощение. Что же касается графа де Монтестрюка, то если он не докажет своей невиновности самым убедительным образом, он получит заслуженное наказание, как должен быть наказан всякий дворянин, нарушающий закон чести.

Шиврю был доволен хотя бы таким частичным успехом. Рассчитывать на большее в борьбе с фавориткой не приходилось, он это понимал.

Хитрая и мстительная обергофмейстерша оценила поведение Шиврю по достоинству, получив от него отчет о встрече с королем и Лавальер. Оценила она и взгляд, который Шиврю бросил на нее, сообщив о предстоящих путешествиях в Амбуаз и Блуа.

— Дорога в Блуа и Амбуаз должна возместить вам неудачу по дороге в Вену, — добавила она при этом.

Тем временем Брискетта, выждав время, решила, что Орфиза уже смогла все, что надо сделать. Однажды утром она попросила игуменью прийти к ней.

— Имею честь представить вам мадам де Майль, актрису Бургонского отеля, которая просит у вашего преподобия прощения за свою смелость и разрешения на уход отсюда.

Мать игуменья чуть не упала от ужаса. Актриса в монастыре! Дочь сатаны в стаде благочестивых овечек!

— Да за такой проступок… мой долг…вы будете преданы правосудию. — Гнев душил ей горло.

— Я это предвидела, — скромно потупив глаза, ответила актриса, — и приготовила защитительную речь перед судом.

— Какую речь, о чем вы?

Брискетта начала разыгрывать импровизацию, от которой у бедной игуменьи ум чуть не зашел за разум. Сумасшедший фарс, продемонстрированный ею, быстро убедил игуменью, что уж лучше отпустить эту сатанинскую дщерь, нежели потом присутствовать при его повторении уже в присутствии суда и публики.

— Забвение обид, — поскорее прервала она «речь» Брискетты, — для нас святой закон. Вы совершили серьезный проступок, но я вас отпускаю и немедленно же.

Брискетта была неплохо воспитана и сделала шаг, чтобы броситься к ногам игуменьи. Но та в ужасе отступила назад и поспешила проводить Брискетту самостоятельно до дверей монастыря. На пути в Париж актрисой овладело смутное беспокойство. Враги Юге не были таковы, чтобы легко выпустить добычу из рук. И она решила, не задерживаясь, ехать к своему знакомому судье по уголовным делам. Узнав от него, что двум врагам Монтестрюка разрешено караулить их жертвы во время поездок, она пришла в ужас.

— Что же делать? — произнесла она в отчаянии, умоляюще глядя на судью.

— Только одно — спешить звать на помощь графу де Монтестрюку его друзей.

Помолчав, судья, улыбаясь, добавил:

— Если же среди них есть женщина, то определенно можно сказать, что не все пропало. Женщина-друг — да это якорь спасения, маяк, ведущий в пристань… Но повторяю: спешите!

Брискетта знала, что один из них, граф Колиньи, в Венгрии, другой, маркиз Сент-Эллис, пропал неизвестно где. Оставалась принцесса Мамьяни. К ней то она и поспешила.

— Мой судья намекнул, что Лудеак окружил себя перед поездкой мошенниками, готовыми на все. Вы имеете сильное влияние на шевалье, я знаю… Я не смею вам советовать, но если вы остались такою же решительной, как мне уже довелось видеть, вы сможете спасти графа де Монтестрюка.

— А кто вам сказал, что я не решусь? — ответила Мамьяни.

Услыхав эти слова, Брискетта не смогла сдержать брызнувших из её глаз слез. Сложив руки, она произнесла:

— Если бы вы мне только позволили, я бы расцеловала вас!

— Целуйте.

И обе женщины, не выдержав, бросились в объятия друг другу: одна — из чувства благодарности за любимого человека, другая — из чувства благодарности за благодарность за того же человека ею тоже любимого.

Бывает и так: ведь мир многообразен!

22. Выходец с того света

После ухода Брискетты принцесса отправила человека к Коклико с поручением тому следить за Лудеаком. Но едва сделав это, она услышала в доме шум. Она ещё не успела спросить, в чем дело, как к ней в комнату вбежал… Сент-Эллис и упал к её ногам.

— Вы?! Само Провидение мне вас послало, — произнесла она, пока он целовал ей руки. — Есть дело для вас.

— Не знаю, о каком деле вы говорите, но знаю, что моя судьба — быть у ваших ног, нет, умереть у ваших ног!

И он, приняв жалкой и обреченный вид, повел свой рассказ о том, что с ним произошло.

— Небо свидетель, как я хотел поскорее передать вам ожерелье, которое я сорвал с шеи черноглазого! Но… попутал бес. Сначала я привязался к одной инфанте, которая завезла меня в Польшу. Ради неё я раз шесть дрался на дуэли, износил десяток темных плащей под цвет стены. Но, поверите ли, чем больше я искал счастья, тем больше я был несчастлив. Сердце мое жаждало вас рядом с другой. Я решил, что Московия и московитки мне помогут, но опять ошибся. И я решил вернуться. О, эти ужасные дороги — страшно вспомнить! А теперь мне нужно только одно — служить вам в надежде, что, умирая на вашей службе, я вырву у вас признание, что заслужил больше, чем получил.

И он получил тут же поцелуй в лоб, отчего чуть не лишился чувств.

Явившись на другой день снова, но уже в сапогах со шпорами, он сказал принцессе, что отправится вместе с Шиврю сопровождать Орфизу Монлюсон.

— Зная господина де Шиврю, — заявил он, — я не могу терять его из виду, когда он посвящает себя задаче охранять графиню де Монлюсон. Вы ведь одобряете мой поступок, не так ли?

— Одобряю ли я? — произнесла принцесса, умиленная таким благородным решением. — Ах, зачем мое сердце несвободно? Мне остается предложить вам лишь дружбу, к сожалению.

— Я беру пока то, что мне дают. Как знать, что будет потом?

— Да… Один из ваших королей сказал, что сердце женщины переменчиво… Не знаю, может быть. Тогда… никого, кроме… кроме вас, у меня не останется, уверяю вас.

— Эти слова принесут мне счастье. — Голос Сент-Эллиса дрогнул. — Они дают силы бороться против ваших врагов.

Леонора усадила маркиза рядом с собой и, подумав несколько мгновений, обратилась к нему со следующими словами:

— Помните ли вы то время, когда вы приглашали меня в замок Сен-Сави? Это ведь было не так давно, но мне кажется, минули столетия. Я уже не та, что была раньше — женщина, ищущая только веселья в жизни. Но мне тогда сильно повезло: оставшись вдовой, когда другие только начинают мечтать о замужестве, я получила свободу, а с нею и богатство. И я не знала границ своему честолюбию… Я грезила! Сегодня мне хотелось одного, завтра другого. И вдруг словно удар грома поразил меня. Я стала не такой, как прежде. Да и вы сами, друг мой, в то время, когда я была в вашем замке только бы рассмеялись, если бы кто-нибудь сказал, что придет время, когда вы сочтете за счастье служить одновременно мне и тем, кто нас разлучает. И вот мы, однако, отдали себя одному делу, которое и привело нас к этой ситуации. И если бы даже я и могла, я бы не вернулась к тем дням моей веселой юности… Не знаю, почему, но в моей душе царит мир. Это такая прелесть, когда ты живешь в мире со своей душой! Поверьте мне, маркиз.

Леонора с нежностью взглянула на него. Но тут раздался стук в дверь. Ей пришли доложить, что с нею хочет видеться знакомый ей офицер, по имени Лоредан, который принес ей важные вести.

Лоредан сообщил следующее. Он из давней благодарности вызвался помочь капитану д'Арпальеру, маркизу Орфано де Монте-Россо, набрать в помощники удалых, готовых на все, людей. О цели, которая перед ними ставилась, он ничего не знал. Но потом один из ни, Сангвинетти, сказал, что они будут служить Лудеаку во время его поездки и, что самое главное, они должны будут помочь ему избавиться от государственного преступника, которого не следует предавать суду. Имя этого преступника — граф де Монтестрюк. И Лоредан добавил:

— Никогда тот, кого вы однажды спасли от смерти, не был так близок к ней, как теперь.

— Но вы, кажется, уже служите у капитана д'Арпальера?

— Я ему обязан всем. Когда-то я никого не любил, кроме него.

Он глубоко вздохнул и, подавив волнение, добавил:

— Когда я брал на себя это поручение, я не знал, в чем дело. Потом уже я вспомнил ту ночь, когда сам гнался за графом де Монтестрюком и вошел в ваш дам. Повторяю: берегитесь!

— По-моему, вам тоже следует кое-чего опасаться.

— Для меня и так все кончено. Я уже трижды видел себя во сне мертвым. И когда меня зароют, все обо мне забудут. И вы тоже!

«Однако, и этот несчастный — тоже», пронеслось в голове Сент-Эллиса.

Явно стремясь замять этот разговор, принцесса спросила Лоредана:

— А когда Лудеак выедет из Парижа?

— Дня через два-три. Я сообщу вам об этом заранее. Готов служить вам, принцесса.

Когда Лоредан вышел, Сент-Эллис обратился к Леоноре:

— Не знаю, что вы задумали, но если хотите, я останусь. Шиврю или Лудеак, мне все равно, поверьте.

— Нет, езжайте, как задумали. Будьте для графини де Монлюсон такой же защитой, какой вы были для неё по дороге в Зальцбург. Против же шевалье сила не понадобится. Достаточно будет одной лишь хитрости.

Презрение на миг промелькнуло в её лице.

— Вы хватаетесь за шпагу, а я пущу в дело золотой ключ, — продолжала она, помедлив. — Но как знать, может быть, шевалье, видя кого-нибудь при мне, постесняется пустить в ход свои презренные инстинкты. А так я уверена в его поступках.

— Что же, я еду с графиней де Монлюсон и по возвращении дам вам отчет об этой поездке.

Принцесса, опираясь о руку Сент-Эллиса и улыбаясь ему, проводила маркиза до двери. Ласково сказав ему «До свидания» (эти слова прозвучали в его ушах сладкой музыкой), она после его ухода возвратилась в комнату и подошла к окну. Отдернув занавеску, он печально взглянула на маркиза, садившегося на лошадь.

— Если бы он знал, — прошептала она.

23. Ночной визит

Отъезда Шиврю с Монлюсон с нетерпением ожидал Пенпренель. Ему не терпелось посетить дом Шиврю и проявить в связи с этим некоторые свои способности. И как только Шиврю отправился в путь, Пенпренель приступил к действиям.

Он направился к дому Шиврю вечером, оснащенный арсеналом необходимых средств: алмазом на пальце для резания стекла, связкой отмычек в кармане, кинжалом за поясом и бесшумными туфлями на ногах. Да, ещё же у него было огниво с огарком свечи и воск — на случай, если не удастся отпереть отмычкой замок.

Дождавшись полуночи, он перелез через ограду, которую снаружи караулил Коклико. Препятствий для него не оказалось: слуги уже спали. «Прекрасное начало», подумал Пенпренель, «похоже, мсье Шиврю, вам придется расстаться не только с мечтою о французском герцогстве, но и с текущими обязанностями французского графа. Зато будете знать, что значит наносить удар Пенпренелю»

Роясь в поисках документов, он не пренебрегал своим вниманием к различным драгоценным предметам — кольцам, цепочкам и тому подобное, что попадались ему на глаза. Разумеется, он находил им место в своих карманах. «Чтобы они не достались дурным людям», думал он, «а уж у моей Кокотты они будут в добрых руках».

Коклико надоело ждать. Преодолев неприязнь к этому делу — непривычно все-таки — он пробрался в дом и встретил Пенпренеля.

— Ну, что?

— Пока тайник не найден. Первый обзор делаешь бегло. Притом отвлекают разные вещи.

Коклико решил сам пройтись по дому в надежде найти тайник. Наконец, в конце темного коридора он наткнулся на одежду, развешанную вдоль стены. Приподняв её, он увидел в стене дверь, искусно замаскированную под деревянную обшивку. Подошедший к нему Пенпренель молча уставился на нее. Затем достал свои отмычки и принялся за работу. Пришлось изрядно повозиться. Наконец, дверь была отперта. Показалось углубление в стене, а в нем железный ставень.

— Вот и гнездо, — весело заметил Пенпренель.

— Да какой в этом толк, если его не вскрыть? — заметил Коклико.

— Минутку, — возразил Пенпренель.

Размяв в пальцах воск, он сделал оттиск с замка на ставне.

— Теперь надо убираться, — продолжил Пенпренель, — больше здесь делать нечего.

Они выбрались на улицу с первым лучом солнца.

Пенпренель по оттиску заказал ключ. Через пару дней они с Коклико снова пришли ночью в дом Шиврю. Теперь охрану снаружи нес Угренок. Ключ был сделан отменно: ставень открылся без всяких усилий. В ящике за ставнем показались разные, ничего не значащие вещи. Их вынули. Под ними оказалась дверца. Дверцу вскрыли стамеской. Обнаружились связки бумаг в запечатанных конвертах. Взломав печати и бегло прочитав некоторые бумаги, Пенпренель улыбнулся:

— Если за эти бумаги не полагается виселица, значит, я ничего не понимаю. Посмотрите сами.

Мнение Коклико было таким же. Через пять минут они уже бежали по улице с драгоценной ношей в руках.

— Ну, как вы считаете, не расплатился ли я с вами за ваш поступок в Зальцбурге? — спросил Пенпренель, передав бумаги Коклико.

— Сполна. Да кроме того, не забывайте, что вам всегда будет сохраняться место за столом у Коклико в доме. Который, надеюсь, будет неплохим, в конце концов.

— Почему же нет? Наверняка, будет. Но я, знаете, привык к Парижу, да и моя Кокотта живет здесь. А если я ещё понадоблюсь, располагайте мной.

Коклико, вне себя от радости, чувствовал, что Шиврю у них в руках.

«Я сделаю с них оттиски», думал он, поглаживая бумаги, «теперь у нас в руках оружие, которым можно этого графа свалить».

Можно было удивляться, что Шиврю держал их у себя, но дело было в том, что этими бумагами он держал также в руках графиню Суассон. Она же была способной — он это знал превосходно — в случае опасности, не задумываясь, уничтожить их, лишь бы ей это было выгодно.

Итак, бумаги были в руках Коклико. Теперь надо было побыстрей доставить их королю. Но как этого добиться?

— Что же нам делать? — рассуждал вслух Коклико, идя по улице вместе с Угренком. — Мне, конечно, в Лувр не проникнуть. А уж о том, чтобы самому говорить с Людовиком XIY, и говорить нечего. Как же быть?

— Пойти к Брискетте, — подсказал Угренок.

Коклико расцеловал мальчика. Затем бросился к актрисе. Выслушав его, она сказала:

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Я уже была в аббатстве, проберусь и в Лувр.

— Еще бы! Такая актриса… — Это решил польстить Угренок, надеясь подстегнуть самолюбие Брискетты.

— Не просто, а влюбленная актриса — вот кто я. Но где же бумаги?

— Вот они.

Брискетта пробежала бумаги глазами.

— Мерзавцы! — произнесла она. — Ну, да теперь они у нас в руках.

На минуту Брискетта задумалась, затем заговорила снова:

— Когда имеешь в руках такие бумаги, время терять нельзя. Пусть мои друзья-актеры не обижаются, но если сегодня спектакль отменят, я этого не побоюсь. Зато с королем увижусь. Кое-кто мне в этом поможет.

— Королева? — спросил Коклико.

— Совсем нет, — возразила актриса, пожав плечами, — другая женщина. Она хоть и не носит короны, но все-таки царствует.

— Интересно, — заметил Угренок.

— Если интересно, пойдешь со мною, но один и вооруженный. Но если у тебя есть добрый товарищ, то захвати с собой и его.

— Товарищ будет. Когда идем?

— Сегодня.

24. Тайное сборище

В день отъезда графини Монлюсон возле её кареты, кроме трех вооруженных лакеев на лошадях, оказался и маркиз Сент-Эллис в сапогах со шпорами и при шпаге. Подъехавший Шиврю покосился на него, но маркиз отозвался самой любезной улыбкой.

— У меня дела в той стороне, куда едет графиня, — пояснил он. — Надеюсь, вы ничего не имеете против? Дороги небезопасны, и я со своими людьми могу помочь вам.

— Прекрасная идея, — подхватила Орфиза, — и я уверена, что граф де Шиврю рад не меньше меня. Не так ли, кузен?

Дипломатичный Сезар скорчил гримасу, которую можно было счесть за улыбку, если хорошо постараться. Присутствие маркиза с тремя вооруженными молодцами стесняло Шиврю, но приходилось покоряться. Как бы то ни было, на его стороне был король, а также партия Олимпии Манчини (Суассон). Ну, а уж в крайнем случае не запрещено и прибегнуть к силе, чтобы похитить графиню. Надо, значит, продолжать пока что свою дипломатию, а там видно будет. Да и Лудеак — тоже ведь помощь. Не исключено, что с Монтестрюком что-либо случится в дороге и он… умрет, допустим, от болезни. Нет, лучше всего подождать.

И Сезар снова стал тем же любезнейшим и приятнейшим компаньоном, которым он себя уже показал на пути от Вены до Парижа. Но тем не менее, в отличие от того раза, его мучило какое-то тайное предчувствие, что сейчас в его жизни наступает решительный пер лом.

Наконец, перед ними показались башни Мельера, окруженные со всех сторон лесами.

— Вот вы и приехали к себе, — сказал Сезар кузине, вышедшей из кареты у подъезда. — У маркиза Сент-Эллиса много свободного времени и он может насладиться прелестью этих мест. Вы же, кузина, знаете, какое поручение возложил на меня король. Так позволь е мне отвезти ему известие о вашем благополучном прибытии. Могу ли я надеяться, что не скажу ничего лишнего, если уверю его величество в выполнении мною его поручения к вашему удовольствию?

— Можете, — был ответ.

Сезар поцеловал руку кузины и, сделав знак своим людям, немедленно поскакал назад. «Не сказал бы, что она меня очень удерживала», думал он, нахлестывая коня. «Равнодушие или презрение — вот был её ответ. Но что это меня так лихорадочно погнало обратно? Уж нет ли здесь признака предстоящей беды? Кажется, счастье от меня отворачивает я. Я чувствую в воздухе грозу.»

Он все погонял лошадь, и вдруг увидел на дороге стремительно приближавшееся к нему облако пыли. Через мгновение он разобрал в нем личность всадника:

— Брикетайль, вы?

Тот на всем скаку затормозил лошадь, и она встала на дыбы.

— Черт возьми! Я вас ищу.

— Меня? Что случилось?

— Беда.

— Я так и думал! Большая?

— Возможно, непоправимая. Вы ведь оставили у себя в Париже бумаги, за которые любой может сложить голову на Гревской площади.

— Ну, и что?

— Тогда вы пропали. Их украли.

Сезар схватил Брикетайля за руку.

— Украли?! Кто, когда?

Брикетайль рассказал, что прошлой проходивший мимо дома Шиврю Карпилло заметил, как с ограды дома соскочили и побежали прочь два человека. Карпилло решил проверить, что произошло. Он пробрался в дом и нашел, что бумаги из тайника исчезли.

— Подождите про тайник. Была ли перед ним на стене повешена одежда?

— Именно так. Деревянная обшивка на стене оказалась вскрытой. В углублении в стене Карпилло разглядел ящик со взломанной дверцей.

— А внутри?

— Внутри отделение. Пустое.

— Пустое?

— В нем ничего не было.

Шиврю побледнел.

— В нем были все бумаги? — спросил Брикетайль.

— Все.

— Тогда все пропало.

— Я доберусь до того, кто… — начал было Сезар, но Брикетайль прервал его:

— Поздно.

— Что же теперь делать?

— Воспользоваться оставшимся у нас временем и отомстить. Ведь грозящая вам опасность принесет пользу Монтестрюку, не так ли?

— Да, так.

— Тогда нужно его поразить в лице графини де Монлюсон.

И лицо капитана осветилось мрачной улыбкой.

— Я люблю удары грома, приносящие развязку, — произнес он. — Да, вот что еще. Графиня де Суассон — она все знает — уехала вслед за мной сразу же. Она хочет ехать в Шамбор к королю. Но сначала вам надо с ней свидеться и обо всем договориться. Она в гостинице у развилки дорог.

— Скачу к ней.

Олимпия встретила Шиврю по-деловому.

— Эти бумаги навредят мне так же, как и вам. Значит нас ждет одинаковая участь. Но я без борьбы не сдамся. вы готовы ко мне присоединиться?

— Вы ещё спрашиваете…

— Тогда не езжайте в Париж. Ждите, я вас потом извещу. Но не оставляйте Монлюсон тому, кто её у вас отнимает. Отправляйтесь в Меньер и идите ва-банк.

— Можете на меня положиться.

В это время с улицы послышалась песенка. Сезар выглянул в щель между ставнями закрытого окна. То ехал Сент-Эллис со своими слугами.

— Вот кстати, — заметил Сезар, — гарнизон покидает замок.

— Тем легче вам будет им овладеть. А эта Орфиза… Уж если я погибну, то пусть погибнет и она. Мне будет легче. Олимпия поднялась с кресла.

— Если мне не повезет в Шамборе, слуга привезет вам бант из черной ленты. В ином случае бант будет малиновый, и тогда можете уехать в Париж. Но при черном банте вы должны действовать и немедленно.

— Хорошо.

Расставаясь с Шиврю, Олимпия ещё не знала, на что ей решиться. Упасть к ногам графини Лавальер, прибегнуть к её состраданию и ждать более благоприятного случая, или решиться на преступление? Все ей казалось возможным. Пусть уж случай решит выбор между мольбой и преступлением. В этих комбинациях граф Шиврю значил для неё не больше, чем былинка от перышка.

25. Гордиев узел

Сент-Эллис ехал в Париж, раздумывая о своем отношении к принцессе Мамьяни.

— Одни крепости берут приступом, другие голодом. Свою крепость я возьму преданностью. Моя тактика, возможно, не хуже другой.

Он не подозревал, что дела дошли до такого натянутого состояния, что вот-вот должна была разразиться развязка. Полагая, что Орфиза в полной безопасности в своем замке, окруженная верной прислугой, он рассчитывал, что с отъездом Шиврю он сможет заняться своими делами, точнее, деламиМонтестрюка и принцессы Мамьяни, с которой он так страстно желал встретиться.

— Золотой ключ — вещь хорошая, но и стальная шпага — штука нелишняя. Впрочем одни крепости берут приступом, зато другие сдаются от голода. Свою крепость я возьму преданностью. Моя тактика, может быть, не хуже всякой другой. — Так он думал.

Проехав Орлеан, он встретил на дороге лакея, показавшегося ему знакомым. Присмотревшись, он узнал в нем работника принцессы Мамьяни. Он остановил его и выяснил, что Мамьяни прибыла в Божанси, где надеялась встретить Лудеака с вверенным ему пленником.

— Я упал с лошади, зашиб ногу и отстал, — добавил лакей.

«Боже! Я проехал в десяти шагах от неё и сердце мне ничего не подсказало», подумал в отчаянии Сент-Эллис. Он немедленно повернул назад и решил не останавливаться до самого Божанси.

Со своей стороны шевалье, получив высочайшее повеление принять в свои руки Монтестрюка, в восторге устроил поездку так, чтобы его принимали за важную особу. Он не спешил: можно было ведь продлить удовольствие, командуя пленником, и, кроме того, было время выбрать момент, чтобы отделаться от него.

При отъезде он искусно намекнул сопровождавшим его охранникам, которых позаботился нанять сам Брикетайль, что везет важного государственного преступника, обвиняемого в самых страшных преступлениях. В чем дело, он не стал объяснять, но его недомолвки приводили к самым различным предположениям. Это позволяло ему, с одной стороны обеспечит величайшую предосторожность при охране Монтестрюка, с другой — широкий произвол по отношению к пленнику.

В день отъезда Лудеака к Мамьяни приехал Лоредан. Он сопровождал Лудеака до первой остановки, а потом вернулся в Париж.

— Шевалье намекнул мне, — сообщил он, — что у пленника ослаблено здоровье. У него якобы лихорадка и он иногда падает в обморок от слабости. И Лудеак не уверен, доедет ли граф до Амбуа. Понимаете, принцесса?

— Очень хорошо понимаю. Это ужасно!

— Итак, я вам сообщил об этом и уезжаю. Через час меня здесь не будет. Меня ждет человек, которого я обязан слушаться.

— Уж не Брикетайль ли?

Лоредан молча кивнул головой.

Принцесса схватила его за руку.

— Вы обещали мне недавно оказать услугу.

— Я сказал, что думал.

— Так поклянитесь, что встанете между Брикетайлем и графиней де Монлюсон, если он задумает что-нибудь против нее, и решитесь на все, лишь бы её защитить!

— И что же, даже обнажить шпагу?

— Если надо, то и убить.

Лоредан в испуге отступил назад.

— Вы не решаетесь?

Лоредан побледнел

— Вы хорошо знаете, — тихо произнес он, — что я ни в чем не могу вам отказать…

— Итак?

— И вы требуете от меня совершения ужасного дела?..

Принцесса подошла к нему.

— Кто вам сказал, — продолжала она негромко, — что я не умираю от того же самого, от чего страдаете вы?

Лоредан пристально взглянул на нее.

— Поклянитесь, что все исполните, — с силой произнесла принцесса.

— Клянусь.

Лоредан ушел в глубокой задумчивости.

На следующий день вечером принцесса приехала в Божанси. По множеству часовых нетрудно было определить местонахождение Монтестрюка и Лудеака. Принцесса зашла в церковь и принялась горячо молиться. Она стала вспоминать свою жизнь. Вспомнила, как встретилась во Флоренции с Орфано, а в замке Сен-Сави — с Югэ. Теперь она приносит в жертву свою жизнь.

Слезы струились по её лицу.

Когда она въехала в карете во двор гостиницы, Лудеак, находившийся в ней случайно смотрел в окно. При свете огней он увидел её, изумительно одетую, в дорогих бриллиантах, с золотой булавкой в волосах. Опираясь на руки двух пажей, она выходила из кареты, как королева. Из окон гостиницы выглядывало множество любопытных, очарованным прекрасным зрелищем.

По жилам Лудеака пробежал огонь. Он тут же решил, не откладывая, добиться разрешения на её посещение.

Вечером Лудеак уже просился, чтобы принцесса его приняла. Принцесса вошла в приемную комнату, где её ожидал Лудеак, прекрасно одетая, с величественным взором и сверкающими глазами.

— Боже, принцесса! — вскричал Лудеак при её появлении. — На дворе ночь, а ко мне приближается заря. Каким чудом вы в Божанси?

— Я ехала в Шамбор к королю, но мне сказали, что вы здесь.

— Значит, вы ищете меня?

— Именно вас.

Глаза шевалье загорелись.

— Отныне я связан узами вечной признательности.

— Но у меня к вам просьба.

— Ваша просьба для меня приказ. И если это зависит от меня, считайте, что дело сделано.

— Посмотрим. Впрочем, вы напрасно обещаете так много вперед.

— Испытайте меня, принцесса.

— Вам поручено отвезти графа де Монтестрюка в Амбуаз?

— Мы прибудем с ним туда завтра.

Лудеак подавил глубокий вздох и продолжал минорным тоном:

— Я не верю возводимым на графа обвинениям. Но он очень изменился за последнее время. Его мучает лихорадка. А Амбуаз — место сырое. Все это очень плохо.

— От вас зависит, чтобы он туда не попал.

— От меня, жалкого сторожа?

— Вы можете дать ему убежать.

Лудеак вскочил с места:

— Вы прибыли именно за этим?

Принцесса движением руки усадила его на место.

— Я, значит, ослышалась, когда кто-то говорил, что мое желание будет для него законом?

— Нет, но…

— Может, нам требуется что-то обсудить?

В глазах шевалье вспыхнула молния.

— Допустим, — продолжала принцесса, — я тоже со своей стороны пообещаю вам то же, что и вы. Лудеак перевел дух.

— Как только граф Монтестрюк будет на свободе, — продолжала принцесса, — вы покидаете Францию, а все мое состояние переходит к вам.

Лудеак отрицательно покачал головой.

— Мне мало надо. Мне хватает того, что у меня есть.

— Мои влиятельные друзья помогут вам в вашей карьере.

— Что нужно дворянину со шпагой? Возможность отдать себя правому делу и умереть, защищая его.

— Чего же вам бы хотелось?

— Вас.

Шевалье взял Леонору за руку. Принцесса закрыла глаза. Ее губы шевелились, как будто она шептала молитву. Шевалье встал на колени.

— Да, именно вас, кого я обожаю, — пылко воскликнул он, — кто соединяет в себе все соблазны, кто наполняет меня жизнью, кажется, заставляет почувствовать весь мир, слиться с Богом, наконец! Вы этого не понимаете, но это так! С вами я осознаю, зачем родился и жил на этом свете: затем, чтобы через вас наполниться им. Одно ваше присутствие разливает огонь в моих жилах…

Она пристально взглянула на него.

— И за эту цену он будет свободен?

— Клянусь. Но только за эту цену.

— А если я потребую освободить его сейчас же?

— Извольте.

Шевалье поднялся и направился к двери. По пути он спохватился.

— Но если я сдержу свое слово, кто мне поручится, что вы сдержите свое?

— Разве я не у вас, не с вами? Сделайте так, чтобы граф де Монтестрюк был на свободе, чтобы я его увидела верхом, при шпаге, скачущим по той дороге — и так же верно, как меня зовут Леонора Мамьяни, я буду ваша.

— Поклянитесь вон тем крестом, что блестит над церковью.

Принцесса протянула руку к кресту, сверкавшему в свете луны.

— Клянусь своей христианской верой: если граф де Монтестрюк будет в безопасности, живая или мертвая, я буду ваша.

Лудеак выскочил из комнаты.

Прошли минуты, показавшиеся Леоноре вечностью. Наконец, вошел Лудеак.

— Смотрите, — сказал он, указывая на окно.

Леонора посмотрела на дорогу, облитую ярким лунным светом. На ней показался всадник на лошади со шпагой на боку. Проезжая мимо окна, всадник сбросил плащ.

— Да, да, это точно он, — прошептала она.

— Я дал вам клятву, я её выполнил, — произнес Лудеак и, наклонившись к Леоноре, обнял её за талию. Она отшатнулась и вынула из волос длинную золотую булавку.

— Подождите. Пусть он доедет до конца моста на том берегу…

Но Лудеак успел поцеловать её в шею. Ей же показалось, что её укусили.

Тем временем цокот копыт за окном все слабел. Наконец, он затих. Тогда она поднесла булавку к тому месту, куда её поцеловал Лудеак, и укололась ею. Показалась капелька крови.

— Прощай, — негромко произнесла Леонора.

— Кому это вы говорите?

— Ему и себе.

Лудеак подхватил её и усадил в кресло. Она едва передвигала ноги. Он встал перед ней на колени и стал говорить нежности. Она закрыла глаза. Он привлек её к себе на грудь. Она безжизненно упала на нее, губы её посинели.

— Что с вами? — вскричал он в испуге,

— Я обещала быть вашей живой или мертвой. Вот я и умираю. — Это были её последние слова.

Лудеак увидел, как её рука выпустила булавку, упавшую на пол. Взглянув на Леонору, он увидел у неё на шее кровь.

— Умерла, — прошептал он.

Весь дрожа от возбуждения, он зашагал по комнате, не зная, что предпринять.

Тут послышался шум снаружи. Во дворе раздались поспешные шаги. Затем шаги перешли на лестницу. Раскрылась дверь, и в комнату влетел Сент-Эллис. Приехав в Божанси, маркиз узнал, что принцесса поехала к Лудеаку. Его объял какой-то ужас и он помчался следом за ней. Увидев лежавшую в кресле Леонору, он кинулся к ней, стал звать, гладить. Она не отвечала. Уста были закрыты, лоб белый и холодный. н выпрямился во весь рост.

— Мерзавец! — воскликнул он.

— Она пришла просить за Монтестрюка. Пленника освободили… А она покончила с собой. Я не знаю почему она это сделала.

Но маркиз выхватил шпагу и с криком «попался, разбойник!» кинулся на Лудеака. Лудеак тоже взялся за шпагу. Началась яростная дуэль.

Никто не вмешался в эту борьбу. Сообщники Лудеака, объятые страхом из-за бегства Монтестрюка (Лудеак их не предупредил о его освобождении), были заняты организацией погони. Все боялись показаться на глаза Лудеаку до поимки пленника. Дуэль становилась все яростнее. Соперники уже мало беспокоились о защите, стараясь нанести побольше ударов друг другу. Обе шпаги уже запачкались кровью.

Наконец, Сент-Эллису, порядком уставшему, удалось улучить момент и вонзить шпагу в тело противника по самый эфес. Но Лудеак успел нанести ответный укол не менее опасный. Увидев безжизненное тело врага, смертельно раненный маркиз кое как дополз к телу Леоноры. Его губы прильнули к её безжизненной руке. Улыбаясь от счастья, что он вместе с любимой, он лег рядом в ожидании смерти.

Пока происходили эти события, в Шамборе появилась Брискетта в сопровождении Коклико, Угренка и Пенпренеля. С другой стороны туда же стремился Монтестрюк, не подозревая, какой ценой была куплена его свобода. Остановившись в гостинице, Брискетта заперлась в своей комнате и занялась своим чемоданом, который ещё в дороге удивил Коклико своими увеличенными размерами. Через некоторое время из гостиницы вышел никогда не входивший в неё паж в голубой с белым королевской ливрее.

В это самое время во дворе гостиницы стоял Коклико и, глазея на улицу, дожевывал кусок ветчины с хлебом, который он вынул из кармана. Он очень удивился, когда к нему подошел вышеназванный паж — вроде такой раньше не попадался ему на глаза — и спросил, не видел ли он, чтобы по дороге проезжали охотники с собаками.

Коклико торопливо проглотил непрожеванный кусок, закашлялся, тараща глаза на пажа, и извинился почтительным образом за то, что ничего не видел. В ответ раздался смех. Так могла смеяться только Брискетта! Или ему показалось?

— Ну, — произнес паж голосом Брискетты, — раз уж ты не узнал, значит, никто меня не узнает. Теперь — в путь! Уверена, что при небольшой смелости доберусь до герцогини, а уж графу де Шиврю никогда не придет в голову искать свои бумаги в кармане у пажа.

Через полчаса Брискетта прошла за двери королевского дворца и смело направилась к комнатам Лавальер, ловко выведав направление. Ей повезло: герцогиня как раз выходила на прогулку, окруженная дамами. Брискетта смело пошла ей навстречу и, сняв шляпу, п клонилась.

— Мне приказано вручить вам, герцогиня, это письмо по делу, интересующему его величество, — произнесла она громко, а затем тихо добавила: — ради Бога, успокойтесь, это письмо от графа де Монтестрюка. Дело идет о его жизни.

— Пройдите со мной, — ответила Лавальер.

Когда они вдвоем вошли в комнату, Брискетта бросилась перед герцогиней на колени.

— Я не паж и у меня нет королевского письма. Я женщина, друг графа. Прочтите эти бумаги. Вы увидите, что я пришла не напрасно.

Герцогиня бегло просмотрела бумаги.

— Теперь ясно, кто преступник, — сказала она после чтения.

Взглянув на часы, она добавила:

— Король будет здесь через несколько минут. Подождите его.

Вскоре действительно появился король. Лавальер бросилась ему навстречу.

— Ваше великое сердце вас опять не подвело. Вы позволили графу де Монтестрюку оправдаться. Теперь вы можете знать имя настоящего преступника, если прочтете это.

Король взял бумаги и стал быстро читать. Внезапно его лицо изменилось.

— Дворянину пасть так низко. Доносы, шпионаж. — В его голосе ясно слышалось отвращение. — И эта женщина, облеченная столь высоким званием при дворе! Их ждет справедливый суд.

Он взглянул на герцогиню.

— Граф оправдан по этому обвинению, это безусловно, — произнес он твердо, — но есть ещё одна вещь, которую я никак не могу понять. Письмо на ваше имя в таких пылких выражениях. Что оно значит?

— Это письмо, в котором выражена его любовь к другой женщине. Граф полагал, что я имею влияние на сердце вашего величества. Неужели так думать значит совершать преступление?

Король просветлел. Герцогиня поняла, что может просит его о чем угодно.

— Ваше величество довершит свое доброе дело, если избавит графа де Монтестрюка от его охраны и позволит ему освободить графиню де Монлюсон.

Не отвечая, король взял перо и бумагу, написал несколько слов и подал её герцогине.

— Надеюсь, вы больше не станете утверждать, герцогиня, что король не умеет повиноваться, — произнес он с той любезностью, которая делала его самым любезным кавалером во всем королевстве.

Герцогиня протянула бумагу стоявшему невдалеке пажу. Тот почтительно взял её, украдкой поцеловал кончики пальцев, подавших ему этот бесценный дар, и поспешно вышел.

26. Похищение

Прижимая к сердцу драгоценную бумагу, Брискетта быстро пробежала от дворца через парк к тому месту, где ждали её помощники. Отпраздновав бурными возгласами победу, они тут же решили ехать в Быконен за Монтестрюком. Оружие у них уже было, лошадей добыли вместе.

Они успели проехать три-четыре мили, как заметили впереди на дороге облако пыли. Вскоре можно было разглядеть в нем всадника.

— О, Боже, это же Югэ! — воскликнула Брискетта.

То был действительно Югэ, мчавшийся в Шамбор к королю.

Радость охватила встретившихся. Все смешалось — слезы Брискетты, восторженные крики Коклико, вопросы Монтестрюка. Наконец, Югэ из ответов Брискетты уяснил, что Орфиза ждет его. Он уже приготовился было отправиться к ней. Но тут взволнованная Брискетта, почувствовав, что её роль во своем этом деле подошла к концу, обратилась к нему с просьбой.

— Поцелуйте меня в последний раз. Я с вами больше не увижусь, разве что в несчастьи. Но с Божьей помощью оно уже больше не наступит.

Несколько мгновений она оставалась в его объятиях, обливаясь слезами.

— Что ты говоришь? — отвечал ей Монтестрюк, покрывая её лицо, глаза, губы поцелуями. — Не видеть тебя после того, что ты для меня сделала? Да самое полнейшее счастье не позволит мне забить тебя!

Наконец Брискетта вырвалась из его объятий и, улыбаясь сквозь слезы, сделала ему знак уезжать.

Вскоре она осталась одна, со слезами наблюдая за исчезающим вдалеке облаком пыли.

— Все кончено, — шептала она себе, и её слезы текли все сильней.

Мы, конечно, дорогой читатель, не забыли о Шиврю. Просто все это время он торчал в скверной с сосновой веткой вместо вывески, ожидая условленного сигнала от графини Суассон. Время тянулось медленно. Иногда он обращался с вопросами к капитану д'Арпальеру, например, что он думает о последних действиях Олимпии Манчини.

— Ветер переменил направление и теперь дует нам в лицо, — отвечал капитан. — Быть здесь — это потеря времени. А время для нас — сама удача, сама жизнь.

— Значит никакой надежды?

— Для меня надежда у меня на боку. — И капитан хлопнул рукой по шпаге.

Тут он взглянул в очередной раз на дорогу и увидел приближающегося всадника.

— Наконец, — произнес он.

— Это Карпилло? — спросил Шиврю.

— Нет, Карпилло едет от Шамбора, а этот — из Парижа. Это Лоредан, преданный мне дозорный офицер. Я его специально вытребовал.

Прискакавшего Лоредана капитан отвел в сторону. Он грациозно покрутил усы.

— Считаем: я, граф де Шиврю и ты — нас уже трое. Да ещё Сангвинетти и один его приятель. Итого пятеро против одной женщины. Должно выгореть. Но надо спешить: хотя против Монтестрюка есть Лудеак, на стороне первого счастливая звезда. Как знать, что будет?

И действительно, они не знали, что судьба уже привела к смерти одну женщину, боровшуюся за счастье Монтестрюка. Но на этом она не остановилась. В открытое окно Сезар увидел ещё одного всадника, переезжавшего на пароме Лауру.

— Карпилло! — воскликнул он.

И когда тот появился в комнате, он задал ему вопрос о лентах графини Суассон.

— Она передала вместо лент вот это, произнес Карпилло и подал Сезару сложенный лист бумаги.

Тот развернул его и прочел:

«Все пропало. Я не смогла встретиться с королем. Меня изгоняют. Приказано возвратить свободу Монтестрюку. Или спешите ему наперехват, или бегите».

— Разве графиня не знает, что месть — это то же прибежище? — сказал капитан.

— Нет уж. Для меня месть — либо спасение, либо могила.

— Скачу в Мезьер, — проявил вдруг решительность Сезар.

Все трое плюс Лоредан помчались в Блуа. По пути Шиврю обдумывал, как ему быть с Монлюсон, охраняемой верными людьми: её надо было, как минимум, перехватить у Монтестрюка. В то же время Лоредану вспомнилось обещание, данное им принцессе Мамьяни, спасти Орфизу.

«Здесь решили погубить её. Я же поклялся её спасти. Моя клятва против них», — так думал он.

А тем временем Шиврю, занятый своими мыслями, был отвлечен неожиданной сценой птичьей охоты. Паривший в небе над полем ястреб вдруг камнем упал вниз, откуда послышался отчаянный писк попавшей к нему в когти мыши. Казалось, молния сверкнула у него в голове. Он придержал лошадь и обратился к своим товарищам:

— Согласны ли вы предоставить мне полную свободу вести наши дела?

— Чего проще, — ответил Брикетайль, — когда волку нужна добыча, он прыгает за нею в овчарню.

— Это если собаки — а их иногда бывает слишком много — не задушат его на месте. Вот Карпилло прошел школу Лудеака, поэтому он объяснит вам, что там, где нельзя взять наверняка силой, осторожность требует применения хитрости.

— Все правильно, — поддакнул Карпилло.

— А если хитрость не удастся? — спросил Брикетайль.

— Тогда — бой. Я не опоздаю выхватить шпагу.

— И вы клянетесь, что добровольно или нет, но Монлюсон пойдет с нами?

— Разве мне это не нужней, чем вам? Хорошо, клянусь!

— Тогда мы идем за вами.

Вскоре показались башни замка, где пребывала Монлюсон. Шиврю остановил лошадь и сказал товарищам:

— Теперь пустите меня одного. Если будет неудача, я выстрелю.

Он отправился в замок, где встретился с удивленной графиней.

— Не удивляйтесь моему скорому возврату — сказал он. — Вы видите перед собой счастливейшего из смертных. У меня прекрасные вести. Во-первых, я раскаиваюсь в своих преследованиях вас. Отказываюсь от своей любви к вам и даю вам лучшее доказательство перемен во мне: прошу вас быть вашим рыцарем, очаровательная кузина, и сопровождать вас в поездке к графу де Монтестрюку.

— Но он же в заключении! — воскликнула Орфиза.

— Он свободен и будет в Шамборе сегодня же. Я виделся с королем вчера, и он дал мне поручение сообщить Монтестрюку об этом, а вас — сопроводить к нему.

— Сезар, — с чувством произнесла Орфиза, — после моего милого Югэ я люблю только вас.

— Я так люблю вас обоих, что мы можем ехать сейчас же, — ввернул Сезар. — У меня есть карета и надежные люди.

— Везите же меня. Я только возьму с собой горничную и лакея.

Сезар решил, что и так неплохо: от этих двух слуг отделаться будет несложно. Он вернулся к своим. Решено было, что Карпилло сядет кучером и опрокинет в нужный момент карету. Затем они наймут барку и отправятся по Луаре в открытое море. Там им никто н помешает договориться с Орфизой обо всех условиях.

— Сперва курица, потом петух, — «сострил» капитан. — Потом наступит очередь Монтестрюка.

— Вы полагаете, что Лудеак, сопровождающий Монтестрюка, не такой человек, чтобы воспользоваться случаем? — спросил Шиврю.

— Не хочу обижать шевалье, но все может быть. Сегодня Монлюсон, завтра Монтестрюк.

— Тихо, вот и овечка, — прервал его Шиврю.

Предложив руку графине Монлюсон, он окинул взглядом слуг. Горничная выглядела невинно и беззаботно, а Криктен был наделен самой бараньей физиономией в мире. Впрочем, физиономия в данном случае была достаточно обманчивой: у Криктена, несмотря ни на что, было достаточно хитрости. Он уже успел попросить одного своего товарища сообщить Монтестрюку об их отъезде. Кроме того, он решил договариваться по дороге с местными жителями, чтобы они сообщали Монтестрюку дорогу, по которой они должны будут проехать.

Орфиза с горничной сели в карету, по бокам поскакали на лошадях капитан и Шиврю. Сангвинетти ехал впереди, сзади же скакали Лоредан и Криктен. Сей последний успевал после стаканчика у трактира перекинуться словом с кумушками.

— Пусть запомнят нас, это пригодится, — говорил он себе.

Лоредан же, следовавший за ними, постоянно ждал момента, чтобы вступить в дело и помешать заговорщикам. Он пока не видел себе помощников в нем, если не считать не очень-то обнадеживавшего Криктена. Когда же Брикетайль и Сангвинетти поменялись местами и Сангвинетти оказался у кареты, он подъехал к нему и спросил:

— А что, если вдруг на нас нападут и захотят отбить у нас графиню, сумеем ли мы отбиться? Ведь она может закричать, позвать на помощь, а у неё здесь немало знакомых.

— Тогда она пожалеет об этом.

— Как так?

— При первой же опасности первая пуля будет для нее. Лоредан невольно вскрикнул.

— А разве вам этого не сказали? — спросил Сангвинетти.

— Нам даны точные инструкции и при том заплачено. Так что, знаете, каждый теперь за себя, а черт за всех.

Ну и положение: чуть что, несчастной Орфизе прострелят голову!

Лоредан молча продолжал скакать рядом с Сангвинетти, никак не находя ответа на вопрос «что делать?» Через пару часов показалась река. И вдруг за сотню шагов до берега одно из колес кареты зацепилось за каменный столб и отлетело.

— Бездельник, скотина! — крикнул Сезар и кинулся на кучера.

— Не трогайте его, прошу вас, произнесла Орфиза, выглянув из окна кареты.

Карпилло соскочил с козел и принялся распрягать лошадей.

— Мерзавец! — продолжал Сезар. — Благодари графиню, что я тебя не продырявил.

Он соскочил с коня и подал руку Орфизе.

— Там гостиница, — произнес Карпилло, — если граф проводит туда графиню, мы скоро поправим беду.

— Вы согласны? — спросил Сезар Орфизу.

— Что же делать, хотя и потеряем время, — ответила она.

— О, всего лишь несколько минут, не более.

Сезар проводил Орфизу до гостиничной комнаты, находившейся в конце коридора. Капитан, снявший её, сделал все превосходно. Из комнаты был только один выход, если не считать двух окон: одно — во двор, ведущий прямо к реке, другое — на дорогу, где лежал карета.

— Отдыхайте, прошу вас, — произнес Сезар. — Как только колесо поставят, я приду сообщить вам об этом. Если же дело затянется, ничего не поделаешь, придется ужинать.

Выйдя из комнаты, он бросился к Брикетайлю.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Я отыскал барку, — ответил тот, — хозяину заплачено. Он будет ждать нас, когда стемнеет, и повезет нас в Нант. Теперь дело за тем, чтобы доставить графиню на барку.

— Я берусь за это.

Шиврю вызвал трактирщика и показал ему кошелек, полный золота.

— Вы сможете сосчитать его в ближайшем лесу, — сказал он, — если ещё заберете с собой на ночь всех своих людей.

— Понимаю, — был ответ.

Через три минуты трактир был пуст, как брошенное гнездо.

Брикетайль же, не уступая своему патрону в предусмотрительности, взял за реку горничную Орфизы и, сказав, что выполняет поручение графини, отвел её в чулан. Заперев её в нем, произнес через дверь:

— Что бы ни случилось, не советую вам пытаться выбраться отсюда. Есть пистолеты, которые стреляют сами собой.

Оставался ещё Криктен. Этому доброму малому вся история с поломкой кареты показалась странной. Сломать колесо среди бела дня на гладкой дороге и не очень-то торопясь! Кроме того, он заметил, что капитан болтал с каким-то человеком на берегу реки. В н м зародилось подозрение. А уж внезапный уход обслуги во главе с хозяином тем более усилил его беспокойство. Он было пошел к графине, но стоявший у её двери охранник грубо прогнал его. Нигде не было видно и горничной.

Дело явно пахло керосином.

27. Орел или решка

Еще большие опасения охватили Лоредана. Он тоже все видел, но он ещё и знал, что графине грозит опасность. Пока он раздумывал, что делать, вдали в поле показалась группа, явно напоминавшая охотников. Он бросился к ним. Это был некий дворянин со свито егерей с собаками.

— Милостивый государь, — обратился к нему Лоредан, — вон в той гостинице сидит дама, которой грозит огромная опасность.

— Я к вашим услугам. Что надо делать?

— Дама в той угловой комнате с двумя окнами. Поезжайте к ней и ждите у дома. Но я должен предупредить вас: дело не обойдется без боя. Нас с вами двое, а против нас четверо. Кстати, подъезжайте помедленнее, не торопясь, как бы устав с охоты. Я же помчусь первым.

— Сделаю, как вы сказали. Кстати, позвольте поблагодарить вас за предоставленную возможность отыграться за неудачу на охоте. Мне не удалось подстрелить кабана, зато, надеюсь, больше повезет на охоте за мошенниками. А чем их больше, тем больше шансов попасть в цель.

И дворянин, не торопясь, отправился следом за Лореданом.

Лоредан стрелой влетел во двор гостиницы. Прийдя в конюшню, он приготовил двух лошадей и вывел их наружу. Там он привязал их к стене, а затем побежал к графине Монлюсон. У её дверей он увидел охранника.

Лоредан было направился к нему, как неожиданно почувствовал, что на его плечо легла рука. Обернувшись, он увидел капитана.

— Ты шел к графине? — спросил капитан.

Лоредан смутился.

— Зачем?

Лоредан молча взглянул на охранника.

— Говори при нем, мы с ним большие друзья. Впрочем, я тебе помогу.

И капитан сообщил Лоредану, что он все видел и понял, что Лоредан готовится спасти прекрасную пленницу.

— Ты осмелишься это отрицать? — закончил Брикетайль, глядя прямо в глаза Лоредану.

— Нет, это правда.

— Тогда поговорим дальше.

Брикетайль свел Лоредана по лестнице вниз.

— Итак, ты и вправду решил защищать от нас графиню де Монлюсон?

— Я… я вам обязан всем… вся моя кровь принадлежит вам… Но идти против женщины… Вы затеяли страшное дело… Она ведь любит другого… Прошу вас, скажите, что вы ошибаетесь.

В это время послышалось веселое насвистывание. Это подъехал к дому тот дворянин, который вызвался помочь Лоредану, — красивый молодой человек, хорошо вооруженный, как и его егерь.

— Тот самый? — спросил Брикетайль.

— Да, тот.

— Тем лучше. Нас теперь трое.

Лоредан с удивлением воззрился на Брикетайля. Тот улыбнулся.

— Я тебе все объясню. Пойдем, у меня свой план.

Они направились к барке скорым шагом. По пути Брикетайль сообщил, что у него желание тайно спасти графиню. Он нанял барку, а теперь надо освободить Монлюсон — силой оружия, разумеется. Когда же освободит, то получит солидный куш.

— То есть, за деньги? — спросил Лоредан.

— Когда у тебя покажется седина в бороде, ты меня поймешь.

Заметив, однако, что Лоредан все ещё колеблется, Брикетайль добавил:

— Видишь ли, чтобы заработать свой куш, мне пришлось пуститься на разные уловки и обезопаситься от всяких случайностей. Ведь граф Шиврю не из тех, кто легко поддается обману. С ним также Карпилло и Сангвинетти, ну а про их четвертого приятеля, и говорить нечего. Все это очень серьезные противники. Вот почему я был вынужден действовать под покровом большой секретности. А то, что я раньше тебе ничего не не сказал, так это потому, что ты ещё молод, а в твои годы обычно бывают очень болтливыми. Малейшая неосторожность в таком деле — и все пропало бы. Ну, теперь, надеюсь, все понял?

И Лоредан уверился, что принцесса Монлюсон тоже подговорила капитана на освобождение графини, только иным способом.

Они пришли на барку. Брикетайль что-то шепнул хозяину барки. Тот взглянул на Лоредана и кивнул головой.

— Он готов, сказал Брикетайль Лоредану. — Нам пора.

Они было двинулись в путь, как вдруг владелец барки позвал их:

— Эй, помогите мне вытащить якорь! Засел, проклятый, будто сам черт его держит.

Лоредан подошел первый и схватился за якорь. Брикетайль, остававшийся позади него, выхватил кинжал и всадил его Лоредану между лопаток. Тот с глухим стоном упал на борт. Убийца подхватил его и сбросил в воду. Тело погрузилось в нее, потом вынырнуло и поплыло по течению.

— Так. Одним дураком меньше, — пробормотал Брикетайль.

И быстро помчался назад к гостинице, стремясь предупредить действия приглашенного Лореданом молодого дворянина. Тем временем Криктену удалось через узкое окошко в чулане, где сидела горничная, поговорить с ней и все узнать про нее.

— Сидите тихо, а то будет хуже, — посоветовал он ей. — Я пока не знаю, что делать. Но я не покину ни вас, ни графиню.

Он успел заметить, что Шиврю с Карпилло пошли навстречу Брикетайлю на барку, видимо, обсудить, что делать дальше. Написав несколько слов на бумажке, он завернул в неё камень и бросил в окно к графине. Стекло разбилось, камень упал на пол. Орфиза развернула бумажку и прочла:

«Графиня, запритесь и не отпирайте дверь, сколько вас ни просили бы. Похоже, граф Шиврю хочет вас увезти. Молитесь Богу о помощи.»

Орфиза бросилась к двери и убедилась, что она заперта снаружи. Тогда она задвинула задвижку и придвинула к двери мебель. Затем, глянув сначала в одно окно, затем в другое, она убедилась, что карета лежит по-прежнему на боку и ею никто не занимается, на берегу появилась барка.

«Это западня!», мелькнула у неё в голове ужасная мысль.

Тут раздался стук в дверь. Это вернулся Шиврю после встречи с капитаном.

— Угодно вам ехать, милая кузина? — послышался его голос.

— Но, кажется, карета ещё не готова, — ответила Орфиза.

— Да, верно, её здесь нельзя починить. Но я достал барку. Мы поднимемся вверх до Блуа, а оттуда уже доберемся и до Шамбора.

— Как можно! Ночью плыть по Луаре! Нет, нет, я не хочу.

— Что за ребячество! — вскричал Шиврю, теряя терпение.

Он повернул ключ, но дверь не открывалась. Он толкнул её, но мебель её держала закрытой.

— Ах, так! Посмотрим!

И он со всех сил навалился на дверь, позвав на помощь также и охранника. Орфиза бросилась к окну. Как раз в этот момент подъехал дворянин, которого позвал Лоредан, в сопровождении егеря с двумя ищейками.

— Спасите меня! — воскликнула Орфиза, обращаясь к нему.

— А, похоже, дело проясняется, заметил дворянин. — Иду немедленно.

Он соскочил с коня и бросился по лестнице наверх. Первым ему встретился охранник. Дворянин ловко врезал ему эфесом по голове. Тот упал.

— Вставай и доложи своему господину, что маркиз де Френуаз имеет честь просит его выйти на минуту.

Показался Шиврю, услыхавший шум.

— В чем дело? — спросил он, видя, что один из его людей барахтается на земле, а его самого приветствует, кланяясь, некто со шляпой в одной руке и шпагой в другой.

— Там, наверху, просит о помощи дама. Маркиз де Френуаз хотел бы знать, что с ней делают.

— Идите своей дорогой, мсье, — ответил Сезар.

— Это невежливо. Вы, значит, сердитесь и, стало быть, неправы. Сообщаю вам, что я уеду только тогда, когда мне прикажет эта дама.

И маркиз решительно направился к комнате Орфизы. Сезар схватился за шпагу.

— Еще раз, мсье, — стараясь сдерживаться, произнес он, — прошу вас удалиться. Мне поручено отвезти эту девушку в монастырь, только и всего.

— Он лжет, лжет! — крикнула Орфиза из-за двери. — Он хочет похитить меня!

Тут Сезар, не выдержав, бросился на маркиза. Тот, однако, успел отразить удар шпагой.

— Сюда, ко мне! — крикнул Сезар.

Мгновенно появился Карпилло и, быстро сообразив, в чем дело, выхватил пистолет и прострелил руку маркизу.

— Дрянь! Нападать сзади! — крикнул маркиз. — Эй, там, спусти собак!

Науськанные гончие вмиг набросились на Карпилло и вцепились ему в горло. Тот захрипел, но вскоре затих. Все было кончено.

В это время Орфиза, глянув в окно, увидела четырех всадников, мчавшихся к трактиру. Она узнала среди них Югэ и стала изо всех сил звать его на помощь. В тот же момент во дворе появился Брикетайль со шпагой в руке.

— Лезь наверх и хватай девчонку! — успел крикнуть ему Шиврю.

Он одним ударом свалил маркиза на землю и бросился к двери Орфизы, в то время как капитан бросился во двор, схватил лестницу, приставил к окну Орфизы, быстро взобрался по ней и высадил стекло ударом кулака.

Тут во дворе оказался бешенно мчавшийся на помощь Югэ. Раненный Френуаз, лежавший на земле, сообщил ему, что Шиврю убежал наверх, как тигр.

Шиврю успел взломать дверь и ворвался в комнату, где Брикетайль уже держал в руках отчаянно отбивавшуюся Орфизу и силился вытащить её на приставную лестницу. Внизу Криктен вел отчаянную борьбу с Сангвинетти, пытаясь прийти на помощь своей госпоже. Но тут в комнате оказались ещё двое. То были Монтестрюк, попавший туда через пролом в двери, и Коклико, воспользовавшийся лестницей Брикетайля. Сзади него показался и Угренок. Минута была решительная. Шиврю это стало ясно, когда он увидел Монтестрюка и его друзей.

Безумная мысль мелькнула у него в голове: пробраться в угол, где лежала Орфиза, и убить её. А там — будь, что будет! Брикетайль уже не мог ему помочь: его полностью сковывал своими атаками Коклико, которому помогал, по мере сил, и Угренок. Шиврю начал постепенно подбираться к Орфизе, отражая удары Югэ. Тот вскоре заметил маневр графа и все понял.

— Мерзавец! — воскликнул Югэ.

Бешенство овладело им. Он мгновенно нанес быстрый, точный и сильный удар в грудь Шиврю, которым он так отменно владел. Шиврю тяжело свалился на пол.

— Э, да тут веселье! — раздался неожиданно чей-то голос.

То появился Пенпренель, расправившийся-таки с Сангвинетти. Он успел нанести укол Брикетайлю.

— Черт! — заорал великан. — Так я вас всех разнесу!

И он кинулся на Коклико, нанеся ему удар плашмя шпагой наотмашь, а левой рукой схватив Пенпренеля. Но вдруг он упал на колени, как раненая лошадь. То Угренок успел ткнуть шпагой ему в живот.

— Во-время, — произнес Коклико, ещё не пришедший в себя после страшного удара.

Брикетайль же свалился на пол и, судорожно сжимая кулаки, вытянулся на нем.

— Ура королю! — тоненьким голоском прокричал Угренок. — Давид сразил Голиафа!

Югэ бросился к Орфизе. Он поднял её и усадил, полуживую, на кровать.

— Наконец, ты спасена и теперь моя, — шептал он, целуя ей руки.

Вдруг раздался выстрел. Югэ вскочил на ноги и схватился за шпагу.

— Что это? — воскликнул он.

— Ничего, — ответил Коклико. — Этот мертвец Брикетайль вдруг ожил и с ножом пополз было к вам. Ну, а я не верю мертвецам, которые ползают, да ещё вместо того, чтобы позвать попа, хватаются за нож.

Графиню Монлюсон перевели из комнаты, где остывали два трупа, в другую, куда к ней явился маркиз Френуаз, поддерживаемый егерем.

— Сударыня, — произнес он, — Криктен назвал мне ваше имя. Если вам будет угодно, прошу вас вместе с графом Шарполем оказать честь мне, маркизу де Френуазу, и провести эту ночь в моем замке поблизости.

— Благодарю вас, маркиз, но вы же ранены! — воскликнула Орфиза.

— Пустяки и то, и это, — ответил маркиз, касаясь пальцем простреленной руки и раны в плече, — все это заживет, уверяю вас, до вашей свадьбы с графом де Шарполем. Надеюсь, я получу на неё приглашение, не так ли?

Через два часа Югэ уже писал записку, которую потом отдал Коклико с приказанием передать её графине де Шарполь, его матери. Вот что там было написано:

«Госпожа моя матушка, имею честь просить Вашего согласия на мой брак с мадемуазель де Монлюсон, герцогиней д'Авранш, крестницей короля, которую я люблю всем сердцем. Согласно Вашему приказанию Ваш сын завоевал свое „Золотое руно.“

Content

Амеде Ашар
Золотое руно

1. В лесной чаще

2. Рыбак рыбака видит издалека

3. Зальцбург

4. Мина и контрмина

5. Ястребы и соколы

6. Тишина после бури

7. Молния перед громом

8. Зеленый кафтан

9. Дела запутываются

11. Обольстительница

12. Охота на людей

13. Мрачные мысли

14. Одни остаются, другие уходят

15. Сражение

16. Милость короля

17. В четырех стенах

18. Мышеловка

19. Комедия и комедиантка

20. Женский союз

21. Мина и контрмина

22. Выходец с того света

23. Ночной визит

24. Тайное сборище

25. Гордиев узел

26. Похищение

27. Орел или решка