Нурдаль Григ

Гупперт Гуго

Элюар Поль

Деснос Робер

Лаффит Жан

Автор неизвестен

Нейхоф Мартинос

Эгпарс Альбер

Хадзис Дмитрис

Сикелянос Ангелос

Шерфиг Ханс

Фенольо Беппе

Гатто Альфонсо

Стиген Терье

Хоххут Рольф

Блум Якобюс Корнелис

Я жил в суровый век

К МОЛОДОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Было это, молодой читатель, давно — более 40 лет тому назад. Шла вторая мировая война. Тень германского орла с зажатой в когтях фашистской свастикой нависла над Европой, Преданный мюнхенцами, стонал под фашистским сапогом народ Чехословакии. В результате сентябрьской катастрофы 1939 года ночь гитлеровской оккупации опустилась над Польшей. После «перемирия», продиктованного Гитлером в Компьенском лесу в июне 1940 года, испила до дна свою чашу горя свободолюбивая Франция. Солдаты фюрера маршировали по улицам Брюсселя, Гааги, Осло, Копенгагена, Белграда, Афин, Тираны… Хозяевами чувствовали они себя и в Болгарии, Венгрии, Румынии, Италии… Продолжалась «битва за Англию»: над Лондоном висели самолеты с черными крестами, и когда-то неприступный Альбион с трудом отражал налеты германских люфтваффе. Европа погрузилась во мглу, из которой, казалось, не было выхода. Фюрер торжествовал победу — у его ног лежало одиннадцать стран.

22 июня 1941 года гитлеровские полчища вторглись на территорию Советского Союза. Известие о начале фашистского «дранг нах Остен» потрясло мир и всколыхнуло все оккупированные страны. С надеждой на скорое освобождение они взирали на восток: Гитлер решился напасть на могучую Россию, и он найдет там свой конец.

Для народов Европы наступили трудные времена. Их страны были оккупированы, но они не были побеждены. Им просто не дали сражаться. Патриоты искали способы, чтобы вновь подняться на борьбу за свободу. За периодом «моральной оппозиции» наступили месяцы активной деятельности, выражавшейся в индивидуальных актах возмездия ненавистным захватчикам. Затем развернулась борьба, которая золотыми буквами вписана в новейшую историю стран и народов, ставшая впоследствии известной под названием «движение Сопротивления».

Перед вами книга о героях этой славной борьбы, о людях, которые в архитрудных условиях фашистского террора внесли свой достойный вклад в общую победу над фашизмом, 40-летие которой отмечает ныне все прогрессивное человечество. Книга ограничена странами Западной Европы, в которых движение Сопротивления было частью общеосвободительной борьбы народов, частью единого фронта борцов против фашизма.

Когда на следующий день после позорной капитуляции правителей Франции молодые французские патриоты и ученые, выходцы из России, Борис Вильде и Анатолий Левицкий в своей листовке призвали французов развернуть движение Сопротивления врагу, они не могли предвидеть, что не только этот призыв, но и термин получит международное признание и выйдет далеко за пределы Франции, в 30 оккупированных и зависимых от Германии и Японии стран Европы и Азии.

Движение Сопротивления… На разных языках оно произносится по-разному. Но содержание везде одно — народная борьба против фашизма и милитаризма, которую вели патриоты вне рядов регулярных армий в специфических условиях второй мировой войны.

Движение Сопротивления не могло быть и не было каким-то случайным историческим феноменом. Его корни уходят в борьбу трудящихся против фашизма еще в предвоенные годы. Без преувеличения можно утверждать, что без того политического и боевого опыта, который народы приобрели в 30-е годы, антифашистская борьба во второй мировой войне не получила бы такого размаха, а трудности и препятствия, встретившиеся в ходе ее, были бы неизмеримо большими.

Фашистская пропаганда в годы войны называла партизан, подпольщиков и других участников движения Сопротивления «бандитами», а их самоотверженную борьбу — незаконной и неправомерной, противоречащей, мол, международному праву и общепризнанным правилам ведения войны. (По существу, это же, но в завуалированной форме, утверждается в некоторых писаниях нынешних западногерманских реваншистов.)

Борьба за свободу и независимость против чужеземных захватчиков — это закономерный и правомерный, предусмотренный Гаагской конвенцией 1907 года ответ народных масс на оккупацию их стран, на несправедливость и террор, которые чинили оккупанты по отношению к ним. Но она была не только ответом на действия оккупантов, точно так же как террор захватчиков не был только ответом на движение Сопротивления. Антифашистская борьба была обусловлена справедливым, освободительным характером войны, которую вели народы всех оккупированных стран.

Как же действовали герои Сопротивления, какие формы и методы они применяли в борьбе с врагом? Всякие действия, причинявшие ущерб оккупантам, относятся к движению Сопротивления. И такие активные формы, как вооруженные схватки, акты саботажа, диверсии, возмездие в отношении захватчиков и их приспешников, забастовки, разведывательная деятельность в пользу стран антигитлеровской коалиции, издание и распространение антифашистской литературы; и такие пассивные формы — отчего они не были для врага менее опасными, — как уклонение от различных работ в пользу оккупантов, игнорирование других распоряжений оккупационных властей, бойкот фашистской печати, зрелищных мероприятий и др.

Не менее важно иметь представление об участниках движения Сопротивления: каков был их классовый и социальный состав, что привело их в ряды борцов за свободу, какие цели они преследовали?

Многочисленные факты свидетельствуют о том, что движение Сопротивления состояло из двух течений: демократического, руководимого коммунистическими партиями и другими левыми силами, и буржуазного во главе с оппозиционными буржуазными элементами внутри оккупированных стран и эмигрантскими правительствами за их пределами. Как видим, диапазон участников был весьма широк, и объясняется он тем, что в годы гитлеровской оккупации народы видели свою основную, жизненно важную задачу прежде всего в изгнании чужеземных захватчиков и восстановлении национальной независимости. От успешного решения этой главной общенациональной задачи зависело в значительной мере и решение социальных проблем, стоявших перед трудящимися. Поэтому коммунисты — участники Сопротивления не выдвигали лозунга борьбы за социалистические преобразования в качестве непосредственной задачи, не требовали свержения монархий в Италии, Бельгии, Норвегии и в других странах, а коммунисты Франции тесно сотрудничали с движением, возглавляемым генералом де Голлем. Единые антифашистские патриотические фронты были сформированы и в других странах.

Таким образом, по своей основной направленности движение Сопротивления имело общедемократический характер. Несмотря на то, что его участники по своим политическим убеждениям были весьма разношерстны, все они составляли широкое движение, не имевшее исторического прецедента. Разумеется, это вовсе не означает, что трудящиеся в этом движении отказались от своих классовых требований. Наоборот, рабочий класс, крестьянство, демократические слои интеллигенции наряду с общедемократическими преследовали и свои классовые цели, которые, особенно важно подчеркнуть, не противоречили и не ослабляли антифашистскую направленность всего движения. Более того, они полностью соответствовали целям движения Сопротивления, усиливали его и делали более целеустремленным.

Рабочий класс был решающей силой в движении Сопротивления во всех странах. Это вынуждены признавать даже далекие от коммунизма деятели. Так, известный католический писатель, участник французского Сопротивления Франсуа Мориак в 1943 году писал, что в то время как другие классы французского общества находились в полном разброде, «только рабочий класс в целом остался верен поруганной Франции».

Органическую связь общедемократической и классовой сторон движения Сопротивления можно было бы определить так: если общедемократическая, общенациональная сторона придала ему большой размах и массовость, то классовая сторона — политическую остроту, целенаправленность, боевитость и бескомпромиссность.

Освободительная антифашистская борьба протекала во всех оккупированных странах и, конечно же, прежде всего она имела национальный характер, ибо преследовала цель национального освобождения. Но одновременно она была и международной, интернациональной, хотя не существовало ни единой программы, ни единого руководящего центра движения Сопротивления, скажем, в масштабе всей Европы. Международный характер этого движения определялся, во-первых, общностью целей и задач антифашистов всех стран и, во-вторых, многонациональным составом его участников. Так, в партизанском движении на территории Франции сражались антифашисты 57 разных национальностей. В других оккупированных странах также был весьма пестрый в национальном отношении состав участников Сопротивления.

Ярким примером интернационального характера антифашистского движения народов Европы служит активное участие в нем многих десятков тысяч советских людей, которые, по всеобщему признанию, оказали серьезное влияние на характер и размах европейского движения Сопротивления. Трудно установить точную численность граждан СССР, самоотверженно сражавшихся в партизанских отрядах и группах за рубежом, так как не велось никакой документации, не было единого руководящего центра. Однако можно с уверенностью сказать, что эта численность превышает 50 тысяч человек, в том числе в Италии — 5 тысяч, примерно столько же во Франции, тысячи советских людей воевали и в других странах Европы.

Условия, в которых оказались советские люди за границей, были специфичны для различных стран, что, конечно, сказалось на характере их участия в движении Сопротивления. Разнообразны были и пути, которые привели граждан СССР за пределы Родины. Самую многочисленную категорию составляли бежавшие из гитлеровских лагерей военнопленные и гражданские лица, насильственно вывезенные в Германию.

Основную часть советских людей — участников антифашистской борьбы за рубежом составляли коммунисты и комсомольцы. Вдали от родных мест они понимали, что являются олицетворением силы, могущества и авторитета своей Отчизны. Поэтому они отличались уважением к национальным интересам и обычаям государств, где они действовали, исключительной собранностью, организованностью, железной стойкостью и высоким уровнем боевого мастерства. Многие бежавшие из плена солдаты и офицеры Красной Армии стали организаторами советских партизанских отрядов в оккупированной Европе. Они щедро передавали свой боевой опыт и военные знания, являлись цементирующей силой в отрядах участников Сопротивления.

Кроме сопредельных с Советским Союзом стран, немало советских патриотов оказалось и в странах Западной Европы — Франции, Бельгии, Италии и др. Героем антифашистской борьбы на французской земле стал легендарный 22-летний лейтенант Василий Порик, в Италии — Федор Полетаев, о которых сегодня много написано в нашей стране и за рубежом. Советская партизанская бригада «За Родину» сражалась в Бельгии, Один батальон и десятки советских отрядов действовали в итальянских гарибальдийских бригадах, в Норвегии и Греции. «Нельзя написать историю освобождения Франции от гитлеровских орд, — отмечал бывший активный участник Сопротивления Гастон Ларош, — не рассказав о советских людях, которые бок о бок с французами участвовали в борьбе». И это будет справедливо в отношении всех других стран Европы.

Мы говорим о движении Сопротивления народов оккупированных стран. Но означает ли это, что борьбу антифашистов Германии, Италии и их сателлитов нет основания считать движением Сопротивления? Разумеется, они также являются участниками этого движения. Более того, они начали борьбу против фашизма в своих странах задолго до второй мировой войны, затем продолжали ее в годы войны в подполье, в тюрьмах и концлагерях. Они не только участники, но и предвестники движения Сопротивления.

Со времен победы над фашизмом прошло уже 40 лет, и в течение всего этого времени на международной арене идет острая идеологическая дискуссия о вкладе тех или иных классов и политических партий оккупированных стран в освободительную борьбу. Но даже неисправимые антикоммунисты не могут не признать, что наиболее активной, последовательной и решающей ее силой были коммунистические партии. Более того, некоторые буржуазные авторы вообще отождествляют освободительную антифашистскую борьбу с коммунистическим движением. Хотя подобное определение делает коммунистам честь, но оно, как было показано выше, не соответствует действительности. Но что действительно правда, так это то, что коммунисты всегда были в авангарде борцов против фашизма. Свою руководящую роль они завоевали не сразу, это был трудный и длительный процесс, потребовавший от коммунистов не только немало знаний, убежденности в правоте своего дела, мужества, но и, что самое главное, крови. Например, компартия Франции гордится тем, что народ с любовью называет ее «партией расстрелянных»: действительно, в годы Сопротивления она потеряла 75 тысяч своих лучших бойцов.

Руководящая роль компартий в Сопротивлении — это закономерный итог их предшествовавшей деятельности. Весь свой богатый опыт коммунисты употребили для того, чтобы нанести врагу максимальный ущерб и ускорить освобождение своих народов. Так, в конце 1940 года компартия Франции приняла декларацию о борьбе с захватчиками и с национальными предателями, а несколько дней спустя, 6 июня 1940 года, когда над Парижем нависла непосредственная угроза, ЦК партии передал французскому правительству предложение, направленное на организацию всенародного Сопротивления врагу, А через месяц в уже оккупированной Франции Центральный Комитет ФКП за подписями Мориса Тореза и Жака Дюкло опубликовал манифест «К народу Франции», в котором, в частности, подчеркивалось: «Никогда такая великая нация, как наша, не станет нацией рабов. Франция не станет колонией… Французский народ будет мужественно сражаться за свободу». Так оно и произошло. Вслед за собиранием сил и ростом актов саботажа французские патриоты, вдохновленные борьбой советского народа, развернули вооруженное Сопротивление. 23 августа 1941 года коммунист Фабьен застрелил в парижском метро средь бела дня немецкого офицера. Это был стартовый выстрел, послуживший началом активизации вооруженной борьбы французов.

В последующие годы эта борьба нарастала, она изобиловала многими примерами мужественных подвигов французских патриотов, отвлекавших на себя в первой половине 1944 года до 250 тысяч солдат вермахта. После высадки союзных войск 5 июня 1944 года массовые восстания вспыхнули на всей территории Франции — от Бретани до Альп и от Пиренеев до Юры, В эти дни с врагом сражались до полумиллиона французских партизан. Вершиной их борьбы стало вооруженное восстание 19–25 августа 1944 года. Был освобожден Париж, а позже и вся территория Франции. Разве не закономерно, что капитуляцию фашистского гарнизона столицы Франции принял наряду с командиром французской танковой дивизии генералом Леклерком и партизанский командир коммунист А. Роль-Танги?

Коммунисты шли в первых рядах борцов бельгийского Сопротивления. Именно они осенью 1940 года были инициаторами создания первых боевых групп, которые потом выросли в Бельгийскую армию партизан. В ней сражались лучшие кадры партии, в том числе и те, кто приобрел богатый боевой опыт в Испании. В 1944 году антифашистская борьба в стране значительно активизировалась. Возглавляемые коммунистами партизанские силы внесли достойный вклад в освобождение родины осенью 1944 года.

Если в окуппированных странах Западной Европы, как и вообще во всех странах континента, развернулась активная партизанская борьба, то в отношении страны фиордов — Норвегии гитлеровцы рассчитывали на спокойную жизнь. Но они просчитались. И здесь коммунисты были в первых рядах борцов за свободу. Они были самой активной силой во всенорвежском центре движения Сопротивления — Совете свободы.

Фашистские оккупанты чувствовали силу ударов партизан не только на северном, но и на южном фланге своей «европейской крепости» — в Греции. Буквально через несколько дней после оккупации этой страны 31 мая 1941 года молодые коммунисты Манолис Глезос и Апостолос Сантас сорвали фашистский флаг с вершины афинского Акрополя. Это был сигнал к беспощадной борьбе греческого народа против захватчиков. Его героизмом в защите родины восхищались во всем мире. О греческих патриотах говорили: «Кто сказал, что греки воевали, как герои? Это герои воевали, как греки!» Руководимая коммунистами Национально-освободительная армия (ЭЛАС) становилась грозной регулярной армией, сковывавшей несколько дивизий врага. Именно она была главной силой, освободившей Грецию осенью 1944 года.

Что же касается таких оккупированных стран Западной Европы, как Нидерланды, Люксембург и Дания, то обстановка в них чрезвычайно затруднила организацию широкого Сопротивления. Но и здесь коммунисты были в первых рядах борцов против фашистов.

На особом положении с сентября 1943 года оказалась Италия. В это время в связи со свержением режима Муссолини она была оккупирована немецко-фашистскими войсками. Коммунисты этой страны имели богатый опыт борьбы против доморощенного фашизма и широко его использовали в новой обстановке. По инициативе компартии в Италии были организованы ударные партизанские бригады, носившие имя национального героя Дж. Гарибальди. К весне 1945 года партизанское движение переросло во всенародное вооруженное восстание, в ходе которого была освобождена вся северная Италия.

Решающую роль в активизации европейского освободительного движения, в том числе в странах Западной Европы, сыграли победы Советских Вооруженных Сил. Ведь советско-германский фронт на всем протяжении войны сковывал основные силы германских войск, что в свою очередь до предела ограничивало возможности оккупантов использовать их против движения Сопротивления. Но еще большее значение имело то, что советские воины уничтожали эти отборные войска вермахта, ослабляли военную мощь гитлеровской Германии, изгоняли захватчиков с родной земли.

…Московское, Сталинградское, Курское и другие крупнейшие сражения стали не только историческими событиями в Великой Отечественной войне Советского Союза, но и важными вехами в развитии и углублении освободительной борьбы всех народов.

По своему политическому значению народно-освободительное движение, развернувшееся в годы минувшей войны, стало одним из крупнейших общественных движений XX века. Оно обогатило трудящихся серьезным опытом классовой борьбы, внесло посильный вклад в разгром фашизма, завоевание независимости и оказало существенное влияние на послевоенное развитие мирового революционного процесса. Его размах еще раз подтвердил ленинское положение о всевозрастающей роли народных масс в современных войнах. Его богатый опыт, дух и славные традиции и в настоящее время используются в развертывании борьбы против империалистических агрессоров, за национальное и социальное освобождение, против военной опасности, за мир между народами. Нет сомнения, что предлагаемая книга внесет свой вклад в это благородное дело.

Доктор исторических наук, лауреат Государственной премии СССР, профессор М. И. СЕМИРЯГА

Григ Нурдаль

ЭПИЛОГ[1]

(Из цикла «Когда окончится война».)

Так на пороге смерти спокойно стояли они.

И все они жизни отдали в эти великие дни.

Они основали партию среди небывалых невзгод,

Где никто ничего не просит, но каждый сам отдает,

Из братства последнего часа они в этот мир войдут.

Но их возвратят в могилу и нагло их оттолкнут,

Может быть, даже сердце, которое их любило,

В жизни того не потерпит, что понято павшими было.

Землю очистят от мертвых, ею снова начнут торговать.

Все низкое вызовут к жизни и объявят «высоким» опять.

Забудут громкие клятвы, могилы борцов осквернят.

(Одна эта мысль способна убить, словно пуля и яд!)

О, гордое сердце людское! О, бедное сердце людское,

Готовое так охотно себя за другого отдать!

Как много ты претерпело, как долго ты не умело,

Бедное сердце людское, величье свое осознать!

Но только сегодня, сердце, должно хватить твоих сил —

Мы не имеем права пред святостью этих могил

Забыть о тех, кто был первым в борьбе за спасение родины,

И мы никогда не забудем, за что ими жизни отданы…

Чист и неприкосновенен воздух над головой.

Назвать одного — это как бы нарушить их вечный покой.

Но мы их помним и знаем, всей жизнью своей подтвердим,

Что — да! Такова наша родина! Вечная слава им.[2]

Гуго Гупперт

Из поэмы «РАПСОДИЯ: ХЛЕБ И РОЗЫ»[3]

…Дрогнет ли рука, листая книгу

вплоть до эшафотов сорок пятого,

на той странице, где венки и флаги?

Пройдет ли ток по мышцам и костям?

Что чувствовали мы? Что делали? Что думали?

Как мы сражались в те дни,

когда народы ленинской страны

погнали вспять жестокого врага?

Когда они проложили нам путь домой —

тебе и мне?

Когда они, послушные своему

героическому прошлому,

выдержали испытание на разрыв, на стойкость?..

Поль Элюар

СВОБОДА[4]

На школьных моих тетрадях

На столе моем на деревьях

На песке на снегу пушистом

Я пишу твое имя

На всех прочтенных страницах

На страницах белых и чистых

Камень кровь ли зола ли бумага

Я пишу твое имя

На золоченых картинках

На оружье воинов храбрых

На королевских коронах

Я пишу твое имя

На джунглях и на пустынях

На гнездах птиц и на дроке

На отзвуке моего детства

Я пишу твое имя

На чудесах полуночных

На корке насущного хлеба

На всех временах года

Я пишу твое имя

На всех лоскутках лазури

На пруду где солнце и ряска

На лунной озерной ряби

Я пишу твое имя

На полях и на горизонте

На крыльях птиц перелетных

На мельнице мелющей тени

Я пишу твое имя

На дуновенье рассвета

На кораблях и на море

На горе помешавшейся с горя

Я пишу твое имя

На пене вскипающей тучи

На каплях грядущей бури

На дожде проливном и скучном

Я пишу твое имя

На всех искрящихся формах

На перезвоне всех красок

На зримой истине мира

Я пишу твое имя

На тропинках проснувшихся утром

На путях и на перепутьях

На бурлящем разливе улиц

Я пишу твое имя

На каждой лампе зажженной

На каждой гаснущей лампе

На домах где когда-либо жил я

Я пишу твое имя

На двух половинках плода —

Спальне в зеркале отраженной

На кровати — пустой ракушке

Я пишу твое имя

На пороге входной моей двери

На вещах простых и привычных

На дыханье огня животворном

Я пишу твое имя

На теле себя мне дарящем

На лицах друзей моих верных

На всякой руке открытой

Я пишу твое имя

На хрупком стекле событий

На губах внимательных чутких

Над молчаньем и над тишиною

Я пишу твое имя

На укрытьях моих разоренных

На моих маяках разбитых

На стенах тоски безысходной

Я пишу твое имя

На разлуке без мысли о встрече

На одиночестве голом

На ступенях к смерти ведущих

Я пишу твое имя

На здоровье вернувшемся снова

На опасности миновавшей

На надежде без воспоминаний

Я пишу твое имя

И силой единого слова

Я вновь возвращаюсь к жизни

Я рожден для того чтобы знать тебя

Чтоб тебя называть

Свобода.

Робер Деснос

ЭПИТАФИЯ[5]

Я жил в суровый век. Давным-давно я умер.

Я жил настороже, был ко всему готов.

Честь, благородство, ум томились в клетках тюрем.

Но я свободным был, живя среди рабов.

Я жил в суровый век, но мрак мне взор не застил,

Я видел ширь земли, я видел небосвод,

Дни солнечные шли на смену дням ненастья.

И было пенье птиц и золотистый мед.

Живые! Это все — теперь богатство ваше.

Его храните вы? Возделана ль земля?

Снят общий урожай? И хорошо ль украшен

Тот город, где я жил и где боролся я?

Живые! Я в земле, мой прах топчите смело:

Нет больше у меня ни разума, ни тела.

Жан Лаффит

МЫ ВЕРНЁМСЯ ЗА ПОДСНЕЖНИКАМИ[6]

I

Лето 1942 года. Оккупация.

В Венсенском лесу у самой аллеи, окаймляющей большое озеро, на траве сидит человек.

Вокруг дети бегают вперегонки по лужайке. Женщины вяжут в тени. Парочки ищут желанного уединения за старыми деревьями.

У человека, сидящего на траве, маленького и коренастого, непомерно большая голова и копна чёрных волос над высоким лбом. На вид ему лет тридцать.

Он лёг на бок и развернул газету. Кажется, будто он внимательно читает её. На самом деле только одна фраза пляшет перед его глазами: «…Велосипедиста, который поднял потерпевшего и бросился в погоню за убийцей, просят явиться в полицейскую префектуру». Человек улыбается. Велосипедист — это он. Убийца — это он. А потерпевший — это офицер гестапо, на которого было совершено нападение неделю тому назад в одном из парижских предместий. Гестаповец был только ранен, и, помогая ему подняться, велосипедист прикончил его пулей в живот. Потом убийца вскочил на велосипед и помчался, крича: «Держи его! Держи!»

— Берегитесь!

Незнакомец поднимает голову как раз вовремя, чтобы избежать удара: большой мяч, брошенный кем-то из детей, ударяется в газету, отскакивает и катится к озеру. Оборванец бросается за ним и хватает его уже около самой воды.

— Чей мячик? — спрашивает приземистый, обращаясь к стайке ребят, не без опасения выжидающих, что будет дальше.

Никто не отвечает.

Ловко поддав мяч ногой, он отправляет его как раз в середину стайки и снова усаживается на траву рядом с разорванной в клочья газетой.

— Спасибо! — кричат ему дети.

Игра возобновилась, и незнакомец весело смеётся, следя за её перипетиями.

Этот человек как будто и не думает о том, что вишийский трибунал заочно уже приговорил его к смерти. Его имя — Рэймон.

Рэймон ждёт Андрэ.[7]

* * *

Возраст Андрэ приближается к сорока. Это солидный мужчина безобидного вида, типичный начальник какой-нибудь канцелярии. И тем не менее этот мирный человек, оставив семью, в 1937 году уехал сражаться в Испанию. Теперь его разыскивают гестаповцы. Они заняли его квартиру, и у них есть его фотография. Он живёт нелегально.

Пока Рэймон с увлечением следит за игрой детей, Андрэ ускоренным шагом подходит к озеру. Покружив немного, чтобы удостовериться, что за ним не следят, он пересекает мостик, соединяющий аллею с островком.

— Какая встреча!.. Здравствуйте, доктор! — обращается он к молодому человеку, одиноко сидящему на скамейке.

Отдыхающий на скамейке — изысканно одетый юноша среднего роста. У него удлинённое лицо, тщательно расчёсанные на пробор волосы и умные глаза. Это Робер.

Оба, как старые знакомые, направляются к террасе кафе, находящегося на островке, и усаживаются в беседке.

— Гарсон! Два пива, одно пополам с лимонадом!

— Я виделся с тем парнем, — говорит Робер.

— С деголлевцем?

— Да.

— Ну и что же?

— Он сказал мне буквально следующее: «Вчера гестаповцы убили одного человека на улице Наварен. Это был мой начальник. При нём были фальшивые документы, и только я знаю его адрес. У него на квартире склад оружия. Вы можете забрать оружие. Но я ставлю два условия: встретиться с начальником вашей группы и знать, какую операцию вы проведёте с этим оружием».

— Над таким предложением стоит подумать. Твоё мнение об этом субъекте?

— Я верю в его искренность, но ручаться не могу.

— Он, наверно, хочет приписать то, что мы сделаем, своей организации.

— Возможно. Хотя он подчеркнул, что ставит условия только потому, что ему нужно отчитаться в Лондоне. Они обязаны сообщать о своих действиях.

— Это им нетрудно. Они вообще ни черта не делают.

— Вот именно. Он мне так и сказал; он предпочитает знать, что оружие в верных руках, чем видеть, как оно попадёт в лапы бошей.

— А какие же боеприпасы остались в их тайнике?

— Там есть взрывчатка.

— Вот бы было здорово! Думаешь, это правда?

— Пожалуй.

— Так пусть он даст её нам.

— Он ничего не даст, пока не увидит ещё кого-нибудь, кроме меня.

— Не очень-то всё это ясно.

— Какое решение ты принимаешь?

— Сперва назначишь ему свидание, на которое придёшь один. Затем ты его поведёшь в другое место и внимательно проследишь, не идёт ли кто за вами. Если заметишь слежку, постарайся улизнуть.

— Не беспокойся.

— Если же всё будет в порядке, веди его прямо в назначенное место. Я буду вас ждать.

— Что сказать ему о тебе?

— Скажи ему, что я состою в штабе французских франтирёров и партизан Парижского района. Но ни в коем случае не называй моего имени.

— Хорошо. Когда ты можешь встретиться с ним?

— Завтра.

— Где?

— За городом. Это безопаснее. Я тебе покажу укромное местечко. Здесь нам больше нечего делать.

— Но гарсон ещё ничего не принёс.

— Тебе хочется пить?

— Нет.

— Ну раз так, надо сматываться! Публика здесь не торопится, но у меня времени нет. Я и так опаздываю на пять минут.

За один из соседних столиков усаживается женщина, размалёванная до неприличия, с вытравленными перекисью волосами. Её сопровождают два немецких солдата. Она бросает вокруг вызывающие взгляды.

— Дрянь! — бормочет Робер.

— Не привлекай к себе внимания, — говорит Андрэ, уводя его из кафе.

* * *

Рэймон смотрит на часы. Он перестал интересоваться играми детворы, чьи симпатии успел завоевать.

Ага, вот и Андрэ. Рэймон направляется ему навстречу. Они делают вид, что столкнулись случайно во время прогулки.

— Я тебя задержу ненадолго, — говорит Андрэ, когда они сворачивают в тихую аллею. — Вот в чём дело. Наши друзья очень довольны работой твоей группы, но надо делать ещё больше. Нападения на отдельных лиц — это очень хорошо, но этого мало.

— Мы нападали не только на отдельных лиц.

— Я знаю, за группой Вальми числятся замечательные дела, но пока поле деятельности её было очень ограничено. Надо ударить посильнее и надо, чтобы об этом знали.

— Всё не так просто.

— Конечно, мы одни не в силах бороться с немцами. Но мы будем наносить тяжёлые удары транспорту, разрушать склады военных материалов или военные базы, и этим мы по-настоящему ускорим победу тех, кто сражается за нас.

— Невозможного, конечно, не существует, но…

— Пойми меня: вопрос не ставится так, чтобы ваша группа прекратила мелкие операции. Но в то же время вам надо бы провести крупное дело — такое, чтобы о нём говорили. У тебя есть на примете что-нибудь в этом роде?

— Есть. Я уже давно кое-что задумал.

— Что же именно?

— Есть радиостанция в пятидесяти километрах от Парижа. Сент-Ассиз.

— А-а, неплохо! Радиостанция немецкого флота?

— В том-то и дело.

— Вы сумеете осуществить такую операцию?

— Попытаться всегда можно.

— Как ты себе это представляешь?

— Думаю, достаточно взорвать одну или две радиомачты. Вопрос прежде всего в решительных людях.

— У нас они есть. Надо действовать.

— При условии, что будут мощная взрывчатка и детонаторы. У нас есть только самодельные бомбы. Этого мало.

— Да, вечно та же проблема. Слушай. Мне бы не следовало пока что говорить тебе, но, может быть, удастся добыть всё, что требуется.

— Каким образом?

— Ты знаешь, что Робер связан с одним из командиров деголлевской организации. У этой публики боеприпасов сколько угодно, но, насколько мне известно, они ими не пользуются. Я сказал Роберу, чтобы он познакомил меня с этим типом. У него как будто есть склад, который он мог бы предоставить в наше распоряжение.

— И ты полагаешь, что он передаст его нам?

— Во всяком случае, всеми средствами надо постараться заполучить склад.

— Когда мы будем знать что-нибудь определённо?

— Завтра.

— Хорошо. Во всяком случае я пошлю двух моих людей на разведку в Сент-Ассиз.

— Отлично. Давай встретимся завтра утром в девять часов перед главным входом в зоопарк.

— Договорились.

II

Андрэ назначил Роберу свидание на десять утра в том же Венсенском лесу. Он явился на место одновременно с Рэймоном задолго до срока. Обследовав окрестности, они свернули в лес, чтобы, оставаясь невидимыми, вести наблюдение за дорогой.

Осторожность не мешает. Дело в том, что Робер вступил в группу Вальми всего четыре месяца назад, и, хотя уже участвовал в нескольких операциях, ему ещё нет полного доверия. Он прямо заявил, что переходит из деголлевской организации, с которой не порвал ещё и теперь. Ему разрешили сохранить эту связь в надежде получать таким путём оружие. Но горький опыт научил людей быть осторожными с подобными контактами.

На дороге никого, кроме велосипедиста. Но вот подальше — две фигуры. По походке можно узнать Робера. Другой, очевидно, тот, кто просил о свидании. Они приближаются, оживлённо разговаривая.

Андрэ выходит на середину дороги им навстречу. Рэймон будет сторожить издали, не показываясь.

— Рад познакомиться! — говорит приземистый человек, первым протягивая руку.

— Очень приятно…

— Представления излишни, — говорит Роббер.

У незнакомца располагающая внешность. Он сразу же приступает к делу.

— Ваш друг говорил вам? В одном доме есть склад, который надо спешно вывезти. Если вы его не заберёте, он достанется бошам.

— Вы уверены, что гестаповцы не успели побывать там?

— Абсолютно уверен.

— Какие доказательства?

— Швейцар — свой человек. Я говорил с ним сегодня утром по телефону. Притом я готов сопровождать тех, кто будет осуществлять операцию. Я пойду впереди, и ваши люди прикончат меня, если окажется, что я солгал.

— Я вам верю. Когда можно приступить к вывозу?

— Если угодно, сегодня же. Ключи у меня. Медлить не следует.

— Что надо будет вынести?

— Шесть чемоданов.

— А в чемоданах?

— Оружие и взрывчатка.

— Мы не сможем забрать это раньше завтрашнего дня. Нам нужно время для подготовки.

— Я понимаю, но дольше не тяните, гестаповцы могут явиться туда с часу на час.

— Завтра непременно.

— Один вопрос. На что вы употребите всё это?

— Будем убивать бошей.

— Не сомневаюсь, но мне нужно точно знать, на что именно это будет израсходовано.

— Мы решили, помимо всего прочего, взорвать радиостанцию «Kriegsmarine» в Сент-Ассизе.

— Вы представляете себе, что это такое? Это не пустяк — напасть на Сент-Ассиз!..

— Знаем. Главное для нас — боеприпасы.

— Вы их получите. Завтра в пятнадцать часов я буду на террасе кафе «Бельфорский лев» на площади Данфер-Рошро. Я отведу вас в указанное место, это рядом.

— Какой адрес?

— Улица Фруадезо, 22.

— Хорошо, мы выработаем план операции. Мой товарищ встретится с вами завтра утром.

— Согласен.

— А теперь, я полагаю, мы можем расстаться.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, — говорит неизвестный, пожимая протянутую руку.

— Я тоже надеюсь.

* * *

— Эту операцию придётся проделать в два приёма и, стало быть, двумя группами, — сказал Андрэ.

Первый этап — вынос вещей — поручен Роберу. За вторую часть работы — перевозку — ответственность несёт Рэймон. Все детали тщательно обсуждены. Теперь уже нет места ни спорам, ни отступлению.

Среди бела дня войти в дом, взять чемоданы, унести их — это, конечно, нетрудно. Но гестаповцы, может быть, устроили засаду в квартире. И на улице их полно. Вынести же надо не более и не менее как склад оружия. Если вскроют чемоданы — это прямой путь на эшафот.

— Всё тщательно согласовано, — объясняет Робер обоим товарищам из своей группы, которые шагают с ним рядом по бульвару Огюста Бланки. — Без десяти три мы будем около станции метро «Корвизар» и, идя таким шагом, ровно в три часа прибудем на площадь Данфер-Рошро. В этот же момент товарищи второй группы подойдут с тележкой со стороны авеню Орлеан. Время было выверено вчера вечером, никакого расхождения быть не может.

— А что дальше? — спрашивает Альбер, силач с огромной головой.

— Мы увидим нужного человека на террасе «Бельфорского льва». Он встанет, когда мы подойдём. Надо будет следовать за ним на расстоянии двадцати метров.

— Что нам вообще нужно сделать?

— Дело простое. Мы идём за проводником. Вслед за ним входим в дом. На лестнице мы его догоняем. Входим в квартиру на четвёртом этаже. Берём чемоданы. Несём их вниз и кладём на тележку — она будет уже стоять у тротуара. Остальное нас не касается.

— Значит, в квартире никого нет?

— Никого, единственно, кто мог бы там оказаться, — гестаповцы. Вот почему вам велели прийти вооружёнными. Ты, Альбер, пойдёшь за проводником и первым догонишь его. Не сводя с него глаз, дашь ему открыть дверь. Если нас заманили в ловушку, ты без колебаний выстрелишь в него. Я пойду в двух или трёх метрах за тобой. Мишель будет охранять нас сзади.

— Этот субъект, значит, не наш? — спрашивает Мишель, третий член группы.

— Нет.

— Ты его знаешь?

— Знаю, и думаю, что всё будет в порядке.

В глубине души Робер, однако, неспокоен. Вчера вечером Андрэ сказал ему:

— Меня смущает одно обстоятельство. Твой тип уверяет, что никто, кроме него, не знает адрес, и тут же выражает опасения, как бы гестаповцы не нагрянули.

* * *

— Видите, вон там, — говорит Робер. — Это он.

На залитой солнцем террасе в полном одиночестве сидит человек и смотрит в их сторону. Едва завидев их, он поднимается, переходит бульвар Распай и спокойным шагом идёт по направлению к улице Фруадево. На перекрёстке Альбер, слегка ускорив шаг, отделяется от остальных. Робер и Мишель идут сзади по одиночке, как условлено. Человек в чёрной фетровой шляпе, не оборачиваясь, ведёт группу. В уличной толчее всё это совершается незаметно.

Слева, в пятидесяти метрах от них, по середине площади человек в синей блузе катит перед собой тележку.

Робер увидел Рэймона у входа в метро и сразу приободрился.

На улице Фруадево, вдоль которой с одной стороны тянется стена Монпарнасского кладбища, движения мало. Прохожие редки.

Не обращая внимания на тележку, словно бы её и не было, четыре человека, один за другим, входят в парадное дома № 22. Они проходят мимо каморки швейцара. Никого. Странно. Не спеша начинают они подниматься по лестнице.

Мишель идёт позади и мимоходом на каждой площадке наблюдает за дверьми квартир: следует опасаться засады.

На четвёртом этаже незнакомец останавливается. Он вынимает маленький ключ и всовывает его в замок. Альбер стоит, не отрывая глаз от двери, положив руку в правый карман пиджака. На расстоянии метра от него Робер тоже приготовился стрелять. Мишель ждёт этажом ниже.

Незнакомец совершенно спокойно входит в квартиру и жестом приглашает за собой. Альбер входит первым. Робер тотчас следует за ним. В квартире ни души. Мишель, в последний раз оглядев лестницу, присоединяется к остальным.

— Ну, видишь, — говорит незнакомец, поворачиваясь к Роберу, — всё как я сказал. Вот он, склад.

На полу выстроены шесть новеньких чемоданов, совершенно одинаковых.

— Тяжёлые, — говорит Робер, приподняв первый из них.

Широкая улыбка освещает его лицо. Только он да незнакомец знают, что в чемоданах.

— Берите каждый по два, — говорит он товарищам, — и спускайтесь. Мы пойдём за вами.

Незнакомец поспешно обыскал ящики стола и забрал какие-то бумаги. Он и Робер спускаются в свою очередь, неся по одному чемодану.

На улице они кладут свои чемоданы на тележку — на ней уже стоят первые четыре.

Все.

Они пожимают друг другу руки и расходятся в разные стороны. Робер догоняет товарищей.

— Не стоило столько волноваться из-за такого пустяка, — заявляет Альбер, пожимая широкими плечами.

И все трое расстаются на первом перекрёстке. Их миссия закончена.

* * *

По другую сторону улицы, почти напротив дома № 22, Рэймон, якобы углубясь в чтение афиши, всё время наблюдал, как проходит операция. Люди его группы на своих постах. Возчик, поставив тележку перед домом, ушёл в тень, под ворота, ожидая поклажи. В синей блузе и старой кепке он похож на вокзального носильщике.

Чуть подальше ещё один из этой группы стоит на автобусной остановке.

Несколько минут тому назад все они видели, как четыре человека вошли в дом. Потом увидали, как сперва вышли двое, а потом незнакомец и Рёбер с последними чемоданами. Это длилось шесть минут.

Когда участники первой группы удалились, Рэймон приподнял шляпу и тем дал сигнал.

Человек в синей блузе покатил тележку по мостовой.

Пешеход, который ждал автобуса, отправился за тележкой по той же стороне улицы. Рэймон пошёл немного впереди по противоположному тротуару.

Чтобы добраться до места назначения, людям второй группы предстоит пройти два километра.

Два километра по Парижу — не бог весть что. Но это Париж 1942 года. Им нужно избежать патрулей, облав, обмануть бдительность полиции, которая всегда настороже, и не спускать глаз с поклажи на тележке — эта поклажа для них куда ценнее, чем все сокровища, которые перевозятся в блиндированных грузовиках французского банка.

III

Пока Рэймон и его товарищи сопровождали к месту назначения драгоценные чемоданы с улицы Фруадево, два велосипедиста с трудом одолели крутой подъём по дороге, сворачивающей после Корбэй на Сессон. Это два человека, которых Рэймон послал на разведку в Сент-Ассиз. Один из них, Арман, тощий высокий парень, ростом не меньше ста восьмидесяти сантиметров. Его спутник Виктор — ниже среднего роста, он едва достаёт Арману до плеча.

— Чёрт, ну и жара! — говорит Арман, вытирая лоб.

— Отдохнём, — предлагает Виктор.

— Подальше.

Дорога идёт лесистой местностью.

— Населено здесь не густо, — говорит Арман. Виктор не отвечает.

Теперь они едут по ровной дороге. Далеко впереди, за лесом, радиомачты Сент-Ассиза, разбросанные на пространстве в несколько километров, поднимают к небу свои серые острия.

— Свернём сюда! — кричит Виктор, поравнявшись с уходящей в сторону тропкой.

— Нет, едем прямо.

— Ну и чёрт с тобой, поезжай один, а я сверну. Они остановились.

— Говорю тебе, — объясняет Виктор, — надо свернуть на дорожку вправо. Мы должны подъехать к мачтам. Посмотри, вон они, прямо перед нами.

— Мы и по дороге подъедем к ним.

— Да, но там придётся проехать деревушку, а с этой стороны ничего нет.

— Мачты не имеют никакого отношения к деревушке. Они дальше.

— Тем более незачем проезжать эту деревню, осёл ты этакий.

— А куда ты приедешь по твоей дорожке? Ты это знаешь? Подумай. Мы сейчас, должно быть, к северу от станции. По карте самая лесистая часть на востоке и на северо-востоке. Там у нас есть шансы подойти поближе. Значит, надо ехать прямо по дороге, не то мы отклонимся на запад.

— Ладно, но ты меня не убедил.

Они снова садятся на велосипеды и вскоре проезжают мимо Сессонского вокзала, который остаётся слева. Мачты как будто всё на том же расстоянии от них.

— Ну, видишь, — говорит Виктор, — если бы мы поехали дорожкой, мы были бы уже там.

— Неизвестно. Во всяком случае, здесь есть лес, а там местность, наверно, открытая.

На перекрёстке они снова останавливаются. Арман вытаскивает из своего носка клочок бумаги, на котором он в общих чертах набросал что-то вроде плана.

— Так, — говорит он. — Правая дорога — это, должно быть, та, которая ведёт к местечку Сена-порт. Подальше будет деревня Сен-Лэ, откуда начинается другая дорога. Она пересекает радиостанцию с севера на юг и ведёт в Буассиз-ля-Бертран. Значит в Сен-Лэ надо будет повернуть.

— Я предлагаю, — говорит Виктор, — ехать прямо, по тропинке, которая идёт опушкой.

— Но с дороги мы увидим всё лучше!

— Зато подойти не сможем. Мы поедем по дороге на обратном пути.

— Хорошо, попробуем, но, по-моему, это неосторожно. Лес, наверно, охраняется.

— Увидим.

* * *

Внезапно Виктор и Арман опустились на землю и, затаив дыхание, замерли среди папоротников.

— Так я и думал, — шепчет Арман, — тут караульная тропа.

Проехав немного по дорожке, оба товарища оставили велосипеды в кустах и теперь пробираются по лесу пешком. Мачты совсем недалеко, но подойти к ним невозможно. Слышно, как по тропе проходит дозор.

Снова шум шагов…

— Они идут друг другу навстречу, — говорит Виктор, когда шум шагов удаляется.

Крадучись, добираются они до самой опушки.

— Отсюда не пройдёшь, — говорит Арман, — здесь стоит часовой.

— Осмотримся ещё, — предлагает Виктор.

Они осторожно идут лесом, пытаясь уточнить обстановку.

* * *

Через час оба возвращаются на тропинку, около которой спрятали свои велосипеды. Встреча со старухой, которая несла хворост и указала дорогу, немножко ободрила их, но пересечь караульную тропу им всё же не удалось.

— Отсюда пробраться нельзя, — говорит Арман. Виктор не отвечает. Он тоже так думает.

— Попробуем проехать по дороге.

— Если только у нас не стащили велосипеды, — недовольно бурчит Виктор. — Сдаётся мне, что наше обследование проведено не очень-то остроумно.

— А ты что думал сделать?

— Подойти с другой стороны.

— Но ты же сам хотел через лес!

— Потому что ты не хотел, чтобы мы подъехали к радиостанции с другой стороны.

— Но там нет леса!

— Это, может быть, и лучше.

Оба товарища, разочарованные первой попыткой, шагают, понурив головы.

— Ты заметил? — спрашивает вдруг Виктор.

— Что?

— Патрули встречаются, очевидно, каждые четверть часа.

— Ну?

— Нельзя убить одного дозорного, чтобы другой не поднял сейчас же тревоги.

* * *

Они едут теперь по дороге, ведущей из Сен-Лэ в Буассиз-ля-Бертран. Кругом всё лес да лес. Никак не подъедешь к этим мачтам.

— Вот они!

Дорога внезапно выводит их на большое поле. Перед ними открывается внушительное зрелище.

В нескольких сотнях метров впереди, по обе стороны дороги, до самого горизонта, уходя в небо, высятся огромные мачты. Они поддерживаются переплетёнными между собой и прикреплёнными к земле тросами и соединены друг с другом гигантскими антеннами. Ветра нет, но тем не менее слышен шум, похожий на шум моря. Это свист воздуха между тросами и металлическими частями башен.

— Сделаем остановку, — говорит Виктор.

— Но ты же видишь, что фрицы наблюдают за нами. Они потребуют у нас документы.

Поле по обе стороны дороги огорожено решётками, и у каждого прохода стоит часовой.

— Ты сосчитал мачты? — спрашивает Арман, когда поле радиостанции остаётся позади.

— Нет, сейчас сосчитаю.

И, не спрашивая мнения товарища, Виктор соскакивает с велосипеда и останавливается на краю рва.

— Не стой здесь, чёрт тебя побери! — яростно шепчет Арман. — Из-за тебя мы попадёмся.

— Почему? Человеку и оправиться нельзя?

Через двести метров, по-прежнему не торопясь, Виктор нагоняет товарища.

— Слева — четыре мачты, — говорит он, — а справа — двенадцать. Каждая в десять этажей. Высота этих штук по меньшей мере сто метров. А уж сколько тросов их держит!..

— Ладно, хватит с нас того, что мы видели. Давай сматываться. Мне кажется, момент неподходящий, чтобы торчать в этих местах.

— Я предлагаю ехать через Мелён. Мы что-нибудь перекусим и вернёмся поездом. Я не в силах катить на велосипеде ещё шестьдесят километров, и потом живот у меня подвело.

— Ладно, только отсюда надо поскорей убраться.

* * *

В поезде, который везёт их поздним вечером из Мелена в Париж, Арман и Виктор смотрят в окно вагона.

В небе видны три ряда вертикальных огней, красных и белых.

— Что это такое? — спрашивает Арман у одного из пассажиров.

— Где?

— Да огни, которые зажигаются и гаснут вон там.

— Это мачты Сент-Ассиза.

— Такие высокие?

— Их высота — ровно двести пятьдесят метров. — Потом пассажир прибавляет, понизив голос: — В наши дни на них можно смотреть только издали.

— Почему?

— Радиостанция занята немцами, они не разрешают приближаться к ней.

Незнакомец — на его пиджаке три орденские ленточки — хмурит брови.

«Участник прошлой войны, — думает Виктор. — Одних лет с моим отцом».

IV

Семь часов утра.

В метро, на линии «Площадь Этуаль» — «Площадь Насион», когда поезд, вынырнув на поверхность после станции «Сен-Жак», идёт на уровне второго этажа домов, Андрэ впился глазами в одну точку. Вон там, подальше, слева, — тюрьма Сантэ. Иногда вечером с улицы слышно, как за высокими тюремными стенами поют «Марсельезу» или кричат: «Мы хотим есть! Дайте нам есть!»

Сантэ. Там, может быть, Рэймон. Нет, ещё не там, он, наверно, ещё на допросе, но он попадёт туда, если только его не прикончат сразу.

В эту минуту Андрэ весь во власти неотвязной мысли, что его товарищ арестован.

Они должны были встретиться накануне вечером, после перевозки склада с улицы Фруадево, но Рэймон не пришёл. От Робера Андрэ узнал, что чемоданы были погружены на повозку, а больше Робер сам ничего не знает. Рэймон должен был дать Андрэ отчёт о второй части операции, но не явился на условленное свидание. Это не в его привычках. Очевидно, во время перевозки оружия случилось что-то очень серьёзное. Для очистки совести Андрэ направляется в то место, где они сговорились встретиться на случай, если связь прервётся и её надо будет восстановить. Андрэ очень боится, что не найдёт там Рэймона.

Станция «Итали». Андрэ выходит из поезда и поднимается к выходу. Встреча назначена на половину восьмого в кафе «Везувий», напротив станции «Мэзон-Бланш». Остаётся двадцать пять минут. Времени с избытком, чтобы дойти пешком.

В переходах — обычная сутолока и скопление людей, бегущих на работу. Хотя Андрэ не надо торопиться, но по парижской привычке он быстро идёт вперёд.

Пробка. Что тут происходит? Полиция преградила выход. Поворачивать назад уже поздно. Полицейские повсюду: и позади, и в конце перехода. Они останавливают проходящих, без различия пола и возраста. Малейшее колебание может выдать его. Надо идти вперёд как ни в чём не бывало. Человек в кожаной куртке останавливает его.

— Полиция. Ваши документы.

Андрэ, не отвечая, спокойно вынимает бумажник и протягивает своё удостоверение.

Полицейский внимательно изучает его.

— При вас есть оружие?

— Оружие? Откуда? — спрашивает Андрэ и поднимает руки с невозмутимым видом.

Полицейский быстро ощупывает его сверху донизу, потом отдаёт ему удостоверение.

— Ладно. Проходите.

Рядом с ними другой полицейский велит молодой девушке открыть сумку.

— В чём дело? — спрашивает Андрэ немного подальше у полицейского в форме.

Тот, не отвечая, пожимает плечами.

Андрэ не спеша закуривает сигарету, прежде чем продолжать путь. Он-то знает, в чём тут дело. Он это знает так хорошо, что сворачивает в первый попавшийся переход, вместо того чтобы идти к выходу. На улице тоже может быть облава, а когда в кармане у тебя подложное удостоверение и в рукаве — револьвер, лучше не рисковать вторично.

Он пропускает два поезда, желая удостовериться, что никто не остаётся на перроне. Затем вскакивает в третий поезд и через пять минут сходит на станции «Порт д'Итали».

На минуту он останавливается на перроне. Но поскольку пассажиры проходят без задержки, по-видимому, на этой станции нет облавы. Он смешивается с потоком пассажиров, сошедших со следующего поезда, и вместе с ними выходит на тротуар авеню д'Итали. До места свидания три-четыре минуты ходьбы.

Законы безопасности требуют: после чьего-нибудь ареста надо идти на место свидания, принимая особые меры предосторожности. Андрэ не делает этого. Рэймон не имел при себе никакой бумажки с указанием того места, куда Андрэ сейчас направляется. Кроме того, Андрэ всецело полагается на Рэймона.

«Разберёмся, — думает он, — при каких обстоятельствах мог произойти арест? Он только охранял тележку. Значит, он не был под непосредственной угрозой, но возчик подвергался прямой опасности. Возчика и задержали, вероятно, первым. Тогда Рэймон бросился к нему на подмогу. В таком случае его могли прикончить на месте. Странно всё-таки. Он никогда бы не дал арестовать себя без сопротивления. Значит, случилось что-то серьёзное. Облава? Возможно. Предательство? Не допускаю этой мысли».

Часы на углу улицы Тольбиак показывают ровно половину восьмого.

Андрэ поворачивает обратно, входит в кафе «Везувий» и направляется к стойке. Никого. Так он и думал.

— Что прикажете? — спрашивает гарсон.

— Кофе.

Кто-то в зале начинает кашлять.

Андрэ оборачивается.

Рэймон сидит один за столиком перед рюмкой коньяку.

* * *

— Ну, рассказывай всё!

Друзья прогуливаются по внешнему бульварному кольцу.

— Ну вот, как я тебе уже сказал, мне не удалось прийти вчера в семь. Надо было перевезти часть нашего богатства в другое место.

— И задал же ты мне страху!

— А почему?

— Да я же думал, что ты арестован, негодник ты этакий!

— Я пришёл, но тебя уже не было.

— Я ждал до без двадцати восемь.

— А я пришёл без четверти.

— Ну, дело прошлое. Но наверху думают, что ты провалился.

— К счастью, на сей раз пронесло.

— Очень рад, но в другой раз подобных штук не выкидывай. В особенности когда надо дать отчёт о таком важном задании. Бретон крепко меня ругал. Говорил, что мы пустились на весьма сомнительное предприятие и что уже не раз в подобных случаях дело кончалось арестами.

— Как видишь, он ошибся. Этот субъект оказался порядочным. Всё удалось сверх наших ожиданий.

— Что было в чемоданах?

— Взрывчатка, бикфордов шнур, запалы, гранаты, револьверы «кольт», зажигательные трубки замедленного действия, отравленные кинжалы и таблетки цианистого калия.

— Это просто замечательно!

Андрэ сияет. Но вдруг лицо его хмурится.

— Подумать только, что у них есть такие штуки и они не пускают их в дело! Всё копят в ожидании «Великого дня».[8] А нас пока что уничтожают, потому что нам нечем драться. Ведь в течение многих месяцев всё вооружение нашей группы состояло из одного револьвера! Надо было убивать бошей, чтобы получить оружие. Мы до сих пор делаем зажигательные пластинки из бертолетовой соли, сахара и кислоты.

— И бомбы в консервных коробках!

— Ладно, не будем жаловаться. Даже если они припишут Лондону все заслуги, можно быть уверенным, что на этот раз взрывчатка пойдёт на дело.

— Посмотрел бы ты на эти кольты, — прибавляет Рэймон, — игрушки! А взрывчатка! Говорят, действие невероятной силы. Заряд в восемьдесят граммов, а рвёт рельсы, как бумагу.

— Послушай-ка, теперь мы сможем провести операцию в Сент-Ассизе.

— Ещё бы!

— Надо серьёзно подготовиться.

— А я не терял времени. Арман и Виктор были там вчера, обследовали местность. Я увижу их сегодня.

— Изучишь их донесение, и мы разработаем план действий.

— Надо сразу же назначить товарища, который будет руководить операцией.

— Твоё мнение о Робере?

— Хороший парень. И вчера лишний раз доказал, что он храбрый малый…

— Если поручить это дело ему?

— Слушай, я буду говорить с тобой начистоту. Думаю, что Робер вполне годится для этого дела, но я предпочитаю сохранить его для чего-нибудь другого. Что касается Сент-Ассиза, то прошу разрешения заняться этим самому.

— Твоя задача не в том, чтобы участвовать в каждой операции. Ты командир всей группы Вальми. Ты должен руководить, а не рисковать зря своей шкурой.

— Но руководить этой операцией можно только будучи её участником.

— А если тебя сграбастают?

— Игра стоит свеч.

— Лучше послать кого-нибудь другого.

— А если дело провалится?

— Начнём сначала.

— Такое дело не предпринимают дважды. Надо, чтобы оно удалось с первого раза.

— Погоди, обсудим это, когда узнаем результаты разведки.

— Я уже сказал нашим, что займусь этим сам. А теперь им покажется подозрительным, если они услышат, что на моём месте будет другой.

— Хорошо, этим займёшься ты, но помни об одном…

— О чём?

— Ты не имеешь права сломать там шею.

— Я и не собираюсь. Когда мы увидимся?

— Сегодня в четыре часа дня в Плесси-Робэнсон. Там же, где в прошлый раз.

Они пожимают друг другу руки.

«Жаль, что он идёт на это дело, — думает Андрэ, уходя, — того и гляди они его укокошат».

V

Рэймон счастлив.

Расставшись с Андрэ около парка Монсури, он спустился по бульвару и в девять без нескольких минут оказался у Версальской заставы. Там, возле выставочной территории, он должен встретиться с Арманом и Виктором.

«У нас есть люди и у нас есть оружие, — повторял он про себя, — а это главное».

С его точки зрения ничто отныне не может помешать нападению на Сент-Ассиз. Дело решено. Надо только осуществить его. Как говорит Робер, Рэймон сейчас находится в стадии размышлений. Он так погрузился в свои мысли, что не замечает товарищей, пока они не подходят вплотную к нему.

— Вы похожи на Пата и Паташона, — улыбаясь, приветствует он подошедших.

Несмотря на шутку, лица обоих нахмурены.

— Удобней будет разговаривать в кафе, — предложил Рэймон. — Я знаю тут одно недурное, около площади Конвента.

Через несколько минут три друга продолжают беседу, сидя на диванчике большого кафе. В зале они одни.

— Повторяю тебе, предприятие явно неосуществимое, — говорит Арман.

— То есть как это? — протестует Рэймон.

— Я тебе уже объяснил, — говорит Арман. — Мы там были вчера во второй половине дня и вернулись вчера же вечером. Радиостанция занята военными частями, и охрана организована так, что подойти близко незамеченными невозможно.

Рэймон вытащил из кармана листок бумаги и карандаш.

— Погоди, — говорит он, — начнём сначала. Как расположены мачты?

— Мачты там разные: маленькие, которые мы увидели потом, и большие.

— Маленькие нас не интересуют. Сколько больших?

— Шестнадцать. С востока на запад идут два параллельных ряда, по восемь в каждом.

— Какую площадь они занимают?

— Три километра, а может быть, и все четыре.

— Где находятся здания самой станции по отношению к обоим рядам мачт?

— За вторым рядом, на юго-западе. Рэймон бегло набросал план.

— Хорошо. Там-то, стало быть, главным образом сосредоточена охрана. А значит, нападение с этой стороны бессмысленно. Вернёмся к расположению мачт. Что там за местность?

— Нечто вроде пустыря, кое-где покрытого густым кустарником и лесом.

— Великолепно! Это облегчит подход к мачтам.

— Минутку! Чтобы подойти к ним, надо сперва проникнуть в огороженное пространство.

— Это следующий вопрос. Как охраняется это поле?

— В той части, откуда мы подошли, караульная тропа. Но она, несомненно, проходит везде.

— Конечно, иначе это было бы слишком удобно для нас. Дальше. Что вы увидели с этой тропы?

— На севере и на востоке — лес. На западе, мне кажется, — дорога. На юге — скопление служебных зданий и вторая группа мачт.

— На юге надо поставить крест. И на западе также. Остаются восток и север, где есть лес. Подойти надо с этой стороны.

— Мы и попытались пробраться оттуда в самом удобном месте, но всё-таки не смогли подойти вплотную.

— Обсудим всё по порядку ещё раз. Откуда вы приехали?

— Мы приехали по дороге, идущей из Корбэй и пересекающей радиостанцию с севера на юг.

— Значит, вы проехали посередине самой станции?

— Да, но это ничего не даёт. По обе стороны дороги — решётки и часовые. А сперва мы пошли через лес по тропинке, которая огибает станцию, очевидно, с восточной стороны.

— Значит, в лес можно проникнуть без всякого труда?

— Да. Местным жителям, по-видимому, разрешается собирать в лесу хворост.

— Очень важно. Продолжай.

— Мы прошли несколько сот метров и очутились на полянке. Тут мы обнаружили караульную тропу. А сначала наткнулись на заграждение из колючей проволоки.

— Это можно было предвидеть. И что же?

— Понятно, мы попытались пройти дальше. Пролезли через заграждение, это довольно легко, и потихоньку добрались до караульной тропы. Но пересечь её нам не удалось.

— Почему?

— Тропа прямая. Она находится под постоянным наблюдением нескольких часовых, которые всё время шагают взад и вперёд. Мы это видели и на северной и на восточной стороне.

— И дальше вы не пошли?

— Пошли. Мы обогнули это место лесом. Но на юге — та же картина.

— А что за караульной тропой?

— Деревья и кустарник.

— До самых мачт?

— Кажется.

— Хорошо. Если я правильно понял, мачты, к которым вы приблизились, находятся посреди площадки, поросшей лесом. Вокруг площадки — караульная тропа. Вокруг тропы — пространство, огороженное колючей проволокой, по-видимому, запретная зона, и дальше настоящий лес.

— Вот именно.

— А что вы видели, проезжая по дороге?

— Знаешь, у нас не было времени рассмотреть всё как следует. Слева, то есть на востоке, в лесистой части, стоят четыре мачты. Справа местность везде открытая.

— Хорошо. Значит, нападать надо на восточный сектор. Чтобы приблизиться к мачтам, мы должны: во-первых, войти в лес; во-вторых, проникнуть в запретную зону; в-третьих, пересечь караульную тропу; в-четвёртых, пробраться по лесистой площадке. Как ты думаешь, можно там пройти незамеченными?

— Конечно, это небольшой, но настоящий лес. Однако повторяю, трудность не в этом. Труднее всего пересечь караульную тропу.

— Значит, это главное препятствие, которое надо одолеть. А что думаешь ты, Виктор?

Виктор, не принимавший участия в разговоре, отвечает не сразу.

— Я думаю, что это здорово трудно.

— Почему?

— Арман уже сказал тебе. Часовые ходят непрерывно по двое. Они встречаются каждые четверть часа и почти всегда в одном и том же месте.

— А в каком именно?

— У самых поворотов.

— Каких поворотов?

— Тропа-то ведь огибает всё поле, и, значит, должны быть два поворота: один на северо-востоке, другой на юго-востоке.

— Нельзя ли перейти тропу в тот момент, когда часовые встречаются?

— Нет.

— Почему?

— На севере и на юге, в нескольких сотнях метров от поворотов, есть посты, которые наблюдают за тропой. А на западной стороне — там тропа тянется примерно на километр — всё время ходит часовой.

— Значит, ты тоже полагаешь, что это предприятие невыполнимо?

— Не представляю себе, как можно пересечь тропу незамеченными.

Рэймон разочарован. Что теперь сказать Андрэ? Нет, он слишком далеко зашёл, чтобы отступать. Надо попытаться во что бы то ни стало.

— Вы по-прежнему согласны участвовать в этой операции вместе со мной? — говорит он.

— Я готов попробовать, — отвечает Виктор.

— А ты, Арман?

— Я? Я не отказываюсь, но в успех не верю.

— Хорошо. Мы ещё это обсудим; Не стоит засиживаться здесь.

Рэймон, разорвав свой план на мелкие кусочки, подзывает гарсона и платит. На улице они расстаются, договорившись о следующем свидании.

* * *

В беседке кабачка в Робэнсоне Андрэ и Рэймон заказали холодного пива.

— Ты видишь, — говорит Рэймон, — мне необходимо провести это дело самому.

— Согласен, и поэтому, на мой взгляд, надо добыть дополнительные данные.

— Не думаю. Предпринять подробную разведку или попытаться сразу осуществить операцию — риск одинаковый.

— Что же ты предлагаешь?

— Выработать план сейчас же на основании имеющихся данных. В случае него, план всегда можно будет изменить на месте.

— Сперва расскажи подробно всё, что выяснили твои разведчики. Растолкуй всё как следует.

Слушая Рэймона, Андрэ что-то чертит на полях газеты.

— В итоге, — говорит он, подумав, — главная трудность — это караульная тропа?

— Да.

— Однако поскольку нельзя пройти ни под землёй, ни над землёй, надо пересечь эту тропу, чтобы подойти к мачтам?

— Да.

— Твои парни считают, что это невозможно?

— Да. Но надо придумать, как это сделать: тропа охраняется часовыми, которые шагают взад и вперёд.

— Задача, стало быть, заключается в следующем: определить время и место, наиболее благоприятные для того, чтобы пересечь тропу.

— Когда мы определим это, задача будет решена, — говорит Рэймон, слегка повысив голос.

— Вы меня звали, господа? — спрашивает гарсон, вынырнув из соседней беседки с подносом в руках.

— Ещё две кружки, — говорит Андрэ, осушая свою.

И когда гарсон удаляется, он прибавляет:

— Пойдём в другое место, я не люблю кафе, где тебя подслушивают.

VI

— Доедайте сыр, ребята! Не везти же нам назад этот камамбер.

— Я бы съел ещё, жаль только вина нет.

— Вино есть, целый бидон!

Пятеро мужчин весело кончают закусывать на полянке. Вокруг они набросали остатки еды, корки, яичную скорлупу, обрывки газет, пустые консервные банки. Каждый устроился как ему удобнее: двое лежат на боку, один сидит на корточках, другой скрестил ноги на манер портного. Рэймон, сидя на старом пне, председательствует на пикнике. Собственно говоря, Рэймону и пришла в голову оригинальная мысль организовать встречу в лесу Сен-Жермэн-ан-Лэ.

Здесь Мишель, учитель, отец двоих детей. При первом боевом крещении ему пришлось преодолеть неописуемый страх, он едва не потерял сознание от ужаса. С тех пор он ни разу не поддался страху и полностью владеет собой.

Здесь Жежен, самый младший из всех, девятнадцатилетний юноша, худой, болезненный, но храбрости необычайной. Ему можно без колебаний поручать самые опасные задания. Молодость любит риск.

Арман, которого мы уже знаем, похож на Дон-Кихота.

Здесь Виктор. В нём есть что-то от парижского уличного мальчишки. Но сегодня — ни тени зубоскальства. Он страдает грыжей и должен лечь на операцию. Виктор явился сюда с намерением отказаться от задания. Но он боится, что товарищи его осудят, так как его самого смущает причина отказа.

Опустошённая коробка из-под камамбера тоже полетела на траву.

— Сразу видно, что вы никогда не бывали в альпинистских походах, — говорит Жежен, подбирая бумагу и коробки, валяющиеся вокруг. — Вы ведёте себя как бутербродники.

— Это кто такие?

— Люди вроде вас, которые по всему пути оставляют консервные банки и колбасную кожуру.

— А альпинисты?

— Альпинисты всё за собой убирают.

— А где обещанное вино? — спрашивает Мишель, пока Жежен поджигает собранные им остатки.

— Вот оно, — говорит Рэймон, доставая из-за спины бидон, обшитый сукном защитного цвета.

Он наполняет белым вином кружку в четверть литра и пускает её вкруговую.

— Не пейте до дна, всем по четвертинке не хватит.

Налив вино в четвёртый раз, он переворачивает бидон вверх дном. Бидон пуст. К общему изумлению, Рэймон поднимает дно и достаёт изнутри револьвер.

— Ах, чёрт! Ловкая штука! — восклицает Жежен. Бидон и револьвер переходят из рук в руки. Рэймон показывает всем устройство бидона, а затем, чтобы покончить с разговорами, снова прячет револьвер в тайник.

— Ну вот, — говорит он, — теперь можно перейти к серьёзным делам. Сегодня вечером каждый из вас получит по такому бидону с таким же содержимым. А сейчас я предлагаю поговорить. Я собрал вас, чтобы сообщить об одной намеченной операции. Если вы ничего не имеете против, мы сперва обсудим план, а потом потолкуем о подготовке.

— Согласны.

— Так вот. Мы получили приказ совершить нападение на радиостанцию в Сент-Ассизе. Арман и Виктор произвели разведку местности. Согласно их информации, предприятие невыполнимо. А мы с одним товарищем из военного руководства тщательно обсудили этот вопрос и пришли к другому заключению: операция безусловно выполнима.

Арман недоверчиво смотрит на Рэймона. Рэймон кладёт клочок просаленной бумаги на чемоданчик, в котором он принёс провизию. Товарищи обступили его. Он набрасывает план.

— В Сент-Ассизе шестнадцать больших радиомачт.

— И каждая из них высотой в двести пятьдесят метров, — уточняет Виктор, — почти с Эйфелеву башню.

— Это и есть объект нападения.

— Все шестнадцать? — спрашивает Жежен.

— Не надо шутить. Мы должны взорвать две мачты — это тоже неплохо. Всё необходимое у нас есть.

— Трудность не в том, чтобы взорвать, а в том, чтобы пробраться к ним, — замечает Арман.

— Дай договорить, — перебивает Рэймон. — Мачты, которые мы должны взорвать, стоят посреди кустарника. Вокруг лес.

— Не так уж трудно как будто, — говорит Мишель.

— Это не всё. Есть ещё караульная тропа и запретная зона, обе под постоянной охраной.

— А где именно находятся те две мачты, которые нужны нам?

— Они крайние в обоих рядах, с восточной стороны. Задача состоит в следующем: надо подойти к ним, причём в лес и даже в запретную зону проникнуть довольно легко. Уже попав туда, можно спокойно пробираться кустарником. Но вот в чём трудность: сначала надо пересечь караульную тропу.

— Подумаешь, какое хитрое дело! — храбрится Жежен.

— Подожди. Тропа, по свидетельству наших товарищей, всё время находится под наблюдением часовых, которые стоят на постах, и патрулей, которые совершают обход. Так, Арман?

— Так.

— Ну и что же! — снова вмешивается Жежен. — Можно напасть на часовых или на патруль.

— Предположим, мы это сделаем. А дальше? Будет дан сигнал тревоги. Как же ты тогда подойдёшь к мачте незамеченным? В том-то и дело, что надо пробраться к нижним устоям двух мачт, заложить взрывчатку и уйти так, чтобы фрицы ничего не почуяли. Если нам это удастся — наша задача выполнена.

— Послушаем, что ты предложишь, — говорит Арман.

— Ты вот считаешь себя очень проницательным, Арман, а одного не заметил.

— Чего?

— Патрули встречаются друг с другом через одинаковые промежутки времени и почти всегда в том же самом месте.

— Конечно, я это заметил. Ведь мы с Виктором и сообщили тебе об этом.

— Ну, хоть и заметил, но надлежащего вывода не сделал. А эти патрули, обходящие тропу с точностью часового механизма, как раз и есть самое слабое место противника.

— Не понимаю.

— Почему они это придумали? Должно быть, просто потребовалось бы слишком много людей, чтобы поставить через каждые сто метров по часовому, потому немцы и предпочли высылать патрули, а посты разместили на больших расстояниях.

— Это твоё предположение, не больше.

— Может быть, у немцев есть и другие соображения: Но это ничего не меняет. Остаётся факт, что патрули встречаются через определённые промежутки времени и в определённых местах. И это важнейший факт; в нём ключ к решению задачи. Надо определить момент, когда наблюдение ослаблено. Ответ напрашивается сам собой: сейчас же после встречи, потому что в течение некоторого времени они идут спиной друг к другу.

— Да, но остаются посты — один после северного поворота, другой после южного.

— Зато на востоке поста нет. Мы определили время, когда надо пересечь тропу; остаётся найти самое удобное для перехода место. На мой взгляд, оно должно находиться на востоке.

Подумав немного, Арман возражает Рэймону его собственными доводами:

— Я не согласен с тобой: патрули наблюдают за тропой на всём её протяжении.

— Да, но есть повороты, — вмешивается Виктор. Арман и Виктора бьёт его же доводом:

— Повороты ухудшают дело, не видно; когда караульные выходят из-за них.

Рэймон в затруднении чешет затылок, потом внезапно задаёт вопрос:

— Эти повороты образуют прямой угол или кривую?

— Кривую.

— Тогда всё в порядке! Это значит, что ни постовые, ни патрули не видят, что делается на самом повороте. Тут-то и надо перейти тропу!

Виктор разглядывает план.

— А ведь верно! Подумать только, что нам это и в голову не пришло!

И даже Арман уступает.

— Пожалуй, это возможно.

Жежену и Мишелю дело представляется простым. Рэймон продолжает:

— Что касается подробностей, увидим на месте. Сегодня осталось только решить, когда организовать нашу экспедицию. Я предлагаю завтра. Значит, нельзя терять время; нам ещё предстоит выработать точный маршрут, а пока что мы можем решить, как добраться до цели. Поедем мы, конечно, на велосипедах, но по дороге нас могут задержать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кого-нибудь захватили со взрывчаткой в руках. Вот почему я вам только что показал бидон. Там мы спрячем револьверы.

— Что ещё надо везти? — спрашивает Мишель.

— Взрывчатку, детонаторы и двадцать метров шнура.

— У меня есть предложение! Классное предложение! — говорит Виктор.

— Выкладывай!

— Дорога туда почти всё время идёт вдоль Сены. Можно одеться рыболовами. В таком виде мы не будем бросаться в глаза. Возьмём с собой удочки, сачки и всю рыболовную музыку.

— Неплохая мысль!

— Взрывчатка громоздкая?

— Величиной с динамитный патрон, но её можно размять, как мастику, и придать ей какую угодно форму.

— Ну так можно будет набить ею удилища.

— Будьте осторожны, её и детонаторы нельзя держать вместе. Детонаторы можно положить в удилища. А для взрывчатки надо найти другое место.

— Что, если положить её в велосипедные рамы?

— А почему бы не в рули?

— Отлично!

— А шнур? — спрашивает Мишель.

— Шнур я беру на себя, — в полном энтузиазме говорит Жежен.

— Остаётся ещё одно.

— Что?

— Кинжалы. Они должны поместиться в бидонах. Каждый получит по кинжалу. Только берегитесь, они отравленные.

— Хорошо.

Рэймон пристально смотрит на товарищей.

— Вы все готовы принять участие в операции?

— Да.

— Последний вопрос. Вы уверены, совершенно уверены в успехе?

— Совершенно уверен, — очень спокойно отвечает Мишель.

— Ещё бы! — подхватывает Жежен.

— Даже не сомневаюсь, — прибавляет Виктор.

— А ты, Арман?

— Я тоже.

— Хорошо. Уверенность — основное условие удачи. Все пятеро встают.

— Ай! — вскрикивает Виктор, хватаясь за живот.

— Что с тобой?

— Ничего. Колика, наверно.

VII

В маленькой квартирке, затерянной где-то на шестом этаже большого дома в парижском предместье, Марсель, миниатюрная брюнетка лет двадцати восьми, только что спустила затемнение на окнах. Она встревожена.

Её муж в полдень всегда приходит домой завтракать. Сегодня он ушёл, взяв с собой пакетик с провизией и бутылку вина. Рэймон сказал ей, смеясь, что позавтракает с друзьями на лоне природы и вернётся в семь.

Конечно, иногда возвращается и позже, но сегодня она не видела его весь день. Немудрёно, что время тянется бесконечно. Девять часов вечера, а он ещё не вернулся.

Сегодня утром Рэймон напевал во время бритья и ушёл сияя.

А сейчас, вечером, она с грустью смотрит на разбросанные вещи, свидетельствующие о том, что он был здесь: на невытертую бритву «жиллет», на туфли, закинутые в угол, на грязный носовой платок под умывальником… Ока не прикасалась к ним, собираясь ласково пожурить его за то, что он всегда оставляет вещи в таком беспорядке. Теперь она прибирает их, сдерживая слёзы.

Её муж не похож на тех соседей, которые возвращаются домой, проведя день на заводе или в учреждении. Её муж, которого консьержка знает только под партийной кличкой, — активный коммунист. Он сражается в рядах ФТП.[9]

Иногда он назначает Марсель свидание в городе. Она обеспечивает связь и нередко принимает участие в его работе. Однажды вечером, целуя её в губы, он за её спиной прикрепил к решётке, огораживающей дерево, бомбу, которая через несколько минут взорвалась в толпе немцев, выходивших из кино.

Когда он тут, рядом, она не знает страха. Он всем внушает уверенность. Чудачка эта маленькая Марсель! Она предпочитает подвергаться опасности, участвуя в борьбе, чем находиться в неведении. Но вот уже насколько дней как её муж чем-то озабочен. Он не сказал ей, что именно готовится. Ей, конечно, ясно — что-то затевают, но на её вопросы он отвечает уклончиво и обращается с ней на этот раз как с ребёнком. Этого она не любит. Разве он не предупреждал её всегда, когда предпринималась новая операция? Разве она сама не выполняла поручений? И как раз теперь, когда она ничего не знает, он не возвращается.

Что могло с ним случиться? Тревога всё сильнее овладевает ею. Она даже не вздрогнула, когда в нескольких метрах от неё муж выпустил целую револьверную обойму в грудь офицера-пруссака, а сегодня вечером она не помнит себя от страха, потому что ничего не знает. Она стала обыкновенной женщиной, слабой женщиной, мучающейся, как другие.

Как другие? Вздор! Другая женщина, видя, что мужа нет, поделилась бы своей тревогой с соседками, звонила бы по телефону, побежала бы на место его работы, к друзьям, заявила бы в полицию, подняла бы на ноги весь квартал.

Ничего этого Марсель сделать не может. Она похожа на солдата, которого забыли в окопе. Она должна ждать. Ждать с одной мыслью: «Если он не придёт в течение часа, значит, случилось несчастье». И может быть, она никогда не узнает, как оно случилось.

Проходит минута за минутой, а женщина сидит в кухне перед двумя пустыми, безнадёжно пустыми приборами.

Шаги на лестнице.

Ключ поворачивается в замке.

Марсель кажется, что её сердце сейчас разорвётся. Это он, Рэймон.

Она бросается ему на шею и уже не может сдержать слёзы.

— Ну, маленькая моя, ну что такое? — говорит Рэймон, сжимая её в объятиях и нежно целуя.

— Что с тобой?

— Мне было так страшно.

— Чего?

— Я думала, ты арестован.

— Во второй раз за эти дни меня считают арестованным. Как видишь, на мне это не отражается. Ты узнала что-нибудь о мальчике?

— Твоя мать приведёт его в сквер в следующий четверг.

— Хорошо. Я сделаю всё, чтобы повидать его.

— Куда ты?

Рэймон вышел на лестницу и тотчас возвратился с велосипедом на плече.

— Велосипед принёс.

Лицо Марсель освещает улыбка.

— Дело сделано? — спрашивает она.

— Нет, будет сделано. Улыбка сразу застывает.

— Когда?

— Завтра.

— А какое дело?

— Скоро узнаешь.

Но Марсель уже овладела собой, следует взрыв возмущения:

— Ах, вот что! Мы, женщины, годимся только на то, чтобы ждать и плакать? Слушай, раз ты начал говорить, надо договаривать! Есть вещи, которые меня не касаются, но то, что мы сделали вместе, даёт мне право требовать, чтобы меня не отстраняли. Что бы ты ни делал, я не желаю больше сидеть дома и ждать…

— Мы встретимся с тобой завтра в восемь. По всей вероятности, я дам тебе небольшой пакет, и ты сейчас же отнесёшь его в тайник.

— В какой?

— Который известен только нам с тобой.

— Где я должна быть?

— В нашем кафе у Орлеанской заставы. Ты довольна?

— Да. Поцелуй меня ещё раз.

* * *

Рэймон уже дома, но Мишель ещё бежит по улице: он опаздывает. Уже полчаса, как он должен был вернуться. Подготовка к операции в Сент-Ассизе заняла больше времени, чем предполагалось. Нужно было добыть всем велосипеды. Мишель получил свой только поздно вечером. Пришлось собирать рыболовные принадлежности, а затем проверять и распределять оружие. Всё это потребовало многих встреч и бесконечной беготни. Кроме того, он вынужден был отнести велосипед и оружие к одному из друзей, чтобы забрать их завтра перед отъездом.

Теперь всё в порядке. Мишель со спокойной совестью медленно поднимается по лестнице к себе домой. Если бы Жюльетта подозревала, что будет делать завтра её муж! Мишель обожает свою жену и ни за какие блага не согласится, чтобы она делила с ним все страхи и тревоги. До сих пор он не проговорился ей ни разу, что принимает участие в боевых операциях. Довольно с неё забот о малышах и хозяйстве.

Всё это, конечно, не облегчает работы Мишеля. Даже перед женой он должен как-то сочетать видимость легальной жизни с обязанностями подпольщика.

Зато когда по вечерам он возвращается к своей молодой жене и двум детям — какая разрядка! У него дома так хорошо, так уютно! В теперешние смутные времена — это оазис, где он набирает сил, как отпускник, приехавший с фронта.

Чем же объяснить сегодня вечером своё опоздание? Что скажет жена, ведь она утром просила его прийти непременно вовремя? К обеду должен быть кролик. Кролик, жаренный в масле, с картошкой. Это конёк Жюльетты, а Мишель любит поесть.

«Ну и нагорит же мне!» — думает он, открывая дверь.

— Нехорошо, нехорошо это с твоей стороны, — говорит жена, когда, вытерев ноги, он входит в маленькую столовую.

— Папа!

Пятилетний Пьерро и его трёхлетняя сестрёнка Лили бросились к нему одновременно. Мишель берёт обоих на руки.

Жюльетта ушла на кухню, обиженно поджав губы и не поцеловав мужа. Её дурное настроение прорывается, когда она ставит дымящуюся суповую миску на тщательно накрытый стол.

— Всё-таки обидно, что ты опаздываешь, как раз когда в кои-то веки есть что-то вкусное. Это у тебя входит в привычку с некоторых пор.

— Мне надо было повидать товарища…

— Ну конечно! Всегда какие-то товарищи, а с женой считаться не надо!

— Что ты говоришь, подумай!

— Картошка подгорела, а кролик пережарен. Очень мило!

— Да не расстраивайся ты из-за своего обеда, я же знаю — всё будет прекрасно.

— Ты так к этому относишься, что не стоит стараться.

Пока Жюльетта усаживала малышей, Мишель уже сел и начал есть.

— Суп замечательный.

Лили, с салфеткой, повязанной вокруг шеи, стучит ложкой о тарелку.

— Ешь суп, Лили, — нетерпеливо говорит мать, — он остынет. Осторожнее, Пьерро, не задень стакан, опрокинешь.

Жюльетта пошла за кроликом.

— Я хочу ножку, мама! — кричит Лили, стуча по столу.

— Съешь сперва суп. Пьерро, говорю тебе, осторожней, не задень стакан.

— Не хочу больше супа, — не унимается Лили.

— Погоди, я сейчас найду тебе ножку, — говорит отец, выбирая кусок в кастрюле.

— Что же ты не заставил её съесть суп? Она почти не прикоснулась к нему!

— Ты видишь, она больше не хочет.

— Конечно, она знает, что ты всегда на её стороне. Пьерро, в последний раз говорю тебе, осторожней!

Но, конечно, этот озорник Пьерро так неловко протягивает тарелку, что опрокидывает стакан.

— Я же тебе говорила! — возмущается мать, вставая в раздражении.

Она даёт сыну лёгкий подзатыльник и уходит на кухню за полотенцем.

Пьерро хнычет. Лили ест мясо руками, и лицо у неё измазано соусом.

Мишель обнимает сына, чтобы утешить его.

— Не плачь малыш, это пустяки!

— Вот-вот, — говорит мать, — вместо того, чтобы отчитать сына, учишь его шалить! Сразу видно, что днём тебя не бывает дома. Ты им всё прощаешь.

— Папа, — просит девочка, — ещё ножку!

И Мишель, не думая о том, что его жаркое стынет, кормит детей, а потом, счастливый и довольный, с нежностью смотрит на своё семейство.

Жюльетта, немного успокоившись, пожимает плечами.

— Что с тобой? Что ты так смотришь на меня? Как будто никогда меня не видал.

Мишель невольно думает о завтрашнем дне, о том, что он постоянно рискует больше не увидеть эти три дорогих ему существа.

— Ты такая красивая, — говорит он.

— Вот глупый!

Но сама улыбается и придвигает к нему свой стул.

VIII

— Ну, рыболовы, чем вас угостить?

— Четыре рюмки коньяка.

— Я не имею права подавать спиртное.

— Но мы одни, никого нет…

— Ладно, подам коньяк в чашках, только сядьте в уголок, где потемнее.

— Дело в том, что не мешает присмотреть за велосипедами.

— Да, по нынешним временам они легко могут испариться.

— То-то и есть, мы уже научены горьким опытом.

— Ну что же, тащите их сюда и поставьте в угол.

— Спасибо.

В маленьком кафе у Лионского вокзала Рэймон, Арман, Виктор и Мишель сидят среди бесчисленного количества удочек, сачков и прочих рыболовных принадлежностей.

— Куда рыбачить отправляетесь? — спрашивает хозяин кафе, добродушный толстяк.

— Не больно далеко, — отвечает Рэймон.

— На Марну или на Сену?

— На Марну.

— За какой рыбой?

Рэймон приходит в замешательство, но Виктор, сведущий в этом вопросе больше других, вступает в разговор с видом знатока.

— У нас с собой мотыль, червяки и зерно.

— Поздновато для зерна. Попробуйте лучше ловить пескарей на червяка, — советует хозяин.

— Я так и думал.

— Можно ещё закинуть удочку на щуку — я вижу, какое у вас снаряжение. Я езжу по вторникам, кафе в этот день закрыто. На прошлой неделе я поймал щуку в три фунта. И подумайте, поймал-то я её на распаренную рожь…

Его не остановить. Но, к счастью, к стойке подходит кондуктор автобуса и ещё два посетителя. Они громко говорят с хозяином, не обращая внимания на рыболовов. Наши друзья пользуются этим, чтобы ещё раз всё оговорить.

— Все получили по бидону? — тихо спрашивает Рэймон.

— Да.

— Заложили взрывчатку в рули?

— Заложили.

— Хорошо. Но где же скотина Жежен? Где он шляется?

— Едем без него, — предлагает Виктор.

— Нельзя. У него шнур.

В эту минуту в зале появляется юный Жежен в огромных башмаках, в старых штанах для гольфа, в кожаной тужурке и в огромной шляпе.

— А вот и Тартарен! — весело восклицает Виктор.

Вновь прибывший сверх меры нагружен принадлежностями рыбной ловли, не соответствующими его росту, и действительно похож на героя Додэ. На ремне за спиной — огромная ивовая корзина. На плече — удочки в чехле, которые бьют его по пяткам. А надо всем этим — гигантский сачок.

Товарищи не могут удержаться от смеха.

— Кого ты снарядился ловить? — спрашивает Рэймон. — Кита что ли?

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — отвечает обиженный Жежен. — Я ещё дам вам всем очко вперёд.

И тихо добавляет:

— Шнур — на дне корзинки. Всё остальное спрятано, как ты велел.

— Очень хорошо, не будем задерживаться.

Вся пятёрка навьючивает свои принадлежности на велосипеды и покидает кафе, а хозяин напутствует их традиционной формулой охотников и рыболовов:

— Не буду вам желать удачи, а скажу: ни пуха ни пера.

Через десять минут они все вместе катят по Вэнсенскому лесу.

Рэймон останавливает свою группу в пустынном месте и даёт первые инструкции.

— Выехав из леса, мы поедем по дороге на Корбэй, через Шарантонский мост и Альфорвиль и пересечём Дравэй. После Вилльнев-Сен-Жорж надо будет свернуть направо. Арман знает дорогу, мы пошлём его вперёд с Мишелем. Жежен везёт главный груз, он поедет следом. А я с Виктором — позади. Если что-нибудь случится, мы друг друга не знаем. Сейчас половина девятого. Встретимся около одиннадцати. Кто приедет первым, ждёт остальных.

— А где встретимся?

— В первом кафе направо при въезде в Корбэй.

* * *

Час дня, задний зал ресторанчика в Корбэе. Пятеро товарищей кончают завтракать. Завтрак принял почти торжественный характер: перед тем как идти навстречу опасности, люди полны взаимной нежности, которой никогда не ощущали раньше.

— Хотите ещё есть? — спрашивает Рэймон.

— Я бы заказал ещё порцию жаркого, — отвечает Жежен.

— Пользуйся случаем, дружок, не каждый день бывает праздник.

— Я часто замечал, — говорит Мишель, — что хороший обед проясняет мысли и одновременно придаёт уверенность.

— Совершенно с тобой согласен, — отвечает Виктор. — Например, солдат всегда рад поесть.

— Мы тоже солдаты.

— К сожалению, так нам приходится есть не каждый день.

— Торопитесь, — говорит Рэймон, — скоро надо трогаться.

— Можно спросить хорошего кофе?

— Если хотите, мой кредит ещё не исчерпан. Кстати, надо будет каждому написать счёт на купленные рыболовные принадлежности.

— Мне это труда не составит, — говорит Жежен. — Я всё взял у дяди.

— И он дал тебе?

— А я у него не спрашивал. Воображаю, какой он поднимет крик, когда заметит, что я продолбил его самую большую удочку.

— Ладно, если нужно, мы ему купим другую.

Пока его товарищи заканчивали еду, Рэймон велел подать кофе и сразу вылил в него свою рюмку коньяку.

— Ты не умеешь пить кофе, — говорит ему Мишель.

— Как так?

— Кофе надо пить в три приёма. Сначала мелкими глотками выпить приблизительно полчашки чистого кофе. Затем в остаток кофе вылить треть рюмки коньяку, получается смесь, которую надо медленно смаковать. И наконец вылить коньяк в неостывшую чашку, это и называется «рюмочка после обеда». Ею-то и прополаскивают небо.

— И что это тебе даёт?

— Три разных ощущения, которые гармонически сочетаются между собой, и каждое доставляет особое удовольствие.

— Потрясающая штука! — одобряет Виктор. — Жаль, что я уже выпил кофе. Что, если спросить ещё?

— Хватит, — говорит Рэймон, бросая испуганный взгляд на счёт, который принесла ему подавальщица. — Мы впятером съели уже на семьсот двадцать франков.

— С чаевыми это будет около восьмисот, — говорит Виктор.

— Восемьсот франков! — повторяет Рэймон. Жежен задумывается, потом заявляет с глубоким убеждением:

— Дорого обойдётся нам это сент-ассизское предприятие!

* * *

— Подъезжаем, ребята.

Виктор первым въехал на дорожку, которая должна привести их к территории радиостанции. Начиная с Корбэя, они ехали вместе, полным ходом. Теперь можно ехать медленнее.

— Вот так гонка! — восклицает Жежен, совсем запыхавшись.

— Блестящий трюк с удочками! — радуется Виктор. — Ты видел двух фрицев на дороге? Они так и прыснули со смеху, когда мы проезжали.

— Да, — говорит Арман, — но если мы со всем нашим снаряжением наткнёмся на них здесь, в лесу, они, конечно, спросят, что нам тут нужно. Мы повернули в сторону от Сены.

— Неверно, — возражает ему Жежен. — Она протекает к югу от радиостанции. Всегда можно сказать, что мы ошиблись дорогой.

— Где вы в тот раз оставляли велосипеды? — спрашивает Рэймон.

— Вот там, должно быть.

— Предлагаю подъехать как можно ближе.

Дорога описывает кривую и дальше идёт совершенно прямо. По-видимому, они обогнули радиостанцию и находятся к востоку от неё.

— Сойдём здесь, — приказывает Рэймон.

Все пятеро сходят с велосипедов. Впереди и позади — никого. Ведя велосипеды за руль, они один за другим углубляются в лес.

— Стой, — говорит Рэймон, когда вся группа достаточно удалилась от дороги.

— Курить можно? — спрашивает Жежен.

— Нет. С этой минуты курение отменяется.

— Да никакой же опасности нет! Взрывчатка от этого не взорвётся.

— Знаю. Но предосторожность не мешает. Дисциплина распространяется на всех.

— Ладно.

— Теперь вот что. Мы с Виктором пойдём вперёд на разведку. А вы пока что снимите снаряжение, спрячьте его вместе с велосипедами в кустарнике и ждите нас.

— Достать оружие?

— Пока не надо. Боши, наверно, сюда не заходят. Если случайно встретите кого-нибудь из местных жителей, сделайте вид, будто собираете грибы. Ну до свидания.

* * *

Рэймон и Виктор пошли по маленькой тропке. Вскоре они наткнулись на заграждение из колючей проволоки.

— Где поворот? — спрашивает Рэймон.

— Кажется, ниже.

— Давай подойдём к нему.

И вот они уже у цели. Табличка с надписью: «Запретная зона. Опасно для жизни».

— Ты думаешь, это здесь? — спрашивает Рэймон.

— Да, мы, должно быть, находимся у конца первого ряда мачт.

— Идём!

Оба ложатся на землю, без труда проползают под проволокой и затем идут по прямой линии.

Лес здесь вырублен на довольно большом пространстве. Высоких деревьев нет. Но молодняк оставлен, и это позволяет маскироваться без особых трудностей. Они осторожно продвигаются вперёд. Перед ними край леса, из-за которого вырастают мачты, величественно поднимающиеся к небу. Кажется, что они совсем рядом.

Оба остановились одновременно. В нескольких метрах слышен шум приближающихся шагов. Это, по-видимому, обход.

— Тише, не шевелись, — говорит Рэймон.

Сквозь листву им смутно видны две тёмных мундира.

— Прошли. Подойдём ближе. Прямо перед ним караульная тропа.

— Хайль Гитлер! — слышится с той стороны.

— Караульные встретились, — говорит Виктор. — Теперь здесь пройдёт второй патруль.

— Отойдём немножко назад.

Через минуту они снова видят двух солдат, но идущих в обратном направлении.

— Отлично, — говорит Рэймон. — Они встретились ровно в два часа пять минут. Сейчас можно пересечь тропу.

На этот раз они подходят вплотную к тропе, у самого поворота.

— Видишь, я так и предполагал! Сейчас в этом месте никто не может увидеть нас. Перейдём.

Двумя прыжками они пересекают тропку и прячутся в кустарнике. Несколько минут они продвигаются вперёд среди высокой травы и молодых деревьев.

— Замечательно, — говорит Рэймон. — Здесь можно слоняться сколько душе угодно, это настоящий лес. Ну довольно смотреть, хватит с нас. Идём обратно.

Они снова пересекают тропку и несколько минут спустя возвращаются к товарищам.

— Скорее, скорее! — торопит Рэймон. — Если, как вы говорили, патрули встречаются каждые четверть часа, то проход будет свободен снова в два часа двадцать.

— Всё берём?

— Конечно. Надо перетащить всё.

— А велосипеды?

— Велосипеды тоже.

— Где же мы их спрячем?

— Мы нашли местечко, где нас никто не станет искать.

— Где это?

— За караульной тропой.

IX

— Вот мы и пришли, ребята!

По указанию Рэймона пятеро товарищей с велосипедами и всем рыболовным снаряжением вступили в запретную зону. Они подошли к тропе и после прохода патрулей без труда пересекли её.

Теперь они сидят среди папоротников и колючего кустарника, метрах в тридцати от караульной тропы, по другую её сторону.

— Приготовьте револьверы и кинжалы, достаньте взрывчатку, — шёпотом командует Рэймон.

Они достают всё своё богатство: 16 патронов взрывчатки, 8 детонаторов, 12 капсулей-детонаторов, 20 метров шнура, 8 мотков изоляционной ленты.

— Вот что я ещё принёс, — говорит Жежен, вынимая из своей сумки зажигательную трубку замедленного действия, рассчитанную на шесть часов.

— Дай сюда, — говорит Рэймон и суёт её в карман. — Теперь слушайте: Мишель останется здесь сторожить велосипеды, а мы разделимся на две группы. Арман и Жежен пойдут к правой, северной, мачте. Виктор и я возьмём на себя левую, южную. Мы находимся сейчас в трёхстах или четырёхстах метрах от ближайшей мачты. Двадцать минут туда, двадцать обратно, столько же на то, чтобы заложить взрывчатку. Мы должны вернуться около четырёх. Но могут быть всякие неожиданности.

— Я предпочёл бы пойти с вами, — говорит Мишель.

— Нельзя. Кто-нибудь должен остаться здесь. Если в пять часов нас не будет, значит, мы арестованы; но этого не случится.

— А если придут боши?

— Здесь они тебя искать не будут.

— Что брать с собой? — спрашивает Арман.

— Половину всего возьмёте вы, половину — мы. И главное, помните, разомните взрывчатку так, чтобы она плотно пристала к тому месту, в которое вы её вложите. Всуньте детонатор и шнуром соедините его с запалом. Надо считать два патрона на один устой. Так будет вернее.

— Понятно.

— Помните, у нас всего в обрез. В особенности берегите запалы. Это самое драгоценное. Если сможете, постарайтесь сэкономить один-два. Достаточно соединить шнуром несколько патронов с одной палочкой. Я уже показывал вам, как это делается.

— Знаем.

— А как быть с тросами?

— Возможно, их не придётся трогать. Увидим на месте. А если понадобится, возьмите немножко взрывчатки из того количества, которое заложите под устои.

Они делят всё поровну и собираются в путь.

— Подождите, — говорит Рэймон. — Если одна из групп будет по дороге задержана, приказ: огнестрельного оружия не применять.

— Почему?

— Потому что это лучший способ поднять тревогу и подвести остальных.

— А что же делать?

— Если караульные вас остановят, прикиньтесь дурачками и подпустите их поближе. Конечно, это не значит, что надо сдохнуть без сопротивления. Надо попытаться управиться холодным оружием, без шума. Это строжайший приказ. У вас есть кинжалы. Их действие почти мгновенно. Пустите их в ход. Это относится и к тебе, Мишель.

Все четверо одновременно почувствовали, что бледнеют, но никто и глазом не моргнул.

Рэймон спокойно смотрит на них. Они, вероятно, не подозревают, что в эту минуту, являя им образ подлинного командира, сам он черпает силы в них.

— Вперёд, ребята, — говорит он, — и не забывайте, что вы — французские франтирёры и партизаны.

* * *

Рэймон и Виктор, раздвигая ветки, медленно и осторожно пробираются по леску.

— Не шевелись, — шепчет вдруг Рэймон.

Они остановились одновременно и насторожились. Рэймон — он идёт впереди — схватился за рукоятку кинжала.

— Это мы сами поднимаем шум, наступая на сухие ветки, — говорит он, прислушавшись.

Сквозь листву и высокую траву видны мачты. Кажется, что ближайшие из них всего в нескольких метрах.

Оба снова идут вперёд, стараясь не ступать на сухие ветки. Лесок редеет. Кролик, выскочивший неизвестно откуда, стрелой мчится прочь. Оба вздрагивают. Когда испуг проходит, Рэймон присаживается на корточки и жестом подзывает товарища, показывая тому, чтобы он нагнулся. Виктор подходит, низко пригнувшись. Перед ними среди кустарника возвышаются мачты.

— Смотри, не задевай папоротников, а то они качаются, — шепчет Рэймон.

Метров двадцать они ползут на четвереньках. Мачты будто всё на том же месте.

— Мы, должно быть, уклонились вправо, — шепчет Виктор.

Рэймон, не отвечая, поворачивает налево. Он проползает ещё немного, время от времени приподнимая голову, потом останавливается. Виктор с трудом нагоняет его.

— Чёрт!

Перед ними — огромное пространство, ровное, как поле аэродрома. Там и сям посреди пустыря пятна зелени. Ширина этого поля с полкилометра, а в длину оно кажется бесконечным. Рэймон и Виктор находятся как раз в юго-восточном углу лесистой полоски, окружающей эту часть поля радиостанции.

На глаз мачты расположены в трёхстах или четырёхстах метрах друг от друга, но расстояние, отделяющее их от опушки леса, наверняка короче.

Они стоят на каменных основаниях и поддерживаются по углам натянутыми тросами, которые в свою очередь вделаны в бетонные крепления.

— Что ты скажешь, — ворчит Рэймон. — На каждом углу семь тросов, заделанных в три бетонных крепления. На каждую мачту приходится, значит, двадцать восемь тросов и двенадцать креплений. И всё это расположено на совершенно открытой местности.

Всё оказалось несколько иным, чем они себе представляли. Они предполагали, что кустарник доходит до подножия мачт. Но немцы, вероятно, расчистили участок, чтобы его легче было просматривать. И кроме того, кто мог ожидать такого огромного количества тросов.

— Чёрт! — повторяет Виктор.

Положение нелёгкое.

Наискось от них — первый ряд мачт. Самая ближняя, последняя, вероятно, в каких-нибудь ста метрах. Её никто не охраняет, но у второй мачты того же ряда стоит часовой. Этого не предвидели.

Дальше, по другую сторону поля, — второй ряд мачт, охрана там расположена точно так же.

Арман и Жежен, стало быть, окажутся в таком же тяжёлом положении.

— Где дорога? — спрашивает Рэймон.

— Она проходит, должно быть, между второй и третьей мачтой каждого ряда. Если мы продвинемся немножко вперёд, мы её наверняка увидим.

— Подведём итоги, — говорит Рэймон, прибегая к своей обычной манере логических заключений. — Я вижу два обстоятельства в нашу пользу. Во-первых, обе крайние мачты, которые мы и решили взорвать, не охраняются. Во-вторых, бетонные основания нам не только не помешают, но до некоторой степени могут быть нами использованы для укрытия. Зато против нас: открытая местность, часовые и двенадцать креплений, о которых мы не подумали. Взорвать их все немыслимо, но если мы взорвём два или три, возможно, этого будет достаточно, чтобы мачта завалилась. Понятно, надо будет одновременно подорвать все четыре устоя мачты.

— Дело нелёгкое, — отвечает Виктор.

Рэймон чешет затылок. У него это признак глубокого раздумия. Его смущают непредвиденные трудности. Незаметно приблизиться к мачте, которую они должны взорвать, по-видимому, невозможно. Часовой должен увидеть их. Он всё время в движении. Нет, сделать ничего нельзя.

А если напасть на часового? Да, но как подползти к нему незамеченными? И если даже предположить, что это удастся, то всполошатся солдаты, охраняющие дорогу, и всё равно ничего не выйдет.

Рэймон смотрит на другую сторону поля, туда, откуда вторая группа должна начать свой поход. Там никакого движения. «Они в такой же нерешительности, как и мы», — думает он.

Он снова углубляется в размышления. Виктор, лёжа рядом с ним, не говорит ни слова и только вопросительно смотрит на него. Солнце жжёт им затылки.

Но куда же девался часовой? Рэймон озирается по сторонам. Никого. Ах, нет, вон там что-то двигается.

Часовой, должно быть, спрятался в тень позади мачты, лицом к центру поля. Хоть бы солнце осталось в этом положении! А что, если? Это идея!

— Что будем делать? — шепчет Виктор.

— Я думаю, можно попробовать, — отвечает Рэймон.

— А часовой?

— Он не смотрит сюда.

— А другой, напротив?

— Ему нас не видно. Далеко, и, кроме того, солнце бьёт ему в глаза.

— Но первый может нас увидеть!

— Мы поползём.

— Если он обернётся, то увидит нас.

— Спрячемся в траве.

— Ну знаешь!..

— Слушай. Мы уже в ста метрах от цели. Если мы струсим, всё сорвётся. Сейчас также трудно вернуться, как и дойти до мачты. Если ты боишься, дай мне взрывчатку и детонаторы, я пойду один.

— Ты не думаешь, что риск слишком велик?

— Нет, — отвечает Рэймон со спазмом в горле. — Подожди меня здесь.

— Ступай, я иду за тобой.

X

Прикрыв голову и плечи пучками травы, Рэймон пополз. Расставив локти, он цепляется за редкую траву, обдирает себе колени. Виктор, тоже замаскированный, ползёт за ним. Отступление невозможно. Теперь нужно только продвигаться быстрее. Как трудно ползти!

Рэймон вспоминает времена военных лагерей. У старого майора был свой пунктик, за который его проклинали: он заставлял солдат ползать по учебному плацу.

— Прижимайтесь к земле, маскируйтесь, используйте каждое углубление, не выставляйте зад! — твердил он.

Солдаты высмеивали его, строили ему гримасы, как только он отворачивался. Но сегодня Рэймону не нужно наставника, чтобы выполнить задание. Он царапает подбородок, прижимаясь к земле. Глаза его отыскивают малейшие холмики, малейшие ямки, чтобы укрыться хотя бы на секунду.

Часовой стоит к ним спиной, Видна только верхняя половина его туловища. Чтобы добраться как можно скорее, Рэймон, не теряя часового из виду, слегка приподнимается и быстро проползает на коленях с десяток метров. Но часовой шевельнулся. Рэймон вжался в рытвину и замер.

Часы на руке показывают без пяти три. Как это долго тянется! Он переводит дух. Проделана, наверно, половина пути.

Часовой всё стоит в тени мачты. Рэймон пользуется этой короткой передышкой, чтобы взглянуть в направлении другой мачты. Ему кажется, будто что-то передвигается между нею и леском. Это, должно быть, товарищи. Впрочем, нет, ничего не видно. Он снова пускается в путь, уже с большей уверенностью. Ещё метров тридцать, и можно будет спрятаться за массивным основанием, на котором покоится мачта.

Позади, задевая головой каблуки товарища, Виктор повторяет каждое его движение.

Они приближаются к безопасной зоне. Одно усилие, и они исчезнут из поля зрения часового.

И вдруг Рэймон приникает лицом к земле.

«Он нас заметил», — думает он.

Часовой обернулся и пристально смотрит в их направлении.

— Сейчас выстрелит, подлец! — прохрипел Виктор.

Рэймон внезапно видит перед собой своего сынишку и жену — они будут ждать его сегодня вечером. Потом перед ним встают мать, отец, друзья, отдельные картины жизни и всё то, что он считал в ней самым главным. Вот движется толпа… А для него всё кончено. Его череп разлетится сейчас, как яичная скорлупа. Он ничего не будет слышать. Ровно ничего. А этот кузнечик, тут, рядом с ним, этот кузнечик не умрёт. Он слышит тиканье часов на руке. Сколько осталось секунд? Во рту у него — вкус земли. Только не двигаться. Не двигаться…

Всё-таки надо взглянуть, даже если увидишь смерть. Теперь он готов.

Медленно; очень медленно Рэймон поднимает глаза. Часовой всё смотрит. Вот он идёт.

— Дадим ему подойти, Виктор. Сделаем вид, будто спим, и, если он не выстрелит, кинемся на него, когда он подойдёт вплотную. Ты слышишь меня?

— Да.

Часовой наклоняется и что-то подбирает с земли.

Ещё мгновение.

Часовой уходит снова за мачту.

Лица обоих проясняются.

— Теперь уж бояться нечего!

* * *

— Тут нас не видно.

Рэймон оборачивается к товарищу, которым как раз добрался до подножия мачты. Виктор весь в траве и листьях, лицо у него в поту.

Основание мачты — бетонный параллелепипед, примерно четыре метра на пять, высотой сантиметров сорок. Мачта покоится на четырёх железных плитах, каждая из её сторон равна приблизительно двум метрам. Её устои кончаются большими металлическими рёбрами, которые соединены между собой перекладинами. Рэймон и Виктор сидят на корточках позади этой громады с восточной её стороны и сейчас не могут быть видны часовым.

— Три часа две минуты, — говорит Рэймон. — От опушки мы добрались сюда всего за семнадцать минут — даже удивительно. Часовые сменяются. В худшем случае наш должен смениться в четыре. Значит, до тех пор мы должны закончить работу и вернуться в лес. Успеть можно.

Оба достают из карманов весь материал: восемь патронов взрывчатки, четыре запала, шесть капсюлей-детонаторов, детонирующий шнур, изоляционную ленту и осторожно раскладывают это на земле. Не теряя времени, Рэймон начинает разминать взрывчатку.

— А мне что делать? — спрашивает Виктор.

— Отложи в сторону два патрона и два запала для тросов, а из остальной взрывчатки приготовь четыре одинаковых шарика. Я посмотрю, как всё это разместить.

Говоря это, Рэймон уже растянулся во весь рост на цоколе и разглядывает сооружение. Устои имеют коленчатую форму. Придётся уложить взрывчатку на сгибах.

— У меня есть одна мысль, — говорит он, соскальзывая вниз.

— Какая?

— Мы взорвём всё это одним запалом. Отрежь четыре куска шнура и прикрепи их все к одному запалу. Концы шнура мы соединим с четырьмя устоями. А я заложу заряды.

— Погоди, я кое-что придумал, — говорит Виктор.

— Выкладывай поскорее.

— Можно положить два заряда прямо на основание, а два других — повыше, так, чтобы получился рычаг.

— Хорошая мысль, только укрепить их не так легко. Следи за часовым, я попробую это сделать.

Теперь они работают молча. Рэймон лежит под мачтой. Виктор подаёт ему всё, что тот просит.

Время дорого. Сейчас они ни о чём другом не думают. Но если часовой обернётся, если его внимание привлечёт серое пятно, которое движется между устоями, всё будет кончено.

Рэймон, кое-как маскируясь, уже заложил два первых заряда. С нижними всё в порядке, что касается верхних, их не удаётся прикрепить изоляционной лентой к железу, нагретому солнцем. А поза Рэймона очень неудобна. Он нервничает.

Виктор не сводит глаз с часового.

— Не получается, — говорит Рэймон, оборачиваясь к товарищу.

Он вытаскивает конец рубашки из брюк и, недолго думая, отрывает весь низ. Он рвёт материю на полоски шириной в три пальца.

— Так взрывчатка будет держаться. Дай-ка мне ещё кусок твоей рубашки.

Виктор беспрекословно выполняет это требование.

Рэймон возвращается на своё место и прилаживает второй заряд под устоем. Он работает, вытянув руки над головой, но всё же ему приходится приподнимать и туловище, что небезопасно. Теперь всё держится. Но что он так возится? Он никак не может закончить укладку шнура. Он как будто и не думает больше о маскировке. Он сошёл с ума!

Виктор грызёт ногти от нетерпения.

Он видит, как часовой сдвинулся с места. Часовой смотрит сюда. Сердце Виктора сжимается…

* * *

Готово. Рэймон кончил. Он снова сидит на корточках за бетонным цоколем. Часовой ничего не заметил. Вся операция продолжалась меньше четверти часа.

— Ты не забыл снять предохранитель?

— Снял, — отвечает Виктор.

Теперь осталось только включить механизм.

Рэймон в третий раз, как ящерица, скользит по цоколю и зубами сдавливает верхнюю часть. Опасная игра. Бывает, что при этой операции происходит взрыв. Но Рэймон слишком занят своим делом, чтобы думать о такой возможности. Он снова возвращается к Виктору и сдавливает зубами две другие палочки.

— Так они начнут действовать одновременно, — говорит он.

Он знает, что таким образом он высвобождает внутри запала кислоту, которая проест маленький крючок, и через шесть часов ударник сделает своё дело.

— Засеки время, Виктор!

— Ровно три часа двадцать две минуты.

— Надо было предупредить наших, чтобы они включили на то же время. Ты их видишь?

— Нет.

— Ну, всё разно. Большой разницы во времени не может быть, и вовсе не так плохо, если взрывы произойдут с разницей в несколько минут. Теперь надо подобраться к тросам.

— Какие же из них мы взорвём? Рэймон ещё раз чешет затылок.

— Вот что, — говорит он через секунду. — У нас только два запала, но тросы соединены по четыре одной и той же муфтой и можно взорвать сразу все четыре. Я предлагаю взорвать те, которые несут наибольшую нагрузку, то есть самые верхние, значит, надо взорвать муфты, к которым прикреплены именно они. А эти муфты находятся с краю, у третьего бетонного крепления.

— Можно взорвать те две, что напротив нас, — подсказывает Виктор, — они дальше всего от часовых.

— Не согласен. Одна из них, левая, находится ближе к центру территории, и хотя мы будем дальше от часовых, зато нас смогут увидеть сразу двое. Ты пойдёшь к правой муфте. А я — к той, что напротив твоей, на южной стороне.

— Но ты приблизишься к часовому!

— Другого выхода, мой друг, нет! Бери свои пожитки. Когда кончишь, добирайся до опушки кратчайшим путём. Я доберусь самостоятельно. А потом встретимся — пойдём друг другу навстречу.

Торопясь закончить дело, они ползут в разных направлениях.

Но они устали и движутся медленнее, чем вначале. Опасность удвоилась: теперь на открытом месте — два ползущих тела. Кроме того, часовой прежде был перед ними, теперь же Виктор повернулся к нему спиной, а Рэймон продвигается по диагонали.

Рэймон не в состоянии не думать об опасности. А тросы ещё далеко.

— Achtung!

Этот крик раздался внезапно, совсем близко, позади, Рэймон дополз уже до первого бетонного крепления, он прижался к земле, вытянув руки.

— Achtung! — повторяет другой голос с другой стороны.

— Achtung! — раздаётся где-то вдалеке. И тишина.

Три часа тридцать минут.

Очевидно, перекличка часовых. Смена? Обход?

Рэймон снова ползёт.

Второе крепление. Нет, надо ползти дальше. Он ползёт и поворачивает голову вбок, чтобы видеть часового. Он обессилел.

Тросы! Где тросы? Вот, совсем близко. Смотрите, пожалуйста, яма! Повезло, он будет работать в укрытии. Не торопясь, он изоляционной лентой прикрепляет взрывчатку к муфте. Капсюль-детонатор вделан в запал. Он всовывает его в липкую массу и обёртывает всё это изоляционной лентой. Для большей верности он сверху повязывает последний кусок рубашки. Всё. Заряд не упадёт. Рэймону хочется вскочить и добежать до леса.

Справа от него — он скорее догадывается, чем видит, — фигура Виктора, который извивается на земле, как червяк.

Рэймон уползает, на этот раз повернувшись к часовому спиной.

Только пятьдесят метров, и он спасён! Но какой это длинный путь!

По мере того как он приближается к месту, поросшему высокой травой, его беспокойство растёт. Было бы так глупо попасться сейчас!

Всего двадцать метров.

Он больше не видит Виктора. Он видит только неподвижные папоротники прямо перед собой. Он больше не хочет смотреть назад. Кажется, что путь идёт в гору. Ещё пять метров, три метра… Измученный Рэймон дышит всё прерывистее. Это, должно быть, производит адский шум.

«А что, если я обернусь и увижу перед собой немца с автоматом? — думает он. — Впрочем, я услышал бы шаги. Нет, не услышал бы! Я сам произвожу слишком большой шум. Будь что будет».

Последнее усилие, и Рэймон, достигнув кустарника, начинает вдруг смеяться. Сейчас он скорее согласился бы сразиться один с целой ротой, чем повторить то, что сделал.

Он напоминает пловца, только на берегу осознавшего силу водоворота, который он сейчас преодолел. Пловец смотрит на водоворот с видом победителя, но второй раз он не станет переплывать реку на том же месте.

Но куда девался Виктор? Рэймон теперь уже в безопасности, он идёт, пригибаясь, по опушке. Метрах в восьмидесяти он натыкается на товарища. Тот лежит на земле позади зарослей высокой травы, согнувшись в три погибели, с гримасой боли на лице.

Рэймон помогает ему подняться, но Виктор, всё ещё скорчившись, обеими руками сжимает живот.

— Что с тобой?

— Да ничего. У меня грыжа.

— Как, ты болен и ничего не сказал?

— Ты бы мне не позволил участвовать в операции.

— Ну это всё-таки легкомысленно! Ты же мог всё провалить!

— Молчи! Мы победили!

И Виктор, парижский столяр, улыбается через силу какой-то удивительной улыбкой…

Рэймон, человек твёрдый, закалённый, еле сдерживает слёзы.

Они обнимаются.

XI

— Сюда, говорю тебе!

— Нет, сюда.

Рэймон и Виктор уже четверть часа идут леском. Они заблудились.

Виктор всё время держится за живот. Боль сильнее, он идёт с трудом.

— Надо осмотреться, — говорит Рэймон. — Вот здесь мы увидали кролика. — Нет, там были высокие кусты.

— Глупо. В другой раз надо будет оставлять знаки. Мы и не подумали об этом. Погоди, где мачты?

— Позади, слева от нас, по-моему.

— Надо точно знать, где они, не то мы окончательно заблудимся.

Они снова идут и сквозь ветви снова видят мачты. Они останавливаются.

— Какие мы дураки! — говорит Рэймон осмотревшись. — Мы ползли лицом к первому ряду мачт. Теперь же они видны нам сбоку, мы на одной линии с крайней, с нашей. Надо было отклониться вправо и потом идти прямо. А мы, должно быть, обогнули угол территории, и велосипеды оказались позади нас. Лучше всего будет вернуться к повороту и оттуда пойти в правильном направлении.

— Я больше не могу.

— Отдохнём немножко, хочешь? Но задерживаться нельзя. Скоро четыре, и наши будут ждать.

— Нет, идём, мне лучше не останавливаться.

— Обопрись на меня.

— Оставь, я предпочитаю идти сам.

И Виктор, которому каждый шаг причиняет новое страдание, мужественно шагает впереди.

* * *

Четыре часа пять минут.

Рэймон и Виктор снова остановились. Перед ними, в нескольких метрах, дорожка, очевидно, караульная тропа. Боли у Виктора всё сильнее.

— Пойдём параллельно дорожке, немного отступя, — говорит Рэймон. — Велосипеды, наверно, недалеко.

Виктор, которому не терпится дойти до места, снова идёт впереди разведчиком. Рэймон нагоняет его и внезапно хватает за руку.

— Слушай!

В кустах слышны шаги, как будто со стороны дорожки.

Оба бесшумно опускаются на землю позади густого кустарника, возле которого оказались. Шаги приближаются. Слышен шорох приминаемых листьев. Это не может быть Мишель. Ему приказано сторожить велосипеды. Это не могут быть и товарищи из второй группы, они шли бы с другой стороны.

Виктор медленно вынимает кинжал из ножен.

Рэймон молча делает то же самое.

Инстинктивно они становятся спиной друг к другу, готовясь встретить опасность с любой стороны.

Рэймон, не выпуская из рук кинжал, достаёт из заднего кармана зажигательную трубку замедленного действия. Он включает её и кладёт в кусты рядом с собой.

Шаги слышны менее явственно.

— Ай! Ай!

Виктор, которого терзает грыжа, не мог удержать крик боли.

Рэймон, сжав зубы, готов к прыжку.

Ветки перед ним вдруг раздвигаются. В трёх метрах от них появляется человек с револьвером в руке, с блуждающим взглядом. Это Жежен.

— Болван! — сквозь зубы говорит Виктор. Рэймон подходит к Жежену и окликает его шёпотом.

Он в бешенстве.

— Ты обалдел? Я же сказал: не пользоваться огнестрельным оружием!

— Я думал, это немцы.

— Ты получил приказ драться холодным оружием, чтобы не поднимать шума!

— Я думал, за мной гонятся.

— Тем более нельзя поднимать тревогу.

— Уверяю тебя, я был вправе защищаться.

— Нет, ты не имел права. Завтра разберём твоё поведение.

— Хорошо, не сердись. Ты здесь, для меня это главное.

— Где Арман?

— Он пошёл вперёд, я не мог его догнать.

— Почему он убежал?

— Немцы нас заметили.

— Ты уверен?

— Не могу этого утверждать. Правда, мне показалось, будто что-то шевелится в лесу, но что именно — я не мог понять.

— Где вы были, когда это случилось?

— Мы вернулись, подложив взрывчатку под самые ближние тросы.

— А под мачту?

— Арман счёл это невозможным. Я хотел всё-таки подобраться к ней, но в эту минуту он увидал в траве двух солдат, которые смотрели на нас. Он велел мне сейчас же отойти. А он — мой начальник.

— Этого как раз я боялся. Он струсил.

— А вы? Вам удалось подложить?

— Конечно.

— Под мачту?

— Да, под мачту. Один заряд пошёл на четыре устоя, а два других — на тросы. Такой будет тарарам!..

— Слушай, Рэймон, если хочешь, я вернусь.

— Нельзя рисковать дважды.

— Я пойду один.

— Где ты был раньше? А теперь, по-моему, умнее всего смотать удочки.

— Я вас потом догоню.

— Говорю я тебе — поздно, из-за этого всё может сорваться.

* * *

— Да нет же, дружище, уверяю тебя, всё провалилось!

— Рэймон велел мне оставаться здесь до пяти. Я буду ждать.

— Но я тебе повторяю, провал полный! Боши нас видели.

— Ты уверен?

— Сколько раз тебе повторять? Жежен убежал вместе со мной. Я подождал его подальше в лесу. Он меня не нагнал. Наверно, его схватили.

— А остальные? Рэймон и Виктор?

— По-моему, раз их здесь нет, значит, их тоже взяли.

— Так что же теперь делать?

— Уезжать! Боши, наверно, прочёсывают лес.

— А если наши вернутся?

— Ну так они найдут свои велосипеды и тоже удерут! А если их схватили, то незачем нам лезть самим в петлю!

— Нет, я не могу уйти, не узнав, что случилось.

— Что за чёрт! Послушаешь ты меня или нет?

— Говори тише!

В пылу спора Арман и Мишель увлеклись и заговорили громко. Они не слышали, как к ним подошли Рэймон и остальные.

Арман увидел их и радостно бросился к Рэймону.

— Ну, брат, задал ты нам страху! Мы думали, что вас схватили.

— И ты собрался удрать?

— А что же было делать?

— Об этом мы ещё поговорим, здесь не место для обсуждений.

И Рэймон, став снова командиром, отдаёт приказ об отходе:

— Ты, Жежен, подойдёшь к тропке и вернёшься, чтобы предупредить нас, как только проход будет свободен. Вы двое, Арман и Мишель, запрячьте остаток снаряжения.

— Оружие тоже?

— Нет, его мы сунем в тайники, когда доберёмся до самой дороги.

Пока товарищи торопятся выполнить его приказания, Рэймон подходит к Виктору, который сидит на земле.

— Как грыжа?

— Удалось вправить.

— Ты можешь ехать на велосипеде?

— Думаю, что да.

— Надо бы стянуть тебе чем-нибудь живот. Хочешь мой пояс?

— Да, это мысль.

Рэймон бережно помогает товарищу надеть бандаж.

Но Жежен не возвращается.

Рэймон, с виду совершенно спокойный, начинает волноваться.

А если история, которую рассказал Арман, верна? Если боши, заметив его, поставили засаду на тропке?

Одно из двух. Или видели или нет. Если бы их видели, боши открыли бы огонь. Если же их не видели, то нечего беспокоиться об обратном пути. Кстати, вот и Жежен.

— Ну?

— Путь свободен. Оба патруля прошли с интервалом в несколько минут.

— Всё готово, ребята?

— Да.

— Что у нас осталось?

— Шесть зарядов, четыре детонатора, три запала и порядочно шнура.

— Хорошо. Мишель поедет первым. Потом Жежен. Потом Виктор и я. Арман последним. Это научит его поменьше торопиться.

— Согласен, не спорю.

— Какие инструкции на обратный путь? — спрашивает Мишель.

— Проехать незамеченными.

— А если нас задержат?

— Пускать в ход огнестрельное оружие только в крайнем случае. Главное, будьте осторожны.

— Ясно.

— Встреча — у края дороги, в лесу, — прибавляет Рэймон, — следуем друг за другом с интервалом в одну минуту.

Мишель, держа велосипед за руль, уже направляется к караульной тропе.

Жежен, не сводя глаз со своих часов, собирается идти за ним.

Все молчат.

Сейчас четыре часа двадцать пять минут. Операция длилась немного дольше, чем предполагалось.

* * *

Переход через караульную тропу и запретную зону совершился без приключений. Слегка запыхавшись, они один за другим собираются снова на том месте, с которого отправились на операцию, — у входа в лес. Нет только Армана.

— Куда он девался? — спрашивает Жежен. — Только бы его не сцапали!

— Надеюсь, что он не влопался, — отвечает Рэймон. — Ага, вот и он!

Теперь Арман не торопится, он очень спокоен и доволен.

— Всё в порядке, ребята, всё в порядке! Никто нас не видел.

— Только что ты был другого мнения, — отвечает Рэймон.

— Честное слово, я был уверен, что мы попались. Можно же ошибиться. А вдруг они нас просто не нашли?

— Как видишь, не стоит зря впадать в панику.

— Да, следовало выждать, я это признаю.

— Я с тобой в паре больше не пойду, — сердито заявляет Жежен.

— Может, ты скажешь, что я всегда трушу?

— Нет, но сегодня ты что-то сплоховал. Если бы ты не бросился бежать, мы бы подорвали ещё одну мачту.

— Не ссорьтесь вы, ну вас совсем! — вмешивается Мишель. — Операция всё-таки удалась.

— Да, конечно, но она могла быть ещё удачнее, — отвечает расстроенный Жежен.

Рэймон хлопает его по плечу.

— Хватит, не огорчайся! Всё-таки получилось неплохо. А в следующий раз сделаем ещё лучше. Теперь надо вернуться в Париж, не привлекая к себе внимания. Сейчас пять часов. Взрыв произойдёт только после девяти. У нас достаточно времени для возвращения. Знаете, я оставил зажигательную трубку возле караульной тропы. Немного погодя она вызовет недурной переполох.

— Ловко! Ловко! — восклицает Арман в полном восторге. — Расскажи-ка подробнее!

Но Рэймон не привык к ненужным задержкам. Ответственность за всю операцию лежит на его плечах. Он знает это.

Прекратив разговоры, он проверяет внешний вид товарищей, смотрит, хорошо ли спрятана взрывчатка и оружие. Он забирает все детонаторы и набивает свой руль взрывчаткой. Револьверы и кинжалы снова попадают в бидоны с двойным дном.

— А если нас попросят показать наш улов? У нас нет рыбы.

— Это случается с любым рыболовом. И потом, в случае необходимости можно сказать, что рыбу мы продали.

— Какой дорогой мы теперь поедем? — спрашивает Мишель.

— Той же, что утром.

— Ты считаешь, что это будет правильно? — возражает Виктор. — Кто-нибудь из встречных может узнать нас.

— Ну и что же? Лучшее средство, чтобы тебя не заметили, это не прятаться. Люди видели, как мы утром поехали на рыбную ловлю. Вечером они увидят, как мы возвращаемся. Что может быть естественнее?

Все пятеро, удостоверившись, что на дороге никого нет, спокойно выходят из лесу, ведя велосипеды за рули.

— Теперь можно закурить? — спрашивает Жежен.

— А тебе уже невтерпёж?

— Сразу видно, что ты не куришь!

Пока его товарищи закуривают, Рэймон даёт им последние указания.

— Мы едем вместе до Корбэя. Потом разъезжаемся так же, как сегодня утром. Вы четверо договоритесь, где вам встретиться сейчас же по приезде в Париж. Я с вами расстанусь немного раньше. Взрывчатку и оружие сдадите Мишелю, чтобы они сегодня же вечером были перенесены в тайник. Ни в коем, случае ничего не оставляйте себе, всё это нужно другим.

— Хорошо, я займусь этим, — говорит Мишель не без лёгкого колебания.

Он думает о том, что таким образом поздно вернётся домой, но ему кажется недостойным ссылаться на свои семейные дела. Однако Рэймон, который знает его домашние обстоятельства, понял всё.

— Жежен, не взять ли тебе это на себя?

— Пожалуйста, — говорит польщённый Жежен. — Куда отнести?

— Отдашь Роз-Мари, ты встретишь её по адресу, который я тебе сообщу потом. А все мы встретимся завтра в три, на эспланаде парка Сен-Клу, чтобы провести самокритичный разбор операции.

— Ладно.

Немного позже пять товарищей, снова нагруженных бесконечным количеством рыболовных принадлежностей, весело катят по дороге на Корбэй.

— С хорошим уловом, ребята? — кричит им какой-то рыболов, который убирает свои удочки перед въездом в город.

— Жаловаться нельзя, — отвечает ему Мишель.

— В другой раз будет лучше, — прибавляет Жежен, снова помрачнев.

Рыболов отвечает шуткой, которую они уже не слышат.

Арман едет разведчиком впереди. Жежен и Мишель — сразу же за ним. Дальше едет Виктор. Сжав зубы, он изгибается на велосипеде, втягивая живот.

— Скорее! — кричит сзади Рэймон, хотя ему, при его коротких ногах, нелегко следовать за остальными в таком темпе.

— Останавливаться не будем?

— Времени нет!

Он думает о Марсель, которая будет ждать его в восемь. А до того он должен встретиться с Андрэ.

XII

Разделившись, друзья катят по шоссе в Париж, Сейчас они едут не так, как утром, а в обратном порядке. Мишель и Арман — позади, Рэймон и Виктор опередили их на километр. Между ними — Жежен со своим громадным сачком.

Проехали Вильнев-Сен-Жорж. Начались предместья.

Вдалеке слева, в дымке, торчат четыре заводских трубы. Это Иври.

Виктор с перекошенным лицом яростно нажимает на педали, чтобы заглушить боль. Он ни разу не пожаловался. Рэймон без конца поглядывает на часы. Подходит время его первого свидания, а они ещё даже не подъехали к Мэзон-Альфор.

— Скорее! — торопит он товарища.

Спуск к берегу Марны. Здесь нужно расстаться.

— Так ты всё понял? — спрашивает Рэймон. — Отдашь оружие и всё остальное Жежену.

— Да, мы встретимся с ним в лесу.

— Часть взрывчатки и запалы я забираю с собой. Главное — не будьте долго вместе и действуйте быстро. Вот ещё что… — Рэймон запыхался. — …завтра утром в 10 часов ты отвезёшь свой велосипед консьержке на улицу Пикпюс.

— Он кому-нибудь понадобится?

— Да, попозже за ним зайдёт один товарищ. Вам с ним незачем встречаться.

— Понятно.

Не доезжая до Шарантонского моста, друзья прощаются. Виктор едет дальше, Рэймон сворачивает на Иври. Он думает о товарище, с которым только что расстался. Хотелось найти для него другие слова. Виктору необходимо лечь в больницу на операцию.

Четверть часа спустя Рэймон выезжает на пустынное шоссе, пересекающее кладбище Иври. «Проспект Отдыха» — символическое название. Сейчас уже больше половины восьмого. Здесь он должен был встретиться с Андрэ, но тот, по-видимому, его не дождался.

Не останавливаясь, Рэймон едет дальше. Не беда. Он знает, где попозже сможет застать товарища. Таким образом, он успеет заехать домой, оставить велосипед, рыболовное снаряжение и переодеться.

Марсель, должно быть, уже отправилась к Орлеанской заставе.

Он встретится с нею с небольшим опозданием и отдаст ей оставшуюся взрывчатку, Она-то его наверняка дождётся.

* * *

Около девяти часов вечера.

Кабачок у Шатийонской заставы. Рядом с бильярдом, за столиком сидят Андрэ и высокий молодой человек в роговых очках. На нём фетровая шляпа с загнутыми вверх полями. Это Бретон. Он озабоченно говорит:

— Так ты думаешь, он придёт?

— Да, я назначил ему свидание здесь на случай, если нам не удастся встретиться раньше.

— Ладно, я подожду с тобой.

Через некоторое время он прибавляет:

— А вдруг его сцапали?

— Не думаю, — говорит Андрэ. Ему не хочется признаваться, что он встревожен.

— Тяжёлый был бы случай. Всё сразу — и люди и боеприпасы.

Внезапно лицо его просветлело. В кафе входит Рэймон. Он оглядывается с видом робкого посетителя. Заметив товарищей, не спеша подходит к ним.

— Здравствуй, дорогой друг.

— Здравствуйте.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— С удовольствием.

— Ну? — спрашивает Андрэ, когда, обслужив их, гарсон уходит с подносом.

— Всё в порядке.

Короткими фразами, словно о чём-то обычном, Рэймон рассказывает, как была проведена операция.

— Они ничего не заметили? — спрашивает Бретон.

— Нет, нас не обнаружили.

— И вы всё успели сделать?

— Что касается моей подгруппы, то я отвечаю за успех.

— Дайте нам ещё пива! — кричит Бретон, стуча по пустому бокалу.

Вынув бумажник, он расплачивается.

Все трое чокаются, обмениваясь многозначительным взглядом.

— За успех, — говорит шёпотом Рэймон.

— За ФТП, — еле слышно шепчет Андрэ.

— За победу, — тихо говорит Бретон, обнажая белые зубы.

Не спеша они выходят из кафе.

— Пройдёмся, — говорит Бретон, — у меня ещё десять минут свободных.

Они направляются к станции метро «Алезия». Рэймона снова засыпают вопросами. Он отвечает обстоятельно, совершенно спокойным голосом.

— Составь нам подробный отчёт для военного руководства, — просит Андрэ.

— Я бы предпочёл предоставить это тебе, — говорит Рэймон, которого охватывает ужас при одной мысли, что нужно что-то писать.

— Тебе поможет Мишель. Так ты отвечаешь за то, что результаты вашей операции скажутся сегодня вечером?

— Отвечаю. Взрыв должен произойти в девять двадцать две, то есть через несколько минут. Так и скажи наверху.

— Отлично. Я рад, — говорит Андрэ. Он взволнован, но не хочет этого показать. — Теперь нам пора распрощаться.

Они останавливаются. Бретон подыскивает слова, которые выразили бы его радость и благодарность. Он повторяет:

— Отлично… — и неожиданно целует Рэймона, при этом ему приходится рукой придерживать шляпу. — Сегодня ночью, — говорит он, стискивая руку Рэймона, — руководство партии узнает о том, что вы сделали.

Они расстаются.

— Какая обида, — говорит Андрэ, удаляясь с Бретоном. — У нас тысячи таких людей, но нет для них оружия. Что мы могли бы сделать, будь у нас взрывчатка!

— Да, — соглашается Бретон, — чтобы напасть на Сент-Ассиз, Лондону понадобились бы десятки самолётов, тонны бомб, и, возможно, это стоило бы жизни многим мирным обывателям. А нам достаточно было пятерых храбрецов…

— Да, и взрывчатки…

* * *

В то же самое время Жежен входит в кафе «Ротонда» на площади Домениль. В приличном костюме, аккуратно причёсанный, с красивым кожаным портфелем он неузнаваем.

Сперва он немного щурился от света, отражённого в зеркалах и на красных клеёнчатых диванах, потом замечает Роз-Мари. Она одна в глубине кафе, но за соседним столиком сидит немецкий офицер. Увидев Жежена, Роз-Мари улыбается, и он без колебания садится рядом с нею. Совершенно естественно, она первая целует его.

— Как ты опоздал, дорогой мой!

— Задержался на службе.

Сидящий рядом с ними немец явно разочарован. Он переносит своё внимание на молодую женщину за столиком напротив. Роз-Мари, продолжая болтать всякий вздор, вынимает из сумки губную помаду и спокойно мажет губы. Недавно ещё она работала в мастерской, а теперь, одетая в элегантный костюм и накрашенная несколько больше, чем ей хотелось бы, она играет ответственную роль в группе Вальми. Ей поручают передачу оружия из одной группы в другую. Роз-Мари исполняет свои обязанности с изяществом и некоторой долей кокетства, что облегчает её задачу. Роз-Мари проходит всюду. Она берётся за самые щекотливые поручения, как бы не замечая, что ей угрожает, хотя великолепно знает, чем рискует. На любую опасность она идёт с милой улыбкой. Вечерние встречи с нею служат наградой и одобрением для ребят из группы Вальми. Она — воплощение жизни. Веселье и молодость Роз-Мари укрепляют уверенность в успехе. Возле неё каждый чувствует, как одно за другим отпадают все сомнения в завтрашнем дне. Она для них — талисман. И все члены группы любят её, как сестру.

Жежен торопится. Расплатившись, он встаёт.

— А портфель, дорогой мой?

— Ах да, я забыл.

Как бы с сожалением, Роз-Мари тоже поднимается. Офицер отодвигает свой столик, чтобы дать ей пройти.

— Простите.

— Прошу вас, мадам.

Роз-Мари благодарит его улыбкой и, взяв Жежена под руку, не оглядываясь, выходит из кафе.

— Ты перегибаешь палку с подобными субъектами, — говорит ей Жежен на улице.

— А ты разве не заметил, что он нацелился поухаживать за мной. Покажи я ему, что его присутствие мешает, он заставил бы тебя открыть портфель. Ты держался довольно скованно.

— Имей в виду, если он пойдёт за тобой, я его пристрелю.

— Ночью он не рискнёт. Проводи меня до метро. Дай портфель.

— Неси осторожней.

— Понимаю. Боже мой, какая тяжесть! Удачно у вас прошло?

— Да, ты скоро об этом услышишь.

— Чудесно. Ну, я тебя покидаю, мне некогда.

— До свидания, Роз-Мари.

— До свидания, Жежен.

Прощаясь, они пожимают друг другу руки как старые товарищи.

XIII

Рэймон идёт домой пешком, В темноте где-то часы бьют четверть… Девять пятнадцать. Ходить ещё разрешается. Но лучше в такой поздний час не болтаться по улицам. А ведь сейчас что-то должно произойти. Слишком далеко отсюда, чтобы услышать. Рэймон старается представить себе всю сцену…

Там, в Сент-Ассизе, часовые на посту. На станции все на своих местах. С вытянувшихся в небо антенн слетают шифрованные послания и обегают весь мир.

Немецкие солдаты-роботы продолжают шагать по ярко освещённой караульной тропе, вглядываясь в каждый поворот, прислушиваясь к лесной тишине. Лучи прожектора гуляют по огромному полю, где расположены вышки. Около второй мачты часовой в каске, с винтовкой на плече вперяет взгляд в темноту.

Немецкий солдат чувствует себя в безопасности. Так же как и тот немец, который каждые четверть часа бросает в пространство гортанный оклик. И все стоящие дальше часовые. И патрули, спящие на станции. И фельдфебель, разводящий смены. И офицеры, играющие в карты и дующие шампанское. Там каждая деталь огромной военной машины продолжает свои автоматические повседневные движения.

Зенитные орудия задрали морды вверх. Пулемёты готовы изрыгать огонь. Висят гранаты на поясах с посеребрённой бляхой, на которой блестит девиз: «Gott mit uns».[10]

Задумался, сидя на цоколе радиомачты, немецкий солдат. Возможно, он думает о сыне, находящемся на русском фронте. Возможно, о семье или о своей земле. Быть может, он и не хотел воевать, но, думает он, это было необходимо. Он думает, что Германия великая держава и Гитлер прав. Немецкий солдат чувствует себя уверенно. Он силён. Он властелин. Он могуч. Сегодня вечером солдат великого рейха здесь, как и во всех концах Европы, стоит на посту.

Но вот тщательно скрытый крошечный механизм приходит в движение. Темноту прорезает ослепительная вспышка, за нею следует чудовищный взрыв. Гул и зловещий треск. Немецкий солдат поднимает тревогу. По ту сторону поля другой солдат видит в луче прожектора, как раскачивается мачта, и ему кажется, что по стальной проволоке пробегает молния.

— Fliegalarm! Fliegalarm![11] — вопит внезапно разбуженный дежурный офицер.

Прожекторы шарят в небе. Зенитные орудия вынюхивают мордами невидимую дичь. Строчат пулемёты. В темноте носятся тени. Что-то горит в конце поля. Пламя поднимается над деревьями.

Один в тёмной улочке, Рэймон улыбается, глядя на светящийся циферблат своих часов. «Да, так всё могло быть, — думает он. — Сейчас половина десятого».

Его мысли уносятся дальше. Он видит подводную лодку, несущуюся в пене океана. В недрах железного чудовища радист с наушниками нервно стучит ключом. Да не один — их десятки, сотни, тысячи, и все они взывают. Пусть взывают! Пусть воют люди, превратившиеся в волков. Сейчас станция Сент-Ассиз уже неспособна им ответить.

В приливе огромной радости Рэймон, маленький солдат, затерянный в ночи, чувствует, как пылает его лицо от прилива гордости.

* * *

А вдруг сорвалось?

Сомнения внезапно закрались ему в душу. До сих пор он был совершенно уверен в исходе операции. Ведь они располагали замечательными подрывными средствами. Он собственноручно заложил двойной заряд взрывчатки. Сам включил механизм и снял предохранители. Ведь никто не заметил их при этом. И он заверил товарищей, что задание выполнено.

Всё это так… Но, может быть, потом часовых расставили по-другому. Может быть, ещё до взрыва патрули обошли каждую мачту и всё обнаружили. Или взрывчатка не взорвалась. Или мачта могла не упасть. Тогда, значит, зря трудились, зря подвергались опасности.

Лёжа в постели рядом с женой, Рэймон не может заснуть. В уме он прикидывает, сколько шансов за успех и сколько против, подытоживает. Сравнивает. И приходит в ужас.

«Да, я слишком увлёкся, — думает он. — Конечно, сделано было всё. Но откуда у меня уверенность, что немцы не переменили систему охраны? Они могут всегда придерживаться одной и той же системы, но могут и менять её на ночь. Они могли обнаружить взрывчатку. Могли ничего не заметить. Взрыв может достичь цели, и может быть неудачным. Во всяком случае, шансы одинаковы. Дурак! Ведь об этом я не подумал. Как мог я ручаться за успех, когда докладывал Андрэ и Бретону?»

— Ты спишь? — спрашивает Марсель.

— Нет, который час?

Марсель протягивает к ночному столику обнажённую руку и зажигает лампу.

— Уже два часа ночи! А ты всё время ворочаешься. Спи, ведь ты устал.

— Слушай, завтра утром ты поедешь со мной.

— Куда?

— За город. Мы рано вернёмся.

— Ладно. Я надену голубое платье.

— Как хочешь.

— А зачем мы поедем?

— Не спрашивай пока ни о чём. Ты мне веришь?

— Ты знаешь, я готова повсюду следовать за тобой.

Я уже это доказала. Почему же сегодня ты что-то скрываешь от меня? Не вышло то, что ты задумал?

— Вышло, или, вернее, почти.

— Кто-нибудь из товарищей арестован?

— Нет.

— Тогда почему ты волнуешься?

— Я не знаю ещё, что произошло.

— Но ты узнаешь?

— Да, завтра.

— А я?

— Ты тоже, одновременно со мной.

— Это сюрприз?

— Пожалуй.

Марсель, ласкаясь, кладёт голову на плечо мужа и с нежностью смотрит на него.

— До чего я счастлива, что ты сейчас рядом со мной. Вот увидишь, всё будет в порядке, я уверена.

Рэймон отвечает ей добрым, ласковым взглядом.

— А знаешь, — говорит Марсель, — иногда мне почти страшно с тобой.

— Почему?

— Тебе, верно, что-то снится и ты разговариваешь во сне.

— Что же я болтаю?

— Много всего, но это неопасно, ведь слышит тебя твой товарищ.

— Моя жена…

— Жена и товарищ, мне хочется быть и тем и другим.

Рэймон поворачивается к ней.

— Сейчас ты моя жена.

— Я тебя люблю…

— Маленькая моя…

— Дорогой…

В маленькой комнате с голубыми обоями в цветочках гаснет свет.

* * *

Семь часов утра. На перроне вокзала Вильнев-Сен-Жорж рабочие в спецовках ждут поезда на Париж. Несколько минут назад Рэймон и Марсель сошли с поезда, прибывшего с вокзала Аустерлиц, и смешались с толпой.

— Недлинная прогулка, — смеётся Марсель. — Вышли из одного поезда, чтобы тут же сесть на другой и вернуться обратно.

— Нет, теперь мы приедем на Лионский вокзал.

— Простите, где садиться на поезд из Мелена? — спрашивает Рэймон у проходящего железнодорожника.

— На этой же платформе, но поезд запаздывает, — отвечает тот на ходу.

— Что он сказал? Крушение? — спрашивает подошедшая женщина.

— Не думаю, наверно, просто задержка, — отвечает Рэймон и чувствует, что у него сильнее бьётся сердце.

— На сколько же?

— Ничего не знаю.

— Начальник вокзала сказал нам: на двадцать минут, — вмешивается какая-то девушка.

— Тем лучше, меньше придётся потеть на работе, — смеётся, подмигивая, рабочий. В ответ ему Рэймон улыбается.

В конце платформы — суматоха.

— Вот он ползёт как черепаха, — объявляет насмешливый голос.

Все кидаются, чтобы занять свободные места. Толпа несёт Марсель и Рэймона к скамейкам, но всё уже занято.

Какой-то рабочий уступает Марсель место:

— Садитесь, пожалуйста!

Он встаёт и оказывается рядом с Рэймоном. Против обыкновения, в этот утренний час у всех оживлённые лица, слышится возбуждённый говор. Поезд трогается.

— Случилось что-нибудь? — спрашивает Рэймон у рабочего.

— Как, вы не знаете?

— Я только что приехал из Парижа.

— Ночью взорвали станцию Сент-Ассиз.

В приливе невыразимой радости Рэймон изо всех сил сжимает перекладину.

Вокруг все только и говорят о происшествии.

— Дело было жаркое! — утверждает кто-то. — Ещё утром там был виден дым.

— А что в точности произошло?

— Неизвестно. Почти всю ночь взрывались бомбы, шла стрельба. Одно достоверно: сегодня немцы больше никого не пропускают и хватают людей на дорогах.

— Чистая работа, — тихо говорит рабочий.

С наигранным удивлением Рэймон спрашивает;

— Кто же мог это сделать?

Марсель смотрит на него блестящими глазами.

— Да англичане, — шепчет ему на ухо старушка, — вы разве не слушаете радио?

Рэймону очень хочется её ударить, но он тут же видит, как рабочий слегка пожимает плечами. Их взгляды встречаются.

Марсель сияет.

Теперь она поняла. До чего ей хочется объявить всем вокруг: «Это сделали наши — французы. Мой муж. А вы-то чего ждёте?»

* * *

Некоторое время спустя после взрыва на станции Сент-Ассиз Андрэ и Робер прогуливаются под деревьями авеню маршала Фоша. Осень. По направлению к Булонскому лесу проезжает амазонка. Рядом с ней, на замечательном рысаке, — опереточный персонаж с зализанными волосами, с гвоздичкой в петлице.

— Им неплохо, — говорит Андрэ. — Видел дамочку? Можно подумать, принцесса. А субчик-то с хлыстом!

— Может, они тоже по-своему сопротивляются?

— Возможно. Говорят, сопротивление стало модным в салонах. Но бошей мы не прогоним при помощи этой золотой молодёжи. Так вернёмся к серьёзным вопросам. Что ты узнал о взрыве в Сент-Ассизе?

— Я был в тех местах, но точно ничего узнать не удалось. Из страха перед полицией и гестапо все молчат. Мне удалось только установить, что закрыта дорога между Сен-Лэ и Буасиз-ля-Бертран.

— Значит, всё в порядке. А в Париже ты что-нибудь слышал о взрыве?

— Да, и даже несколько версий. Одни говорят, что там был настоящий бой, другие — что радиостанция полностью разрушена новыми взрывчатыми веществами. Несомненно, многое преувеличено, но психологическое воздействие огромное.

— А кому приписывают диверсию?

— Большую часть англичанам.

— А в общем наплевать, правда? Сейчас важно как можно крепче бить бошей и доказать, что они напрасно считают себя неуязвимыми. Но для этого нам нужна взрывчатка. Ты виделся с деголлевцем?

— Да, я ему рассказал о взрыве.

— Ну?

— Он был обрадован, но дать нам больше ничего не может. Он перебирается в южную зону.

— Жалко, чёрт побери! Только мы нашли кого-то, кто согласился нам давать оружие…

— У нас ещё есть взрывчатка!

— Да, но это капля, а сколько нам надо сделать!

— Шеддит… 90 процентов хлората калия, 10 процентов парафина…

— Это всё так, но будь у нас взрывчатка…

XIV

— Триста первый! Третий этаж!

— Триста первый! Третий этаж! — Перекатывается голос под огромными стеклянными сводами тюрьмы Фрэн. На мостике третьего этажа карлик-сержант с невероятно большой головой внезапно вскакивает со стула. Он торопливо шагает по галерее, опоясывающей здание, на которую выходят двери камер. Глухо, как в церкви, стучат его сапоги.

— Триста первый! — снизу читает по бумажке фельдфебель.

— Jawohl![12] — выкрикивает сержант, единодушно прозванный заключёнными Квазимодо.

Грохот ключей.

— Raus![13] — Дверь захлопывается. Карлик-сержант толкает перед собой тщедушное существо.

Раздаются шаги по лестнице.

— Schnell! Schnell![14] — нервничает унтер-офицер на первом этаже.

— Jawohl! Jawohl!

— Номер? — спрашивает фельдфебель у неподвижно стоящего перед ним заключённого.

— Триста первый.

— Следуйте за часовым!

Квазимодо снимает с заключённого наручники и невозмутимо подписывает пропуск.

Солдат с винтовкой на плече открывает маленькую дверцу и пропускает заключённого вперёд. Они идут по подземному коридору и останавливаются перед другой дверью. Снова щёлкает замок. Они входят в комнатку, где их ожидают ещё четверо солдат. Один из них говорит вновь прибывшему:

— Лицом к стене, — и указывает в угол. Заключённый послушно поворачивается.

— И это Рэймон? — удивлённо говорит один из немцев и хохочет.

«Сволочи! — думает Рэймон, стиснув зубы. — Будь у меня оружие, я бы вам показал, как смеяться!»

Рэймон очень переменился — бледный, с провалившимися глазами, с всклокоченной бородой. Только взгляд остался прежним. Одежда болтается на исхудавшем теле. Всего месяц прошёл с тех пор, как его арестовала французская полиция.

В префектуре он встретил почти всех своих товарищей по группе Вальми: Робера, Мишеля, Жежена, Виктора, которого полицейские вытащили из госпиталя, красавицу Роз-Мари (её разлучили с ребёнком, которому всего год и два месяца) и многих других. Совершенно ясно, что столько народу могло быть арестовано только потому, что кто-то проболтался. Всех выдал один трус — Арман.

Две недели в префектуре.

Десять дней допросов и избиений. Французские полицейские ликовали и разглядывали их, как диких зверей. Удачный улов. Потом их передали немцам. Все были брошены в тюрьму Фрэн, все, не исключая и Армана. Предательство не вознаграждается.

Сидя в камере, Рэймон много думал о происшедших арестах, вспоминал поведение каждого из товарищей. Совесть у него чиста, но что он может теперь сделать? Он — выбывший из строя солдат.

— Протяните руки! — приказывает один из солдат.

Он поворачивается, его взгляд полон ненависти. Ему надевают наручники.

— Следуйте за нами!

Гордо подняв голову, Рэймон идёт по коридору, его сопровождают четверо вооружённых солдат.

«Конец!» — думает он.

Женщины, толпящиеся в вестибюле, с грустью смотрят на человека в наручниках.

Во дворе, у крыльца, их ждёт легковая машина. Два солдата садятся спереди, два других сажают заключённого на заднее сиденье, между собой. Машина трогается и выезжает из ворот. Рэймона крепко держат с двух сторон.

Автомобиль огибает стену, окружающую тюрьму, и после нескольких поворотов выезжает на Парижское шоссе.

Здесь кипит жизнь. Мчатся автобусы, на тротуарах играют дети. Прохожие не обращают внимания на стремительно несущуюся машину. Да и чем она может заинтересовать? Фонтене-а-Роз, Шашан, Аркэй… А на деревьях-то уже нет листьев! Форт Монруж…

«Марсель здесь недалеко, в нескольких сотнях метров, — думает Рэймон, и у него сжимается сердце. — Едва ли её арестовали, ведь они не знали её домашнего адреса». Но он-то знает, где она живёт. А вдруг он увидит её по дороге? Вдруг он увидит в толпе знакомого? Рэймон всматривается в лица, но машина ускоряет ход. Вот уже и Орлеанская застава.

Париж, авеню Орлеан. Париж, церковь Алезия. Париж, авеню дю Мен, улица Тэте, а вот тут, на углу улицы Севр, кафе, где у него было последнее свидание.

«Быть на свободе! Затеряться в этой кишащей толпе!»

Машина несётся всё дальше. Рядом с автомобилем появляется грузовик. В кузове — двое рабочих в синих блузах. Рэймон медленно поднимает руки в наручниках. Они увидели. В глазах Рэймона странный блеск. Люди! Если бы вы умели читать в глазах, вы бы увидели, что они горят любовью.

Машина несётся, не обращая внимания на сигналы.

Толчок. Визжат тормоза. Ещё метр, и машина врезалась бы в автобус, выехавший на дорогу.

«Раздавил бы он нас, — думает Рэймон, — может, в этом и было спасение».

Машина несётся по площади Инвалидов. Мост Александра, Рон-Пуэн, площадь Сен-Филипп-дю-Руль.

— Приехали.

* * *

«Отель „Брекфорд“, шестой этаж», — запыхавшись от ходьбы по лестнице, отмечает Рэймон.

— Нечего присматриваться, — говорит один из сопровождающих его немцев, — отсюда не удирают.

Рэймона ведут в кабинет и сажают на скамейку между двумя часовыми. Конвоировавшие его солдаты отдают честь и, щёлкнув каблуками, уходят.

Рэймон оглядывается. Довольно большая побелённая комната. На обоих окнах, выходящих во двор, решётки. На стене большая карта Европы. Посреди комнаты стол, заваленный папками. Гестаповец в чине капитана, делая вид, что не замечает вновь прибывшего, чертит что-то вроде расписания. Рядом с ним за маленьким столом лейтенант стучит на машинке. Слышно, как по коридору, около двери, шагает часовой.

— Так это вы Рэймон? — спрашивает капитан, поднимая голову; он говорит на безупречном французском языке. — Скрывать бесполезно. Вот ваше дело, ваши фотокарточки, вот копии допросов и все сведения французской полиции. Мы всё знаем. Вы один из участников взрыва в Сент-Ассизе, а также руководитель всей этой диверсии?

— Да.

— Поздравляю.

Рэймон удивлён оборотом разговора и смотрит ему в глаза.

— Нам всё известно. Остались некоторые незначительные подробности. Вы голодны?

— Не очень.

— Сейчас вам принесут поесть.

Офицер отдаёт распоряжение, и вскоре солдат возвращается с подносом, на котором прибор и огромное блюдо дымящегося рагу. По указанию начальника, он ставит всё это на скамейку и снимает с Рэймона наручники.

— Можете есть, — говорит офицер. — Если будет мало, вам дадут ещё.

— А можно хлеба? — спрашивает Рэймон.

— Сейчас принесут.

По новому распоряжению солдат приносит кусок чёрствого хлеба.

— Это всё, что у нас было. Сойдёт?

— Да, спасибо.

Изголодавшийся Рэймон не верит своим глазам. Наесться досыта — высшее счастье приговорённых к смерти. Он сейчас без зазрения совести набросится на эту еду, которая придаст ему силы. Как это должно быть вкусно! Да, но всё-таки Рэймону не хочется служить посмешищем. Он держится с достоинством. Он медлит. Он начинает есть не спеша.

Он съедает целое блюдо рагу и полкило хлеба. Вкусно. Жаль, что немного пересолено.

— Хотите ещё? — спрашивает офицер.

Рэймон колеблется. А в общем, идиотство отказываться.

— Пожалуйста, — говорит он.

Ему приносят ещё одно блюдо. Он опять съедает всё. Здорово пересолено, но голод утолён. Теперь надо бы попить. Ему хочется пить. Ему очень хочется пить.

Как бы предугадав его желание, солдат приносит два больших графина. В одном лимонад, в другом — оранжад. Он наполняет пол-литровую кружку доверху.

Рэймон протягивает руку.

По-видимому, слишком поспешно.

— Подождите, — говорит офицер, ставя стакан на край своего стола. — Попьёте потом.

По его распоряжению Рэймону надевают наручники и подводят к столу, где стоят графины и наполненный стакан.

— Вы знаете этого человека?

Офицер показывает маленькую фотокарточку. На ней статный молодой человек с падающей на лоб прядью волос.

Конечно, он его знает.

— Нет, не знаю, — говорит он, не моргнув глазом.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Бросьте, не отпирайтесь. Это Бретон. Мы его арестовали.

— Я никогда о нем не слышал.

— Врёте. Я знаю, что вы знакомы. Я только прошу вас сказать, где вы с ним встретились в последний раз и с кем он был. Как видите, сущий пустяк.

— Повторяю вам, я его не знаю.

— Ладно. Подумайте. Время у нас есть. Но имейте в виду, что вы не будете пить, пока не ответите на этот первый вопрос.

— Мне не хочется пить.

— Захочется.

Офицер по-немецки отдаёт распоряжение обоим часовым и с невозмутимым видом продолжает писать. Время ползёт медленно.

Теперь Рэймон одержим всё растущей жаждой. А тут ещё перед глазами стакан!

Жестокие минуты медленной пытки.

Он проводит весь день на скамейке.

На миг ему показалось, что он нашёл способ избавиться от мучительной жажды. Он попросил, чтобы его отвела в уборную. Но часовой был предупреждён. Он не дал ему закрыть дверь, а услышав, что спускают воду, немедленно потянул его назад.

Настал вечер. Рэймон надеялся, что его отведут в другое место, а там, кто знает, может, удастся попить. Но его оставляют здесь. Дав указания, офицер уходит. Часовые следят за тем, чтобы Рэймон не пил. Графины и стакан на столе.

Чудовищная ночь. Полуобезумев, Рэймон не отрывает взгляда от стакана, который можно достать рукой.

Пить!

Ему чудится, что он погружается лицом в ведро с водой и лакает, как животное.

Пить! Всё равно что, только пить! Кровь, мочу, лишь бы пить!

У него кружится голова. Пересохло в горле. Он чувствует, как съёживается язык. Хочется кричать.

Что делать?

Жаловаться? Просить? Но, обнаружив свои страдания, он тем самым покажет врагам, что у него больше нет сил.

Нет, нужно терпеть как можно дольше, а в тот момент, когда станет невмоготу, броситься на стакан, рискуя быть оглушённым или убитым на месте.

Покуривая сигареты, солдаты следят за ним.

Рэймон старается чем-нибудь отвлечься от терзающей его жажды.

На столе, рядом с графином лежит расписание, в которое офицер вписывал что-то днём. Рэймон поворачивает голову, силясь прочесть. Ему кажется, что на левой стороне листка стоит его фамилия. Он приподнимается, чтобы лучше разглядеть. Но немедленно перед ним вырастает солдат.

— Не пить!

* * *

Который может быть час?

Часовые сменились.

Рэймон потерял счёт времени.

Он знал голод. Но он не знал жажды. От голода умирают. От жажды сходят с ума. Глаза лезут на лоб. Путаются мысли. Какие-то видения возникают перед ним.

А в общем, какое может иметь значение это свидание с Бретоном? Он виделся с ним у Шатийонской заставы, вечером, после операции в Сент-Ассизе. На столе стоял сифон с водой. Он мог пить сколько угодно. Что тут особенного? Но раз офицер настаивает, значит, здесь что-то кроется? Да, и там был ещё Андрэ… Андрэ? В последний раз, когда они встретились, они пили пиво… Из большой пол-литровой кружки официант лопаточкой смахивал пену.

Андрэ? Он, наверное, не арестован? Офицер хочет узнать о нём.

«Выдержка, выдержка, — повторяет про себя Рэймон, — а потом брошусь на этот стакан».

— Ну? — внезапно говорит офицер, открывая дверь. — Надумали пить?

— Я? — отвечает Рэймон, как бы пробуждаясь от сна. Но, увидев презрительную улыбку офицера, тут же добавляет:

— Я пью только во время еды.

— Как хотите. Мне не к спеху. Вам ничего не требуется?

— Ничего.

— Прекрасно. Вы до утра пробудете в этой комнате. Спокойной ночи.

Офицер уже взялся за ручку двери.

— Простите, можно задать вам один вопрос? — спрашивает Рэймон.

— Говорите!

— Разрешите мне посмотреть листок, который лежит на вашем столе? Мне кажется, я там увидел своё имя.

— Правильно. Это список ваших товарищей, арестованных по одному с вами делу, а также перечень диверсий, в которых вы участвовали вместе с ними.

— Можно мне посмотреть?

— Смотрите. Вы убедитесь, как точно мы информированы. Возможно, вы одумаетесь.

Рэймон встаёт со скамейки и протягивает руки к листку. Часовые, думая, что он хочет взять стакан, тут же оттаскивают его.

— Оставьте его! — говорит им офицер и выходит, закрывая за собой дверь.

* * *

Как это произошло? Он до сих пор не понимает… Помогла быстрота соображения в нужную минуту.

Рэймон подошёл к столу, чтобы заглянуть в листок, потом спокойно обеими руками взял стакан.

Солдаты, неправильно истолковав последние слова офицера, не тронули его. И Рэймон выпил до дна. Потом, не утолив жажды, он налил себе ещё стакан, потом ещё…

Теперь ему наплевать на листок. Вернувшись на скамейку, он садится с блаженной улыбкой.

Один из солдат предлагает ему сигарету.

— Не курю, — надменно отвечает Рэймон.

XV

Прошло три дня. Наступило утро четвёртого. Рэймон, совершенно обессиленный, сидит всё в той же комнате.

Он победил.

Когда на второй день офицер вошёл в комнату, то обнаружил, что графины пусты. Вне себя от бешенства, он ударил сержанта. Рэймону очень хотелось рассмеяться.

Тот день, как и последующие, прошёл в допросах, но чтобы не возобновилась пытка жаждой, Рэймон отказался от всякой пищи. Каждый вечер его отвозили в тюрьму Шерш-Миди и там выдавали жидкий суп. Он снова изголодался, но теперь он знает, что голод переносится легче жажды.

Допросы касались всех операций группы Вальми. То, что Рэймон принял за расписание, оказалось таблицей: вертикальный столбик состоял из фамилий арестованных. По горизонтали были вписаны операции. Напротив каждой фамилии ставился особый значок, который показывал, участвовало ли данное лицо в данной операции.

Учитывая, что Рэймон был командиром группы Вальми, ему предоставили особую привилегию дать объяснение по каждому делу. Он отказался что-либо добавить от себя и ограничился лишь подтверждением, что все операции производились с его одобрения или при его участии. А это всё уже было известно врагу.

Кончено. Лейтенант отставил пишущую машинку и вложил последние листы в толстую папку.

К удивлению Рэймона, до сих пор всё было лишь канцелярской писаниной. Гестапо превосходно обо всём осведомлено, но ему явно нужно узнать что-то ещё.

Оставшись наедине с Рэймоном, офицер молча наблюдает за ним. За эти дни немец показал себя со всех сторон: попеременно был вежлив, груб, изыскан, злобен. В камере пыток он ведёт себя так же непринуждённо, как в светском салоне.

— Я тоже был в сопротивлении, — неожиданно говорит он. — После прошлой войны, против французов, которых я ненавижу. Сегодня выиграли мы. Не мне вам говорить, неправда ли, что мы не щадим наших врагов.

— Это я знаю.

— Но всё же таких, как вы, я уважаю. Вы хорошо дрались. Что такое ваш взрыв Сент-Ассиза? В общем это хорошо задуманная военная операция. Между нами говоря, вы нас напугали.

«Куда он гнёт?» — думает Рэймон.

— Да, — продолжает офицер, — как только нам доложили о событиях в Сент-Ассизе, мы сразу же поняли, что это дело рук франтирёров. Какие тут были шансы на успех? Один на тысячу. Результаты? Сомнительные. Опасность? Смертельная. Нужно быть такими сумасшедшими, как французские партизаны, чтобы решиться напасть на нас в подобных условиях… Но нас напугало не это, а то, что у вас была взрывчатка. — Офицер вынул из ящика стола пачку фотоснимков. — Мне бы не следовало это показывать, но так как вам осталось недолго жить, в конце концов я могу доставить вам удовольствие как солдат солдату. Глядите!

Рэймон берёт первый снимок. На нём прикреплённый к тросу заряд взрывчатки и шнур с детонатором. Он хмурится.

— Этот не взорвался, — объясняет офицер. — Ваш товарищ, кажется, Арман, забыл снять предохранитель с детонатора. Это позволило нам изучить весь механизм. А теперь посмотрите на результат вашей работы.

На последнем снимке — нагромождение тросов и металлических столбов и трубок, перекрученных взрывом. Это устой мачты, которую подорвали они с Виктором.

— Расчёт был хорош, — говорит офицер, — а то, что вы сумели среди дня подложить взрывчатку под мачты, охраняемые нашими солдатами, свидетельствует о незаурядной военной подготовке.

Рэймон впивается глазами в снимок, стараясь разглядеть результаты своей работы, но офицер отбирает фотографию.

— Скажите, где вы служили?

— В пехоте.

— Вы не химик?

— Нет.

— В таком случае, где же вы научились обращаться с этими штуками и кто вас инструктировал?

— Никто, сам выучился.

— Не рассказывайте мне басен. Это боеприпасы из Лондона.

— Понятия не имею.

— Вы же великолепно знаете, что Лондон не любит вас, коммунистов. Если победят деголлевцы, они вас запрячут в тюрьмы не хуже, чем мы. Значит, если вы получили боеприпасы от них, то это могло произойти либо по недоразумению, либо из какого-то расчёта? Ну? Кто же вам дал взрывчатку?

— Меня никогда не интересовало её происхождение.

— Послушайте, до сих пор я с вами разговаривал как с равным. Не вынуждайте меня заговорить по-иному.

— Мне нечего вам сказать.

— Тогда я поясню. Мы знаем, что взрывчатка и шнур для диверсии в Сент-Ассизе были привезены лично вами. Значит вам известно, где они находились. Поясню ещё: об этих боеприпасах вам сообщил деголлевский агент, который связался с вашей группой. От вас мне нужен только адрес.

«Кто же мог всё это рассказать?» — думает Рэймон и тут же понимает, что знало об этом слишком много народу.

— Я вас спрашиваю, — нервничает офицер.

— Я ничего не знаю.

— Ну это мы посмотрим. Нам все в конце концов признаются. Проходите вперёд.

«Ясно одно, — думает Рэймон, — Робер знал обо всём гораздо лучше меня. Раз меня спрашивают, значит, он не проговорился».

* * *

Не успел Рэймон войти в соседнюю комнату, как удар кулаком валит его с ног.

Двое солдат топчут его ногами.

Скрючившись, Рэймон старается защитить живот.

Долго так продолжаться не может, но надо держаться. Держаться.

У него перехватывает дыхание от удара ногой в рёбра. Он задыхается.

— Адрес? — спрашивает, закуривая, офицер. Рэймону с трудом удаётся вздохнуть.

Каблук медленно расплющивает ему палец. К сердцу поднимается холод.

Он не хочет кричать, ни за что не хочет, но чувствует, что смертельно бледнеет.

— У-у-у-у! — воет он. Он знает, что крик облегчает страдания. Каблук давит менее сильно.

— Улица? Улица?

«Фруадево, Фруадево», — подсказывает ему внутренний голос…

— Номер!

«22, 22», — твердит голос.

Удары сыплются на него одновременно со всех сторон. Из носа идёт кровь. В ушах свист. В голове сплошной гул, и всё время на каждый вопрос офицера внутренний голос отвечает:

«Улица Фруадево, 22, улица Фруадево, 22»…

Внутри что-то треснуло. Боль невыносима… Он перестал страдать. Сейчас он потеряет сознание.

Всё тот же номер, то же название улицы вихрем проносятся в его мозгу.

«Улица Фруадево, 22, улица Фруадево, 22»…

Рэймон тут же приходит в себя. Глаза его блуждают, вид безумный: ему кажется, что он проговорился.

Офицер спокойно смотрит на него.

— Вы не болтливы. А в общем, это не имеет значения. Всего лишь небольшой опыт.

Хромая, со стуком в висках, с горьким вкусом во рту, уходит Рэймон, но на его лице сквозь отпечаток только что перенесённых страданий пробивается улыбка, улыбка победителя. Он не проговорился.

XVI

— Я принесла передачу Рэймону Фуко.

— Рэймон Фуко? Не знаем такого.

— Уверяю вас, он должен быть здесь.

— Вы его жена?

— Нет, кузина. Я живу в провинции.

— Когда он арестован?

— Три дня тому назад.

— Торговал на чёрном рынке?

— Нет.

— Кража? Убийство?

— Нет, совсем не то.

— Подождите, я проверю.

Марсель садится в угол рядом со старухой, которая держит за руку маленькую девочку. Здесь много народу, все ждут со свёртками, с сетками в руках. Действие происходит в тюрьме при префектуре.

Это временная тюрьма, расположенная в огромном четырёхугольнике домов, окружающих здание суда, тюрьма при полицейской префектуре. В принципе все правонарушители, арестованные в Париже, должны пройти через эту тюрьму, прежде чем их направят куда полагается: в Сантэ — мужчин и в Рокэт — женщин.

Тюрьма при префектуре, в которой в восьмиметровую камеру, без койки, во время оккупации набивали по шесть-восемь человек, известна своей невероятной грязью и огромным количеством насекомых. Попадают в эту тюрьму через тёмную арку, выходящую во дворик. Сюда машины свозили патриотов, которых сажали вместе с проститутками, сутенёрами и бандитами. Одновременно почти рядом, в бывшей тюрьме Консьержери, переоборудованной в музей, посетителям показывали камеры, в которые Великая французская революция заперла аристократов.

Прежде чем прийти сюда, Марсель долго колебалась. На следующий день после исчезновения Рэймона она обошла все явки, где он мог быть, но не встретила никого. У старой тётки, в Кламаре, где он должен был укрыться в случае исключительной опасности, она тоже его не застала. Всё ясно. Арестован. Или убит? Нет, это невозможно, так скоро, сразу. Марсель не хочет об этом и думать.

Конечно, лучше было ей самой не ходить в тюрьму. Надо было послать кого-нибудь. Но кого? Друзья, которых она могла бы попросить, сейчас под такой же угрозой. Что делать? Надо же знать правду. И она решилась. Сейчас она не отрывая глаз смотрит в коридор, в котором исчез смотритель.

Он кажется неплохим человеком, и как будто понял. А вдруг её сейчас вызовут, начнут допрашивать, потребуют документы? Сразу видно, что здесь за место: по полицейскому у каждой двери. Сколько раз Рэймон просил её в случае несчастья с ним воздержаться от неблагоразумных шагов. Ведь у них шестилетний сын. Марсель готова уйти.

Перед ней снова появляется смотритель.

— Мадам, Рэймона Фуко у нас нет. Глаза Марсель наполняются слезами.

— Где же он может быть? Смотритель пожимает плечами.

— Приходите завтра.

И прибавляет вполголоса:

— Иногда их там держат по нескольку дней. Не убивайтесь. Может, ничего и не случилось с вашим… с вашим кузеном.

Она снова пришла на следующий день. И приходила день за днём.

— Скажите, пожалуйста, говорят, их иногда держат в префектуре, не переправляя в тюрьму. Вы не знаете, сколько времени они обычно там остаются?

Она сунула в руку смотрителю синенькую бумажку.

— Редко больше недели.

— А потом?

— Как когда!

— Что это значит?

— Походите по тюрьмам.

* * *

Сантэ. Раньше ей не приходило в голову искать его здесь. Над большими воротами надпись: «Свобода. Равенство. Братство».

Марсель входит в дверку справа от ворот. Большие ворота предназначены для обитателей здания.

— Рэймона Фуко в Сантэ нет, — отвечает ей молодой чиновник; синяя фуражка делает его похожим на моряка.

— Он не уголовник, он политический.

— Здесь все равны.

— Он арестован две недели тому назад.

— Я же вам говорю, что его здесь нет.

— А где он может быть?

— Откуда я знаю.

И, повернувшись к сослуживцам, добавляет:

— Трудно что-нибудь втолковать людям.

— Вы бы пошли к немцам, — говорит другой чиновник, не поднимая головы от списка, в который он вносит фамилии.

— Куда мне обратиться?

— Во Фрэн.

— Во Фрэн?

— Да, в тюрьму Фрэн. Немцы уже почти год как перестали пользоваться Сантэ.

* * *

Третий раз приходит Марсель во Фрэн. В первый раз солдат объяснил ей на приличном французском языке, что Рэймона Фуко нет в этой тюрьме и что ей незачем сюда ходить. В следующий раз ей также кратко ответили то же самое. Марсель была близка к отчаянию, но по дороге из тюрьмы женщины посоветовали ей принести чемоданчик с провизией и сдать его на имя мужа. Лучше всего прийти в пятницу, в день передач. Если чемоданчик вернут пустым, значит, Рэймон здесь.

С материнской заботой Марсель приготовила передачу: два пряника, копчёное сало, варенье, сахар, печенье, немножко шоколаду. Наконец-то она всё узнает. Как сильно бьётся её сердце, когда после долгого стояния в очереди перед тюрьмой она подаёт свою передачу. На чемоданчик она наклеила ярлычок и написала крупными буквами: Рэймону Фуко, мужское отделение, тюрьма Фрэн.

— Почему вы не писать номер? — спрашивает солдат, забирая у неё чемоданчик.

— Забыла.

— Was?[15]

— Не понимаю.

Немец произносит какую-то непонятную фразу и, больше не обращая на неё внимания, забирает следующую передачу. Но чемоданчика он не возвращает. Марсель смотрит ему вслед.

Приходят и уходят другие солдаты, унося передачи в тюрьму.

— А долго приходится ждать возвращения чемоданчиков? — спрашивает Марсель у ожидающего, как она, седого человека.

— По-разному. Иногда возвращают сразу же, иногда ждёшь по нескольку часов. Надо набраться терпения.

«Я жду уже пятьдесят два дня», — думает Марсель. Внезапно у неё сжимается сердце. Солдат возвращается и с раздражением протягивает ей чемоданчик.

— Нет!

Марсель хватает чемоданчик за ручку, он невероятно тяжёл. Значит, Рэймона нет и тут.

Какой-то молодой солдат хихикает.

Чтобы не заплакать, она до крови закусывает губу.

Сколько любви было вложено в передачу. Она недоедала, чтобы собрать всё это. С какой горечью, вернувшись домой, придётся распаковывать чемоданчик.

Всё-таки она продолжала ходить в тюрьму Фрэн. В сочельник, потом на Новый год. И ещё раз. Всё безрезультатно. Новые приятельницы, которые ходят сюда уже давно, посоветовали ей заменить провизию бельём.

И вот в одно январское утро ей вернули чемоданчик пустым.

Радостно шла Марсель домой.

Он жив.

Но в начале февраля, когда она попыталась передать несколько слов, написанных на тряпочке, засунутой в подкладку, ей вернули все вещи.

Выйдя из тюрьмы, Марсель бросилась к первому же продавцу газет. Не помня себя, развернула она и пробежала газету. В вечернем выпуске сообщений о новых расстрелах не оказалось.

Надежда ещё не потеряна.

* * *

Ромэнвиль. Ещё есть Ромэнвиль. Она узнала, что сюда привозят заложников и заключённых, которых собираются отправить в Германию.

Чтобы прокормить ребёнка и себя, Марсель проводит теперь большую часть ночи за шитьём. Днём она отправилась в Ромэнвиль, чтобы отвезти свою первую передачу.

На вопросы солдата Марсель решительно заявляет: во Фрэн ей сказали, что её брата перевели сюда.

— Хорошо, — отвечает немец и забирает передачу.

— Подождать?

— Приходите завтра.

У выхода из форта Марсель останавливает какая-то женщина.

— Вас впустили внутрь?

— Нет, я только отдала передачу.

— Здесь у вас кто-нибудь из родственников?

Марсель вглядывается в незнакомую женщину. Брюнетка, с большими чёрными глазами. С нею двое детей.

— Муж.

— Мой тоже арестован.

— Давно?

— Четыре месяца назад.

— Где он?

— Не знаю. Мне посоветовали справиться здесь. А сейчас меня отослали отсюда и не дали ответа.

— Мы с вами в одном положении. Попробуйте сделать как я. Принесите передачу. Женщина начинает плакать.

— Уйдём отсюда, — говорит Марсель, Они уходят под руку.

— Вы говорите, что ваш муж арестован четыре месяца назад?

— Да.

— За что?

— Не знаю.

— Так почему же вы думаете, что он арестован?

— Мне написал об этом один его товарищ. Он мне сообщил, что мой муж был в Сопротивлении, но не хотел мне об этом говорить, чтобы не волновать меня. Я всегда ему твердила, чтобы он не занимался политикой.

— У нас двое детей. Теперь я совсем одна. А где он? Боже мой, где он?

— Не плачьте и не жалейте ни о чём. Мы их найдём.

* * *

Рэймон в Ромэнвиле. Это уже точно. Марсель вернули чемоданчик пустым. С первыми весенними почками появилась надежда. После Сталинграда немцы отступают.

Один раз в чемоданчике оказалось грязное бельё. Марсель зарылась в него лицом. В воротнике изношенной и покрытой грязью рубашки она нашла записочку в несколько слов: «Бодрись, я тоже бодр, всё в порядке. Целую тебя…»

«Надо держаться», — думает Марсель, отправляясь первого апреля в Ромэнвиль.

— Выбыл. Он выбыл, — повторяет ей немец.

Смертельно бледная, Марсель уходит. Говорят, накануне был расстрел заложников.

* * *

Страшная мука продолжается. Как узнать, расстрелян ли Рэймон? Есть один способ: искать по кладбищам. Она обошла всё: Монруж, Тиэ, Банье, Коломб. Говорят, что чаще всего их зарывают на кладбище в Иври. Она едет туда. Перед нею ещё совсем свежий холм, нечто вроде братской могилы. Страшно подумать, что любимый человек может быть здесь.

Марсель мужественно расспрашивает сторожа:

— Скажите мне правду, я выдержу. Мой муж, Рэймон Фуко, погребён здесь?

— Мы вам не можем этого сказать.

— Он был патриотом. Он сражался за всех нас. Немцы, наверное, его расстреляли.

— Мы этого не знаем.

— Я буду молчать, я вас не подведу. Но вы же француз. Вы должны сказать правду.

— У нас в списке ваш муж не числится.

— Значит, его здесь нет? Скажите мне откровенно.

— Этого мы не можем утверждать. Мы можем только сказать, что за последние две недели сюда никто не поступал.

Две недели тому назад Рэймон ещё был в Ромэнвиле.

Марсель отправляется по другим кладбищам.

* * *

— Наконец-то ты пришла! — воскликнула тётка, целуя Марсель. — Я не знала, как тебя известить. У меня уже неделю лежит для тебя письмо.

— От Рэймона?

— Да, от Рэймона. Прости меня, я не могла дождаться и вскрыла его.

На вырванном из записной книжечки листке наспех нацарапано: «Дорогая моя, нас увозят в Германию. Все товарищи, которых ты знаешь, едут вместе со мной и все хорошо себя чувствуют. Не беспокойся, будущей весной мы поедем за подснежниками. Заботься о нашем сыне. Целую и люблю вас обоих. Мы победим. Мужайся».

— Кто принёс письмо? — спрашивает Марсель, не зная ещё, плакать ей или смеяться.

— Какая-то женщина. Она оставила свой адрес.

— Рэймон! Мой Рэймон! — кричит Марсель. — Он жив. Я его нашла.

— Но почему он тебе пишет о подснежниках?

— Чтобы доставить мне удовольствие. Вот уже три года, как он мне обещает поехать за город, но всё время нам что-то мешало.

Взгляд Марсель сияет сквозь слёзы.

* * *

— Так это вы! — говорит Марсель, узнав в молодой женщине, которая открыла ей дверь, знакомую по Ромэнвилю. — Я пришла вас поблагодарить.

— Какая приятная неожиданность! Мне так хотелось с вами повидаться. Я знаю, где мой муж.

— Я тоже, благодаря вам.

— Как это?

— Вы отвозили на этих днях письмо в Кламар?

— Да.

— Оно было адресовано мне.

— Да? Вот хорошо!

— Как вы его получили?

— Оба письма принёс какой-то неизвестный, он подобрал их на улице, по которой только что проехал тюремный автомобиль. Они были в одном конверте и на нём стоял мой адрес.

— Значит, наши мужья вместе, — говорит Марсель. — Они отправлены в Германию.

— Да, они пока уцелели.

XVII

— Он умер! Выносите!

Рэймон Фуко и его друг Робер за руки и за ноги поднимают тело товарища.

— Быстрее! Быстрее! — повторяет Blockfriseur.[16]

Сто пятьдесят человек топчутся на месте. Так начинается утро шестнадцатого барака[17] в Маутхаузене. Раздаются пощёчины, в груду сваливаются тюфяки, столбом стоит пыль, люди мечутся, падают, и среди этого стада гигант с волосатой грудью беспрерывно размахивает дубинкой. Вой, хохот начальника барака, хохот, который леденит душу двум или трём страдальцам, умирающим в это прекрасное майское утро.

Рэймон и Робер, спотыкаясь, проходят посреди невообразимой сутолоки.

Мишель умер ночью. Вчера во время работы он потерял сознание. Капо[18] ударом ноги привёл его в чувство. Вечером, когда все они шли с работы, Мишеля пришлось поддерживать. Вернувшись в барак, он не мог есть. За те полтора месяца, которые прошли со дня прибытия Рэймона и его товарищей в Маутхаузен, Мишель умирает десятым по счёту из партии в шестьдесят французов.

Немного нужно, чтобы умереть в Маутхаузене. Достаточно провести здесь несколько недель, чтобы изголодавшийся человек дошёл до полного упадка сил. Достаточно дизентерии, вызванной стаканом воды, чересчур сильного пинка, чрезмерного утомления во время работы, ненастного дня; достаточно забыться на минуту, и если вас тут же не добьют, то в ближайшее утро вы больше не проснётесь. Труднее всего приходится в первые три месяца, пока не приспособишься. Если после этого срока ещё держишься на ногах, есть надежда выжить. Такая же надежда, как у приговорённого к смерти, который не хочет умирать.

Рэймон и Робер относят тело товарища в умывальную барака. Здесь на мокром цементном полу уже лежат два трупа.

— Раздеть! — приказывает Blockfriseur, разрезая верёвку, на которой держались полосатые кальсоны.

Ляжки умершего не толще икр. Когда с него снимают рубашку, голова глухо стукается о цементный пол.

Рэймон поспешно подбирает скатившийся на пол кусок чёрного хлеба, не съеденный вчера Мишелем.

Живот покойного провалился и кажется прилипшим к позвоночнику. Из-под белой кожи выпирают рёбра.

— Wasser![19] — требует Blockfriseur.

Рэймон, сообразив, в чём дело, набирает в горсть немного воды и поливает грудь умершего.

Пока Робер относит в ящик грязное бельё, немец надписывает чернильным карандашом номер: 25511.

Кончено.

Сегодня Рэймон и Робер не успеют помыться. Они бегут одеваться и становятся с котелками в очередь, чтобы получить по четверть литра черноватой бурды — кофе.

Рэймон вынимает из-за пазухи кусок хлеба.

— Оставим по кусочку Жежену и Виктору, — предлагает Робер.

Тридцать пар глаз смотрят на них, пока они едят. Снаружи, в тридцати метрах отсюда, в крематории, вспыхивает красное пламя.

Запахло жареным мясом.

* * *

Через несколько дней одиннадцать французов были отправлены в бригаду Бертеля.

— Все кандидаты в крематорий! — сказал при этом капо.

Рэймон и его товарищи находятся в этой группе. Среди них и Арман. Нос у него стал ещё длиннее и лицо ещё более вытянулось.

Бригада Бертеля славится на каменоломнях Маутхаузена.

Там добывают камни вручную.

— Он думает нас запугать, убийца, — громко говорит Жежен в тот момент, когда всю группу выстраивают у груды камней. — Ничего, ребята, выдержим.

— Только не валяйте дурака, — советует Рэймон.

— Он следит за нами. Не надо выделяться в первый же день. Иначе он нам проходу не даст.

Французы начали попарно таскать носилки. Арман остался в стороне. Бывшие его товарищи по группе Вальми перестали с ним общаться. С ним никто не разговаривает. Он выдал всю группу. И Мишеля в том числе.

Под палящим солнцем, с непокрытыми выбритыми головами, работают заключённые. Время от времени на чью-нибудь согнутую спину с силой опускается палка. Целый день только камни да камни.

Камни, низвергающиеся лавинами. Камни, давящие на плечи и пригибающие к земле носильщиков. Камни, с глухим стуком падающие в вагонетки. Камни, встающие стенами. Камни, которые нужно дробить. Полуобнажённые люди, сотрясающиеся от толчков отбойного молотка. Бегущие люди. Воющие люди. День, похожий на все остальные.

— Эй вы, французы! — кричит испанец в фуражке, по-видимому, капо.

— В чём дело? — спрашивает Рэймон.

— Скажи-ка своему другу, который болтается там один, чтобы он тоже работал. Иначе его изобьют.

Испанец указывает на Армана, который, насторожившись, как затравленный зверь, работает еле-еле.

— Он мне не друг.

— Но он же француз.

— Француз, выдавший нас всех. Мы здесь по его вине.

— Он выдал товарищей?

— Да.

— Тогда мне на него наплевать. Пусть сам о себе думает.

Перед уходом испанец советует:

— Главное — ничем не выделяться. Меня-то бояться нечего, но остерегайтесь других капо.

В Маутхаузене слухи распространяются быстро.

Через час все работающие на участке уже знают, что тот француз, который работает один в стороне, выдал других французов.

XVIII

— Так вы меня поняли? — спрашивает Рэймон у товарищей, спрятавшихся за вагонеткой. — Как только появится трактор, каждый из нас, поодиночке, пойдёт в уборную. Мы подбежим к машине одновременно с пленными в тот момент, когда она подойдёт к повороту. Вы все знаете, что должны делать?

— Да.

— Хорошо. Теперь нужно разойтись и притворяться, что мы работаем.

Рэймон, Виктор, Жежен и Робер расходятся в разные стороны. Накануне они приняли решение напасть на грузовик со свёклой.

Каждый день, в один и тот же час, грузовик на прицепе у трактора пересекает каменоломню. Его охраняют три эсэсовца, вооружённых винтовками и дубинками. Несмотря на это пленные, работающие вдоль дороги, кидаются к грузовику, чтобы раздобыть хоть немного свёклы. У них выработана особая тактика: разбившись на группы, они неожиданно окружают грузовик, и пока эсэсовцы яростно избивают одних, другие стараются набрать побольше свёклы. Затем добыча, вынесенная с поля боя, делится поровну. Удобнее всего нападать на перекрёстке, загороженном скалами и строениями, среди которых легко укрыться. По другую сторону дороги, напротив того места, откуда нападают пленные, работает бригада Бертеля. Позади тянется канал, а рядом с ним — уборные. Рэймон и его друзья выбрали этот участок дороги отправным пунктом для атаки.

Сейчас около четырёх часов.

— Внимание! — кричит Жежен. Остальные неторопливо направляются в уборные.

Трактор появился на площадке каменоломни и сворачивает на дорогу. Всюду как ни в чём не бывало продолжается работа.

Сквозь щели уборных четверо французов следят за машиной.

Чтобы достичь дороги, им нужно пробежать метров тридцать, перейти мостик. Напротив них пленные согласно уговору прячутся за грудами камней, несмотря на преследования капо. Машина появляется из-за угла одного из строений. Она медленно продвигается по дороге. Охрана из эсэсовцев усилена. Двое, с вилами в руках, взобрались на грузовик. Двое других, с толстыми палками, идут сзади.

— Weg! Weg![20] — кричат они пленным, которые приближаются к грузовику.

Пора.

— Пошли, — говорит Рэймон и вместе с Виктором отправляется вперёд.

На них лежит задача отвлечь охрану. Жежен, как более подвижный, должен схватить свёклу и бросить её в канал. Он следует за товарищами метрах в десяти. Робер должен выбежать последним и незаметно подобрать добычу.

Но эсэсовцы их увидели. Рэймон и Виктор останавливаются на мостике, собираясь повернуть обратно. Трактор ещё метрах в десяти от них. В это мгновение человек тридцать пленных внезапно нападают на машину с другой стороны дороги. Эсэсовцы поворачиваются к ним. Со всех сторон сыплются удары. Кто-то убегает с окровавленной головой. Рэймон и Виктор, пользуясь минутой, бросаются к грузовику, увёртываются от первого эсэсовца и перебегают дорогу. За ними гонятся, но они уже смешались с толпой. Эсэсовцы влезли на грузовик и кинулись к левому краю, где нападает новая группа пленных. С дубинками в руках на помощь спешат капо.

Жежен, проскользнув вслед за толпой, бросается к правому борту грузовика. Ему удаётся ногой скатить украденную свёклу в канал. Перебежав мостик, он уходит на свой участок. Капо ударами дубинок расчищают дорогу.

* * *

Рэймон и Виктор сидят рядом в уборной.

— Мне здорово досталось, — говорит Рэймон, потирая поясницу.

— От эсэсовца?

— Нет, капо мимоходом стукнул.

— Всё-таки справились удачно.

— Да, неплохо, но в следующий раз следует нападать на две секунды позже.

— Жежену что-нибудь удалось?

— Кажется.

— А Роберу?

— Сейчас узнаем. Вот он как раз возвращается.

У Робера вздутый живот. Он развязывает верёвку, которая служит ему поясом.

— Сцапал-таки! — говорит он, вытягивая из-под рубашки два свёклы.

Рэймон вынимает ржавый нож и режет свёклу на части.

— Спрячьте в карманы, чтобы не увидели.

— Один кусок я съем сразу, — заявляет Виктор. — В свёкле есть сахар.

— Я доволен, — говорит Жежен, получая свою долю, — не меньше, чем после операции в Сент-Ассизе. Вкусно.

* * *

В каменоломне Маутхаузена кипит работа. Два часа дня. Неожиданно раздаётся вой сирены. Что-то случилось. Никогда этого не бывало.

— Что такое? — спрашивает Робер у старика-австрийца, работающего рядом с ним.

— Не знаю.

На площадке стрела крана неподвижно повисла метрах в тридцати от земли. Постепенно затихает шум отбойных молотков — прекратилась подача сжатого воздуха. Мимо пробегают эсэсовцы.

— Стройся! Стройся! — раздаются со всех сторон крики капо.

Все бросают работу и строятся побригадно.

— Верно, дело серьёзное. Старики и те не видали ничего подобного, — говорит кто-то.

Группы наскоро пересчитываются и одна за другой трогаются к месту сбора.

Тысяча триста человек, выстроенные в две колонны, стоят навытяжку. У всех встревоженные лица. Капо молчат. Kommandoführer[21] и за ним Oberkapo[22] быстрым шагом проходят перед колоннами, пересчитывая людей по сотням. Видно, кого-то не хватает. Подбегают двое заключённых и становятся за последней сотней. К ним подходит Kommandoführer и отпускает каждому по паре пощёчин. Эти двое — капо.

Никто не шевелится.

На скалах, повисших над гранитной бездной, заняли сторожевые посты эсэсовцы. Робер замечает, что один из них беспрерывно нагибается, что-то подбирая в траве.

— Землянику ищет, — шепчет Жежен.

Посреди лестницы в сто восемьдесят шесть ступенек вьётся поднятый ветром листок.

— Смирно! — орёт Oberkapo.

— Что он лопает? — шепчет снова Жежен, продолжая смотреть вверх, на эсэсовца.

Kommandoführer развернул лист бумаги и громко объявил:

— Двадцать пять тысяч пятьсот пятьдесят два!

— Чёрт, это я! — говорит Жежен.

— Выходи.

— Сюда, скорее! — орёт Oberkapo. Жежен выходит из рядов и бежит на указанное ему место.

— Двадцать пять тысяч пятьсот…

Жежен больше не слушает, он с удовлетворением видит, что и Робер присоединяется к нему.

Перекличка продолжается. Один за другим из рядов выходят заключённые и отправляются ко всё увеличивающейся группе, которую разбивают по пять человек. Вызывают только французов. Робер выходит десятым. Виктор четырнадцатым. Их человек тридцать. Когда все уже в сборе, Kommandoführer делает вторую перекличку. Oberkapo проверяет у каждого номер, нашитый на полосатой куртке. Тут собраны все французы, работающие на каменоломне. Их окружают эсэсовцы с ружьями наперевес.

— Кончено! Все по бригадам! На работу! — кричит Oberkapo всем оставшимся в рядах.

Снова воет сирена, люди расходятся на работу, а группу французов ведут к большой лестнице.

— Куда же нас тащат? — спрашивает мертвенно-бледный старик, шагающий справа от Рэймона.

— Наверное, куда-то перевозят.

— Ты уверен?

— А может, что-нибудь и похуже.

— Ты думаешь?

— Откуда я знаю?

— Я слышал, как один немец говорил, что это плохой признак.

— Увидишь сам.

— Обидно, что свёкла наша пропала, — говорит Жежен.

* * *

— Итак, повторим: Насьональ, Тольбиак, Берси, Аустерлиц, мост Турнель.

— Ты забыл мост Сюлли-Морлан.

— Ну конечно, его и недоставало. Теперь, наверно, счёт сходится.

— Нет, не хватает ещё одного.

— Мост Альма называли?

— Подумай, забыли его. А ведь это мост храбрецов.

— Считай сначала. Насьональ.

— Раз.

— Тольбиак.

— Два.

— Ребята, можем дальше не считать, счёт сошёлся. В Париже тридцать один мост. Мы их все назвали. Давайте придумаем другую игру.

— Какую?

— Можно пересчитать сады и скверы.

— Я начинаю: Люксембургский.

— Тюильри.

— Монсури.

— Парк Монсо.

— У Башни Сен-Жак.

— Это не сад.

— А сквер с голубями, это что, по-твоему?

— Бют-Шомон.

— Бют-Руж.

Выведенных из каменоломни французов привели во двор 16-го барака. Усевшись вокруг Робера, они придумывают себе развлечения, чтобы скоротать время. Они перечислили 376 остановок метро, вспомнили мосты через Сену и теперь прогуливаются по парижским садам.

— Сад Клюни.

— Сквер Клюни.

— Это одно и то же.

— Нет, ты не прав, сад идёт вдоль бульвара Сен-Жермен, а сквер находится на маленькой площади за Аббатством.

Время кое-как ползёт.

— Послушайте, — говорит Виктор, пока кто-то называет сквер Букико, но не встречает отклика, — меня всё-таки интересует, зачем мы здесь торчим.

— Ты видишь — отдыхаем, — отвечает Жежен. — Как-никак, это лучше, чем надрываться в каменоломне.

— Да, но нас сюда отправили не зря. Говорят, что и остальных французов вызвали в бараки.

Жежен пожимает плечами.

— Скажи-ка, Рэймон, помнишь наш взрыв в Сент-Ассизе?

— Ещё бы!

— Это было ровно год назад.

— Да, верно.

— А дело с кино «Рэкс»?

— Это было в сентябре.

— А бомба в отеле «Бедфорд»?

— Раньше.

— Всё-таки у нас есть утешенье — мы попали сюда не зря. А уж сейчас-то мы им показали бы!

— Да, — подхватывает Виктор, — хорошее было время.

Четверо друзей садятся рядом.

— Мне хотелось бы знать, — говорит Робер, — дошли ли наши письма.

— Своё я вложил в письмо Мишеля, — говорит Рэймон. — На конверте был адрес его жены. Я видел сквозь решётку фургона, что кто-то подобрал конверт.

— Мне только важно, чтобы мать знала, — говорит Жежен.

— Уже год прошёл.

— Уже?

— Слушай, когда мы сюда прибыли, нам казалось, что это продлится месяца два. Потом прошло лето. А теперь осень.

— Как ты думаешь, скоро им конец? — спрашивает кто-то ещё.

— Надеюсь, что да.

— Русские взяли Харьков и приближаются к Днепру, — сообщает Робер.

— Сколько же нам ещё ждать?

— Сказать трудно.

— Покончат с ними в этом году, как по-твоему? Мне очень бы хотелось вернуться к рождеству.

— Возможно.

— Во всяком случае, до весны всё должно кончиться, — говорит Рэймон.

— Почему?

— Я обещал жене, что мы поедем собирать подснежники.

— Боюсь, — говорит один из заключённых, который до сих пор не принимал участия ни в играх, ни в разговоре, — что нам до этого не дожить.

— Почему же?

— Нас увели из каменоломни. Когда нас пригнали сюда, начальник барака выдал всем по котелку супа и вообще был довольно любезен. Нас оставили в покое… Вам это не кажется подозрительным?

— А ты какие делаешь выводы?

— Нас расстреляют. Все замолкли.

— Ну, во что бы поиграть? — спрашивает Рэймон. Но тут же, не получив ответа, прибавляет: — Робер, расскажи нам какой-нибудь анекдот.

— Анекдот военный, — говорит Робер. — Представьте себе…

Но никто его не слушает.

— Неужели этот трус вас перепугал? — говорит Жежен. — Вот я сам расскажу анекдот. Мировой анекдот.

Рэймон, улыбаясь, поднимает голову.

Все слушают.

— Ребята, сирена. Что такое?

— Да это же сигнал к сбору. Вон возвращаются бригады и идёт писарь.

— Быстро, быстро! — кричит писарь. — На перекличку! Завтра работать!

Французы строятся по росту, смешиваясь с заключёнными, вернувшимися из каменоломни. Последние явно удивлены тем, что французы ещё здесь.

— Вот что значит повезло, — говорит Жежен. — Ничего не делали, получили суп и ещё посмеялись.

Француз, недавно высказывавший мрачные предположения, теперь приподнимается на цыпочки, чтобы посмотреть на корзины с хлебом, которые приносят из кухни двое пленных.

— Ну, приятель, — говорит Рэймон, толкая его локтем, — я же тебе говорил, что мы ещё будем собирать подснежники.

XIX

— Чудом уцелели!

— А мы-то смеялись!

— Нас действительно хотели расстрелять.

— А что им помешало?

— Из Берлина пришёл приказ отложить расстрел.

— Как об этом стало известно?

— В лагерной канцелярии нашли бумаги.

— Всё-таки большая часть французов погибла в лагерях.

— Да, возвращается, по-видимому, один из десяти.

Прошло семнадцать месяцев с тех пор как французы, работавшие на каменоломне Маутхаузена, были вызваны в лагерь. Сейчас в Берлине над рейхсканцелярией развевается флаг Победы. Те немногие, которым удалось выжить в фашистских лагерях, возвращаются на родину. В начале 1944 года Рэймона разлучили с друзьями. Сейчас, на границе, он оказался в одном поезде с Робером.

— Где Виктор?

— Он едет с больными.

— А Жежен?

— Умер весной от истощения. Он не сломился до конца.

— А Арман? — Этот выжил.

Страна проклятья,

Где все мы — братья,

Томимся под ярмом…[23]

— Ребята, предместья, предместья.

Мои дорогие предместья…

— Нуаэи-ле-Сёк. Смотри, здесь оживление…

Но день придёт, и жизнь вернётся,

И расцветёт для нас весна.

Нам счастье снова улыбнётся,

Моя свободная страна.

Освобождённые из концлагерей возвращаются домой. Все поют.

В первых вагонах лежат на соломе умирающие. Париж!

Земля свободы,

Где скоро снова

Мы обретём свой дом!

Восточный вокзал. Поезд медленно въезжает под стеклянный свод. На платформе стоят офицеры, солдаты, медицинские сестры. Внезапно раздаётся музыка, волнующая до слёз. Железнодорожники снимают фуражки и стоят навытяжку.

Отречёмся от старого мира…

Люди в полосатой одежде выходят из вагонов. На измождённых лицах глаза кажутся огромными.

Одна из медицинских сестёр, как ребёнка, несёт на руках взрослого мужчину. Он весит меньше тридцати килограммов.

— Не спешите! Не торопитесь!

— Сюда, товарищи!

Рёбер и Рэймон осматривают вагон: никто не остался.

— Вон ещё вещи.

— Это мои, — говорит парнишка. Он опирается на палку и похож на старика.

— Что там у тебя?

— Консервы.

— Так ты их забери, пригодятся.

— Ничего, обойдусь.

— Мы тебе поможем нести, бери.

Вокруг неподвижно стоят военные. У них взволнованные лица.

— Идите прямо по платформе, — говорит один из офицеров. — У выхода вас ожидают машины.

Трубач играет песню «Самбр и Маас». Бывшие заключённые проходят между шеренгами молодых солдат, которые отдают им честь.

— Неужели всё это ради нас? — спрашивает у Робера Рэймон.

— Как видно.

У вокзала перед оградой толпятся сотни людей; у большинства глаза полны слёз. Они ищут своих близких. Полицейские наводят порядок. Прибывшим всё кажется необыкновенным.

— Да здравствует Франция! — кричат в толпе. Бывшие заключённые проходят, подняв головы.

— Бедненькие, бедненькие мои, — рыдает старушка. Парижане вглядываются в проходящих, надеясь увидеть знакомые лица.

А приехавшие идут вперёд. Они поражены, как будто попали в новый мир.

— Мама!

Один из бывших заключённых роняет картонку, которую держал под мышкой. Прорывая цепь охраны, он бросается к седой женщине.

— Странно, все плачут, — замечает сосед Рэймона.

— Никто из вас не видел Пьера Порталя? — спрашивает какая-то женщина.

— Жака Треба? Люсьена Маршаля?

И со всех сторон сыплются имена и фамилии. На тротуаре мужчина хватает Робера за руку и показывает ему снимок.

— Это мой сын, вы его не знаете? Парижские автобусы стоят на мостовой.

— Возьмите себе, — говорит какая-то женщина Рэймону и протягивает ему букетик ландышей.

Бывшие заключённые проходят к автобусам. Их окружают парижане.

— Есть среди вас такие, у кого нет семьи? — спрашивает дрожащий голос.

— У него вот не осталось близких, — указывает Робер на одного из своих товарищей. — Его родителей и двух сестёр убили в Освенциме.

— Я его приглашаю к себе.

Кондуктор автобуса угощает всех папиросами. Это его недельный паёк.

— Слушайте, ребята, говорят, что нас везут в гостиницу «Лютеция».

— Здорово! Там помещалось гестапо.

* * *

Каждый пассажир в автобусе, в котором едут Рэймон и Робер, выражает радость по-своему. Пение. Крики. Восклицания.

— Представляешь себе, — рассказывает один, — какой-то старичок во что бы то ни стало хотел мне дать пятьсот франков.

— А мне всунули в руку банку сгущённого молока.

— Сена! Вот Сена!

— Да ведь это Париж!

— Париж! — повторяет кто-то сдавленным голосом.

— Смотри, узнаёшь башню?

— Ещё бы!

Автобус едет по бульвару Сен-Жермен.

— Видишь кабачок, вот тут у меня было первое свидание с Жеженом.

Некоторые прохожие снимают шляпы.

* * *

У входа в гостиницу «Лютеция» толкотня. Не успел ещё Робер выйти из автобуса, как его уже спрашивает какая-то женщина:

— Не знаете Мишеля Лурье?

— Мишель, а дальше?

— Лурье.

— Нет, мадам, его нет с нами. В каком он был лагере?

— Не знаю.

— А Поля Леви? — спрашивает другая. — Он был в Маутхаузене.

Робер вспоминает молодого еврея, которого эсэсовцы сбросили со скалы в каменоломне. Он безжизненно распластался на камнях. Его фамилия была Леви.

— Нет, мадам, я его не знал.

Вокруг Реймона уже образовалась толпа.

— Вы уверены, что он умер? — спрашивает девушка.

— К сожалению, да.

— А вы его видели мёртвым? Видели его могилу?

— Нет.

— Может быть, вы ошиблись? У моего брата было железное здоровье. Он был спортсменом. Он не мог умереть от простуды. Он, наверно, выздоровел.

— Да я же вам говорю, что нет.

— Но ведь его арестовали всего десять месяцев тому назад. Он был полон сил.

— Она мне не верит, — говорит Рэймон, видя, как девушка подходит к другим.

— О ком она?

— Он был служащим метро. Возвращаясь с работы, он потерял сознание. Тогда его прямо отправили в крематорий вместо лазарета.

— Ты рассказал правду сестре?

— Не хватало рассказать ей, что его сожгли живым. Робер с трудом вырывается из толпы женщин, которые протягивают ему фотокарточки.

— Стройтесь, — кричит кто-то. — Наша очередь.

* * *

В залах «Лютеции» — полно. Утомительные формальности.

— Вот те на! Такая же волынка, как и в лагере, — говорит насмешливый голос.

— Потише, пожалуйста, — кричит молоденький офицер, сидящий за столом. — Ничего не слышно.

— Идёмте со мной, — любезно приглашает пожилая женщина. — Пока что мы раздадим вам пайки.

— Нет-нет, сударыня, — возражает офицер, поднимая голову. — Сперва они должны зарегистрироваться у меня.

Всякого рода чиновники — мужчины, женщины — сидят за целым рядом столов. Нужно переходить от одного к другому. Карточки, одежда, пайки, анкеты. Беспрерывные подписи. Печати…

— Не забудьте пройти медосмотр. Вон там. Нет, постойте. Сперва подойдите сюда.

— Ваш домашний адрес? — спрашивает у Рэймона лейтенант, заполняющий его анкету.

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Откуда мне знать? Я был в подполье. После моего ареста жена, несомненно, переменила местожительство.

— В подполье? А чем вы занимались до того, как вас арестовали?

— Участвовал в Сопротивлении.

— В какой системе?

— Что вы хотите сказать?

— Ну в какой системе вы были?

— Я не входил ни в какую систему.

— Значит, вы не принадлежали ни к одной из организаций Сопротивления?

— Принадлежал.

— К какой?

— ФТП.

— Как?

— Французских франтирёров и партизан. Этого недостаточно?

— Кто был вашим непосредственным начальником?

— А это вас касается?

— Будьте вежливы, прошу вас. Где вы сражались?

— Во Франции.

— В каких операциях вы принимали участие?

— А вы? Что вы делали?

— Я был с генералом де Голлем, и я вам не позволю…

— Я тоже вам не позволю, — говорит Рэймон, повывшая голос. — Я сражался, чтобы быть свободным человеком.

Он побледнел.

— Ладно, ладно, оставьте, — успокаивает сидящий рядом с офицером человек в штатском. — Следующий…

* * *

— Недурной у тебя вид, — смеётся Рэймон над своим другом Робером, который примеряет в раздаточной пиджак. — На тебе он сидит, как на корове седло.

Робер плавает в огромном клетчатом пиджаке, доходящем ему до коленей.

— Говорят, лучше не подберёшь. Остальное всё слишком коротко.

— У вас нет ничего другого? — спрашивает Рэймон.

— Нет, все одинаковы. Прислали из Америки.

— Да в этом же нельзя ходить.

— Мы не виноваты.

— Не сомневаюсь.

— Из того, что предназначалось для вернувшихся из концлагерей, вы могли быть полностью обеспечены. А взамен министерство присылает нам никуда не годное барахло.

— Да, я вижу.

— И даже этого не хватит на всех.

— Ничего. Не огорчайся. Мы видали виды.

— Приходи через несколько дней на базу, на улицу Артуа. Может, там что-нибудь найдём тебе.

— Что нам ещё полагается?

— Нижнее бельё вы получили?

— Да.

— Зубную щётку? Мыло?

— Нет ещё.

— Подожди, я позову товарища. Он вас проводит. Вам, наверно, осточертело всё.

— Спасибо, товарищ.

— Ничего не поделаешь, возьму этот, — говорит Робер, остановившись на пепельно-сером костюма. Брюки, правда, доходят ему до щиколоток. Но пиджак годится.

— Да, сидит на тебе как влитой, — насмешливо улыбается Рэймон.

* * *

— Скажи-ка, — спрашивает Рэймона в коридоре один из бывших заключённых, — тебя уже опрашивали?

— Да.

— Что там за субъекты сидят? Один из них вписал мне в карточку: «Явиться в свой полицейский участок для удостоверения личности».

— Мне тоже.

— Я согласен, что бдительность нужна, но всё-таки это уже слишком. Чем они занимаются, эти типы?

— Не знаю, но вроде бы догадываюсь.

— Я вам не советую здесь болтать, — говорит женщина, услышавшая их разговор.

— Правильно, — говорит Робер, — выйдем отсюда. На бульваре Распай обоих друзей окружает толпа.

Их снова засыпают вопросами.

— Вы не знаете Андрэ Форга?

— Он откуда?

— Из Банье.

— Чем занимался?

— Металлург.

— Он жив, он едет следующим поездом.

— Спасибо, спасибо.

— Мне сказали, что Рэймон Фуко приехал с вами, — говорит кто-то в толпе. — Где он?

Рэймон резко поворачивается.

— Да пропустите же меня, — кричит молодая женщина, она готова разрыдаться.

— Марсель!

Марсель, плача и смеясь, покрывает поцелуями лицо мужа.

— Как же ты прошёл? Я тебя не видела.

— Мы переменились. Ты меня не узнала.

— Да нет же, нет. Ты такой же! Ты, наконец-то это ты!

— А как наш сын? Как мама?

— Роже вырос. Ты его не узнаешь. Мама хорошо себя чувствует, папа тоже.

— А сестра?

— Тоже. Все тебя ждут.

— А брат?

— Он ещё не вернулся. Скажи, у тебя есть сведения о Мишеле, который был с тобой в Ромэнвиле?

— Он не вернётся. Марсель потрясена.

— Вчера я виделась с его женой. Она его ждёт со дня на день. Как ей сказать?

— Я сам съезжу к ней.

Глядя на них, женщины плачут.

— Наконец-то ты здесь, со мной, — повторяет Марсель. Она не верит своему счастью.

— Подожди немножко. Я должен вернуться в гостиницу. Ещё не всё закончено.

— Да успеешь. Пойдёшь потом.

— В сущности, ты права. Зачем же мы стоим здесь?

— Идём, ты, наверно, голоден? Устал? Дай твои пожитки.

— Всё-таки надо проститься с товарищами. Подожди меня.

Рэймон подходит к товарищам, одним пожимает руки, других обнимает. Вот и Робер.

— Ты куда?

— Куда все.

— А потом?

— Позвоню жене и скажу, чтобы она ехала сюда. Наверно, она не получила моей телеграммы.

— Идём со мной.

— Куда?

— Да домой.

* * *

— Не могла ты выбрать получше, — говорит Рэймон, — Как раз напротив тюрьмы. — Марсель и он сидят на террасе маленького кафе около «Лютеции», на углу улицы Шерш Миди. Робер ушёл звонить.

— Прости меня, — говорит Рэймон жене, — я пойду узнаю.

Робер кричит в телефон:

— Да… Это я… Что?.. А, очень хорошо… Когда?.. Сегодня вечером?.. Я тебя встречу на Лионском вокзале… Да…

Повесив телефонную трубку, он поворачивается к Рэймону:

— Я боялся, что её нет. Немцы могли и её увезти.

— Я тоже беспокоился.

Посетители в кафе смотрят на них с сочувствием.

— Вас боши так отделали? — спрашивает кто-то.

— Что? Ах да, волосы! — говорит Рэймон и проводит ладонью по бритому черепу. — Ничего. Если бы только это.

— Они вас гоняли на тяжёлую работу?

— Случалось.

— Что вы будете пить? — спрашивает Марсель.

— Что хочешь.

— Гарсон! Три стакана фруктового сока.

— А знаешь, — говорит Робер, садясь, — моя жена — муниципальный советник.

— Вас это удивляет? — спрашивает Марсель.

— И да и нет.

— Может, вы думаете, что в ваше отсутствие женщины ничего не делали?

— Многое нам всё-таки странно. Первый французский офицер, которого я увидел, была женщина. Первый народный избранник, с которым я разговаривал, — моя жена. Ну-ка, объясни мне это.

— Потом. Сперва вам обоим надо отдохнуть.

— Мне хочется вишен, — говорит Рэймон.

— Получишь и вишни.

Официант приносит стаканы с соком.

— Сколько с нас? — спрашивает Робер. — Мы только что получили по тысяче франков.

Но Марсель, опередив его жест, вынимает из сумки бумажку.

— Не надо, мадам, — говорит официант. — Один из посетителей уже заплатил.

Мимо кафе проходят их спутники, кто-то кричит:

— Надо будет встретиться!

— Конечно, встретимся, — отвечает Робер, — Все встретимся!

XX

— Как быстро идёт время!

— Вот уже два года, как мы вернулись.

— Больше — сейчас ноябрь.

Будучи проездом в Париже, Робер с женой пришли в гости к Рэймону. Они застали его вечером, после работы, в его квартирке в Исси-ле-Мулино.

— Вы обязательно пообедаете у нас! — воскликнула Марсель.

Обе женщины пошли за провизией. Рэймон догнал Марсель на лестнице:

— Куда ты поставила бутылку с аперитивом?

— Не знаю, осталось ли там что-нибудь. Посмотри в буфете.

— Ну, пока они вернутся, мы допьём, — говорит Рэймон, ставя на стол почти пустую бутылку вермута. — Извини, что мало…

В соседней комнате заплакал ребёнок. Рэймон возвращается с очаровательной девочкой на руках.

— Ши-ши-ши!

— Ваша?

— Да, ей год и два месяца.

— Как вы её назвали?

— Роз-Мари. В память нашей подруги из группы Вальми; она не вернулась.

— Забавная девочка! А как твой парень?

— Шустрый малый. Ему тринадцатый год. Ты его увидишь. Он играет с ребятами на улице.

— Дети! Какая это радость! Когда есть дети, ты им передаёшь эстафету.

— А чего вы с женой ждёте?

— Мадлэн не может иметь детей.

Робер пытается посадить Роз-Мари к себе на колени, но она начинает плакать, и отцу приходится взять её обратно.

— Пошли дяде воздушный поцелуй! Девочка мило исполняет просьбу.

— Мы сейчас усыновили ребёнка, — продолжает Робер. — Когда я вернулся, мы обратились в Объединение бывших заключённых в концлагерях. Нам предложили трёх сирот, трёх братьев, но их надо было взять всех вместе. Нам это было не по карману. Теперь мы жалеем, что не пошли на такую жертву.

— Сколько ты зарабатываешь?

— Десять тысяч в месяц.

— Жена работает?

— Да, к счастью. Вдвоём, учитывая стоимость жизни, мы зарабатываем в два раза меньше, чем я до войны.

— Ты тоже ещё не получил денег, которые нам полагаются?

— Нет. Если б я согласился примкнуть к Сражающейся Франции, всё было бы в порядке, но ФТП получают последними.

— А со мной они ещё лучше поступили. Меня вызвали в полицию и потребовали, чтобы я объяснился.

— По какому поводу?

— По поводу убийства предателя в 1942 году. И я был на волосок от того, чтобы снова попасть в тюрьму. Да и сейчас нет гарантии, что они меня не упрячут.

Рэймон разливает содержимое бутылки по стаканам.

— Да ты же написала, — говорит он дочке, целуя её. Он вытирает брюки платком.

— Сегодня пять лет, — вспоминает Робер, — как нас перевезли из префектуры во Фрэн.

— Да, верно.

— Кстати, о Сент-Ассизе. Знаешь, об этом опять заговорили.

— Где?

— В газетах.

— Да, я видел статью во «Франс д'Абор». — Нет, я не об этом. Писали и в других.

— Кто?

— Реми.

— Это ещё кто такой?

— Ты не слышал о полковнике Реми?

— Нет.

— Один из деголлевских организаторов.

— А что он теперь делает?

— Пишет книги.

— Что же он говорит о Сент-Ассизе?

— Он уверяет, что это липа.

— Почему? Что ему там не понравилось? Робер вынул газету:

«В частности, я могу сказать, что ФТП приписали себе взрыв электростанции Крезо и радиомачт в Сент-Ассизе. На самом же деле обе эти диверсии были задуманы в Лондоне и великолепно выполнены нашими товарищами Мари и Гужоном, заслуги которых широко известны и которые специально для этого были сброшены на парашютах».

— Покажи-ка.

— На, читай…

— Вот сволочь, вот наглец! — говорит Рэймон, откладывая в сторону газету.

* * *

Обед подходит к концу. Марсель всё превосходно приготовила, и у гостей оживлённые лица, как всегда бывает после обеда, даже очень скромного, если при этом выпито хорошее вино.

— Кофе хотите? Настоящий.

— Ясно, хотим, — говорит Рэймон, доставая бутылочку рома «Сен-Джемс», припрятанного для торжественных случаев.

— Когда я пью кофе, мне всегда вспоминается бедняга Мишель, — говорит он.

— Да, ты нам рассказывал в лагере о том, как надо пить кофе в три приёма.

— Мишель объяснял нам этот способ во время обеда в Корбэе, в день сент-ассизской операции. Жежену показалось тогда, что завтрак дорого обошёлся. Восемьсот франков с пятерых. Сейчас столько стоит поесть одному в среднем ресторане. В пять раз дороже, чем до войны.

— А что с остальными? Ты о них знаешь что-нибудь?

— Виктор вернулся на прежнюю работу. Он ведь столяр. Мы иногда встречаемся.

— А Арман?

— Ну этот идёт в гору. Он занимает какую-то важную должность в колониях и, кажется, зарабатывает тысяч сорок-пятьдесят в месяц. С ним я, конечно, не вижусь.

— Во время пребывания в префектуре он, неверно, завёл себе друзей…

— Возможно. А пока что по его вине Мишель, Жежен и ещё десяток товарищей из нашей группы погибли в Маутхаузене.

— А что с Андрэ? Мне рассказывали, что он после освобождения был подполковником.

— Да. Но, кажется, потом его выставили из армии.

— А долговязый Бретон? Он всегда смеялся, а в тот вечер передал тебе благодарность партии.

— Погиб.

Обе женщины, болтавшие между собой, замолкли, Робер задумывается и берёт сигарету.

— Пей кофе, — говорит Марсель, — остынет.

— Да, правда, — тихо говорит Рэймон.

— Когда же мы поедем за цветами? — спрашивает он у жены другим, тоном.

— Всё разговоры. До сих пор у тебя не было ни одного свободного воскресенья.

— Я же должен продавать «Юманите».

— Да, но, кроме тебя, в ячейке найдутся и другие.

— Ты, например.

— До чего он глуп!

— Марсель права, — говорит Робер, — партия не требует от нас, чтобы мы выбивались из сил. Надо жить.

— Я живу.

— Одно не мешает другому. Ты должен и отдыхать.

— Отдыхать будем потом.

— Ты думаешь? Мне кажется, что, наоборот, потом придётся ещё больше работать.

— Конечно. Мы для того и существуем, чтобы бороться до последней минуты.

— Согласен, но мы такие же люди, как и остальные.

— Что же я должен делать?

— Не только сажать цветы жизни, но и собирать их, когда они встречаются на пути.

— Правильно, — подтверждает Марсель, — другие живут, нужно и тебе жить.

— Ну, не преувеличивай. Мне кажется, тебе не на что жаловаться.

— Я и не жалуюсь, но ты мог бы, например, почаще ездить со мной за город.

— Ладно. Поедем. Мне необходимо побывать в Сент-Ассизе. Прекрасный повод. Поедем все вместе.

— Вот будет весело!

— Да, — продолжает Рэймон. — Мне нужно выяснить одно обстоятельство.

— Какое? — спрашивает Робер.

— Да то, о чём рассказывает Реми.

— Ведь это всё враньё.

— Тем более. Прежде чем мы поедем туда, тебе бы следовало повидаться с деголлевцем, который передал нам тогда склад. Кто знает… может, он и является автором этой утки. Мне важно знать.

— Это легко. У меня записан его телефон. Я с ним поговорю. Но я заранее уверен, что он здесь ни при чём.

— Ну вот, он снова сел на своего конька, — говорит Марсель, обращаясь к Мадлен. — О Сент-Ассизе он может толковать без конца.

* * *

— Ну, как поживаешь?

— Всё так же.

— Чёрт побери, Робер, как я рад тебя видеть. Идём, выпьем по стаканчику.

Встретившись с человеком, которого летом 1942 года он сам познакомил с Андрэ, Робер не знает, как начать разговор. Но неловкость пропадает, когда они усаживаются в ближайшем кабачке и тот начинает рассказывать о себе.

— Видишь ли, я стал фотографом, фотографом-художником. Я тебе покажу потом мою мастерскую.

Разглядывая своего собеседника, Робер замечает на отвороте пиджака ряд ленточек.

— Поздравляю.

— А тебя, конечно, не наградили? Даже медали за Сопротивление не дали? Ты, наверно, сам не заявил?

— Я жду.

— Ну понятно. Вы за себя не умеете постоять. Подай прошение, а я поддержу.

— Спасибо.

— Не за что. Тебе должны дать медаль. А что товарищи?

— Они порядком возмущены.

— Чем?

— Помнишь историю с улицей Фруадево?

— Да, я вам тогда передал взрывчатку.

— Точно. Потом ты доложил об этом в Лондон?

— Ясно. Мне же нужно было отчитаться, на что я её потратил. Вы, кажется, употребили её для операции в Сент-Ассизе?

— А ты ничего не присочинил?

— Да нет же, можешь мне поверить.

— А Реми теперь пишет, что всё было подготовлено и проделано молодчиками из Лондона.

— Знаешь, он столько всего брешет…

— А ты что думаешь об этом?

— Я понимаю, что твоим товарищам это обидно. Но я тут ни при чём. Я с вами всегда играл в открытую.

— Вот и всё, что мне хотелось знать.

— Тебе незачем было ходить вокруг да около. Мы можем говорить откровенно. Для меня товарищи по Сопротивлению всегда остаются товарищами, кто бы они ни были. Понимаешь?

— Очень приятно это слышать.

— Гарсон! Ещё по одному. Робер вынул бумажник.

— Нет, что ты, этого ещё недоставало… Допив вино, оба выходят из кафе.

— Куда ты ведёшь меня? — спрашивает Робер.

— В мою мастерскую. Я хочу тебя познакомить с одним из моих рабочих. Он большевик, как и ты.

— А ты?

— Знаешь, я ещё не дорос до этого. Но если придётся снова драться, я думаю, мы с тобой окажемся на одной стороне баррикады, как во время Сопротивления.

— Ты уверен? Знаешь, многие с тех пор перешли в другой лагерь.

— Я не занимаюсь политикой.

— Твоя фамилия была в списках во время выборов.

— Социалисты так настаивали, что я не счёл возможным отказываться. Тебе это не по вкусу?

Робер пожимает плечами.

— Твоё дело.

— Да я же тебе говорю, что мы будем биться по одну сторону баррикады. Тебе этого недостаточно?

— Какие там баррикады! Для меня борьба и сейчас не закончена.

— А что же надо делать?

— Настоящим французам надо объединиться.

XXI

— Смотри, подснежники!

— Ну вот видишь, я сдержал обещание. В ответ раздаётся взрыв смеха.

Марсель и Рэймон шагают по дороге к Сент-Ассизу. Их сын Роже бежит впереди. За ними, в нескольких шагах, идут Робер и Мадлэн. На плечах у Рэймона смирно сидит Роз-Мари. Хотя поездка была задумана ещё в ноябре, пришлось её отложить до марта. То было холодно, то шёл дождь, то не все были свободны, словом, дотянули до весны.

Настоящий весенний день. Часов в одиннадцать утра маленькая компания прибыла с поездом Париж — Мелён на станцию Сессон. Шли без определённого плана. Сразу найти нужное направление было нелегко. Дошли до перекрёстка, откуда почти шесть лет тому назад Виктор и Арман углубились в лес. Рэймон не сразу узнал дорожку. Она была перекрыта оградой из колючей проволоки. Прибитая на старом дубе дощечка указывала, что здесь запретная военная зона. Тогда все направились по шоссе, ведущему к местечку Сена-порт. От деревни Сен-Лэ свернули на дорогу, пересекающую радиостанцию Сент-Ассиз с севера на юг и идущую на Буасиз-ля-Бертран. Рэймон, как известно, здесь ни разу не был.

Только в нескольких сотнях метров от Сен-Лэ Марсель обнаружила под деревьями первые подснежники.

— Я же тебе говорил, что приведу тебя рвать подснежники, — весело заявляет Рэймон.

— Замолчи, врунишка. Никто и не думал о них, когда мы собирались сюда.

— Сколько здесь цветов, идите скорее, — кричит Роже. Он всегда впереди всех. Марсель и Рэймон остановились.

— А вон ещё! Смотрите!

По обеим сторонам дороги сент-ассизские леса усеяны подснежниками. Они растут повсюду.

— Как красиво! Ах, как красиво! — повторяет Марсель, глядя на букетик беленьких цветочков, которые успел уже нарвать Роже.

— Может, нам остаться здесь? — предлагает Мадлэн.

— Да, да.

— Нет, — говорит Рэймон, — идём дальше.

— А я согласен с женщинами, — возражает Робер. — Пусть остаются, оставим здесь и провизию. Пока они будут собирать цветы, дойдём до мачт.

— А мы? Нам тоже хочется посмотреть, — говорит Марсель.

— Пойдём вместе второй раз, после обеда.

— Прежде всего нужно найти дорогу, — говорит Рэймон. — Вы только зря устанете. На, возьми дочку.

— Ну вот, женщины, похозяйничайте тут.

— Ты не обиделась?

— Да нет, дорогой мой. Иди.

Рэймон и Робер относят провизию под дерево и возвращаются на дорогу вместе с Роже.

Роз-Мари осталась на руках у матери. Марсель кричит сыну:

— Роже, иди сюда!

— Не хочу!

— Говорю тебе, иди сюда!

— Я пойду с ними.

— Посиди лучше с сестрёнкой. Мальчик остановился, надув губы.

— Ступай, — говорит Рэймон, — слушайся мать и не валяй дурака.

— Папа, возьми меня с собой.

— Потом пойдёшь, я тебе обещаю, а сейчас оставь нас в покое.

* * *

Рэймон и Робер пошли по дороге, которая вскоре привела их на поле радиостанции. Направо от них на протяжении по меньшей мере двух километров тянутся двенадцать вышек, расположенных в два ряда. Слева из кустов торчат всего две мачты.

— Странно, — говорит Рэймон. — Ничего не понимаю. Мне кажется, что мы шли с той стороны.

— Оттуда? — спрашивает Робер, указывая направо.

— Да.

— Там Сена-порт.

— Тогда, значит, отсюда.

— Конечно. Здесь должны были находиться четыре мачты. А, как ты видишь, их всего две.

— Подожди, как мы сейчас стоим?

— Лицом к югу.

— Значит, восток налево. Да, совершенно верно. Моя мачта стояла последней в ряду на юго-востоке.

— Её и нет теперь, нет и той, что была с ней рядом.

— Странно, мы же не взрывали соседней.

— Пойдём посмотрим.

Оба товарища идут по полю среди вереска.

— Как всё изменилось? — говорит Рэймон. — Тогда здесь было голое место.

Повсюду перекрещиваются тропинки. То там, то тут выросли молодые деревца.

Друзья подошли к подножию первой мачты, Рэймон поражён:

— Тогда они мне не казались такими высокими. И прибавляет, продолжая путь:

— Незачем идти к той. Это была мачта Армана. Пойдём наискось и посмотрим, что осталось от моей.

Они идут по тропинке.

— Вот где она, по-видимому, стояла, — говорит Робер, обнаружив цементный цоколь.

— Нет, нет, это только крепление тросов. Вот она.

Среди молоденьких деревьев виднеется куча исковерканного железа. Совсем рядом ещё стоит полуразрушенная сторожевая будка. Оба друга подходят к груде железа.

— Вот здесь она и была, дружище.

На бетонном основании остался только один кусок неоторванного железа. Скелет мачты вытянулся во всю длину к наружной части поля. Видно, что она недавно была разъята на части. Рабочие уже начали собирать их.

Рэймон и Робер медленно идут вдоль чудовищного костяка, который кончается где-то в лесу. Между железными перекладинами пробиваются ветки. У верхушки мачты обезглавленное дерево и ободранный ствол возвышаются как немые свидетели крушения. Но природа вступает в свои права. Зазеленели молодые побеги, и выросшая вокруг ран кора залечивает понемногу дерево.

Не обменявшись ни словом, Рэймон и Робер возвращаются обратно.

— Высота по крайней мере двести пятьдесят метров, — говорит наконец Робер. Идя вдоль мачты, он считал шаги.

Рэймон сосредоточенно осматривает куски железа.

— Вот что я искал, — говорит он, вытаскивая железную балку, перебитую посередине. — Вот и ещё, смотри.

У их ног валяются изъеденные и наполовину расплавившиеся куски металла, сплошь пробитые мелкими дырочками.

— Следы взрыва? — спрашивает Робер.

— Да, но мне важно было удостовериться.

— Почему?

— Мне помнится, что на снимке в гестапо мачта стояла.

— Во всяком случае, сейчас она лежит.

— Она могла рухнуть или быть разрушенной позже. К тому же соседняя с ней тоже сейчас не существует. А там как раз находился часовой.

— Может, нам пойти и посмотреть на месте, в чём тут дело?

Они направляются к дороге и вскоре обнаруживают место, где находилась следующая мачта. Здесь осталось только бесформенное нагромождение ржавого железа и проволоки.

— Этой мы не трогали, — говорит Рэймон.

— Может, в неё попала бомба?

— Нет. Нигде в поле нет следов бомбардировки. Посмотри, вокруг всё гладко.

— Что ж это значит? Думаешь, её взорвали другие?

— Нет, Повторение проделанной нами операции было невозможно.

— Почему ты так думаешь?

Рэймон, не отвечая, продолжает обследовать местность. Вскоре они выходят на дорогу.

Мимо не спеша проезжает велосипедист.

— Простите, — говорит Рэймон, — вы местный житель?

— Я из Буасиз, — отвечает тот, останавливаясь.

— Разрешите задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, если я могу быть полезен.

— Вы не знаете, как рухнула та мачта, что с краю?

— Последняя?

— Да.

— В неё врезался немецкий самолёт.

— Вы уверены?

— Я был у себя в саду, когда произошла катастрофа.

— Когда это было?

— В 1943 году… Подождите… Это было в ноябре месяце. Я сажал чеснок. Помнится, стоял туман.

— Спасибо. А вторая мачта?

— Та, которая находилась рядом с дорогой?

— Да.

— В 1945 году, под рождество, на неё наткнулся французский самолёт.

* * *

— Ну?

— Что — ну?

— Что с мачтой?

— Мы её видели.

— Она упала?

— Да, её невзначай прикончил немецкий самолёт.

— Как так? Объясни.

— Позже. Сейчас надо закусить.

Марсель и Мадлэн развернули продукты и накрыли обед на траве. Вокруг всё усеяно букетами подснежников.

— Неужели вы всё это повезёте с собой? — спрашивает Робер.

— Конечно, — отвечает Марсель. — Мне хочется расставить подснежники по всей квартире.

— Мы соберём ещё после обеда, — говорит Мадлэн. — А там тоже есть цветы?

— Полно.

— Я сажусь за стол, — объявляет Рэймон, устраиваясь на траве. — Не знаю, как вы, но я подыхаю с голоду. Ты дала дочке молока?

— Да, она покушает и с нами.

— А где Роже?

— Бегает по лесу.

— Наказание с ним! Двух минут не посидит на месте. Роже! Иди сюда!

— Я собираю цветы, — отвечает из леса Роже. Приходит он, конечно, только через четверть часа, в тот момент, когда его отец прилагает неимоверные усилия, чтобы открыть коробку сардин.

— Вечно ты опаздываешь. Бери хлеб и сиди смирно! — говорит Марсель.

— А куда девать букет?

— Положи его вместе с остальными.

Мужчины сняли пиджаки. Женщины уселись на газетах. Обед проходит весело. Рэймон невольно вспоминает о другом обеде, в Сен-Жермен-ан-Лэ.

— В сущности, — говорит он, — вся эта история началась с завтрака на траве, и так же кончается. Могла она кончиться и без нас.

Помолчав, он прибавляет:

— Жизнь не останавливается.

— Пей, — говорит Марсель. — Я жду стакан.

— Да, правда. На.

— Расскажи нам военный анекдот, — просит он Робера, — это твоя специальность.

— Ладно. Представь себе…

Робер с полным ртом рассказывает анекдот, и все снова смеются.

— Слушай, — прерывает вдруг Мадлэн, — он нас не выгонит отсюда?

— Кто он?

— Вон какой-то человек идёт по лесу. Наверно, служащий с радиостанции.

— Почему он нас прогонит?

— Может, здесь запрещено сидеть. Мы перелезли через ограду.

— Глупости.

Незнакомец подходит к ним.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

— В лесу не запрещено сидеть? — спрашивает Мадлэн.

— Нет, мадам. Собственно, не следовало бы, но здесь все гуляют. Теперь это не опасно.

— А раньше что здесь было опасного?

— Да мины, но их уже давно убрали.

— Какие мины? — спрашивает Рэймон.

— Мины, заложенные немцами. Вокруг радиостанции их было сорок тысяч.

— Чёрт! Ничего себе меры предосторожности.

— Да, о чём и говорить. Они даже заминировали дорогу, которая здесь проходит.

— Ту, что пересекает радиостанцию?

— Да, она была заминирована в двух местах, со стороны Сен-Лэ и со стороны Буасиз. Следы ещё видны.

— И долго это было?

— До конца войны.

— А заминирована она с самого начала?

— Нет! Только в конце 42-го или в начале 43-го года.

— То-то, — бормочет Рэймон. И громко спрашивает:

— А вы знаете, почему её заминировали?

— Да. После взрыва.

— Какого взрыва?

— Никто в точности не знает. Известно только, что после этого к радиостанции не могли подойти даже местные жители. Рабочие, которые работали там, должны были предъявлять особый пропуск. Повсюду вокруг станции были заложены мины, день и ночь мачты обходил караул с собаками.

Рэймон, весь просияв, толкает локтем Робера.

— Теперь ты понимаешь, почему не было второго взрыва!

Но Робер, развеселившись, схватил уже бутылку и протянул стакан незнакомцу.

— Выпейте с нами стаканчик белого!

— Если вам это доставит удовольствие.

— Ещё бы!

* * *

Рука об руку супруги попарно направились к радиомачтам. Погода великолепная. Все присели отдохнуть на лугу. Только Рэймон ходит без устали, обследуя территорию.

— Видишь, вот где была опушка, — говорит он Роберу. — Мы оставили велосипеды немного подальше, в лесу. Жежен и Арман сделали крюк лесом, чтобы подойти к мачтам второго ряда. А мы с Виктором шли отсюда.

— Скажи, папа, — спрашивает Роже, — где ты находился, когда немец посмотрел в твою сторону?

— Когда это?

— Ну, помнишь, когда вы остановились и решили, что он выстрелит в вас?

— Ах, да! Подожди… Это было… Вон где это было! Рэймон протянул руку и внезапно замер. На глаза навернулись слёзы.

— Как на это смотреть без волнения! — говорит он Роберу, словно оправдываясь.

Там, куда он указывает, яркое солнце освещает маленькую Роз-Мари. Резвясь среди цветов, она улыбается.

Декабрь 1947-го — май 1948 г.

Автор неизвестен

ИЗ ГЛУБИНЫ МОЕГО СЕРДЦА[24]

(Из сборника стихов, нелегально изданного в апреле 1944 года в Голландии)

Я мечтаю о дне, полном праздничных флагов,

красных, белых и синих.

Я мечтаю о гезах, со львиной отвагой

мстить способных за души невинных.

Я мечтаю о дне, когда смолкнут повсюду

вопли лживых пророков.

Когда спины покорно сгибаться не будут

перед властью жестокой.

Я мечтаю, чтоб тот, кто фашистам продался

и Голландию предал,

в назиданье другим на веревке болтался

в утро нашей победы.

Я мечтаю о том, чтоб скорее свершилось все это.

Я мечтаю о дне, полном красного, синего, белого

цвета!

Мартинюс Нейхоф

К ПАВШИМ

Вы, павшие, прошли стезю свою.

Вы отпылали, как огни в горнилах.

Всю кровь, что бушевала в ваших жилах,

Вы отдали в застенках и в бою.

Вы, в братских погребенные могилах,

Вы, чашу не отвергшие сию,

Скажите нам, что вы опять в строю,

Что смерть осилить вас была не в силах.

Над вами не служили панихид,

Вы пали, но вступает в общий хор

Ваш голос, голос праведного гнева;

Трехцветный флаг возносится в простор,

И клич над Нидерландами летит:

«Да здравствуют страна и королева!»[25]

Автор неизвестен

«УТЕШИТ ЛИ НАС ТО, ЧТО ЗА СВОБОДУ…»[26]

Утешит ли нас то, что за свободу,

За правду жизнь им довелось отдать,

Что смерть их сможет возвратить народу

Уверенность и мужество опять?

Уверенность: чужих законов силе

Господствовать недолго с этих пор.

Нас предали, но нас не победили!

Мы всё смелей даем врагу отпор.

Страшны ли стены тюрем и запоры

Для тех, кому отчизна дорога?

Они исток большой реки, что скоро,

Разлившись вширь, затопит берега.

Страшна ли смерть для жизней юных этих,

Успевших кубок свой допить до дна?

Минуте, ими прожитой на свете,

Нередко сумма многих лет равна.

Имен их мы не знаем. Вот их имя —

Все то, что жизнь навеки нам дала.

Ладонь в кулак сжимается над ними.

Из крови их рождаются дела.

Альбер Эгпарс

КОГДА ИУДА ЗВАЛСЯ ЦИЦЕРОНОМ…[27]

Каждый раз, когда я бросаю взгляд на Цицерона, мне вспоминается фотография из довоенного журнала. Стадо овец спускается к скотобойне по склону холма, напоминающего очертаниями горку для катания на салазках. На фоне темных, как чернила, теней солнце отвесным лучом выделяет каждую деталь композиции. Точно такое же солнце, как то, что освещает сейчас улицы Арлона, ибо, если верить Цицерону, нас посадили в камеру арлонской комендатуры. Баран во главе колонны ведет стадо на смерть. Он уже привык. Видно, с какой беззаботностью он идет. Люди, обучившие барана, называют его Иудой. Так они воздают ему за старательность. Вниз ведут две дороги; одна — дорога жертв, вторая — для Иуды, который в одиночку возвращается из каждого путешествия. Черный кожаный ошейник спасает его от гибели.

На Цицероне нет черного ошейника, и, однако, он предал нас. Он догадывается, что я это знаю, но притворяется незнающим. Он продолжает игру. Так он надеется выудить дополнительные сведения, имена, кое-какие детали. Напрасно. Но он не отчаивается. Он надеется на мою оплошность. Он улыбается мне своей гнусной улыбкой. Если человек долгие годы живет притворством, лукавит с жизнью и смертью, трудно в конце концов определить, где у него кончается хитрость и где начинается искренность. Зачем он скрывает правду так старательно? Мне о нем ничего не известно, даже его настоящее имя. Он входил в отряд Максанса. Я пишу «входил», как будто со всем уже полностью покончено.

С той минуты, как нас заперли в этом подвале, ни он, ни я не заговаривали об обстоятельствах, приведших к нашему аресту и смерти Максанса. Он — из расчета, я — из осторожности. Если бы здесь был Максанс, он бы сказал, что таков неизбежный риск, связанный с нашим делом. Я понимаю, но у меня не хватает сил примириться с этим. Глядя на Цицерона, никак не скажешь, что заключение хоть немного поколебало его душевное равновесие. Он кажется беззаботным, точно не связан с окружающей реальностью. Скоро он, как Иуда, одиноко проследует по коридору, который возвратит его к жизни. Он будет шагать по улицам Арлона, и ничто для него не изменится. Но так ли я уверен? А вдруг я ошибся? Тогда все мои предположения покажутся попросту отвратительными. Но нет, ошибки быть не может: Цицерон — предатель, это он нас выдал, он виновник смерти Максанса. Об этом должны знать.

Максанс позвонил мне вчера утром. «Я в Арлоне, жду тебя». Час спустя я был у него. Он сказал, что нам нужно отправиться в Шантемель, чтобы в загородном доме, предоставленном Цицероном в наше распоряжение, встретиться с Калибаном, представителем группы Сен-Леже, и вместе обсудить планы реорганизации подпольной сети. Я давно уже просил об этой встрече.

Прежде я ничего не слыхал о Цицероне. У него внешность провинциального нотариуса. Небольшое брюшко, благодушие на лице. Мы сразу же отправились в Шантемель на велосипедах. Максанс родом из этих мест и хорошо знал эту виллу. «Сад незаметно переходит в лесные заросли, что весьма кстати: это поможет нам остаться незамеченными. К тому же соседей у Цицерона нет, вокруг совсем тихо. Бошей здесь не встретишь». Все это говорил мне Максанс, пока мы катили рядом по шоссе. От Арлона до Шантемеля что-то около пятнадцати километров.

Калибан и Цицерон уже ждали нас. Мы сразу же расположились в большой комнате на втором этаже и принялись за работу. Каждый раз, как я поднимал голову, я видел за окном сад, за ним — широкую лужайку, а чуть подальше — колючий кустарник, протянувшийся к зарослям молодых буков, стройных и высоких, точно шпалерник; все это занимало пространство между домом и опушкой леса. Цицерон потребовал, чтобы окон не раскрывали. «Будут слышны голоса», — сказал он. Мы разработали план реорганизации маки в районе Семуа, где до сих пор серьезных операций не проводилось. Было условлено, что мы с Максансом проведем ночь в Шантемеле и только на рассвете вернемся в Арлон, чтобы ночной патруль не задержал нас по пути. Калибан должен был отправиться сразу, как освободится; дорога до Сен-Леже безопасна, а в лесу не встретишь ни души — так что ему ничто не угрожало.

Пока мы договаривались о новых методах поддержания связи и обсуждали разные возможности, Цицерон хлопотал по хозяйству. Он достал из высокого деревенского буфета сигареты и коробки с сигарами, из кухни забрел в библиотеку, листал книгу, зевал и снова присаживался рядом с нами. Часов около десяти он принес пиво и хлеб с ветчиной. Мы перекусили и снова принялись за работу. Все курили, в комнате плавало синеватое облако. Цицерон предложил проветрить ее и открыть окно. Еще не успели потушить свет, а он уже распахнул ставни. Мрак почти рассеялся, и мне хорошо были видны шпалеры в саду и лужайка. Меня поразила неосторожность Цицерона. Я погасил свет. Никто из нас не подумал, что гестаповцы получили только что условный сигнал, чтобы прийти за нами. Подступало мягкое летнее утро, уже струился бледный свет, тихо шуршала листва. То были самые девственные минуты зарождающегося дня.

— Что ты там пишешь? — спрашивает Цицерон.

Он моргает, он чувствует себя неуверенно. Мое занятие не дает ему покоя, кажется невероятно странным. Так и есть. Я понимаю, что эта мысль безнадежна, безумна, но я хочу, чтобы узнали о том, что случилось, о том, что Цицерон предал нас. Я хочу прокричать об этом в тишине тюремной камеры, оставить след после себя, эхо после своей смерти — ведь она ожидает меня: здесь или в одном из их кошмарных лагерей, — хочу оставить свидетельство, которое переживет меня, останется запечатленным во времени, в бесконечной смене дней и ночей. Отныне я только свидетель. Цицерон не сомневается, что эти листки будут здесь погребены, но само подозрение, что я пишу — пускай понапрасну — о его предательстве, внушает ему ужас. Мое бессилие вряд ли утешает его, и он снова и снова спрашивает себя, что же я задумал, зачем пишу, не останавливаясь, эти строки. Я продолжаю молчать: пусть его пронижет холодок тревоги, пускай охватит паника и все вокруг потеряет устойчивость, все окажется под вопросом. Наконец я отвечаю ему:

— Перед смертью я хочу привести в порядок кое-какие дела. Личные дела, в которых мне нужно разобраться.

— Как знаешь. Если видишь в этом какой-то толк…

Он слабо усмехается, вытягивается на койке и, положив под щеку ладонь, пытается уснуть. Он делает вид, что свет лампочки над дверью слепит ему глаза и мешает спать. Подозревает ли он, что я знаю о его предательстве? Он нюхом это чувствует. На нем нет черного ошейника, который бы выдавал его, однако есть факты, и факты его уличают. Когда меня расстреляют или пошлют в Германию, ему, конечно, покажут мою записную книжку, и тогда он убедится, что я знал о том, что он выдал нас. Кто мне скажет, почему мысль о смерти не ужасает меня?

Конечно, писать в подобной ситуации смахивает на помешательство. Писать… Не думаю, чтобы этим словом можно было определить мое занятие. Пятисантиметровый огрызок карандаша и маленькая записная книжка — вот все, чем я располагаю, чтобы спасти свое свидетельство от небытия. Когда грифель затупляется, я ногтями отдираю кусочки дерева, чтобы у карандаша оставался острый кончик. Я продолжаю строчить микроскопическим почерком. Я пишу, чтобы оставить после себя свидетельство: Цицерон — предатель. Самое странное заключается в том, что его предательство меня почти не удивляет. Я снова вижу перед собой барана Иуду, который ведет стадо на бойню: одинокий, он шествует впереди, и вести других на смерть — это его профессия. Быть может, профессия Цицерона — предательство?

В памяти вдруг начинают всплывать различные детали, они сплетаются между собой и с легкостью, поражающей меня, образуют цепочки воспоминаний. Я вижу перед собой руки Калибана, узловатые руки лесоруба, слегка подрагивающие, когда указательным пальцем он проводит черту на карте. Он поднимает голову, и его тяжелый, почти каменный взгляд безмолвно вопрошает Максанса каждый раз, когда Цицерон подходит к нам с коробкой сигар или бутылкой пива. Легким движением век Максанс успокаивает его. Как мог он, обычно такой осторожный, довериться на этот раз? Его обмануло усердие Цицерона, его лживая собачья преданность.

Как я хотел бы вырваться отсюда, пережить пытки, уйти от смерти! Как безгранично во мне чувство жизни! Оно наполняет меня животной радостью. И мне безумно хочется проникнуть в будущее, узнать, почему Цицерон нас выдал.

Люди! Вы, которые будете жить, когда война кончится, нельзя, чтобы Цицерон ушел от возмездия! Поймите меня, это было бы слишком несправедливо. Я, который уже не буду принадлежать этому миру и буду гнить в глубокой яме под глухой крапивой и черным солнцем вечности, я взываю к вам: не забудьте!

Когда мы с Максансом добрались до Шантемеля, Цицерон казался обрадованным. Мы запоздали. Он приветствовал нас с преувеличенной пылкостью и долго не выпускал руки Максанса. Этот слишком горячий прием был мне неприятен. Позднее Калибан, чтобы устроиться поудобней, вынул из-за пояса пистолет и положил его на стол. Цицерон вздрогнул. Вид оружия буквально привел его в смятение. Он не мог отвести от него глаз. То и дело он вынимал платок и, вытерев пот со лба, снова прятал его в карман. Максанс спросил его: может, он плохо себя почувствовал? Тень животного страха промелькнула у него на лице, и он рассмеялся каким-то неестественным, почти натужным смехом, от которого меня покоробило. Не меняя позы, Калибан посмотрел на него, глаза его сверкнули холодным блеском; потом он отвернулся. Максанс оперся о стол и спросил Калибана, привез ли он нужные бумаги, после чего мы снова принялись за работу.

Чтобы говорить о Максансе, нужно найти особый, мужественный язык, а мне на ум приходят только будничные слова, бесцветные и стертые от повседневного употребления, и, как бы я ни старался найти им замену, они такие же самые, как те, что служат мне, когда я говорю о Цицероне, как слова, оскверненные им, ибо смерть друга не властна над словом, над уносящимся временем, над цветом неба и не мешает нам по-прежнему принимать эту жизнь, которая нам дана, чтобы бороться и побеждать, и с которой часто мы не знаем, что делать. От этих мыслей мне становится больно. Я не могу примириться с подобной неизбежностью. Пока я пишу, жизнь в Арлоне продолжается, будничный шум города, набегая волнами, доносится до нас. Люди no-прежнему погружены в свои заботы, как будто ничего не изменилось, как будто не идет война, словно все наши усилия и все страхи бесполезны. Словно бесполезны наши мечты, бесполезна смерть Максанса. Словно бесполезны наши страдания.

Впервые я встретился с Максансом в Брюсселе в 1924 году. Он работал в газете. Я послал ему небольшую статейку о машинизме. Эта тема особенно меня занимала. Она входила в арсенал мифов, порожденных современной жизнью. Через несколько дней я получил записку из десяти строк, написанных быстрым и ясным почерком, который привычки журналиста не смогли испортить. Максанс приглашал меня зайти в редакцию. Цицерон двигает рукой, меняет положение ног, приподнимается, шумно вздыхает, Мои записи не дают ему покоя. Ему не верится, чтобы он был здесь ни при чем.

— О чем это ты можешь писать, черт возьми?

В его раздражении проглядывает беспокойство.

— Я уже сказал тебе. О том, что не может быть забыто.

— Ты видишь в этом какой-то смысл?

Его голос, полный тревоги, начинает дрожать от злобы. Мое занятие остается для него загадкой, и его бесит сознание, что я его игнорирую.

— Да, определенный. Больше того, мне это кажется делом первостепенной важности.

— Ну и важность! Ты забыл, где мы находимся?

— В том-то и дело, что не забыл. После допроса писать я не смогу, а я не хочу умереть, не покончив с этим.

— Тебе нравится убивать время на подобную писанину, заранее зная, что все останется здесь? Ты что, не понимаешь? Ведь немцы заберут у тебя записную книжку. Тогда к чему тебе это? Скажи, к чему? Я уж не говорю о том, что оставлять им лишние свидетельства неосторожно.

Я не отвечаю и продолжаю писать. Цицерон грызет ногти. Он ничем не выдает душившей его злобы. Он по-прежнему лежит на койке, приподнимается, поворачивается на другой бок. Потом ворчит:

— Ладно, ладно…

Он долго почесывает икры, садится, вздыхает, опять ворчит. Я пишу не останавливаясь. Точно вся моя жизнь зависит от этих ничтожных значков, которые я, не отрываясь, вывожу на бумаге. Впрочем, не таких ничтожных, как кажется Цицерону: мое занятие отвлекает меня от мыслей о смерти, о пытках, которым они подвергнут меня, ибо, что говорить, это неизбежно. Цицерон сам не знает, насколько он близок к истине. Он наблюдает за мной. Он смутно догадывается, что я ускользаю от страха, вырываюсь из страшного мира, в котором оказался. Он чувствует, что я уже где-то далеко, что, продолжая писать, я переношусь совсем в иной мир, куда ему входа нет. Все, что нас теперь связывает, утрачивает значение.

Что такое Цицерон? Арлонский нотариус, если я правильно запомнил то, что слышал от Максанса; Конечно, богатый. Фермеры в Арденнах не беднее прочих. Стало быть, в деньгах не нуждается. Об этом подумал Максанс, когда принял приглашение Цицерона. Другого объяснения быть не может. Почему Цицерон взял на себя эту гнусную роль? Тысячи причин могли толкнуть его к предательству. Неудачный брак, соперничество в делах, мелкие и грязные политические интриги. Самым сильным, конечно, было стремление отомстить другим за все, в чем жизнь ему отказала. Этот неудачник — настоящий фанатик. Подобно многим, он мечтал прославиться, преуспеть, сделать карьеру. И остался нотариусом в Арлоне, а значит, в полной безвестности. Человеку, даже если этот человек — Цицерон, нелегко смириться с безжалостностью судьбы. Он ждет реванша. Максанс предоставил такую возможность Цицерону.

Он снова поворачивается. Мысль о том, что я не обращаю на него внимания, приводит его в отчаяние. Для него невыносимо чувствовать себя посторонним. Хотя бы для видимости ему хочется до конца оставаться моим сообщником. Он резко приподнимается.

— Надеюсь, ты не пишешь ничего компрометирующего. Если тебя это развлекает, пожалуйста, продолжай, но я не хочу стать жертвой твоего помешательства.

Он хочет задеть меня, заставить отвечать. Он играет свою роль без особой убежденности, ведь для него это только игра, мерзкая игра. Я храню молчание я продолжаю писать. Пока я не попал сюда, мне и в голову не могло прийти, что подобное занятие способно до такой степени опьянять — как настоящий наркотик. Я вырываюсь отсюда, вся моя жизнь передо мной как на ладони. Я вижу себя, словно это было только вчера, в приемной редакции, где работал Максанс. Комнату опоясывает высокая белая деревянная стойка, заваленная газетами. Грубо сколоченные стеллажи набиты книгами. В комнате довольно грязно, но вместе с тем, вдыхая острый запах газетной бумаги и типографской краски, чувствуешь, что все здесь дышит мужеством, бескорыстием бедности. В редакционные помещения пускали не всякого. Нужно было обогнуть стойку, за которой восседал высокий мальм в очках. Он попросил меня подождать. Максанс вышел и протянул мне руку. Это рукопожатие стало началом двадцатилетней дружбы. Человеческая жизнь бывает короче. Максанс пригласил меня в кафе в двух шагах от редакции, куда он заходил выпить чашку кофе и выкурить сигарету, когда ему позволяла небольшая передышка в работе. Вокруг нас посетители набивали животы. Пока Максанс блуждал по ним ясным и холодным взглядом, я вглядывался в его открытое лицо, большой лоб, глаза, полные невозмутимой иронии.

— Пиши, пиши, несчастный болван. Все, что останется после тебя…

Цицерон сказал «после тебя», а не «после нас»: он не подумал, что эта деталь выдает его с головой. Чтобы выразить мне свое презрение, он пожимает плечами, потом откидывается к стенке. Все не так, как он предполагал. Мое странное занятие не дает ему покоя. Он никак не может разгадать, что же такое задумал этот человек, севший напротив него по-турецки и без конца царапающий что-то карандашом. Он не подозревает, что я пытаюсь удержать в своей крохотной записной книжке нечто огромное и ускользающее — серное облако, грозовую тучу, именуемую памятью.

Пока Максанс жил в Брюсселе, я каждый четверг заходил за ним в редакцию. Я быстро узнал в нем себя: у нас было одинаковое отношение к жизни, одинаковое восприятие людей и событий. В разделенном мире мы были на одной стороне. От того времени у меня осталось счастливое воспоминание о приобретении, возрастающем с каждой неделей. Мне открывалось настоящее чувство дружбы, неиссякаемая энергия молодости.

Максанс уехал в Париж. Я много раз останавливался в отеле на улице Бонапарта, где он жил. Он не изменился, разве что в нем прибавилось серьезности, какой-то особенной чистоты и твердости. Мы засиживались до полуночи, обсуждая перспективы войны, грозившей разразиться над миром, и оба чувствовали, что человек бессилен перед лицом катастрофического хода событий.

Год назад Максанс вызвал меня в Арлон, куда его направило руководство Сопротивления. Он познакомил меня с Калибаном, о котором я раньше не слыхал, и предложил мне работать с ним. Калибан сразу мне понравился. Он был той же породы, что Максанс, — такой же собранный и целеустремленный, столь же неутомимый, а жизнь в лесу сделала его похожим чем-то на лесоруба. В его чертах проглядывала неукротимая сила, но из-под густых бровей открывался взгляд необыкновенной чистоты. Время от времени Калибан появлялся у меня в Нефшато — всегда внезапно, чтобы избежать ловушки. Он докладывал мне о ходе дел, а я передавал ему инструкции Максанса. Мы раскуривали трубку, выпивали по кружке пива, и он уходил, улыбающийся, загадочный, уже отмеченный одиночеством и полной опасностей жизнью в маки. Потом, чтобы избежать облавы, мы условились встречаться каждый раз в новом месте. Встречи были короткими. Я ожидал его в каком-нибудь деревенском кафе, безлюдном и холодном. Он выдавал себя за торговца лесом. Мы обсуждали какую-нибудь сделку. Эта игра его забавляла. Пока я говорил, он иронически приглядывался ко мне, точно я приклеил себе картонный нос, и это всякому бросалось в глаза. Я передавал ему письменную инструкцию и уходил первым, чтобы проверить, нет ли слежки.

Цицерон роется в карманах. Он извлекает оттуда щепотки табаку и складывает их в горсть. Он хочет показать мне, что совесть у него чиста, что он такой же заключенный. Внезапно он швыряет свою жалкую добычу на пол и взрывается:

— В конце концов ты просто трусишь и пишешь, чтобы забыться.

— Возможно.

Я отвечаю, не отрываясь от бумаги. Я отлично понимаю, что за этим провокационным вопросом, умышленно ложным утверждением скрывается желание во что бы то ни стало добиться ответа. Он жаждет вынудить меня заговорить. Но я не собираюсь признаваться ему, что пишу для того, чтобы рассеивать охватывающий меня страх. Пока бумага и карандаш со мной, мне ничего не грозит. Цицерону не понять, что возможности моего занятия безграничны, что оно обладает магическим свойством: в словах, которые я вывожу на бумаге, моя жизнь обретает смысл и осязательность. Никогда бы не подумал, что стану обо всем этом писать; фразы теснятся во мне и с неслыханной силой рвутся наружу, чтобы заклинать страх. Эта борьба со страхом невероятно унизительна, особенно в присутствии Цицерона, под его взглядом, исполненным ненависти. А может Цицерону тоже страшно? По нему не скажешь, разве что ему помогает необыкновенная выдержка. Но все равно я бы заметил. Он явно пребывает в безмятежности. Вытянувшись на спине, он дремлет, а может, делает вид. Как только я останавливаюсь, он приподнимается, обращается ко мне, задает вопросы, старается лишить меня моего наркотика. Но я не отвечаю, я пишу. Я пишу не отрываясь, и мир безмолвствует вокруг и кружится у меня под ногами — все медленнее, точно волчок, который вот-вот остановится. Я пишу, потому что необходимо, чтобы узнали о том, что Цицерон — виновник смерти Максанса. Я бы все отдал, чтобы написанное мной могло уцелеть. Но у меня не осталось ничего, кроме записной книжки и огрызка карандаша.

Каждый раз, когда я поднимаю голову и встречаю взгляд голубых и прозрачных глаз Цицерона, я спрашиваю себя, не снится ли мне все это, действительно ли на меня смотрят глаза предателя. Уже в сотый раз за сегодняшний день я стараюсь хорошенько припомнить, как все произошло. Я снова вижу себя в Арлоне у Максанса, потом — по дороге в Шантемель. Перед самым лесом Максанс отстает: он хочет убедиться, что за нами не следят. Потом он догоняет меня, и мы катим рядом под густой сенью листвы. Лес кончается метрах в пятистах от сада Цицерона. Когда мы прибыли, Калибан был уже на месте, и мы сразу принялись за работу.

К трем часам утра обо всем было договорено. Цицерон настаивал, чтобы мы час-другой отдохнули перед дорогой. Иначе мы могли наткнуться на ночной патруль. Максанс был с ним согласен. Калибан ответил, что в лесу ему ничего не угрожает; он показался мне вдруг озабоченным, чем-то встревоженным, словно ему не терпелось поскорее со всем этим покончить. Он хотел уйти до рассвета. Цицерон пытался его переубедить; он открыл окно, чтобы проветрить комнату. В саду начинали посвистывать дрозды. Близился рассвет. Клочья тумана плавали над землей. Я встал и выключил свет. Калибан уже застегивал свою кожаную куртку, когда Цицерон предложил выпить вина. У него осталось несколько бутылок «Кло-Вужо» 1938 года. Хороший год. Когда Цицерон вышел, Калибан подошел к Максансу и тихонько ему что-то сказал.

— Ты спятил, — ответил Максанс.

Его голоса нельзя было узнать. Калибан покачал головой и принялся шагать по комнате.

Пока Цицерон оставался в погребе, перед виллой остановилась машина. Мы сразу все поняли. Калибан выглянул в сад и, обернувшись ко мне, пальцем показал на дверь. Что означал этот жест, я не понял. Я вышел на площадку. Мне хотелось увидеть, встретить опасность лицом к лицу, понять, как вести себя. Это своего рода рефлекс. Иные принимают это за трусость. В тот же миг позвонили, потом начали колотить в дверь. Цицерон поднимался из погреба, он нес высокую оплетенную бутыль. Он поставил ее на маленький столик в коридоре. Потом крикнул: «Иду!» — и открыл дверь. Гестаповцы еще не успели войти, а он уже поднял руки. Слишком поспешно. И, не меняя позы, правой рукой он сделал им знак войти. Я вернулся к Максансу и Калибану. Я сказал: «Здесь боши». Я чувствовал, что стал бледен; мне было страшно, но страх был совсем не тот, что охватывает меня сейчас: смешанный с горечью, усталостью и гневом. В ту минуту он совершенно меня не связывал, точно вел свою особую, независимую жизнь. Голова оставалась ясной, поразительно трезвой, словно все происходящее ко мне не относилось.

— Прыгайте в окно, — сказал Максанс.

Калибан исчез первым. Какое-то мгновение мне были видны его широкие пальцы, уцепившиеся за выступ окна, потом они расслабились и исчезли. На лестнице уже раздавались шаги. Я показал Максансу на окно:

— Давай. Надо спешить.

Максанс сел на подоконник, свесил ноги и соскользнул в сад. Не знаю, как все произошло, но я вдруг понял, что уйти уже не успею. Желая как-то задержать погоню за Максансом, я закрыл окно, потом прислонился к стене. Чтобы иметь опору? Или чтобы отвлечь внимание от окна? Скорее всего чтобы не упасть. Они появились наконец: трое гестаповцев и двое в штатском по бокам Цицерона.

— Где остальные? — спросил главный, направляя на меня пистолет.

Я пожал плечами. Один из гестаповцев бросился в спальню. Я слышал, как он распахнул дверь в ванную. Он прокричал что-то по-немецки, и гестаповцы ринулись на чердак. Он спросил Цицерона:

— Вас было четверо?

— Да, — ответил Цицерон.

Он только и мог повторять: «Да, да, да…» Он был поражен, застав меня в комнате одного.

Под окном раздался выстрел, за ним другой. Цицерона оттолкнули к стене, где стоял я, и все бросились к лестнице; остались только два дюжих, молодца в штатском, усевшиеся на столе. Они разглядывали нас, болтая ногами. Один из них встал и распахнул окно. Из-за его плеча в мутном свете рождающегося утра я заметил в глубине сада человека, который бежал, низко пригнувшись. Он как-то странно подпрыгивал — делал скачок и снова пускался бежать. Раздалось сразу несколько пистолетных выстрелов. Максанс остановился, потер лодыжку и снова побежал. Второй наш сторож стал у окна вполоборота: так он мог следить за погоней, не выпуская нас из поля зрения. Должно быть, Максанса ранили в ногу. Внезапно он пошатнулся и рухнул — наверняка пуля попала в спину. Наши два гестаповца торжествовали; они окликали своих товарищей, стрелявших в саду. Они были рады, ликовали. Вдруг они притихли. Растянувшись на животе, Максанс вел ответный огонь. Выстрел, за ним еще. Он стрелял не спеша, точно на учебных занятиях. Я догадался, что он бережет патроны, чтобы подольше задержать погоню за Калибаном.

Выстрелы под окном не смолкали. Я не сомневался, что Калибан уже в лесу и что еще до зари он успеет добраться до своего отряда в район Фурно Дэвида.

Максанс продолжал стрелять. Вокруг него взвивались под пулями комочки земли. Каждый раз, поднимая голову, он стрелял в сторону виллы. Я посмотрел на Цицерона. Его лицо было искажено страхом. Глаза не переставали мигать — у него это признак нервозности. Он уже и не старался скрыть свой страх. А по нашим рукам, поднятым над головой, струился бледный утренний свет. Мне стало горько, и я отвернулся. Не отрываясь от стены, я мог видеть Максанса совершенно отчетливо. Он по-прежнему не подпускал гестаповцев, которые обстреливали его из-за деревьев. Комок земли попал ему в лицо. У меня перехватило дыхание. Я видел, как он оперся на локти и выстрелил: раз, другой, еще один. Он лег на бок, полез в карман и перезарядил пистолет. Я мог следить за каждым его движением. Как в театре. Словно все происходило в каком-то другом мире, отчужденном и вместе с тем совершенно прозрачном, не обремененном ни временем, ни усталостью. Вдруг Максанс ткнулся в землю и уже не поднялся. Солдаты с оружием наперевес подбежали к нему и стали что-то обсуждать. Я понял, что Максанс убит. Но Калибан спасся, Калибан отомстит за него. Эта мысль поддерживала меня, и, чтобы победить страх, я цеплялся за нее, старался ни о чем больше не думать. Наши охранники возбужденно обсуждали происшедшее и громко смеялись.

— Бедняга, — сказал мне на ухо Цицерон замирающим голосом. — Был бы от этого какой-нибудь прок. Теперь, конечно, очередь за нами.

Я не шелохнулся. Собрав все свои силы, я старался не поддаться захлестывающей меня слабости. «Максанс мертв». Два этих страшных слова гулко отдавались у меня в голове. «Максанс мертв». Все кончено: подлая и неумолимая смерть расправилась с ним, с его неувядаемой юношеской энергией, с его разумом. «Максанс мертв». Я не слышал ничего, кроме этих слов. Его, который не верил ни в какую иную жизнь и стремился преобразить этот мир несправедливости, сделать его достойным человека, — они убили его на опушке леса, как затравленного зверя. Горе душило меня. Я зажмурился изо всех сил, чтобы не расплакаться, но слезы все же потекли, и, пока они катились по щекам, я видел перед собой лицо Максанса, его спокойную улыбку.

Рука легла мне на плечо. Один из охранников взял меня за локоть, второй занялся Цицероном. Мы спустились вниз, и нас втолкнули в кухню. На черном с белым кафельном полу перед холодильником лежал Максанс. На его левой щеке запеклась кровь, а на виске зияла страшная черная дыра. Бледное застывшее лицо оставалось прекрасным и чистым, несмотря на рану и грязные царапины. Мне помнится, как жадно я вглядывался в его черты — открытый лоб, заострившийся нос, судорожно сжатые губы, точно сдерживающие предсмертный крик. Я заставил себя смотреть не отрываясь на жуткую дыру в черепе, оставленную пулей. Я говорил себе: «Смотри как следует, ты видишь его последний раз. Он мертв, и у тебя больше нет друга». Но я думал и о том, что Калибан ушел, что Максанс знал об этом и испытывал удовлетворение. Молча я поклялся отомстить за него, если удастся выжить. До сих пор не пойму, зачем они показали нам труп Максанса? Чтобы вконец запугать нас? Или дать понять, что нас ожидает?

Цицерон садится на край койки и кричит с такой яростью, как будто хочет затопить словами пустоту своего одиночества. Его голубые глаза полны злобы, она сводит судорогой безвольный рот. В его облике что-то непристойное.

— Ты скоро кончишь свои похоронные делишки? Эта процедура слишком затянулась. Мне надоело смотреть, как ты царапаешь. Надоело, понял? Хотел бы я знать, что ты там пишешь. Тебе так много нужно рассказать?

— Да, немало.

Мой ответ ему не нравится. Не отрываясь от бумаги, я бросаю взгляд на Цицерона — он размышляет. Внезапно он перестает грызть ногти и резко поворачивается:

— Право же, можно подумать, что это какой-то порок.

Чувствуется, что он готов махнуть на меня рукой. В голосе слышится отвращение, как будто он вдруг заметил, что его посадили с прокаженным. Я не отвечаю. Я продолжаю писать. Я мог бы писать так всю свою жизнь. Пока я вожу карандашом по бумаге, я неуязвим. Это нелепо, я понимаю, но я не могу отделаться от мысли, что мои жалкие каракули обладают сверхъестественной способностью отодвигать смерть, Я пишу. Не выпускаю из пальцев карандашного огрызка. Пока я оставляю на бумаге строчку за строчкой, я неуязвим. По сути дела, до сих пор я никогда не думал о смерти. Я вполне свыкся с мыслью, что однажды умру, но только где-то в будущем. Смерть после долгой и счастливой жизни представлялась мне логическим, естественным и даже спасительным завершением. Человек рождается, человек умирает. Как все на свете, жизнь должна иметь конец. В моих глазах конец этот оставался далеким, нереальным, абстрактным. Меня он не касался. И вдруг смерть стала непосредственной угрозой, давящей и ужасающей реальностью. Теперь отсрочки нет. Я знаю, что должен умереть и что после меня люди будут по-прежнему существовать. У меня такое чувство, как будто меня лишили всех радостей жизни.

Перестаю писать. Рот полон густой и теплой слюны. Стараюсь не думать, приглушить в себе чуть слышное шевеление мыслей, окунуться в безмолвие мрачной и жаркой камеры. Нет, страшна не смерть, не жуткий и мгновенный переход из жизни в ничто, не лишение жизни. Невыносимое в смерти — это то, что ты больше не существуешь, что тебя нет. Я не принимаю реальности смерти. Только живой — человек. А умру — от меня останется лишь горстка праха. В лучшем случае, чье-то случайное воспоминание. Я понимаю правителей, которые приказывают высекать свои имена и лица на монетах и гробницах или бальзамировать себя после смерти, чтобы придать трупу видимость жизни. Юная и ликующая или старая и уродливая, жизнь всегда лучше смерти. Я хорошо знаю, что говорю так лишь потому, что начинаю уже ощущать свою смерть как нечто реальное. Я не хочу примириться с неизбежным концом существования. Я никак не могу подавить в себе жажду жизни, но, чтобы достойно встретить смерть, достаточно думать о Максансе, видеть перед собой его открытую улыбку. Пока я буду писать, меня ничто не коснется. Сколько еще? Не знаю.

Не двигаясь, ты смотришь на меня, Цицерон. Ты сноса спрашиваешь себя, что заставляет меня писать с таким упорством. Ты говоришь себе, что это нелепое и бесполезное занятие. Ты думаешь о том, что скоро выйдешь отсюда. Я умру, а ты будешь жить. Тебе дадут прочесть эти записки, и ты рассмеешься своим гнусным смехом. Но ты убедишься тогда, что я знал. Ты предал нас; через голову смерти я посылаю тебе свое презрение. Ты узнаешь… Идут. Мне нужно сказать еще так много, что я никогда не кончу; так много невысказанного, что обретает во мне неслыханную силу и озаряет кровь. Знайте же, что Цицерон…

Димитрис Хадзис

МАРГАРИТА ПАРДИКАРИ[28]

Маргарите было девятнадцать лет, когда ее расстреляли немцы. Это произошло в начале лета 1944 года, незадолго до освобождения. С невероятной стойкостью эта хрупкая девушка выдержала все ужасы тюрьмы. Как стало известно, она молча перенесла пытки и, когда в свой последний час стояла перед отрядом палачей, только улыбалась горькой улыбкой Пардикарисов. Об этом рассказал священник, который присутствовал по обязанности при смертной казни и во имя владыки земного санкционировал переселение ее души к владыке небесному. Он рассказал также, что, когда солдаты вскинули винтовки, юная Маргарита махнула рукой и произнесла непонятные слова: «Спокойной ночи!» Вернее, несколько иначе: «Ну, спокойной ночи!..» Она была первой женщиной в нашем городке, которая умерла такой необычной смертью. Все женщины до нее умирали в постели или на подстилке, от болезни или от старости, во время родов или после родов, от нищеты, из-за неудачного замужества или тоски по мужу или сыну, уехавшему на чужбину. Такую смерть каждый находил вполне естественной. А женщины из семьи Пардикарисов умирали обычно от чахотки, от нервных или сердечных болезней и в большинстве случаев старыми девами. (Последняя в их роду — Маргарита — тоже умерла девственницей.)

Два года назад Маргарита окончила в Афинах «Арсакио» — привилегированный пансион, куда ее поместили по семейной традиции, когда подошло время учиться. По возвращении в родной город она была назначена учительницей и стала жить в том же старом двухэтажном доме, где все еще обитали последние отпрыски достопочтенной семьи Пардикарисов, тщательно оберегавшие свою недоступность и остатки былой знатности.

Впрочем, никто не знал, да они и сами не могли бы объяснить происхождение своего рода и был ли он вообще когда-нибудь знатным, а если и был, то когда утратил свою знатность.

Однако общественность нашего городка была вынуждена признать, что, оберегая свой престиж, Пардикарисы не совершали никаких оплошностей, не допускали никаких отступлений от традиций и не шли ни на какие уступки.

Женщины из семьи Пардикарисов причесывались по старой моде, собирая волосы на затылке в туго скрученный пучок, как его называли — «утку». И в самом деле этот пучок напоминал утиную голову. Носили, как было принято среди знати, жакеты в талию из черного бархата, воротник и полы которых до самого подола были обшиты светло-серым мехом.

Женщины Пардикари[29] никого не осуждали в глаза — это было ниже их достоинства, они лишь поджимали свои тонкие губы и этим настолько красноречиво выражали свое пренебрежение к людям, которых считали «выскочками», «грешными» или «низко павшими», что их даже побаивались. В общем Пардикарисы были для нашего городка тем же, чем священные гуси для Капитолия.

Мужчины из семьи Пардикарисов — их было трое — тоже круглый год носили черную одежду. Они никогда не заходили в кофейни, зато частенько, как это повелось исстари, посещали аптеки, нотариальные конторы и богоугодные заведения. Никто из них не работал, и это оберегало их от соприкосновения с «грязной» толпой. Они презирали все современное — людей, мысли, дела. Все трое получали какие-то ничтожные пенсии, но семья при этих жалких доходах умела держаться с безукоризненным достоинством.

Все обитатели городка по привычке считали Пардикарисов опорой общества, его традиционных порядков. Клике митрополита всегда удавалось провести кого-нибудь из членов этой семьи в состав церковного совета. И эти люди строгих нравов, с безупречной репутацией неизменно оказывались во главе богоугодных заведений в нашем городке. Решение о денежной помощи какому-нибудь бедняку почти обязательно было подписано одним из них, чаще всего «врачом» и «философом» Периклисом Пардикарисом. Он считался главой семьи и был членом церковного совета при храме святого Антония, великомученика и чудотворца. Между прочим, именно в этом храме возник сложный вопрос: кому надлежит принимать масло и другие пожертвования, которые приносили паломники, — митрополиту, священникам или прямым потомкам святого. Все единодушно признали, что Периклис Пардикорис успешно разрешил этот запутанный вопрос. За ним признавалось право не иметь никакой другой работы, никаких забот, кроме тех, которые были связаны с его высокой филантропической миссией.

Естественно, когда была арестована Маргарита, в городке поднялся переполох. Трудно было поверить, что этот избалованный ребенок, последний отпрыск семьи Пардикарисов — такое значительное лицо в движении Сопротивления. За два последних года, проведенные Маргаритой дома, она не сделала ничего такого, что выделило бы ее среди окружающих. Существо на вид хрупкое, замкнутое, бесконечно одинокое, с лицом, овеянным грустью, она, казалось, скорее сторонилась людей, чем заботилась о будущем человечества.

Многие попытались связать это событие с интригами местных группировок. Кое-кто обвинил во всем клику митрополита, а сторонники последнего тоже, в свою очередь, стали распространять по городу самые невероятные слухи.

Поведение Маргариты заставило замолчать всех. Сразу же после ареста эта хрупкая девушка заявила немцам, что она коммунистка, что ее товарищи тоже коммунисты и что любые попытки склонить ее к предательству напрасны. Родственники Маргариты, по ее словам, и не подозревали, что делалось и хранилось в подвале их дома.

Подлецы, спекулянты и городские сплетники тут же отвернулись от нее. Какое им до нее дело, если она не принадлежит к их миру! Вся эта публика отреклась от Маргариты, надеясь, что немцы еще до своего ухода успеют расстрелять и ее и других «проклятых детенышей», которых развелось слишком много. Только одно осталось неясным: как это все открылось, почему обыск начали именно с подвала дома Пардикарисов. Было совершенно ясно, что Маргариту кто-то предал. Полицейские уверенно направились прямо в подвал, где обнаружили небольшой гектограф, пачки бумаги, бутылки с типографской краской — иначе говоря, подпольную типографию. Маргарита прятала все это в старом ящике, который она прикрывала тряпьем.

Пауки свисали с потолка, короед точил деревянный ящик, моль ела брошенную старую одежду. Казалось, ничья нога не ступала в этом подвале.

И все-таки пришли именно туда. Значит, кто-то предал маленькую Маргариту?

Как и все в семье Пардикарисов, она никогда не снимала черной одежды. В черном она выросла, в черном умерла. Только в последние годы, приезжая из «Арсакио» на летние каникулы, она надевала белый пикейный воротничок, который завязывался спереди бантом. Концы банта спускались на грудь, резко выделяясь на черной материи платья. Волосы, причесанные на прямой пробор и туго скрученные сзади в пучок — чуть-чуть не «утку», — большие грустные глаза под выпуклым лбом, длинные ноги и безвкусный наряд — все это создавало впечатление неуклюжести, робости, впечатление почти комическое.

— Сопливая приехала, — злобно и насмешливо перешептывались городские девушки, с наступлением лета разгуливавшие группками по главной улице.

Она была всегда одна, держалась в стороне и от своих бывших соучениц, и от девушек, живших по соседству, — равно как от богатых, так и от бедных. Ее приезд на каникулы ставил семью в затруднительное положение. Маргарита не знала подлинной жизни этой, казалось бы, безупречной, всеми уважаемой семьи, в сущности, давно уже пришедшей в упадок, как и дом, в котором она обитала. Ведь Маргарита уехала отсюда еще девочкой, а сейчас было уже поздно открывать ей правду. Члены семьи Пардикарисов даже сами не заметили, как стремление скрыть действительность опутало ложью всю их жизнь.

Зимой, когда Маргарита находилась в «Арсакио», тетя Катерина вставала рано утром, наматывала мокрую тряпку на доску и сильно колотила по ней ножом — большим ножом, которым рубят мясо для фарша, — пусть соседки думают, что Пардикарисы опять готовят к обеду мясо. Полуголодные, они только и знали, что ругались и обливали друг друга грязью. Но Маргарита не должна была ничего этого знать. С приходом весны они начинали тревожно думать о приближении лета, когда приедет «ребенок». Где достать деньги, откуда взять для нее одежду, комнату, постель? Периклис был убежден, что у Катерины — его старшей сестры — припрятано золото. Это она должна дать деньги на «ребенка», дать сейчас же и именно ему, чтобы он был спокоен.

— Все, все вы сожрали! — в неистовстве кричала Катерина. — Проклятое племя! — И высоко, насколько ей позволял горб, вздымала руки, повторяя проклятие.

Стоило кому-нибудь заговорить с ней о деньгах или золоте, как слезы ручьем начинали течь из ее глаз. Ее муж — его звали Канавос — возвратился когда-то из Румынии с целым мешком золотых лир — именно с мешком, а не мешочком. Пардикарисы накинулись на Канавоса с прожорливостью гусениц. Канавос сначала удивился — он еще не потерял совесть, — а потом впал в уныние; и однажды, распахнув окно, выбросил золотые на улицу, чтобы только избавиться от попрошайничества, ссор и дрязг. Там их мгновенно подобрали бедняки.

— Сожрали человека! И какого человека — огромного, точно платан! А теперь требуют денег у несчастной вдовы… Сами сделали сиротой да еще…

«Врача» и «философа» Периклиса мало трогали эти обвинения — дело прошлое, да и преувеличено все, и он переводил разговор на настоящее, не уставая напоминать Катерине, что она сидит на его шее и будет, наверно, сидеть до тех пор, пока бог не сжалится над ним и не приберет ее.

— Врешь, все врешь! — яростно возражала возмущенная Катерина. — Это ты живешь на мои деньги, на мое пособие, сам ходишь его получать! Не смей больше ходить!

— Тс-с-с, — испуганно озирался Периклис, он боялся, что кто-нибудь их услышит.

И не без основания… Глазным источником его доходов была благотворительность. Каждый раз, когда распределялись пособия бедным, он клал в карман кругленькую сумму. Конечно, не для себя — боже упаси! — а для своей сестры Катерины, которая была вдовой, для племянницы Фотини, бедной старой девы, для Антигоны, матери Маргариты, — ей ведь тоже полагалось пособие… Расписки на эти суммы не давались — вспомоществования такие благородным особам были личной компетенцией его преосвященства, В благодарность Периклис Пардикарис подписывал дутые счета, которые ему подавали священнослужители.

Катерина все это знала и, чтобы заставить Периклиса замолчать, требовала свою долю. Вскоре и Антигона, мать Маргариты, вступала в спор. Стефанос, у которого была парализована рука, искусно подливал масла в огонь, еще сильнее разжигая их ярость, а его дочь Фотини, старая дева, как всегда, начинала хныкать по поводу бесчувственности родственников к девушкам, то есть к ней и к Маргарите. Единственный, кто не принимал участия в этих спорах, был Василис. Непостижимым, таинственным образом он, не имея ни гроша, умудрялся всегда быть пьяным.

Предлогом для всех этих дрязг, всей этой лжи, пропитавшей жизнь семьи Пардикарисов, служила Маргарита. Ибо жизнь Маргариты, ее благополучие были их жизнью, их заботой — всех вместе и каждого в отдельности. Судьба Маргариты была тем моральным оправданием, которое позволяло в течение зимы ругать, оплевывать и проклинать друг друга.

Летом; с приездом Маргариты, война разгоралась с новой силой, но велась она бесшумно, втайне, чтобы «ребенок» ничего не слышал, ничего не видел, ничего не смог заподозрить. Маргарита не могла выйти на улицу одна, всегда кто-нибудь сопровождал ее — мало ли что она там услышит. Да и дома чуть она только шевельнется, ненадолго скроется с глаз, займется чем-нибудь необычным, как это вызывало испуг, беспокойство. Она часто замечала, как домашние при ее появлении внезапно прекращали разговор, явно что-то скрывая от нее, и тут же растягивали губы в блаженной улыбке. Маргарита задыхалась в этой атмосфере лжи, окружавшей ее каждое лето с первого дня приезда. Она ни к кому не заходила в комнату, не показывалась на кухне, не расхаживала по дому, ни о чем не спрашивала и только улыбалась всем, как это было принято в доме. Чаще всего она запиралась, у себя в комнате, не плакала, не читала, а садилась на стул у окна и смотрела на улицу. Все лето прохожие и соседи видели в окне старого дома Пардикарисов бесцветное девичье лицо.

Наступал вечер, тяжелый и гнетущий для всего дома, как завершение трудного и бесплодного дня — еще одного дня.

— Она уже легла?

— Да…

Все успокаивались и, перед тем как отправиться спать, один за другим заходили к Маргарите.

— Спокойной ночи, — приоткрыв дверь, произносил покровительственным тоном дядя Периклис.

— Спокойной ночи, — отвечала она.

— Спокойной ночи, Маргарита, — говорил, немножко заикаясь, дядя Василис.

— Спокойной ночи, дядя.

— И не читай перед сном… Твои глаза… Вообще не надо читать.

— Вообще не читать?

— Только астрономию.

— Астрономию?

— Спокойной ночи, золотая моя, благословенное дитя мое, — слышалось спустя минуту — в дверях стояла, раскачиваясь всем телом, тетя Катерина.

— Спокойной ночи, тетя.

— Спокойной ночи, — говорил и дядя Стефанос с парализованной рукой. Он всегда смотрел ей прямо в глаза, словно пытаясь прочитать в них что-то скрытое.

— Спокойной ночи, — отвечала Маргарита и ему и ждала, кто еще появится.

— Спокойной ночи, моя Маргарита, — говорила наконец мать повелительным тоном.

— Ах, спокойной ночи, — повторяла Маргарита и считала, все ли прошли. Потом она гасила лампу и лежала в темноте с открытыми глазами. Наконец горькая усмешка трогала ее губы.

— Ну, спокойной ночи, — шептала она и отбрасывала еще один день из оставшихся до ее возвращения в «Арсакио».

Но и там, в «Арсакио», она была одинокой и грустной, с теми же широко открытыми, жаждущими, лихорадочно горящими глазами.

Она привыкла быть сдержанной и молчаливой. Все знали, что она никогда не раздражается, не упрямится, все беспрекословно выполняет. Но никогда она не принимала участия в играх. Только в редких случаях, когда девушки поднимали в спальне визг и начинали бросаться подушками, она, заложив руки за голову, вдруг прикрикивала на них: «Ну, спокойной ночи!..» Это была ее шутка, ее единственная острота, и девушки, услышав эти слова, всегда смеялись. Поднимался еще больший гам, пока не появлялась наставница, не гасила свет и, в свою очередь, не говорила: «Ну, спокойной ночи!» Все стихало. А Маргарита, заложив руки за голову, долго лежала в темноте с широко открытыми глазами.

Когда она окончила школу и вернулась домой, для нее очень быстро все стало ясным. Родным ничего не надо было ей объяснять. Она ничему не удивлялась, ни о чем не спрашивала, будто давным-давно все знала.

Пардикарисы накинулись на ее маленький заработок, единственный прочный доход в семье. Она даже не пыталась противиться. Все отдавала им — только так она и могла поступать. И, несмотря на это, она стала причиной еще больших раздоров. Колесо жизни в семье опять завертелось вокруг нее, но уже в обратную сторону. Теперь все требовали расплаты за их истерическую любовь к ней. Ее мать первой предъявила свою претензию — все деньги отдавать ей и только ей, чтобы они могли жить вдвоем и копить Маргарите на приданое. Дядя Периклис, возмущенный корыстолюбием своей невестки, запротестовал, заявив, что он, как глава семьи, является опекуном Маргариты. Тем более что отец Маргариты завещал ему перед смертью заботу о дочери.

Тогда тетя Катерина сказала, что она не имеет никаких претензий к «ребенку», но раз ее брат и эта ядовитая змея — ее невестка — хотят сожрать заработок Маргариты, то пусть они — именно они, а не «ребенок» — заплатят ей за три золотых кольца, которые она продала, чтобы дать образование Маргарите.

Двоюродная сестра Маргариты, Фотини, ныла день и ночь, жалуясь на бессердечие родных. Она каждый вечер приходила в комнату к Маргарите и лила слезы до тех пор, пока Маргарита не начинала плакать вместе с ней. Отец Фотини, дядя Стефанос, с парализованной рукой, был единственным, кто ничего не требовал от Маргариты. Он предпочитал попросту опустошать иногда сумочку племянницы, обставляя «операцию» так, что заподозрить в краже можно было любого, но его алиби было несомненным, после чего с удовлетворением наблюдал за разгоравшейся по этому поводу ссорой. Что же касается дяди Василиса, мудрого «астронома», то он однажды изъявил желание поговорить с Маргаритой с глазу на глаз. Он по-отцовски объяснил ей, что не имеет никаких разногласий с семьей, что у него нет никаких претензий к ней, что он вообще ничем не связан с земным миром и нет у него никаких других потребностей, кроме духовных, единственное, что ему нужно, это ежедневно стаканчик ракии — пустяк, на который она могла бы давать ему, не поднимая шума. Тогда он, бедняга, наконец избавился бы от этого мерзавца! (Он имел в виду могильщика, с которым он по ночам выкапывал мертвецов и раздевал их.) Он водит его за нос, обманывает и почти ничего не дает — даже на ракию не хватает. Но это, мол, большая тайна, которую он открыл ей только потому, что очень любит ее… Все то, что вкладывали семнадцатилетние девушки из пансиона в понятие «дом», — родственные отношения, чувство любви и привязанности, забота друг о друге — рушилось на глазах у Маргариты.

Она узнала правду об отце, в уважении к величию и мудрости которого воспитывала ее мать. Фармацевт Григорис Пардикарис был самым отвратительным гомосексуалистом в городе. Их было немало среди священников, членов церковных советов, владельцев магазинов и других добродетельных и достопочтенных граждан. В последние годы он настолько погряз в своем пороке, что пришлось запереть его дома, а аптеку закрыть.

Говорили, что небезызвестный Какавос, муж тети Катерины, «мешок с деньгами», убил в Румынии человека. Может быть, он и не убивал, но дома, во всяком случае, его обвиняли в этом. В его отсутствие тетя Катерина опорочила себя связью с молодым турком. Может быть, и этого не было, но в часы наибольшего раздражения Пардикарисы напоминали ей об этом грехе. Дядя Периклис считал, что в масле, приносимом на алтарь святого, есть и его доля, и поэтому таскал масло домой. Дядя Стефанос заразился еще при жизни жены у самых грязных проституток. Не менее ужасные пороки приписывались и Фотини. Дядя Василис, пожалуй, был бы лучше всех — у него вообще было доброе сердце, — если бы он не так сильно ненавидел могильщика и не так сильно любил «астрономию» и ракию. Выходило, что добродетельная семья Пардикарисов вся погрязла в пороках. Маргарита узнала о кражах в соборе, в муниципалитете и о царящих повсюду подлостях. Церковь, правосудие, власть, знатность — все это рушилось в её глазах, рушился весь этот мир, который она знала и детищем которого была.

Первое время она часто и подолгу плакала — каждый день, каждую ночь. То в школе — тайно от всех, то дома — вместе со всеми после очередной семейной ссоры, а чаще всего ночью — в полном одиночестве. В такие минуты она думала, что и ей не уйти от общей судьбы Пардикарисов — болезней, сумасшествия, лжи. Даже на невзгоды простых людей она не имела права. Стиснув зубы, она должна была жить, как и все в ее семье, следуя традиционному порядку, который рушился на ее глазах. Иначе поступать она не могла: оторвись она от этих бессмысленных устоев, и весь их провинциальный городок осудил бы ее. Поэтому она жила так, что никто не мог заметить в ней ничего выделяющего ее среди других Пардикарисов.

Постепенно, день за днем, ночь за ночью, одолеваемая мыслями, обливаясь слезами, она пришла к выводу: у всех есть что-то в жизни — радость, любовь, надежда, мечта, а она не имеет ничего, значит, в мире нет более несчастного существа, чем она. Как человек — слабая, как женщина — непривлекательная, не отличающаяся особым умом или талантом, нерешительная, бесконечно одинокая в этом мире, хоть и связанная с семьей тысячами нитей, которые — так ей казалось — она не сможет разорвать. Такова уж, видно, судьба, и ничего с этим не поделаешь, от нее не уйдешь, не обманешь, не подсластишь — ничего не изменишь. Надо прямо смотреть правде в глаза.

Значит — полная безысходность… В осознании своего положения искала она смысл своего существования. Ее сердце наполнилось гордостью оттого, что она смогла прямо посмотреть правде в глаза с «бесстрашной гордыней безграничного сиротства», как сказал один поэт.

Вокруг бушевала страшная война. Люди голодали, мерзли, почти в каждой семье оплакивали потерю близких — каждый день смерть уносила кого-то. Весь мир поразило это бедствие. Маргарита сначала с каким-то удивлением смотрела на происходящее. Она замечала, что у людей с их слезами, болью, страданиями есть много общего с ней. Это ее встревожило. Она испугалась, что они вторгнутся в святая святых ее одиночества. Она не хотела этой близости, не хотела, чтобы они стали ее товарищами по несчастью. Она со своей болью и своей судьбой хотела отгородиться от людей, считая их несчастья временными, преходящими.

Она хотела быть одна, как прежде. Ничего не бояться и ни на что не надеяться, как прежде. Но разбушевавшаяся стихия горя и разрушения захлестывала ее все сильнее и сильнее.

Каждый день в школе из детских уст до нее доносились отзвуки страшных вестей. Родителей и старших братьев некоторых из ее учеников уже унесла война: кто-то умер от голода, кто-то был убит в бою, кого-то расстреляли немцы, кого-то бросили в концлагерь, кто-то просто исчез — ушел, видно, в горы. Дети доверяли Маргарите, им хотелось с ней поделиться, ей говорили все. «Это рассказывал отец, Маргарита… Только никому не говори…» Она была маленького роста, и никто из них не называл ее «госпожа учительница», а просто «Маргарита».

Они рассказывали ей о лишениях в семье, о том, как они голодают, жаловались, что нет топлива; рассказывали о зверствах гитлеровцев — кого они убили, кого арестовали; говорили о бессердечных людях — мошенниках и спекулянтах, припрятывающих продовольствие и обогащающихся; по-своему рассказывали о том, что богачи и влиятельные лица не сидят сложа руки на незыблемом троне традиций, а сотрудничают с гитлеровцами и — кто открыто, а кто тайно руками гитлеровцев — наносят удары народу. «Убивайте их побольше!» — каждый день призывал в своей газете «Горн» Апостолос Дервис. Жена Дервиса Антигона, предпочитавшая откормленных немцев захудалым местным властителям, рьяно поддерживала его. Известный капитан Льяратос, взбешенный тем, что чернь посмела поднять голову, возглавил «батальоны безопасности» в городе и стал постоянным посетителем немецкой комендатуры.

Дети знали все новости о партизанах, скрывающихся в горах, знали все песни Сопротивления. Они жили общей надеждой всего народа на лучшую жизнь после войны.

Маргарита слушала их с горькой улыбкой, а если дети были очень напуганы, она рассказывала им что-нибудь ободряющее, стараясь рассеять их страх. Если кто-нибудь из них был особенно печален, Маргарита обнимала его, прижимала к себе, утешала, чувствуя биение маленького сердечка рядом со своим сердцем. Если же они радовались и громко смеялись над неудачами немцев, она радовалась вместе с ними.

И наступил день, когда она сказала им, что разделяет надежды всех людей, что верит в скорое окончание войны, в то, что немцы будут разбиты и навсегда изгнаны из их страны, и вот тогда…

В тот день она вернулась очень взволнованная. В маленькой комнатке, единственной свидетельнице ее страданий, она сидела, сжав руки, и впервые раздумывала о страданиях всех людей — в прошлом и в настоящем — во всех уголках мира. Она думала и о том, как расцветающая надежда на лучшую жизнь в будущем рождает в людях стремление бороться за это будущее. А что, если в этой огромной надежде всех людей есть и ее маленькая частица?.. Ерунда… Но она уже не могла отделаться от этой мысли.

Двор дома Пардикарисов граничил с двором Стурнасов — простых людей, перебивающихся поденной работой, которых Пардикарисы удостаивали не большим, чем «добрый день». Глава семьи был сапожником, он умер несколько лет назад. Мать, чтобы вырастить двух сирот, занялась поденной работой, но вскоре тоже умерла. Их дочь Ангеликула была сверстницей Маргариты. Они вместе ходили в начальную школу, но, когда Маргарита поступила в «Арсакио», ей запретили встречаться с Ангеликулой.

Каменная стена, разделявшая дворы, обвалилась, и куры Стурнасов разгуливали по двору Пардикарисов. Ангеликула часто перепрыгивала через развалины, будто бы для того, чтобы выгнать кур, но ей просто хотелось встретиться с Маргаритой. Завидев Ангеликулу из окна, Маргарита тотчас спускалась во двор и бежала к ней, раскинув руки.

— Маргарита! — тут же слышался голос из дома — кто-то опять подстерег ее.

— Что? — Руки ее бессильно опускались, и полный горечи взгляд обращался к Ангеликуле.

— Поднимись на минутку наверх, моя золотая…

— Завтра, Ангеликула, хорошо?

— Завтра, — грустно соглашалась Ангеликула. Так бывало каждое лето…

Возвращаясь как-то из школы после окончания занятий, Маргарита пошла прямо к Ангеликуле. Сердце ее громко стучало. Минуту она в нерешительности постояла у двери, потом постучала. Никто не открывал. Опустив голову, она направилась домой.

Несколько ночей перед этим она мучительно раздумывала, почему именно теперь она хочет пойти к Ангеликуле, что ей скажет, как встретит ее Ангеликула, что ответит и что будет потом. В мыслях ее это событие принимало огромные размеры. Это было не только первым шагом к людям, в этом было еще что-то более значительное.

Брат Ангеликулы, Николас Стурнас, был одним из первых коммунистов в городе и все последние годы находился сначала в ссылке, а потом в концлагере. Маргарита знала об этом. И все же решила пойти к ним.

Но никто не открыл ей дверь… Она пошла и на следующий день. Опять закрыто. Нет там никого или просто Ангеликула увидела ее и не захотела открыть? И снова Маргарита почувствовала безнадежность. Она ожидала, что вслед за этим наступит прежняя пустота и безразличие, но это не случилось, и Маргарита испугалась. Беспорядочные мысли о полуразвалившейся стене, разделявшей дворы, о двери, которую ей не открыли, об Ангеликуле, которая не хочет больше её видеть, о коммунисте Николасе, о страданиях людей и их великой надежде не давали ей покоя. Теперь ей было еще тяжелее — она снова одинока, но без прежнего спокойного безразличия к окружающему…

Однажды, придя из школы, она поднялась к себе в комнату, бросила портфель и села у окна, дожидаясь темноты. Когда все в доме улеглись, она спустилась во двор. Лил дождь. Она перепрыгнула через стену и очутилась во дворе у Стурнасов. Слабый красноватый огонек мерцал в одном из окон. Она стояла под дождем и смотрела на него… Все это было похоже на сон… Она постучала пальцем по стеклу.

— Ты пришла? — открыв дверь и обняв Маргариту, спросила Ангеликуле, будто давно уже ожидала ее.

Постепенно, вечер за вечером, к ним возвращалась прежняя детская привязанность. В маленькой комнатке с красноватым светом они снова привыкали друг к другу. Каждый вечер после уроков Маргарита, прошмыгнув мимо своего дома, оказывалась у Ангеликулы. Разговор шел о тех же новостях, которые дети приносили в школу: о войне, о положении на фронтах, о России, о великом подъеме народов, Николас всегда незримо присутствовал при их беседах. Ангеликула с жаром рассказывала обо всем. Маргарита же с неутолимой жаждой впитывала в себя новости и иногда засиживалась у подруги до поздней ночи.

— Не ходи улицей, — говорила Ангеликула, — в последнее время полиция стала интересоваться нашим домом.

Она провожала Маргариту до стены, и та перепрыгивала через развалины.

А когда Николас после ухода итальянцев бежал из концлагеря, вернулся в город и стал жить на нелегальном положении, Ангеликула раскрыла Маргарите эту тайну. В эту весну 1944 года они уже не имели секретов друг от друга.

— Знаешь, я сказала Николасу…

— О чем?

— О тебе…

— Обо мне?

— Да… Я сказала ему… — И, запнувшись, Ангеликула посмотрела на нее своими добрыми, честными глазами. — Я сказала ему, что ты — наша.

Маргарита прижалась к ней и взяла ее за руку.

— Да… Да, да! — с замиранием сердца быстро проговорила она и, спрятав лицо на груди Ангеликулы, заплакала.

В бесконечных сновидениях этой ночи миллионы людей окружали и окликали ее, людей плачущих, стонущих, падающих и поднимающихся и людей смеющихся; преследования сменялись спасением, и все это происходило в каких-то неведомых местах, то мрачных, залитых кровью, то светлых и прекрасных. Николас то появлялся среди этих людей, то исчезал. Вдруг он пристально посмотрел на нее и спросил: «Это ты, Маргарита?» — «Да». — «Ты наша?» — «Разве Ангеликула не говорила тебе?» Он взял ее за руку, и они затерялись среди людей, так же крепко державшихся за руки…

Маргарита не видела Николаса много лет. Она помнила его еще мальчиком с большой стриженой головой, босого, с горбушкой хлеба в руках. Утром она проснулась с ощущением, что держит в своих ладонях его голову. Полуодетая, она вскочила с постели и, сама не зная почему, подбежала к зеркалу. Может быть, она не так уж некрасива?

В этот весенний день Маргарита была необычно возбуждена, но все же какая-то робость сжимала ее сердце. Значит, это большое дело — быть «нашей»?

— Ну, что сказал Николас, Ангеликула? — спросила она вечером.

— Мы говорили о тебе… Николас уходит в горы, и я должна уйти вместе с ним. Он сказал, что, если ты хочешь, мы можем взять и тебя с собой…

— Нет, — быстро, словно приготовив ответ заранее, сказала Маргарита. — Я останусь здесь… — К горлу у нее подступил комок, она стиснула зубы, нахмурила брови и как-то потемнела вся, затем повторила: — Нет, я останусь здесь. Меня ни в чем не подозревают. Я могу многое сделать. Ты скажи ему, пусть он мне оставит… — Она не назвала, что именно.

Ангеликула обняла ее и заплакала. Маргарита сдержала слезы.

Ночью они вдвоем перетащили в подвал к Маргарите гектограф. А однажды вечером Ангеликула позвала Маргариту к себе во двор. Рядом с ней стоял большеголовый человек. Маргарита почувствовала, как ее хрупкую дрожащую кисть сжала крепко, до боли, большая теплая рука. А он увидел только огромные глаза, сверкающие в темноте.

— Всего хорошего, Маргарита. Она молчала.

— Когда мы вернемся, Маргарита…

Разве можно выразить словами то, что чувствуешь в такую минуту!

— Теперь мне больше ничего не надо…

Он отпустил ее руку и обнял за плечи. Ей стало досадно, что она такая маленькая: она выпрямилась, спорно хотела стать выше, протянула руки, которые уже es дрожали, и погладила его по голове. Николас притянул ее к себе и поцеловал. Ангеликула стояла поодаль, смотрела на них и тихо плакала.

— Будь здорова, товарищ Маргарита.

— Будь здоров, Николас, мой Николас… До свидания, Аигеликула.

Связной, совсем еще мальчик, ждет в условленный вечер за развалинами стены и передает ей восковку.

К шести призракам, которые бродят днем по дому Пардикарисов, теперь прибавился еще один — он бродит по ночам. Маленький гектограф работает бесшумно. Слышится только шелест бумаги. И этого шелеста совершенно достаточно, чтобы в сердце Маргариты звучал голос: «Будь здорова, Маргарита… товарищ Маргарита».

По-хозяйски готовит она аккуратный сверток, который передаст завтра вечером связному там, у развалин стены. Улыбающийся мальчик подмигивает ей и говорит только:

— Все в порядке, Маргарита.

— Завтра вечером.

— В семь?

— Нет, приходи а половине восьмого.

— Приду не я, а Старик. Он будет на углу возле школы.

Вскоре после очередного припадка истерии умерла от разрыва сердца Фотини, двоюродная сестра Маргариты, а дядю Стефаноса хватил апоплексический удар. Это было время, когда весь мир восхищался победами России и ждал близкого конца войны. В семье возникли новые заботы: наследство Фотини и болезнь дяди Стефаноса. Ссоры достигли опять своей высшей точки, несмотря на то, что наследства, собственно, не было, а дяде Стефаносу не так уж много требовалось. После долгих перебранок было решено, что наследство должна получить Маргарита, а ее мать будет заботиться о дяде Стефаносе. Маргарита не возражала. Казалось, что теперь все успокоилось, но вдруг новое происшествие взбудоражило семью. Тетя Катерина обнаружила, что из сундука Фотини исчезли две подушки, льняная скатерть и фарфоровая ваза. Со страшными проклятиями она требовала, чтобы украденные вещи были возвращены «во имя ребенка». Все отрицали свою причастность к краже. Дядя Стефанос, прикованный к постели, оставался вне подозрений. Брань и стенания перемежались с самыми страшными проклятьями. Виновника так и не нашли, и все постепенно стали успокаиваться. Но тут прикованный к постели Стефанос тайно, как на исповеди, рассказал, что — в этом он абсолютно уверен — вещи украдены кем-то из домашних уже после смерти Фотини, так как незадолго до смерти она все это ему показывала. Если хотят знать его мнение, то он сильно подозревает Василиса.

Катерина тут же призвала к ответу Василиса.

— Зачем мне красть подушки? — спокойно сказал «астроном». — Мне нужно только немного ракии. Маргарита дает мне на это.

— Она дает тебе деньги?

— Конечно, — гордо ответил он. — Хорошая девочка.

— Хорошая… А где она берет?

— Не знаю. Наверно, ей дает кто-то…

Тогда Катерина тайно стала обыскивать дом. Сначала она обследовала комнату Антигоны. Ничего. Затем комнату Периклиса. Опять ничего. Пересмотрела еще раз сундук Фотини — может быть, она ошиблась? Нет. Дважды перевернула все в комнате Василиса — и там нет.

— Здесь, здесь в доме, я тебе говорю! — настаивал Стефанос.

Тогда она вспомнила о люке, ведущем на чердак, откуда рабочие вылезали на крышу. Катерина взяла лестницу и полезла на чердак. Она чуть не убилась, вся исцарапалась, но ничего не нашла — пришлось только прятать израненные руки, чтобы никто ни о чем не догадывался. Каждый день, с утра до вечера, она обходила все комнаты, заглядывала под кровати, рылась в постелях, под лестницами и в чуланах, где были сложены одеяла и старая одежда, перерывала весь дом.

Когда однажды она наткнулась в подвале на ящик с гектографом, то пришла в замешательство. Такой вещи она никогда не видела и не знала, что это такое. Она была уверена только в одном — раньше этой вещи в доме не было. Чье же это? А бутылка? Открыв одну из них, она испачкала руки краской.

— Странно!..

Катерина развязала пакеты. Чистая бумага. А это что? В руках она держала восковку. Маргарита получила ее накануне и ночью должна была печатать. В подвале было темно. Катерина взяла восковку, аккуратно положила все остальное на прежнее место и поднялась наверх. Она заперлась в своей комнате, надела очки и стала читать. С первых же фраз все стало ясно: хвалят союзников, ругают немцев. Она остановилась, стараясь понять, как это могло к ним попасть, и не находила ответа. Вдруг ее как будто осенило. «Не знаю… Наверно, ей дает кто-то…» Дает?.. Это Периклис.

Она сунула восковку за пазуху и побежала искать Периклиса. Найдя брата, она привела его к себе и заперла дверь.

— Где фунты?

— Какие фунты? — утомленно произнес тот. — И для этого ты притащила меня сюда?

— Брось, Периклис. Где фунты, я спрашиваю?

— Ты что, с ума сошла? О каких фунтах ты говоришь?

— Об английских, и ты это знаешь.

Периклис встал, покачал головой и хотел было уйти, но Катерина схватила его за руку.

— Периклис, я все знаю, я видела собственными глазами.

Периклис пожал плечами — совсем спятила, бедняга. Тогда она вытащила восковку и поднесла к его глазам:

— А за это не англичане платят? Скрываете от меня, а сами наживаетесь! Василис рассказал мне. От пьяного все можно узнать.

Периклис взял восковку, надел очки и стал читать. Потом поднял голову и посмотрел на сестру.

— Что это такое, Катерина?

— Будешь уверять, что это не твоя работа?

— Ничего не понимаю, — сказал он и принялся читать дальше. Катерину озадачило его поведение.

— Ты и вправду ничего не знаешь?

— Нет, говорю тебе. Где ты это нашла?

— Пойдем.

Вместе они спустились в подвал. Он внимательно осмотрел все и растерянно сказал:

— Нет, нет, Катерина, это не фунты.

— Но что же это?

— Страшная вещь, очень страшная. Никому не говори ни слова.

— Что ты будешь делать?

— Только никому ни слова, слышишь?

Он выглядел таким испуганным, что и ей стало страшно.

— Хорошо, не скажу.

Периклис забрал восковку, свернул ее и отправился в особняк митрополита. Через священника, исполняющего обязанности секретаря, он попросил принять его. По личному делу. С глазу на глаз.

Периклис вошел в кабинет, сел, покосился на дверь и протянул восковку его преосвященству. Тот прочел первые строчки и поднял глаза.

— Гм… Да… — безразлично проронил он. — Это дела коммунистов, это они печатают. Где ты нашел?

— Вы правы… коммунистов, ваше преосвященство.

— Ну и что же? Они каждый день выпускают такие штуки.

— Каждый день?

— Что с тобой, Периклис? Какое отношение это имеет к тебе?

— Вы знаете, где их печатают, ваше преосвященство?

— Этого пока никто не знает, никак не могут разыскать.

— Значит, каждый день, ваше преосвященство?.. А я знаю, где это печатают.

Митрополит сдвинул брови и внимательно посмотрел на Периклиса.

— Это очень занятно. Откуда ты можешь знать?

— Ваше преосвященство, ваше преосвященство, это печатают в моем доме.

Святой отец рассмеялся.

— Наш Периклис Пардикарис сошел с ума…

К сожалению, нет… Он не сошел с ума… И Периклис рассказал обо всем: о подушках, о Стефаносе, о пьянице Василисе, о Катерине, о Маргарите, и по мере того, как он рассказывал, лицо его преосвященства становилось все более сумрачным.

— Оставь мне это и не беспокойся. Только не говори никому. Ни слова, — сказал в заключение митрополит.

Периклис ушел успокоенный, а его преосвященство не на шутку разволновался. Это дело может дорого обойтись ему. Пардикарисы поддерживают его, митрополита, но попробуй объясни это немцам.

В тот же день, во время обеда, он вызвал к себе начальника полиции «по важному делу, касающемуся интересов нации». Он решил, сказал митрополит, доверить ему лично это дело. По его мнению, не стоит поднимать шума. Маргарита, конечно, сообщит им имена коммунистов, но об этом можно и не упоминать, а представить все как заслугу полиции, обнаружившей подпольщиков. Начальник полиции был полностью согласен, дал слово действовать тихо и осторожно и почтительно поцеловал руку его преосвященству. Оставшись один, начальник полиции еще раз все как следует продумал. Она назовет ему имена, а немцам он предпочитал преподнести это как личную свою заслугу. Подумать только, куда они спрятали гектограф!..

Вечером Маргарита не вернулась домой. Периклис и Катерина уже раскрыли всем свой секрет. И снова начались семейные дрязги. Никому из них и в голову не приходило, что они предали своего «ребенка».

Утром стало известно, что из греческой полиции Маргариту перевели в гестапо. В тот же вечер разнеслась весть о том, что ее пытали, но она ничего не сказала. Нить следствия начиналась с нее и обрывалась на ней. Его преосвященство был позорно скомпрометирован в глазах немцев. Начальник полиции ругал себя за свою оплошность — зачем он поверил митрополиту, зачем поспешил арестовать ее, а не проследил за ней, за этой ядовитой змеей, за этим чудовищем.

Только теперь Пардикарисы поняли, что они сами отдали в руки немцев Маргариту. Убийство собственного «ребенка» венчало деяния их жизни.

Вскоре умер дядя Стефанос. В его постели нашлись подушки и скатерть. Вазу он спрятал в матрац, и она превратилась в черепки. За ним вскоре перешли в другой мир Катерина, Антигона и Периклис. Последним умер Василис; некоторое время он еще шатался по кабачкам, браня могильщика, немцев и его преосвященство и оплакивал Маргариту.

Для Маргариты все кончилось очень быстро — пытки, следствие, суд. И говорят, что с ее уст все время не сходила улыбка, а в глазах появился какой-то свет, делавший их еще больше, еще красивее… Твои глаза были прекрасными, Маргарита!.. В последнюю минуту, стоя перед взводом солдат, она обратила взор к городу, еще окутанному предутренней мглой. Гнилой мир слабоумных истериков, выродков, хищников рушился. Тот мир, который породил ее. И горькая улыбка Пардикарисов снова показалась на ее губах. Она сделала неопределенный жест рукой, как бы отстраняя видение.

— Ну, спокойной ночи!

— Пли!

За вершинами Пинда поднимается солнце… Скоро рассвет. Николас, Ангеликула, молодость мира! К вам обращен последний трепет жизни, последняя мысль девушки, падающей с простреленной головой:

«Созидайте новый прекрасный мир!»

Ангелос Сикелянос

СОПРОТИВЛЕНИЕ[30]

То не на каменном току

в кровавой круговерти

Герой поднялся встречь врагу,

бросая вызов Смерти.

То раздирает свой покров

земля моя святая,

Отцов скликая и сынов,

смерть смертью попирая.

Там, где над ратью диких скал

вершин, сверкают пики,

Свет Воскрешенья воссиял,

гул восстает великий.

Там пляску Греция ведет,

а с нею — партизаны,

Тысячелицый хоровод

среди цветов поляны.

Средь алых, словно кровь, цветов

(а с музыкой нет сладу!)

Накрыты тысячи столов —

вам, павшим за Элладу.

Шерфиг Ханс

ЗАМОК ФРЮДЕНХОЛЬМ[31]

Ночи стали темные. И в темноте происходят страшные вещи. Все сидят дома за закрытыми дверями и черными шторами. Порядочным людям нельзя выходить по вечерам на улицу. Того и гляди, впутаешься в какую-нибудь историю.

Возле Факсе неизвестные пробрались в карьер, где добывается известняк, и увезли на велосипедах двадцать пять килограммов аэролита. Не дай бог встретить таких велосипедистов на дороге. В темноте совершалось много такого, о чем лучше не знать. На лугах видели таинственные световые сигналы; ходили слухи, что с английских самолетов сбрасывают какие-то свертки. Чем это все кончится? Дошло до того, что поезда летели под откос. Несколько человек встретились ночью у железной дороги между Рингом и Люндбю и потихоньку отвинтили с дюжину гаек. Пропустив пассажирский поезд, они оттащили в сторону двадцатиметровый рельс, и немецкий поезд с боеприпасами, который следовал непосредственно за пассажирским, сошел с рельсов и свалился под откос.

Люди сознательные и имеющие влияние серьезно предупреждали относительно подобных преступлений. Председатель Объединения профсоюзов призвал рабочих не поддаваться провокациям: повернитесь спиной, не слушайте, если вас будут подбивать на что-либо подобное! Пусть провокаторы сами делают свое черное дело! Диверсии никогда не были и никогда не станут оружием датского рабочего класса. Жизнь должна идти своим чередом. Мы живем в такое время, когда особенно важно иметь чистую совесть и высоко чтить принципы, на которых зиждется наше движение!

А премьер-министр обратился по радио ко всем датским женщинам и мужчинам, призывая их быть благоразумными. Не позволяйте неразумным бесстыдным элементам осуществлять свои темные цели и нарушать тот порядок, который должны охранять все благоразумные датчане! Само собой разумеется, что правительство согласно нашему законодательству с величайшей строгостью будет карать диверсии и иные преступления против немецкого вермахта, полиция же будет со всей энергией разыскивать злоумышленников, ибо сохранение спокойствия и порядка — это первейшая обязанность правительства, соблюдающего интересы страны.

Но правительство и полиция одни не в состоянии добиться того спокойствия и безопасности, каковые являются условием сохранения нынешнего положения и на будущее. Для этого требуется помощь всех добрых сил нашего народа, всех тех, кто может и хочет оказывать влияние на других, всех, кому поручены руководящие посты.

Помогайте разъяснять всем, и в особенности молодежи, что совершающий диверсию, или помогающий ее осуществить, или скрывающий от властей известные ему планы диверсий, или же уклоняющийся от указания виновных действует против интересов своей родины!

После этого выступления по радио «Дагбладет» написала, что отныне датский народ еще теснее сплотится вокруг правительства и при всех обстоятельствах будет выполнять наказ короля, данный им в роковые дни два с половиной года назад.

Во всех датских газетах в эти дни можно было прочесть большое объявление:

«Правительство обещает вознаграждение в пять тысяч крон за сведения о нахождении Оскара Поульсена. Вознаграждение будет выплачено Министерством юстиции. Рабочий молочного завода Оскар Поульсен родился в Копенгагене 22 ноября 1920 года, рост приблизительно 180 см, сложение нормальное, волосы рыжие, лоб высокий, лицо покрыто веснушками. Год назад он носил синий рабочий костюм, белые поношенные спортивные туфли, серую кепку и ездил на старом, покрытом черным лаком мужском велосипеде с ветхими покрышками. Он обвиняется в диверсиях и должен быть задержан».

В Копенгагене происходили беспорядки. На улицах шла стрельба. Многие граждане были опасно ранены пулями и штыками. Полиция, улаживая эти беспорядки, применяла дубинки и произвела множество арестов.

А дело было в том, что вернувшийся на родину добровольческий корпус «Дания» был негостеприимно встречен населением.

За большие заслуги корпуса на Восточном фронте рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер разрешил его участникам четырехнедельный отпуск на родину. Командир корпуса, оберштурмбаннфюрер СС К. Ф. фон Шальбург пал у озера Ильмень… пал также и его немецкий преемник X. фон Летов-Форбех. Корпусом командовал теперь оберштурмбаннфюрер СС Мартинсен.

В связи с отпуском добровольческого корпуса министр юстиции Ранэ разослал циркулярное письмо.

«На днях ожидается прибытие в отпуск большого количества бойцов добровольческого корпуса „Дания“.

Немецкие военные власти придают большое значение тому, чтобы пребывание добровольцев в Дании не привело ни к каким неприятным эпизодам. Министр юстиции, со своей стороны, настаивает на необходимости избегать столкновений с добровольцами. Поэтому на полицию возложена обязанность строго следить за тем, чтобы добровольцы не подвергались оскорблениям. В частности, полиция обязана быть на месте там, где можно ожидать провокаций и стычек, как, например, на политических собраниях, на собраниях по вербовке и т. п. Далее, рекомендуется не именовать добровольцев „немецкими военными“, как это уже имело место в отчетах и иных документах. Такое наименование уже приводило к недоразумениям и недовольству…»

Главнокомандующий немецких войск в Дании заранее разослал указания членам добровольческого корпуса на время их пребывания в Дании:

«Помни всегда, что ты носишь немецкую форму и что это накладывает на тебя особые обязательства. Как член германского вермахта, ты не можешь терпеть нападок на германский или датский народ, на добровольческий корпус „Дания“ или же на честь отдельных его членов. Обидчика ты должен предавать в руки датской полиции. Твой долг — быстро реагировать на физические нападения».

На вокзале состоялась торжественная встреча добровольцев, выступали бригаденфюрер СС Канштейн, фюрер из Боврупа и командир корпуса. Их речи вкратце сводились к следующему. К сожалению, некоторые круги датского народа все еще не понимают, за что идет война. Но миссия нордических народов в деле освобождения Европы от ее узких национально-государственных границ и ее возрождения вместе с близким по крови германским народом будет понята благодаря деятельности добровольческого корпуса. Из кровавых совместных жертв, из лишений, из боев на Востоке возникли духовные ценности, очистившие загрязненные источники западной культурной общности и слившие их снова в германо-европейское единство. Расовая общность связывает нас, боевой дух германцев ставит великие цели, открывает широкие горизонты и геополитические перспективы общей германской колонизации на пространстве от Балтийского моря до Волги и Черного моря.

Столкновения с жителями начались во время почетного марша по улицам столицы от Вестерброгаде и Главной улицы до крепости Кастель. Девушки бросали солдатам цветы, но иные зрители бросали в них гнилые яблоки и камни. Полиция охраняла корпус, а на Королевской площади ей даже пришлось прибегнуть к дубинкам.

На другой день добровольцы в пропагандистских целях прошлись маршем по улицам города, и в Спортивном зале была проведена вербовка нового пополнения. Затем состоялся парад в присутствии германского главнокомандующего. А потом уже начался собственно отпуск. Вот тут-то и пошли ежедневные драки и вооруженные нападения.

Супруги Мадсен ждали своего приемного сына Оге. Гарри вряд ли приедет, он не был у них и в первый свой отпуск и не написал ни одного письма.

Но пришел как раз Гарри. Пришел с известием, что Оге пал во славу Дании и нынче покоится на кладбище героев в Биакове. Это произошло в последние дни битвы у озера Ильмень, когда добровольцев-датчан уже выводили из «котла». На его могиле поставлен маленький березовый крест с надписью: «Оге Хенриксен, р. 16.III.1924, ум. 24.VIII.1942».

Бедный Оге так и не дождался собственной усадьбы, не стал колонистом и помещиком в завоеванной стране. Значит, такова божья воля. Фру Мадсен, конечно, больше любила Оге. Он был более послушен и любознателен, охотно всему учился. Он обязательно добился бы чего-то в жизни.

— Он и добился, — сказал Нильс Мадсен. — Стал героем. Прекрасная смерть — пасть за честь и свободу родины.

— Вот уж ничего прекрасного, — возразил Гарри. — Он сгорел как полено. От бутылки с бензином, мы не могли его спасти. Хотели застрелить, но нам не разрешили, черт побери.

Гарри вырос. По мнению супругов Мадсен, солдатская жизнь пошла ему на пользу. Он стал мужчиной. Несмотря на сломанный нос, он имел прекрасный вид в военной форме. Батраки с восхищением слушали его рассказы. Он показал им револьвер, продемонстрировал, как его заряжать и разбирать. Вообще-то брать револьвер в отпуск не разрешалось, но Гарри всегда делал что хотел, револьвер пригодится, если еврейская чернь в Копенгагене очень уж обнаглеет. На Овергадене в Христиансхавне рабочие стащили фуражку и отняли штык у одного из боевых товарищей Гарри. Полиция нашла фуражку и вернула ему, а штык был брошен в канал, и его пришлось добывать водолазу, Гарри-то не позволит так с собой обращаться.

Нильсу Мадсену хотелось, чтобы Гарри, раз он дома и делать ему нечего и его кормят, немного поработал. Но Гарри предпочитал фланировать по улицам, демонстрируя свою форму и вызывая восхищение жителей поселка. Он медленно прохаживался вдоль заборов, чтобы все его видели. Все здесь было так мирно и так ничтожно; ему казалось, что он не был здесь целую вечность.

Ему захотелось выпить пивка в кабаке, куда он раньше никогда не заходил.

— Пива нет, — ответил кельнер, — Мы пьем его сами. — Но доброволец спокойно положил на стол револьвер.

— А это нюхал?

Пиво нашлось.

Нет, Гарри не был более ребенком, и Нильс Мадсен не имел над ним более никакой власти. Его нельзя было заставить работать, нельзя было задать ему взбучку. Он был уважаемым гостем в усадьбе; посмотреть на него и послушать приходили соседи и товарищи по партии. Он сидел в кресле в гостиной, поставив ноги в больших сапогах на ковер фру Мадсен, курил сигареты и сбрасывал пепел не глядя, куда попало.

Среди гостей были Мариус Панталонщик с супругой, управляющий из Фрюденхольма, бледный слуга Лукас, а также несколько телохранителей графа.

— А что поделывает граф и другие высокородные господа? — спрашивал фронтовик. — А когда вы возьмете власть в свои руки?

Граф находился в Боврупе в штабе фюрера. Вряд ли произойдут какие-либо изменения, пока у власти стоят все те же сторонники прежней системы.

— Здесь скоро невозможно будет жить, — пожаловался Нильс Мадсен. — Коммунисты ежедневно производят поджоги и взрывы. В нашей округе действует рыжий разбойник, хозяйничает вроде как хездинг Гёнге в свое время, а полиция ничего не может поделать.

— Предоставили бы это нам, — сказал Гарри, — мы умеем обращаться с партизанами.

— А как выглядят русские? — спросил Мариус Панталонщик. — Выродки? Какая там земля? Можно там вести сельское хозяйство?

— Красиво ли там? — спросила жена Мариуса.

— Там, где мы дрались, грязь и болота, — ответил Гарри. — Русские — болотные люди, а не европейцы. Они родились в болотах, и им легче ходить по этим болотам, чем нам. Это и командир нам говорил. Наша штаб-квартира помещалась в Биакове, город полностью разрушен и сожжен. Ничего красивого в нем нет. Наших покойников мы приносили в бункера и складывали там, от них несло падалью. А перевязочные пункты, куда ежедневно доставляли множество раненых! У попавших под мину всегда отрывало ноги. Мы кучами сортировали окровавленную одежду. Нет, ничего красивого в этом нет! В Митаве было лучше, там нас хоть от вшей избавили, хотя условия в казармах были собачьи.

— Бедный Оге, — пожалела фру Мадсен. — Так страшно об этом думать. Иногда трудно понять волю божью.

— Сегодня ты, завтра я, — возразил Гарри. — Это война. Оге был настоящий парень. У нас на дорожных работах использовались русские военнопленные. Один из них стянул пачку сигарет из нашего вагона. Вечером Оге поручили отвести их обратно в лагерь. В лесу он велел им остановиться и заставил укравшего сигареты вырыть яму, а потом застрелил его. Это война.

— А чем кончится война? Когда кончится? Когда фюрер вступит в Москву?

Член добровольческого корпуса не обладал достаточным кругозором, чтобы ответить на эти вопросы. Не был он силен и в географии. Но у Нильса Мадсена была карта, по которой он следил за ходом военных действий. Он понимал, что Россия будет разрезана посредине. Вот в чем гениальность плана Адольфа Гитлера. Германские войска уже дошли до Сталинграда на Волге, и через несколько дней город будет взят. Он показал на карте.

— Вот Волга, а вот Сталинград. Здесь и решится исход войны!

* * *

Портной Хеннингсен оплакивал своего сына. Старый член религиозной миссии сидел у своего друга Дамаскуса на одном из красных плюшевых стульев и жестоко укорял себя:

— Я гнилое дерево. Я во всем виноват. И я понесу за это кару.

— Вы всегда были хорошим человеком, — сказал типограф Дамаскус. — Вы идеалист и бескорыстно боролись за то, во что верили.

— Не всякий, кто твердит: «Господи, господи!» — войдет в царство небесное, — причитал старик. — Многие скажут в день страшного суда: «Господи, господи! Не от твоего ли имени мы пророчествовали? И не твоим ли именем бесов изгоняли?» А он ответит: «Я никогда не знал вас, отойдите от меня, делающие беззаконие».

— Я уверен, что вы никогда никому не причинили зла, — сказал Дамаскус.

— Мой сын причинил зло. Его имя у всех на устах. О нем говорят по английскому радио, о нем пишут в газетах, которые передаются из рук в руки в Преете. Мне показывают и спрашивают: «Инспектор Хеннингсен в лагере Хорсерёд — ваш сын? Очень жаль, что ваш сын пошел по этому пути. Я понимаю, как это тяжело для вас». Горе тем, кто обидит малых сих!

— Ваш сын несчастный человек. Но вы в этом не виноваты. Вы были добрым отцом.

— Я гнилое дерево. Дерево познается по плоду. Доброе дерево не может принести плохих плодов. А гнилое не может принести добрых — сказано в священном писании. Это слова господа.

Слабый голос старика напоминал мышиный писк. Ранее у него был громовый бас, он проповедовал слово божие под открытым небом, и всем было его слышно. А теперь трудно было даже понять, что он говорит. Он одряхлел, глаза у него слезились, руки тряслись. Дамаскус давно его не видел и был потрясен происшедшей в нем переменой. Правда, старому Хеннингсену скоро исполнится девяносто лет, он прожил тяжелую трудовую жизнь идеалиста. Но если бы питался вегетарианской пищей и не отравлял свой организм паштетом и копченой колбасой, он бы еще на много лет сохранил и здоровье и быстроту движений.

— Вы были добрым отцом, — повторил Дамаскус. — Вы дали ему хорошее образование, отказывали себе во всем ради него.

— Я был тщеславен. Я допустил, чтобы мой сын стал известным лицом. Но какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

— Нет ничего плохого в том, чтобы учить своих детей. Знания ведут к добру.

Старик вытер глаза.

— Он был такой маленький. Все ему давалось с трудом. И учиться ему было нелегко, хоть он и старался. Он всегда слушался старших. А мальчики в школе всегда издевались над Фредериком Антониусом. Мне приходилось встречать его и охранять от мальчишек по пути домой. Но я слишком стар и не могу больше помогать ему.

— Он сам теперь может постоять за себя, — утешил отца Дамаскус.

— А потом! Когда война кончится! Тогда его никто не защитит. Немцы проиграют войну, и что будет тогда с бедным Фредериком Антониусом?

— Ну, может быть, ничего плохого с ним и не случится. Он, наверно, избежит наказания. Хотя наказание, возможно, пошло бы ему на пользу именно потому, что он слишком долго был тюремщиком. Это нанесло ему большой вред. Я вообще считаю, что тюрьма никого исправить не может.

— Трудно будет тюремному инспектору самому оказаться в тюрьме, — задумчиво проговорил старик Хеннингсен.

— Лучше быть заключенным, чем тюремщиком, — сказал типограф. — Нехорошо, когда человеку дана власть над другими людьми.

— Да, может быть, кара послужит во спасение Фредерику Антониусу, — согласился старый портной. — Господь всемогущ.

Когда портной Хеннингсен был еще здоров и силен, он безвозмездно работал среди заключенных. Эта работа приносила ему много разочарований, но он переживал и радостные минуты, когда заключенный искренне раскаивался в содеянном и становился хорошим человеком.

Вот, например, Ольсен; он еще не раскаялся, не обратил еще свое сердце к Иисусу. Но все же Эгон Чарльз исправился, стал полезным членом общества. Почти четыре года он не совершает никаких противозаконных поступков. Он слабый человек, и прежде его окружали плохие друзья, но теперь его воля окрепла, видимо, кто-то оказывает на него хорошее влияние. Судя по всему, у него хорошая постоянная работа и живется ему неплохо. И он уже не производит впечатления обиженного судьбой, как было раньше.

— Очень трогательно, что Ольсен так предан старым друзьям, — сказал Дамаскус.

Ольсен по-прежнему заходил в маленькую типографию на Стенгаде поболтать с друзьями-идеалистами. Правда, Он еще не совсем избавился от своей слабости. Дамаскус не раз замечал, как Ольсен запускает свои длинные пальцы в ящик с набором и потихоньку кладет горсть шрифтов в карман. Но Дамаскус делал вид, что не видит, чтобы не обидеть гостя.

Старик Хеннингсен переночевал у Дамаскуса. Он собирался поехать в Хельсингёр увещевать сына. Ведь, может быть, это будет их последнее свидание в этой жизни. Старик чувствовал приближение смерти и жил одной только мыслью о вечном спасении сына и своем собственном, ибо в священном писании сказано, что дерево, не приносящее добрых плодов, следует срубить и бросить в огонь.

Вряд ли у Фредика Антониуса найдется время выслушать увещевания. Правда, лагерь Хорсерёд пуст, но инспектор поглощен хозяйственными заботами и представительством. Лагерь окружили новой изгородью из колючей проволоки, приняли и более серьезные меры безопасности. Группы датских и немецких специалистов приезжали ознакомиться с нововведениями. Государственному прокурору по особым делам и начальнику департамента полиции, а также немецкому директору Штальману и штурмбаннфюреру СС Антону Фесту продемонстрировали и новую изгородь, и другие целесообразные усовершенствования. Когда немецкие господа заявили, что теперь они ничего не имеют против, чтобы снова вернуть в лагерь коммунистов, переведенных в тюрьму Вестре, инспектор Хекнингсен счел нужным обратить их внимание на то, что некоторых besonders aktive[32] по его мнению, было бы безопаснее по-прежнему держать в тюрьме.

Немцам был вручен список имен этих особо активных: старший учитель Магнуссен, адвокат Мадс Рам, рабочий Мартин Ольсен и некоторые другие, навлекшие на себя немилость инспектора. По желанию немцев интернированных через некоторое время снова перевели в лагерь Хорсерёд mit Ausnahme der einigen, die sich als besonders aktiv erwisen haben.[33]

— Что касается меня, — сказал адвокат Рам, — то я, несмотря ни на что, предпочитаю тюрьму с твердым, хотя бы и идиотским распорядком пребыванию в концентрационном лагере под началом самодура Хеннингсена.

Все были с ним согласны. Пребывание в тюрьме было довольно терпимым. Инспектор Хольгерсен делал заложникам послабления, какие были в его силах. В первую очередь чаще стали свидания. Письма просматривались не так строго и никогда не задерживались. Хольгерсен по-прежнему был уверен, что этот арест — своего рода защитная мера, принятая для того, чтобы уберечь коммунистов от еще худшей доли. Он с негодованием отвергал утверждение, что они заложники и будут выданы немцам по первому требованию.

— Неужели вы думаете, что я могу быть соучастником в предательстве своих земляков? — говорил он.

Заложники размещались в верхнем этаже тюремного крыла, предназначенного для уголовников, днем двери их камер не запирались, и они могли навещать друг друга. Питались они за общим столом в гимнастическом зале и гуляли на большом открытом дворе. Сторожили их два старых тюремщика, они не отравляли жизнь заключенным больше, чем это полагалось по службе, и наоборот, оказывали по возможности разные мелкие услуги.

С воли доходили ободряющие известия. Заключенные радовались, узнавая об актах диверсий и о растущем движении Сопротивления, но их страшило приближение того часа, когда немцы возьмутся за заложников, которых датское правительство держало для них наготове. Немецкий план летнего наступления на Восточном фронте провалился. Третий месяц шли бои за Сталинград, а город все еще не был взят. Приближалась зима. Были все основания верить в светлое будущее. Но заключенные понимали, что чем лучше обстоят дела на воле, тем большая опасность грозит им…

* * *

Таинственная «Гражданская организация» с ее внутренним, внешним и мобильным кругами, как и многие другие организации, подчинялась теперь государственному прокурору по особым делам. Отчеты от смотрителей дюн и начальников портов о странных явлениях в их округах более не поступали, члены профсоюзов, епископы и лесничие более не являлись активными членами общества любителей бабочек. Организация прекратила свое существование. Последнее сообщение из ее внешнего круга гласило, что у одной старухи в Престё живет рабочий с молочного завода, которого разыскивает полиция. Сообщение пришло слишком поздно, рабочий за это время сумел скрыться.

Писатель Франсуа фон Хане, руководивший в мирное время этой тайной организацией, смог снова посвятить себя литературным занятиям. Некоторое время он редактировал национал-социалистскую газету, а затем поселился в деревенской тиши в поместье Фрюденхольм, чтобы написать исторический труд о германцах.

Урожай был собран, праздник урожая проведен. Началась осенняя охота. Новый главнокомандующий германских войск в Дании генерал фон Ханнекен оказал честь Фрюденхольму, приняв участие в охоте с загонщиками. Фон Ханнекен, сменивший во время политического кризиса генерала Людке, относился к туземцам свысока и запретил офицерам проводить время с датскими коллегами. Но с национал-социалистами, к тому же дворянами, он мог разрешить себе насладиться охотой. Он ночевал в пресловутой кровати с балдахином, которая со времен Карла X Густава много раз принимала в свое лоно исторических личностей.

Затем во Фрюденхольм прибыл новый уполномоченный немецкого рейха доктор Вернер Бест, он был более общителен, чем суровый генерал, и охотно завязывал знакомства и связи с местной знатью. Вернер Бест ловко ездил верхом и вместе с графом предпринимал длинные прогулки по осенним лесам Фрюденхольма. Уполномоченный любил собак и очень подружился с двумя графскими любимицами-овчарками, а также с помещиками, нефтяными королями и фабрикантами колбас, встречавшимися за гостеприимным графским столом.

Фрюденхольм был своего рода центром, местом встреч великих временщиков. Немецкие солдаты стояли на страже у ворот и у подъемного моста. А когда сгорел солдатский барак, только что построенный в поместье, уполномоченный отнесся к этому спокойно и, улыбаясь, сказал хозяину, что он тоже в молодости занимался диверсиями — во время оккупации Рура. Bin ja sebler Saboteur gewesen.[34]

Франсуа фон Хане не мог бы придумать себе лучшего занятия, чем писать историю германцев. Из комнаты в башне, где он работал, открывался вид на зеландский ландшафт — поля, болота, леса, на датские церковные колокольни, прекрасную, плодородную землю, чудесную часть великогерманского пространства.

А за пределами поместья, где обитали великие люди, жизнь шла своим чередом и простой народ занимался своим делом. Добрые соседи вскопали осенью сад старой Эмме. Мариус Панталонщик резал гусей к празднику святого Мортена, протыкая им уши вязальной спицей. Пастор Нёррегор-Ольсен читал проповеди о лесах, теряющих листву, о том, что год уже на исходе. Доктор Дамсо объезжал округу, делал больным уколы, выписывал рецепты и огорчался неразумной плодовитостью населения. Теперь вот Йоханна ждала ребенка. Она страдала от зубной боли, ее мучила рвота, лицо ее покрылось коричневыми пятнами. А муж ее бродил где-то, взрывал заводы и сбрасывал поезда под откос. Что надумала Йоханна? Развестись и выйти замуж за Эвальда?

Ничего она не надумала. Она не умела думать и принимать решения. Просто она не выносила одиночества, а Эвальд не заикался о браке. Он просто перебрался из своей одинокой комнатки к Йоханне в ее просторную квартиру. Вилли нравился жилец. Он играл с ним, ездил на нем верхом, крепко держась за его кудрявую шевелюру. Эвальд был хороший парень. Но Маргрета сердилась и находила их поведение постыдным. О чем вы только думаете? К чему это приведет?

А они не думали. Странное то было время. Люди жили сегодняшним днем, не строя планов на далекое будущее. Ночью они слышали шум бомбардировщиков, летевших к немецким городам, стрельбу, видели лучи прожектора с береговых батарей у Юнгсховеде. По радио сообщали о разрушениях, смерти, жестокости. Черные шторы закрывали окна, люди жались друг к другу во мраке, не думая о последствиях.

Маргрета навещала мужа в тюрьме. Это было легче, чем ездить в Хорсерёд. Она в тот же день возвращалась обратно. Контроль посещений был не такой строгий, как раньше, и они могли поговорить. В тюрьме она узнавала много такого, о чем не слышала на воле.

Тюрьма Вестре снова была переполнена. За последние дни привезли несколько сот новых арестованных. В первую очередь тех, кто в тридцатых годах боролся в интернациональных бригадах в Испании. Их находили по старым полицейским картотекам. Поимка тщательно готовилась и четко осуществлялась. Засев в библиотеке тюрьмы Вестре, городской судья Сигурд Свенсен быстро выносил решения об интернировании согласно закону № 349 о запрещении коммунистической партии и коммунистической деятельности, хотя добрая половина заключенных никогда не была коммунистами. Утверждение его решений Верховным судом, отпечатанное заблаговременно, появлялось автоматически, по мере того как поступали апелляции на решения городского судьи. Правительство надеялось, что эти аресты смягчат политический кризис, возникший в датско-германских взаимоотношениях.

Одновременно были выданы немцам первые датские заложники. Полицейский комиссар Оденсе, передавший в свое время копию картотеки на коммунистов из Отделения «Д» своему другу — комиссару по уголовным делам Германсену в Дагмархусе, приказал доставить одного из заключенных в лагере Хорсерёд. Этот человек был недавно арестован согласно закону о коммунистах, а через осведомителя полицейскому комиссару Оденсе стало известно, что он принимал участие во взрыве немецкого гаража на Гриффенфельдсгаде в Копенгагене.

Заключенного выдали гестапо. Там его бросили в темный карцер. Позже немецкий военный суд приговорил его к пожизненным каторжным работам в Германии.

Через некоторое время полицейский комиссар Оденсе позвонил инспектору Хеннингсену и отдал приказание привезти еще двух заключенных. Он выслал за ними полицейскую машину. Хеннингсен приказал этим двоим собрать свои вещи.

Уполномоченные заключенных потребовали, чтобы Хеннингсен сообщил им, отправляют ли их товарищей на допрос в датскую полицию или же речь идет о выдаче немцам. Инспектор отказался отвечать, отказался показать документ, подписанный государственным прокурором по особым делам и подтверждающий выдачу, отказался позвонить государственному прокурору и просить его приехать и самому дать объяснения. Тогда Хеннингсену сообщили, что заключенные не покинут лагерь, пока государственный прокурор не объяснит им цель их отправки в Копенгаген.

Узники собрались в одном из бараков, окружив двух своих товарищей. Хеннингсен испугался. Он позвонил в Хельсингёр в школу обучения полицейских и попросил немедленно выслать ему помощь. Вскоре три отряда учеников полицейской школы выстроились перед лагерем. Инспектор, эскортируемый ими, направился к бараку Д, где собрались заключенные.

Он приказал двоим ранее указанным немедленно идти в административный барак, где их ждали полицейские комиссара Оденсе.

— Мы пойдем, как только узнаем, зачем нас отправляют в Копенгаген, — ответили они.

Инспектор приказал полицейским хватать заключенных, вытаскивать из барака и запирать в камеры. Вперед вышел один из заключенных.

— Мы пришли сюда, чтобы заявить протест против выдачи наших товарищей немцам. Добровольно мы не уйдем отсюда. Но незачем грозить нам силой. Мы не собираемся оказывать сопротивление и применять насилие против полиции.

— Хватайте их! — закричал Хеннингсен.

И сильные молодые полицейские бросились на беззащитных заключенных. С профессиональной жестокостью они били их, пинали, волочили по полу. Вскоре все были заперты в камеры. Хеннингсен победил. Два заложника были переданы посланцам Оденсе, нетерпеливо ожидавшим у машины.

Остальных заключенных весь день держали взаперти, а Хеннингсен вел переговоры с министром юстиции Ранэ о дальнейшем ходе событий. Было решено, что лагерь Хорсерёд снова будет эвакуирован, а интернированные переведены в тюрьму Вестре. И снова через Северную Зеландию потянулась вереница зеленых машин с молчаливыми вооруженными стражниками. В тюрьме непокорных размещали по двое в камерах без права общения, без права на свидания, табак и передачи. Они пели и шумели в камерах, звонили, пока звонки не были выключены. Тогда они начали стучать скамьями в двери камер. Шум этот был слышен по всему зданию тюрьмы.

Предстояла выдача четверых заключенных. А из коммунистов, особенно активных, по мнению Хеннингсена, выдаче немцам подлежали двое. Хольгерсен отчаянно протестовал. Он упрямо стоял на том, что интернирование — мера защиты. Он лояльно и послушно выполнял приказы правительства, но не желал нести ответственность за выдачу земляков немцам.

Ранэ не обратил внимания на протест директора тюрьмы. Хольгерсен всего на день смог задержать выдачу, и то лишь потому, что умер. На следующий день из Нюборга прибыл высокий толстый человек. Под его ответственность четыре заложника были выданы. Не без гордости датская полиция в тот день передала немцам трех схваченных ею парашютистов.

За стенами тюрьмы люди готовились к рождеству, многие и не подозревали, что страна только что пережила опасный кризис.

С одобрения немцев и при поддержке всех партий ригсдага министр иностранных дел Скавениус взял в свои руки бразды правления. Новое правительство прежде всего обратилось к ригсдагу с ходатайством издать закон о полномочиях, который дал бы ему право без решения ригсдага принимать необходимые с его точки зрения меры по поддержанию спокойствия и порядка и бороться с деятельностью, которая при данной серьезной ситуации в оккупированной стране могла бы поставить под угрозу ее интересы и безопасность.

Проект закона о полномочиях, изложенный министром юстиции Ранэ, был принят единогласно. Соответствующий параграф закона дал правительству право устанавливать особые правила по рассмотрению дел и вынесению приговоров, без привлечения присяжных и обычных судей и с назначением специальных судей.

Еще до принятия этого закона датским полицейским удалось арестовать руководителя коммунистической партии. Его не судили, а через двенадцать часов после ареста решением правительства выдали гестапо. Через некоторое время пресс-бюро Министерства иностранных дел опубликовало официальное сообщение об аресте нескольких активных коммунистов.

«Усилившаяся за последнее время подпольная активность коммунистических групп в Дании, их призывы к диверсиям и осуществление ими актов насилия привели к необходимости суровой борьбы. В этой связи был осуществлен арест некоторых коммунистов и некоммунистов, объединившихся с целью противопоставить широкие слои датского народа правительству…

…Подпольная организация „Свободная Дания“ была создана коммунистами и через свой орган подбивала население на незаконные действия. В газете, в частности, содержались призывы к саботажу и диверсиям. Газета выпускалась в основном на средства коммунистов, но для того, чтобы выступать от имени более широких слоев населения, формально газета не была коммунистической, и, таким образом, удалось заинтересовать ею и вовлечь в подпольное сотрудничество с коммунистами и некоммунистов…»

* * *

После изгнания непокорных лагерь Хорсерёд не пустовал. Из переполненной тюрьмы Вестре в него перевели триста арестованных. Инспектор Хеннингсен встретил их обычным криком.

Поднявшись на цыпочки, он кричал бывшим добровольцам гражданской войны в Испании:

— В лагере должны царить порядок и дисциплина! Вы обязаны беспрекословно мне повиноваться и выполнять все мои приказы! Я не терплю возражений! Поняли?

Пока он говорил, заключенные медленно наступали на него, и маленький человечек отступал. Они поняли, что он боится. Тогда они вдруг сделали поворот «кругом» и повернулись к нему спиной. Они не намерены были слушать его вопли.

Большинство арестованных были молодые люди. Они сражались в интернациональной бригаде против фашистов генерала Франко, и их трудно было запугать. Они снова были вместе, это поднимало их дух и создавало у них такое чувство, будто их вновь призвали в бригаду. Преисполненные бодрого, воинственного мужества, они ходили, по-военному твердо ступая по земле.

В лагере им выдали старые шинели. Им это пришлось по душе. Они разделились на колонны, маршировали, делали различные упражнения под веселые выкрики команды и забрасывали друг друга кусками торфа, изображавшими ручные гранаты. Надзирателю, случайно проходившему мимо, набросили мешок на голову и взяли в плен. Правда, его тут же успокоили, объяснив, что это пока лишь упражнения, пусть не боится, это еще не по-настоящему.

Инспектор Хеннингсен подписывал все новые приказы. Спортивные упражнения были запрещены, запрещено было покупать или приносить в лагерь спортивные принадлежности, могущие быть использованными в качестве оружия. Инспектор запретил заключенным собираться вместе. Надзиратели обязаны вмешиваться, обнаружив, что собралось более пяти человек. Кроме того, интернированным было запрещено вести между собой политические беседы.

За две недели Хеннингсен издал пятьдесят восемь приказов, содержавших самые хитроумные и утонченные запреты. Заключенные, получив приказ, клали его в почтовый ящик, откуда он возвращался на письменный стол Хеннингсена.

Нервы Хеннингсена не выдержали. Он не выходил из конторы, помещавшейся за пределами колючей изгороди лагеря. Припадки дикого бешенства перемежались периодами глубокой депрессии. Страх цепко держал его в своих когтях. Его подчиненные не в состоянии были удержаться от улыбок, когда его приказы возвращались к нему на стол. Он не мог обеспечить необходимый порядок в лагере и даже не решался войти за изгородь, где правили заключенные.

Сидя в своей конторе, он приказывал, чтобы заключенных на ночь запирали. На следующий день ему докладывали, что заключенные сломали замки. Привезли висячие замки, но и они оказались сломанными. Хеннингсен обратился в тюремный директорат за помощью, в третий раз требуя эвакуации лагеря.

В директорате с ним говорили холодно. В теперешних условиях эвакуация нежелательна. Нежелательно привлекать внимание общественности к тому, что происходит в лагере. Нежелательно вообще, чтобы о лагере вспоминали.

Из лагеря, вступить в который инспектор не осмеливался, пришел новый рапорт: испанские добровольцы, одетые в военные шинели и подпоясанные ремнями, военным маршем вошли в барак-столовую. Под шинелями они держали отломанные ножки стульев. Они отказывались покинуть барак, пока не будут удовлетворены их требования.

Хеннингсен по телефону послал новый сигнал бедствия в тюремный директорат. Помощь нужна немедленно. Ему сообщили из тюрьмы Вестре, что в Хорсерёд едет новый инспектор, обладающий особыми полномочиями.

В ожидании предстоящей битвы с заключенными Хеннингсен принял свои меры. Он роздал надзирателям слезоточивые бомбы, но не позволял им напасть на барак, пока не придет помощь со стороны. Он не доверял лагерному персоналу.

Инспектор из тюрьмы Вестре приехал в автомобиле с полномочием на месте уволить Хеннингсена. С отвращением он смотрел, как плакал маленький человечек.

В барак был послан надзиратель, чтобы пригласить уполномоченных на переговоры. Три человека решительно вышли из барака, уверенные, что их вызывают выслушать ультиматум Хеннингсена. Они были изумлены, увидев на стуле маленького инспектора высокого толстого человека.

— Кто вы? — с удивлением спросил один из уполномоченных.

— Енсен, инспектор лагеря Хорсерёд.

Он любезно сообщил, что Хеннингсен уволен и что он сам, помимо своей должности инспектора тюрьмы Вестре, взял на себя еще и руководство лагерем Хорсерёд. Он не сможет бывать в лагере ежедневно, но ему назначат заместителя, который будет заниматься текущими делами.

— Каковы ваши пожелания, господа? Из-за чего идет борьба?

Уполномоченные объяснили, что в лагере больные предоставлены самим себе. Они обращались к Хеннингсену с требованием организации пункта первой помощи и приглашения в нужных случаях врачей. Хеннингсен вообще не пожелал разговаривать об этом. Вот почему возник конфликт.

Инспектор Енсен тут же обещал, что пункт первой помощи будет создан немедленно, что он позаботится и о враче. Если у заключенных есть еще пожелания, пожалуйста, говорите.

В лагере Хорсерёд началась новая эпоха. Она совпала с окружением 6-й немецкой армии у Волги.

Весной заключенных из тюрьмы Вестре привезли обратно в Хорсерёд, и они не узнали его. Казалось, что они приехали в санаторий. Все их прежние требования были выполнены. Лагерь расширили, и, хотя количество заключенных увеличилось, все же стало просторнее. К востоку от старого лагеря на открытом месте был построен еще один лагерь. А по другую сторону шоссе на Хельсингёр построили небольшой лагерь для интернированных женщин, которые целых два года находились взаперти в тюремных камерах.

Инспектор Енсен поручил повседневное руководство лагерем Хорсерёд молодому вице-инспектору. Сам он бывал в лагере редко. Новый начальник был человек вежливый, воспитанный, и ему явно было предложено удовлетворять по возможности все претензии интернированных. Никаких приказов. Жизнь за колючей проволокой текла сама по себе. Контроль при свиданиях отменили, цензура писем ограничивалась чистой формальностью. Никому не приходило в голову читать, что пишут заключенные женам, и не было случая, чтобы письма задерживались.

— Почему, черт возьми, так не было с самого начала? — спросил Мартин Мадса Рама.

— Сталинград, — ответил Рам. — Правительство более не верит в победу немцев. День расплаты приближается.

— Было гораздо легче ввести все эти улучшения в 1941 году, когда немцы были заинтересованы в добрых отношениях. Зачем же ждали, пока немцы обозлятся и перестанут считаться с общественным мнением?

— Тогда думали, что немцы выиграют войну. Больше этого не думают. Но мы по-прежнему заложники.

— Мы живем, как в доме отдыха.

— Да, надо признаться, кормят они своих заложников хорошо.

— Питание здесь безукоризненное, — подтвердил Магнуссен.

— Да, когда нас выдадут немцам, мы будем выше средней упитанности, — сказал Мадс Рам.

Целый барак был отведен для свиданий с женами и детьми. Его перестроили, сделали маленькие отдельные комнатки, где можно было спокойно побеседовать и даже запереть дверь. Был разбит и маленький садик, где в хорошую погоду родственники могли посидеть и выпить суррогатного кофе.

— Похоже на гостиницу, — сказала Маргрета. — Помнишь отвратительного надзирателя с торчащими красными ушами, который слушал наш разговор, когда я приезжала сюда в первый раз?

— Он был нацист, — ответил Мартин. — Один из ставленников Хеннингсена. Это он и сфотографировал нас в лагере и послал фотографию в газету «Федреландет». Его выгнали.

— А где Хеннингсен?

— Получил место в тюремном директорате. Говорят, начал пить.

— Его отец умер. Ты помнишь, он был членом религиозной миссии в Престё и на велосипеде развозил разные божественные брошюрки.

— Вот как? А как поживает Йоханна? Родила?

— Нет, но скоро родит. Это очень грустно. Как отнесется к этому Оскар?

— Говорят, Оскар очень переживает.

— Кто говорит?

— Сестра Эрика Хеста. Ее муж тоже здесь, в лагере. Правительство предлагает десять тысяч крон тому, кто разыщет Эрика Хеста. Он стоит дороже Оскара.

— Откуда вы здесь так много знаете? Вы знаете больше нас.

— Ничего удивительного. Каждый день люди с разных концов страны приезжают сюда на свидания. Мы стали своего рода центральным бюро информации. И конечно, получаем все подпольные газеты. Как поживает Якоб?

— Хорошо.

Они говорили о чем угодно, только не о будущем. В их свиданиях всегда было что-то нереальное, похожее на сон, и они старались не думать о том, что когда-то нужно проснуться.

— Не пугайся, если я однажды заеду в гости домой, — сказал Мартин. — На минуточку.

— Какая чепуха!

— Ничего невозможного в этом нет.

— Не верю.

— Слышишь кукушку? — спросил Мартин. — У нас здесь тоже есть кукушка. Она кукует совсем как у нас дома. Так красиво. Я всегда любил слушать кукушку.

— В этом году я впервые ее слышу, — сказала Маргрета. — Можно посчитать, сколько лет нам осталось жить.

— Нет, не надо, не будем считать.

Маргрета вздрогнула, оба встали.

Лето в этом году выдалось хорошее. Заключенные много времени проводили на воздухе и загорели. Из елового леса доносился чудесный запах смолы и хвои. Кукушка куковала не переставая.

Они жили на природе. У Торбена Магнуссена в камере был маленький аквариум, и он демонстрировал товарищам нервное поведение гюринид, маленьких блестящих водяных жучков, беспокойно крутящихся в воде.

— Посмотрите, они не могут двигаться по прямой, а всегда кружат вокруг своей цели. Странно, правда?

— Они похожи на наших поэтов, — сказал Мадс Рам. — Те тоже не могут подойти к теме прямо. Вечно ходят вокруг да около, точно заколдованные.

— Американец Броу написал очень интересный труд о реакции этих жуков на опасность, — сказал Магнуссен.

Когда их впервые везли в Хорсерёд на полицейских машинах, Рам посмеивался над восхищением Торбена Магнуссена местными водяными насекомыми. «Может быть, ты воображаешь, что тебе разрешат ловить здесь головастиков?» — спросил он тогда. Теперь же Магнуссен получил разрешение ловить водяных насекомых в болоте у озера Гурре в сопровождении надзирателя, который также этим интересовался. Ему позволили иметь аквариум и читать все, что ему заблагорассудится, о жизни насекомых.

— Почему же Хеннингсен не разрешал мне читать книги о мошках и плавунцах? — вопрошал старший учитель.

— Потому что это было до Сталинграда, — отвечал Рам.

Хорсерёд был как бы маленьким заповедником в объятой тревогой стране. За его изгородью шла война. Диверсии более уже не были случайными поджогами, совершенными одиночками. Это были регулярные военные действия. Выводились из строя крупные промышленные предприятия. Прерывалось железнодорожное движение.

Война на датской земле велась систематически и организованно. В провинциальных городах вспыхнули забастовки. Партийные и профсоюзные лидеры по радио заклинали своих земляков проявлять благоразумие и доносить на диверсантов.

Накануне Ивана Купалы в мирном уголке Хорсерёда заключенные видели отсветы пожарища. Горел крупный завод. Узнали, что это в Хеллебеке. Может быть, этот костер — привет от Эрика Хеста, товарища, проложившего подземный туннель. Хорошо, что он на воле.

Десять тысяч крон было обещано тому, кто укажет местонахождение Эрика Хеста. Можно было заработать и на рабочем молочного завода Оскаре Поульсене. Доносчик Эгон Чарльз Ольсен получал жалованье, равное жалованью начальника департамента. Министр юстиции Ранэ требовал ассигнований в миллион крон на закупку пулеметов, которые полиция могла бы пустить в ход против соотечественников.

Жизнь в Хорсерёде текла мирно. Но не идет на пользу эта мирная жизнь, когда твои товарищи и земляки ведут войну. Плохо, когда человек обречен быть пассивным, бездеятельным, когда он может лишь поспорить о том, что нужно было бы сделать, и лечь спать. Плохо ждать и быть заложником, даже если тебя хорошо кормят.

Перед домом Маргреты останавливается автомобиль, а в теперешние времена так неприятно, когда к твоему дому подъезжает машина. Маргрета осторожно открывает дверь, за ней теснятся любопытные дети.

Дверь машины открывается, и из нее выходит Мартин.

— Ну, как вы тут поживаете?

— Боже мой! Каким образом ты здесь?

— Я же говорил, что приеду в гости. Здравствуй, Роза, здравствуй, Герда, здравствуй, малыш Петер! А куда вы дели Викторию?

— Спит, — отвечает сбитая с толку Маргрета. — Но каким образом ты здесь?

— Я приехал только на минутку. Это удалось устроить. Познакомиться с господами. Сержант Хансен и сержант Тюгесен.

— Мы хорошо знакомы с фру, — отвечают полицейские из автомобиля. — Нет, спасибо, у нас нет времени зайти в дом. Нам нужно ехать дальше. Вы прекрасно обойдетесь без нас, ха-ха…

— У них дела в Престё, — объясняет Мартин. — Ну, пока!

— Они уезжают? Ты останешься здесь один?

— Да. Нам нужно ехать. Но мы вернемся и захватим вашего мужа в четыре часа. Позаботьтесь о нем хорошенько!

Полицейские уезжают. Из соседнего дома Енс Ольсен и его толстухи дочери смотрят во все глаза, расплющив носы об оконное стекло.

Да, вот до какой степени изменилось положение. Уже не было редкостью, что интернированный приезжал навестить семью. Его отвозили полицейские из отделения государственного прокурора, оставляя на короткое время, и потом в назначенный срок забирали. Существовало джентльменское соглашение между заключенными и охраной, и никто его не нарушал.

Мартин ходит по своему дому, дотрагиваясь до различных вещей. Все как было. Только кое-что передвинуто да цветы на подоконниках или выросли, или сменились другими.

— Камедное деревце погибло в морозы. Жаль. Но дикий виноград в углу совсем закрыл стену, скоро он заполнит всю комнату.

— Придется куда-то пересадить, — говорит Мартин.

Младшие дети несколько смущены, они не привыкли видеть мужчину в доме. Роза же прижалась к отцу и не хочет его отпустить. Разбудили Викторию.

— Посмотри-ка, кто пришел!

Два года назад он был дома. Тогда тоже было лето. Все здесь как было, и все же что-то изменилось. Дети и цветы выросли. Часы на стене тикают, как всегда. Время идет.

— Сварить кофе?

— Нет, не надо.

— Сварю чашечку, это быстро. Герда, принеси лучинок.

— Во Фрюденхольме был пожар, — рассказывает Роза. — Там опять сожгли немецкий барак.

Повсюду что-то происходит. Во многих городах осадное положение и по вечерам запрещено выходить из дому. Вспыхивают забастовки. Несмотря на строгий запрет, проводятся массовые собрания и демонстрации. Немцы стреляют в народ.

Что будет дальше? Когда немцы уже и формально возьмут власть в стране? И что станется с заключенными в Хорсерёде?

— Мы вели переговоры с министром юстиции, с комиссией ригсдага и тюремным директоратом, — говорит Мартин, — Нам дали торжественное обещание открыть лагерь, если немцы придут к власти.

— Можно им верить? — спрашивает Маргрета.

— Да, можно. Это обещал и начальник лагеря, и служащие.

В дверь стучат. Енс Ольсен просовываете нее голову.

— Мне показалось, что я видел Мартина. Ты приехал?

— Да, здравствуй, как поживаешь?

— Хорошо. Тебя выпустили, Мартин?

— Нет, я только в гости.

— Но я видел, они уехали.

— Они поехали в Престё. Вернутся и захватят меня.

— Боже всемогущий! Ты же можешь убежать.

— Нет, я дал слово.

— Но все-таки!

— Как поживают твои дочки?

— У Элли немного болит живот. Вот тут давит, и кал у нее совершенно черный.

— Она ест слишком много лакрицы, — говорит Маргрета.

— Не-ет. Доктор тоже говорит, что она больна. Ее нужно положить в больницу на исследование, но пока там нет места.

— Не выпьешь ли чашечку кофе? — спрашивает Маргрета.

— Нет, спасибо, не буду мешать, раз у тебя такой гость. Сколько времени ты пробудешь дома, Мартин?

— Недолго. Они приедут в четыре часа.

— Боже ты мой, вам же надо еще поговорить. Прощайте, всего тебе хорошего, Мартин, и возвращайся поскорее домой!

Снова бьют часы.

— У них такой красивый звук, — говорит Мартин. — Как давно я его не слышал. Хорошие часы. Ты не забываешь заводить их каждое воскресенье?

— Роза мне всегда напоминает.

— Хорошо, что у тебя есть Роза.

Время идет и быстро и медленно. Виктория не желает сидеть на коленях у Мартина, она его побаивается.

Но смотрите-ка, она уже умеет пить из чашки! Она умная, не по возрасту развитая девочка. Петер и Нильс ожесточенно ссорятся из-за бутерброда. Отдай же ему, Нильс!

— Все ему да ему! — кричит Нильс. — Всегда! Противный мальчишка!

— Как тебе не стыдно, Нильс, ведь папа дома! Перестань!

Нильс чувствует себя оскорбленным, выходит из-за стола и со злостью хлопает дверью.

Пятеро детей. Хорошо иметь пятерых красивых, здоровых детей. Хорошо, когда в доме дети. Но плохо, что отец не может быть с ними.

Время идет и быстро и медленно, когда оно ограничено и когда чего-то ждешь. Нельзя чувствовать себя хозяином дома, когда ты пришел сюда всего на два часа. Маргрета обязательно хочет дать Мартину что-нибудь с собой.

— Не нужно, оставь! Скоро они вернутся. Не трать время на поиски!

Мартин находит Нильса, примиряет его с братом, но на это уходит немало времени.

— А где кошка? — Мартин почти забыл о старой серой кошке.

— Где-то бегает, — говорит Герда, — она всегда бегает, а придет домой — только и делает, что спит.

Хорошо сидеть в своем кресле, в своей комнате. Но Мартину не сидится. В доме столько дела для хозяйских рук. Только за короткий срок все равно всего не переделаешь.

Часы бьют.

— Они приехали, — кричит Нильс. — Вон они.

— До свидания.

— До свидания, Петер, Герда. — Мартин целует их. Герда обязательно хочет показать ему свои рисунки. Нет, ему пора. Нельзя заставлять людей ждать. Роза прижимается к нему. Но маленькая Виктория отворачивается. Это потому, что у нее режутся зубки.

— До свидания, приезжай опять.

— Да, я скоро приеду, — говорит Мартин.

Семья машет вслед отъезжающему автомобилю. Енс Ольсен и его толстухи дочери стоят у окон.

Он больше не приехал.

Положение в стране осложнилось, и немцы пожелали заполучить заложников. Однажды вечером без предупреждения они появились в Хорсерёде и забрали сто сорок трех мужчин и семь женщин, которых вскоре отправили в лагерь уничтожения Штутгоф возле Данцига.

* * *

Когда немцы ночью 28 августа появились в лагере Хорсерёд, некоторым заключенным благодаря мраку и возникшей суматохе удалось бежать. Бежали девяносто шесть человек.

Было заранее ясно: что-то должно произойти. Политическое положение осложнилось. Сержанты Хансен и Тюгесен сообщили в лагерь по телефону, что немцы предъявили датскому правительству ультиматум. Срок его истек в шестнадцать часов, его отклонили, и правительство уйдет в отставку. Несмотря на протест полицейского комиссара Оденсе, они сообщили то же самое в тюрьму Вестре. Инспектор Енсен спешно собрал всех заключенных коммунистов и отправил их в Хорсерёд с таким расчетом, чтобы они могли выехать из Копенгагена до шестнадцати часов. Предполагалось, что к тому времени немцы захватят тюрьму.

В Хорсерёде заключенные вели переговоры с лагерным начальством. Министр юстиции Ранэ торжественно обещал, что заключенных не выдадут. Если немцы захватят лагерь, датские власти откроют его заблаговременно, чтобы заключенные могли бежать.

Начальник лагеря сказал, что не будет удерживать заключенных силой, если они пожелают покинуть лагерь, но просил их подождать. Существуют средства связи. Лагерь будет заранее извещен. Если же они покинут лагерь сейчас, пока ведутся переговоры, их бегство может явиться предлогом для срыва переговоров. Он просил интернированных проявить лояльность в отношении датского правительства и подождать, пока лагерь известят.

Лагерь никто не известил.

Начальник лагеря все еще надеялся на телефонную связь с Копенгагеном и ждал, но тщетно. Немцы пришли в Хорсерёд без предупреждения. Они заняли сначала недавно отстроенный новый лагерь, явно не зная, что есть еще один. В старом лагере раздался крик: «Немцы пришли! Они здесь!» Заключенные выбежали из бараков к изгороди. Тащили одеяла и матрацы, бросали их на колючую проволоку, громоздили возле изгороди столы и скамьи, прожектор был погашен. Стояла кромешная тьма, лил дождь.

Лагерный персонал вел себя пассивно. Только один надзиратель пробил тревогу, но никто на это не реагировал. Немцы были уже у входа. Раздались выстрелы. Один за другим девяносто шесть человек перелезли через изгородь, перетащили даже товарища с деревянной ногой, прежде чем были обнаружены немцами.

— Это надо было предвидеть, — сказал Торбен Магнуссен Мадсу Раму. — Мы вечно совершаем одну и ту же ошибку, мы слишком порядочны и верим в порядочность других. Мы об этом уже говорили.

— Давай отложим спор до другого раза, — ответил Рам.

Позади них шла отчаянная стрельба. Они ползли по лесу. Потом поднялись и побежали по грязи и воде. Они были уверены, что немцы окружают лагерь. Надо бежать поодиночке, тогда некоторым, может быть, удастся спастись.

Человек с деревянной ногой отстал от товарищей. Он не мог идти дальше. Деревянная нога застревала в жидкой грязи. Он забрался на ель. Это был рабочий с табачной фабрики, у него в кармане оказалась коробка датских сигар, и он курил их всю ночь, сидя на дереве. На следующий день ему каким-то невероятным образом удалось добраться до Эсрома, где у него были друзья.

Торбен Магнуссен направился в Тикёб. Он выпил утренний кофе в кабачке, но отклонил предложение хозяина остаться. Это было слишком близко от Хорсерёда. Можно было предполагать, что немцы выставили патрули. Позже он пешком направился в Хиллерёд.

Мадс Рам кружил по лесу и после долгих странствий по кустарнику и болотам оказался снова у лагеря. Услышав немецкую команду, он быстро повернул назад. Он избегал дорог и тропинок, где можно было ожидать немецких патрулей. Впереди показался просвет. Лес кончился. Тут нужно быть особенно осторожным. Он перелез через каменную ограду и спрыгнул на поле. Темная фигура выскочила из куста перед ним, и на секунду Рам подумал, что все старания были напрасны. Но оказалось, что это теленок, он лежал под кустом, и Рам его спугнул.

Рам прошел полем к хутору и постучал.

— Разрешите мне спрятаться на сеновале, я бежал из лагеря Хорсерёд — его захватили немцы.

— Нет, — ответил хозяин. — Убирайся! Всякая сволочь ходит тут по ночам! Вон!

Рем побрел дальше полями во мраке к следующему дому. И там он не нашел пристанища.

— Мы не хотим вмешиваться в такие дела. Шагай отсюда поскорее, а то я позвоню в полицию!

Мадс шел дальше по полям, через изгороди и канавы. Он не хотел выходить на дорогу, которая, наверно, просматривалась немцами. Не знал, где находится, куда идет. Даже когда рассвело, он не понял, куда попал. Он снова был в лесу. Заполз в заросли ежевики и сел.

Он посмотрел на часы. Семь часов. Значит, он просидел в зарослях целый день. Маленькие зверьки вылезали из норок и смотрели на него. Целая семья мышей подошла к нему вплотную, желая выяснить, что это за штука. Птицы наклоняли головки и рассматривали человека, сидевшего в кустах ежевики. Жаль, он не знал этого раньше: оказывается, если ты сидишь спокойно в кустах ежевики, то звери подходят к тебе поздороваться. Четырнадцать часов просидел Мадс Рам, не двигаясь и наблюдая за животными. Было очень холодно.

Когда стемнело, он направился дальше. Неужели не найдется места, где можно выспаться; он чувствовал, что выбился из сил. В третий раз он зашел на какой-то хутор и попросил хозяина, как доброго датчанина, дать ему пристанище.

— Боюсь, — ответил хуторянин. — Это может стоить мне головы. По радио объявили, что в стране осадное положение. Иди еще куда-нибудь.

— Я заплачу, — уговаривал его Рам. — Я адвокат и человек состоятельный. Я хорошо заплачу.

Его пустили на сеновал. Принесли молока и еды. Хозяин был смертельно напуган.

— Вы говорите, вы адвокат?

— Да, и, может, когда-нибудь мне тоже доведется помочь вам.

Он прожил на сеновале двое суток. Одежда его высохла, он отчистил ее от грязи. Теперь, наверное, в округе уже спокойно.

На следующее утро хуторянин сказал:

— Я не хочу, чтобы вы оставались здесь. Не могу рисковать. Съешьте завтрак и уходите.

— Прекрасно, — ответил Рам. — Только одолжите мне ваш велосипед.

— Велосипеда я никому не дам!

— Послушайте. Я уйду. Если немцы меня схватят, меня расстреляют. Но и вас тоже, добрый человек. Если немцы узнают, что вы скрывали меня здесь, вас ничто не спасет. Это печально, но факт.

— Уходите. — Хуторянин почти плакал.

— Я уйду, но не более ли разумно с вашей стороны дать мне велосипед? Тогда у нас обоих будет больше шансов выйти из этой истории живыми.

— Берите, — в отчаянии согласился хуторянин.

— Вы добрый датчанин. — Мадс Рам похлопал его по плечу. — Не падайте духом!

— Пойдемте, я дам вам велосипед. У него хорошие покрышки. Но я требую, чтобы вы его вернули!

— Обязательно. Скажите, когда я выеду на дорогу, мне надо свернуть налево, чтобы попасть в Копенгаген?

— Боже вас сохрани, тогда вы прямехонько попадете в Хорсерёд. Вам нужно ехать в обратном направлении!

— Спасибо. Прощайте. Я буду осторожен с велосипедом.

— Так вы адвокат?

— Да. Прощайте.

Стоял ясный солнечный день. Как свободный человек Мадс Рам ехал на велосипеде по шоссе. У Квистгорода он въехал в рощицу и некоторое время наблюдал за дорогой. Он не видел ни немецких патрулей, ни военных машин, ни датских полицейских автомобилей. Мимо проходили машины с молоком, овощами и другим мирным грузом.

В Хёрсхольме он увидел объявление генерала фон Ханнекена:

«События последних дней показали, что датское правительство более не в состоянии поддерживать спокойствие и порядок в Дании. Беспорядки, вызванные вражескими агентами, направлены непосредственно против вермахта. Поэтому я объявляю военное осадное положение во всей Дании.

Приказываю:

1. Чиновникам и служащим общественных учреждений продолжать лояльно выполнять свой служебный долг, следуя указаниям, данным немецкими властями.

2. Скопление более пяти человек на улицах и в общественных местах запрещается, равно как и всякие неофициальные собрания.

3. С наступлением темноты запрещается всякое движение на улицах.

4. Впредь до дальнейшего распоряжения запрещается пользоваться почтой, телеграфом и телефоном.

5. Забастовки любого рода запрещаются. Призыв к забастовке во вред немецкому вермахту служит на пользу врагу и карается смертью.

Нарушение данных постановлений карается немецким военным судом. При скоплениях народа, актах насилия и т. п. будет неукоснительно применяться оружие».

Мадс Рам поставил велосипед и отправился в парикмахерскую, чтобы избавиться от многодневной щетины. Здесь он узнал о событиях последних дней и понял, что в стране нет правительства. Он не решался расспросить поподробнее, чтобы не выдать себя.

Когда он хотел заплатить, парикмахер похлопал его по плечу:

— Ничего не надо. Счастливого пути!

* * *

Как только почта снова начала функционировать, Расмус Ларсен получил циркулярное письмо своей партии, в котором излагались причины происшедших событий и указывались ответственные за них лица.

«Коммунисты и шовинисты утверждают, что события последних дней доказали несостоятельность политики, проводившейся партиями сотрудничества с 9 апреля, и правоту шовинистов и коммунистов. Это совершенно произвольное толкование положения вещей, и подобным заявлениям следует во имя истины давать энергичный отпор.

Между партиями сотрудничества не было никаких разногласий по вопросу о целях и методах датской политики. Эта политика осуществлялась целеустремленно и с полной ответственностью. Три прошедших года доказали, что это единственно правильная политика. Только шовинистические и коммунистические элементы пытались противодействовать ей. Эти элементы стремились подорвать сотрудничество, в результате чего возникло кризисное положение, могущее привести к краху и опасным переменам для страны и народа.

При каждой попытке замазать или исказить эти факты необходимо разъяснять истинное положение вещей.

Следует со всей энергией отстаивать правильную точку зрения и разоблачать коммунистическую и шовинистическую агитацию повсюду, где она ведется. Профсоюзные и политические организации неоднократно и заблаговременно указывали, к чему может привести безответственная агитация».

Вооружившись этими указаниями, Расмус Ларсен мог со знанием дела отстаивать правильную точку зрения. Он знал, что нужно говорить, когда возникали споры. В происшедшем несчастье виновны только безответственные шовинистически-коммунистические элементы. Они подорвали ту политику, которая могла бы сохраняться до окончания войны на благо датскому обществу.

* * *

«Привет Барбаре, Николаю, Стине, Метте, Дженни, Мартину и Петеру. Кошка мяукает. Гусь гогочет. Черепаха хромает на одну ногу. Вы слушали специальное сообщение Би-би-си».

На полях по ночам происходили странные вещи. С земли в небо подавались световые сигналы. На парашютах спускались грузы, и тут же их увозили машины, В хлевах и на сеновалах пряталось оружие и взрывчатые вещества. Прошли времена, когда варили смесь из хлористого калия, парафина и керосина и делали бомбы в кухнях старых женщин.

Диверсии совершаются среди бела дня. Происходят схватки между борцами движения Сопротивления и немцами. Диверсанты часто вооружены и ручными гранатами. В их распоряжении машины, автобусы, грузовики. В стране создана армия. Она подчиняется датскому правительству: Совету Свободы.

Оружие сбрасывается с неба, поступает через пролив Эресунн из Швеции. Но не все оружие попадает в руки армии освобождения. Не всех борцов за свободу удается вооружить. Некоторые вынуждены вести войну допотопными револьверами, самодельными обрезами и экономить боеприпасы.

В движение Сопротивления вступили офицеры. Они создали разведку, но военные специалисты не принимают участия в боевых действиях. Они охраняют склады боеприпасов и оружия, их нужно сохранить до окончания войны. Они понадобятся для восстановления спокойствия и порядка.

Добровольческий корпус «Дания» распущен. Но бывший начальник корпуса, оберштурмбаннфюрер СС Мартинсен создал новый корпус, цель которого — гордая, сознающая свое достоинство, решительная Дания, которая свяжет наше славное прошлое с нашим будущим узами славы…

В корпус принимают датчан арийского происхождения, способных носить оружие; преимуществом пользуются те, кто с оружием в руках боролся против коммунизма. Они будут вести духовную и материальную борьбу за воссоздание Дании, которая, став национально единой, сможет внести свой достойный вклад в новое европейское сообщество, которое, как мы знаем, грядет.

Среди датчан-арийцев был и Гарри, бывший батрак Нильса Мадсена. Да, война сделала Гарри мужчиной. Нильс Мадсен вынужден это признать. Но Нильс Мадсен теперь меньше интересуется политикой. Партия объята тревогой. Она распалась на борющиеся друг с другом группы.

Трон вождя в замке Фрюденхольм пуст. Фюрер предложил свои услуги в качестве фронтового врача. Но пока он находится на излечении в больнице для алкоголиков. В замке стало тихо. Прошло время веселых празднеств. Но граф по-прежнему является главной фигурой в округе. Он объезжает верхом свои владения, осматривает поля, следит за уборкой урожая, и, что бы ни случилось в мире, никто не посягнет на его собственность.

В замке появился Эгон Чарлз Ольсен, бывший слуга Скьерн-Свенсена. Ныне он гость. У него расстроена нервная система, ему нужен покой и отдых в тихом, не привлекающем к себе внимания месте. Он живет в башне, где Франсуа фон Хане писал историю германцев. Закончив свой труд, фон Хане уехал в столицу, и в замке никто не знает, чем он там занят.

Ольсен пережил тревожные дни в столице. Он чувствовал, что над его жизнью нависла угроза. Таинственные люди ходили за ним по пятам узкими улочками старой части города. Он видел, что за ним следят и у его квартиры, и в кафе «Фидусен». Походка у него стала неуверенной, он то и дело оборачивался и не вынимал правую руку из кармана пальто, где лежал револьвер. Здесь, на свежем деревенском воздухе, он поправится и обретет душевный покой.

Но ему трудно успокоиться. В башне бродят призраки. Что-то шуршит за обоями, кто-то скребется в дверь.

Он лежит во мраке и слышит шаркающие шаги и бряцанье цепей. Он помнит все эти звуки со времен Скьерк-Свенсена. В старом замке кишмя кишат привидения. Столько всего здесь произошло за столетия. Столько убийств! Столько трупов лежит под плитами пола и замуровано в стенах. Пятна крови не отмываются. Из влажных погребов слышатся вздохи заморенных голодом непокорных крестьян. Восстановленная деревянная кобыла возвышается во дворе замка, напоминая о нравах и обычаях прошедших времен. А может быть, прошедшие времена были милосерднее нынешних? Может быть, башня, где морили голодом, погреба, куда бросали пленников, — это детская забава по сравнению с лагерями уничтожения нашего времени? А может быть, только средства разные, а жестокость властителей и прошлых и нынешних не знает границ?

Днем Ольсен бродит по парку, слушает шелест деревьев, кормит лебедей, плавающих по каналу. Он проходит под старыми липами, слушает пение птиц и любуется природой. Но он не создан для жизни на лоне природы. Ему не хватает маленьких кабачков и трактиров Копенгагена. Не хватает запаха пива и табачного дыма. Ежедневно он заходит в исторический кабачок и выпивает кружечку. Но тут все не то, неуютно, нет болтливых студентов и забавных оригиналов. Ольсеном овладевает тоска.

Он сидит один в кабачке перед кружкой пива. Входит группа людей, возможно, это коммивояжеры, а может, и крестьяне. Они пьют суррогатный кофе, курят датские сигареты, их четверо, и они хотят сыграть в карты. Они видят Ольсена и вдруг встают все четверо. Рука Ольсена опускается в карман за револьвером, но она уже мертвая. А они стреляют снова. Теперь он лежит спокойно. Четверо выходят, садятся в автомобиль и уезжают.

Испуганный хозяин кабачка вызвал прежде всего доктора Дамсё. Затем приехала полиция из Преете.

Доктор осмотрел мертвеца. Его поразили восемью выстрелами. Труп отправляют в Копенгаген в институт судебной медицины.

Так умер Эгон Чарлз Ольсен. Умер в том месте, где он родился и работал слугой. Он был слугой Скьерн-Свенсена, а позже его доверенным. Он оказывал небольшие услуги графу Розенкоп-Фрюденскьолю. Он служил и на государственной службе. Со скромной должности в отделении Д копенгагенского полицейского управления он поднялся до более высоких постов. Он получал жалованье начальника департамента за оказываемые обществу услуги. Ольсен был слабый человек, на него оказывали дурное влияние.

* * *

Люди умирают, люди родятся. Доктор Дамсё пишет свидетельства о смерти, помогает детям появляться на свет, а к чему все это? Он равнодушен к жизни. Лечит своих пациентов, мешает им преждевременно умереть. Делает что может, выполняя свой долг врача. Он либерален, свободомыслящ, а к чему привело это свободомыслие? Освободившись от буржуазного образа мыслей, он оказался в одиночестве и ничего больше не понимает. Что будет дальше? Мир казался ему отвратительным.

А люди размножались, как будто счастье заключается в том, чтобы жить. Неужели приятно пробуждаться утром, встречать новый день? Разве так уж приятно вдыхать запах свежескошенной травы и слушать кукование кукушки в лесу? А может быть, все-таки стоит жить?

Йоханна водила за ручку маленького рыжего мальчонку. А в коляске возила другого малыша, веселого человечка с черными кудрями, новое существо, появившееся на свет. Она молода, у нее еще все впереди.

У Маргреты пятеро детей. Она управляется с ними одна. Цветы на ее окнах растут. Великолепные часы на стене бьют, как им полагается, их заводят каждое воскресенье. В доме множество мелких поделок ждут хозяйских рук; когда-нибудь все это будет приведено в порядок. Ей хотелось бы кое-что сказать доктору, но она не может найти слов. Людям часто не хватает слов, они не умеют вовремя составить из них нужную фразу.

От Мартина пришло письмо. Маленькое, короткое письмецо, написанное карандашом. «Я в Штутгофе. Мне тут хорошо. Не могла бы ты как можно скорее прислать хлеба, масла, колбасы, а может быть, еще и сыра. Пошли как можно скорее!»

Значит, он жив. У него есть адрес. Ему можно послать посылку через Красный Крест. Маргрета побывала в Копенгагене, посоветовалась с Эллен и другими красными вдовами. По их мнению, лагерь в Штутгофе еще не самый худший. Может быть, это даже образцовый лагерь. Туда можно писать письма и посылать посылки. Может быть, датчане находятся в привилегированном положении?

Женщины подбадривали друг друга. Старались варить в лучшее. Поддерживали себя надеждой на хорошие концентрационные лагеря. Фантазировали. Ведь они не могли себе представить, каково там на самом деле. Этого никто не мог себе представить.

В Копенгагене страшно. На улицах стреляют. Шальбуржцы терроризируют город. Орудуют еще корпуса Хипо и Летний корпус.[35] Особенно по вечерам. Нельзя установить, откуда раздаются выстрелы. Люди пытаются укрыться в подъездах домов, в убежищах. Каждый день взлетают на воздух заводы. Сначала слышен страшный взрыв, а потом залпы пулеметов и сирены полицейских и пожарных машин.

Один из отрядов шальбуржцев стоял почетным караулом при погребении Ольсена на кладбище в Копенгагене. У Ольсена не было семьи, которая могла бы проводить его в последний путь. Эту честь ему оказали собутыльники и соратники. За гробом шел комиссар по уголовным делам Германсен. И бледный специалист по ведению допросов Лукас, также служивший некогда в замке Фрюденхольм. Правда, датская полиция не была представлена и ни один министр не прислал венка.

Молодой пастор с Вестербро совершал погребение. Организаторы настойчиво просили его не выступать с речью, а ограничиться обычным церковным обрядом. С речью выступит один из соратников покойного.

Вместо надгробной проповеди пастор прочел псалом, Он читал медленно, громко старый псалом № 635:

В черном гробу в белом саване я,

Труп мой укроет сырая земля.

Видите все вы, собравшись вокруг:

Очи закрыты, и взгляд их потух.

Много грехов мне на душу легло,

Смертью отмечено ныне чело.

Радости жизни в избытке вкушал,

И пищей могильному червю я стал.

Заветы господни я нагло попрал.

И бог жестоко меня покарал.

Никто не протянет руки мне своей.

У мертвого нет ни родных, ни друзей.

Этот псалом позже стали называть псалмом доносчиков.

Вечером у двери пастора раздался звонок. Он сам вышел открыть дверь и был застрелен на месте. Жильцы дома видели, как два человека в макинтошах спокойно спускались по лестнице.

* * *

Летним днем в пивной в Вордингборге немецкая полиция схватила Оскара Поульсена.

Это не вызвало сенсации в стране. Ежедневно арестовывали людей, ежедневно кто-то погибал, и ежедневно на место погибших вставали другие. Оскар был не руководителем Сопротивления в Дании, а лишь одним из многих борцов. Но в его родной округе тяжело переживали этот арест. Для местных жителей это был тяжкий удар. Вот как изменилось настроение за последний год! Из разбойника и вора, разыскиваемого полицией, Оскар превратился в героя.

Его земляки думали, что если он одним из первых качал борьбу с немцами, то кому же другому быть вождем и хевдингом движения Сопротивления. Его имя стало для них символом борьбы. Всякий нанесенный врагу урон считался делом рук Оскара Поульсена. Он сжигал все заводы, сбрасывал под откос все военные эшелоны и взрывал все мосты.

Он, конечно, не мог совершить всего, что ему приписывали. Правда ли, что в Нестведе он вошел в казармы в форме немецкого офицера и собственноручно забрал нужные ему боеприпасы? Оскар не знал немецкого языка, но говорили, что он рычал, как немец, и этого было достаточно, чтобы произвести впечатление на часовых. Немыслимо, чтобы он одновременно находился в разных местах и осуществлял все диверсии в Южной Зеландии. Каждый день что-то случалось. Льнопрядильная фабрика в Эрскове и хлопчатобумажная в Нестведе были выведены из строя одновременно. Оскар один не мог этого сделать, но всем так хотелось думать, что это он! Его хотели превратить в героя типа Свена Гёнге Поульсена, ведь его тоже звали Поульсен и действовал он в той же округе.

Округа, известная даже в литературе, вдруг изменила свой вид. Отряд рабочих начал копать огромный ров, пересекающий всю местность. Может быть, немцы собираются устроить здесь заслон, когда начнется вторжение и союзники высадятся в Северном море и Каттегате?

За хутором Нильса Мадсена поставили орудийный расчет и через его владения проложили путь к пушкам. Смешно, что немцы изуродовали именно землю Нильса Мадсена. Местное управление охотно предоставило в распоряжение немцев для этого дела дорожный каток — комиссия по строительству дорог была, видимо, просто сборищем коллаборационистов.

Неудивительно, что у Нильса Мадсена обнаружилась язва желудка, и он вынужден был обратиться к врачу, а его супруга, страдающая нервными припадками, снова ударилась в религию. Да и вообще неудивительно, что в это время объявилось так много болезней.

Ночью в доме доктора Дамсё раздался стук; он должен приехать немедленно, какой-то страшный случай заворота кишок. Жаль доктора, он только что уснул, но экономке пришлось его разбудить.

Легкой, молодой походкой доктор спустился с лестницы со своим саквояжем.

— Где вы живете? Далеко отсюда?

— Нет, недалеко. Это в Лангехусете, у Ханса Йорганса. Там много бездомных. Доктор всех их, конечно, не может знать.

— Подождите минуточку, я выведу машину.

Доктор быстро направился к гаражу. Ему показалось, что он знает человека, который пришел за ним, но он не мог вспомнить, как его зовут.

У гаража стоял еще один человек. В руках у него был автомат. Первый тоже вынул оружие, они выстрелили одновременно, доктор согнулся и, перевернувшись, упал на дорожный асфальт. Под ним растекалась лужа крови. Оба злоумышленника, едва взглянув на него, пошли к стоявшей за углом машине.

Экономка позже описала одного из них. Его можно легко узнать. Парень лет двадцати, со сломанным носом.

Такие убийства называли клиринговыми. Это была явная месть за Эгона Чарлза Ольсена, которого неизвестные преступники застрелили в историческом кабачке.

В округу приехал новый врач. Он лечил язву желудка Нильсу Мадсену, давал успокаивающие пилюли его супруге. Но разве есть лекарства от печалей и огорчений?

— И разве я не говорил, — жаловался Нильс, — что Гарри дрянной человек. Но нас это не касается, нас в это дело замешать не могут.

На карте военных действий Мадсена карандашные полукружия повернулись в другую сторону. Восточного пространства, где Мариус Панталонщик когда-то мечтал построить себе гусиную ферму и где датская промышленность получила бы возможность неограниченного развития, более не существовало. А болезнь может взять верх над любым человеком. Пришел день, когда Нильс Мадсен из-за пошатнувшегося здоровья вынужден был оставить свой пост в партии. Ему надо заниматься хозяйством, людям нужен хлеб. Нильс Мадсен сознает свой долг земледельца и не изменит ему. Снова наступила осень, надо собрать урожай, пока еще не вся земля вытоптана теми, кто возводил орудийный расчет на ржаном поле.

Выносились смертные приговоры, совершались убийства, казни. Казни обычно быстро следовали за приговорами. Но случалось, что приговоренного к смерти отправляли в Германию, и никто не знал, зачем и почему. Оскара Поульсена приговорили к смерти и отправили в Германию. О помиловании и речи быть не могло. Но пока ты жив, в тебе теплится надежда. Никто ничего не знал, никто ничего не понимал, в немецких приказах не так-то легко разобраться.

Маргрета время от времени получала письма от мужа. Он писал всегда одно и то же: «Мне живется хорошо. Пришли скорее посылку». Она отвечала и посылала посылки.

От Оскара вестей не было. Да и кому бы он стал писать? И как написать ему? Никто не знал, где он. Никто не знал, жив ли он еще.

Дания жила без правительства, без полиции. Такого не случалось еще никогда и ни в одной другой стране.

Бюро информации при главе эсэсовцев и начальнике немецкой полиции в Дании сообщило:

«За последний год убийства, диверсии и преступления стали повседневным явлением в общественной жизни Дании. Датская полиция не пожелала положить конец этим проявлениям анархизма. С помощью двусмысленных воззваний, которые прекрасно понимало политическое подполье, она делала вид, что старается удовлетворить желание оккупационных властей сохранить порядок и спокойствие. Далее следует констатировать, что датская полиция активно способствовала диверсиям и убийствам. Налицо развал судебных учреждений. Данию явно толкают к большевизации. Преступному подполью удалось добиться такого влияния в общественной жизни, что оно сумело осуществить генеральную забастовку и другие серьезные нарушения общественного порядка. Оккупационные власти страны, которая в трудное для себя время борется за жизнь, не могут более допускать подобных явлений. Они вынуждены предпринять реорганизацию датской полиции. Впредь до полного осуществления этой реорганизации с 12 часов 19 сентября 1944 г. вводится осадное положение во всей Дании. Вся датская полиция впредь до дальнейших распоряжений лишается своих полномочий.

Начальник полиции Панке, обергруппенфюрер СС и генерал полиции».

Полицейское управление в Копенгагене было занято немецкими солдатами и датскими шальбуржцами.

Для усиления охраны странного здания был проведен ряд хитроумных мероприятий. Узкие коридоры были превращены в своего рода шлюзы с непробиваемыми стальными щитами, опускавшимися автоматически. Однако шальбуржцы беспрепятственно проникли через шлюзы, предъявив свои удостоверения, и захватили здание без борьбы. А затем открыли двери немцам.

Полицейские участки в городах и провинции также были заняты. Кое-где полицейские оказывали сопротивление, стреляли, но в большинстве случаев операция проходила безболезненно.

Во время захвата полицейских учреждений в Копенгагене объявили воздушную тревогу. Рабочий судоверфи Эрик Хест работал в это время в маленькой механической мастерской на безлюдной дороге в Видовре вместе с молодым немецким дезертиром, говорившим на ломаном датском языке. Этот юноша, воспитанный гитлерюгендом, прибыл в шестнадцать лет в Данию убежденным национал-социалистом, борцом за европейскую общность. А теперь он работал в мастерской, где ремонтировали велосипеды и легкие пулеметы для отрядов диверсантов. Его звали Гюнтер Сульцберг, он рассказывал, что старый учитель в округе Престё заставил его изменить свои взгляды, преподал ему урок демократии и человечности. До конца жизни он будет благодарен этому старому человеку. Позже Гюнтер Сульцберг пытался связаться с другими датчанами, но это ему удалось только во время кампании по уничтожению евреев. Как только подвернулся случай, он дезертировал и примкнул к датским партизанам. Он оказался очень способным к механике, успешно ремонтировал огнестрельное оружие и был очень полезен подполью.

Мастерская принадлежала Эмилю. Он только что переделал Хесту револьвер одиннадцатимиллиметрового калибра на девятимиллиметровый, поскольку девятимиллиметровые патроны легче было достать. Это была трудоемкая работа. Сначала нужно было высверлить ствол револьвера, затем ввинтить в него металлическую трубку и сверлить ее, подгоняя под калибр девяти миллиметров. Оружия и боеприпасов по-прежнему не хватало, поскольку офицерские группы держали под спудом поступавшее иностранное оружие и считали рискованным вооружать им гражданских лиц, которые после окончания войны могут поднять восстание. В мастерской Эмиля в Видовре были созданы первые датские автоматы, частично из захваченных у немцев материалов.

В мастерскую вбежал полицейский в очень странном виде. Его галифе были заправлены не в сапоги, а в серые носки. Он был бледен как полотно, зубы стучали, поэтому с трудом можно было понять, что он говорит.

— Немцы арестовали полицейских! — пролепетал он. — Захватили полицейские участки!

— И ваш участок тоже? — спросил Эмиль.

— Нас предупредили, — ответил полицейский. — Мы все успели убежать. А что дальше? Что нам делать?

— Вы хотели поселиться у меня? — спросил Эмиль.

— Найти жилье еще не так трудно. Но немцы знают все наши фамилии. Нам необходимо во что бы то ни стало раздобыть фальшивые удостоверения. Мы подумали, что ты сможешь нам помочь.

— Могу, — ответил Эмиль. — Сколько нужно?

— Может быть, полсотни.

— Приходи завтра, но надень другой костюм. И не приходите все сразу, да еще в таком странном, бросающемся в глаза одеянии. Достаточно, чтобы пришел один и забрал все удостоверения!

В беседу вмешался Эрик Хест:

— Немцы уже заняли ваш участок?

— Не думаю. Не знаю. Нас ведь предупредили заранее.

— Оставили ли вы в участке что-либо ценное?

— Все оставили.

— А документы и картотеки? Не сожгли?

— Нет. Ничего не уничтожили. Поспешили унести ноги. Все документы и картотека остались, и немцы могут узнать адреса, имена, номера телефонов полицейских.

— Плохо дело, — сказал Эмиль. — Но, может быть, это еще можно поправить.

— Давай попробуем, — предложил Эрик Хест.

Вместе с Эмилем они пошли выяснить, как обстоит дело в участке. Внешне все выглядело тихо и спокойно. По-видимому, немцы там еще не побывали.

— Эти фараоны не способны пошевелить мозгами, — сказал Эрик Хест.

Они заглянули внутрь. Там царили мир и покой. Полицейские оставили все в лучшем виде. Картотека стояла наготове, чтобы немцы сразу же узнали фамилии и адреса полицейских. Документы, отчеты, письма, повестки, конторский инвентарь, телефон и пишущая машинка ждали немцев.

Практичные подпольщики не могли допустить, чтобы все это попало в руки немцам. Силой их бог не обидел, и они взялись за дело основательно. Порвали электрические провода, лампы и телефон разбили. Столы, стулья и полки разломали. И только убедившись, что не осталось ничего, чем могли бы воспользоваться немцы во вред народу, ушли, унося с собой картотеку и годную к употреблению пишущую машинку системы «Омега».

Вскоре появились немцы. В полицейском участке, приведенном в полную негодность, делать им было нечего. Они удовольствовались тем, что забили дверь доской и повесили надпись: «Вход воспрещается».

В тот же день Эмиль побывал в паспортном столе, чтобы раздобыть обещанные полицейским удостоверения. Ему нетрудно было получить у персонала все, что было нужно, — бланки, печать и т. д. На следующее утро он в своей мастерской занялся изготовлением фальшивых удостоверений для попавших в беду полицейских, пользуясь машинкой «Омега».

К сожалению, полицейские не послушались его совета прислать за удостоверениями одного человека. В назначенный час явились все сорок два полицейских, велосипеды они поставили у забора. Об этом сразу же узнали, и в последующие дни множество людей приходило к Эмилю с просьбой достать им фальшивые удостоверения личности: неплохо иметь про запас в нынешние времена. Но Эмиль исчез, не оставив следов, переехал в Хольте, куда перенес мастерскую и устроился в пустом гараже, где в более безопасных условиях мог продолжать производство добрых автоматов, спасавших жизнь борцам движения Сопротивления.

Многим полицейским удалось избежать ареста, им помогали те, за кем они ранее охотились. У сержантов Хансена и Тюгесена были хорошие связи в подпольных кругах, и там они нашли себе прибежище. Нашлись лица, которые подтвердили, что 29 августа они честно пытались спасти пленников из лагеря Хорсерёд, и если это не удалось, то не по их вине.

Полицейским комиссарам Оденсе и Хорсенсу также удалось спастись. Высшие полицейские чины некоторое время содержались под почетным арестом в туристском отеле в Копенгагене. Затем их выпустили, как не опасных для оккупационных властей. Об остальных было опубликовано официальное сообщение.

«Арестованные вчера 1700 датских полицейских отправлены на пароходе в лагерь для интернированных в Германию, где будет проведено дальнейшее расследование. Родственники интернированных могут посылать посылки весом до пяти килограммов через Датский Красный Крест, Амалиегаде, 18, и через конторы по иностранным делам и военной помощи, с указанием: „Интернированным полицейским“».

* * *

Нильс Мадсен пахал свою землю. Пахал на лошадях, а чайки и вороны следовали за плугом, и жаворонки пели над ним. Он пахал, боронил и жал свой хлеб во имя бога. Он более не рисовал полукружий на карте мира, пусть все идет своим чередом, будь что будет. Он снял портрет Гитлера со стены и флаг со свастикой с комода. С политикой покончено.

Мариус Панталонщик остался верен своей расе и своей миссии в будущем европейском сообществе. Он получил весенний манифест от своего окружного фюрера, и это вселило в него надежду на будущее.

«Вот пробил час! О Дания, проснись!

Под знаком свастики вперед стремись!

По Дании шествует национал-социалистская весна. Скажем со всей прямотой: начиная с сегодняшнего дня, мы идем прямо к цели. Всякая помеха на пути беспощадно сметается. Сегодня, как и всегда, мы следуем традициям нашей национальной чести. Мы знаем, за что идет борьба. Эту борьбу мы ведем за нашу родину, за ее саги.

Если не станет Датской национал-социалистской партии, умрет и надежда нашего народа на счастливое, свободное и самостоятельное будущее и гибель нашей расы станет фактом!

Следуй же за нами, за невидимой армией героев! Развевайся свободно на весеннем ветру, наше старое знамя! Призывай своих парней на последний подвиг, на борьбу, из которой мы можем выйти только победителями!

Сигнал дан. Никто не колеблется. Никто не отступает. Каждый человек сознает свой долг и свою ответственность. Датский национал-социализм сегодня сильнее, чем когда бы то ни было, ибо теперь мы избавились от всех слабых, от всех нерешительных, от всех сомневающихся. Очищенными выходим мы из прозябания на великий подвиг!»

Вечером четверо мужчин собрались в квартире учителя Агерлунда поиграть в бридж: сам учитель, пекарь Андерсен, маляр и молочник, владевший автомобилем с газогенератором. Эту группу позже вспоминали как «партию в бридж». Расмус Ларсен утверждал, что он был членом группы, но это неверно, хотя он и знал о ее существовании и сочувствовал ей.

Во многих местах официальные списки жителей округи исчезли, были уничтожены, чтобы они не попали в руки немцев. Местные комитеты Совета Свободы позже выступили против подобных уничтожений, создавших большие неудобства для датчан, чем для немцев. Но «партия в бридж» не имела никаких связей с Советом Свободы или с его местными комитетами.

И вот ночью кассира прихода будят четверо мужчин в масках, требуют у него ключи от конторы.

— Ух, ну и вид у вас! Настоящие чучела, — сказал он, вручая им ключи. — Чего только не насмотришься в эти времена! Верните ключи… И будьте осторожны с с карточками в новой картотеке, не спутайте их!

Четыре человека в масках ответили знакомыми голосами, что с картотекой и карточками ничего плохого не случится.

На автомобиле молочника добыча была отвезена в церковь, в кромешном мраке четверо поднялись на колокольню и там спрятали документы.

Об этом много говорили в округе. Так много, что слухи дошли до ушей гестапо в Престё. Сначала арестовали кассира прихода. А когда после короткого допроса оказалось, что он, пожалуй, сможет назвать людей в масках, вся «партия в бридж» была арестована и отвезена о Копенгаген. Троих через два дня отпустили, а учителя Агерлунда, как главного зачинщика, имевшего ключи от колокольни, отправили в лагерь Фрёслев в Южной Ютландии.

Казалось, Фрюнденхольм намерены защищать как последний оплот нацизма в Европе. У решетчатых ворот замка вырос каменный бруствер с бойницами для часовых. Вдоль шоссе немецкие солдаты копали четырехугольные ямы, достаточно глубокие, чтобы в них мог спрятаться человек. Непонятный, наполненный водой ров проходил по низменности мимо дома Якоба Эневольдсена и далее мимо кирпичного завода к болотам.

Гестаповцы, пришедшие арестовать Якоба Эневольдсена, убедились, что он здесь больше не живет. А Йонни Енсен, помогавший Якобу в подпольной типографии, занимался ныне более опасными делами. Эвальд тоже покинул свой дом и ушел в подполье. Йоханна не знала, где он и что делает и увидит ли она его когда-нибудь снова. Она была так беспомощна и нерешительна и совсем не умела жить своим умом. Маргрета часто ее навещала, но, как только Маргрета уходила, Йоханной овладевал страх.

Однажды Маргрета получила из Министерства иностранных дел сообщение о том, что ее муж умер в концентрационном лагере Штутгоф.

Короткое сообщение. В нем не содержалось никаких подробностей, да, может быть, и хорошо, что Маргрета не знала подробностей о том, как умирали люди в Штутгофе. Она сидела, держа в руках письмо из министерства, не слыша шума ссорившихся из-за чего-то детей. Не слышала она и боя часов. Стояла солнечная весна, жаворонки пели, цвела мать-и-мачеха. Многие умирали этой весной. Мартин был одним из них. Датские полицейские увезли его из дома летним днем четыре года назад. Судья в две минуты вынес приговор об интернировании, утверждение приговора Верховным судом было подготовлено заранее, до подачи апелляции. Когда немцы пожелали, его выдали им вместе со ста пятьюдесятью другими. Теперь он мертв. Вот и все, а мир хотел жить. И другие хотели жить. Но жаворонки более не поют для него. И бузина не будет благоухать для него весной, а кукушка не будет куковать.

Это было в те дни, когда по Дании мчались белые шведские автобусы. Длинными колоннами растянулись они по шоссе. На их боках красовались шведский флаг и красный крест. Они ехали днем и ночью. Прибыв с юга через границу Падборг и Крюсо, они везли выживших в немецких лагерях смерти датских и норвежских заключенных из Нейенгамме, датских евреев из Терезиенштадта и даже интернированных полицейских — в Швецию.

Люди стояли на дорогах, поджидая автобусы. Случалось, что кто-то находил своих. Но многие ждали напрасно. Больные лежали в автобусах на носилках, можно было видеть их бритые и бледные, как у мертвецов, лица. Не все проезжали через Данию живыми.

Среди заключенных, вывезенных из Нейенгамме, был типограф Дамаскус, маленький, тощий, с коротко остриженными седыми волосами. Он не питал ни к кому ненависти и только был слегка озабочен тем, чтобы в пище, которой их кормили на границе, не было ничего мясного. Ему дали молока и овсянки. Может быть, привычка к вегетарианской пище и помогла ему выжить. Совесть его была чиста. Он не выдал никого на жестоких допросах, никому не причинил вреда.

Белые автобусы ехали отнюдь не по мирной стране. Она казалась приветливой в дни ранней весны, когда светило солнце и зеленели поля, но она отнюдь не была приветлива. На улицах стреляли, убивали людей. В отместку за сопротивление и диверсии сжигались театры и музеи, взлетали на воздух памятники. На самой черной и тяжкой работе оккупационные власти использовали датчан.

По радио передавали выступление доктора Геббельса:

«Наши враги утверждают, что солдаты фюрера кок захватчики шли по странам Европы. А они всюду приносили благосостояние и счастье, покой и порядок, уверенность и обеспеченность работой, а следовательно, достойное человеческое существование!»

* * *

Однажды весенним вечером во всех окнах зажглись огни. Темные шторы были сорваны, и свет хлынул из окон на улицы. Кому-то пришло в голову вынуть сохранившиеся с мирного времени стеариновые свечи и поставить их в ряд на подоконники. Эта мысль пришла в голову одновременно многим и в разных местах. В стране начался праздник света. Вся Дания оказалась иллюминированной.

Наступил мир.

По английскому радио сообщили, что немецкие войска в Голландии, северо-западной Германии и Дании капитулировали.

Этого ждали, ждали с надеждой и нетерпением. И все же, когда это произошло, все были потрясены. Трудно было свыкнуться с мыслью, что война окончена. От великой радости слезы комком подступали к горлу, эту радость невозможно было вынести в одиночку, и все выходили из домов, чтобы разделить счастье с другими. Незнакомые люди кидались друг к другу, обнимались, смеялись и плакали.

Адвокат Рам жил в районе вилл недалеко от Копенгагена. Все это время он без отдыха работал в комиссии Совета Свободы, где уже было решено, какие меры надо немедленно принять в отношении предателей родины. Необходимо обезвредить нацистов и членов добровольческого корпуса, чтобы они после освобождения не могли продолжать террористическую деятельность, но одновременно и помешать самосуду над ними.

Услышав сообщение по радио, он сунул в карман револьвер, надел свою старую кепку и поехал на велосипеде в город, в командный центр, намеченный заранее. Он видел свет в окнах, видел, как люди выходили из домов, видел человеческий поток, льющийся к городу. Люди махали флажками и пели. Освещенные трамваи были переполнены, пассажиры висели на подножках и сидели на крышах.

Рам летел на своем велосипеде и декламировал:

Весенним днем к нам мрачный мир грядет,

И даже солнца лик застыл в страданье,

Давай подумаем, что он нам принесет —

Помилование или наказанье.

Он чуть было не наехал на пожилого человека с острой бородкой, в золотых очках и с портфелем под мышкой, направляющегося большими шагами в город.

— Вот черт! Магнуссен! Это ты? Здравствуй, старик, поздравляю!

Мадс спрыгнул с велосипеда, и друзья обнялись. Ничего не было удивительного в том, что люди обнимались на улицах. Старший учитель Магнуссен вынужден был поставить портфель, снять очки и вытереть глаза. В портфеле у него лежал огромных размеров револьвер, слишком большой, чтобы носить его в кармане; кроме того, учитель его немного побаивался.

Они не виделись с той августовской ночи в лесу, когда лил дождь и немцы стреляли, а Магнуссен в кромешной тьме пытался обсуждать теоретические вопросы.

— Ты знаешь, Мартин умер, — тихо сказал Магнуссенн.

— Да. Слышал.

— А остальные?

— О них нет никаких известий. Их не было в шведских транспортах?

— Нет, не было.

Да, их не было. О гибели некоторых знали. Но многое было еще неизвестно. Этот весенний вечер принес не только радость освобождения. «Весенним днем к нам мрачный мир грядет».

Показались машины с борцами движения Сопротивления. На рукавах у них были сине-бело-красные повязки, в руках автоматы, а на некоторых даже красовались стальные каски. Им махали руками, кричали «ура!». Впервые народ видел армию освобождения. Организованную армию молодых людей. Тайную армию, которая создавалась, вооружалась и тренировалась а те времена, когда немецкие войска оккупировали страну. Борцы Сопротивления были вооружены гораздо хуже немцев. Многие довольствовались охотничьими ружьями и древними револьверами. Лучшее оружие припрятали военные специалисты, считавшие опасным вооружать гражданское население в освободительной борьбе.

В районе вилл слышалась стрельба. Что это, сражение? Но вот из садов в небо взвились ракеты. Нет, это фейерверк, салют радости. Среди всего, что люди прятали и запасали, были и шутихи, бенгальские огни, ракеты. Они лежали, ожидая дня освобождения, их тщательно хранили в сухом месте вместе с сигарами и настоящим кофе.

Может быть, не совсем разумно было жечь фейерверк в этот вечер. Ведь между хлопками взрывающихся шутих и бенгальских огней слышались и настоящие выстрелы, знакомый хохот автоматов, взрывы ручных гранат, орудийные залпы, доносившиеся откуда-то из города, из казарм. Для борцов движения Сопротивления это был не только праздник.

Но на виллах праздновали мир. Из погребов доставались настоящие продукты, настоящее вино, доброе виски, сигары, коньяк и кофе. И пока где-то стреляли из автоматов, на больших виллах слышалось хлопанье пробок, вылетавших из бутылок с шампанским. Жители вилл не изголодались за пять лет оккупации. Сейчас они пили, поздравляли друг друга; какая удача, что англичане пришли первыми! Подумать только, если бы это были русские! Не забрали бы они у нас виллы? Не опрокинули бы наши индивидуальные заборы и не съели бы наших фокстерьеров?

Всю ночь длился праздник. Прислуга только и знала, что готовила сандвичи и выносила бутылки. О сне некогда было и подумать. Люди пировали и веселились с полным правом. Радость объединяла все классы. Ведь почти у каждого знакомые или родственники томились в концентрационных лагерях или тюрьмах. Многим не хватало друзей, находившихся в Швеции, во Фрёслеве или в тюрьме Вестре. Это был праздник всего народа и праздник каждого. Обитатели вилл ведь тоже так или иначе принимали участие в движении Сопротивления.

На следующий день с самого утра началась стрельба. Трамваи и электрические поезда остановились. Только машины с борцами Сопротивления неслись по улицам, а на перекрестках и площадях стояли вооруженные часовые.

Молодая дама, член клуба «женщин-воительниц», мчалась на велосипеде в форме, вычищенной для нее прислугой, в город, чтобы выполнить свой долг и оказать помощь раненым. Но когда стрельба усилилась, она повернула назад, вспомнив, что должна была пойти в парикмахерскую. Она обещала, а слово надо держать. Да к тому же война не женское дело.

Фабрикант громко выражал свое неудовольствие по поводу того, что его машину остановили борцы Сопротивления. Почему эти люди меня задерживают? Кто дал им право? И как они держат винтовки? Вы, наверное, никогда не были охотником, милый человек? Нет? Я так и думал! Настоящий охотник знает, что ружье держат вот так!

Вышли заранее подготовленные праздничные номера газет. В «Дагбладет» целая полоса была отведена под объявления фирм «Клитгорд и сыновья», «Датский цементный трест» и других. А на следующей полосе редактор Ангвис требовал решительной расправы со всеми теми, кто сотрудничал с врагом.

Сбылось предсказание Арне Вульдума, что «Дагбладет» вывесит на фасаде редакции портрет Уинстона Черчилля. Портрет оказался еще больше, чем ожидали. Он был высотой в целых четыре этажа и закрыл окна редакционных контор почти как во время затемнения.

В стране снова появилось правительство. Восстановились законы и право. Но впредь до создания военных и полицейских сил на армию освобождения было возложено поддержание порядка и спокойствия в страна. Обитателям вилл уже надоело смотреть на борцов Сопротивления. Неужели эти люди так и будут ходить вооруженными? Разве это не опасно? Порезвились ребята — и хватит, пусть сдадут оружие и вернутся к своей неприметной жизни. Журналист из «Дагбладет» придумал забавное выражение: «борцы в свободное от работы время» — и щедро пользовался им.

В районе вилл арестовали нескольких граждан. Обитатели выражали недовольство. Можно наказывать легкомысленных девушек, якшавшихся с немцами. «Им следует задать порку», — говорили дамы на виллах, украшая столы к ожидаемому приему английских офицеров. Но с фабрикантами и директорами нельзя так обращаться. Кто имеет право судить, что следует назвать коллаборационизмом, а что исторической необходимостью?

* * *

На всех домах поселка вывешены флаги. В пасторской усадьбе пастор Нёррегор-Ольсен собственноручно поднял большой Даннеброг, а его жена, дети, прислуга и гость доктор Харальд Хорн выстроились как на парад. Пекарь Андерсен вывесил флаг на своей вилле в стиле функционализма, флаг реял на доме Расмуса Ларсена, на магазине, на здании кооперации и на историческом кабачке, ставшем более историческим, чем когда бы то ни было. Флаг за флагом взвивались вдоль улиц, а на маленьком сквере у здания местного управления выросла целая аллея флагштоков.

Было пятое мая — день освобождения Дании. В этот день в сквере открывали новый памятник рядом с памятником Скьерн-Свенсену. Памятник местному герою-освободителю Оскару Поульсену, чье имя стало символом, подобно имени Свена Гёнге Поульсена, жившего триста лет назад.

Маленький сквер приведен в порядок. Уродливые бункера времен войны срыты, а это стоило столько же, сколько в свое время вырыть. Теперь земля выровнена, на ней посеяна трава, высажены кусты и поставлены скамейки. Только детям будет не хватать пещер и холмов.

Дети построились в линейку перед трибуной и памятником, скрытым от глаз покрывалом. Жители поселка собрались здесь, как часто собирались раньше в этом маленьком сквере, ставшем местом торжественных сборов. Расмус Ларсен здесь. Четверо борцов за свободу из пресловутой «партии в бридж» тоже. Старый учитель Тофте и его жена стоят рядом с Маргретой и ее детьми. Никто более не сердится на Тофте за то, что он однажды напоил чаем немца.

Йоханна пришла со своими сыновьями — рыжим и черным, кудрявым. Всем кажется, что она не похожа на вдову, вид у нее совсем не печальный, в ней чувствуется какая-то приподнятость, как будто она-то и является героиней праздника, как будто памятник воздвигается в ее честь. Женщины замечают, что она побывала у парикмахера, она завита, напудрена, накрашена. Рот, кажется, никогда еще не был таким большим и ярким. Было бы все же пристойнее, если бы она держалась скромнее.

Эвальд не показывается, хотя он тоже был одним из борцов Сопротивления в округе, скрывался в подполье и был занят опасными делами. Но, может быть, и правильно, что он отсутствует, неприлично было бы ему держать на этом торжестве под руку жену Оскара Поульсена.

Пастор Нёррегор-Ольсен пришел со своей семьей и гостем Харальдом Хорном, теперь постоянно живущим в пасторской усадьбе. Говорят, что он пишет книгу о значении Фрюденхольма для датской литературы. Все местное управление собралось здесь, приковыляла и старая Эмма. Ее поставили среди самых почетных гостей, ведь она давала приют борцу Сопротивления, в ее кухне изготовлялись бомбы и гранаты в трудное для родины время.

Все здесь, народу собралось не меньше, чем на всеобщем празднике песни в первый год оккупации. В самых задних рядах стоят Якоб Эневольдсен, Петра, Йонни и другие товарищи Оскара по партии.

Торжество открылось детским хором, исполнившим «Царь царей». Затем на украшенную флагами трибуну поднялся учитель Агерлунд.

— Соотечественники! На этом месте, где мы привыкли собираться в минуты радости и горя, сегодня мы воздвигаем памятник в честь той борьбы, которую мы вели здесь в округе, тому человеку, имя которого стало символом борьбы за свободу. А если ты сам боролся, сам был жертвой гестапо, хотя и короткий срок, то с особым волнением вспоминаешь время, пережитое нами, мрачное время, когда Дания была беззащитна перед врагом, когда позор девятого апреля заставлял нас опускать очи долу.

Оскар Поульсен зажег волю к борьбе в нашем народе. Его имя всегда будет напоминать о том, что бороться необходимо, что даже такая маленькая страна, как наша, может защитить своих граждан, свою свободу и демократическую христианскую культуру — все, что нам дорого, все, что определяет нашу национальную самобытность.

Прошедшее время, тяжелые годы, пережитые нами, оставили свой след. Мы потеряли смелых людей, таких, как Оскар Поульсен. Но мы выдержали испытание, окрепли и закалились, и здесь, на этой маленькой площади, где мы и в добрые и в тяжкие времена пели наши песни, мы сегодня обещаем друг другу, что никогда отныне чужеземный враг не застанет нас врасплох. Мир, завоеванный нами, не так прочен, чтобы мы могли ему полностью довериться. Антидемократические силы, побежденные нами, угрожают нам теперь с другого конца земли. Но мы обещаем тебе, Оскар, что, вдохновленные твоим примером, мы будем действовать по-твоему и создадим оборону свободы и национальной культуры. Пусть же этот камень, взятый с датской земли, будет возвышаться здесь, в округе Свена Гёнге и Оскара Поульсена, не только в их память, но как призыв к нашему народу укреплять свою волю к обороне!

Дети запели «Всюду и во всем ты смел…».

Слово взял пастор Нёррегор-Ольсен.

— Да, обелиск стоит здесь, напоминая будущим поколением о тех, кто не убоялся сил мрака и отдал свою жизнь в борьбе с ними. Кто придал Оскару мужество? Кто дал ему эту веру? Кто зажег для него звезду на черном ночном небе? Разве не сам бог взял его под свою защиту? Что знаем мы друг о друге? Что знаем мы о том, что творится в душе человеческой? Я не помню, чтобы я видел Оскара Поульсена в нашей церкви, или на маленьких собраниях в пасторской усадьбе, или в доме религиозной миссии. Может быть, он был атеистом. Но и апостол Павел однажды отрекся от бога. Павел и Поульсен, как похожи эти два имени; бог коснулся души Оскара Поульсена и придал ему мужества умереть за то, что ему было дорого, в борьбе с безбожием. Мы верим в это. Мы знаем это, ибо без руководящей десницы божьей никто не обретет веры в правоту своего дела.

Этот обелиск напоминает нам о том, кто, несмотря ни на что, стал воином Христовым и кровью своей закрепил свою веру. Мы свидетели победы бога в душе человека и в нашем приходе!

«Чудесен датский язык», — пели дети. Затем на трибуну поднялся председатель местного управления Расмус Ларсен.

— Борьба за свободу имеет множество форм. На нас лежала ответственность за сохранение наших организаций, и мы, может быть, стояли на самом опасном посту, поддерживая контакты с движением Сопротивления: наша задача была несравненно труднее задачи тех, кто непосредственно шел в бой. Мы не могли оградить себя от обвинений, часто сыпавшихся на нас со стороны тех, кто не знал, чем мы заняты. Мы не могли, не раскрыв своей тайны, отвечать на критику, мы вынуждены были молчать и ждать. Теперь же все знают, что на нас в борьбе за свободу выпала самая трудная и самая опасная доля.

Таким людям, как Оскар Поульсен, было легче. Их борьба была проста и понятна всем. Конечно, и она не была вполне безопасной, но мы часто завидовали тем, кто мог бороться, опираясь на помощь и понимание всего датского народа, чего мы были лишены.

Но довольно об этом!

Мы воздвигаем памятник борцу за свободу, имя которого, как уже было сказано, является символом движения Сопротивления в нашей округе и в нашей стране. Имя Оскара Поульсена здесь произносят с таким же благоговением, как имя Свена Гёнге. Мы не знаем достоверно, жил ли на самом деле Свен Гёнге или он только плод фантазии писателя. Но несомненно, что об Оскаре Поульсене тоже будут сложены легенды и саги, и эти саги уже начали создаваться. Однако не в этом главное.

Главное, самое основное — в том, что мы воздвигаем памятник датскому рабочему рядом с памятником крупному промышленнику, предпринимателю и финансисту Скьерн-Свенсену. Бок о бок стоят эти памятники символом общности дела и духа, характерной для Дании.

За последнее время мы привыкли к тому, что мы не можем обойтись друг без друга. В трудные дни мы поняли, что народная общность и единство необходимы для сохранения Дании. Открывая памятник, я передаю его местному управлению и прошу вас вместе со мной крикнуть «ура!» в честь общности народа, являющейся условием его благосостояния и счастья. Да здравствует единство, придающее нам силы! Да здравствует Дания!

Покрывало сняли, и все увидели имя Оскара Поульсена, выбитое в граните. Школьники и взрослые запели: «Чудесна наша страна».

Но в эту минуту произошло нечто непоправимое! Нечто такое, что превратило торжество в скандал.

У трибуны возникло волнение, какой-то человек стал требовать слова. Видно было, как учитель Агерлунд делает движение рукой, отказывая ему, слышен был голос Расмуса Ларсена:

— Нет! Нет! Это невозможно! Пойми же! Невозможно! Уходи! Мы поговорим позже!

Но на трибуну поднялся худой рыжий человек. Собрание дрогнуло, кто-то застонал, кто-то крикнул: «Оскар!» Да, это был он. Мертвый человек стоял на трибуне и требовал слова.

Собравшиеся обернулись было к Йоханне. Но кричала не она. Она спокойно сидела с детишками на скамейке и улыбалась своим большим красным ртом. Старая Эмма, сидевшая рядом с ней, улыбалась тоже, в глазах ее мелькали насмешливые искорки.

— Вы не хотите дать мне слова, — сказал Оскар. — Вы с радостью заплатили бы мне, лишь бы я убрался отсюда. Я должен исчезнуть. — Голос у него был хриплый. — А я считаю, что имею право говорить здесь. У меня есть что сказать. Я буду краток.

Здесь говорили об обороне страны, о боге и об общности народа. Но надо же сказать кое-что и о борьбе за свободу. Ее нельзя хоронить! Эта борьба не кончена. Эта борьба не только с нацизмом, но и с теми, кто насаждает нацизм.

Мы победили, но, если мы не победим окончательно, нацизм снова появится, под другим именем и в другой форме. Живы еще те, кто создавал оружие, газовые камеры и крематории! Живы еще те, кто в своих целях использовал Гитлера и Гиммлера! Они хотят развязать новую войну! Хотят создать нового Гитлера, новое оружие, новую ложь. Они извращают слова и понятия. Они используют полицию и судей, прессу и учителей, пасторов и Расмуса Ларсена и всех, кто хочет, чтобы его использовали!

Начался хаос и неразбериха. Пастор Нёррегор-Ольсен с семьей покинул сквер. За ним последовал Расмус Ларсен. Ушли и члены местного управления. Учитель Агерлунд пытался собрать детей и вывести их с площади.

Уже не было слышно, что говорит Оскар Поульсен. Его хриплый голос не достигал слушателей. Поняв это, он сошел с трибуны. Его била лихорадка, на лице выступил пот, глаза горели. Он подошел к Йоханне.

Что же теперь будет с памятником? Как выйти из этого дурацкого положения? Это следует обсудить в управлении. Нужно найти выход. Ведь уже решили, что в сквере будет построено новое бомбоубежище. И может быть, удастся переделать памятник. Пусть будет просто обелиск в честь освободительной борьбы вообще. Или в честь Свена Гёнге. Возможно, это привлечет туристов.

Все разошлись по домам. Долго обсуждали неприятное происшествие. Говорили, что Оскар приехал за день до торжества. Приехал неожиданно, после долгих странствований по разбитой Германии. Теперь он дома, Как он себя поведет?

Он ушел вместе с Йоханной, держа за ручки обоих мальчиков — рыжего Вилли и младшего, курчавого, которому было три года. А Йоханна спокойно и доверчиво шла рядом.

Беппе Фенольо

ЛИЧНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА[36]

1

Как завороженный, руки безжизненно повисли вдоль туловища, Мильтон смотрел на виллу Фульвии — одинокую виллу на холме, постепенно снижающемся к городу Альба.

Сердце его не стучало, словно боялось выдать себя.

Вот четыре черешни — часть аллеи по ту сторону приоткрытой калитки, вот два бука, вымахавшие намного выше темной глянцевитой кровли. Стены все такие же белые, без пятен, без потеков, несмотря на лютые дожди последних дней.

«Когда я снова увижу ее? Пока идет война, это невозможно. Да и нежелательно. А вот кончится война — я в тот же день помчусь в Турин и разыщу ее. От меня до нее ровно столько, сколько до нашей победы».

Скользя по свежей грязи, к Мильтону подошел его товарищ.

— Чего ты свернул сюда? — спросил Иван. — Почему остановился? Куда ты смотришь? На тот дом? Что он тебе?

— Я не видел его с начала войны и больше не увижу, пока она не кончится. Потерпи пять минут, Иван.

— Одно дело терпеть, другое — на рожон лезть. Тут опасно. Патрули.

— Сюда они не поднимаются, боятся. Самое дальнее — до железной дороги доходят.

— Послушай меня, Мильтон, надо сматываться. Не люблю асфальт.

— Здесь и нет асфальта, — ответил Мильтон, который уже снова повернулся к вилле.

— А там что? — И Иван показал вниз, на отрезок дороги в неглубокой ложбине: асфальт во многих местах разбит, сплошные щербины. — Не люблю асфальт, — повторил Иван! — На проселке можешь заставить меня какую угодно глупость сделать, а асфальт не люблю, и все.

— Подожди меня пять минут, — спокойно сказал Мильтон и направился к вилле.

Иван, недовольно сопя, опустился на корточки и, положив автомат на колени, стал наблюдать за дорогой и тропинками на склоне. Но он успел бросить еще один взгляд вслед своему товарищу. «Как он идет? Сколько знаю его, ни разу не видел, чтобы он так шел. Будто у него спелые помидоры под ногами».

Мильтон был настоящим страшилищем: долговязый, тощий, сутулый. Кожа на лице грубая, бледная-бледная, но малейшая перемена света или настроения — и цвет лица менялся. В двадцать два года по краям рта уже лежали две резкие печальные складки, а лоб прочертили глубокие морщины от привычки вечно хмурить брови. Волосы были каштановые, однако месяцы дождей и пыль сделали свое дело, превратив Мильтона в бесцветного блондина. Хороши были только глаза — грустные и ироничные, жесткие и беспокойные, — которые оценила бы даже сверхравнодушная к нему девушка. У него были длинные худые ноги рысака, что делало шаг Мильтона широким, скорым и легким.

Калитка не скрипнула. Мильтон прошел по аллее до третьей черешни. Что за чудесные ягоды созрели тогда — весной сорок второго! Фульвия влезла на дерево — набрать черешни для него и для себя, для них двоих. Чтобы заесть швейцарский шоколад, запасы которого были у нее, казалось, неисчерпаемы. Она вскарабкалась наверх не хуже мальчишки, ей хотелось нарвать самых, как она говорила, знатных ягод, и она уселась на ветку, с виду не очень крепкую. Лукошко было уже полно, а Фульвия все сидела на дереве, на той же ветке. Ему пришло в голову, будто она медлит нарочно, чтобы он подошел ближе и посмотрел на нее снизу вверх. Вместо этого он отступил на несколько шагов, похолодев с головы до ног, губы у него дрожали. «Слезай. Хватит, слезай. Если ты сейчас же не спустишься, я не притронусь к ягодам. Спускайся, или я вывалю все лукошко за изгородь. Слезай, говорю. Не мучай меня».

Фульвия пронзительно рассмеялась, и из верхних ветвей последней черешни выпорхнула птица.

Легко ступая, он направился дальше, к дому, но, пройдя несколько шагов, остановился и вернулся к черешням. «Как я мог забыть?» — смущенно подумал он.

Это случилось здесь, напротив последней черешни. Фульвия перешла аллею и остановилась на газоне за деревьями. Легла на траву, а ведь на ней было белое платье, да и земля уже остыла. Подобрав косы, она подложила руки под голову и теперь смотрела на солнце. Но едва он вознамерился ступить на газон, она криком остановила его: «Стой где стоишь! Прислонись к дереву. Вот так». Потом, глядя на солнце, сказала: «Ты некрасивый». Мильтон согласился, это было видно по глазам, и она продолжала: «У тебя изумительные глазе, красивый рот, очень красивые руки, но в целом ты урод. — Она чуть повернула голову в его сторону. — А впрочем, не такой уж и урод. Как могут говорить, что ты урод? Это скажет только… только пустомеля. — И опять немного погодя, тихо, но так, чтобы он непременно услышал: — Hieme et aestate, prope et procul, usque dum vivam….[37] О великий боже, дай мне увидеть в том белом облачке профиль человека, которому я это скажу! — Она вскинула на Мильтона глаза и спросила: — Как ты начнешь свое следующее письмо? Фульвия, наказание мое?» — Он покачал головой. Фульвия встревожилась. «Ты хочешь сказать, что следующего письма не будет?» — «Просто я начну его иначе. Насчет писем ты не беспокойся. Я все понимаю. Мы уже не можем без них. Я не могу не писать тебе, ты — не получать моих писем».

Письма были выдумкой Фульвии; когда будущий Мильтон впервые появился на вилле, она потребовала, чтобы он ей написал. Она позвала его перевести песню «Deep Purple».[38] «По-моему, речь идет о заходящем солнце», — сказала она. Он перевел прямо с пластинки, переключив патефон на минимум оборотов. Фульвия дала ему сигарет и плитку швейцарского шоколада. Она проводила его до калитки. «Могу я увидеть тебя завтра утром в Альбе?» — спросил он. «Нет, ни в коем случае». — «Но ведь ты каждое утро бываешь в городе, — обиделся он. — И не возвращаешься домой, пока все кафе не обойдешь». — «Ни в коем случае. Город не наша с тобой стихия». — «А сюда я могу еще прийти?» — «Ты должен прийти». — «Когда?» — «Ровно через неделю». Мильтон почувствовал себя потерянным перед бесконечностью, непреодолимостью этого срока. Но она, как могла она с такой легкостью назначить этот немыслимый срок? «Значит, договорились — ровно через неделю. А до этого ты мне напишешь». — «Письмо?» — «Разумеется, письмо. Напиши его ночью». — «Хорошо, но какое письмо?» — «Письмо». Мильтон так и сделал и, когда он пришел во второй раз, Фульвия сказала ему, что он прекрасно пишет. «Ничего… особенного». — «А я тебе говорю, великолепно. Угадай, что я куплю в первую же поездку в Турин? Шкатулку для твоих писем. Я их буду хранить, и ни один человек никогда их не увидит. Разве что мои внучки, когда им будет столько лет, сколько мне сейчас». И он не нашелся, что сказать, подавленный страшным, ужасающим подозрением, что внучки Фульвии, возможно, не будут их общими внучками. «А следующее письмо как ты начнешь? — продолжала она. — Это начиналось: „Фульвия прелесть“. Я правда прелестна?» — «Нет, ты не прелестна». — «Ах так?» — «Ты ослепительно прелестна». — «У тебя… у тебя… у тебя привычка выделять слова… Например, я как будто услышала слово „ослепительно“ первый раз в жизни». — «Ничего странного, — объяснил он. — До тебя не было света, значит, не было и этого слова». — «Обманщик! — проворчала она через секунду. — Смотри, какое удивительно прекрасное солнце!» И она поднялась с травы и, добежав до конца аллеи, остановилась лицом к солнцу.

Сейчас его взгляд повторял тогдашний путь Фульвии, но, не достигнув еще конца аллеи, вернулся к началу пути — к последней черешне. Бедное дерево, как оно сдало, как постарело!

Он сбросил с себя оцепенение и, тяжело ступая, прошел к площадке перед портиком веранды. Гравий слипся от клейких листьев — листьев, скопившихся на земле за две осени его разлуки с Фульвией. С книгой она почти всегда устраивалась вон там, в передней части веранды, отрешенно сидя в соломенном кресле с красными подушками. Она читала «Зеленую шляпу», «Фрейлейн Эльзу», «Исчезнувшую Альбертину»… Для него было невыносимо видеть эти книги у нее в руках. Он поносил, он терпеть не мог Пруста, Шницлера, Майкла Арлена. Со временем, правда, Фульвия стала обходиться без этих книг: казалось, ей достаточно стихов и рассказов, которые он все время переводил специально для нее.

Первым был перевод «Evelyn Норе».[39] «Это мне?» — спросила она. — «Только тебе». — «А почему мне?» — «Потому что… плохо, если тебе не нравятся такие стихи». — «Плохо для меня?» — «Нет, для меня». — «А что это?» — «Beautiful Evelyn Hope is dead./Sit and Watch by her side an hour».[40] Потом на глазах у нее блестели слезы. Она рассыпалась в похвалах переводчику: «Неужели это ты перевел? Ведь ты настоящий бог. А что-нибудь веселое ты когда-нибудь переводишь?» — «Никогда». — «Почему?» — «Веселое мне как-то на глаза не попадается. Должно быть, избегает меня».

В следующий раз он принес ей рассказ По. «О чем он?» — «Of my love, of my lost love, of my lost love Morella».[41] «Прочту сегодня ночью». — «Я переводил его две ночи». — «А когда же ты спишь?» — «Только не ночью, — ответил он. — Ни одна ночь не обходится без тревоги, а я член Национального общества ПВО». Она расхохоталась. «ПВО? Ты состоишь в обществе ПВО? Лучше бы ты мне этого не говорил. Вот потеха! Можно умереть со смеху. Доброволец ПВО, с желто-синей повязкой на рукаве!» — «С повязкой — да, а вот насчет того, что доброволец — дудки! Нас вызвали в федерацию[42] и записали, и, если не явишься по тревоге, завтра жди домой полицейских. Джорджо тоже записали». Но над Джорджо Фульвия не смеялась — наверно, больше не было настроения.

Это Джорджо Клеричи познакомил его с Фульвией — в спортзале, после баскетбольного матча. Они вышли из раздевалки и увидели ее в толпе расходившихся зрителей — жемчужину, спрятавшуюся в водорослях. «Это Фульвия, Шестнадцать лет. Трусишка бежала из Турина от бомбежек, хотя, если говорить честно, находила их забавными. Теперь обитает в наших краях, на холме, бывшая вилла нотариуса… и тэ дэ и тэ пэ. У Фульвии куча американских пластинок. Фульвия, этот парень знает английский как бог».

Лишь в последнюю секунду Фульвия подняла на Мильтона глаза, и в них было написано: этот парень может быть кем угодно, но только не богом.

Мильтон закрыл лицо ладонями и попытался представить глаза Фульвии. Через некоторое время он опустил руки и вздохнул, измученный напряжением и страхом, что не сможет вспомнить, какие у нее глаза. Они были карие, с золотистыми блестками.

Он повернул голову и выше, на склоне холма, увидел Ивана: все так же пригнувшись, тот внимательно оглядывал пологий коварный склон. Мильтон вошел на веранду. «Фульвия, Фульвия, любовь моя! — На пороге ее дома ему казалось, что впервые за столько месяцев он не говорит этих слов в пустоту. — Я тот же, что и прежде, Фульвия. Чего только со мной не было, где меня только не носило… Я убегал и преследовал. Я, как никогда, ощущал себя живым и прощался с жизнью. Я смеялся, и я плакал. Я убил одного человека — у меня не было другого выхода. На моих глазах хладнокровно убили многих. Но я тот же, что и прежде».

Он услышал приближающиеся шаги на дорожке за домом. Сорвал было с плеча американский карабин, но подозрительно тяжелая поступь оказалась поступью женщины.

2

Сторожиха выглянула из-за угла.

— Партизан! Что вам нужно? Кого вы ищете? Но это ведь вы…

— Да, это я, — сказал Мильтон без улыбки, удрученный тем, как она постарела: тело высохло, лицо осунулось, волосы стали совсем белыми.

— Друг синьорины, — сказала женщина, покидая убежище за углом. — Один из друзей. Фульвии нет, она вернулась в Турин.

— Я знаю.

— Она уехала больше года назад, когда вы, парни, затеяли эту вашу войну.

— Я знаю. И с тех пор у вас не было известий?

— О Фульвии? Старуха покачала головой. — Она обещала, что напишет, да так и не прислала ни одного письма. Но я все равно жду и когда-нибудь дождусь.

«Эта женщина, — думал Мильтон, тупо глядя на нее, — эта старая деревенская женщина получит письмо от Фульвии. С рассказом о ее жизни, словами привета и подписью.

Она подписывалась так:

Ффу

лль

вви

яя

— Может быть, правда, не для всех, а только для него.

— Наверно, она послала письмо, да оно не дошло. — Старуха опустила глаза. — Фульвия хорошая. Горячая, капризная, может, но очень хорошая.

— Да.

— И красивая, очень красивая.

Мильтон не ответил — только оттопырил нижнюю губу. Это была обычная его реакция на боль, защитная реакция: красота Фульвии всегда отзывалась в нем щемящей болью.

Женщина как-то странно посмотрела на него и сказала:

— А ведь ей и восемнадцати-то еще нет. Тогда только-только шестнадцать исполнилось.

— Прошу вас, впустите меня в дом. — Против воли Мильтона, голос его звучал резко, гортанно. — Вы не представляете, как это… важно для меня.

— Ну конечно, — ответила она, ломая пальцы.

— Я посмотрю только нашу комнату. — Он попытался говорить мягче, но тщетно. — Я отниму у вас две минуты, не больше.

— Ну конечно.

Она откроет ему изнутри, для этого ей придется обойти вокруг дома, пусть он потерпит.

— Заодно сыну садовника скажу, чтобы посторожил во дворе.

— С той стороны, если можно. С этой наблюдает мой товарищ.

— Я думала, вы один, — сказала женщина, снова забеспокоившись.

— Считайте, что так и есть.

Женщина скрылась за углом, и Мильтон вернулся на площадку перед верандой. Он хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание Ивана, и поднял руку с растопыренными пальцами. Пять минут, пусть подождет пять минут. Потом взглянул на небо, прибавляя важную деталь к будущему воспоминанию об этом волшебном дне. По серому простору, курсом на запад, скользила флотилия темных туч, тараня редкие белые облачка, которые тут же разваливались на куски. Налетел порыв ветра, встряхнувший деревья, — и по гравию зазвенели капли.

Теперь сердце Мильтона стучало, губы пересохли. Ему казалось, что он слышит патефон, что за дверью заводят „Over the Rainbow“.[43] Эта пластинка — его первый подарок Фульвии. Купив пластинку, он три дня сидел без курева. Мать выдавала ему по лире в день (отец Мильтона умер), этих денег хватало только на сигареты. В тот день, когда он принес Фульвии пластинку, они заводили ее двадцать восемь раз. „Тебе нравится?“ — спросил он, сжимаясь, мрачный от нетерпения, потому что ему хотелось спросить: „Ты любишь эту пластинку?“ — „Ты же видишь, я ее опять ставлю“, — ответила она. И еще: „Мне безумно нравится. Когда она кончается, такое чувство, будто что-то действительно оборвалось“. Прошло несколько недель, и он вернулся к той же теме: „Фульвия, у тебя есть любимая песня?“ — „Трудно сказать. Есть три-четыре песни, которые я люблю“. — Разве не…?» — «Возможно, а впрочем, нет! Она очень милая, до смерти мне нравится, но не больше трех-четырех других».

Сторожиха уже подходила к двери, под ее ногами паркет скрипел как-то неестественно, со злобным скрежетом. «Будто недовольный, что его разбудили», — подумал Мильтон. Он поспешил к веранде и принялся счищать о край ступеньки налипшую на подошвах грязь. Он услышал, как женщина щелкнула выключателем и повернула ключ. Он все еще вытирал ноги.

Дверь приоткрылась.

— Проходите, проходите так, только скорее.

— Но ведь паркет…

— Ах да, паркет, — трогательно вздохнула она. И уже не торопила его. — Дождь льет и льет, — причитала она, — и садовник говорит, будет лить еще и еще. В жизни не видала такого дождливого ноября. Вы, партизаны, все время под открытым небом. Где вы сушите одежду?

— На себе, — ответил Мильтон, все не решаясь переступить порог.

— Да будет вам, входите, входите так.

Женщина зажгла не всю люстру, а лишь одну лампочку. Неяркий свет падал на инкрустированный стол, и рядом, в тени, призрачно белели чехлы на креслах и на диване.

— Такое чувство, будто входишь в склеп, правда? Он засмеялся глупым смехом — так смеются, когда нужно скрыть очень серьезную мысль. Ведь не мог же он сказать ей, что для него это самое светлое место в мире, что здесь для него — жизнь, возвращение к жизни.

— Боюсь… — спокойно начала женщина.

Он не обращал на нее внимания, может быть, даже не слышал ее, он мысленно видел Фульвию, уютно устроившуюся в своем любимом углу дивана — голова слегка запрокинута, одна коса свесилась, атласная, тяжелая. И он снова видел себя в противоположном углу — он сидит, вытянув длинные худые ноги, и долго, часами говорит с ней, а она внимательно слушает, чуть дыша, и взгляд ее, как правило, блуждает неизвестно где. Фульвия. У нее всегда глаза были на мокром месте. И когда совсем уже невмочь становилось сдерживать слезы, тогда она, тряхнув головой, освобождалась, восставала. «Хватит! Замолчи. Ты заставляешь меня плакать. Ты для того только и говоришь, чтобы заставить меня плакать. Ты злой. Нарочно так говоришь, темы выбираешь только такие, чтобы довести меня до слез, тебе приятно смотреть, как я плачу. Нет, ты не злой. Ты грустный. Даже не грустный, а мрачный. Если бы ты тоже плакал… Ты грустный и некрасивый. А я не хочу быть грустной вроде тебя. Я красивая и веселая. Была красивая и веселая».

— Боюсь, — говорила сторожиха, — после войны Фульвия уже не вернется сюда.

— Вернется.

— Я бы рада была, но боюсь, что нет. Как только война кончится, ее отец продаст виллу. Он ее купил для Фульвии, чтобы она могла эвакуироваться. Он бы уже продал ее, сыщись в эти времена и в этих краях покупатели. Боюсь, мы больше не увидим Фульвию на этих холмах. Фульвия без ума от моря и столько раз рассказывала про Алассио, я сама слышала. Вы никогда не были в Алассио?

Он никогда там не был, он слышать не хотел об этом месте, он вдруг возненавидел его — дай бог, чтобы война не оставила там камня на камне, и тогда Фульвия не только не сможет вернуться туда, но и думать о том забудет.

— У родителей Фульвии дом в Алассио. Когда у нее кошки на душе скребли или скучно было, она всегда говорила про море и про Алассио.

— Уверяю вас, она вернется.

Он подошел к столику у дальней стены, рядом с камином. Слегка наклонился и пальцем нарисовал на пыльной поверхности патефон Фульвии. «Over the Rainbow», «Deep Purple», «Covering the Waterfront»,[44] сонаты для фортепьяно и «Over the Rainbow», «Over the Rainbow», «Over the Rainbow».

— Ух и поработал этот патефон! — сказала женщина, укоризненно грозя пальцем в пустоту.

— Да.

— Здесь так много танцевали — больше некуда. А ведь танцы были запрещены, даже дома. Помните, сколько раз я входила и умоляла вас быть осторожней? На улице все было слышно, аж до середины холма.

— Помню.

— А вы не танцевали. Или я ошибаюсь?

Да, он не танцевал. Никогда не пробовал, даже и не пытался научиться. Он смотрел, как танцуют другие, Фульвия и ее партнер, менял пластинки и заводил патефон. Одним словом, был механиком. Прозвище пошло от Фульвии. «Шевелись, механик! Да здравствует механик!» В ее голосе было что-то неприятное, но Мильтон готов был слушать только ее — пусть заглушит все человеческие голоса, все звуки природы. Фульвия часто танцевала с Джордже Клеричи, они выдерживали по пять-шесть пластинок подряд, размыкая руки лишь в недолгих паузах. Джордже был самым красивым парнем в Альбе, да и самым богатым, и, разумеется, лучше всех одевался. Ни одна девушка из Альбы не подходила Джордже Клеричи. Но вот из Турина приехала Фульвия — и получилась прекрасная пара. Он был золотистого оттенка блондином, она жгучей брюнеткой. Фульвия была в восторге от Джорджо как от партнера. «Не dances divinely»,[45] — заявляла она, а Джорджо говорил о ней: «Она… она неописуема», и, обернувшись к Мильтону, добавлял: «Даже тебе, с твоим удивительным красноречием, не описать…» Мильтон улыбался в ответ, молча, спокойно, уверенно, почти с состраданием. Они никогда не разговаривали, танцуя.

Пусть Джордже танцует с Фульвией, пусть делает то немногое, что ему по силам, что ему дано. Лишь однажды Мильтон рассердился, в тот раз, когда Фульвия забыла отделить от танцевальных пластинок «Over the Rainbow». Он сказал ей об этом, и она покорно потупила глаза и согласилась: «Ты прав».

Но как-то они были вдвоем, Фульвия сама завела патефон и поставила «Over the Rainbow». «Потанцуй со мной». Он ответил, может быть, крикнул: нет! «Ты должен научиться, обязательно. Со мной, для меня. Ну, смелее». — «Я не хочу учиться… с тобой». Но она уже взяла его за руку, сдвинула с места, начала танцевать. «Нет! — упирался Мильтон, однако был до того смущен, что даже не пытался освободиться. — Тем более не под эту песню!» Но она не отпускала его, и он изо всех сил старался не наступать ей на ноги и не наваливаться на нее. «Ты должен, — сказала она. — Я так хочу. Я хочу танцевать с тобой, понимаешь? Мне надоело танцевать с молчунами. Я больше не могу не танцевать с тобой». Потом неожиданно, когда Мильтон уже готов был покориться, она остановилась, с силой оттолкнув его от себя. «Ну тебя к черту! — сказала она, возвращаясь на диван. — Ты бегемот, тощий бегемот». Но через секунду он почувствовал, как Фульвия тронула его за плечо, ощутил на затылке ее дыхание. «Право же, ты должен держаться прямее, не забывать об этом. Ты слишком сутулый. Да расправь же плечи. Помни о них, понимаешь? А теперь сядем — и говори со мной».

Мильтон подошел к книжному шкафу, поблескивающему стеклами. Он уже заметил, что шкаф почти пуст — в нем от силы десяток забытых, брошенных книг. Он наклонился к полкам, но тут же снова выпрямился, как будто его ударили снизу. Он был бледен, ему не хватало воздуха. Среди нескольких оставленных книг он увидел «Тэсс из рода д`Эрбервиллей», свой подарок Фульвии, стоивший ему полумесячного бюджета.

— Кто выбирал, какие из книг увезти, а какие оставить? Фульвия?

— Она.

— Неужели она?

— А кто же еще? — удивилась сторожиха. — Она одна их и читала. Но главное для нее был патефон с пластинками. Книги, как видите, она оставила, а пластинки подчистую забрала.

В дверях появилась голова Ивана — лицо круглое, бледное, как луна.

— Что там? — спросил Мильтон. — Кто-нибудь поднимается?

— Нет, но все равно пошли. Пора.

— Еще две минуты.

Вздохнув, с недовольной миной Иван исчез.

— Вы уж извините. Больше я вас не потревожу, больше не появлюсь здесь до конца войны.

Женщина развела руками:

— Что вы! Главное, не случилось бы чего. Я вас хорошо помню. Видели, ведь я сразу вас узнала. Хочу сказать… мне нравилось, когда вы приходили к синьорине. Именно вы. Не то что другие. Не то что синьорино Клеричи, по правде говоря. Кстати, куда девался синьорино Клеричи? Он тоже партизан?

— Да, мы вместе. Вернее, все время были вместе, а недавно меня перевели в другой отряд. Но почему вы говорите, что предпочитали меня Джорджо? Я имею в виду как гостя.

Она помедлила, махнула рукой, не то отказываясь от своих слов, не то призывая Мильтона не придавать им значения, но Мильтон настаивал:

— Говорите, говорите. — И нервы его были натянуты до предела.

— А вы не расскажете синьорино Клеричи, когда его увидите?

— Зачем же?

— Синьорино Клеричи, — пожаловалась она, — заставил меня поволноваться. Я даже рассердилась. Я вам это говорю, потому что вас уважаю, вы юноша серьезный, по лицу видно, поверьте, я в жизни не встречала молодого человека с таким серьезным лицом. Вы меня понимаете. С меня какой спрос, я сторожиха на вилле, только и всего-то, но госпожа, мама Фульвии, просила меня, хотела, чтобы я была…

— За хозяйку, — подсказал Мильтон.

— Вот-вот, если это не слишком громко сказано. И я должна была смотреть, что делается вокруг синьорины. Вы меня понимаете. За вас я была спокойна, еще как спокойна. Вы вдвоем все время разговаривали. Или, вернее, вы говорили, а Фульвия слушала. Разве не так?

— Так. Так оно и было.

— А вот за Джорджо Клеричи…

У него пересохло во рту.

— Да, — выдавил он.

— Последним летом, я хочу сказать, летом сорок третьего, вы, кажется, были в армии.

— Да.

— В последнее время он больно часто заявляться стал и почитай что всегда ночью. Честно говоря, мне эти ночные приезды были не по душе. Он приезжал на казенной машине. Помните машину, которая вечно стояла перед мэрией? Ну, такую красивую, черную, с этим, как его, газогенератором?

— Да.

Женщина покачала головой.

— Ни разу не слыхала, чтобы они разговаривали. Я подслушивала, мне ни капельки не стыдно, такая моя работа. Но они молчали, будто их вовсе нет. И у меня душа была не на месте. Только не говорите вашему другу, прошу вас. Они стали задерживаться допоздна, каждый раз все дольше и дольше. Если бы они еще оставались здесь, под черешнями, я бы не так боялась. Но они взяли за моду прогуливаться. Стали уходить отсюда.

— Куда? Куда уходить?

— Когда как. Но чаще к речке. В ту сторону, где речка.

— Понимаю.

— Я, конечно, их ждала, но они с каждым разом все позднее приходили.

— В котором часу?

— Случалось, и в полночь. Мне бы поговорить с Фульвией…

Мильтон яростно замотал головой.

— Да-да, мне бы поговорить с ней, — сказала женщина, — а духу-то и не хватило. Я перед ней робела, хотя она мне в дочки годится. А как-то вечером, вернее ночью, она вернулась одна. Я так и не узнала, почему Джордже ее не проводил. Было очень поздно, за полночь. На всем холме ни одна цикада уже не пела, я помню.

— Мильтон! — позвал снаружи Иван.

Он даже не обернулся, только дрогнули мускулы на скулах.

— А дальше?

— Что дальше? — спросила женщина.

— Фульвия и… он?

— Джордже на вилле больше не показывался. Но она уходила. Они назначали свидания. Он ждал шагов за пятьдесят, прижавшись к изгороди, чтобы его видно не было. Но я стояла наверху и видела, его выдавали светлые волосы. В те ночи лунища была яркая-преяркая.

— И долго это продолжалось?

— Аж до прошлого сентября. А потом началось светопреставление — перемирие, немцы. Потом Фульвия уехала отсюда с отцом. И слава богу, при всей моей любви к ней. Я была как на иголках. Я не говорю, что на их совести дурной поступок…

Вот он, полюбуйтесь, дрожит в своей форме цвета хаки, трясется как осиновый лист, карабин танцует за плечом, лицо серое, рот полуоткрыт, язык распух и прилип к гортани.

Мильтон притворно закашлялся, чтобы выиграть время и обрести дар речи.

— Скажите, когда точно Фульвия уехала?

— Двенадцатого сентября. Ее отец понял, что жить в таких местах станет куда опаснее, чем в большом городе.

— Двенадцатого сентября, — эхом откликнулся Мильтон. А он, где он сам был двенадцатого сентября сорок третьего года? Он вспомнил не сразу, с трудом. В Ливорно. Сидел, запершись в кабинке вокзальной уборной, голодный — три дня ничего не ел, одежда с чужого плеча — чем добрые люди поделились, то и напялил на себя. Уже почти теряя сознание от голода и невыносимой вони, он выглянул за дверь и увидел машиниста, застегивающего ширинку. «Откуда едешь, солдат?» — шепотом спросил тот. «Из Рима». — «А где твой дом?» — «В Пьемонте». — «Турин?» — «Рядом». — «Ну что ж, могу подбросить до Генуи. Отправление через полчаса, но лучше спрятать тебя сразу в тендере. Будешь потом похож на трубочиста, не боишься?»

— Мильтон! — снова позвал Иван, правда, уже не так настойчиво, но женщина вздрогнула, испугавшись.

— Знаете, вам, наверно, лучше уйти. А то я начинаю бояться.

Мильтон повернулся и пошел к двери. Мысль о том, что надо вежливо попрощаться с женщиной, давила непосильным бременем. Он зажмурился и сказал:

— Вы были очень любезны. И вы смелая женщина. Спасибо за все.

— Да не за что. Хоть вы и напугали меня своим ружьем, я рада, что вы пришли.

Мильтон в последний раз окинул взглядом комнату Фульвии. Он вошел в нее, веря, что это воодушевит его, придаст сил, а теперь покидал ее опустошенный, убитый.

— Большое спасибо. За все. Можете закрывать.

— У вас очень опасное дело, правда? — спросила женщина.

— Нет, не очень, — ответил он, поправляя карабин за плечом. — До сих пор нам везло, очень везло.

— Дай бог, чтобы так было до конца. И… это точно, что победите вы?

— Точно, — ответил он, бледный как смерть, и бросился мимо Ивана бегом по аллее.

3

Они вернулись в Треизо около шести. Дорога дымилась у них под ногами, и последние проблески дня, казалось, скопились в клубах серого тумана, прижатых дождем к склонам холмов.

Тем не менее часовой узнал их издалека и, окликнув по именам, вынырнул навстречу из-под шлагбаума, у которого стоял на посту. Это был подросток лет пятнадцати, не больше, толстый, серьезный, ростом чуть повыше своей винтовки, звали его Джилера.

Вот они и дома. На колокольне пробило шесть, Мильтону звук колокола показался необычным. Вот они и дома. Из-за пронизывающей сырости, висевшей в воздухе как никогда, смердели деревенские хлевы, воловий навоз растекался по дороге желтыми ручьями. Вот они и дома. Мильтон вышагивал метрах в тридцати впереди Ивана, высокий, стремительный, Иван же едва не падал от усталости.

— Ну, что интересного в Альбе? — спросил Джилера.

Не отвечая, Мильтон прошел мимо — к центру поселка, к школе, даже прибавил шагу, спеша поскорее увидеть Лео, командира отряда.

— Джилера, не знаешь, что нынче на ужин? — задыхаясь, справился Иван.

— Как не знать, я уж спрашивал. Мясо да несколько орехов. Хлеб вчерашний.

Иван перешел на другую сторону дороги и, обессиленный, опустился на бревно возле важни. Качая головой, он терся затылком о стену, и побелка, осыпаясь, ложилась перхотью ему на волосы.

— Что с тобой, Иван, чего это ты так пыхтишь?

— А ты походи с Мильтоном, — ответил Иван. — Мильтон на ходу кого хочешь доконает. На обратном пути мы давали сто километров в час.

Паренек оживился.

— За вами гнались?

— Какое там! Если бы в этом дело. Мы бы так не нажимали, будь спокоен.

— А что ж случилось?

— А то, что отстань от меня.

Он не мог объяснить, почему они так бежали, не сказав о чудном, сумасшедшем поведении Мильтона. Но расскажи он это Джилере, пойдет треп по всему отряду, о чем неминуемо узнает Мильтон, и уж тогда он поговорит по душам не с кем-нибудь, а с ним, Иваном. Надо признать, что Иван уважал и побаивался лишь немногих студентов, но Мильтон входил в число этих немногих.

— Что ты сказал? — недоверчиво переспросил Джилера.

— Чтоб ты от меня отвязался.

Обиженный Джилера вернулся на пост, а Иван закурил английскую сигарету. Он ожидал приступа кашля, от которого скорчится в три погибели, но затяжка прошла как по маслу. «Фашистский потрох! — мысленно выругался он. — Какая муха его укусила? Вылетел пулей с той виллы и пулей несся всю дорогу. И я за ним — в боку режет, сам ни черта не понимаю и бросить его на произвол судьбы не решаюсь. Надо было бросить и возвращаться себе потихоньку, тогда б в боку не резало».

Опершись о шлагбаум, Джилера сердито смотрел на Ивана, притопывая ногой.

Иван повернулся в другую сторону. «Какая муха его укусила? По мне, он просто спятил или что-то в этом роде. А ведь всегда был спокойным парнем, да что там спокойным — хладнокровным. Я свидетель. Он не терял головы, даже когда ее терял Лео. Парень что надо. Но ведь он тоже студент, а все студенты малость тронутые. У нас, простых, характер поровнее будет».

Всколыхнув воздух, на землю упали крупные редкие капли.

— Опять дождь, — громко сказал Иван. Джилера не отозвался.

— Так и грибом стать недолго, — продолжал Иван. — Ей-богу, на мне уже плесень растет.

Джилера пожал плечами и вернулся к своим обязанностям часового, наблюдающего за дорогой.

Иван снова погрузился в размышления, торопливо затягиваясь, спеша докурить сигарету, пока она не размокла между пальцами. «Непонятно, какая муха его укусила, что он увидел или услышал в этом богатом доме? Откуда мне знать, чего ему наговорила эта тетка? — Он бросил окурок и сердито, неистово почесал в затылке. — Старая ведьма! Чего она ему наплела? Могла бы потерпеть, и без нее тошно. И чего она ему наговорила? Похоже, тут дело в девке, и дураку понятно. Ну и ну! — И Иван презрительно засмеялся в душе. — Нечего сказать, самое время потерять голову из-за девки! Вот уж не ожидал от такого партизана, как Мильтон. Девушки! Сегодня! Смешно. Бедные девушки, сейчас не до них. Одно понятно: у него со старухой разговор был про что-то касательно прежней жизни, а трогать такие вещи скорее мука, чем радость. Партизанская доля — она не сахар, чуть что — и нервы не выдерживают. Все прежнее лучше на потом оставить. На потом!»

— Ветер, — возвестил Джилера спокойно, уже не дуясь.

— Ага, — сказал Иван с благодарностью в голосе и съежился, обхватив себя за плечи.

Ветер дул со стороны Альбы, торовато, напруженно, низом.

«Дальше еще хуже, — думал Иван, — заминированный мост перед Сан-Рокко. Долго ли было человеку полезть на него, когда человек не в себе был. А что мост заминирован, про то даже деревья и камни знали». Немного не доходя до поселка, Иван отстал от Мильтона метров на сто и потерял его из виду: тот скрылся за взгорком. Про мост Ивана осенило по чистой случайности, и тогда, несмотря на дикую резь в боку, Иван рванулся вверх по склону и, взбежав на пригорок, увидел Мильтона, спускавшегося к мосту, неотвратимо и слепо, как робот. До моста оставалось каких-нибудь двадцать метров. Он крикнул: «Мильтон!», но тот не обернулся. Он заорал во всю глотку, и на этот раз его крик, усиленный бесконечным отчаянием и сложенными рупором ладонями, наверняка был слышен на вершине соседнего холма. Мильтон резко остановился, как будто в спину его ударила пуля. Медленно обернулся. Стоя на пригорке, Иван несколько раз показал рукой на мост, потом повертел пальцем около виска. Мост заминирован, что он, спятил? Мильтон наконец понимающе кивнул, спустился под мост и перешел речушку по камням. И в благодарность подождал его потом? Еще чего, как вышел на тот берег, так сразу и попер своими шажищами, у Ивана аж руки зачесались пустить ему вслед очередь.

Иван поднялся с бревна и, ощупав брюки на заду, установил, что их не отряхивать — выжимать впору. Он прислушался, что делается в деревне, и удивился.

— Будто вымерли все. Джилера, а где наши?

— Почти все на реке. — У парня опять был недовольный голос. — Говорят, это ж видеть надо, как река поднялась.

— Ерунда, — сказал Иван. — Мы с Мильтоном видали два часа назад, в Альбе. Да, поднялась, но покамест ничего особенного.

— Может, в этих местах река поуже будет, вот и кажется, что она поднялась выше.

— Ты пойми, — объяснил Иван, — ты не думай, будто я не хочу, чтобы она поднялась. Да пусть она хоть из берегов выйдет. По крайней мере с той стороны к нам никто не сунется.

Послышались стремительные шаги: это вернулся Мильтон. Порыв ветра обрушился на него, остановившегося наверху в своей мокрой форме. Он спросил про Лео, которого не нашел в штабе.

— После обеда все время был там, — ответил Джилера. — Почем я знаю. Может, он к доктору пошел Лондон слушать. Да-да, попробуй у доктора поглядеть.

По дороге, высчитав, когда начало передачи и сколько она продолжается, Мильтон решил, что от врача Лео уже ушел.

Так оно и было: Лео только что вернулся в штаб, зажег ацетиленовую лампу и регулировал пламя.

Он стоял за кафедрой — единственным предметом обстановки, оставшимся на прежнем месте: парты штабелями громоздились по углам.

Войдя, Мильтон остался у порога, в тени.

— Лео, отпусти меня завтра. Всего на полдня.

— Куда ты собрался?

— В Манго.

Лео быстрым движением прибавил света. Теперь их тени — от пояса и выше — оказались на потолке.

— В Манго? Что, соскучился по старому отряду? Постой, уж не надумал ли ты бросить меня одного с этой армией малолеток?

— Не беспокойся, Лео. Я же говорил: могу дать расписку, что кончу войну вместе с тобой. Так оно и будет. В Манго у меня небольшое дело: нужно поговорить с одним человеком.

— Я его знаю?

— Это Джордже. Джордже Клеричи.

— А… Вы ведь с Джордже большие друзья.

— Мы выросли вместе, — сказал Мильтон сквозь зубы. — Отпускаешь? Я вернусь в полдень.

— Возвращайся хоть вечером. Завтра они дадут нам поскучать. Думаю, они дадут нам поскучать еще некоторое время. А если и нападут, то на красных. Всем сестрам по серьгам. В последний раз нам досталось.

— Я вернусь в полдень, — упрямо повторил Мильтон, собираясь идти.

— Минутку. А про Альбу ты мне ничего не расскажешь?

— А что я видел? — ответил Мильтон, топчась у двери. — Всего-навсего один патруль на бульварном кольце.

— Где именно?

— Недалеко от епископского сада.

— Так, — произнес Лео. Белки его глаз сверкали при ярком ацетиленовом свете. — Так. А в какую сторону они шли? К новой площади или к электростанции?

— К электростанции.

— Так, — с горечью повторил Лео. — Это не занудство, Мильтон, а чистой воды мазохизм. Я ведь без ума от твоего города. Для моего отряда это главный город Италии, так что… Да, с твоего позволения, я втюрился в твою Альбу, я без ума от нее и хочу знать, хочу, черт возьми, знать, где, когда и как я ее… Что это с тобой? Невралгия?

— Какая невралгия! — взорвался Мильтон, все еще оглушенный, с перекошенным от боли лицом.

— У тебя было такое лицо! Многие из наших маются зубами. Должно быть, сырость виновата. Значит, патруль? А что еще? Видел новый дот возле Порта-Кераска?

А Мильтон думал: «Я больше не могу. Если он не отстанет от меня со своими вопросами, я… я за себя не ручаюсь! А ведь это Лео. Лео! Что же говорить о других? Все, больше мне ни до чего нет дела. Ни до чего, кроме правды о Фульвии».

— Дот, Мильтон.

— Я его видел, — вздохнул он.

— Тогда рассказывай.

— По-моему, он сделан на совесть. Оттуда простреливается не только дорога, но и поле, и берег реки. Тот, где лесопилка и теннисный корт, понимаешь?

На этом корте Фульвия играла с Джорджо. В белом, они казались ангелами на фоне красной площадки, которую по настоянию Джорджо с особым тщанием укатывали и поливали перед их игрой.

Мильтон сидел на скамейке, Фульвия велела ему судить, но он каждую секунду забывал или путал счет. Он сидел в неудобной позе, непрерывно двигая длинными ногами, кулаки сжаты в карманах, чтобы брюки не так облегали плоские бедра, денег нет, а то он купил бы чего-нибудь прохладительного, дабы выглядеть солиднее, потягивая напиток, в запасе одна-единственная сигарета, которую нужно беречь сколько хватит терпения, в одном из карманов — листок с переводом стихотворения Йейтса.

«When you are old and gray and full of sleep…»[46]

— Ты не заболел? — с беспокойством допытывался терпеливый, как всегда, Лео. — Я спрашиваю, играл ли ты когда-нибудь в теннис?

— Нет, нет, — очнулся он. — Слишком дорогое удовольствие. Я чувствовал, что теннис — моя игра. Но это слишком дорого. Одна ракетка сколько стоит, меня бы совесть замучила. Вот я и выбрал баскетбол.

— Великолепная игра, — сказал Лео. — Истинно англосаксонская. Мильтон, тебе никогда не приходило в голову, что, если человек играет в баскетбол, он не может стать фашистом?

— Пожалуй. Это ты верно заметил.

— А ты хорошо играл?

— Я?.. Прилично.

Теперь Лео был доволен. Мильтон отступил к двери, повторяя, что вернется к обеду.

— Возвращайся хоть вечером, — сказал Лео. — Да, может, тебе интересно: сегодня мне стукнуло тридцать.

— Это рекорд.

— Хочешь сказать, что, если завтра я вдруг окочурюсь, я окочурюсь постыдно древним стариком?

— Это настоящий рекорд. А посему никаких пожеланий, только поздравления.

Ветер немного стих. Деревья больше не скрипели, с них не капало, чуть подрагивали листья, мелодия их звучала непереносимо тоскливо…

Somewhere over the rainbow,

skies are blue,

And the dreams that you dare

to dream really do come true.[47]

На околице испуганно пролаяла собака. Быстро темнело, но над гребнями держалась полоска серебристого света — не то кромка неба, не то свечение самих холмов.

Мильтон повернулся лицом к холмам между Треизо и Манго — своему завтрашнему маршруту. Взгляд его приковало большое одинокое дерево с кроной, похожей на опрокинутый купол, как бы оттиснутый на фоне серебристой полоски, которая быстро ржавела. «Если все это правда, одиночество того дерева — пустяки по сравнению с моим одиночеством». Безошибочной интуицией он нашел северо-запад и, обратившись лицом к Турину, сказал вслух:

— Посмотри на меня, Фульвия, видишь, как мне плохо. Дай мне знать, что это неправда. Для меня очень важно, чтобы это была неправда.

Завтра — любой ценой — он все узнает. Если бы Лео не отпустил его, он бы ушел без разрешения, смылся, оттолкнув с дороги и послав к чертям всех часовых. Только бы продержаться до завтра. Ночь впереди будет самой долгой ночью в его жизни. Но завтра он узнает правду. Он не сможет жить, если не узнает, и, главное, не сможет умереть, если не узнает, — ведь такое теперь время, что парни вроде него призваны скорее умирать, чем жить. Ради этой правды он бы от всего отказался, если бы пришлось выбирать между этой правдой и познанием вселенной, он бы выбрал первую.

«Если это правда…» Это было так страшно, что он в исступлении закрыл лицо руками, как будто хотел ослепнуть. Потом разжал пальцы и увидел черноту ночи.

Его товарищи вернулись с реки. Они вели себя необычайно тихо сегодня вечером: можно было подумать, что наутро в отряде похороны. Из помещений, которые они занимали, слышался гомон — не громче, чем из домов крестьян. Единственным, кто повышал голос, был повар.

Его товарищи… Эти ребята сделали тот же выбор, что и он, у них были те же причины смеяться и плакать… Он тряхнул головой. Сегодня он отдалился от них, неожиданно, на полдня, или на неделю, или на месяц, до тех пор, пока не узнает правду. Может быть, потом он снова сумеет что-то делать для своих товарищей, для борьбы с фашистами, во имя свободы.

Самое трудное — выдержать до завтра. Сегодня вечером он не ужинает. Постарается сразу уснуть, заставить себя спать, Не получится — он будет разгуливать по деревне всю ночь, ходить от часового к часовому, не останавливаясь; пусть думают, что ночью, возможно, будет тревога, пусть лезут к нему с раздраженными вопросами — ему все равно. Так или иначе, забудется он во сне или лихорадочно проходит до утра, рассвет застанет его на пути в Манго.

«Правда. Ради правды я встречусь с ним. Он должен будет сказать мне ее, как обреченный обреченному».

Завтра — даже если бы он знал, что оставляет беднягу Лео одного перед боем, даже если надо будет пройти через расположение «черной бригады».

4

На колокольне в Манго только что пробило шесть. Сжав голову руками, Мильтон сидел на каменной скамье перед остерией. Он слышал, как в остерии возится женщина, кажется, даже слышал, что она зевнула — протяжно и громко, по-мужски. Деревенские были уже все на ногах, хотя двери и окна оставались закрытыми, и Мильтон задохнулся от брезгливости, представив, какой спертый воздух там, внутри.

Он поднялся из Треизо за час, встречая бесчисленные сгустки тумана, которые были ему по колено и, будто овцы, переходили перед ним дорогу. Он проснулся с уверенностью, что дождь барабанит по худой крыше хлева, но дождя не было. Зато был сильный туман, он закупорил лощины и стлался волнистыми простынями над сырыми скатами холмов. К холмам Мильтон никогда не испытывал такого отвращения, никогда не видел их такими хмурыми и грязными, как сейчас, в просветах тумана. Для Мильтона они, холмы, были неотделимы от его любви: на той тропинке — он с Фульвией, с нею вон на том гребне, то-то и то-то он скажет ей как раз за тем поворотом, и что тогда будет, покрыто мраком… И вместо этого на долю ему выпало распоследнее дело — война. Он мог выносить ее до вчерашнего дня, а теперь…

Он услышал шаги на мостовой — выше того места, где сидел, — но не поднял головы. Через секунду прогремел бас Чернявого:

— Мильтон, ты?! Что, осточертело под носом у фашистов сидеть? Решил вернуться к нам?

— Ошибаешься. Я пришел поговорить с Джорджо.

— Его нет.

— Знаю. Мне сказал часовой. Кто с Джорджо? Чернявый перечислил, загибая пальцы.

— Шериф, Кобра, Мео и Джек. Вчера вечером Паскаль послал их в наряд на развилку под Манерой. Паскаль ждал с той стороны фашистов из Альбы. Но все обошлось, и ребята, видно, уже на пути сюда. Ты что, заболел? Вон какой бледный.

— А ты, думаешь, не бледный?

— Твоя правда, — засмеялся Чернявый. — Мы тут все до чахотки допрыгаемся. Пошли в остерию. Подождешь Джорджо в тепле.

— Холод мне на пользу. У меня голова горит.

— А я, извини, войду. — И Чернявый вошел, и через секунду Мильтон услышал, как он что-то говорит прислуге голосом, сиплым от простуды и похоти.

Мильтон вздрогнул и снова обхватил голову руками.

Это было в октябре сорок второго. Фульвия возвращалась в Турин — на неделю, а то и меньше, — одним словом, уезжала.

— Не уезжай, Фульвия.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что у меня есть родители. Или, думаешь, у меня их нет?

— Вот именно.

— Что ты говоришь?

— А то, что я не вижу, не представляю тебя иначе как одну.

— И все-таки они у меня есть, — вздохнула она. — И хотят, чтобы я ненадолго приехала в Турин. Ну совсем, ненадолго. У меня еще есть два брата, если хочешь знать.

— Не хочу.

— Два взрослых брата, — упрямо продолжала она. — Оба военные, офицеры. Один в Риме, другой в России. Я каждый вечер молюсь за них. За Итало, того, что в Риме, я молюсь понарошку, Итало ведь и воюет понарошку. Зато за Валерио, который в России, я молюсь всерьез, как только могу.

Она украдкой посмотрела на Мильтона: он стоял, отрешенно понурившись, лицом к далекой реке.

— Я ведь не за океан собралась, — сказала она ворчливо.

Нет, за океан, раз Мильтон чувствовал, что в сердце ему вонзились клювы всех чаек на свете.

Он и Джордже Клеричи проводили ее на станцию. В тот день станция казалась чище, прибраннее, чем когда-либо с тех пор, как началась война. Небо было прозрачно-серое, красивее самого красивого голубого, одноцветное по всей своей необъятной шири. В Турин она должна была приехать вечером, мрачным дымным вечером. А где она жила в Турине? Он бы ни за что не спросил ни у нее, ни у Джорджо, которому, конечно, был известен ее адрес. Он не желал ничего знать о туринской жизни Фульвии. Их отношения были связаны исключительно с виллой на холме недалеко от Альбы.

На Джорджо была шотландская куртка, какие продавались еще до автаркии. На Мильтоне — перешитый пиджак отца и галстук, у которого постоянно сползал узел. Фульвия уже вошла в вагон и стояла у окна. Она чуть улыбалась Джорджо, непрерывно встряхивала косами. Вот она поморщилась: какой-то тучный пассажир, протискиваясь мимо, придавил ее к стене. А вот снова улыбнулась Джорджо. По платформе к паровозу, размахивая флажком, спешил помощник начальника станции. Небо уже не выглядело таким прозрачным.

Фульвия сказала:

— Надеюсь, англичанам не придет в голову бомбить мой поезд.

Джордже засмеялся:

— Англичане летают только по ночам.

Потом Фульвия попросила Мильтона подойти под окно. Она не улыбалась ему, и то, что сказала, он скорее прочел по движению губ, чем услышал:

— Когда я вернусь на виллу, я хочу, чтобы меня ждало твое письмо.

— Да, — ответил он, и голос его дрогнул.

— Обязательно, понимаешь?

Поезд тронулся, и Мильтон проводил его взглядом до поворота. Он думал перехватить его после моста, следя за плюмажем дыма над нескончаемыми островками тополей на том берегу, но Джордже подтолкнул друга к выходу:

— Пойдем сыграем в бильярд.

Он дал увести себя со станции, но от бильярда отказался, ему срочно нужно было домой. У него была всего неделя, если не меньше, чтобы написать Фульвии, что он ее любит.

Он пошарил рукой по стене, нащупывая карабин, который поставил рядом, и с трудом поднялся со скамьи. Чувствовал он себя хуже некуда. От холода по всему телу пробегала дрожь, голову жег огонь — неослабевающий, ровный, трескучий.

Из бокового проулка вынырнул маленький Джим. Не подходя, он сказал, если Мильтону нужно поговорить с Паскалем, тот только что прошел в штаб.

— Нет. Мне нужно поговорить с Джордже.

— С которым? С красавчиком?

— Да.

— Он еще не возвращался.

— Знаю. Я думаю пойти ему навстречу.

— Только не уходи далеко от деревни, — предупредил Джим. — В таком тумане недолго заблудиться.

Мильтон пересек по главной улице поселок; поравнявшись с очередным проулком, он краем глаза успевал отметить, что туман за деревней сгущается. Деревья вдоль околицы казались призраками.

На углу последнего дома он внезапно остановился. Он услышал шаги: по каменистому склону шли люди — человек шесть. Такой широкий и быстрый шаг мог быть только у партизан из городских ребят. Они поднимались молча, в горло и легкие наверняка набился туман.

Мильтона охватило страшное волнение, в глазах потемнело, пришлось прислониться к углу дома. Еще немного — и он увидел, что это не группа Джорджо. Мильтон не собирался ни о чем спрашивать, но один из них, проходя мимо, объявил, что они с вечера были за кладбищем, в доме могильщика.

Мильтон вышел за околицу, решив ждать Джорджо за деревней, у часовни святой Девы, Он на минуту разлучит его с остальными и…

Дорога была во власти тумана, но в нем пока еще сквозили неровные просветы. А вот ложбины по обе стороны были словно заложены ватой, аккуратно расправленной, неподвижной. Туман успел подняться выше по склонам, из него выступали лишь несколько сосен на гребне, они казались руками тонущих.

Мильтон осторожно спускался к призрачной часовенке. Все молчало, только слышался в гнездах подавленный щебет птиц, угнетенных туманом, да глухой говор ручейков в невидимых лощинах.

На колокольне в Манго пробило семь, глухо, без отзвука.

Он прислонился спиной к стене часовни и с нетерпением стал смотреть в сторону Дозорного перевала. Перевал был уже еле различим в тумане, который поднимался однородной массой с лежащего ниже плоскогорья. В молоке тумана еще оставался один просвет, но чтобы Мильтон увидел в нем группу Джорджо, та должна была появиться не позднее чем через десять секунд. Никто не появился, и усилившийся туман в конце концов поглотил перевал.

Мильтон зажег сигарету. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз поднес спичку к сигарете Фульвии? Вот уж поистине стоит пересечь вплавь страшный океан войны, чтобы, выбравшись на берег, только и знать, что подкосить спичку к сигарете Фульвии.

При первой затяжке ему показалось будто у него разрываются легкие, при второй он в судороге согнулся пополам, третью перенес легче и сумел докурить сигарету до конца, лишь несколько раз кашлянув.

Туман сомкнулся уже и над этой частью дороги, повиснув приблизительно в метре от земли. В этом вакууме Мильтон и увидел наконец движущиеся ноги в брюках цвета хаки. Туловища и головы окутывал туман. Мильтон рванулся на середину дороги и наклонился, стараясь узнать походку Джорджо. Как всегда, когда он особенно волновался, сердце его замерло.

Туловища и головы постепенно проступали из тумана: Шериф, Мео, Кобра, Джек…

— А Джорджо где? Разве он не был с вами? Шериф нехотя остановился.

— Ясно, был. Он сзади.

— Где сзади? — спросил Мильтон, сверля глазами туман.

— Подожди несколько минут, и ты его увидишь.

— Почему вы оторвались от него?

— Он сам оторвался, — сквозь кашель сказал Мео.

— И вы не могли его подождать?

— А что он, маленький? — удивился Кобра. — Или дорогу хуже нас знает?

А Мео прибавил:

— Не задерживай нас, Мильтон. Я подыхаю с голоду. Если бы туман был салом…

— Стойте. Вы говорили — несколько минут, а его все нет.

Ему ответил Шериф:

— Наверно, завернул по дороге в какой-нибудь дом и завтракает себе там. Ты ведь знаешь Джорджо. Он не любитель есть в компании.

— Не задерживай нас, — повторил Мео. — А поговорить охота — говори на ходу.

— Скажи правду, Шериф, — не отпускал их Мильтон. — Вы что, поругались с Джорджо?

— Еще чего! — вступил в разговор молчавший до этого Джек.

— Еще чего! — подхватил Шериф. — Хотя твой Джорджо и действует нам на нервы. Он папенькин сынок… Таких полно было в армии.

— А здесь мы все одинаковые, — сказал Кобра, неожиданно распаляясь. — Здесь папенькины сынки не проходят. А если бы они и здесь были как в чертовой армии…

— Я подыхаю с голоду, — сказал Мео и с опущенной головой обошел Мильтона.

— Пошли с нами в деревню, — предложил Шериф, двигаясь вслед за Мео. — Какая тебе разница, где ждать?

— Лучше я здесь подожду.

— Дело хозяйское. Посмотришь, скоро он подойдет, десять минут от силы.

Мильтон еще немного задержал его.

— Сильный там туман?

— Ужас. Надо будет спросить у стариков, видали ли они на своем веку такой туман. Ужас! Временами, даже нагнувшись, я не то что дороги — собственных ног не различал. Но это не страшно — вдоль дороги, слава богу, нет обрывов. И все-таки я тебе скажу, Мильтон, если бы твой друг позвал, я бы его подождал и их бы остановил. Но он не позвал, и я понял, что он, как всегда, себе на уме. Ты ведь знаешь Джорджо.

Все четверо вновь скрылись в тумане.

Он вернулся к часовне, прислонился спиной к стене. Закурил вторую сигарету. Он вглядывался в оставшийся просвет между дорогой и простертой над ней завесой тумана. Через полчаса он опять спустился на дорогу и медленно пошел к Дозорному перевалу.

Шериф был прав: Джорджо мог воспользоваться туманом, чтобы остаться одному. В нем видели плохого товарища, поэтому и относились к нему плохо. Он не упускал случая — более того, всегда искал возможности уединиться, лишь бы ничего своего не делить с другими, даже своего животного тепла. Спать в одиночку, есть в одиночку, курить тайком при общем табачном голоде, пудриться после бритья… Мильтон закусил нижнюю губу. То в Джорджо, что до вчерашнего дня вызывало у него улыбку, было ему теперь отвратительно. Получалось, что Джорджо терпит одного Мильтона, уживается с одним Мильтоном. Сколько раз, ночуя в хлевах, они спали рядом, тесно прижавшись друг к другу, словно два брата. У Мильтона была привычка спать, свернувшись калачиком, — и Джорджо ждал, пока он уляжется, а потом придвигался к нему и устраивался, как в гамаке. И сколько раз, проснувшись первым, Мильтон смотрел на спящего Джорджо, на его небритое лицо…

Жгучее чувство горечи заставило его ускорить шаг, хотя сейчас он шел в самом густом, самом непроглядном тумане. Туман был ощутимо плотный, настоящая стена испарений, и при каждом шаге Мильтону казалось, что он больно ударяется о нее. Он наверняка был уже рядом с перевалом, но ему говорило об этом лишь направление дороги и угол подъема. Шериф правильно сказал: только нагнувшись, Мильтон мог различить дорогу и собственные ноги, расплывчатые и словно отторгнутые от тела. Он поднялся еще на несколько шагов и, несомненно, вышел на верхнюю точку перевала. Необъятная спрессованная масса тумана погребла под своей тяжестью лежащее ниже плоскогорье.

Он проглотил слюну и позвал Джордже, не очень громко, но так, чтобы можно было услышать, приближаясь к перевалу с другой стороны. Потом позвал много громче, на случай, если Джорджо миновал плоскогорье и только-только ступил на склон. Никакого ответа. Тогда он поднес ко рту сложенные рупором руки и что было мочи протяжно позвал:

— ДЖО-О-ОР-ДЖО-О-О!

Недалеко внизу залаяла собака, и все. Очень внимательно, чтобы не спутать, в каком направлении осталась невидимая деревня, Мильтон повернулся и ощупью пошел назад, в Манго.

5

Он нашел Шерифа в столовой. Тот наелся и теперь дремал, опустив голову на лежащие на столе руки. От его хриплого дыхания лужицы пролитого вина подергивала рябь.

Мильтон растолкал его.

— Он не пришел.

— Не знаю, что тебе сказать, — ответил Шериф заспанным голосом, но выпрямился, давая понять, что не собирается уклоняться от разговора. — Который час? — спросил он, протирая глаза.

— Больше девяти. Ты уверен — поблизости не было фашистов?

— При этом тумане? Ты не смотри, что здесь делается. На развилке было сплошное молоко, это я тебе точно говорю.

— Туман мог застигнуть их в пути, — заметил Мильтон. — Когда они вышли из Альбы, внизу наверняка не было такого тумана.

Шериф покачал головой.

— При этом тумане… — повторил он. Мильтон вскипел:

— Ты хочешь доказать, что их не было, вот и твердишь про туман. Ну а если ты только прикрываешься туманом, оправдываясь, что ты их не видел?

Шериф все время качал головой, оставаясь спокойным.

— Я бы их услышал. Из Альбы никогда не посылают меньше батальона. Батальон не муравей, мы бы их услышали. Достаточно было одному солдату кашлянуть.

— Но ведь Паскаль их ждал. Он потому и отправил вас на развилку, что ждал их с той стороны.

— Паскаль, — фыркнул Шериф. — Если брать в расчет Паскаля… И кому это в голову пришло сделать его командиром отряда? Нет, вообще-то я не против, я только хочу сказать, что за столько месяцев не видел, чтобы он хоть раз в точку попал. Ему, наверно, всю ночь икалось — так мы его костерили. Паскалю мерещится внезапное нападение, а мы мучайся. Ох и перемыли мы ему косточки. В том числе и твой Джордже.

Мильтон обошел стол и сел верхом на скамью напротив Шерифа.

— Шериф, вы поругались с Джордже? Шериф поморщился, потом кивнул.

— Он сцепился с Джеком.

— Так…

— Но не в том дело. Одним словом, мы его не теряли в тумане. Он сам отстал, папенькин сынок, ради собственного удовольствия.

— Разумеется, вы втроем взяли сторону Джека.

— Считай, что так. Джек был прав.

Всех пятерых, объяснил Шериф, распирало от злости. Они вышли из Манго чуть позже, чем Мильтон вернулся в Треизо. Они не дошли еще до Дозорного перевала, а кругом давно была черная ночь. Они шли по гребню, встречая грудью сильный, злой ветер, уже по-зимнему студеный. Ветер, который, как сказал Мео, наверняка дул из раскрытых могил: высоко на холмах были кладбища, где он, Мео, не хотел бы лежать даже изрешеченным пулями трупом. Не было видно ни зги, но все собаки в округе лаяли, чуя, что по гребню идут люди. Кобра, который терпеть не может собак, каждый раз отзывался на лай руганью. Он закутался в одеяло и натянул его на голову, отчего стал похож на монахиню, поносящую всех святых. И если учесть ругань крестьян по адресу собственных собак, выдававших своим рвением существование и местоположение жилищ, выходило, что весь свет ругается. Остальные четверо, скрежеща на ходу зубами, тоже мысленно чертыхались. Они были убеждены, что Паскалю все приснилось или попросту вздумалось пофорсить — вот, мол, какой я умный, — а они за это шкурой плати. Больше всех, понятно, психовал Джордже: во-первых, ему не нравилась группа, во-вторых, то, что старшим назначили Шерифа. «Если считается, будто я недостоин командовать этой четверкой голодранцев, — наверняка думал он, — можно представить, как на меня смотрят в отряде и что за карьеру я сделаю у партизан».

Потом их вывел из себя Мео, недовольный, что из Манго они отправились натощак, и предложивший поужинать в одном доме на отшибе, там его как-то раз покормили на славу — его и беднягу Рафе. Собственной выпечки свежий хлеб, наваристый суп, правда пресноватый, и грудинка — ешь не хочу, белая как снег, с розовым в середке. Все согласились, что можно зайти, хотя место было страшно неудобное: дом стоял далеко внизу, под горой. Они спустились по тропинке, на которой недолго и шею сломать, ночь была черная как смола, и в то же время словно одушевленная, она рождала оптический обман — разверзавшиеся на каждом шагу бездны. Они добрались донизу, и тут оказалось, что Мео не может отыскать дом; чтобы найти его, им пришлось разделиться и разойтись в разные стороны. Стена дома до того потемнела от непогод, что уже не белела во мраке, как белеют привидения. Наконец дом нашел Кобра, он зацепился штанами за колючую проволоку, огораживающую двор. Кобра привлек к себе внимание остальных смачной бранью отъявленного богохульника. К счастью, там не было собаки, иначе она бы бросилась на него, и Кобра как пить дать пристрелил бы ее из автомата, и тогда бы уже психанул Шериф, и они бы с Коброй, сцепившись, катались по грязи, потому что Шериф всегда психовал, когда пристреливали собак.

Хорошенькое дельце: чтобы войти в дом, пришлось вести долгие переговоры. Постучался Мео, и хозяин подошел к двери.

— Кто такие?

— Партизаны, — ответил Мео.

— Скажи на диалекте, — потребовал старик, и Мео повторил на диалекте.

— Которые? Голубые бадольянцы или красные звезды?[48]

— Бадольянцы.

— А из какого вы отряда, ежели вы бадольянцы?

— Наш отряд стоит в Манго, — терпеливо отвечал Мео. — Мы люди Паскаля.

Но старик все еще не отпирал, и Шериф глаз не спускал с Кобры, которого так и подмывало подойти поближе и сказать этому крестьянину через дверь пару ласковых, после чего тот мигом откроет.

— А чего вы ходите?

— Подкрепиться. Не бойтесь, мы сразу уйдем, у нас задание.

Но тому все еще было мало.

— А можно спросить, кто ты, который со мной говоришь? Я тебя знаю?

— Ясное дело, — сказал Мео. — Я Мео и уже один раз ел в вашем доме. Вспомните.

Наступила тишина, старик, видимо, прикидывал, что да как.

— Вы должны меня помнить, — сказал Мео. — Я приходил два месяца назад. Тоже вечером. Был такой ветер… прямо с ног валил.

Старик что-то пробурчал, показывая, что начинает вспоминать.

— А ты, — спросил он немного погодя, — сам-то помнишь, с кем приходил?

— Ясное дело, — ответил Мео, — со мной был Рафе, Рафе, которого вскоре после этого убили в бою возле Роккетты.

Тут старик кликнул жену, откинул щеколду, и они вошли. Но никакой вкусной еды, обещанной хвастуном Мео, они не увидели, получив только поленту, холодную капусту и орехи. И пришлось им, как свиньям, жрать эту гадость на глазах у старика. Старик наблюдал за ними, непрерывно разглаживая пышные белые усы и повторяя время от времени одно только слово, одно-единственное: «Сибирь». Любимое его слово было. «Сибирь, Сибирь». Джорджо к поленте не притронулся, к капусте — и подавно, он наспех сжевал дюжину орехов, злющий-презлющий. Он потом говорил, что орехи у него в кишках перекатываются, как мелкие камни. Когда они наконец ушли из этого треклятого дома и полезли в гору, чтобы вернуться на гребень, оказалось, что еще только девять часов, а ночь была жуткая, как за миг до рассвета. Они карабкались по склону и вовсю крыли Мео за его затею с ужином. Самым спокойным пока что был Джек, он не переставая мурлыкал себе под нос: «Фашистские свиньи, фашистские свиньи, фашистские свиньи…»

Потом разгорелся спор с Шерифом о выборе дома, откуда наблюдать за развилкой. Развилка уже была перед ними, дорога внизу смутно белела. Кобра покрутил головой под своим капюшоном из одеяла и сказал:

— Чтоб мне до самой смерти одни желуди жрать, если завтра утром по этой дороге фашисты пойдут.

Четверо предлагали укрыться в Кашина-делла-Ланга — на ферме, где большой хлев с заделанными на совесть щелями, и в нем много волов, чье дыхание греет не хуже парового отопления. Шериф возражал: в хлеву хорошо спать, ничего не скажешь, но как наблюдательный пункт он никуда не годится — слишком далеко от развилки. Все-таки Шериф настоял на своем и привел их в брошенный домишко на краю пригорка, прямо против развилки, на расстоянии автоматного выстрела от горстки домов у дороги, уже безмолвных, погасших, закрытых на все запоры. Они прошли к своему наблюдательному пункту вдоль длинного ряда деревьев, скрипевших до самых корней под ветром.

Домишко состоял из трех каморок с обвалившимися стенами и без крыши. Единственным мало-мальски пригодным помещением оставался хлев, если его можно так назвать. Он был до того крошечный, что в него бы не втиснулось и полдюжины овец, в яслях с трудом бы поместился карлик; каменный пол — голый, лишь в углу валялись две-три вязанки хвороста, единственное окошко было без стекла и даже ничем не заткнуто, в дверях зияли щели шириной с ладонь.

Первым на пост стал Шериф — это было в полночь. Остальные легли, свернувшись калачиком, съежившись на каменном полу. Они настолько отупели, что ни одному в голову не пришла мысль выбросить хворост, чтобы свободнее было спать. Они его только немного отодвинули, и кончилось тем, что на колких вязанках оказался Джек, которого, беспрерывно ворочаясь, корчась от холода, оттеснили туда остальные. И тем не менее Джек был единственным, кто спал — на колючках, подобно факиру, — спал, стеная во сне, как умирающий. Предпоследним на посту стоял Джорджо, а последней была очередь Джека, ведь лучше его никто не видит в первом, обманчивом свете утра.

Во время дежурства Джека как раз и получилась неприятность с Джордже. Войдя, он растолкал Джека; тот поднялся, и Джордже, сдвинув в сторону Кобру и Мео, кое-как устроился на колючей подстилке. Заснуть он, понятно, не смог и сел, обхватив руками колени. Выкурил сигарету, потом перепробовал сотню разных поз — не столько, чтоб уснуть, сколько для того, чтобы сносно скоротать остаток ночи, — но все впустую. Тогда он опять сел и закурил вторую сигарету. При свете спички он увидел Джека, которому полагалось быть на улице, в карауле, а не торчать в хлеву. Джек сидел у двери, привалясь к стене и уронив голову.

— У Джордже, — сказал Шериф, — должно быть, в глазах потемнело от ярости. Он-то свою смену честно отстоял…

— Еще бы! — перебил его Мильтон. — Да во всей дивизии нет часового лучше, чем Джордже.

— Это верно, — согласился Шериф, — и неважно, только для себя он старается или для товарищей тоже. Важно, что, оберегая собственную шкуру, он оберегает и чужую. Это понятно. Как я сказал, у Джорджо в глазах потемнело от ярости. Он стал на колени и, точно зверь, скреб руками подстилку. «Почему ты не на посту?» И, не дожидаясь возможных оправданий, обложил Джека, да так, что самым мягким выражением было «сукин сын». Вина Джека — если считать это виной — в том, что он не объяснил сразу, в чем дело. Джек, по-моему, пожал плечами, буркнул что-то вроде «бессмысленно» и, кажется, плюнул на пол, в сторону Джорджо. Джорджо — прыг на него, и все же успел сказать; «Бессмысленно! Мы свое время отстояли, а ты нет, подлый трус!» — и навалился на Джека. Мы проснулись, но еще плохо соображали, у нас так одеревенели бока, так ломило все тело, что, пока мы поднялись с пола, добрая минута прошла. Я понял только, что Джек не на посту, и спросил почему, и заорал, чтобы он шел на пост, мол, чем он лучше других? Но Джек не ответил, ему было не до того. Джорджо схватил его за горло и, по всему, намеревался вогнать череп Джека в стену. И, сдавливая ему горло, не давая повернуть голову, он беспрерывно ругался: «Ублюдок! Хватит с меня вашего сброда! Вы никому не нужны — ни им, ни нам! Чтоб вам всем сдохнуть! Собаки, сволочи, вот вы кто, подонки!..» Джек не отвечал — он напрягал шею, не давал прижать себя затылком к стене. Даже на помощь не звал. Он дрыгал ногами, пытался отбросить Джорджо.

Все это я тебе вон как долго рассказываю, а на самом деле это продолжалось не больше полминуты. Прежде чем мы вмешались, Джеку удалось упереться ногами а грудь Джордже и отшвырнуть его, он полетел вверх тормашками на пол. Тогда я крикнул Джеку, чтобы немедленно объяснил, почему он в доме, и Джек, продолжая сидеть, ответил: «Бесполезно, я же сказал. Сам посмотри», — и толчком распахнул дверь. Мы посмотрели на улицу и поняли почему.

— Туман, — пробормотал Мильтон.

Чтобы описать туман, Шериф поднялся с лавки.

— Представь себе молочное море. Перед самым домом. Языки прилива норовили проникнуть в наш хлев. Мы вышли наружу осторожно и остановились в двух шагах от порога, чтобы не потонуть в этом молочном море. Мы с трудом различали друг друга, а ведь мы стояли в ряд, локоть к локтю. Впереди, перед собой, мы не видели ничего. Мы переступали ногами, чтобы убедиться, что под нами не облака, а твердая опора. — Он грузно опустился на скамью и продолжал: — Кобра захохотал, вернулся в хлев, поднял охапку хвороста и, выйдя, швырнул ее в пасть туману. Мы не слышали, чтобы хворост упал на землю.

Сколько они ни напрягали слух, стараясь не дышать, они не улавливали ни звука. Стычка между Джорджо и Джеком была забыта. Часы Джорджо показывали без малого пять. Все сошлись на том, что ни о каком нападении нет и не может быть речи. Им больше нечего здесь делать, нужно немедленно возвращаться в Манго. «Братцы, — сказал Шериф, — кратчайший путь по гребню, да и дорогу мы назубок знаем. Но в таком тумане верхняя дорога опасна: она проходит по острому, как бритва, гребню, а скаты крутые. В таком тумане недолго оступиться. Я не говорю, что, кто оступится, тот обязательно разобьется, но ему несдобровать. Он покатится вниз и не остановится, пока не докатится до берега Бельбо, а до него сверху два километра. Бот я и предлагаю спуститься потихонечку до середины склона и выйти там на среднюю дорогу: она хоть и длиннее, зато свалиться с нее можно только в одну сторону. Пойдем по средней дороге, а как поравняемся с Вышкой Кьярле, вернемся на гребень. Начиная оттуда, дорога не так опасна, там справа и слева луга идут и только потом — обрывы».

Его послушались, и вот они, переступая медленно, со всей осторожностью, спустились до середины склона. Дорогу они нашли, ползая на коленях, и по ней зашагали быстрее, хотя туман был все такой же густой. Потом чудом выбрались на тропинку к Вышке Кьярле и снова поднялись на гребень.

— Прикинь, — сказал Шериф, — у нас ушло три часа на дорогу, которая обычно занимает час.

— А Джорджо вы где потеряли?

— Не знаю. Но повторяю тебе, он сам отстал. Думаю, он откололся в начале средней дороги. Не тревожься, Мильтон, я догадываюсь, где сейчас Джорджо. Сидит себе в тепле на какой-нибудь ферме, и ему подают завтрак под звон монет. У него всегда полно денег, иной раз у него одного их больше, чем в кассе отряда. Папаша снабжает его монетами, как будто это мятные лепешки. Уж я-то знаю, как устраивается Джорджо. Он просит глубокую миску горячего, только что с огня, молока и, поскольку сахара теперь нет, распускает в молоке несколько полных ложек меда. Потому и не услышишь никогда, чтобы он кашлял или хотя бы перхал, а наш брат душу выкашливает. Не тревожься, Мильтон, видишь, я спокоен, а ведь я отвечаю за группу. Не волнуйся, к полудню ты его увидишь в деревне.

— В полдень я собирался уже быть в Треизо, — сказал Мильтон. — Я обещал Лео.

Шериф махнул рукой.

— Ну, так вернешься позже, какая тебе разница? А какая разница Лео? Перекличек у нас не бывает, в этом тоже преимущество партизанской жизни. Иначе мы бы ничем не отличались от королевской армии, а уж это, извини, не дай бог. — И добавил: — У нас счет на пяди идет, зачем тебе миллиметровая точность?

— Я на пяди не меряю…

— Значит, и ты теперь равняешься на окаянную армию?

— Армией я сыт по горло, но это не значит, что я должен опаздывать.

— Тогда приходи к Джорджо в другой раз.

— Мне нужно поговорить с ним как можно скорее.

— А почему такая спешка? Что за важную новость ты ему собираешься сообщить? Может, у него умерла мать?

Мильтон повернулся к двери, и Шериф спросил:

— А сейчас-то ты куда?

— Я на минутку, посмотрю, как там туман.

Внизу, в лощине, туман шевелился, будто его медленно месили гигантскими лопатами. За какие-нибудь пять минут в глубине открылись скважины и разрывы, в которых проступили небольшие участки земли. Земля показалась Мильтону далекой-далекой, черной, словно задохнувшейся. Гребни холмов и небо по-прежнему были плотно затянуты, но еще полчаса — и просветы забрезжут и наверху. Какие-то птицы пробовали голоса.

Он просунул голову в дверь. Шериф, похоже, снова заснул.

— Шериф, ты ничего не слышал по дороге?

— Ничего, — с готовностью ответил тот, не поднимая лежащей на руках головы.

— Я имею в виду среднюю дорогу.

— Да нет, ничего.

— Совсем?

— Говорят тебе, ничего! — Шериф злобно вскинул голову, но с голосом все-таки совладал. — В первый раз вижу тебя таким дотошным. И уж если тебе нужна точность, скажу, что мы слышали, как пролетела птица. Верно, потеряла гнездо и пыталась найти его в тумане. Все. А теперь дай мне поспать.

На улице накрапывал дождик.

6

Предупредив, что ждет в остерии, он просил с десяток товарищей прислать к нему Джорджо, как только тот появится. Но около половины одиннадцатого вышел из остерии и минут тридцать ходил взад-вперед вдоль околицы, нетерпеливо вглядываясь в окрестную пустыню — не идет ли Джорджо? Туман понемногу рассеивался, дождик закапал чаще, но пока еще не особенно действовал на нервы.

На задах, в одном из проулков на секунду показался Фрэнк. Он тоже был из Альбы, земляк и в придачу из того же теста, что Мильтон и Джорджо. Он скользнул прочь, как будто не заметил Мильтона, но через миг, спохватившись, вернулся. Он весь дрожал, и лицо у него было детски растерянным и, как никогда, бледным, меловым.

— Джорджо взяли, — тихо сказал Мильтон.

— Мильтон! — закричал Фрэнк, бросаясь к нему. — Мильтон! — повторил он, тормозя каблуками на щербатой мостовой.

— Это правда, Фрэнк, что Джорджо взяли?

— Кто тебе сказал?

— Никто. Чутье сработало. Как об этом узнали?

— От одного крестьянина, — запинаясь, ответил Фрэнк, — от одного крестьянина снизу. Он видел, как пленного Джорджо везли на телеге, и пришел сказать об этом. Бежим в штаб. — И Фрэнк бросился было бежать.

— Нет, только не беги, — взмолился Мильтон. Ноги едва держали его.

Фрэнк послушно пошел рядом.

— Да, это ужасно. Меня точно обухом по голове ударили.

Они медленно, будто нехотя, через силу, тащились к штабу.

— Ведь он накрылся, да? — еле слышно сказал Фрэнк. — Его схватили, а он с оружием и в форме. Ну что ты молчишь, Мильтон?!

Мильтон не ответил, и Фрэнк продолжал:

— Накрылся. Страшно подумать, что будет с его матерью. Его накрыли в тумане. Было бы странно, если бы при таком тумане, как сегодня утром, ничего не случилось. Но это начинаешь понимать уже потом. Бедный Джорджо. Крестьянин видел, как его везли на телеге, связанного.

— Он уверен, что это был Джорджо?

— Говорит, что знал его. Да и, кроме Джорджо, все на месте.

Из деревни спускался какой-то человек. Он выбрал путь напрямки и съезжал по осклизлому склону, хватаясь за высокую траву.

— Это он и есть! — сказал Фрэнк и свистнул ему, щелкнув пальцами.

Крестьянин с неохотой остановился и поднялся на дорогу. Лет сорока, почти альбинос, он был по грудь заляпан грязью.

— Расскажи про Джорджо, — потребовал Мильтон.

— Я уже все сказал вашим начальникам.

— А теперь мне расскажи. Как ты мог его увидеть? А туман?

— У нас внизу он был не такой злой, как здесь. Да и к тому времени уже почти прошел.

— К которому часу?

— К одиннадцати. Было чуть меньше одиннадцати, когда я увидал колонну из Альбы и вашего связанного товарища на возу.

— Она взяли его с собой, как трофей, — сказал Фрэнк.

— Я случайно их увидел, — продолжал крестьянин. — Пошел нарубить тростнику и вдруг вижу их на дороге внизу. Я случайно их увидел, я их не слышал: они спускались тихо, как змеи.

— Ты уверен, что это был Джорджо? — спросил Мильтон.

— Я его хорошо знаю в лицо. Он не раз приходил поесть и переночевать к моему соседу.

— Где ты живешь?

— Сразу над Мабукским мостом. Мой дом… Но Мильтон оборвал его:

— Надо было бежать в отряд Чиччо, это ведь близко, у подножия холма.

— То же самое ему уже сказал Паскаль, — вздохнул Фрэнк.

— Ну а ты слышал, что я ответил вашему командиру, — огрызнулся крестьянин. — Я ведь не баба, сам небось в армии был. Я себе сразу сказал, что из ваших один только Чиччо может их остановить, и скорее к нему. Я тоже своей шкурой рисковал: которые в хвосте были, могли меня заметить, когда я бежал, и подстрелить, как зайца. Прибегаю я в отряд Чиччо, а там никого, только повар да часовой. Я их все одно предупредил, и они пулей помчались. Я думал, они остальных ищут, засаду хотят сообразить, что-то сделать, а они-то, оказывается, в лесок дунули, чтобы схорониться. Когда колонна прошла и уже далеко была на дороге к Альбе, они вернулись и говорят мне: «Что мы вдвоем сделать-то могли?»

Фрэнк сказал:

— Паскаль грозится, что сегодня же пошлет людей к Чиччо — забрать у него один из двух пулеметов. Одного пулемета больше чем достаточно для этой кучи…

— Если можно, я пойду, — сказал крестьянин. — Мне нельзя задерживаться, жена будет волноваться, а она беременная.

— Это точно был Джорджо из Манго? — не отпускал его Мильтон.

— Он самый. Я его узнал, хоть у него лицо все в крови было.

— Его ранили?

— Били.

— А… как он сидел на возу?

— Вот так, — сказал крестьянин, изображая позу Джорджо.

Его посадили на передний край телеги и привязали к брусу, укрепленному на решетчатом борту, и Джорджо сидел прямой как палка, а ноги у него свисали, болтаясь под стать хвостам впряженных в телегу волов.

— Они взяли его с собой как трофей, — повторил Фрэнк. — Представляешь, что будет, когда его привезут в Альбу? Представляешь, каково сегодня будет девушкам?

— При чем тут девушки! — взорвался взбешенный Мильтон. — Оставь их в покое. Ты, я вижу, тоже из тех, кто обольщается.

— Я? Позволь, чем же я обольщаюсь?

— Разве ты не понимаешь, что это повелось с незапамятных времен: мы привыкли подыхать, а девушки — видеть, как мы подыхаем?

— Мне еще нельзя уйти? — напомнил о себе крестьянин.

— Минутку. А что делал Джорджо?

— А что вы хотите, чтоб он делал? Смотрел прямо перед собой.

— Солдаты продолжали его бить?

— Нет, больше не били, — ответил крестьянин. — Видать, они его отделали, когда взяли, Но по дороге уже не трогали. Боялись, поди, что вы можете в любую минуту ударить по ним не с одного холма, так с другого. Я же сказал, что они спускались бесшумно, как змеи. Вот они и не трогали его больше. Но, может, когда вышли из опасного района, опять на него набросились, зло на нем сорвать. А теперь можно я пойду?

Мильтон уже мчался к штабу. Фрэнк, не ожидавший такой стремительности, бросился за ним.

— Говорил «не беги», а сам бежишь.

Вход в штаб загородила добрая половина отряда. Мильтон вклинился в это скопище плеч, прокладывая дорогу для себя и для Фрэнка, теперь уже ни на шаг не отстававшего от него. В штабе тоже было полно людей: они плотной стеной обступили Паскаля, сжимавшего в руке телефонную трубку. Мильтон протиснулся через эту толпу и оказался в первом ряду, локоть к локтю с Шерифом, бледным как смерть, Паскаль ждал связи. Фрэнк тихо сказал:

— Бьюсь об заклад, во всей дивизии нет ни одного завалящего пленного.

— По мне, дело пахнет венком из белых роз, помяните мое слово, — подхватил кто-то.

Дали штаб дивизии. Трубку взял старший адъютант Пэн. Он сразу сказал, что пленных у него сейчас нет. Попросил Паскаля описать Джордже и, кажется, вспомнил его. Но пленных у Пэна не было. Пусть Паскаль поспрашивает в отрядах. Верно, по правилам все пленные должны немедленно передаваться нижестоящими штабами штабу дивизии, но для очистки совести пусть Паскаль позвонит Лео, Моргану и Диасу.

— У Лео нет, — сказал Паскаль в трубку. — Тут у меня один из его людей, он мне показывает, что у них в Треизо нет пленных. Попробую позвонить Моргану и Диасу. Во всяком случае, Пэн, если у тебя появится пленный, не пускайте его в расход, а сразу, тепленького, в машину — и ко мне.

— Скорей звони Моргану, — сказал Мильтон, едва Паскаль повесил трубку.

— Я позвоню Диасу, — ответил Паскаль сухо. Мильтон покосился на своего соседа. Теперь Шериф был серого цвета. Но, как думал Мильтон, не из-за того, что случилось с Джордже: задним числом Шериф испугался, что в тумане скрывались сотни врагов, а он, не видя их, вышагивал перед ними, как на параде, и был спокоен и самоуверен, усыпленный шумом крыльев заблудившейся птицы.

— Бедный Джордже, — буркнул Шериф. — Последняя ночь у человека, и такая паскудная. Не позавидуешь. Наверно, никак не переварит те орехи.

— Может, для него уже все кончилось, — предположил кто-то у Мильтона за спиной.

Зазвонил телефон.

— Тихо! — приказал Паскаль.

Это был Диас — легок на помине. Нет, пленных у него не было.

— Мои орлы вот уже месяц как без добычи.

Он отлично помнит светловолосого Джордже, ему жаль его, но что поделаешь, если нет ни одного пленного.

Партизан с эспаньолкой — Мильтон видел его впервые — спросил, куда в Альбе водят на расстрел.

Ему ответил Фрэнк:

— Когда как. Чаще всего ставят к кладбищенской стенке. Но бывает — возле железнодорожной насыпи или где-нибудь на бульварном кольце.

— Лучше не знать этих мест, — сказал партизан с эспаньолкой.

И снова послышалось:

— По мне, заказывай белые розы. На проводе уже был Морган.

— Founded boys.[49] Нет у меня ни черта. Кто такой этот Джорджо? Видишь, как оно нескладно получается, сержантский потрох! Три дня назад был у меня один пленный, да пришлось в дивизию отправить. С виду замухрышка был, мокрый цыпленок, а на деле комик — высший класс. Никто не ожидал. Мы до вечера животы надрывали в тот день, когда он у нас был. Паскаль, видел бы ты, как он изображал Тотб и Макарио.[50] Или джазиста-ударника — без палочек, без барабана, без тарелок. Я отправил его в дивизию и советовал не пускать в расход, но они его хлопнули ночью. Сержантский потрох, видишь, как оно нескладно получается! Кто такой этот Джорджо?

— Красивый парень, блондин, — ответил Паскаль. — Если возьмешь пленного, не пускай в расход, Морган, и в дивизию не вздумай отправлять. Я уже договорился с Пэном. Сажай в машину — и, тепленького, ко мне.

Паскаль повесил трубку и тут увидел, что Мильтон проталкивается к выходу.

— Ты куда?

— Обратно в Треизо, — ответил тот, полуобернувшись.

— Оставайся обедать с нами. Ну, придешь ты в Треизо, а что дальше?

— В Треизо скорее узнаешь.

— Что узнаешь?

Но Мильтон уже был на пороге. Правда, на улице ему снова пришлось продираться через толпу. Люди плотным кольцом обступили Кобру, который аккуратно закатал рукава до мощных бицепсов и теперь наклонялся над воображаемым тазом.

— Глядите, — говорил он, — глядите все, что я сделаю, если они убьют Джорджо. Моего друга, моего товарища, моего брата Джорджо. Глядите. Первый, кто мне попадется… Я вымою руки в его крови. Вот так. — И он склонялся над тазом-невидимкой, опускал в него руки и — жуткое зрелище! — тер их старательно, мягкими движениями. Мильтон ушел оттуда и остановился только у арки при въезде в деревню. И долго смотрел в сторону Беневелло и Роддино. Туман всюду поднялся выше, внизу от него осталось только несколько кусочков лейкопластыря, налепленных на черное чело холмов. Несмотря на мелкий, монотонный дождь, видимость была хорошая. Мильтон повернул голову в другую сторону — в сторону Альбы. Небо над городом было темнее, чем в других местах, густо-лиловое — верный признак более сильного дождя. Там лило как из ведра — на пленного Джорджо, может быть уже на труп Джорджо, лило, навеки смывая правду о Фульвии. «Теперь мне уже никогда не узнать правды. Так я и умру, ничего не узнав».

Он услышал, как кто-то бежит сзади, прямо на него. Он заторопился, но поздно: его догнал Фрэнк.

— Куда ты? — запыхавшись, спросил Фрэнк. — Смыться решил? Нет, ты меня одного не бросишь. Сегодня как пить дать примчится старик Клеричи и спросит, не удастся ли нам обменять Джорджо. Если ты смоешься, мне одному его встречать, разговаривать с ним, а я не могу. Так уже было, я разговаривал с братьями Тома, и с меня хватит, я не хочу объясняться с отцом Джорджо с глазу на глаз. Ну, пожалуйста, останься.

Мильтон показал в сторону Беневелло и Роддино.

— Я иду туда. Если появится отец Джорджо и про меня тоже спросит…

— Еще как спросит!

— Скажешь, что я ищу, на кого обменять Джорджо.

— Правда, я могу ему это сказать?

— Можешь поклясться, что это так.

— А где ты будешь искать?

Дождь падал редкими каплями, плоскими, как монеты.

— Я иду к Омбре.

— Ты идешь к красным?

— Что делать, если у нас, голубых, нет пленных…

— Ну, допустим, у красных есть. Все разно они тебе никогда не дадут.

— А я… я возьму у них в долг.

— А они и в долг не дадут. Мы ведь в контрах, у них зуб на нас. Мы получаем грузы с неба, а они — нет, да и комиссары не дремлют…

— С Омбре мы друзья, — сказал Мильтон. — Больше, чем друзья. Ты знаешь. Я попрошу его сделать это для меня.

Фрэнк покачал головой.

— Предположим, у них есть пленный и они тебе его дают… Только нет у них никого, потому что у них в руках пленный не успевает стать пленным… но предположим, он у них есть, и они тебе его дают, а что дальше? Ты приведешь его сюда?

— Нет, нет, — сказал Мильтон, ломая пальцы, — Я потеряю тогда слишком много времени. Я пошлю вперед первого священника, какого найду, он укажет место недалеко от Альбы, на холме, и там я без лишних формальностей получу Джордже в обмен на пленного. В крайнем случае попрошу двух человек у Ника — для охраны.

Дождь разбивался об их головы и мочил одежду, но они поняли, что он усиливается, лишь по сухому треску листьев на придорожных деревьях.

— Хоть дождь пережди, видишь, как полил, — уговаривал Фрэнк.

— Мы теряем время, — сказал Мильтон и на прямых ногах съехал по склону на неширокую нижнюю дорогу. Его каблуки оставляли на косогоре длинные, глубокие порезы.

— Мильтон! — позвал Фрэнк. — Я уверен, ты вернешься ни с чем. Но если ты достанешь кого-нибудь и пойдешь менять на Джордже, смотри в оба, когда будешь на холме над нашей Альбой. Остерегайся подвохов, не попадись на удочку. Понял? Ты ведь знаешь, чем оборачиваются иногда такие обмены. Адскими ловушками.

7

Дождь был мелкий, почти неощутимый для кожи, но под ним грязь на дороге заметно продолжала подниматься, как дрожжевое тесто. Было около четырех. Дорога забирала вверх. Мильтон должен был находиться уже в радиусе наблюдения отряда Омбре и потому смотрел в оба и прислушивался, идя по кромке откоса. На каждом шагу он мог ожидать, что рядом просвистит пуля. Гарибальдийцы с подозрением относились к людям, одетым в форму, и, к несчастью, имели обыкновение принимать английское обмундирование за немецкое.

Он шел, оглядывая склоны и заросли кустарника, внимательно присматриваясь к сараям на виноградниках — в таких сараях крестьяне держат орудия своего труда.

Миновав один из поворотов, Мильтон резко остановился. Его глазам предстал нетронутый мостик. «Цел и невредим. Мост невредим — на мину угодим». Он изучил течение и гнилой черный берег выше и ниже моста. Выше река оказалась слишком глубокой, и Мильтон решил взглянуть, что делается ниже моста. Он спустился с дороги, направляясь к берегу, но в последнюю секунду остановился. «Не нравится мне это. Пахнет ловушкой. Торная тропа намного ниже. Видно, у людей есть основания переходить именно там». Он двинулся дальше и перебрался через ручей. Несмотря на торчащие из воды камни, он замочил ноги по щиколотку. Коричневая вода была ледяной.

Дорога проходила прямо над ним, но откос был высокий, крутой, разбухший и блестящий от грязи. Грязь погребла под собой траву и скрыла тропинки. Он медленно стал подниматься, но, сделав четыре шага, поскользнулся и съехал на боку вниз. Горстями снял с себя грязь и повторил попытку. На середине откоса он потерял равновесие и, не найдя за что ухватиться, кубарем скатился обратно. Ему хотелось закричать, но он удержался, стиснув с громким скрежетом зубы. В третий раз он полез вверх, упираясь локтями и коленями, — все равно он был уже весь, с головы до ног, в грязи. Выбравшись на дорогу, он принялся очищать от грязи карабин, как вдруг услышал близкий звук осыпающихся камешков. Скосив глаза, увидел часового, выскочившего из углубления в известняковой скале слева от дороги. Деревня, должно быть, лежала сразу за скалой: по небу быстро бежали струйки белого дыма.

Часовой вышел на дорогу и остановился, широко расставив ноги.

— Опусти оружие, Гарибальди, — громко сказал Мильтон. — Я партизан-бадольянец. Иду поговорить с твоим командиром Омбре.

Часовой чуть-чуть опустил винтовку и дал ему знак подойти. Он был совсем молоденький, почти ребенок; его костюм представлял собой нечто среднее между одеждой крестьянина и лыжным костюмом; на груди алела красная звезда.

— У тебя должны быть английские сигареты, — вот первое, что он сказал.

— Остатки былой роскоши. — И Мильтон протянул ему, встряхнув, пачку «Крейвена Эй».

— Я возьму две, — сказал парнишка, беря сигареты. — Как они, ничего?

— Легковаты. Так ты меня проводишь?

Они поднимались по дороге, и Мильтон не переставая счищал с себя грязь.

— Это американский карабин, да? Какой калибр?

— Восьмой.

— Значит, патроны от него не годятся для «стэна». А у тебя случайно для «стэна» нет патронов? Может, завалялось несколько штук в карманах?

— Нет, да и к чему они тебе? У тебя ведь нет «стэна».

— Нет — так будет. Неужели у тебя не найдется нескольких патронов? Вас ведь снабжают с воздуха.

— Но ты же видишь, у меня карабин, а не автомат.

— А я, — сказал парнишка, — если бы у меня был выбор, как у тебя, я бы взял автомат. Из карабина не дашь очередь, а мне очереди-то как раз и нравятся.

Над дорогой показалась ободранная крыша дома, стоящего на отшибе, на нижнем склоне. Часовой направлялся туда.

— Это не может быть штаб, — заметил Мильтон. — Это, наверно, караулка.

Парнишка спускался по косогору, не отвечая.

— Мне нужно в штаб, — настаивал Мильтон. — Говорят тебе, я друг Омбре.

Но парнишка уже ступил на гумно, утопающее в грязи.

— Сначала сюда, — бросил он через плечо. — У меня приказ от Немеги, чтобы все тут проходили.

На гумне было с полдюжины партизан: кто стоял, кто опустился на корточки, но все жались к стене, чтобы не мокнуть и не месить грязь. С одной стороны был полуобвалившийся навес, под ним громоздились клетки для кур, сырой воздух насыщен зловонными испарениями куриного помета.

Один из партизан поднял глаза и произнес неожиданным фальцетом: — Ого, бадольянец. У них там сплошные баре. Гляньте, гляньте, как эти субчики вооружены и одеты.

— Глянь заодно, какой я грязный, — спокойно сказал ему Мильтон.

— Вот он, знаменитый американский карабин, — оживился второй партизан.

И третий, с восхищением, которое не оставляло места зависти:

— А это «кольт». Сфотографируйте «кольт». Это не пистолет, а настоящая пушка. Он больше, чем «льяма» Омбре. Верно, к нему подходят патроны от «томпсона»?

Часовой прошел впереди. Мильтона в большую комнату, пустую, если не считать двух грубо сколоченных лавок и рассохшейся квашни. Было плохо видно, и паренек зажег керосиновую лампу. Она светила слабо, и от черного масляного дыма щекотало в носу.

— Немега сейчас придет, — сказал паренек и вышел, прежде чем Мильтон успел спросить, кто такой Немега.

Паренек не вернулся на свой пост у скалы, а остался на гумна с товарищами. Один из них, шутки ради, целился в собаку на цепи, которую Мильтон, проходя мимо, не заметил.

— Что тебе нужно?

Мильтон обернулся. Немега оказался старым, ему наверняка было лет тридцать, его лицо с бойницами глаз и рта напоминало дот. На нем была непромокаемая куртка, которая задубела под непрерывным дождем и смахивала очертанием на картонный ящик.

— Поговорить с командиром Омбре.

— Поговорить о чем?

— Это я скажу ему.

— А кто ты такой, что тебе нужно поговорить с Омбре?

— Я Мильтон из второй бадольянской дивизии. Мой отряд стоит в Мэнго.

Он назвал отряд Паскаля, потому что он был крупнее и известней отряда Лео. Глаза Немеги были в тени.

— Ты офицер? — спросил Немега.

— Я не офицер, но выполняю офицерские обязанности. А ты кто? Офицер, комиссар или помощник комиссара?

— Ты знаешь, что мы злы на вас, бадольянцев?

Мильтон посмотрел на него с грустным любопытством.

— Почему бы это?

— Вы приняли человека, который дезертировал от нас. Его имя Вальтер.

— Только и всего? Но это один из наших принципов. Хочешь вступить в партизаны — пожалуйста, хочешь уйти — ты свободен. При условии не докатиться до «черных бригад», это ясно.

— Мы пошли к вам и потребовали выдать дезертира, вы же его не только не отдали, но велели нам повернуть кругом и убираться подальше от вашего расположения, пока вы не взялись за пулеметы.

— Где это было?

— В Кассано.

— Мы стоим в Манго, но думаю, мы поступили бы так же. Вы были не правы: зачем возвращать человека, который больше не хочет иметь с вами дела?

— Не о том речь, — сказал Немега, прищелкнув пальцами. — Он дезертировал с винтовкой, винтовка принадлежит отряду, а не ему. Вы нам даже винтовку не захотели отдать, а ведь вас снабжают с воздуха, вы получаете столько оружия и боеприпасов, что вам их девать некуда, и вы должны зарывать их в землю. Вальтер наврал, будто это его винтовка и он принес ее в отряд. Винтовка принадлежит отряду. Таких, как Вальтер, пусть убегает хоть десять человек, но мы не можем терять ни одной единицы оружия. Скажи Вальтеру, когда увидишь его, чтобы, не ровен час, не заблудился: пусть обходит стороной наши края.

— Обязательно скажу. Попрошу показать мне его и скажу. А теперь я могу видеть Омбре?

— Ты знаешь Омбре? Я хочу сказать — лично, не только понаслышке.

— Мы были вместе в бою под Вердуно. Казалось, это произвело на него впечатление, как бы застало врасплох, и Мильтон решил, что во времена Вердуно Немега еще не был на холмах.

— Вот оно что, — сказал он. — А Омбре нет.

— Нет?! Ты морочил мне голову каким-то Вальтером и его несчастной винтовкой, чтобы теперь объявить, что Омбре нет? А где он?

— В отлучке.

— Где именно? Как далеко?

— За рекой.

— Я сойду с ума. А что ему понадобилось за рекой?

— Я как раз хотел тебе сказать. Он добывает бензин. Что-нибудь, заменяющее бензин.

— Сегодня вечером он не вернется?

— Скажи спасибо, если он появится здесь сегодня ночью.

— Я пришел по важному и очень срочному делу. У вас есть пленный фашист?

— У нас? У нас их не бывает. Мы теряем их в ту же минуту, как берем в плен.

— Мы не мягче вашего. Это видно из того, что у нас тоже их нет и что мы просим у вас.

— Это что-то новое, — сказал Немега. — И мы, стало быть, должны дарить вам пленных?

— Дать в долг. Только и всего. А комиссар, по крайней мере, на месте?

— У нас еще нет комиссара. Пока что к нам иногда заглядывает комиссар из Монфорте — там штаб нашей дивизии.

Немега отошел, чтобы прибавить света в керосиновой лампе, и, возвращаясь, спросил:

— Что вы собираетесь делать с пленным? Обменять на одного из ваших? Когда его сцапали?

— Сегодня утром.

— Где?

— На противоположном склоне, со стороны Альбы.

— Как?

— Туман. У нас было сплошное молоко.

— Это твой брат?

— Нет.

— Значит, друг? Ясно, раз ты шлепал по грязи в такую даль. Но неужели вам не под силу там у себя поднять всех на ноги и взять одного пленного?

— Под силу, конечно. Наши уже действуют. Вот почему мы уверены, что сумеем вернуть вам долг. Но это тебе не виноград, с которым все ясно: пришел сентябрь — снимай урожай. Тут, глядишь, не один день уйдет, и, может, пока мы с тобой пререкаемся, моего товарища уже поставили к стенке.

Немега выругался — негромко, но с чувством.

— Значит, нет у вас пленного?

— Нет.

— Рано или поздно я увижу Омбре и расскажу ему о своем сегодняшнем приходе.

— Можешь рассказывать ему все, что угодно, — сухо ответил Немега. — У меня совесть чиста. Повторяю тебе, нет у нас пленных, это правда. Впрочем, подожди, я сведу тебя с одним человеком, он объяснит, почему у нас их нет.

— Не вижу смысла… — начал Мильтон, однако Немега уже скрылся в глубине дома, зовя:

— Пако, Пако!

При звуке этого имени Мильтон содрогнулся. Неужели тот Пако, которого он знает? Нет, не может быть, наверняка это другой Пако. И все же партизан по кличке Пако не должно быть так уж много.

Он снова услышал голос Немеги, зовущего Пако: теперь он звучал с раздражением, уже не так громко.

Мильтон думал о Пако, который раньше, в начале лета, был бадольянцем. Потом он поцапался с Пьером, своим командиром, не согласившись с каким-то его требованием, и исчез из Неиве, где стоял его отряд; кто-то высказал предположение, что он подался к красным, «И все равно не может быть, что это тот самый Пако», — решил в конце концов Мильтон.

Но это был он, тот же, что прежде, — огромный, неповоротливый, с руками, похожими на лопаты пекаря, с рыжеватым чубом на желтом лбу. Войдя, он сразу узнал Мильтона. Он всегда отличался общительностью, а на этот раз, в кои веки, Мильтон тоже держался рубахой-парнем.

— Мильтон, старый проныра, ты помнишь Неиве?

— Еще бы. Но потом ты ушел. Из-за Пьера, что ли?

— Ошибаешься, — ответил Пако. — Все считают, будто я смотался из-за Пьера, только это не так. Мне не нравился Неиве.

— А мне ничего.

— Не дай бог. Под конец я уже готов был на стену лезть, сон потерял. Пускай я это внушил себе, но мне не нравились окрестности, раздражало, что Неиве состоит из двух поселков, что посредине проходит железная дорога! Под конец даже звон тамошних колоколов, отбивающих время, и тот стал для меня невыносимым.

— А как ты теперь, у красных?

— Вроде неплохо. Но красный ты или голубой, не в этом главное, главное — отправить на тот свет всех чернорубашечников, всех до последнего.

— Правильно, — согласился Мильтон. — Ты не скажешь, у Омбре есть пленный фашист?

Пако покачал головой.

— Закури английскую, — предложил Мильтон, протягивая ему пачку.

— С удовольствием. Почему бы не выкурить одну для пробы? Когда я был у голубых, англичане еще не сбрасывали посылок.

— Это правда, что Омбре нет?

— Он за рекой. Легкие сигаретки, бабские.

— Да. Значит, у вас нет пленного?

— Ты опоздал на один день, — шепотом ответил Пако.

Мильтон беспомощно улыбнулся.

— Лучше бы ты мне этого не говорил, Пако. А кто он был?

— Капрал из дивизии «Литторио».[51]

— То, что нужно.

— Дылда. Ломбардец. Ты ищешь пленного на обмен? Кого из ваших взяли?

— Джордже, — сказал Мильтон. — Нашего товарища из Манго. Может, ты его помнишь. Красивый парень, блондин, аккуратный…

— Кажется, был такой.

Мильтон опустил голову и поправил карабин на плече.

— Только вчера, — шепнул Пако, — только вчера мы его отправили.

Они вышли на гумно. Те четверо или пятеро, что недавно были там, исчезли неизвестно куда; собака рванулась на цепи с хрипом удавленника. Было невероятно темно, и дул бешеный ветер, завиваясь вихрем, как будто вертелся, ловя себя за хвост.

Пако решил проводить Мильтона до дороги и потом еще немного.

— Я всегда считал: побольше бы таких голубых, как ты, — сказал он.

Они вышли на дорогу.

— Хочешь знать, как он умер? — спросил Пако.

— Нет, мне достаточно знать, что он мертв.

— В этом можешь не сомневаться.

— Твоя работа?

— Нет, я его только проводил. В лесок, которого отсюда не видать. И тут же обратно. О таких делах люди молчат, правильно?

— Правильно.

— Он кричал. Знаешь, что он кричал? Да здравствует дуче!

— Его воля, — сказал Мильтон.

Дождя не было, но в объятиях ветра взъерошенные акации отряхивались от капель, резко, едва ли не с вызовом. Мильтона и Пако била дрожь. Массивная известковая скала чуть белела в темноте.

Пако понял — Мильтон проглотит все, что он расскажет, и начал:

— Целое утро вчера я только и слышал от него, что про эту сволочь дуче. Пленный был на моем попечении. Часов в десять Омбре послал мотоцикл за священником из Беневелло. Видите ли, капралу понадобился священник. Да, кстати, этот пастырь из Беневелло вчера утром меня рассмешил, а сейчас я посмешу тебя. Вылезает он из коляски — и бегом к Омбре: «Все, хватит, можно подумать, что на мне свет клином сошелся и, кроме меня, некому исповедовать приговоренных вами к смерти! Сделайте милость, обращайтесь в следующий раз к моему коллеге из Роддино. Во-первых, он моложе меня, да и живет поближе, а во-вторых, лучше делать это по очереди, через раз, поймите, Христа ради».

Мильтон не засмеялся, и Пако продолжал:

— Слушай дальше. Священник и капрал уединяются на лестнице, которая в подвал ведет. Я и еще один наш, Джулио его зовут, стоим наверху наготове, чтобы пленный не выкинул какого-нибудь фокуса. Но из того, что они говорили, мы ничего не понимали. Минут через десять они поднимаются назад, и на последней ступеньке священник ему говорит: «Я уладил твои отношения с богом, а с людьми, увы, не могу», — и сматывается. Мы остаемся втроем — я, Джулио и капрал. Капрал дрожит, но не очень. «Чего мы ждем?» — спрашивает. А я ему: «Твое время еще не подошло». — «Ты хочешь сказать, что сегодня этого не будет?» — «Будет, только не сразу». Тогда он с размаху плюхается посреди двора в самую грязь, обхватывает голову руками. Я ему говорю: «Может, хочешь написать письмо, чтобы передать священнику, пока он не уехал…» А он в ответ: «А кому мне писать? Я ведь сын шлюхи и невидимки. Или хочешь, чтобы я написал президенту подкидышей?» Тут Джулио вставляет словечко: «Я вижу, в этой вашей республике полным-полно ничьих детей». После этого Джулио говорит, что должен на пять минут уйти по делам, и уходит, оставив мне оружие. «В сортир приспичило», замечает капрал, не глядя ему вслед. «А тебе не надо?» — спрашиваю. «Может, и надо, только стоит ли?» — «Ну, выкури тогда сигаретку», — говорю и протягиваю ему пачку, но он отказывается. «Я не курю. Ты не поверишь, но я некурящий». — «Да закури. Они некрепкие, вполне приличные сигареты». — «Нет, я некурящий, если я закурю, буду кашлять — не остановишь. А я хочу кричать. Только это мне и остается». — «Кричать? Сейчас?» — «Не сейчас, а когда подойдет мое время». — «Кричи сколько хочешь», — говорю. «Я буду кричать: да здравствует дуче!» — предупреждает он. «Да кричи что хочешь, — говорю, — нам все равно. Только подумай, чего зря горло драть? Твой дуче — большой трус». — «Врешь, — заявляет он, — дуче — великий герой, самый великий. Это вы, вы большие трусы. И мы, его солдаты, тоже трусы. Если бы мы не были такими трусами, если бы не думали только о собственной шкуре, мы бы уже всех вас перебили, наше знамя уже развевалось бы над последним из ваших холмов. Но дуче ты не тронь, он самый великий герой, и я умру со словами: да здравствует дуче!» А я ему: «Сказал тебе, можешь кричать что хочешь, но повторяю: по-моему, ты это зря. Я уверен, ты умрешь гораздо лучше, чем он, когда придет его час. И это будет скоро, если на свете есть справедливость». А он мне: «Я тебе повторяю, что дуче самый великий герой, невиданный герой, а мы, итальянцы, мы все, и вы, и мы, слизняки, недостойные его». А я ему: «Учитывая твое положение, не хочу с тобой спорить. Но твой дуче самый великий трус, невиданный трус. Я прочел это у него на лице. Как-то мне в руки попала газета. У вас тогда все в порядке было, и полстраницы в газете занимала его фотография. Я ее битый час изучал. Так вот, я прочел это у него на лице, И если я так упорствую, то потому только, что не хочу, чтобы ты зря горло драл, крича перед смертью: да здравствует он. Для меня это ясно как божий день. Когда придет его очередь, как пришла твоя, он не сумеет умереть как мужчина. И даже как женщина. Он сдохнет, как свинья, для меня это ясно. Потому что он отъявленный трус». — «Да здравствует дуче», — говорит он мне, но не громко, по-прежнему сжимая голову руками. Я не теряю терпения и стою на своем: «Он грандиозный трус. Тот из вас, кто умрет, как последний слизняк, все равно по сравнению с ним умрет, как бог. Потому что твой дуче — колоссальный трус. Самый трусливый итальянец, какого видела Италия, с тех пор как она существует, и равного которому никогда не будет в ней, даже если она просуществует миллион лет». — «Да здравствует дуче», — повторяет он, и опять вполголоса. Потом вернулся Джулио и сказал мне: «Говорят, надо кончать». И я — капралу: «Вставай». — «Ясное дело, — соглашается он, — нечего рассиживаться на солнце». А ты заметь, дождь лил как из ведра.

Они остановились недалеко от мостика.

— Дальше меня не провожай, — сказал Мильтон. — Одно противно: снова купаться в грязи, будто свинья.

— С какой радости?

— Мост. Он же заминирован… Разве нет?

— Заминирован? Откуда у нас взрывчатка? А что ты думаешь делать теперь?

— Вернусь к своим.

— Что ты сделаешь для своего товарища? Мильтон ответил, чуть помедлив.

Пако громко вздохнул.

— Да, но где искать? Скажи, где ты собираешься попытать счастья? В Альбе, Асти или Канелли?

— Асти слишком далеко. Альба — мой дом, и если мне не повезет… я даже боюсь думать об этом. Фашисты устроили бы процессию, гнали людей смотреть на меня. Ну а вдруг я наломаю дров, вдруг мне придется стрелять, чтобы уйти, тогда у них есть Джордже, на котором можно тут же отыграться.

— Остается Канелли, — сказал Пако, — но в Канелли стоят одни санмарковцы. Худшей лужи для рыбалки не найти, ты ведь знаешь, что такое дивизия «Сан-Марко».

— Со спины все люди одинаковые.

8

Около десяти вечера Мильтон, вместо того чтобы быть в Треизо, где его ждал Лео, сидел в лачуге, затерявшейся в складках необъятного холма, обращенного другим склоном к Санто-Стефано: ходьбы до Треизо отсюда было два часа.

В темноте он отыскал дом на ощупь, а ведь он прекрасно его знал. Домишко был приземистый и покосившийся, будто получил шлепок по крыше да так с тех пор и не оправился. Был он того же серого цвета, что туф в балке, окна разбиты и почти все до единого зашиты досками, гнилыми от непогоды, деревянное крылечко тоже прогнило и залатано жестью, вырезанной из банок, в которых продается керосин. Один угол обвалился, обломки громоздились вокруг ствола дикой черешни. Если что и могло радовать добротностью в этом доме, так это кровля, настеленная наново, однако на общем фоке она выглядела как красная гвоздика в волосах старой карги.

Мильтон курил и смотрел на чахлое пламя сортовых стеблей, сидя спиной к старухе, макавшей грязные тарелки в таз с холодной водой. Он уже облачился в штатское и чувствовал себя полуодетым. Особенно легким казался ему пиджак, подчеркивавший его дикую худобу, — летний пиджачок, да и только. Он поставил карабин к печке и рядом с собой, на скамейке, положил пистолет.

Не глядя на него, старуха сказала:

— У тебя жар. Не пожимай плечами. Жар не любит, когда, говоря про него, пожимают плечами. У тебя небольшой жар, но он есть.

При каждой затяжке Мильтон либо кашлял, либо изо всех сил старался сдержать кашель. Женщина продолжала:

— В этот раз я тебя плохо накормила.

— Нет, что вы! — горячо возразил Мильтон. — Вы мне дали яйцо!

— Эти стебли гореть горят, но тепла от них никакого, правда? А дрова надо беречь. Зима будет длинная.

Мильтон кивнул не оборачиваясь.

— Это будет самая долгая зима, с тех пор как стоит мир. Зима на полгода.

— Почему на полгода?

— Никогда бы не поверил, что нас ждет вторая зима. Пусть только кто-нибудь попробует сказать мне, будто он это предвидел, я в глаза назову его лжецом и хвастуном. — Он полуобернулся к старухе и прибавил: — Прошлой зимой у меня была замечательная куртка из мерлушки. В середине апреля я ее выбросил, хотя она была замечательная и хотя у меня всегда сердце щемит, когда я выбрасываю свои вещи. Представьте, я был мальчишкой, еще до войны, и у меня щемило сердце, когда я бросал окурки, особенно ночью, в темноте. Представьте, меня мучила судьба окурков. Свою куртку я зашвырнул в кусты недалеко от Мураццано, Тогда я был уверен, что до новых холодов времени у нас с лихвой, чтобы сбросить двух Муссолини.

— Ну а теперь? Теперь-то когда этому будет конец? Когда мы сможем сказать: конец?

— В мае.

— В мае?

— Потому-то я и сказал, что эта зима на полгода.

— В мае, — повторила женщина для себя. — Конечно, это ужасно долго, но это хоть какой-то срок, я тебе верю, ты парень серьезный и ученый. А бедным людям — главное срок знать. Теперь я буду привыкать к мысли, что с мая наши мужчины смогут ездить на ярмарки и на базар, как бывало, и по дороге их никто не убьет. Парни и девушки смогут танцевать на улице, молодые женщины захотят детей, а мы, старухи, сможем выходить за порог и не бояться, что наткнемся на чужого человека при ружье. А в мае красота, какие вечера, и можно будет спускаться в деревню и глядеть в свое удовольствие на иллюминацию.

Женщина все говорила, описывала мирное лето, не видя, что на лице Мильтона появилось и застыло выражение горечи. Без Фульвии для него нет лета, он будет единственным существом в мире, дрожащим от холода в разгаре лета. Вот если Фульвия ждет его на берегу бурного океана, через который он пустился вплавь… Он должен непременно знать, должен непременно, не позднее, чем завтра, разбить ту копилку и извлечь из нее монету, чтобы купить книгу, содержащую правду.

Ему удалось сосредоточиться на этой мысли благодаря тому, что женщина на минуту смолкла, прислушиваясь к барабанящему по крыше дождю.

— Тебе не кажется, что небеса сильнее всего поливают мой дом?

Она прошла мимо Мильтона, высыпала в огонь остатки стеблей из корзины и, уперев в бока тоненькие костлявые ручки, остановилась перед гостем, сухонькая, волосы сальные, беззубая, вонючая. Глядя на нее, Мильтон тщетно силился представить себе, какой она была в юности.

— А что же ваш товарищ? — спросила она. — Тот, которому не повезло нынче утром?

— Не знаю, — ответил он, уставясь в пол.

— Видать, что тебе тяжело. Вы ничего не смогли для него сделать?

— Ничего. Во всей дивизии не было ни одного пленного на обмен.

— Теперь ты понял, что пленных надо беречь, держать их для такого случая, как нынче утром. — Говоря, женщина размахивала руками. — А ведь пленные-то у вас были. Я сама видала одного несколько недель назад, он проходил по тропинке перед моим домом с завязанными глазами и скрученными руками, а за ним шел Фирпо и все время поддавал ему коленом. Я еще крикнула ему со двора про милосердие, потому как в милосердии у нас у всех нужда. Фирпо обернулся, ну прямо как бешеный, обозвал меня старой ведьмой и упредил, что, если я не сгину сию минуту, он меня пристрелит. И это Фирпо, который сто раз ел и спал у меня. Теперь ты понял, что пленных надо беречь?

Мильтон покачал головой.

— Эту войну только так и можно вести. Да и не мы распоряжаемся ею, а она распоряжается нами.

— Может быть, — сказала хозяйка. — А пока что в Альбе, в том проклятом месте, в которое превратилась Альба, его, наверно, уже убили. Убили, как мы убиваем кролика.

— Не знаю, не думаю. Возвращаясь из Беневелло, на дороге в Монтемарино я встретил Отто, его отряд в Комо стоит. Вы знаете Отто?

— И Отто знаю. Я его не раз кормила и пускала переночевать.

— Отто еще ничего не знал. Он из самого близкого к Альбе отряда. Если бы Джорджо уже расстреляли, Отто было бы известно.

— Значит, до завтра можно не волноваться?

— Как сказать. Одного из наших они поставили к стенке в два часа ночи.

Старуха поднесла руки к лицу и снова опустила.

— Если я не путаю, он тоже был из Альбы, как ты.

— Да.

— Вы были друзьями?

— Мы выросли вместе.

— А ты?

— Что я? — взвился Мильтон. — Я… что я могу сделать?

— Я хотела сказать, что ты мог оказаться на его месте.

— Разумеется, мог.

— Ты об этом думаешь?

— Да.

— И тебе от этого не…

— Нет. Наоборот. Еще хуже.

— У тебя есть мать?

— Да.

— А о ней ты не думаешь?

— Думаю, но всегда после.

— После чего?

— Когда опасность позади. А заранее или в минуту опасности — никогда.

Старуха вздохнула, и на ее лице появилось подобие блаженной улыбки — улыбки облегчения.

— Я так горевала, — сказала она, — так рвала на себе волосы, что еще чуть-чуть — и меня бы отправили в сумасшедший дом…

— Я вас не понимаю…

— Я говорю о своих двух сыновьях, — ответила она с грустной улыбкой. — Они умерли от тифа в тридцать втором году. Я так горевала, до того была бешеная, что меня хотели в сумасшедший дом отдать, даже те, кто по-настоящему меня любил. А теперь я рада. Боль со временем прошла, и теперь я рада за них и спокойна. О, как им хорошо, моим бедным мальчикам, как им хорошо в могиле: земля укрыла их от людей!

Мильтон прижал палец к губам, приказывая ей замолчать. Взял «кольт» и направил на дверь.

— Ваша собака, — шепнул он старухе. — Не нравится мне, как она себя ведет.

Собака во дворе глухо рычала, это хорошо было слышно за ровным шумом дождя. Мильтон приподнялся с лавки, продолжая держать дверь на прицеле.

— Сиди, сиди, — сказала старуха громче обычного. — Я своего пса знаю. Он не опасность учуял, а на самого себя рычит. Это такой пес, который сам себя терпеть не может, всегда терпеть не мог. Я не удивлюсь, если выйду как-нибудь утром во двор и увижу, что он повесился, — сам на себя лапы наложил.

Собака не успокаивалась. Мильтон послушал еще немного, потом положил пистолет и сел. Старуха вернулась в дальний угол кухни.

Неожиданно она с любопытством повернулась к Мильтону и спросила, что он сказал.

— Я молчал.

— А вот и не молчал.

— Не думаю.

— Я старая и не собираюсь доказывать, будто слышу не хуже тебя, двадцатилетнего. Но ты сказал «четыре» и еще что-то. Может, ты сказал «один из тех четырех». Только что, еще и минуты не прошло. Ты о чем-нибудь таком думал, чтоб слово «четыре» там было?

— Не помню. Теперь все со странностями. Только дождь еще без странностей.

На самом деле он напряженно думал об «одном из тех четырех» и, конечно же, что-то сказал. И продолжал думать, и к носу подступал воскрешенный памятью запах вареного говяжьего легкого, которым провоняла в то утро остерия в Вердуно.

Это был первый бой, когда голубые и красные сражались вместе. В Вердуно стояли бадольянцы, а противоположный склон занимал красный отряд Виктора, француза. В глубине долины уже показался батальон из Альбы. В нем была пехота и кавалерия, но кавалерия появилась внезапно — потом, в последний момент. Пехота вопреки здравому смыслу двигалась без дозорных, без бокового охранения, без всяких предосторожностей. Виктор был уже на площади. Он долго смотрел в бинокль, после чего сказал: «Пока они на подходе, огня открывать не будем, пусть думают, что это мирное селение и никто его не собирается защищать, а потом ударим по ним на улицах и на площади, a bout portant — в упор. Они и не заметят, как попадут в западню. Разве не видите — они то ли спятили, то ли нализались?»

Обсуждать план пошли в остерию, там чудовищно воняло вареным говяжьим легким. Эдо, командир голубых, был против плана Виктора: ведь на поселок потом обрушатся страшные репрессии. Гораздо лучше, сказал он, дать бой на подступах к поселку, по всем правилам. Зато независимо от исхода поселок не пострадает, а этого нельзя не учитывать.

«Чистой воды бадольянец», — шепнул Мильтону Омбре, в то время всего лишь командир группы. Мильтон и еще несколько голубых поддержали план Виктора, но Эдо стоял на своем: бой по всем правилам. У него были мозги кадрового офицера, и, не сомневаясь в конечной победе, он был убежден, что партизаны неизменно будут проигрывать все малые и большие промежуточные бои. Тогда, мешая французские и итальянские слова, Виктор сказал: «Вердуно ваше селение, но, раз уж я здесь, я отсюда не уйду. Пожалуйста, защищайте свой Вердуно снаружи, а я буду оборонять его изнутри. Но все равно, как ни кинь, все клин, потому что своими силами мне селение не удержать».

С этим Эдо согласился и уступил.

Было решено встретить фашистов в поселке, а пока что не подавать признаков жизни. Мильтон укрылся за парапетом на площади, и рядом с ним, пригнувшись, как раз устроился Омбре. Они смотрели на приближающегося врага. Фашисты разделились: часть поднималась по дороге, часть двигалась напрямик — через крестьянские поля и целиной. Этим приходилось хуже, они часто падали, поскользнувшись, земля только неделю как освободилась от снега, и если бы не офицеры, они повернули бы на дорогу, точно отара овец. Они подошли уже настолько близко и воздух был так прозрачен, что Мильтон с его отличным зрением хорошо видел лица, видел, у кого борода и усы, а у кого нет, у кого автоматическая винтовка и у кого простая. Потом он посмотрел назад — как там расположились обороняющиеся — и возле амбара увидел в засаде Виктора и основные силы красных. Он взглянул в другую сторону и увидел своих. У бадольянцев был американский пулемет, у гарибальдийцев — «сент-этьен».

Мильтон и Омбре оставались за парапетом еще несколько секунд, потом на четвереньках отползли назад, и Мильтон поспешил к своим, выбравшим для укрытия портик муниципалитета. Омбре в общую засаду не пошел, а спрятался за углом табачной лавки. Первый появившийся фашист, высокий тучный сержант с бородкой щеточкой, вышел как раз к табачной лавке. Омбре чуть высунулся из-за угла и дал очередь. Он не в туловище, он в голову стрелял и вместе с каской снес этому сержанту полчерепа.

Автоматная очередь Омбре послужила для всех сигналом открыть огонь. Фашисты сделали лишь несколько беспорядочных выстрелов, они были ошеломлены и уже так и не опомнились. Больше всего жару задал им «сент-этьен» Виктора. На дороге перед амбаром осталось восемнадцать трупов, щедро нашпигованных свинцом. Мильтон помнил, как Джорджо Клеричи вырвало, как он упал в обморок и его отхаживали потом, точно тяжелораненого.

Выстрелы смолкли, пальба больше не заглушала криков. Кричали живые еще фашисты, и кричали люди в домах. Солдаты, только бы спастись, бросились в дома и, осилив забаррикадированные двери, попрятались под кроватями и в квашнях, даже под юбками у старух, не говоря уже о сеновалах и хлевах. Было слышно, как по одному из переулочков, топая, как лошадь, несется Виктор, крича: «En avant! En avant, bataillon!»[52]

Внезапно Мильтон оказался один, не понимая, как это вышло, только неожиданно для себя совсем один — кругом были только трупы солдат. В этой относительной тишине, в этой пустыне его охватила дрожь. Потом он различил чьи-то быстрые шаги, метнулся за каменный колодец и взял карабин наизготовку. Но это был Омбре. Они пошли друг другу навстречу как братья. Они снова услышали крики и стрельбу, это их товарищи торжествовали победу. Они с Омбре были возле церкви, когда Мильтон уловил подозрительный шум, будто несколько человек, хоронясь, бегут на цыпочках. Мильтон утвердительно кивнул Омбре, который глазами спрашивал, слышал ли он. «В церкви», — шепнул Омбре, и они вошли туда со всей осторожностью. Внутри было сумрачно и прохладно. Сначала они обследовали баптистерий, за ним — первую исповедальню. Никого. Ни звука. Омбре покосился на хоры, но потом махнул рукой и стал осматривать ряды скамей — один за другим. Так, челночным ходом они постепенно приближались к главному алтарю. И вдруг из-за алтаря появляется солдат с поднятыми руками и говорит девичьим голосом: «Мы здесь». Он до того перетрусил, что плен для него был спасением. Омбре чуть заметно ему улыбнулся и сказал: «Выходите все, сколько вас есть», — тихо сказал, ласково, тоном взрослого, прощающего детскую проделку, о которой только что узнал. Те — их было четверо — вылезли с поднятыми руками из-за алтаря к величественно спокойным Омбре и Мильтону и, видя, что никто не набрасывается на них с пинками, зуботычинами, не оскорбляет их, облегченно вздохнули.

Они вышли из церкви. Солнце показалось им в два раза жарче и ослепительней. Четверо пленных непрерывно моргали и переводили взгляд с красной звезды Омбре на голубой платок Мильтона. Оружие, должно быть, они бросили много раньше.

Мильтон увидел, что их товарищи уже за поселком и направляются к гребню холма, и сказал Омбре, что нужно их догонять. Оставив позади последний дом, они пошли через холм по диагонали. До гребня было раза в три ближе, чем до подножия; холм был не очень высокий, правда, довольно крутой и без единого дерева или хотя бы кустика.

Вдруг Мильтон заметил какое-то странное движение в хвосте отряда, опередившего их метров на триста. Внутри у Мильтона что-то оборвалось, его охватило внезапное ощущение тревоги и отчаяния, и в ту же секунду в уши ему ударил дробный топот скачущих галопом лошадей. Отряд было рассыпался, но Виктор в мгновение ока восстановил порядок и принял самое правильное решение. Он приказал всем мчаться на гребень и оттуда — кубарем вниз, в лощину: для людей это все равно что с горки детской съехать, а для коня тот спуск все равно что обрыв. Они поднялись на гребень, и кубарем покатились вниз, и могли считать себя в безопасности. Другое дело — Мильтон и Омбре. Они порядком отстали, и до гребня им было еще шагов двести. Они бы успели при одном только условии — если бы мчались как угорелые, но если они и мчались как угорелые, то этого нельзя было сказать о пленных, уже смекнувших, что к чему. «Бегом! — подгонял их Омбре. — Бегом! Живее!» Но те бежали, как бабы. Мильтон бросил взгляд вниз и увидел первых лошадей, взлетевших на склон: их бока дымились, будто печки. Между бегущими пленными образовались небольшие просветы; солдат, который бежал последним, был, наверно, метрах в ста от первых всадников и делал им знаки. Всадники не стреляли: во-первых, далеко, во-вторых, на полном скаку в своих недолго попасть. Их можно было узнать по серо-зеленой форме, в то время как Омбре и Мильтон были одеты довольно пестро.

«Что будем делать?» — крикнул Омбре Мильтону. «Решай ты!» Но у обоих волосы дыбом стояли. Конные были в восьмидесяти шагах, они летели галопом. И тогда Омбре крикнул пленным, чтобы держались ближе друг к другу, да так крикнул, что те сразу подчинились, и едва Омбре собрал их в кучу, он выпустил по ним всю обойму. Они упали как подкошенные, потом трупы — один быстрее, другой медленнее — покатились навстречу скачущим лошадям, и послышался ужасающий вопль всадников. Ужасающий этот вопль подхлестнул Мильтона, и он помчался пулей после секундного оцепенения, вызванного действиями Омбре. Всадники стреляли, но могли попасть в них разве что чудом, хотя и были уже в пятидесяти шагах. Оба одновременно взбежали на гребень и очертя голову бросились вниз. Со дна лощины они первым делом посмотрели сквозь заросли папоротника вверх, но всадников там, на гребне, еще не было…

Мильтон встал, растирая саднящую от простуды грудь.

— Почему ты не остаешься ночевать? — спросила старуха. — Я не боюсь тебя оставить. Чувствую, ночь будет спокойная, да и утро тоже.

Он вложил пистолет в кобуру и теперь застегивал ремень под пиджаком.

— Спасибо, но я хочу быть на холме сегодня вечером, а не завтра.

Сквозь стену, и сумрак, и дождь он мысленно видел над домом застывшие волны холма, очень высокого, грудастого.

Старуха уговаривала:

— Я могу тебя разбудить, когда скажешь, и ты поднимешься на холм утром. Могу в три разбудить. Мне ничего не стоит. Я все равно уже почти не сплю. Лежу с открытыми глазами и думаю или ни о чем, или о смерти.

Он ощупал себя, все ли в порядке, проверил две обоймы и десять запасных патронов.

— Нет, — сказал он не сразу. — Я хочу ночевать на вершине холма. Проснусь завтра, и мне останется только спуститься.

— Ты уже знаешь, где заночуешь?

— Там есть сеновал как раз почти на самом верху.

— А ты уверен, что найдешь его в такую темень, да еще в такой дождь?

— Найду.

— А те люди тебя знают?

— Нет. Но я постараюсь не разбудить их. Лишь бы собака не залаяла.

— А ведь тебе целую вечность доверху добираться.

— Полтора часа. — И Мильтон сделал шаг к двери.

— Да обожди хотя бы, покуда дождь…

— Если ждать, пока перестанет лить, так я и завтра в полдень еще буду здесь. — И он сделал новый шаг к двери.

— Куда тебя несет, в штатском-то?

— У меня встреча.

— С кем?

— С одним человеком из Комитета Освобождения.

Старуха в упор смотрела на него жесткими бесцветными глазами.

— Осторожен будь, помни — двое покойников хуже одного.

Мильтон опустил голову.

— Берегите мою винтовку и форму, — сказал он немного погодя.

— Сейчас они спрятаны у меня под кроватью, — отозвалась хозяйка. — А завтра с утра, как встану, положу их в сухой мешок и в колодец спущу. У меня на середине колодца ниша квадратная есть, я мешок-то на цепи спущу и затолкну туда жердью. Все будет как надо.

Мильтон кивнул.

— Об остальном мы договорились. Если через два вечера я не приду, вы одно только сделайте: дайте мешок вашему соседу и пошлите его в Манго. В Манго пусть он передаст мешок партизану Фрэнку и скажет, чтобы тот переправил его Лео, командиру отряда в Треизо. А спросят, что да почему, пусть скажет просто: был Мильтон, переоделся в штатское и больше не возвращался.

Старуха ткнула в него пальцем.

— А ты возьмешь да и придешь через два вечера.

— Ждите меня завтра вечером, — ответил Мильтон и открыл дверь.

Дождь был частый, косой, нудный, огромное тело холма растворилось во тьме, собака молчала. Мильтон шел, опустив голову. Старуха крикнула с порога:

— Завтра вечером я накормлю тебя лучше, чем сегодня. И чаще думай о своей матери!

Мильтон был уже далеко: приплюснутый ветром и дождем, он шел вслепую, но безошибочно, мурлыкая «Over the Rainbow».

9

С вершины холма Мильтон смотрел вниз, на Санто-Стефано. Большое селение лежало пустынное и безмолвное, а ведь оно уже проснулось, о чем говорил упругий белый дым над трубами. Пустынною была и дорога, соединяющая длинной прямой селение со станцией, откуда начиналось, тоже безлюдное, шоссе на Канелли, хорошо видное не только до железного моста, но и дальше, до оконечности холма, загородившего Канелли.

Он поднял руку и взглянул на часы. Они показывали пять с минутами, но наверняка отстали за ночь: сейчас не меньше шести.

Земля была топкая и черная, утро выдалось не очень холодное, и небо, хотя и серое, было глубоким и просторным, каким люди не видели его много дней. Брюки на Мильтоне были заляпаны грязью выше колен, месиво, по которому он ступал, превратило его ботинки в огромные клецки.

Он спускался к Санто-Стефано, огибая заросли голого кустарника и направляясь к тому месту, где были мостки через Бельбо, — он знал этот переход. С бугристого склона Мильтон мог видеть внизу реку. Вода была темная, мутная, густая, но еще не очень высокая, и потому мостки не смыло. При одной мысли о переправе вброд Мильтона трясло как в лихорадке. Он чувствовал себя отвратительно, у него болела грудь, казалось, легкие сдавлены железными ободьями и трутся одно о другое, все время напоминая о себе и причиняя страдания. С каждым шагом в нем росло ощущение полного своего бессилия и ничтожности. «В таком состоянии я не смогу этого сделать, и пытаться нечего. Хоть моли бога, чтобы не подвернулся случай!» Но продолжал спускаться.

А ведь он чудесно выспался на сеновале недалеко от вершины холма. Заснул в одну секунду, едва успел зарыться в сено, оставив крошечный коридор возле рта. Дождь стучал по добротной крыше сеновала, неистовый и ласковый. Мильтон спал как убитый — без снов, без кошмаров, ни малейшего намека на то нелегкое, бесконечно опасное дело, что предстояло ему назавтра. Разбудили его крик петуха, собачий вой ниже по склону и внезапно смолкнувший дождь. Он быстро выполз из-под слоя сена. Сел и в этом положении, подпрыгивая на заду, перебрался к краю настила и свесил ноги в пустоту. Вот когда им снова овладели мысли о себе, о Фульвии, о Джордже, о войне. И он содрогнулся — и судорожная бесконечная дрожь пронизала его до пят, и он стал молиться, чтобы ночь противилась дню упорнее, чем она это делала до сих пор. Тут как раз из дома вышел крестьянин и зашлепал по грязи к хлеву — призрак в сером приливе рассвета. Мильтон тер рукой подбородок, и шуршание длинной редкой щетины железным скрежетом разносилось на несколько метров вокруг. Крестьянин поднял глаза — и остолбенел.

— Ты здесь ночевал? Ну что ж, тем лучше. Все обошлось, и я спал себе, ни о чем не думая. А если б знал, что ты тут, глаз бы не сомкнул. Ну, спускайся.

Мильтон спрыгнул на землю, у него из-под ног густо брызнула жидкая грязь. Он остался стоять, где приземлился, — голова опущена, руки нащупывают ремень под пиджаком.

— Поди, есть хочешь, — сказал крестьянин, — а накормить тебя нечем. Кусок хлеба, так и быть, могу дать…

— Не надо, спасибо.

— Может, стаканчик граппы выпьешь?

— Что я, сумасшедший?

От хлеба он напрасно отказался, теперь он чувствовал себя худосочным, почти бестелесным, с трудом удерживая равновесие на самых крутых спусках; и он подумал, что ближе к Канелли нужно будет зайти в какой-нибудь дом на отшибе и попросить хлеба.

Ступив на равнину, он поспешил к мосткам. Увидел, что забрал слишком резко вниз — пришлось подняться по течению шагов пятьдесят.

Он прошел по сырому корявому настилу. В селении на том берегу было по-прежнему тихо — мертвая тишина.

Берег был широкий, каменистый, грязь под камнями делала их неустойчивыми и скользкими.

Он не видел ни души — ни единой старухи, ни одного ребенка в окнах или на террасах домов.

Он собирался пройти к площади знакомым проулочком, перебежать ее и выйти из Санто-Стефано правее дороги на Канелли. Пусть это район красных, и девяносто девять из ста, что Мильтона остановит их патруль: «Кто ты такой, из какого отряда, почему в штатском, что делаешь в нашей зоне, знаешь ли пароль?..»

Он прибавил шагу, спеша по откосу, покрытому гнилыми клоками крапивы, к началу проулка, как вдруг услышал рокот моторов. Автоколонна двигалась на большой скорости — шесть-восемь грузовиков, пожирающих последний участок дороги перед Санто-Стефано. Считай, они были уже в селении, но оно молчало. И вдруг из дома над берегом, повыше Мильтона, выскочил полураздетый человек и бросился по камням к Бельбо. Он бежал так быстро, что галька брызгала у него из-под башмаков, словно пули. Он махнул через речку вброд и в одну секунду скрылся за деревьями у подножия холма.

Судя по звуку моторов, автоколонна сбавила скорость, чтобы повернуть на площадь. И Мильтон рванулся к реке — туда, где берег был не совсем голый и где легче было спрятаться. Что-то грохнуло у него за спиной, но не выстрел, а скорее всего захлопнутая ставня. Он прыгнул в воду, до того студеную, что у него захватило дух и потемнело в глазах. Он пересек речку вслепую и, едва ступив на берег, упал за куст папоротника. Первым делом окинул взглядом холм, сзади все было спокойно, и он повернулся и стал наблюдать за деревней.

Моторы заглохли, и тотчас Мильтон услышал, как солдаты с топотом спрыгивают на землю, обегают для проверки площадь, услышал команды офицеров. Это были санмарковцы, стоявшие в Канелли.

Потом он их увидел. Из-за угла крайнего дома слева вынырнули несколько солдат с уже собранным пулеметом на руках и затрусили к мосту через Бельбо. Мильтон начал отползать подальше от моста, до которого было шагов шестьдесят, не больше.

Они установили пулемет под перилами, провели стволом по всему торсу гигантского холма, пирамидой нависшего над Бельбо, и, наконец, взяли на прицел последний поворот дороги на холм, с которого спустился Мильтон. Вскоре с площади пришел офицер. Похоже, он одобрил действия солдат и принялся болтать с ними, явно заигрывая, зарабатывая популярность. Офицер снял берет, пригладил рукой светлые волосы и снова надел берет.

Вот она, подходящая плата за Джордже, думал Мильтон. Но было совершенно ясно — ему не то что офицера, но даже последнего из его солдат не заполучить, а ведь Мильтона и такой вариант устроил бы. Солдаты только что появились, еще и пяти минут не прошло, а Мильтон уже знал: их появление, близость возможной добычи, остановившейся на полпути к нему, лишь удлинит его дорогу к Канелли, заставит долго лезть в гору, вместо того чтобы идти равниной; и при одной мысли об этом он почувствовал себя муравьем, вынужденным огибать валун.

В ботинках хлюпает вода, Мильтона бил озноб — до судорог, до спазм, как будто его рвало на пустой желудок. Он почувствовал надвигающийся приступ кашля и упал головой на согнутую в локте руку, почти впечатав рот в грязь, чтобы приглушить кашель. Он кашлял взрывами, надсадно, корчась на земле, будто пронзенная змея, веки зажмурены — и на их черном небосводе дрожат звезды, вспыхивают красные и желтые молнии. Потом, оторвав от земли грязные губы, он снова поднял глаза на мост. Солдаты ничего не слышали, они курили, ощупывая взглядом каждую складку на скате пирамидального холма. Лейтенант вернулся на площадь.

Мильтон испугался, что потерял пистолет, когда прыгал по камням или перекатывался с боку на бок. Затаив дыхание, он медленно поднес руку к поясу и резко опустил на кобуру. Пистолет был на месте.

На колокольне пробили время — семь часов. Пробили еще раз. Ни один штатский еще не показывался — будь то самое невинное дитя, столетняя старуха, какой-нибудь калека. Линия домов, обращенных к реке, напоминала фасад кладбища. Мильтон представил себе солдат, расхаживающих по площади, и в двух барах их командиров, пьющих горячий кофе или шоколад и измывающихся над официантками: «У тебя дружок партизан. Ну-ка, расскажи, как вы с ним в обнимочку лежите, мы тоже хотим знать партизанский способ».

Новые солдаты в поле зрения не появлялись. Мильтон по-прежнему не спускал глаз с тех, что были на мосту. Они курили одну сигарету за другой, оглядывая окрестности. Вот их как будто заинтересовало что-то на берегу — выше моста, в направлении церкви. Мильтон тоже вытянул шею в ту сторону, глядя под арку моста, тщетно пытаясь понять, что там может быть интересного. Но тут один из солдат расхохотался, за ним начали смеяться остальные. Через некоторое время другой солдат вдруг показал пальцем на подножие пирамидального холма, и два его товарища метнулись к пулемету. Но пулемет молчал, и через секунду все, бросившись к шутнику, хлопали его по спине.

Ничего не выйдет. Предположим, кому-нибудь из солдат приспичит справить нужду, и он спустится на берег; допустим даже, кто-то, щеголяя храбростью, один дойдет до начала пустынной дороги, ведущей на холм, — все равно Мильтон ничего с ним не сделает. Разве что пристрелит, если получится.

Он опять закашлялся — громко, без предосторожностей, а когда кашель отпустил, стал отползать к подножию холма. Добравшись до тополиной рощицы, поднялся во весь рост, спина хрустнула, как сухой тростник. По первой попавшейся на глаза тропинке двинулся вверх. Он все еще был в радиусе обстрела, не иначе, но с моста, где стоял пулемет, ни один солдат не мог разглядеть его на темном фоне холма. Мильтон поднимался, согнувшись, медленным шагом, спокойный до безразличия, дрожа и качая головой. Он разговаривал сам с собой — громко, отрывисто:

— Они перерезали мне дорогу. Они вынуждают меня делать сумасшедший крюк. А я болен. Домой, домой. Все равно мне никогда не узнать. Его уже расстреляли.

Грудь, живот, колени Мильтона жирным слоем покрывала грязь. На ходу он попробовал счистить с себя хотя бы часть тошнотворной грязи, но одеревеневшие пальцы не слушались его.

Солдаты на мосту выглядели теперь как игрушечные. Сверху была видна площадь. Грузовиков оказалось шесть, они стояли против памятника павшим в первую мировую. Солдат было около сотни, и они медленно расхаживали взад-вперед.

Он резко свернул с тропинки, ведущей на гребень, и пошел поперек склона — в направлении пирамидального холма. «Его еще не расстреляли. И я не могу жить в неведении». Дожди и оползни уничтожили следы тропинок, сгладили возвышения. Он шел, по щиколотку утопая в грязи. Через каждые три-четыре шага приходилось останавливаться и сбрасывать килограммы грязи, наросшей на ботинках. Он шел к полоске леса, опоясывающей посередине холм-пирамиду. Это было только начало крюка, который ему предстояло дать.

Деревья почернели от дождей; ветра не было, но с веток шумно падали капли.

Войдя в лесок, он уловил какое-то движение, суету, услышал приглушенные тревожные возгласы. Он успокаивающе поднял руку и сказал:

— Не бойтесь. Я партизан. Не убегайте.

Это были пять или шесть мужчин, они наблюдали за фашистами в Санто-Стефано. Все были в пальто, а у одного через плечо перекинуто скатанное в рулон одеяло. Они и узелки с едой прихватили. Явятся солдаты на их холм, а у них уже все готово, чтобы дать тягу и не возвращаться домой сутки, а то и двое. Молча, только бросив взгляд на его невообразимо грязную одежду, они вернулись на свои наблюдательные посты, не замечая капель, падающих на их промокшие кепки и плечи. Старший в этой компании — казалось, у него и настроение получше, чем у остальных, — седоволосый крестьянин с седыми усами и влажными глазами, спросил Мильтона:

— Когда, по-твоему, это кончится, патриот?

— Весной, — ответил Мильтон, но голос прозвучал чересчур сипло и неуверенно. Он откашлялся и повторил: — Весной.

Они побледнели. Один из них выругался и сказал:

— Когда весной? «Весной» — может означать в марте, а может — и в мае.

— В мае, — уточнил Мильтон.

Крестьяне расстроились. Старик спросил, где его угораздило так вымазаться.

Мильтон почему-то покраснел.

— Я упал на спуске и метров десять проехал на животе.

— И все равно этот день придет, — сказал старик, пристально глядя на Мильтона.

— Конечно, придет, — ответил Мильтон.

Но старик продолжал смотреть на него с неудовлетворенной — быть может, даже ненасытной — жадностью. И Мильтон повторил:

— Конечно, придет.

— И тогда, я надеюсь, — сказал старик, — вы ни одного из них не простите.

— Ни одного, — сказал Мильтон. — Будьте уверены.

— Вы должны их всех порешить, до последнего, потому как все они одного поля ягода. Смерть еще чересчур мягкая кара для самого кроткого из них, вот что я тебе скажу.

— Мы их всех порешим, — согласился Мильтон. — Договорились.

Но старик не унимался:

— Когда я говорю всех, это значит всех. Слушай меня хорошенько, парень. Ведь я могу называть тебя парнем… Я из тех, кто плачет, когда мясник с бойни покупает у меня ягнят. И я же тебе говорю: всех, всех до последнего вы должны порешить.

— Не беспокойтесь, — уже на ходу сказал Мильтон. — Мы тоже так считаем. Чем простить одного из них, скорее…

И он ушел, не окончив фразы. Он был еще недалеко и слышал, как один из крестьян мирно заметил:

— Странно, что об эту пору еще ни разу не шел снег. В конце лесочка к холму-пирамиде лепился длинный холм, параллельный большаку и постепенно снижающийся к станции. Мильтон решил: он пойдет по гребню холма, спустится к станции, обогнет ее и полями, прячась в жидких посадках шелковицы, выйдет к холму, за которым — Канелли. Такой маршрут позволит ему избежать новой возможной встречи с автоколонной санмарковцев, ведь рано или поздно те должны будут вернуться в свое расположение.

Он пошарил в карманах, вытащил две сигареты и сравнил их. Одна была надломлена посередке, из другой высыпалась часть табака. Он выбрал вторую, сунул в рот, но не нашел ни кусочка сухой поверхности, о которую можно чиркнуть спичкой. Оставалась, правда, рукоятка «кольта» с ее шероховатыми щечками, однако зажигать об нее спички у него не хватило духу: это было бы святотатством. Безнадежно хмыкнув, он сунул сигарету в карман и двинулся по гребню.

На ходу, проверяя, не отклонился ли он в сторону, Мильтон все время смотрел на полотно узкоколейки, параллельной шоссе. Рельсы были ржавые, там и сям скрытые мокрой травой, не тронутые колесами со дня перемирия. Для Мильтона железная дорога все еще означала «восьмое сентября», а может, всегда будет означать.

Он вернулся домой — в штатском, грязный, измученный, но и не помышлявший о том, чтобы завалиться спать или хотя бы присесть, — пасмурным теплым утром тринадцатого сентября. Мать глазам своим не верила, она должна была дотронуться до сына, должна была, все еще не веря, стащить с него вещи, которые ему дали чужие люди, отереть с лица осевшую пыль… «Из Рима?! — переспросила она. — Ты вернулся из Рима! Я думала: если у нас в Альбе такой ад, воображаю, что делается в Риме. Знаешь, я не верила, что ты выкарабкаешься. Когда человек вечно витает в облаках…» А он все же выкарабкался, он не сомневался, что так оно и будет, не сомневался с той самой минуты, как втиснулся в тот чудовищный поезд на римском вокзале Термини. Он знал, ему улыбнется счастье, счастье в безысходной трагедии армии…

«А что… туринская синьорина?» Вот тебе и раз, он повторил слова, которые упорно употребляла его мать, говоря о Фульвии; в них всегда звучала ирония и одновременно страх, быть может, предчувствие. «Я часто ее видела, — ответила мать, — она часто бывала в города с молодыми людьми, освобожденными от армии. — Мать опустила глаза и добавила: — Она вернулась в Турин.

Три дня назад». Мильтон, качаясь, стал нашаривать стул…

В Санто-Стефано звякнул колокол, один слабый удар, и Мильтон не мог сказать, который час — половина девятого или десятого.

У подножия холма он услышал, как пробило десять, и, конечно, это были уже колокольни Канелли.

На небе не осталось ни пятнышка, ни облачка тумана, теперь оно было ровного матового цвета. Монотонно, будто под дождем, шуршали листья деревьев и кустов.

Он поднимался медленно, с осторожностью — тропинка расползлась от грязи и оказалась очень скользкой, а кроме того, он находился уже в радиусе действия патрулей, возможно, высланных из Канелли с заданием прочесать окрестности. Несмотря на грозившую что ни шаг опасность, он умирал от желания закурить, но и здесь не нашел квадратного сантиметра сухой поверхности, чтобы чиркнуть спичкой. Он снова подумал о шершавых щечках «кольта», и опять у него не поднялась рука на такое кощунство.

Как раз в эту секунду, когда позади осталось уже более двух третей подъема, он услышал на дороге за бугром рокот автоколонны, возвращавшейся в Канелли после рейда в Санто-Стефано. Судя по грохоту, грузовики гнали по разбитой дороге на максимальной скорости. «Молодец, Мильтон», — грустно подумал он. Шум быстро растаял в глубине долины, но, прежде чем продолжить путь, Мильтон подождал, пока внутри не затихнет дрожь, которой отозвался в нем грохот вражеских машин. Чтобы избавиться от нее, он устало встряхнулся и пошел дальше.

По его подсчетам, к тому времени, как он поднимется наверх, за автоколонной уже закроются ворота казармы. Мильтон знал, что санмарковцы стоят в бывшем Ликторском доме, и, хотя никогда не был в Канелли, не сомневался, что без труда отличит Ликторский дом от остальных построек этого полугорода-полудеревни. Казарма нужна была Мильтону не как конечная цель, но как отправная точка поисков.

Он прибавил шагу и в метре от гребня задержал дыхание, уверенный, что сразу увидит городок внизу. Но склон, по которому он поднялся, переходил в широкую площадку, заросшую репейником. Мильтон пересек ее, пригнувшись, озираясь по сторонам. Единственный в поле зрения дом стоял в двухстах шагах слева: над мокрыми зарослями чуть выглядывала почерневшая кровля.

Он соскользнул к началу косогора и, укрывшись за кустами ежевики, посмотрел вниз, на Канелли. Только один взгляд, быстрый и цепкий, потом Мильтон принялся исследовать тропинки и дороги, поднимающиеся на склон, — нет ли на них патрулей. Чисто, никого. И тогда он сосредоточил внимание на Канелли.

Городок производил впечатление неестественно пустынного и безмолвного, не было слышно даже того обычного гула, какой всегда поднимается даже над самым маленьким поселением. Мильтон решил, что виной этому автоколонна, только что вернувшаяся из Санто-Стефано. Единственным признаком жизни был плотный дым над самыми крышами, белый дым, тут же сливавшийся с матовой белизной низкого неба.

Мильтон определил Ликторский дом. Выцветший красный куб внушительных размеров, изрядно обшарпанный, с окнами, наполовину закрытыми досками и мешочками с землей, над ним башенка, где, по всей вероятности, торчит часовой с биноклем. Возможно, правда, часовой смотрит в противоположную сторону, не спуская глаз с холмов, кишащих гарибальдийцами.

Мильтон попытался заглянуть во двор казармы, но высокая стена помешала ему увидеть что-либо, кроме пустынной полоски двора и безлюдного портика в глубине.

Он подался вперед, изучая ближнюю часть городка — ту, что у подножия склона. В этом немом и пустынном предместье только и было городского, что бездействующий лесопильный завод.

Мильтон вздохнул, не зная, что ему делать. Он держал руку на расстегнутой кобуре и не знал, что делать. Увидев за пригорком заросли тростника, он в несколько прыжков перебрался туда и сквозь тростник снова оглядел городок внизу. Никаких перемен, разве что прибавилось дыма над трубами.

Он не знал, что ему делать, оставалось только спускаться. Местом для следующей остановки, уже на середине склона, он выбрал сарай на винограднике — не то чтобы сарай, а четыре столба и крыша. Туда вела тропинка, но она была прямо против башни, ровная и крутая — не спрячешься, — поэтому воспользоваться ею Мильтон решительно не мог. И до навеса он добирался виноградниками, продираясь через лозы и проволоку, утопая по щиколотку в грязи, желтой, как сера, и вязкой, как смола. Он прислонился к столбу навеса, покачал головой, совершенно убитый. «Это не для меня, — говорил он себе, — такие дела не для меня. Из всех, кого я знаю, только одному человеку пришлось бы в этих обстоятельствах так же худо, как мне. Хуже, чем мне. Этот человек — Джордже».

Но у него было еще довольно мужества, чтобы спускаться дальше. Он приметил бак для медного купороса в конце последнего виноградника, граничившего с целиной, которая переходила потом в равнину. Он должен был спускаться, хотя ему пришлось бы бежать, появись вдруг патруль из Канелли. Он побежал бы в сторону, все равно — вправо или влево, только, разумеется, не назад в гору. Теперь, снизу, склон выглядел стеной, зашпаклеванной грязью.

Он спускался, держа пистолет в руке. С тропинки — не сказать чтоб испуганно — вспорхнул воробей. Из городка донесся гул — глухой, протяжный, таинственный, похожий на гул металлургического завода, которого, однако, в Канелли не было. Гул не повторился; городок его как бы и не слышал. До казармы по прямой было меньше ста метров. Стояла такая тишина, что Мильтону показалось, будто он слышит за казармой плеск Бельбо о камни.

Он присел на корточки, опустив пистолет на бедро, обхватив одной рукой холодный цементный бак. Отсюда была видна дорога на Санто-Стефано, вся в выбоинах, в ухабах. Спускаясь сюда, он оставил лесопилку далеко слева, дальше, чем рассчитывал, и это его огорчило, ведь в случае чего лесопильня, с ее штабелями досок, была бы и отличным временным убежищем, и спасительным лабиринтом.

Он испытывал чувство острой тоски по своему отряду, по Треизо, по Лео.

Справа до него доносилось ровное непрерывное гудение, и Мильтон подумал, что с той стороны виноградник обрывается невысоким откосом и внизу, прямо под ним, стоит дом. Завиток дыма, который тут же поглощало матовое небо, поднимался из его невидимой трубы.

Мильтон сжал пистолет: новый шум. Но это скрипнула дверь на террасе последнего перед шоссе дома. Из двери высунулась женщина, сняла со стены доску для резки овощей и опять скрылась в доме, не посмотрев на холм. Не было слышно ни собак, ни кур, в небе — ни одного воробья.

В эту секунду Мильтон уловил краем глаза справа от себя черную тень, едва касавшуюся его своим краем. Он рванулся всем телом за бак, вскинув пистолет. Пораженный, тут же опустил оружие. Он увидел старуху, одетую во все черное, — черное и засаленное. Поразило Мильтона то, что старуха от него шагах в двадцати, да и солнца нет, а он почувствовал себя в полном смысле слова раздавленным этой тенью.

Женщина что-то говорила ему, но он видел только движение плоских лиловых губ. За ней увязалась курица, сейчас она рылась клюзом в грязи. Женщина подобрала подол и, меся чавкающую грязь своими мужскими ботинками, прошла в коридор между шпалерами навстречу Мильтону.

Возле столба она остановилась и сказала:

— Ты партизан. Что ты делаешь у нас на винограднике?

— Не нужно на меня смотреть, когда говорите, — шепотом попросил Мильтон. — Глядите по сторонам и говорите. Солдаты сюда поднимаются?

— Уж неделя, как не видать.

— Можете говорить погромче. А сколько их бывает?

— Человек пять-шесть, — ответила старуха, глядя в небо. — Как-то раз целый строй проходил, на голове железные шапки, но всего чаще они впятером или вшестером ходят.

— А по одному никогда?

— Этим летом ходили и еще в сентябре — фрукты воровать. Но после сентября — все. Так что ты делаешь у нас на винограднике?

— Не бойтесь.

— Я не боюсь. Я на вашей стороне. Да и как мне не быть на вашей стороне, коли все мои взрослые внуки в партизанах. Ты их, наверно, знаешь. Они у меня красные.

— Я не красный.

— А, значит, ты из этих, из переодетых в англичан. Тогда для чего ты нарядился бродягой? Говори, что ты делаешь у нас на винограднике?

— Смотрю на ваш город. Изучаю. Женщина испуганно всплеснула руками.

— Неужто брать задумали? Вы что, с ума посходили? Еще слишком рано!

— Не смотрите на меня. Смотрите по сторонам.

Глядя в небо, старуха сказала:

— Вы должны лишь то брать, что вам удержать под силу. Мы что, мы бы рады, чтоб нас освободили, да только если это уже насовсем. А иначе они вернутся и заставят нас кровью платить…

— Мы и не думаем наступать на Канелли.

— А и правда, — сказала она, — не может быть, чтоб ты пришел план наступления прикидывать. Ты ведь голубой, а Канелли будут красные брать. Канелли для красных останется.

— Ну, конечно, — согласился Мильтон. И продолжал: — У меня к вам просьба. Я не ел со вчерашнего вечера. Пожалуйста, сходите домой, принесите мне кусок хлеба. Не обязательно снова тащиться сюда по грязи, можете бросить мне хлеб через проволоку. Я его на лету поймаю, не сомневайтесь.

На колокольне начало бить одиннадцать. Старуха подождала последнего удара, после чего сказала:

— Я мигом. Но я не стану бросать тебе еду, как собаке. Я сделаю бутерброд с салом, а если бросить бутерброд, он развалится на лету. Да и не собака ты. Все вы — наши дети. Вы нам заменяете сынов, которых нет с нами. У меня вот два сына в России, и неизвестно, когда я их увижу. Но ты мне так и не сказал, что ты делаешь здесь, почему хоронишься у нас на винограднике.

— Жду фашиста, — ответил Мильтон, не глядя на нее.

Она вскинула подбородок.

— Он должен прийти сюда?

— Не обязательно сюда. Если это будет подальше от жилья, тем лучше для всех.

— Ты ждешь его, чтобы убить?

— Нет. Мне нужен живой.

— Они хороши только мертвые.

— Я знаю, но мертвый мне не нужен.

— А на что он тебе?

— Глядите в сторону. Делайте вид, что осматриваете виноградник. Я хочу обменять его на своего товарища, которого взяли вчера утром. Если я не обменяю…

— Бедный мальчик. Он здесь, в Канелли?

— В Альбе.

— Я знаю, где Альба. А почему ты пришел для этого дела в Канелли?

— Потому что я сам из Альбы.

— Альба, — проговорила старуха. — Никогда там не была, но знаю, где это. Один раз я туда чуть не поехала на поезде.

— Не бойтесь, — сказал Мильтон. — Как только вы мне принесете поесть, я уйду с вашего виноградника ближе к дороге.

— Ты подожди, — заторопилась она. — Подожди, я схожу за едой. Ведь это страх какое дело, про что ты говоришь, за него нельзя браться, когда у тебя живот с голоду подводит.

Она уже удалялась между шпалерами, грязь брызгала на подол. Оглянувшись на Мильтона, женщина спустилась в ложбинку.

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а старуха все не возвращалась. Мильтон решил, что она уже не вернется, она случайно наткнулась на него, вела с ним пустые разговоры, а потом ушла от греха подальше, отлично понимая, что у него нет ни времени, ни желания искать ее, чтобы проучить. Он настолько был в этом уверен, что перебрался бы уже на другое место, если бы знал куда.

Но как раз когда било половину двенадцатого, она появилась, пряча за спиной большущий кусок хлеба с добрым ломтем сала. Мильтону пришлось с силой сплющить бутерброд, чтобы его можно было кусать. Он жевал с яростью, ломоть сала был такой толстый и аппетитный, что Мильтон прямо млел, спеша добраться до него зубами.

— Теперь уходите, спасибо, — сказал он, прожевав первый кусок.

Но она опустилась перед ним на корточки, прислонясь спиной к шпалерному столбу, и Мильтон отвел взгляд, чтобы не видеть худую серую ляжку над черным шерстяным чулком, подвязанным бечевкой.

— Что ж вы не уходите? Мне больше ничего не нужно.

— Не спеши так говорить. Я скажу тебе одну вещь — может, она тебе пригодится. Мой зять хотел идти разговаривать с тобой, но я уломала его не высовываться из дома, я и сама скажу.

— Что?

— Одну вещь, мы давно уже собирались сказать это старшему из моих внуков, которые красные. А теперь вроде решили тебе сказать. Тебе ведь срочно нужно, некогда ждать.

— Да о чем вы?

— О том, что я могу тебе помочь фашиста найти, которого ты ищешь.

Мильтон положил бутерброд на край бака.

— Я вам не сказал, что ищу солдата, штатский фашист мне не годится.

— А он и есть солдат. Сержант.

— Сержант, — завороженно повторил Мильтон.

— Этот сержант, — объяснила старуха, — часто бывает тут недалеко, чуть не каждый день, и всегда в одиночку. Он к женщине ходит, портниха она, наша соседка, но мы с ней враги.

— Где она живет? Скорее покажите мне ее дом.

— Я же тебе сказала, мы с ней враги, и потому должна все объяснить. Только не думай, будто мы тебе адрес даем, чтоб ей насолить, мы помогаем тебе спасти твоего товарища, вот и все.

— Я понимаю.

— Хотя, если говорить по правде, она ой сколько зла нам сделала, особенно дочке моей. Шлюха она, ты уже догадался, и то, чем она теперь с этим сержантом занимается, просто пустяки рядом с тем, что она раньше устраивала. Ей двадцати лет еще не было, а она уже три аборта сделала. Самая грязная тварь в Канелли и на всю округу, и я не знаю, отыщется ли грязнее в целом свете.

— Так где она живет?

Старуха продолжала с обезоруживающим упорством:

— Она такого нагородила промеж дочки моей и моего зятя, а он ведь нездешний и глупость имел поверить этой вертихвостке, а не нам, хоть мы божились, что все она врет… Но теперь-то он ее раскусил, и они с дочкой живут еще лучше, чем раньше — до того, как эта змея попыталась нас отравить своим ядом.

— Я понимаю, но где?..

— И ведь она это сделала только от злобы, ей, видать, надоело быть единственной потаскухой в округе, вот она и выдумала себе напарницу, да-да, выдумала.

Мильтон щелчком сбросил бутерброд в бак.

— Меня не интересует ни ваше семейство, ни портниха, поймете вы наконец или нет? Меня сержант интересует. Он часто ходит?

— Всякий раз, как удается. Мы часами от окна не отрываемся. Можно сказать, s жертву себя приносим, чтобы каждый его приход к ней на заметку взять.

— Так когда он обычно приходит?

— Все больше вечером, часов в шесть. А бывает, что и около часа, после обеда. Не иначе как начальник какой, очень уж он часто увольнение имеет, из тех, кого мы видим, никто столько не имеет.

— Сержант, — произнес Мильтон.

— Это мне зять сказал, что он сержант, я в ихних чинах не разбираюсь. Если он тебе попадется, будь осторожен. По лицу видать, что он не трус, и мускулы аж через одежду проглядывают, и у нас он всегда ходит с пистолетом наготове. Я его раз встретила, не успела спрятаться за акациями, так он пистолет во как держал — наполовину из кармана вытащил.

— Только пистолет, — ответил Мильтон, — Вы никогда не видели его с автоматом? С такой штукой, у которой ствол в дырочках?

— Я знаю, что такое автомат. Нет, этот всегда с одним пистолетом ходит.

Мильтон потер затекшие ноги.

— Если он не придет в час, буду ждать его в шесть. А понадобится — то и завтра весь день прожду.

— Он сегодня вечером явится, посмотришь. Да и в час, может, забежит.

— Тогда скорее показывайте дом.

Он подполз к ней на четвереньках и увидел сквозь лозы дом, на который она показывала пальцем. Деревенский домишко с недавно переделанным на городской лад фасадом. Впереди маленький дворик, во дворике непролазная грязь и несколько больших гладких камней, уложенных между калиткой и дверью. Дом стоял по ту сторону шоссе, метров на двадцать дальше. На задах был запущенный огород.

— Он ходит только по дороге? А полем — никогда? Я вижу, от казармы до ее дома можно пройти полем.

— Только по дороге. Тем паче теперь, осенью. Вряд ли ему охота по пути к ней в грязь лезть.

Мильтон машинально проверил пистолет. Женщина едва заметно отодвинулась, часто дыша.

— Это не обязательно, что он сейчас придет, — сказала она. — Не забудь, что я тебе говорила, он все больше вечерами ходит. А точнее сказать, ходит, когда может, хоть на полчасика, да заскочит. Она-то, видать, всегда согласна. Прямо кобель и сука.

— Что за вашим виноградником?

— Пустошь небольшая, ты ее видишь, бурьян на ней растет.

— А дальше?

— Акации, целые заросли. Если бы не вон тот пригорок, ты бы видел верхушки акаций.

— А дальше?

— Шоссе. — Чтобы ничего не упустить, старуха, вспоминая, закрыла глаза. — Шоссе, — повторила она. — Акации подходят к самому шоссе.

— Хорошо. Акации поднимаются до уровня дома?

— Я что-то не пойму, о чем ты спрашиваешь.

— Когда я дойду до конца зарослей, я окажусь перед домом?

— Почти что перед домом, малость левее. Если ты спрячешься в конце акаций.

— А что в конце акаций?

— Проселок.

— Вплотную к зарослям?

— На метр дальше.

— Он отходит от шоссе, не так ли? А куда ведет? На вершину холма?

— Да, на вершину нашего холма.

— И что, проселок все время по открытой местности проходит, на виду?

— Нет, не только.

— Я пошел, — объявил Мильтон. — Акации — это неплохо. Если мне повезет…

И он приготовился пролезть под проволокой. Старуха схватила его за плечо.

— Постой. А если тебе вдруг не повезет? Если не повезет, ты скажешь, что это мы тебя научили?

— Не волнуйтесь. Я буду нем как могила. Но мне повезет, должно повезти.

10

Он полз к тому месту, где кончались заросли акаций, гибкий и бесшумный, как змея. Расчет во времени был безошибочным, выбор места — идеальным: ползя наперерез, Мильтон секунд на пять опережал идущего сержанта. Встреча должна была произойти точно на стыке проселка и шоссе, когда сержант подставит ему спину: один квадратный сантиметр спины — и фашист у него в руках. Только бы ничего не помешало, только бы мир на пять секунд замер, оставив лишь им двоим возможность двигаться.

Это так просто, что он сможет действовать с закрытыми глазами.

Он ткнул его пистолетом в середину спины, настолько широкой, что она заслоняла дорогу и почти все небо. Сержант инстинктивно прогнулся, чуть не боднув Мильтона затылком в подбородок, и тут же затылок скользнул вниз: сержант осел на колени. Мильтон поднял его и новым тычком пистолета согнал с дороги под прикрытие зарослей. Вырвал у него из кармана пистолет, нагретый теплом тела, сунул к себе в карман, брезгливо ощупал одежду на груди пленного и подтолкнул его вперед.

— Положи руки на затылок.

Сразу после зарослей акаций со стороны Канелли начинался скользкий, покрытый красноватой грязью склон, тень которого ложилась на проселок.

— Иди быстро, но смотри не поскользнись. Поскользнешься — пеняй на себя, буду стрелять, как при попытке к бегству. Ты не видел, что у меня в руке кольт. Знаешь, какие дырки делает кольт?

Сержант поднимался широким осторожным шагом. Проселок забирал вверх, склон становился круче. Фашист был чуть ниже Мильтона и почти в два раза шире. На этом Мильтон закончил беглый осмотр, уж больно ему не терпелось познакомить сержанта со своими планами.

— Ты, наверно, хочешь знать, что я с тобой сделаю? — сказал он.

Тот вздрогнул, не ответив.

— Слушай. Не замедляй шага и слушай меня внимательно. Во-первых, я тебя не убью. Понял? Не убью. Твои дружки из Альбы взяли в плен моего товарища и собираются расстрелять. Но я обменяю его на тебя. Думаю, мы с тобой успеем. Я обменяю тебя в Альбе. Ты слышал? Скажи что-нибудь.

Он молчал.

— Скажи что-нибудь!

Не поворачивая головы, сержант промычал что-то похожее на «да».

— Поэтому не вздумай шутить. Я тебе не советую. Если будешь вести себя хорошо, завтра в обед ты уже в Альбе, у своих. Понял? Отвечай.

— Да, Да.

Мильтон говорил — и уши сержанта вытягивались и шевелились, будто у собак, когда они слышат, как их зовут издалека.

— Если вынудишь меня стрелять, считай, что ты самоубийца. Договорились?

— Да, да.

Он держал голову прямо, почти не двигая его, но глаза его наверняка рыскали по сторонам.

— Не надейся, — предупредил Мильтон, — не надейся, что мы наткнемся на ваш патруль. Если это случится, я тебя пристрелю. Как увижу патруль, так стреляю. Смотри не накликай на себя смерть. Ясно?

— Да, да.

— Скажи что-нибудь, кроме этого «да, да».

Ниже по склону залаяла собака, но не тревожно — весело. Они прошли уже третью часть подъема.

— Не будет никакого патруля, — продолжал Мильтон, — а повстречаем крестьянина, переходи на другую сторону дороги, туда, где обрыв. Тогда тебе не взбредет в голову цепляться за встречного. Понял?

Он кивнул.

— Такое может взбрести в голову, когда человек знает, что идет умирать. Но ты же не идешь умирать. Осторожно, не поскользнись. Я не красный, я бадольянец. Ведь тебе от этого чуточку легче, правда? Надеюсь, ты уже поверил, что я тебя не убью. Я это говорю не потому, что мы еще слишком близко от Канелли и можем напороться на ваш патруль. Когда мы отойдем дальше, я даже лучше с тобой буду обращаться, вот увидишь. Ты слышал? И перестань трястись. Ну подумай, какой мне смысл тебя убивать? Неужели на тебя так действует нацеленный в спину пистолет? Да какой же ты после этого санмарковец? Скажи, а ты тоже ездил сегодня утром покрасоваться в Санто-Стефано?

— Нет!

— Не кричи! Мне все равно. И прекрати дрожать, Говори что-нибудь.

— А что говорить?

— Ну, вот так-то лучше.

Дорога круто поворачивала, и Мильтон перешел на обочину, чтобы взглянуть на лицо своего пленника, Но из-за поднятых локтей сержанта он увидел не так уж много — серый глаз и маленький аккуратный нос. Для Мильтона и этого оказалось достаточно; по правде говоря, ему было безразлично. Безразлично, какое у того лицо, как будет безразлично, какой фашистской части в Альбе он его предложит. Даже то, что он сержант, ему было безразлично. Достаточно, что это человек, одетый в соответствующую форму. Да, но какой человек! И какая форма! Мильтон с удовольствием, почти с нежностью рассматривал крупную и ладную фигуру пленного, и впервые ему была по сердцу эта форма, ласкали взгляд даже ботинки, в которых тот шел к цели, намеченной им, Мильтоном. Какой это был капитал, какой крупный обменный фонд! Любой товар по карману. Он поймал себя на мысли, что за такого сержанта фашистское командование отдало бы трех Джордже. Но в ту же секунду подумал, что пленный, конечно же, убивал, а точнее говоря, расстреливал. Он был похож на убийцу. У Мильтона перед глазами возникли расстрелянные дети, их худые детские лица, их тощая грудь — до того тощая, что грудная кость выступала, как нос корабля, О, это еще одна правда, которую Мильтону необходимо было узнать. Но он не станет спрашивать. Все равно этот санмарковец будет отчаянно отпираться; возможно, если хорошенько пригрозить ему кольтом, он бы сознался, что убивал, но только, мол, в бою. Нет, расследование лишь все усложнит, сделает возвращение в Манго не таким гладким, каким оно уже начинало представляться Мильтону. Нет, правда о Фульвии по-прежнему была важнее всего, вернее, только она и существовала.

— Выброси из головы патрули, — сказал он ласково, убаюкивающим голосом гипнотизера. — Моли бога, чтобы их не было вокруг. Я тебя не убью, я буду защищать моего сержанта, не дам до него пальцем дотронуться. Среди наших есть горячие парни, они захотят отнять тебя у меня, но не тут-то было, ничего у них не получится. Ты нужен для одного-единственного дела. Ты мне веришь? Говори.

— Да, да.

— Откуда ты?

— Из Брешии.

— Среди ваших много народу из Брешии. А как тебя зовут?

Он не ответил.

— Не хочешь говорить? Боишься, что я буду хвалиться? Да я никогда не стану о тебе рассказывать — ни завтра, ни через двадцать лет. Никогда. Так что можешь держать свое имя при себе.

— Аларико, — неожиданно произнес сержант.

— А какого ты года?

— С двадцать третьего.

— И мой товарищ тоже. Видишь, какое совпадение. А чем ты занимался на гражданке?

Молчание.

— Студент?

— Нет!

Косогор над обочиной быстро таял, и дорога выходила на открытое место. Мильтон бросил взгляд вниз, на Канелли, и обнаружил, что городок не так далеко, как получалось по его подсчетам.

— Перейди на другую сторону. Держись ближе к краю.

Еще один крутой поворот дороги, но на этот раз, вместо того чтобы лучше рассмотреть лицо пленного, Мильтон демонстративно опустил глаза.

Сержант тяжело дышал.

— Половина подъема уже позади. Даже больше. Чем мы выше, тем ближе твое спасение. Завтра в полдень ты будешь свободен и получишь возможность снова стрелять в нас. А что, если когда-нибудь ты окажешься в моей шкуре, а я — в твоей? Именно ты и я поменяемся ролями? В такой войне, как эта, все может быть, Ты ведь меня не обменяешь, а? Ты меня — к стенке?

— Нет! Нет! — прохрипел сержант.

В этом «нет!» была скорее мольба, нежели отрицание.

— А что тут такого? Не думай, будто я считаю себя менее жестоким, чем ты. Каждый из нас постарается получить от другого как можно больше. Я — своего товарища, ты — мою шкуру. Вот мы и будем квиты, А раз так…

— Нет, нет! — повторил тот.

— Ладно, оставим эту тему. Я говорил в шутку, так, чтобы отвлечься. А теперь вернемся к действительности. Я сказал, что буду тебя защищать. Как только мь: придем, я тебя накормлю и напою. Подарю тебе пачку английских сигарет. Ты ведь английские никогда не курил. И еще я дам тебе побриться. Я хочу, чтобы ты хорошо выглядел, когда тебя увидят командиры из Альбы, понимаешь?

— Разреши мне опустить руки.

— Нет.

— Я буду держать их по швам, как связанный.

— Нет. Но потом я обещаю тебе лучшее отношение. Сегодня ночью ты будешь спать в постели. Мы — на соломе, а ты — в постели. Я сам стану на часах у двери — спокойствия ради, чтобы никто не выкинул никакого фокуса, пока ты спишь. А завтра утром тебя проводят на обмен самые надежные из моих товарищей. Я сам их отберу. Вот увидишь. Так неужели я плох с тобой? Скажи, я с тобой плохо обращаюсь?

— Нет, нет.

— То-то же. Но ты еще не знаешь моих товарищей. По сравнению с ними я зверь.

Они были уже почти на вершине. Мильтон взглянул на часы: без нескольких минут два, к пяти они будут в Манго. Он посмотрел вниз, на Канелли, и у него закружилась голова, всего на несколько секунд, и он не понял, от усталости это, от голода или от удачи.

— Ну, вот и все, — сказал он.

При этих словах сержант остановился как вкопанный и застонал.

Мильтон вздрогнул и крепче сжал пистолет.

— Что ты подумал? Ты меня неправильно понял. Не бойся. Я не собираюсь тебя убивать. Ни здесь, ни где б это ни было. Я тебя не убью. Сколько можно повторять! Ты мне веришь? Отвечай.

— Да, Да.

— Шагай.

Они поднялись на плоскогорье и пошли по нему. Мильтон нашел, что оно шире, чем показалось ему утром. Он скользнул взглядом по дому — уединенному, безмолвному, пустому и безучастному, как утром. Сержант брел теперь, не разбирая дороги, проваливаясь в грязь, продираясь через репейник.

— Подожди, — сказал Мильтон.

— Не надо, — отозвался тот, останавливаясь.

— Да перестанешь ты наконец дрожать? Я вот о чем подумал. У нас на пути будет одна деревня, где наши стоят. Разумеется, там тоже есть горячий народ. В особенности — два моих товарища, у которых вы убили братьев. Я не говорю, что именно вы, санмарковцы. Так вот, эти ребята, возможно, захотят съесть тебя со всеми потрохами. Поэтому мы не будем заходить в ту деревню, мы ее обойдем, там есть одна ложбинка, по ней и попробуем пройти. Только не вздумай…

Пальцы сержанта, лежавшие на затылке, разжались с отвратительным хрустом. Руки на фоне матового неба были похожи на мельничные крылья. Он не касался земли — страшный, нескладный. Он летел в сторону, к началу откоса, и поза ныряльщика, которую он принял в полете, выдавала его намерение.

— Нет! — закричал Мильтон, но «кольт» уже выстрелил, как будто этого крика было достаточно, чтобы привести в действие курок.

Сержант упал на колени и замер на секунду, запрокинув голову и как бы уткнувшись в небо маленьким аккуратным носом. Мильтону показалось, что все это происходит не на земле, а в воздухе, на матовом небе.

— Нет! — завопил Мильтон и снова выстрелил, целясь в большое красное пятно, расползавшееся по спине сержанта.

11

Только что прошел дождь, и дул ветер — такой сильный и резкий, что сдирал щебень с его грязевого ложа и нес по дороге. Во вселенной почти не осталось света, и мотовила ветра также были тому виною.

Два человека изучали друг друга на расстоянии двадцати шагов: взгляды устремлены вперед, чтобы узнать своего или опередить движения чужого, руки — на кобуре. Но вот один из них — в маскировочной плащ-палатке, вздувавшейся парусом, тот, что вынырнул из-за угла одинокого дома, — медленно направил пистолет на человека, который остановился, выйдя из-за поворота дороги, и стоял там, раскачиваясь на ветру, точно дерево.

— Подойди ближе, — сказал человек с пистолетом в руке. — Подними руки и хлопай в ладоши. Хлопай в ладоши, тебе говорят! — повторил он громче, силясь перекричать ветер.

— Ты не Фабио? — спросил другой.

— А ты? — спросил Фабио, чуть опуская пистолет. — Ты кто такой? Неужто… Мильтон?

И они рванулись навстречу друг другу, будто каждый из них должен был немедленно, сию секунду, опереться на другого.

— Какими судьбами? — спросил Фабио, помощник командира отряда, стоявшего в Треццо. — Тысяча лет, как тебя не видно в этих краях. Живем на расстоянии одного холма и по тысяче лет не встречаемся… Почему ты в штатском?

Ему пришлось напрячь зрение, чтобы различить штатскую одежду Мильтона, — настолько она была облеплена грязью.

— Я иду из Санто-Стефано. Был там по личному делу.

Они разговаривали, предельно напрягая голоса из-за бесцеремонного ветра и часто повторяя одно и то же по два раза, не дожидаясь, пока другой переспросит.

— В Санто-Стефано сегодня утром были санмарковцы.

— Нашел кому говорить! Можно подумать, что это ты от них удирал и прыгал через Бельбо.

Фабио добродушно засмеялся, но ветер мгновенно, точно пушинку, отнес его смех далеко в сторону.

— У тебя есть люди без оружия? — спросил Мильтон.

— А у кого их нет?

— Тогда отдай это кому-нибудь. — И Мильтон протянул ему пистолет сержанта.

— Обязательно. А почему ты его отдаешь?

— Потому что лишний. Он мне мешает.

Фабио прикинул пистолет на руке, потом сравнил со своим.

— Отличная «беретта», новее, чем моя. Надо будет еще разок взглянуть на свету, а пока что… — И Фабио убрал в кобуру пистолет сержанта, а свой опустил в карман.

— Он мне мешал, — повторил Мильтон. — Фабио, есть новости о Джорджо?

— Что ты сказал?

— Зайдем в хлев, здесь невозможно разговаривать, — крикнул Мильтон, показывая на постройку возле дороги.

— Я туда не пойду и тебе не советую. Там сидят трое чесоточных из моего отряда. Чесоточных!

Фабио повернулся спиной к ветру и говорил, согнувшись пополам, будто обращался не к стоящему рядом Мильтону, а к кому-то, кто лежал в придорожной канаве:

— Если бы не этот ветер, ты бы отсюда слышал, как они стонут. Ругаются, и стонут, и трутся о стены вроде медведей. Ноги моей там больше не будет, ведь они требуют, чтобы я их чесал. Суют тебе, что под руку ни подвернется, и ты изволь их чесать — то чуркой, то какой-нибудь железякой. Ногти им уже не помогают, царапин они не чувствуют. Пять минут назад Диего чуть меня не задушил. Дал мне железную скребницу, чтобы я его чесал, ну я, понятно, отказался, тут он и схватил меня за горло.

— Я хотел узнать о Джорджо, — крикнул Мильтон. — По-твоему, он еще жив?

— Все может быть. Если бы его хлопнули, мы бы уже знали. Кто-нибудь пришел бы из Альбы и сказал.

— А вдруг никто не пришел из-за погоды.

— Когда речь о таких вещах идет, погода не остановит.

— Ты думаешь… — не унимался Мильтон, но в этот миг на него обрушился сильнейший порыв ветра.

— Туда! — крикнул Фабио и, тронув Мильтона за руку, бросился вместе с ним за каменный столб при въезде в деревню.

— Ты думаешь, — продолжал Мильтон, как только они укрылись от ветра, — ты думаешь, он еще жив?

— По-моему, да — учитывая, что о нем ничего не слышно. Его будут судить. Родители, я уверен, уговорят епископа вмешаться, а раз так, без суда не обойдется.

— И когда суд?

— Этого я не знаю, — ответил Фабио. — Знаю, что одного из наших судили через неделю после того, как взяли. А к стенке поставили — не успел он выйти из здания суда.

— Фабио, мне нужны точные сведения, — сказал Мильтон. — А ты мне ничего точного не говоришь.

Фабио придвинулся к нему, так что они чуть не стукнулись лбами.

— Ты что, с ума сошел, Мильтон? Как я могу что-нибудь точно сказать? Уж не хочешь ли ты, чтобы я пожаловал на заставу у Порта-Кераска, снял фуражку…

Мильтон жестом попробовал прервать его, но Фабио решил договорить:

— …снял фуражку и защебетал: «Прошу прощения, господа фашисты. Разрешите представиться: партизан Фабио. Не могу ли я спросить, жив еще мой товарищ Джорджо?» Ты что, Мильтон, с ума сошел? Кстати, ты здесь специально, чтобы узнать о Джорджо?

— Конечно. Вы ближе всех стоите к городу.

— А теперь ты куда? К себе в Треизо?

— Я переночую у вас. Завтра утром хочу подобраться к Альбе и послать туда какого-нибудь парнишку за новостями.

— Ночуй на здоровье.

— Только мне бы не хотелось стоять в карауле. Я с четырех утра на ногах, да и вчера весь день протопал.

— Никто и не потребует, чтобы ты стоял в карауле.

— Тогда покажи, где мне спать.

— Мы разделились и ночуем в нескольких местах, — объяснил Фабио. — Альба слишком близко, а эти гады теперь и по ночам вылазки устраивают. Мы не можем всем скопом в одном месте спать. Так хоть, если они застигнут нас врасплох, перебьют только часть людей.

Он оторвался от столба и рукой, которая колыхалась на ветру, как ветка в воде, показал ему за неясно очерченными в темноте полями длинный приземистый дом у подножия треизского холма.

— Там отличный хлев, — прибавил Фабио. — Все окна со стеклами, и скотина есть.

— Сказать, что ты меня прислал?

— Не обязательно. Ты найдешь там наших.

— Я из них кого-нибудь знаю? — спросил Мильтон, с горечью подумав о перспективе общения с кем бы то ни было.

Фабио прикинул в уме и сказал, что в числе прочих Мильтон увидит там Мате.

Опускалась ночь, и деревья отчаянно шумели. Пройдя несколько шагов, Мильтон потерял тропинку и, вместо того чтобы искать ее, зашагал напрямик через поля, увязая в грязи по икры. Он не отводил глаз от темнеющего впереди дома: приземистое строение не придвигалось, и у Мильтона было ощущение, что он топчется на месте.

Когда он наконец добрался до гумна, чуть менее топкого, чем поля, и остановился счистить с себя грязь, черный лик треизского холма напомнил ему о Лео. «Меня нет уже целый день и завтра опять не будет — случись хоть конец света. Бедный Лео, представляю, как он злится и беспокоится. Злится и беспокоится — это еще полбеды, представляю, насколько он разочарован. Ведь он буквально не знал, каким похвальным эпитетом меня наградить. И ломал себе голову, пока не нашел: классический. Классик. Он говорит, что я великий человек, потому что сохраняю хладнокровие и трезвость, когда все остальные, включая и его самого, теряют голову»…

Угнетенный этими мыслями, он подошел к двери хлева и с силой толкнул ее.

— Эй! — окликнул его чей-то голос. — Потише. У нас больное сердце.

Мильтон задержался в дверях, задохнувшись от теплого воздуха, ослепнув от неяркого ацетиленового света.

— Да ведь это Мильтон! — произнес тот же голос, и Мильтон узнал голос Мате и увидел знакомые кроткие глаза на суровом лице.

Хлев был большой, его освещали две ацетиленовые лампы, подвешенные к балкам. Возле яслей стояли шесть волов, в отдельном загоне были овцы — голов десять. Мате восседал в середине хлева на ворохе соломы. Два других партизана сидели на яслях, все время отталкивая коленями морды волов. Еще один спал в ящике с сеном, задрав на борт широко раздвинутые ноги. У двери в кухню на детском стульчике сидела старуха и пряла кудель. Волосы женщины казались нитями той же пряжи.

— Добрый вечер, синьора, — поздоровался с ней Мильтон.

Рядом со старухой, стоя коленями на пустых мешках, делал уроки ребенок: тетрадка лежала на перевернутом ушате.

Мате хлопнул рукой по соломе, предлагая Мильтону место рядом с собой. Хотя он расположился на отдых, весь его арсенал был при нем; Мате даже не ослабил шнурков в ботинках.

— Только не говори, что я тебя напугал, — сказал Мильтон, опускаясь рядом с ним на солому.

— Еще как напугал! У меня и правда в последнее время сердце шалит. Наше ремесло на сердце действует хуже, чем работа водолаза. Ты распахнул дверь, как будто взрывная волна. И знаешь, какое у тебя лицо? Скажи, ты давно не смотрелся в зеркало?

Мильтон разгладил лицо ладонями.

— Что вы делали?

— Ничего. Пять минут назад кончили играть в «жучка», с тех пор я думаю.

— О чем?

— Тебе покажется странным… но о своем брате, который в плену в Германии. При том пекле, что здесь у нас, представь себе, я думал о брате. У тебя никого нет в плену в Германии?

— Только друзья и школьные товарищи. Восьмое сентября?.. Он был в Греции, в Югославии?..

— Да что ты! Он был в Алессандрии, в двух шагах от дома, и не смог спастись. Люди добирались из Рима, из Триеста добирались, добирались черт знает откуда, только он не появился, хотя был в Алессандрии. Мать прождала на пороге до конца сентября. И как его угораздило? Заметь, он не рохля, из всех братьев был самый боевой. Это он научил нас всяким проделкам, бесшабашности научил и многому такому, что мне потом пригодилось в партизанской жизни. Вот что я тебе скажу — и дело тут не только в моем брате: надо бы нам почаще вспоминать про тех, кого упекли в Германию. Ты хоть раз слышал, чтобы о них говорили? Никто про них не вспоминает. Нам бы надо посильнее на газ нажимать не только ради себя, но и для них тоже. Согласен? Наверно, хуже нет, как сидеть за колючей проволокой, они там, наверно, с голоду подыхают, с ума сходят. Даже один-единственный день может иметь для них значение, может быть решающим. Если мы хоть на день конец войны приблизим, кто-то, глядишь, не умрет, кто-то другой не сойдет с ума. Надо скорее вернуть их домой. А потом мы все расскажем друг другу, мы — им, они — нам, и им будет очень обидно рассказывать только о том, как они ничего не могли сделать, и слушать без конца про наши дела. Правильно я говорю, Мильтон?

— Да, — ответил он, — но я думал о человеке, которому в тысячу раз хуже, чем твоему брату. Если этот человек еще жив, он бы согласился на Германию, Германия была бы для него спасением. Ты уже знаешь о Джорджо?

— О Джорджо Шелковой Пижаме?

— Почему ты зовешь его Шелковой Пижамой? — заинтересовался Риккардо, один из тех двоих, что оседлали кормушку.

— Не говори, — шепотом попросил Мильтон.

— Не твоего ума дело, — бросил Мате в ответ Риккардо и вполголоса сказал Мильтону: — Это, конечно, нехорошо, но, когда я узнал, что его взяли, я почему-то вспомнил, как он, ложась спать на солому, напяливал шелковую пижаму.

— Что ему сделают, как ты думаешь? Мате вытаращил глаза.

— Ну и ну! А по-твоему, что?

— Но сначала его будут судить…

— Ах да, — подхватил Мате. — Вполне возможно. Даже наверняка будут. Субчиков вроде Джордже сначала всегда судят. Если бы тебя поймали, было бы то же самое. И тебя бы судили, даже скорее, чем Джорджо. Вы ведь студенты, рыбка к рыбке, откроешь банку — пальчики оближешь. Вас-то судят. Вас судить они согласны, нет, что ли? А такие, как я, как те двое, мы для суда рылом не вышли. Таких как сцапают, сразу швыряют к стенке и расстреливают влёт. Только ты не думай, Мильтон, будто из-за этой разницы я на тебя зуб имею. Подыхать сразу или через три дня — не все ли равно?

— Фашистский потрох! — подал голос мальчонка. Бабушка погрозила ему веретеном.

— Чтобы я этого больше не слышала! Нечего сказать, набрался ума-разума у партизан.

— Не получается у меня, — пожаловался мальчик, имея в виду домашнее задание.

— Попробуй еще раз и увидишь — все получится. Учительница не задаст такое, чего вам не под силу.

Пинко, второй из сидевших на кормушке, спросил:

— Вы говорили про того, которого вчера утром сцапали на развилке возле Манеры?

— Не вчера, — поправил Мильтон, — а позавчера.

— Нет, ты ошибаешься, — возразил Мате, вскинув глаза на Мильтона. — Это было вчера утром.

— Так вы про него говорили? — хотел знать Пинко. — Честно говоря, не очень-то мне понятно, как его сцапали.

Мильтон резко обернулся.

— Что ты хочешь этим сказать? — И он пристально, во все глаза смотрел на него, и ему казалось, что, осуждая Джорджо, этот тип оскорбляет Фульвию. — Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что он не защищался до последнего, как Блейк, или сразу не пустил себе пулю в рот, как Нанни.

— Был туман, — объяснил Мильтон, — и из-за тумана он не сделал ни того, ни другого. Он ничего не успел понять.

— Пинко, — сказал Мате, — ты упустил отличную возможность помолчать. Ты что, уже забыл, какой туманище был вчера утром? Фашисты наткнулись на парня, как могли наткнуться на дерево или на пасущуюся корову.

— В тумане ему не удалось показать, что он не трус, — настаивал Мильтон. — Но я могу поручиться, что он настоящий мужчина. Будь у него возможность, он бы наверняка выстрелил себе в рот, как Нанни, Я бы этого не говорил, если бы не один случай. Дело было в октябре прошлого года, когда никто из нас еще не ушел в партизаны, когда в слове «партизан» слышалось что-то таинственное. Вы не хуже моего помните город в прошлом октябре. На каждом углу — банды Грациани,[53] по улицам еще разъезжают немцы на мотоциклах с пулеметами, фашисты выползли из щелей, предатели-карабинеры…

— Я, помню, — перебил его Пинко, — обезоружил одного такого карабинера…

— Дай мне закончить, — процедил Мильтон сквозь зубы.

Родные держали их под замком — на чердаке или в чулане, — а если и выпускали, то приходилось выслушивать разглагольствования об ответственности и о чувстве вины; они, мол, родителей вгонят в гроб и прочая и прочая. Но в один из вечеров, как раз в октябре прошлого года, Мильтону и Джорджо осточертело сидеть в четырех стенах, и через служанку Клеричи они условились сходить в кино. В тот вечер шел фильм с Вивиам Романс.

— Я ее помню, — сказал Риккардо. — У нее губы как бананы.

— А где шла картина? — поинтересовался обстоятельный Мате. — В «Эдеме» или в «Коринфе»?

— В «Коринфе». Я сказал матери, что выскочу за сигаретами к соседу, торговавшему на черном рынке, да и Джорджо, должно быть, придумал что-нибудь в этом роде для своих.

Они шли к кинотеатру по самым глухим улочкам. Они не боялись, но их мучили угрызения совести. По дороге им не встретилась ни одна собака, и, если бы не близкая гроза, все было бы спокойно. Дождь еще не начался, но молнии вспыхивали так часто и настолько низко, что каждую секунду улицы заливал лиловый свет. Ужо в вестибюле кинотеатра они поняли, что зрителей в зале — раз, два и обчелся. Давая им с Джорджо билеты, кассирша изобразила на лице явное неодобрение.

Они поднялись на балкон — там оказалось ровно пять человек, все сидели поблизости от запасных выходов. Мильтон перегнулся через перила балкона: в партере человек пятнадцать, почти одни подростки, не ведающие, каково быть в призывном возрасте и без документов; и однако же, двери запасных выходов внизу были раскрыты настежь, несмотря на тянувший с улицы холод и на раскаты грома, заглушавшие звук.

— А про что была картина? — спросил Риккардо.

— Не все ли равно? Называлась она «Слепая Венера».

Ближе к концу картины они уже были на балконе вдвоем. Остальные пришли раньше и успели посмотреть весь фильм. Новых зрителей — никого. На всякий случай Мильтон и Джорджо перебрались в первый ряд, откуда можно было следить за партером. Вдруг они услышали крики и беготню в фойе, сидевшие в партере тут же бросились к запасным выходам. «Влипли! — сказал Мильтон Джорджо. — Чертова Вивиан Романс!» Мильтон метнулся к запасному выходу, но дверь оказалась запертой, закрытой снаружи на засов. Мильтон навалился на нее плечом, но она не поддалась — только чуть дрогнула. Шум внизу продолжался, даже стал громче. Крики, топот бегущих, хлопающие двери, стены трясутся. «Идут на балкон!» — крикнул он Джорджо и бросился к обычному выходу, рассчитывая раньше, чем фашисты поднимутся, выскочить на лестницу — и оттуда на внешний балкон, чтобы спрыгнуть с четырехметровой высоты во двор. Он бросился к двери, хотя был уверен, что уже поздно, что он столкнется с фашистами, которые, прыгая через три ступеньки, преодолевали уже последний пролет. На бегу он бросил взгляд на Джорджо и увидел, что тот перелезает через перила, почти перелез.

— Кто из вас был в этом кинотеатре, знает, что от балкона до партера там десять метров. Джорджо собирался броситься вниз, он знал, что неминуемо разобьется о железные кресла партера. «Нет!» — крикнул я ему, но он даже не ответил, даже не поглядел в мою сторону, он смотрел на двери и ждал, когда появятся фашисты. Но внизу все успокоилось. Ничего страшного не случилось. Я хочу сказать, что фашистами и не пахло. Кто-то попытался ограбить кассу, кассирша закричала, на помощь прибежали билетеры, вот и все, а зрители решили, что это облава. Но факт, доказательство остается.

Появись в дверях рыло первого фашиста, Джордже покончил бы с собой, бросившись вниз.

Воцарилось молчание, потом Мате сказал:

— Я думаю, Джордже себя сам убьет, если они еще не выпустили ему кишки. Представляю, что с ним творится за решеткой. Как вспомнит он про свое невезение, так от злости и отчаяния размозжит себе голову об стену.

Новое молчание, которое прервал мальчонка, обращаясь к бабушке:

— Только время тратить. Не выходит у меня это сочинение, и все.

Старуха вздохнула и повернулась к партизанам.

— Среди вас, часом, нет ли кого вроде учителя? Мате показал на Мильтона, Мильтон машинально встал с соломы и, подойдя к мальчику, наклонился над ним.

— Бери повыше, чем учитель, — объяснял Мате старухе. — Профессор, а не учитель. Прямо из университета.

И старуха в ответ:

— Ну-ка поглядим на больших людей, поглядим, кого эта проклятая война занесла в наши края.

— Какая тема? — спросил Мильтон.

— Наши друзья деревья, — выпалил мальчик. Мильтон выпрямился, поморщившись.

— Об этом я не умею. Очень жаль, но я не могу тебе помочь.

— Из тебя такой же учитель, как из меня… — рассердился мальчик. — Черт возьми! Чего же ты вылез, если не можешь помочь?

— Я… я думал… другая тема.

Он ушел в угол хлева и ногами принялся ворошить солому, готовя себе постель. Он должен был уснуть. Он надеялся уже через десять минут спать как убитый. Сержант его не мучил, сержант сам себя убил, он же тут ни при чем, он ведь его даже в лицо не видел. Плохо, если не удастся заснуть. Он выдохся, у него больше нет сил.

Риккардо, по-прежнему сидя на яслях, громко спросил:

— Сколько тебе точно лет, Мате?

— Много, — ответил Мате. — Двадцать пять.

— Да, старый ты. Еще чуть-чуть — и на требуху можно.

— Дурак! Я не в том смысле. Я в смысле опыта, На моих глазах столько народу погибло. Кого нетерпеливость сгубила, кого любовь к женщинам, кого табак, кого блажь, будто можно на автомобиле партизанить.

Мильтон ерзал на соломе, закрыв глаза руками, «Завтра. Что у меня получится завтра? Где мне искать нового пленного? Тем паче это бесполезно. Сержанта нет — и надежды нет. Такие случаи подворачиваются раз в жизни. Что он наделал, этот сержант!.. Интересно, нашли его уже или он там, наверху, один в темноте, в грязи. Но почему, почему? Он вбил себе в голову, будто я его обманываю, пока нам может встретиться патруль, а отойдем подальше — тут я его и… Что он наделал! Но завтра, что будет завтра, если у меня даже плана нет, где искать?»

Хотя он исхитрился одновременно с глазами закрыть и уши, он хорошо слышал, о чем говорят остальные, и это было для него жестокой пыткой.

Пинко перевел разговор на молоденькую учительницу, недавно присланную в деревню замещать учительницу, которая заболела. Пинко приезжая нравилась, Риккардо тоже нравилась.

— Оставьте в покое бедную учительницу, — сказала старуха.

— Это почему же? Мы ведь за ней ходим не для того, чтобы неприятность ей доставить. Мы за ней ходим, чтобы доставить удовольствие. — И Пинко засмеялся.

— Вот увидите, — предупредила старуха, — увидите, чем такие вещи кончаются.

— Вы говорите про старость, а старость вообще не по нашей части, — съязвил Риккардо.

— Опять учительница? — сказал Мате. — С учительницами, ребята, держите ухо востро, уж больно в них фашизм глубоко въелся. Не знаю, уж чем им там дуче угодил, но только среди них девять из десяти — фашистки. Я могу вам рассказать про одну учительшу — для примера.

— Расскажи.

— Фашистка до кончиков ногтей, — продолжал Мате. — Из тех, что мечтали родить сына от Муссолини. Она бы и с этим сукиным сыном Грациани не прочь была переспать.

— Минуточку, — вставил Пинко. — Она молодая была, красивая? С этого надо начинать.

— Лет тридцать, — сообщил Мате. — Видная женщина. Здорова, правда, была малость, грубовата, но все на месте. Особенно кожа у нее красивая была… чистый шелк.

— Слава богу, — обрадовался Пинко. — А то, если бы она старухой была или уродкой какой, ты мог бы рассказывать сколько угодно, я бы и слушать не стал, хоть бы это самый интересный в мире случай был.

— Когда мы узнали, что она против нас агитирует… Да, я забыл сказать, что был в ту пору у красных. Мы стояли на холмах Момбаркаро, про них можно вполне сказать, что это горы. Нашего комиссара звали Макс, и у него был помощник Алонсо, который воевал в Испании и называл себя военным делегадо.[54] Не знаю уж, какой это у них там чин, но в Испании парень точно был, на каждые три слова у него приходилось одно испанское — и тут он нас не дурачил, это было ясно, хоть и не знаешь языка. Но Испания Испанией, не в ней дело, а в том, что малому ничего не стоило убить человека.

С ним согласились, и Мате продолжал:

— Так вот, учительша, про которую я говорю, жила в Бельведере, в десяти километрах от нашей базы. Когда стало известно, что она агитирует против нас, — а эта дура не успевала слова сказать, как нам его тут же передавали, — комиссар Макс велел сделать ей первое предупреждение. Приходит к ней наш товарищ, спокойный такой парень, и предупреждает, а она смеется ему в лицо и кроет, сыплет словами, каких учительнице и знать-то не положено. Он смолчал — все-таки женщина. Потом нам передали, как она на площади говорила, что хорошо бы фашисты поднялись на холмы и всех нас перебили из пулемета. Мы на это начихали. В другой раз она сказала, что хорошо бы фашисты поднялись с огнеметами и что она бы жизнь отдала за то, чтобы увидеть нас всех изжаренными. Тогда Макс послал ей второе предупреждение. Его принес малый характером покруче, чем первый, но и ему она выдала на орехи, и, чтобы не пришить ее на месте, он поскорее смотался, чертыхаясь на чем свет стоит. Понимаете, эта учительша была любопытное существо, может, даже забавное, но не для тех, у кого растравленное сердце. Она не унималась, подливала масла в огонь, и однажды, когда мы возвращались с равнины — мы промерзли и не нашли ни капли горючего, за которым, собственно, ездили, — Макс велел остановить грузовик в Бельведере. Нам открыл отец учительши — и все с ходу понял. Он с ходу все понял и повалился на пол и давай кататься по полу. Мы через него переступили и вошли, а он цеплялся нам за ноги. Прибежала его жена — и скорее бух на колени. Она говорила, что мы правы, только не надо убивать дочку.

Старуха встала и объявила внуку:

— Все, пора спать.

— А вот и нет, я хочу дослушать.

— Сейчас же спать! — И она веретеном загнала его в кухню и пожелала партизанам спокойной ночи, прибавив: — Дай бог нам всем проснуться живыми завтра утром.

Мате дождался, пока они выйдут, и продолжал:

— Только не надо, мол, ее убивать. Она у них единственная дочь, им столько сил стоило выучить ее на учительницу. Она, мамаша, сама возьмется за дочку, все остальное забросит, даже стряпать перестанет, только за ней смотреть будет и, как маленькой, рот ей затыкать. У папаши тоже голос прорезался, папаша сказал, что он патриот и храбро сражался в ту войну, что он отдал Италии в сто раз больше, чем от нее получил. Так вот, он в лепешку расшибется, чтобы исправить неверные взгляды дочери. Но Макс ответил, что бесполезно — слишком поздно. В отношении учительницы, сказал Макс, было проявлено терпение, которое пахнет предательством нашего дела. В эту минуту вылезла сама учительша. Наверно, пряталась где-нибудь в закутке и не вынесла родительских слез. Что и говорить, она была похрабрее многих мужиков. Появилась — и ну чихвостить нашего брата, в первую голову — Макса. Она даже плевалась, но, как большинство женщин, плеваться не умела, и слюна падала ей на кофту. Алонсо, испанец, стоял возле меня, у Макса за спиной, и давай нашептывать: «Расстрелять, расстрелять, расстрелять», — прямо как маятник. Алонсо шептал в затылок Максу, и Макс кивал, будто уже решил, что так тому и быть. «Посмейте только меня расстрелять, сволочи, уголовники!» — завопила учительша. Тут подходит ко мне один товарищ, не способный ни на какую жестокость, и говорит: «Мате, они ее расстреляют, кончится тем, что расстреляют. Мне это не нравится. Чересчур жестоко. Какой с нее спрос, баба она и есть баба — не головой думает, а другим местом». — «Вот именно, — соглашаюсь, — это чертов Алонсо воду мутит, ежели он не заткнется, он нас всех сагитирует». — «Точно, — говорит мой товарищ, — ты на Макса глянь, он уже согласен». Тут выходит вперед один партизан и останавливается перед учительшей. «По-твоему, хорошо было желать нам смерти от огнеметов. Насчет огнеметов ты бы лучше молчала», — и, поскольку она нахально смеется в ответ, он делает еще шаг и размахивается, чтобы заехать ей как следует по морде. Но Макс хватает его за руку: «Стоп. Мы дадим ей большой урок. Половинчатые уроки теперь уже только во вред». А Алонсо знай науськивает: «Расстрелять, расстрелять», — уверенный, что так и будет. Мой товарищ опять ко мне: «Мате, я не могу, чтобы ее расстреляли. Сделаем что-нибудь, ради бога!» Тогда я говорю ему, чтобы он поддержал меня, а сам выхожу вперед и руку поднимаю — прошу слова. «Ты чего?» — смотрит на меня Макс, весь потный. «Хочу свое мнение сказать. Демократическим путем. Так вот, я бы ее не стал расстреливать, комиссар. Ведь она баба, думает не головой, а другим местом. Наказать ее, понятное дело, стоит, и я предлагаю поступить с ней, как титовцы поступают со словенками, которые гуляют с фашистами. Обстрижем ее наголо». Макс глядит кругом, видит — почти все на моей стороне и смотрят на меня с облегчением и даже с благодарностью. Только Алонсо побелел от злости, плюнул мне на ботинок и крикнул: «Ratero!».[55]

— Что это за имя такое, Ратеро? — спросил Пинко.

— Не знаю и никогда ни у кого не спрашивал перевод. Но у меня в глазах потемнело, и не столько от этого слова, сколько из-за плевка на ботинке. Я двинул Алонсо головой в живот, и этот тип у меня пополам согнулся, будто картонный. Я навалился на него и вытер ботинок о его рожу. Когда я выпрямился, Макс молчал, а учительша хихикала. Понимаете, хихикала. Но когда Макс сказал: «Я согласен, не надо расстреливать, на нее автоматную очередь жалко переводить, пострижем под нуль, как предлагает Мате», — тут она перестала смеяться, схватилась за голову и сразу отдернула руки, будто там уже ни волосинки не осталось. Один из наших, Поло его звали, взялся привести приговор в исполнение и спросил у матери ножницы. Старуха была как в тумане — обрадовалась, что дочку не расстреляют, и в то же время обалдела, услыхав, что мы ее обкорнаем, — потому и не понимала, чего хочет Поло. «Шевелись, тетя, — торопил Поло и тихонько ее подталкивал, — волосы отрастут, а шкура нет». Учительшу уже посадили силой на стул — верхом. Юбка задралась, до половины были видны ляжки. Тебе бы они понравились, Пинко, они были в твоем вкусе. Мощные, точно у велогонщика. Наконец Поло вооружился ножницами, но учительша дергала головой, и у Поло ни черта не получалось, и тогда он велел еще двоим держать ей голову. Ножницы оказались здоровые и тупые, стричь было тяжело. Но Поло старался изо всех сил, и уже проглядывала кожа. Братцы, никогда не смотрите, как стригут наголо женщину, не дай вам бог увидеть голый женский кумпол, даже не пытайтесь его себе представить. Это самая уродская штука на свете, к тому же она меняет всего человека. Но несмотря на свое чудовищное уродство, она притягивает. Мы все смотрели, как загипнотизированные, учительша больше не сопротивлялась, только продолжала нас костерить охрипшим голосом, от которого делалось еще больше не по себе. Некоторые из наших потихоньку вышли, вернулись к грузовику. Оттого, что учительша ерзала на стуле, юбка задралась выше, теперь были видны резинки. Макс вытирал пот и торопил Поло. Поло ругал инструмент, ругал себя, что взялся за это дело, от напряжения у него посинели пальцы, в которых были ножницы. Учительша выдохлась, теперь она только всхлипывала, как маленькая. Папаша сидел на диване, закрыв голову руками, но между пальцами смотрел, как падают остриженные дочкины локоны. Мать стояла на коленях перед образом богородицы и молилась — без всхлипываний, без слез. На голову учительши больше невозможно было смотреть. Наши почти все смылись. Я тоже вышел, и знаете, что увидел? Они стояли шеренгой на обочине, спиной к деревне и лицом к лощине. Было уже темно, но я отлично видел, что они делали.

— А что они делали? — спросил Пинко. Риккардо дал ему щелчка, а Мате вылупил на Пинко глаза.

— Скажи, что они делали? — повторил Пинко.

— Дурак, ты, Пинко, а строишь из себя умного. Послушай меня, поешь лучше хлебушка.

Наступило длительное молчание. Тепло шло на убыль; большинство животных уснуло — во сне они дышали реже. Потом послышался шепот Риккардо, еле слышный, предназначенный Пинко:

— У меня есть одно святое правило: убивать только в бою. Это мое единственное правило. Если бы я убивал как орехи щелкал, меня бы самого уже десять раз пристукнули за здорово живешь.

Потом весь мир за пределами хлева дрогнул, и через секунду дождь забарабанил по крыше. Еще немного, и удары капель слились в ровный шум, и Мате от удовольствия потер по-стариковски руки. Укладываясь, он бросил взгляд на Мильтона, лежавшего лицом вниз на соломе. Тот наверняка спал, хотя его всего трясло, а руки и ноги не переставая рыли солому.

Однако Мильтон не спал. Он думал о сторожихе на вилле Фульвии, и голова у него шла кругом. «А я не ошибся? Не сделал из мухи слона? Правильно ли я понял, правильно ли истолковал ее слова? У меня голова идет кругом, но я должен сосредоточиться. Что говорила сторожиха? Она действительно рассказывала о Фульвии и Джордже? Мне случайно не приснилось? Ну конечно, она это говорила. Я даже помню складки вокруг ее рта, когда она говорила. Да, а не может ли быть, что я не так ее понял? Придал не тот смысл ее словам? Нет, смысл был тот, единственно возможный. Определенные… отношения… иными словами… интимные. Минутку. Сторожиха собиралась это говорить или я ей сам подсказал? А я не преувеличил? Нет, нет, она говорила ясно, и я правильно ее понял. Но зачем ей нужно было, чтобы я узнал об этом? Такие вещи обычно скрывают как раз от заинтересованных лиц. Она ведь знала, что я люблю Фульвию. Не могла не знать. Собака во дворе знала, стены виллы, листья черешен знали — я люблю Фульвию. Так что же говорить о ней, которая, помимо всего прочего, слышала половину из того, что я поверял Фульвии! Тогда зачем ей понадобилось разочаровывать меня, открывать мне глаза? Из доброго отношения? Верно, она ко мне неплохо относилась. Но кто тянул ее за язык? Она должна была понимать, что ее слова для меня острый нож. Чего это она вдруг? Может, решила, что более подходящей минуты не будет, что сейчас это для меня не так страшно? Она молчала, пока я был мальчишкой. Но когда увидела меня снова, поняла, что перед ней мужчина, что война сделала меня мужчиной и я выдержу… О да, я выдержал, она высекла меня, как ребенка — крошечного, беззащитного. Хочется верить, она говорила всерьез, правду, не дай бог, если все мои сомнения и боль порождены только фразами, брошенными ради красного словца. Точно так же, как Фульвия породила мою любовь безответственными разговорами ради красного словца… Хватит, хватит, хватит! Я мучился, не зная, что делать, куда идти завтра. Но теперь я знаю, что будет завтра. Я опять пойду в дом Фульвии, увижу сторожиху, заставлю ее подробно все повторить. При этом буду смотреть ей в глаза. Пусть все повторит и еще прибавит то, чего не сказала в прошлый раз».

12

Девять часов утра. Все небо — в белых барашках, за исключением нескольких бухточек стального цвета, в одной из которых — ущербная луна, прозрачная, точно обсосанный леденец.

Чувствовалось, что собирается дождь, но, пожалуй, — так думал лейтенант, — дело можно будет провернуть до того, как небо низвергнет на землю первые потоки воды.

Лейтенант заглянул в комнату отдыха сержантского состава, которую готовили под церемонию прощания с телом сержанта Аларико Роццони, и прошел на середину двора. Жестом подозвал к себе дежурного сержанта.

— Беллини и Риччо — во двор, — сказал он.

— Беллини — с командой, которая заступила в наряд на бойне.

Значит, первым будет Риччо, подумал лейтенант, Риччо, младший из двух, сосунок даже по сравнению с пятнадцатилетним Беллини.

— Приведи Риччо.

— Он, наверно, на кухне или в подвале. Сейчас узнаю, где он может быть, — сказал сержант.

— Сам его найди. И скажи, что во дворе… нужно кое-что разгрузить.

Сержант нахмурил лоб и красноречиво посмотрел на офицера. Он мог позволить себе некоторую фамильярность, ведь они оба из одних краев, из Марке. Лейтенант ответил ему понимающим взглядом. Сержант покосился на окна штаба.

— Я не спорю, надо отомстить за Роццони. Не думайте, будто я против мести. Но пусть за убийство поплатится кто-нибудь из тех паразитов, которые спокойненько живут на холмах и строят из себя героев.

— Ничего не поделаешь.

— Да ведь они дети, они были связными, дети, для них это все равно что игра в войну…

— Ничего не поделаешь, — повторил лейтенант. — Так приказал командир.

Сержант направился к кухне, а лейтенант рывком снял перчатки и медленно начал их снова натягивать. Он тогда ни звука не проронил — правда, еще и потому, что молчал капитан-сардинец. Оба щелкнули каблуками. «Его убили из-за потаскухи, — сказал командир. — Мне его не жалко, — но мой долг — немедленно отомстить за него: расстрелять пленных, которые у меня есть. Ни один из моих солдат, как бы он ни погиб, не останется неотмщенным». Они щелкнули каблуками. Но выполнять приказ приходится ему, сардинец спихнул это на него, а сам сел сочинять объявление, которое развесят после обеда по всему Канелли: пусть люди знают о последствиях убийства сержанта Роццони.

Через двор, нюхая землю, пробежала немецкая овчарка. Лейтенант провожал ее глазами, пока не услышал хлюпающих по грязи шагов. На Риччо были короткие штаны из маскировочной ткани и фуфайка — вся в дырах, в грязных пятнах от еды и впитавшегося пота. Он давно не стригся, длинные волосы заканчивались сзади косичкой, он то и дело неистово чесал голову.

— Стань смирно, — велел ему сержант.

— Не трогай его, — шепнул лейтенант и, уже обращаясь к Риччо: — Пройдемся по двору.

— Господин лейтенант, а разгружать-то чего? — спросил мальчик и поплевал на руки.

— Ничего, — буркнул лейтенант.

Через несколько шагов он заметил, что одна щека у Риччо опухла.

— Тебя что, били?

В хитрых и покорных глазах Риччо вспыхнули озорные огоньки.

— И вовсе не били, — ответил он. — С виду поглядеть, получается, мне здорово фотокарточку попортили, а на самом деле это у меня флюс. Нет, не били меня, наоборот — пирамидона дали.

— Болит?

— Теперь не очень. Пирамидон действовать начинает.

Во всем дворе остались только они вдвоем и овчарка: по-прежнему пригнув морду к самой земле, она бежала сейчас вдоль стены, за которой была речка. Лейтенант знал, что за этой стеной уже должен быть сержант…

— Так чего будем разгружать? — снова спросил Риччо.

— Ничего, — ответил лейтенант, на сей раз вполне внятно.

Из здания казармы вышли три солдата и с винтовками наперевес направились к ним. Риччо их не видел — он стоял спиной.

— Просто так вы нас никогда не звали — ни меня, ни Беллини, — сказал Риччо, почесывая лоб.

— Ты должен меня выслушать.

Риччо приготовился слушать, но тут же резко повернулся к трем солдатам, остановившимся у него за спиной.

— А они?.. — начал Риччо со старческой гримасой.

— Да, приготовься, — выпалил лейтенант.

— Умереть?

— Да.

Мальчик приложил руку к груди.

— Вы хотите меня расстрелять? За что?

— Разве ты забыл, что тебя еще тогда приговорили к смерти? Думаю, не забыл. А сегодня я получил приказ и должен привести приговор в исполнение.

Риччо судорожно сглотнул.

— Я думал, про тот приговор вы уже и не вспоминаете. Ведь целых четыре месяца прошло.

— Для тебя, к сожалению, ничего не изменилось, — сказал лейтенант.

— Но если вы меня тогда не расстреляли, почему вы хотите теперь меня расстрелять? Тот приговор уже все равно как недействительный. Раз вы тогда меня не расстреляли, значит, он все равно как отмененный.

— Нет, приговор не отменен. — Голос лейтенанта звучал все мягче и мягче. — Просто он не был приведен в исполнение.

Поверх головы Риччо лейтенант посмотрел на трех солдат, стараясь понять, нравится им или не нравится, что он так медлит, хочет, чтобы все было по-хорошему, и увидел: один из них с неодобрительной усмешкой поглядывает краешком глаза на окна штаба.

— Но ведь я себя хорошо вел. Разве нет? Все четыре месяца хорошо себя вел.

— Ты себя хорошо вел. Это правда.

— Ну а если так… если так, почему вы хотите меня убить? — В уголках глаз проступили две слезы, они не падали, становясь все крупнее и крупнее, — Мне только четырнадцать лет. Вы ведь знаете, мне только четырнадцать. Или вы, часом, что обнаружили про меня — старое что-нибудь? Но это все неправда, не было ничего. Я ничего плохого не сделал. И не видел, как другие делали, Я был связным — вот и все.

— Я тебе не сказал, что убит один из наших, — объяснил лейтенант. — Сержант Роццони, ты его знал. Его убил на холме кто-то из ваших.

— Будь он проклят! — прошептал Риччо.

— Правильно. Попадись он нам в руки!..

У Риччо пересохло во рту, он был не в силах пошевелить языком, не мог произнести ни слова, а ведь он знал, что, если сию минуту не заговорит, лейтенант подаст знак солдатам — и его поведут. Он вовремя овладел собой и сказал:

— Мне очень жалко, жалко, что так получилось с этим сержантом, но ведь, когда у вас раньше убитые были, с тех пор как я здесь, вы же меня не трогали!

— То было раньше.

— Помните, когда убили рядового Полаччи? — упорствовал Риччо. — Я даже помогал делать… как его… катафалк, и вы и не думали на меня сердиться.

— То было раньше.

Риччо мял в руках нижний край фуфайки.

— Но ведь я ни при чем. Мне только четырнадцать лет, и я был связным. Если по правде сказать, я всего второй раз донесение нес, когда меня поймали, клянусь. Я ни при чем. А приказание-то, приказание кто про меня дал?

— Разве ты не знаешь, кто здесь отдает приказы?

— Командир? — спросил Риччо. — Я его столько раз видел, вашего командира, тут, во дворе, и думаете, он на меня косо смотрел? Ничего подобного. Один раз показал мне хлыст, а сам смеялся.

— То было раньше, — вздохнул лейтенант, не находя в себе мужества поднять глаза на трех солдат.

— Я хочу говорить с командиром, — сказал Риччо.

— Нельзя. Да и бесполезно это.

— Так хочет командир?

— Разумеется. Здесь делается только то, чего хочет командир. Разве ты не знал?

Риччо тихо заплакал, тщетно шаря в кармане в поисках платка.

— Но ведь я, — сказал он, утирая слезы рукой, — я всегда себя хорошо вел, всегда слушался, Что вы мне велели, то и делал. Подметал, чистил сапоги, мусор выбрасывал, грузил и разгружал… А когда это будет?

— Сейчас.

— Прямо сейчас? — переспросил Риччо, приложив руки к груди. — Нет, нет, это невозможно. Постойте. Вы только меня… только со мной это сделаете? А с Беллини — нет?

— И с ним тоже, — ответил лейтенант. — Приказ касается и тебя и Беллини. За ним уже пошли на бойню.

— Бедный Беллини, — вздохнул Риччо. — А мы его не подождем? Так хоть мы вдвоем будем.

— Приказ, — объяснил лейтенант. — Мы не можем ждать. Ничего не… Смелее, Риччо, иди.

— Нет, — спокойно произнес Риччо.

— Пора. Возьми себя в руки.

— Нет. Я хочу видеть мать. Маму. Мне только четырнадцать лет. Это невозможно.

Офицер вскинул глаза на солдат. Двое из них — он понял — хотели, чтобы это скорее кончилось, из жалости хотели; третий смотрел на него злобно, с издевкой, как бы говоря: «С нашим братом они так не церемонятся, для нас у них одна увертюра — зубоскальство, а а ты тут сопли развел, ишь какой добренький. Хорош офицер! Да ты, видать, из тех, кто уже думает, будто правда не на нашей стороне и вскоре нам крышка. Ну а мы-то что? Может быть, у нас, у солдат дуче, камень вместо сердца?»

— Пора, Риччо, — повторил лейтенант, заметив, что третий солдат раскрыл объятия, собираясь принять в них Риччо, объятия палача.

— Нет, — ответил Риччо. — Мне только четыр… Лейтенант зажмурил глаза и сильно толкнул его в плечо — Риччо упал на руки солдату, и двое других бросились на помощь, притиснув мальчика, будто дверью. Они сдавили его так, что он не мог кричать и видны были только его дрыгающиеся ноги.

Солдаты потащили Риччо к воротам, лейтенант на свинцовых ногах шел сзади.

— Убийцы! Мама! Они меня убьют!

До проклятых ворот все еще было далеко, сержант, наверно, уже ждал, ворота стояли полуоткрытые.

Живой клубок неожиданно распался, как будто в центре его разорвалась бризантная граната, и в образовавшейся пустоте появился полуголый Риччо: он смотрел на офицера, показывая на него пальцем.

— Не трогайте меня! — заорал он на солдат. — Я сам пойду. Уберите руки, не прикасайтесь ко мне! Я сам пойду. Если вы Беллини расстреляете, с кем я останусь в этой чертовой казарме? Да я бы одной минуты здесь у вас не выдержал, попросил бы, чтобы меня расстреляли. Пусть солдаты не подходят ко мне! Я сам пойду.

Лейтенант жестом показал солдатам, чтобы они не подходили. Риччо сделал несколько шагов и остановился…

— Чуть не забыл, — спохватился он. — У меня в камере сладкий пирог, мне мама прислала. Я его только попробовать успел — маленький кусочек отщипнул. Я бы оставил его Беллини, но за Беллини тоже уже пошли. Отдайте пирог первому партизану, который попадет в вашу вонючую тюрьму. Будьте вы прокляты, если возьмете его себе.

Он вышел к реке, и солдаты закрыли ворота. Лейтенант постоял еще секунду и быстро вернулся на середину двора. Но и здесь он не мог оставаться, как будто боялся, что залп за стеной убьет и его. Быстрым шагом он направился к офицерской столовой.

Ударил залп. Все в казарме были, по-видимому, в курсе дела: никто никуда не бежал, ни о чем не спрашивал, не выглядывал из гигантских окон.

По городу пронесся гул и тут же умолк.

Лейтенант пригладил рукой волосы — ему показалось, что они встали дыбом, — и медленно, шатаясь от слабости, повернул к проходной — ждать Беллини.

13

В это время Мильтон направлялся к дому Фульвии, на последнем холме перед Альбой. Он проделал уже большую часть пути, уже осталась далеко позади вершина пригорка, откуда он увидел виллу. Затянутая пологом дождя, она возникла перед ним, как мираж. Дорога была сплошной лужей, по которой он шел вброд; деревья, кусты, трава облезли и поникли, измочаленные дождем.

Дождь оглушал. С вершины пригорка Мильтон ринулся вниз, в ложбинку, не то что боясь — мечтая поскользнуться. Пару раз он проехал на спине по склону, вцепившись обеими руками в кобуру с пистолетом, как будто это руль, кормило. Потом стал подниматься на пригорок, откуда снова увидит ее дом. Он спешил, не жалея ног, но продвигался вперед черепашьим шагом. Он кашлял и стонал. «Ну зачем я туда иду? Ночью я был не в себе, у меня наверняка начался жар и я бредил. Все ясно, нечего разбираться, уточнять, спасать. Никаких сомнений. Слова женщины, каждое слово, его смысл, его единственный смысл…»

Он поднялся на вершину и убрал со лба волосы, которые дождь то приклеивал, то вновь отрывал. Вот она, вилла, высоко на холме, по прямой до нее метров двести, не больше. Быть может, виной тому была густая завеса дождя, но Мильтон нашел виллу бесконечно безобразной, запущенной и обветшалой, как будто прошло не четыре дня, а сто лет. Стены были грязно-серого цвета, крышу покрывала плесень, деревья возле дома стояли мокрые, понурые.

«Нет, все равно, все равно надо идти. А что мне остается делать? Сидеть сложа руки я не могу. У садовника есть сын, пошлю его в город за новостями. Дам мальчишке… дам ему денег, кажется, у меня есть десять лир, пусть все и берет».

И опять он скользил под гору, потеряв на время из виду дом Фульвии. Мильтон спустился к речке, ниже моста. Вода покрывала камни, уложенные для перехода вброд. По щиколотку в ледяной, жирной от грязи воде, переступая с камня на камень, Мильтон перебрался на другой берег. Здесь он вышел на дорогу, по которой четыре дня назад возвращался с Иваном. Оказавшись на равнине, он зашагал яростно, под стать яростному дождю. «Во что я превратился? Я весь в грязи — сплошная грязь снаружи и внутри. Родная мать и та бы сейчас меня не узнала. Фульвия, ты не должна была этого делать. В особенности если учесть, что меня ожидало. Но ты не могла знать, что меня ждет, что ждет его и всех ребят. Ты ничего не должна знать, кроме одного: я люблю тебя. И я должен знать лишь одно — моя ли ты душой? Я думаю о тебе даже сейчас, даже в этой ситуации думаю о тебе. Знаешь, если я перестану думать о тебе, ты сразу умрешь… Но ты не бойся, я никогда не перестану о тебе думать».

Предпоследний подъем. Мильтон шел, закрыв глаза, согнувшись пополам. Когда он почувствует, что добрался до вершины, он выпрямится и откроет глаза, подарит им ее дом. Крупные капли свинцовой дробью били по голове, и порой ему хотелось кричать от нестерпимой боли. Неудивительно, что он не заметил человека, который двигался ему навстречу шагах в тридцати левее, за живой изгородью. Это был молодой крестьянин, он быстро шел полем, ступая на цыпочках по грязи, сжавшись в комок, как будто в любую секунду собирался броситься бегом и потому не давал себе расслабиться. Вскоре он исчез за стеною дождя.

На пригорке Мильтон сразу поднял глаза на дом и, не останавливаясь, уже устремился было вниз по склону. Балансируя на скользком скате, он чуть наклонился вперед — и увидел солдат. Он замер на месте посреди проселка, прижимая руки к животу.

Их было человек пятьдесят, они рассыпались по полю, лишь один торчал на дороге; винтовки почти у всех за плечом, маскировочные комбинезоны намокли, дождь, разбиваясь о блестящие каски, превращался в водяную пыль. Ближе других был солдат на дороге — метрах в тридцати от Мильтона, винтовка лежала у него на руках, словно он баюкал ее. Никто пока не заметил Мильтона: казалось, все, в том числе и он сам, впали в прострацию.

Большим пальцем он расстегнул кобуру, но пистолета не вынул. В ту секунду, когда солдат на дороге посмотрел на него полуослепшими от дождя глазами, Мильтон повернул назад. Фашист не поднял тревоги, только хрипло вскрикнул от удивления.

Мильтон шел вверх по косогору широким независимым шагом, а сердце его колотилось во всем теле, и он чувствовал, как растет в ширину спина, выступая уже за обочины дороги. «Это конец. Только бы пуля попала в затылок. Что же он не стреляет?»

— Стой! Сдавайся!

У него похолодело внутри, левая нога не слушалась, но он сделал над собой усилие и рванулся к вершине пригорка. В него стреляли из винтовок и автоматов, Мильтону казалось, что он не по земле бежит, а мчится по воздуху, подхлестываемый свистом пуль. «В голову, в голову!» — про себя вопил он. И вот уже он перемахнул через гребень и приземлился на противоположном склоне, тогда как бесчисленные пули боронили вершину пригорка и рассекали воздух над ней.

Он съехал далеко вниз, прочертив грязь головой, невидящие глаза широко открыты. Он натыкался на острые камни и на колючки, но не замечал боли и крови — а может быть, раны пластырем залепила грязь. Он вскочил на ноги и побежал, правда, слишком медленно и тяжело, не решаясь оглянуться из страха, что увидит их уже на гребне — вытянувшихся в ряд, будто вдоль стойки бара. Он неуклюже бежал между бугром и речкой и вдруг подумал, что сейчас остановится — ведь при такой скорости ему все равно от них не уйти. И все время ждал залпа. «Только не по ногам, только не в позвоночник!» Он продолжал бежать к тому месту над рекой, где было больше деревьев. И тут заметил метрах в пятидесяти на бугре солдат, наполовину скрытых мокрыми зарослями желтой акации. Возможно, это был другой патруль. Солдаты еще не видели Мильтона, он был точно призрак, слепленный из грязи, но вот и они закричали, беря его на прицел:

— Стой! Сдавайся!

Он остановился и попятился назад. Бросился к мосту, но через три шага упал и покатился в сторону. По нему стреляли с гребня, пригорка и из зарослей на бугре, крича ему и самим себе, распаляясь, перекликаясь, ругаясь. Мильтон снова был на ногах: перекатываясь, он наткнулся на кочку. Земля вокруг пузырилась, взметенная пулями грязь хлестала его по ногам, впереди с сухим треском ломались ветки прибрежных кустов.

Он побежал к заминированному мостику. Чем эта смерть хуже другой? Но в нескольких шагах от моста тело Мильтона взбунтовалось, не пожелало быть разорванным в клочья. Резко остановившись, он прыгнул в речку, перелетев через кишащие пулями кусты.

Ледяная вода обожгла ему колени, на плечи сыпались срезанные пулями ветки кустарника. Он промешкал не больше секунды, но ему было ясно, что и этого оказалось достаточно: дерзни Мильтон оглянуться, он, наверно, увидел бы солдат на берегу, целящихся ему в голову из семи, восьми, десяти винтовок. Его рука метнулась к кобуре, но нашла ее пустой — пальцы нащупали лишь немного жидкой грязи. Ну конечно, он его потерял, выронил, съезжая вниз головой по косогору. В отчаянии он повернул голову и посмотрел в кусты. Лишь один солдат был близко, в двадцати шагах: он следил за мостом, винтовка плясала у него в руках. С оглушительным плеском Мильтон плюхнулся животом в воду. Рывок — и вот он уже у берега. Позади снова кричали, возобновилась пальба. Он вполз на берег и побежал по нескончаемому голому лугу. Он старался бежать быстро, но из этого ничего не вышло: у него подогнулись колени. Он упал. Солдаты орали во всю глотку. Чей-то дикий голос поносил солдат. Две пули ткнулись в землю рядом с ним — мягкие, желанные. Он поднялся и побежал, без напряжения, спокойно, даже не зигзагами. На него не жалели патронов, пули летели стаями, россыпью. Они летели не только вдогонку, но и сбоку, несколько солдат взяли левее, чтобы перехватить его, и стреляли с упреждением, как стреляют птицу. Пули, летевшие наперерез, страшили его неизмеримо больше: у тех, кто палил вдогонку, прямо по нему, были все шансы уложить его наповал. «В голову! В голову-у-у!» У него больше не было пистолета, чтобы застрелиться, он не видел поблизости ни единого дерева, о которое можно было бы размозжить голову; на бегу он сдавил обеими руками горло, чтобы задушить себя.

Он бежал все быстрее, все раскованнее, сердце стучалось в грудь, но не изнутри, а снаружи, будто требовало: пустите меня на место! Он бежал, как никогда в жизни не бегал, как никто никогда не бегал, и гребни холмов впереди, потемневшие от воды и отполированные ливнем, отражались сверкающей сталью в его широко раскрытых полуслепых глазах. Он бежал — и выстрелы и крики затухали, тонули в бескрайнем непреодолимом болоте между ним и врагами.

Он все бежал и бежал, но уже не касаясь земли: тело, дыхание, движения, усилия — ничего этого больше не было. Он бежал по новым, а быть может, неузнаваемым для его невидящих глаз местам, и вдруг его мозг ожил. Но мысли шли снаружи, они ударяли его в лоб, точно камни, выпущенные из рогатки. «Я жив. Фульвия! Я жив. Фульвия, сейчас ты меня убьешь».

Он бежал и бежал, равнина перешла в ощутимый подъем, но ему казалось, что он бежит по ровному полю, сухому, упругому — одно удовольствие. Неожиданно на пути появился поселок. Мильтон взвыл и бросился в сторону, огибая поселок, мчась во всю мочь. Но когда он его миновал, он вдруг повернул обратно, обегая поселок с другой стороны. Ему необходимо было видеть людей, чтобы убедиться: он жив, он не бесплотный дух, парящий в воздухе в ожидании ангелов с их сетями. Он вернулся к началу поселка и теперь бежал по улице. Из школы как раз выходили дети, они остановились на крыльце и смотрели на угол, за которым раздавался гулкий топот по мостовой. Из-за поворота вылетел Мильтон, похожий на взмыленную лошадь: глаза совершенно белые, открытый рот в пене, при каждом ударе ногой о дорогу с туловища брызжет грязь. Кто-то закричал — может быть, учительница у окне, но он был уже далеко, у последнего дома.

Он бежал с выпученными глазами, почти не видя земли и совсем не видя неба. Он был один — полное ощущение тишины и покоя. Но он продолжал бежать — легко, неудержимо. Вот впереди возникла роща, и он устремился к ней. Но едва ступил под деревья, ему показалось, что они стоят плотной, без единого просвета стеной, и в метре от этой стены он рухнул на землю.

Альфонсе Гатто

ПАВШИМ НА ПЛОЩАДИ ЛОРЕТО[56]

И был рассвет, и замер небосвод,

и город замер, и дыханье дня.

В живых остались только палачи —

живые перед мертвыми.

Безмолвием кричало утро,

безмолвием — израненное небо,

безмолвием домов, безмолвием Милана.

Запятнанные даже солнцем,

испачканные светом, ненавистные

друг другу палачи стояли,

продавшись страху.

Пришел рассвет. И где была работа,

где Площадь радостью была, зажженной

для города, который каждый вечер

на свет ее спешил, где даже скрежет

трамваев был словами «добрый день»

для всех живых, — не где-нибудь, а здесь

злодейское убийство совершилось,

оставившее у ворот Милана

его сынов в единой луже крови,

и неподатливое сердце сжалось

в кулак, чтобы забиться с новой силой.

В моей груди мое стучало сердце,

и ваше, и сердца моих детей,

и матери, и всех живых, убитых

с убитыми. И тучи потолком

весь день над моргом Площади висели.

Я ждал, я понимал — свершится зло,

так ждут прицельной молнии и грома.

И грянул гром: народ восстал из мертвых.

Я новый день увидел над Лорето,

и первыми на красной баррикаде

ему навстречу мертвые поднимутся

в своих раскрытых на груди спецовках,

по-прежнему живые. Каждый день

и каждый новый час пылает в этом

огне, и грудь зари всегда пробита

свинцом, который покарал безвинных.

Терье Стиген

НА ПУТИ К ГРАНИЦЕ[57]

Этими днями я объездил все дороги в здешних горах и в весеннем снегу искал следы…

Здесь, в горах, остались места, которые я хотел бы увидеть вновь, мгновения, которые желал бы вернуть, насколько это возможно.

И еще, я ищу следы корчевателя в мерзлой земле… тропинки, покрытые росой, лес ищу, небо, деревья те самые и те самые камни.

Герда, что оставили нам с тобой все эти годы? Где отпечатки твоих рук, где та береза с корой, изрешеченной пулями? Где желтые померзшие стебли, низко пригнувшиеся к земле, мгновения, вырванные у…

Вырванные у смерти. Каждая капля бесценного времени.

А что же теперь?

Что ж, жить можно. Только ведь это не жизнь, в ней нет опасности, но нет и огня.

Слышишь ты меня?

Я должен вспомнить все. Мгновение, когда остановилось сердце. Каждую твою улыбку.

Любимая.

1

Нас увели перед самым рассветом, в шесть часов.

Впрочем, я как бы начал с конца.

Все началось вовсе не с того, что нас увели, все началось несколькими часами раньше, когда Крошка Левос, приподнявшись на локте, обернулся ко мне и спросил, нет ли у меня лишнего куска хлеба.

Он приоткрыл рот, обнажив кончик языка, который метался между зубами, словно зверь в клетке, и я отдал ему последнюю горбушку, которую сжимал в ладони со вчерашнего вечера. Горбушка была мягкая и теплая, и я торопливо протянул ее ему, чтобы он сразу же сунул ее в рот, избавив меня от зрелища пересохшего, белого, как кость, языка, безостановочно сновавшего между губами.

Он ничего не сказал, просто взял хлеб и откусил от него кусочек. Спрятав остаток в руке, он растянулся на койке. Я видел, как он мял горбушку ладонью. Он не мучился голодом, просто ему нужен был хлеб, который он мог бы сжимать в руке.

Я скосил глаза в сторону профессора Грегерса, чья койка стояла слева от меня. Профессор, не шевелясь, улыбнулся мне в ответ горестной и чуть смущенной улыбкой: он хорошо понимал, зачем Левосу понадобилась горбушка. Герда лежала, тесно прижавшись к отцу, положив руку к нему на грудь; ее тонкие пальцы все крутили и крутили пуговицу на его сорочке, вторую сверху. Верхней пуговицы уже не было.

Остальных мне было трудно разглядеть в потемках, но я слышал их дыхание. Эвенбю, страдавший чахоткой, дышал чаще всех других. Мы втайне ненавидели Эвенбю за его тяжелое, свистящее дыхание. Мы не замечали за ним этого, пока нам не вынесли приговор. Но когда приговор объявили, Эвенбю откинул голову и, как утопающий, стал ловить воздух ртом. С тех пор он лежал на койке и все так же дышал, задрав подбородок кверху: из его рта выбивался негромкий протяжный хрипловатый звук, а потом звук этот вдруг резко обрывался и переходил в кашель, от которого Эвенбю весь синел, а глаза его наполнялись слезами.

Вот уже четыре дня мы слышали эти судорожные вздохи, и казалось, каждый из них оглашает нам вновь и вновь смертный приговор.

Но в нашем раздражении таилась также смутная зависть: ведь Эвенбю и без того был обречен. Он словно бы уже покончил все счеты с жизнью, и, в сущности, ему следовало бы радоваться, что вот придут палачи и быстро положат конец его мукам.

Кто-то, чмокнув губами, спросил, который час. Это был Бергхус.

Никто не ответил.

Я лежал, прислушиваясь, когда же он снова чмокнет губами, и ждал, что он повторит свой вопрос. Время стало для Бергхуса тем же, чем теперь была горбушка для Левоса, — своего рода спасательным кругом. Он хотел задержать время, и сделать это можно было, лишь сосредоточив на нем все внимание.

«Я отдал свою горбушку, — подумал я и прилепился к этой мысли, словно ребенок, обиженный тем, что его вынудили поделиться лакомством с другим, — пусть теперь кто-нибудь другой водит Бергхуса за нос, растягивая время».

— У меня нет часов, — мягко произнес профессор, — но, наверно, сейчас около четырех.

— А я думаю, пять! — Это сказал Трондсен.

— Сейчас четыре часа! — Голос профессора Грегерса прозвучал непривычно резко. Но окрик запоздал. Бергхус приподнялся на койке. Койка стояла у окна, и лицо его в белом отсвете прожектора, установленного на плацу, посерело и исказилось ненавистью и страхом. Беспомощно заикаясь, он забормотал что-то, чего никто не мог разобрать, пока Грегерс наконец с деланным равнодушием не оборвал его: — Чепуха, сейчас четыре часа.

Трондсен перевернулся на бок. Взгляд его маленьких карих глаз был неподвижен, он лежал, подстерегая, не выдаст ли кто-нибудь своего страха. Не дождавшись, он перегнулся через край койки и потрогал Эвенбю за плечо.

— Эвенбю, — зашептал он, — светает ведь в шесть, не так ли?

— Тихо! — Грегерс сказал это, не оборачиваясь, но не так резко, как прежде. Время таяло, и казалось, ничто теперь уже не имеет значения. Даже для Грегерса.

Трондсен обернулся к профессору; его костлявая могучая челюсть неутомимо двигалась: в уголке рта он держал щепку, ходившую вверх и вниз.

— Да что такого, в конце концов!..

— Оставьте Эвенбю, он болен.

После все стихло, мы слышали лишь шаги часового в нижнем этаже.

Теперь, когда у меня больше не было теплой горбушки, я перевернулся на спину и, прислушиваясь к собственному пульсу, начал отсчитывать по нему время. После каждого семидесятого удара я приподнимал голову с подушки в знак того, что прошла минута. Так я мог следить за бегом времени и держать его в узде; монотонная счетная работа приглушала страх.

Хуже всего было это сосущее чувство в желудке — не от голода, а от того, что все ссохлось внутри. Судорожно сокращалась диафрагма, все органы сжались, застыли. Стараясь унять боль, я свернулся клубком, чтобы все тело превратилось в жесткий, застывший узел. В позе ежа было легче сдержать мышечную дрожь.

Но стук в ушах не смолкал, лишь на короткий миг мне удавалось его заглушить, отсчитывая минуты.

Так прошло около часа, и все это время в камере было тихо. Впрочем, не совсем. Случалось, Трондсен тяжко ворочался на своей койке, и всякий раз, когда он переворачивался на другой бок, Бергхус, дрожа, причмокивал губами и вздыхал.

На мгновение я перестал считать, просто лежал без дела, и тотчас же стук возобновился с прежней силой, словно кто-то серебряным молоточком колотил по моим барабанным перепонкам. И вслед за стуком в душу вполз прежний ледяной, иссушающий страх. А вслед за страхом пришло нечто новое — какое-то убийственное смирение: мне захотелось сжаться в комок и любой ценой вызвать сочувствие всех прочих, пусть даже смешанное с презрением, даже ценой собственного унижения. Я знал, что палачи часто избивают осужденных перед казнью, вероятно, потому, что не могут вынести вида людей, гордо выпрямившихся перед дулами винтовок.

Я чувствовал, что, унизившись, я бы легче пережил эти мгновения, потому что унижение выжгло бы часть моего существа и все вокруг измельчало бы и утратило смысл.

Затем я, видно, уснул, потому что впоследствии помнил только, что, вдруг вскочив, приподнялся на койке, весь похолодев, с бешено колотящимся сердцем. Задремав, я перестал считать, и теперь трудно было сказать, сколько времени я проспал.

Левос лежал на боку, подперев щеку той самой рукой, в которой была горбушка. Бергхус сел и начал раскачиваться на койке взад-вперед, как часто делают маленькие дети, перед тем как уснуть. Повернувшись к дочери, профессор Грегерс еще крепче прижал ее к своей груди.

Трондсен стих; теперь он лежал на спине, водя пальцами ног по спинке койки, которая от этого слабо, но равномерно поскрипывала.

— Левос, — вдруг прошептал он, — Левос, может, нам лучше встать с коек и приготовиться?

Тщедушный Левос ничего не ответил, только бесшумно спустил ноги на пол и, сидя на кровати, зажал между коленями руки.

Трондсен снова улегся.

— Что ж ты, раздумал собираться? — прошептал Левос.

— Лучше уж отосплюсь, — сказал Трондсен. Левос снова улегся на свою койку.

Грегерс резко обернулся к Трондсену, но грозного оклика не последовало. Время поглотило гнев. Мы услышали лишь, как он тоненько и презрительно фыркнул, затем снова лег на прежнее место, повернувшись к дочери.

Эвенбю кашлял хрипло, со свистом. Он пытался приглушить кашель, и чувствовалось, как больному тяжко, оттого что он не в силах его остановить. Временами он поднимал голову и с отчаянием оглядывался вокруг, словно пытаясь понять, почему его исключили из последнего братства смертников.

— О господи, неужели этому никогда не будет конца? — прошептал Бергхус. — Трондсен, ты не можешь заставить его замолчать?

Никто не ответил, от глухого голоса Бергхуса страх на мгновение вновь полыхнул ярким пламенем.

Страх заволок всю камеру. Он прилипал к нам, словно невидимая ткань, он был в тишине и в каждом мельчайшем звуке. Он был в воздухе, мы вдыхали его вместе с кислородом, он расползался по всему телу, иссушая его, парализуя мышцы, отнимая силу у рук и ног…

— Смотрите…

Это Левос, приподнявшись на койке, показывал на окно. Мы тоже приподнялись на койках и стали смотреть. За окном по-прежнему стоял туман. Но за туманом притаился день — занимающийся день — и подсвечивал мглу каким-то неправдоподобным песочно-желтым светом. Из мглы выступила сторожевая башня с остроконечной крышей и позади три горизонтальные черты — ограда из колючей проволоки.

Сначала в нижнем этаже распахнулась дверь. Затем несколько секунд стояла тишина, мы слышали, как, весь дрожа, тяжко и часто задышал Бергхус; мы увидели, что он стоит на полу, с жиденьким узелком в правой руке, а левой ухватился за спинку кровати, и так он все стоял, вытянув руку и цепляясь за койку. Весь дом вдруг наполнился грохотом, топотом, резкими криками команды. И вот уже те одолели лестницу, толкнули дверь.

Их было четверо, и командовал ими офицер в чине лейтенанта. Лейтенант был молод, его бесцветное лицо выражало притворную скуку. Усталым голосом он зачитал наши имена, словно измученный учитель, который больше не в силах выносить шум и проказы и потому распускает учеников по домам. Затем он передал бумагу одному из солдат, прислонился к оконному косяку и чем-то вроде шпильки принялся чистить ногти.

Один из конвойных подошел к Бергхусу и слегка тронул его автоматом. Бергхус выпустил спинку кровати и пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Круглое, погасшее, бледное лицо человека, давно не бывавшего на свежем воздухе, вдруг сморщилось и ссохлось на глазах, словно яблоко после долгой сушки, и, когда солдат ткнул дулом автомата в его узелок, он не сразу понял, что тому нужно, а, застыв на месте, по-прежнему прижимал сверток к себе.

Солдат выхватил у него узелок и швырнул на койку. Узел развязался, и содержимое высыпалось наружу: огрызок колбасы, два куска хлеба, пять кусков сахара и пакетик масла. Бергхус отчаянно облизывал губы, казалось, он пытается выговорить нечто очень важное, но солдат лишь покачал головой и кивком указал ему на дверь.

Нас отвели на плац, где стоял прожектор. Здесь нас построили в том порядке, в каком выкликали: впереди профессор Грегерс, за ним Герда, за ней я, дальше Левос, Бергхус, Трондсен и позади всех Эвенбю.

Связывать нас не стали, не стали также бить. Солдаты не были пьяны, просто угрюмы и немногословны, как это случается на заре, молча дожидались, пока Эвенбю займет свое место в строю.

Мы прошли вереницей сквозь масляно-желтые ворота с надписью «Человека освобождает труд», составленной из кривых сосновых веток, затем, повернув направо, зашагали дальше по знакомой дороге, которая вела к невысокому холму над песчаным рвом.

Туман был неспокоен, он волнами стлался по земле, здесь сгущаясь, там редея, так что лейтенант, шедший впереди всех, временами скрывался из виду. На ходу натянув перчатки, он то и дело постукивал кулаками — один о другой, — чтобы согреться. И всякий раз, когда он исчезал в тумане, мы слышали этот глухой стук, и казалось, где-то вдалеке трамбуют дорогу. Безмолвие и туман, неправдоподобность всей этой сцены потрясли нас, смертников, мы словно оцепенели в бессильном изумлении.

Я шел, упершись взглядом в затылок Герды, и видел, что ее волосы унизаны каплями, и еще я заметил, что отец ее шагает мельче обычного, наверно, чтобы ей легче было за ним поспевать. С фьорда донесся гудок парохода.

Пожалуй, нам было легче оттого, что мы шли, и хорошо было, что Грегерс ни разу не сбился с шага. Хорошо было также, что кругом стоял плотный туман и мы различали лишь очертания ближних предметов. Тот, кому довелось проделать последний путь к месту казни, скажет вам, что самое страшное — это видимая даль. Вид озера где-то вдали, тучи на небе, крыши дома где-то на вершине горы отнимали у большинства последнее мужество. Но вокруг нас был мир, стертый уже почти навсегда, и мы шли своим путем, словно нам предстояло лишь исполнить какую-то одну, последнюю формальность.

Я вновь перевел глаза на затылок перед собой. Локоны Герды развились и обвисли во влажном воздухе.

Сзади вдруг донесся слабый, но долгий булькающий звук. Левоса стошнило. И в тот же миг я увидел семь столбов у песчаного рва. Возле них похаживал солдат и, пошатав то один, то другой столб, утрамбовывал вокруг них песок, чтобы они крепче стояли.

Еще десять метров… и вдруг на мое плечо легла чья-то рука. Это Левос вцепился в меня.

Он закричал, и горбушка выпала из его руки, он трижды прокричал «нет» и сильным ударом столкнул меня в обочину, а сам набросился на солдата, шедшего рядом с ним. Я услышал выстрелы, кто-то вскрикнул, и Трондсен выхватил у кого-то автомат; я увидел, как обернулся Грегерс, а офицер, шедший впереди, вдруг круто повернулся и стал вытаскивать из кобуры пистолет; и тут Левос взвыл и начал молотить кулаками… только не солдата, а Трондсена. Мимо моего уха просвистели пули, я услышал звуки ударов и крики и, рванулись в сторону, схватил Герду за руку и, крикнув ей «беги», увлек ее за собой, прочь с дороги.

Мы перепрыгнули через канаву и скрылись за елями, густо окаймлявшими дорогу. Только когда мы очутились одни в море тумана, я выпустил ее руку. И мы помчались дальше наугад.

2

Была середина апреля, и ноги мои погружались в снег по самую щиколотку. Кое-где снег уже стаял; я бежал по лесу, ничего не видя от страха, одержимый одной мыслью, но невольно меня влекло к темным бурым полоскам вереска, мха и прелого папоротника. Почему-то мне казалось, что в головоломном узоре бесснежных троп и тропинок я немедленно отыщу спасительный путь. Я бежал, все больше и больше подпадая под власть могучего наваждения, запрещавшего мне ступать по белому: так, ребенком я верил, что отвращу от себя любую беду, если только не стану наступать на полоски земли между плитами тротуара.

Я надеялся миновать рощу шириной метров в двести. За ней было поле, спускавшееся к ручью. А на другой стороне ручья начинался большой лес.

Я видел его из окна камеры всякий раз, когда расступался туман, и за эти четыре дня он стал для меня привычной деталью пейзажа, от которой я не смел отвести взор, и всякий раз, когда ужас сжимал сердце, я шепотом повторял про себя словно глухое, монотоннее заклинание, словно детский стишок, которым в потемках развлекает себя ребенок, страшащийся мрака: роща, поле, ручей, лес, роща, поле, ручей, лес…

Я бежал и ни разу не вспомнил о Герде. Я только тогда подумал о ней, когда выбежал на опушку леса, туда, где земля уже начинала клониться под гору и исчезала в тумане. Я встал как вкопанный и прикрыл рот рукой, чтобы заглушить дыхание, и прислушался. В тот же миг пугающе близко прогремели два выстрела. Я ринулся в поле, в туман и подумал: «Значит, они поймали ее, значит, они застрелили ее, они еще провозятся примерно с полминуты, и за это время я почти успею добежать до ольшаника у ручья. А на другой стороне начинается большой лес, и он тянется до самой границы, да, этот лес извилистой полосой тянется до самой границы… Дороги я буду пересекать ночью…»

Я мчался очертя голову и слышал лишь треск ломающейся подо мной ледяной корки, и казалось, будто я вспарываю в ткани леса один и тот же нескончаемый шов. Прогремело еще несколько выстрелов, и от страха я совсем позабыл, что лучше бежать налево, иначе я рискую вернуться по кругу назад. Время — секунды, минуты, часы, за которые прошлой ночью я цеплялся с такой лихорадочной алчностью, — поглотил безумный бег, и я забыл, что, мчась по прямой, я уже через минуту должен был достигнуть ручья. Жила одна лишь плоть, и только одного жаждала она: скорей прочь отсюда, туда, в лес, пока они не догнали меня, туда, в гущу деревьев, туда, за взгорки. А потом — еще дальше и дальше в туман, пока он не рассеялся…

Я замер на бегу и, задыхаясь, с ужасом уставился на землю. Передо мной были мои собственные следы: значит, я вернулся назад. Петляющая лента следов тянулась влево и вправо и дальше исчезала в тумане, и я уже не знал, в какой стороне ручей.

Выстрелов тоже больше не было слышно. И не слышно было погони, и откуда мне было знать, в какую сторону мчаться. Может, палачи притаились вон там за деревьями и подстерегают меня, зная, что я непременно собьюсь с пути и вернусь на собственный след.

Сделав несколько шагов, я остановился: господи, ведь следы, конечно, идут лишь в одном направлении. Я жадно припал к земле и теперь отчетливо увидел длинный неглубокий след своих каблуков, всякий раз подгребавших на бегу горстку снега.

А что, если — я встал и прислушался, — а что, если это чужой след и еще кто-то, подобно мне, сделал круг и сейчас возвратится назад? Здесь, в густой мгле, поглотившей все измерения и пропорции, я не мог разобрать, где начинается спуск к ручью.

И тут я услышал, как кто-то мчится ко мне, ломая тонкий ледяной наст. Я не стал ждать, пока его увижу, а круто повернулся и побежал, и тот человек что-то прокричал, а я пригнулся, пробиваясь сквозь груду снега, доходившего мне до колен. Меня слепили слезы, и дыхание со стоном вырывалось из моей груди, и вдруг я обнаружил, что потерял правый ботинок, но в тот же миг забыл об этом, и я стал петлять, чтобы уйти от пуль, спотыкался, и падал, и снова вскакивал, и мчался дальше, уже не оглядываясь на след, и, только натолкнувшись на дерево, пришел в себя. Удар был такой силы, что я сполз на землю вдоль ствола и, обвив его руками, застыл на коленях. Все тело мое свела судорога, я припал к корням дерева, прильнув щекой к узловатой коре, и меня вырвало. Лежа у подножия дерева, я начал считать: раз, два, три, четыре, словно пытаясь удержать каждый миг, отпущенный мне… пока меня не схватят.

Не меняя позы, я повернул голову и увидел Герду. Но лишь спустя мгновение я узнал ее — словно очнувшись от сна. Она стояла рядом, но глядела не на меня, а куда-то поверх моей головы, в туман, словно боясь, не оставила ли она в нем следов. Лицо ее горело, изо рта жесткими толчками вырывался пар, губы побелели; смахнув волосы с лица, она подалась вперед и прислушалась. Она дышала часто, тоненько всхлипывая, и слезы без удержу текли по ее щекам, капали с подбородка.

— Отец? — Она выдохнула это слово, не глядя на меня. — Схватили его?

Голова раскалывалась от боли, судорога не отпускала живот. Я сделал рывок, чтобы встать и мчаться дальше, но тут же снова упал. Сам того не заметке, я сплел пальцы рук вокруг ствола и теперь не мог их разжать. Я бился, дергался, и снова меня захлестнул страх, и, взвыв, точно зверь, я рванулся вперед и впился зубами в правую руку.

— Судорога у меня, не могу разжать рук…

Весь дрожа, я пробормотал эти слова, и мне вдруг стало стыдно, хотя я думал, что этого чувства давно уже нет в природе, стыд смешался со страхом и похитил последние мои силы. Я увидел, что рука у меня в крови, и в тот же миг ощутил резкую боль: Герда хлестнула меня по пальцам. Руки мои разжались, и я поднялся, держась обеими руками за ствол.

— Скорей, — торопливо, хрипло шепнула она и подала мне ботинок.

Я растерянно уставился на него.

— Ты потерял башмак!

Лихорадочно переводя дух, она настойчиво совала мне в руки ботинок, словно желая во что бы то ни стало избавиться от этой смертельно опасной вещи, Я взял башмак в обе руки и прижал к груди, по-прежнему ничего не понимая.

— Это твой башмак! — крикнула она. — Бежим!

Я посмотрел на свою ногу и вдруг понял и наклонился, чтобы…

— Не сейчас! После обуешься! Сейчас некогда! Изморозь осыпалась вокруг, когда мы пробивались сквозь ольшаник к ручью. Лед на ручье треснул, и под ним показалась длинная полоса черной воды, окаймленная желтой кромкой.

Мы не стали искать брода, а вошли в ручей и побрели к тому берегу, и скоро вода обступила нас по пояс. Герда пошатнулась, и я протянул ей руку. Она ухватилась за мои пальцы, но они набрякли от ее удара, и мне никак не удавалось их согнуть. Она оперлась на мое запястье, и так, поддерживая друг друга, мы шаг за шагом продвигались вперед, ощупью ступая по неровному дну. Герда выпустила мою руку только тогда, когда мы благополучно перебрались на тот берег.

От ручья поднимался крутой откос, снег на нем был рыхлый, и мы поползли вверх на четвереньках, цепляясь за каждый куст, потому что нам некогда было выбрать более пологий склон, — только бы скорей укрыться в гуще деревьев, — но еще на середине откоса мы заслышали пальбу с другой стороны поля.

«Они палят наугад, — подумал я, — они воображают, будто мы еще на той стороне». Меня вдруг осенило, что это первая разумная мысль, которая появилась у меня за последние четыре дня, и в сердце вновь вспыхнула отчаянная надежда, что, может быть, нам все же удастся уйти от погони, В ветвях деревьев над нами просвистели пули, донеслись лающие звуки команды, но мы уже успели взобраться на холм и, пригнувшись, метнулись в ельник.

Мы бежали без передышки, пока Герда не споткнулась. Рухнув на землю, она так и осталась лежать, уткнувшись лицом в талый снег. Я тронул ее за руку и хотел помочь ей встать. Она повернулась ко мне, и я понял, что у нее в мыслях, я встал на колени рядом с ней и встряхнул ее за плечи.

— Нет, — зашептал я, задыхаясь и подталкивая ее в спину, — нет, не схватили наших. Где уж отыскать их в этой мгле! Но нам надо спешить, пока туман не рассеется. Ты же сама видела, — сказал я и, наклонившись к ней, закричал ей прямо в ухо: — Вчера туман разошелся только под вечер!

Я подталкивал и поднимал ее легкое тело, пока не принудил ее встать на колени, затем, подхватив ее под руки, поставил на ноги. Ее лыжные брюки намокли по пояс; с нитей, которые она выдернула из своей непомерно просторной мужской куртки, свисали сосульки. Она стояла, прислонившись к ели, ее била дрожь, и она смотрела, как я вытряхиваю снег из своего башмака. Я обулся, но не мог завязать шнурок. Присев на корточки, она пыталась мне помочь, но и у нее тоже ничего не вышло, и мы заспешили дальше.

Мы были уже не в силах бежать, но шли быстрым шагом, стараясь держаться проталин.

Теперь, когда схлынул первый безумный страх, я стал оглядываться по сторонам. Нам надо было идти на север, а затем на восток, чтобы уйти от населенных мест. Но в лесу было нелегко угадать нужное направление, разве что по верхушкам гор, с которых под полуденным солнцем еще вчера стаял снег.

— Попробуй отыскать муравейник, — сказал я.

Она молча кивнула. Даже от одного этого усилия она пошатнулась, и, вернувшись назад, я стал помогать ей карабкаться на склон, и потом, все так же ощупью пробираясь вперед, мы обошли трясину. Чуть дальше в тумане перед нами возникла отвесно уходящая вверх горная тропка.

— Не могу больше.

Выскользнув из моих рук, она опустилась на кучу хвороста.

— Только одну минутку, — задыхаясь, прошептала она, — я больше не могу.

Дрожа от усталости, она откинулась спиной на груду прелых ветвей среди снега и мокрой листвы.

В тишину вдруг ворвался негромкий звук: какой-то белый комок, пробив туман, глухо ударился о землю. Я вздрогнул, торопливо обернулся и застыл, пораженный страхом. И тут я увидел белку — это она сбросила снег с еловой ветки — и разразился пронзительным смехом:

— Черт побери!..

Я провел рукой по лбу и резко оборвал смех, вспомнив, как я лежал без чувств, обняв руками древесный ствол, когда меня нашла Герда. Стыд привел меня в ярость, и, шагнув к девушке, я закричал:

— Вставай, надо идти!

Наклонившись к ней, я дернул ее за руку, пытаясь ее поднять; она старалась вырваться, стала колотить меня свободной рукой.

— Уходи! — хрипела она. — Оставь меня!

— Ты пойдешь со мной!

Страх захлестнул нас обоих, он, словно электрический заряд, передавался от одного к другому, и теперь мы уже не могли оторваться друг от друга и, сцепившись, повалились на сучья и начали бороться, как двое детей, забывших, из-за чего вышла ссора, и знающих лишь, что должны драться, пока достанет сил или пока их не разнимет кто-нибудь из взрослых. В конце концов я закатил Герде оплеуху, так что она рухнула на спину и ударилась о ветку. Она вскрикнула коротко и звонко и отползла от меня.

Я поднялся, тяжело переводя дух. Мы стояли, и между нами была груда хвороста. Я не глядел на Герду, но слышал, что она плачет, часто и торопливо всхлипывая, и я почувствовал, что страх отступил и что мне уже не так отчаянно стыдно.

— Надо идти дальше, — тихо сказал я ей.

Я повернулся и зашагал влево вдоль каменной стены — туда, где исчезали в тумане макушки деревьев. И, только обнаружив лощину, я обернулся назад — посмотреть, идет ли Герда за мной. Она стояла невдалеке, разглядывая свой правый карман, оборванный по швам с обеих сторон. Никто из нас не произнес ни слова. По-прежнему избегая глядеть друга на друга, мы уставились на оборванный карман, свисавший книзу, как непреложный знак того, что отныне мы обречены делить друг с другом и страх и стыд.

Секунду я стоял в нерешимости. «Я не могу задерживаться из-за нее!»

Я снова повернулся к ней спиной, боясь, как бы она не разгадала мои мысли, и зашагал вдоль уступа.

«Я ушел только для того, чтобы отыскать дорогу».

И снова я обернулся к ней и увидел ее: хрупкий силуэт вот-вот сольется с деревьями.

«Еще три метра, и я уже не увижу ее!»

— Иди, не надо меня ждать!

Она сказала это глухим, упавшим голосом. Но я понял, что она раскусила меня, и в ту же минуту я возненавидел ее и пожалел, что ее не поймали, нет-нет, я не хотел, чтобы ее поймали, жаль только, что мы встретились там, у опушки…

Я вдруг замер и прислушался, а она между тем догоняла меня.

— Слышишь?

Кивнув, она подошла ко мне. Мы расслышали удары топора. Надежда окрылила нас, и мы сразу же побежали в ту сторону, откуда доносился звук.

— Погоди!

Резко остановившись, я обернулся и схватил ее за руку.

— А что, если?..

— У нас нет выхода, — тяжко дыша, шепнула она, — да и навряд ли нацисты рыщут здесь под видом лесорубов…

Ее робкий и в то же время слегка назидательный тон вновь оголил мой страх, и я заупрямился.

— Что ты об этом знаешь! — сказал я.

Мои слова прозвучали неожиданно резко, и ее глаза широко раскрылись от удивления, словно она впервые за все время как следует разглядела меня.

— Надо расспросить лесоруба, — зашептала она, — может, он знает дорогу… Может, он с кем-нибудь связан… Надо будет — убежим, прежде чем он успеет кого-то позвать…

Я опять постоял, прислушиваясь, и подумал: «Она ждет, что я приму решение».

— Странно, что кто-то рубит лес в этакой мгле, — сказал я.

Я вдруг рассмеялся чуть раздраженно и, возможно, с излишней пренебрежительностью, и у меня задергались уголки губ и глаз. Мы оба вздрогнули от неожиданности; я пристыжено смолк и тыльной стороной ладони попытался разгладить лицо.

— А все же это подозрительно, — продолжал я, — почти невероятно.

Я почувствовал, как судорога поползла от губ к подбородку и за ушами вдруг образовались жесткие узлы, и я увидел, что Герда старается выдавить из себя улыбку, чтобы успокоить меня. Но улыбки не получилось, вышла лишь жалкая гримаса, и, уловив ее отражение в моем взгляде, Герда отвернулась.

Здесь, в лощине, мгла была еще гуще, и мы увидели лесоруба, лишь очутившись почти рядом с ним. Сначала он возник перед нами из-под земли, точно смутное воплощение нашего страха, но затем видение поплотнело, и перед нами предстал невысокий жилистый мужчина с редкой щетиной на щеках, выпученными глазами и темным венчиком волос вокруг лысины. Он был в толстом вязаном свитере, рабочем комбинезоне и резиновых сапогах. От него шел легкий пар; слегка наклонившись вперед, он ловко орудовал топором. На лице его читалась озабоченность, а кончик языка мелькал в углу рта всякий раз, когда лезвие топора приближалось к подножию дерева, и мгновенно исчезал, когда лезвие вонзалось в ствол. Он четко работал, но все его движения словно подчинялись какому-то роковому, колдовскому ритму, в них были обреченность и в то же время ожесточение, казалось, он веками стоял на этом месте, прикованный к дереву и к топору, и не знал, наступит ли для него когда-нибудь час избавления.

Но теперь, даже не видя нас, он явно ощутил присутствие чужих людей: несколько раз дровосек промахнулся и, подняв топор, осмотрел его слегка удивленно и как бы с обидой; сразу же вслед за этим он обернулся в нашу сторону и замер с топором в руках. Он заморгал, глаза его изумленно расширились, и он слегка попятился.

Я подошел ближе. Мужчина оглянулся, словно желая убедиться, что путь к отступлению свободен, затем, опустив топор, вопросительно взглянул на нас.

— Мы заблудились.

Я сделал еще шаг вперед, но лесоруб снова поднял топор, и я застыл на месте. На его костистом лице появилось настороженное, страдальческое выражение. Он попеременно переводил взгляд с Герды на меня и с меня на Герду, и, очевидно, до него наконец дошло, что за люди стоят перед ним. Сделав это открытие, он изумленно разинул рот, но тут же замахал топором, словно ограждаясь им от нас, и решительно замотал головой.

— Нет! — истошно выкрикнул он и, запинаясь, забормотал: — Я вам не помощник. Вы лучше не пытайте меня ни о чем, мое дело сторона. — Он мотнул головой. — Ступайте отсюда!

Я бессильно, умоляюще развел руками и хотел подойти еще ближе, но Герда, вцепившись в мою руку, удержала меня.

— Мы про вас ничего не скажем, если нас схватят, — зашептала она, — только растолкуйте нам, куда мы забрели и где нам лучше укрыться.

Лесоруб держал топор в правой руке, а левой опирался о ствол сосны. Тут он зашел за дерево и, словно белка, выглядывая из-за него с испугом и любопытством. Его повадка выдавала в нем человека, который провел всю жизнь среди деревьев и привык искать у них помощи. Он растерялся бы, будь он вынужден принять решение, сидя в кресле, и с любой трудностью мог справиться, лишь покуда ощущал под рукой привычную бугристую поверхность древесной коры.

Облизнув губы, он покачал головой с видом человека, умудренного опытом.

— Где уж тем, — протянул он, — думаете, я не слыхал, как поступают с беглецами? Прежде чем расстрелять, их избивают. И те выкладывают все как есть. Их привязывают к козлам, — тут в его печальных глазах вдруг вспыхнул похотливый огонек, — и баб тоже. Нет уж, — он презрительно фыркнул при мысли о том, что мог бы так оплошать, — я в такие дела не встреваю. Но тут он, видно, почувствовал на себе наш взгляд. Не враждебный, а всего лишь усталый, пустой, потухший взгляд людей, на какой-то миг загоревшихся безумной надеждой, и он понял, что должен защититься от этого взгляда.

— У меня четверо детей, — крикнул он, — и ничего я не знаю! Я лес рублю, а политикой сроду не занимался!

Герда порывисто отпрянула назад.

— Идем, — сказала она.

Я обернулся и показал на лощину, тонувшую в тумане.

— Север там? — спросил я.

— Не слыхал, что ли? Не знаю я ничего!

Лесоруб попятился и начал присматривать новое дерево.

— Я здесь только свою дорогу — из дому да в дом — примечал, вот вам и весь сказ! Я сюда хоть вслепую дойду, по деревьям и камням путь узнаю.

Ухватившись за очередной сосновый ствол, он словно бы поостыл.

— Я думал, они кого хлопнули, — с любопытством произнес он. — Они, почитай, каждое утро стреляют кого-нибудь. А мне и невдомек, что кто-то сбежал.

Он обождал немного, словно рассчитывая, что это немудреное разъяснение образумит нас, после чего уж можно будет завести обыкновенный разговор о том, что творится на свете, может, даже обменяться новостями. Но мы уже повернулись и зашагали к елям, которые росли сплошной чащей, образуя над лощиной своего рода навес.

Покосившись через плечо, я увидел, что он все еще стоит на прежнем месте. Он ощупал пальцем лезвие топора, затем поглядел на рану в стволе дерева, которое начал рубить, и вдруг бросился нас догонять.

Заслышав его шаги, мы обернулись и увидели, как он выбежал из мглы. Лесоруб остановился, оглянулся кругом и, задыхаясь от бега, прошептал, взмахом топорища указывая нам дорогу:

— Идите вверх по лощине. Через триста-четыреста метров отсюда будет хижина.

Он повернулся и побежал назад. Он бежал так быстро, словно хотел настигнуть и стереть в порошок свой собственный необдуманный порыв.

Конечно, то был самообман, но здесь, в тесной лощине, я вдруг почувствовал себя в безопасности, к в какой-то миг мне даже захотелось, чтобы та хижина была не в трехстах-четырехстах метрах, а в сотнях километрах отсюда и мы бы все шли и шли, продираясь между камнями, сквозь густые заросли ивняка, до самого последнего дня войны, когда все можно будет наконец забыть.

На склонах с обеих сторон, простирая над нами ветви, высились ели. На дне лощины стоял почти сплошной мрак: какая-то мутная, плотная серая мгла, в которой мы с трудом продвигались вперед. Труднее всего было защищать глаза от ветвей, беспрерывно хлеставших нас по лицу. Временами нам приходилось ограждать его руками, словно щитом, и ощупью брести дальше. Одежда на нас вымокла до самого пояса и в сырой мгле лощины не просыхала на теле, а ноги — оттого что прежде мы брели по болоту, — были холодные как лед.

С каждым шагом нас все больше сковывала усталость. Мы уже не глядели друг на друга, когда останавливались, чтобы передохнуть, не разговаривали, а просто откидывались назад на гладкие, поросшие мхом каменные глыбы, вперив взгляд в крышу из сплетенных еловых ветвей. Мы перестали прислушиваться к выстрелам, крикам и треску ветвей и все шли и шли по тоннелю, в его зеленоватом мраке, куда не проникал ни один звук, кроме звука нашего собственного дыхания и глухого бульканья невидимого ручья…

Временами я спохватывался, что уже не знаю, как и зачем мы оказались здесь, и всякий раз, заново вспомнив все, вскакивал с каменной глыбы и застывал на месте с отчаянно бьющимся сердцем. Герда лежала, закрыв глаза, и я старался угадать, думает ли она все время об отце или ей тоже выпадают блаженные мгновения полного забытья. Ее белое как мел лицо светилось во мгле, я лишь смутно различал его и даже во имя спасения собственной жизни не мог бы его описать. Я заметил лишь, что в волосах у нее застряли крохотные еловые веточки. У нее больше не было сил их вытаскивать.

Долина, все круче забиравшая в гору, постепенно сужалась, словно штевень на большом корабле. Мы карабкались с уступа на уступ, цепляясь за ветви кустов и корневища. Наши ноги скользили по мху на мокрых камнях, и мы ползли вперед, словно мухи по блюдцу, нащупывали опору, затем, теряя ее, скатывались вниз и снова искали опору…

Триста-четыреста метров!

Всем моим телом завладела бессильная дрожь. Я прислонился к горной стене: теперь я уже мечтал скорее выбраться из лощины и больше я радовался, что туман укрывает нас. Я вдруг почувствовал, что у меня свело желудок, и застыл на коленях, уткнувшись лицом в мох, словно вознося молитву. Меня вырвало одной слизью, от вида которой меня стало мутить еще больше. Я глубоко втянул в себя воздух: железистый аромат мха и мокрого камня несколько приглушил запах рвоты.

Тут откуда-то сверху, справа, донесся голос Герды. Обогнав меня, она вскарабкалась на уступ, и колени ее были теперь на уровне моей головы.

— Мы уже наверху, — с каким-то странным равнодушием в голосе объявила она, — я вижу хижину.

Хижина стояла посреди небольшой лужайки, со всех сторон окутанная туманом, и лишь по трубе на крыше можно было отличить ее от каменных глыб, теснившихся чуть пониже в лощине.

Мы переглянулись: одна и та же мысль мелькнула у нас. Герда покачала головой.

— Нет, — сказал она, — уж слишком он напуган, чтобы донести. Он, конечно, ушел из леса и теперь отсиживается дома.

Я заметил, что она вытащила веточки из волос, и это подействовало на меня сильнее всяких слов.

— Наверно, в задней стене хижины есть окно, — сказал я.

Мы шли краем леса, пока не поднялись на один уровень с хижиной. Обернувшись к Герде, я хотел попросить ее обождать здесь, пока я проверю, нет ли в доме людей, но, снова угадав мои мысли, она сказала:

— Нет, мы пойдем вместе.

Мы стали пробираться к хижине сквозь кусты, затем, пригнувшись, пересекли открытую часть поляны и после сделали круг: а вдруг кто-то наблюдает за нами из крохотного оконца в задней стене? Герда дышала мне в затылок, и мне не терпелось обернуться к ней хотя бы только затем, чтобы увидеть живое существо — чей-то рот, глаза и пряди светлых волос, прилипших к щекам. И вот наконец мы были у цели, и я прокрался вдоль стенки к низкому окну…

Герда рухнула на нары сразу же, как мы вошли. Теперь она лежала на животе, раскинув руки, и, когда дрожь унялась, она обмякла всем телом, наверное, ей хотелось погрузиться в сон, как всякому, кто видит свое последнее спасение в забытьи, но я повернул ее лицо к себе, а когда она снова припала к нарам, я схватил ее за плечи и, встряхнув, хотел поставить на ноги.

— Сейчас нельзя спать! — крикнул я. — Надо идти дальше!

— Да, — пробормотала она, пытаясь встать, — надо идти дальше, только еще секунду, только полминуты…

Но она обмякла и отяжелела, будто утопленница, и уже не была властна над своим телом.

Я прислонился к стене. Ноги подо мной медленно подкашивались, я шарил руками в воздухе в поисках опоры, но все время помнил: тот низкорослый дровосек с впалыми щеками… с ним связано что-то важное, очень важное, о чем нельзя забывать…

«Сяду на пол, — подумал я, — может, тогда вспомню».

Присев в углу у двери, я услышал тихий стон Герды.

— Нам нельзя спать, — сказал я, и мои собственные слова показались мне далеким, бесстрастным заявлением другого, стороннего человека, — может, дровосек струсил и уже донес!

Я с трудом встал на колени, но у меня не хватило сил подняться на ноги, и я на четвереньках пополз к нарам.

— Не засыпай! — крикнул я и шлепнул Герду ладонью по лицу. — Сейчас нельзя спать!

3

Мы вышли из хижины и увидели, как тонкий раскаленный клинок пронзил мглу, в брешь тотчас хлынуло солнце, и на холме — всего в нескольких метрах от нас — возник бледно-розовый сказочный водоем.

И сразу воздух озарился светом, вокруг нас, как сквозь сито, сыпались солнечные блики, и Герда вскрикнула, как вскрикивает ребенок, когда Золушка распахивает дверь в третью, последнюю, комнату дворца… и, торопливо шагнув вперед, она встала под солнечный душ, подняв кверху ладони, словно чаши.

Подул слабый ветер, туман заколыхался и вдруг растаял, прежде чем мы осознали, как это, в сущности, произошло; показались деревья, точно на театральных декорациях, когда на сцене день сменяет ночь, и мы обнаружили, что стоим на вершине горы, а от него во все стороны тянется лес.

Лагерь не был виден отсюда, потому что в низинах по-прежнему лежали пятна тумана. Не видна была и дорога, хотя мы знали, что она проходит где-то ближе к югу и поворачивает на север. Рано или поздно нам придется ее пересечь.

Никто из нас не произнес ни слова, и поначалу мы избегали смотреть друг на друга, а глядели лишь на деревья и желтую пожухлую траву на проталинах, на неяркие льдинки, поблескивающие между травами. И еще мы оглядели самих себя — колени, руки, башмаки, — мы ведь вышли из тьмы, и нам требовалось время; надо было разойтись хотя бы на несколько шагов: каждый хотел немного побыть наедине с самим собой, да мы и страшились взглянуть в глаза друг другу после всего, что произошло в тумане.

Внезапно мы услышали отдаленный сухой треск автомата и снова рванулись друг к другу. Я схватил ее за руку и крикнул, что надо бежать дальше, но она упиралась, и я поволок ее к опушке леса и все кричал, что никому не будет никакого проку от того, что мы останемся торчать на месте.

У нее был тот же загнанный, потухший взгляд, как тогда, когда, перейдя вброд ручей, мы рухнули в снег, и я снова схватил ее за плечи и, встряхнув, крикнул:

— Ты сейчас же пойдешь со мной, а не то я брошу тебя здесь!

Казалось, она по-прежнему ничего не слышит. Я попытался увлечь ее за собой, все время ощущая ужас и стыд, как тогда, когда я чуть не ушел от нее в лощине. Но она по-прежнему стояла не шевелясь, ее била дрожь, и она была не в силах сдвинуться с места, и я наклонился, ухватил пригоршню жесткого снега и начал растирать ей лицо и кричал, что я не пойду под расстрел ни ради нее, ни ради ее отца. Я тащил и подталкивал ее, бранился и умолял.

Так мы добрались до опушки леса, и тут я заметил, что порвал другой карман ее куртки, а когда я втолкнул ее в гущу деревьев, она вдруг остановилась и зарыдала отчаянно и громко.

Наверно, эти рыдания и спасли нас, сама неистовость их заставила нас очнуться и стряхнуть с себя мертвящее оцепенение: мы отпустили друг друга и помчались дальше вдоль горного хребта и бежали без передышки, пока не очутились перед очередной ложбиной.

Мне смутно представлялось, что нам лучше идти верхом, не забредая в низины. Но все ложбины тянулись с севера к югу, а я был уверен, что пробиваться надо на восток.

Мы ползком спустились вниз и вновь оказались в темном, сыром, каменистом ущелье, которое могло стать для нас и укрытием и ловушкой, затем взобрались на противоположный склон, и перед нами возникли новые гребни холмов.

Мы уже не мчались, а шли, лишь изредка пробегая несколько метров там, где попадался розный открытый участок, и снова усталость навевала ложный покой. Небо совсем расчистилось, солнце стояло высоко; было по меньшей мере уже девять, а не то и все десять часов, с деревьев капало, и, отдыхая считанные секунды на пригорке, мы услышали, как лес наполняется птичьим щебетом.

Никто из нас до этой минуты ни единым словом не упоминал об остальных, мы и теперь не стали о них говорить, я остерегался всего, что напомнило бы ей об отце. Я заметил, что Герда начала оглядываться по сторонам, и, когда мы останавливались, чтобы сориентироваться на местности, я торопливо заводил речь о том, что открывалось нашему взору. После недавнего залпа мы больше не слышали ничего, но всякий раз, останавливаясь, чтобы перевести дух, я боялся уловить короткий глухой звук стрельбы. Как-то раз я стоял на взгорке, дожидаясь Герду, и тут меня вспугнул стук дятла: я повалился на землю и лежал, бессильно дрожа, и с минуту не мог шевельнуться. Когда я поднял голову, Герда была рядом со мной.

— Что с тобой, — задыхаясь, проговорила она, опускаясь на колени, — ты ушибся?

— Ничего.

Я поднялся на ноги и был рад, что она ничего не слыхала. А может, все же слыхала. Наверно, она все это время думала об отце.

Кругом по-прежнему не было следов жилья — были только лес, небо, и хлюпанье наших башмаков по мокрому мху, и внезапные приступы страха, которые заставляли нас сбегать со склонов, затем, тяжко пыхтя, взбираться на следующую кручу.

Мы шли все прямо и прямо, и я все время думал об одном — только бы не заблудиться. Мы не смели отклониться в сторону, когда земля дыбилась вокруг нас, и, словно сороконожки, не разбирая дороги, переваливали через бревна и камни, хотя куда легче было бы сделать круг. Страх начертал нам маршрут. Всякое отклонение от него, всякий обход мнились ловушкой, которой нам во что бы то ни стало надо было избежать. Страх надел на нас шоры, страх властно вел нас вперед, и мы не заметили, как заблудились.

Так — неожиданно для самих себя — мы очутились на вырубке, в низине шириной метров триста, тянувшейся с севера на юг, покуда хватал глаз. Валежник, гнилые сучья сбились в одну кучу — в густую сеть для ловли людей. Под ногами у нас трещали и ломались ветки, и, верно, звуки эти разносились далеко, но страх оглушил нас, и сейчас нам важно было только одно: уйти на восток, спастись от погони, не смотреть по сторонам, не оборачиваться, только бежать все дальше и дальше, вцепившись взглядом в ближний ориентир — будь то дерево, куча хвороста или камень, — и держать курс по солнцу.

Я ничего не замечал, пока Герда не дернула меня за рукав.

— Что такое?

— Тише!

Мы бросились на землю и прижались к ней, повернувшись друг к другу лицом. Герда, чуть приподняв голову, кивнула, глядя куда-то прямо перед собой:

— Кто-то идет!

Я оперся на локоть и выглянул между ветвями. Их было трое, я видел отсюда, как блекло сверкали на солнце их каски; они шли с автоматами наперевес, словно пробираясь сквозь джунгли, и вот теперь уже все они сошли с опушки леса и начали продираться сквозь кустарник. В какой-то миг они остановились, я слышал, как они переговаривались: видно, обсуждали, куда лучше идти, и тут вдруг все голоса перекрыл один сердитый, нетерпеливый голос, и я увидел, что солдаты направились в нашу сторону.

Видно, их привезли сюда на машине и ссадили чуть к востоку от того места, где мы сейчас прятались: значит, они довольно точно представляли себе, как далеко мы могли уйти.

Я раздвинул сучья и посмотрел на север, затем на юг — никого не было видно, только эти трое подходили все ближе и ближе, как бы растягивая между собой невидимую сеть.

Куда бежать? Назад и обойти вырубку? Это можно, но что, если мы напоремся на другой патруль? В любом случае мы выдали бы себя, а теперь солдат уже отделяло от нас всего каких-нибудь двести пятьдесят метров, и им достаточно было залечь под любым деревом, прислонив автомат к корневищу или поваленному стволу, и ждать, пока мы попадемся на мушку. Но, может, они вовсе не захотят стрелять сразу? Может, увидев нас, они дадут волю своим кровавым инстинктам и предпочтут взять нас живьем? А пока, ни о чем не подозревая, они брели, лениво волоча ноги, между покрытыми хворостом ямами, и казалось, им некуда торопиться.

Нет, назад нельзя! Путь назад — это путь к песчаному рву.

Герда судорожно стиснула мою руку. На ее лице был отчаянный вопрос. Глаза ее неестественно расширились, а губы вдруг увяли и сморщились, и она слабо зашевелила ими, словно пытаясь выдавить из себя какие-то слова, но я не расслышал их, я смотрел, как те трое подходят все ближе и ближе. Теперь они шагали на расстоянии 70–80 метров друг от друга, и такой же ширины была незримая сеть… и тот, что шагает в середине, скоро пройдет мимо нас с Гердой, но, если ему вздумается взять самую малость южнее, он пойдет прямо на нас…

Солнце било ему в лицо, и он откинул каску на затылок, открыв белый, странно высокий лоб. На вид совсем юноша, он шел свободным пружинистым шагом, засучив рукава мундира. Время от времени он почесывал кончик носа, и, когда отнимая палец, я видел узкую темную полоску над его верхней губой. Он неотвратимо приближался к нам. И всякий раз, отведя руку от лица, откидывал голову назад и смеялся звонко и что-то кричал остальным, и я слышал, как они откликались с обеих сторон, и все трое теперь, смеясь, крупным шагом подходили все ближе…

Назад? Тогда надо бежать сразу, даже не успев додумать до конца эту мысль. Но мысль по-прежнему работала вхолостую, не управляя уже ни волей, ни телом. Бег секунд завораживал нас, шаги приближались к нам как лавина, и мне уже казалось, что они совсем близко, я не мог оторвать глаз от узкой темной полоски усов и круглого молодого лица под стальной каской и автомата, который то поднимался, то опускался. И тут я услышал, как парень звонко и весело выругался, обнажив в улыбке зубы, и я не смел взглянуть на Герду, а только пригибал ее к земле, боясь, как бы она не вскочила и не бросилась бежать, уже почти бессознательно, подчиняясь внезапному побуждению, родившемуся в тот самый миг, я шепнул ей:

— Скорей! В яму, под хворост!

Не решаясь сдвинуться с места, я лишь приподнял ветки, прикрывавшие яму перед нами; первой забралась в яму Герда и, очутившись в укрытии, подтянув ноги и сжавшись в комок, попридержала верхние ветки, так чтобы и я мог залезть.

Я обхватил правой рукой ее плечи, мы затаились, тесно прижавшись друг к другу и прислушиваясь; прошла всего минута или, может быть, даже полминуты, как вдруг послышался сухой треск веток, ломающихся под ногами. Только один-единственный раз я поднял голову и сквозь бурый ковер хвойных игл увидел резкий, леденяще-белый свет солнца; в небе висела лишь кучка легких перистых облаков, а вокруг разливалась сплошная синева, воздух был прозрачный и звонкий. Свет властно прорывался сквозь хворост, служивший нам крышей, и я увидел, что с ветвей сошла черная кора; что-то проползло по моей правой руке и дальше, под мышку, и я подумал — спокойно и удивительно отрешенно: «Все. Больше ты ничего не почувствуешь».

Но рядом со мной была Герда, она часто дышала мне в щеку, солнечный луч заметался в светлых прядях ее волос, подобно тому, как мечется вдоль лучины огонь, и я еще ниже пригнул ее к земле, все время отчетливо понимая, что только слепой мог бы нас не заметить.

В колено мне впился острый сук, но я не шелохнулся. Боль была сильная и под конец захватила все тело, сотрясая его резкими толчками и заглушая страх. Повернув голову, я увидел ресницы Герды, и изгиб щеки, и ухо, покрытое легким пушком. Все это время я бережно прижимал ее к себе, а другая моя рука легла на ее грудь, у шеи, и пальцы сами вонзились в шейную ямку; я увидел, как с ее лица скатилась капля, а под солнцем вспыхнули льдинки, и еще я увидел кусок поляны, и стебли черники, и мелкие полусгнившие сучья, и бурые иглы, и на них черный пепел земли.

И снова мы услышали шаги, и нескончаемый треск ветвей, и скрип снега, который под сапогами превращался в месиво. Солдат смеялся, переговариваясь с другими, и подходил все ближе и ближе, и тут я увидел его сапоги и кусок галифе из зеленой шерсти и прикинул, что, видно, он пройдет совсем близко от нас, но если только другой солдат, шагающий по северной стороне, окликнет его в тот миг, когда сапоги его вплотную подберутся к нам, то он, может, на ходу обернется вправо, и тогда…

Я слегка шевельнул рукой, которой обнимал Герду — под моими пальцами отчаянно билась жилка у нее на шее, — и тут над нами навис сапог… и мы увидели гвозди в подметке и металлическую набойку на каблуке, и, опустив сапог примерно в полуметре от моей головы, солдат остановился.

Мы сидели не шевелясь, дожидаясь лишь, когда к нам сквозь ветви просунется ствол автомата, и секунды отбивали пульс в жилке у Герды, и я замер, полуприкрыв глаза, неотрывно глядя на носок солдатского сапога, на рантовый шов вдоль бортов, на складки и трещины голенища.

Сапог, однако, не сдвинулся с места, солдат лишь вяло завертел носком, отчего в снегу осталась вмятина, и тут его окликнули с южной стороны поля:

— Wolfgand, was hast du?[58]

Он не сразу ответил, и тогда его снова окликнули, уже с нетерпением.

Еще несколько секунд сапог словно прирос к месту. Я услышал дыхание солдата, потом что-то мягко забарабанило по сучьям.

— Nee — nix,[59] — отрывисто проговорил он, и, сообразив, что он мочится, я подумал: «Издевается перед расправой».

Вдруг что-то упало сквозь ветки к нам в яму — я не смел повернуть голову, а только слегка подался влево и обнаружил плитку шоколада и пачку сигарет.

— Wolfgang! — снова раздался окрик, теперь голос уже доносился откуда-то издалека, — Kommst du nicht?[60]

— Ja, ja — bin schon fertig,[61] — чуть ворчливо, по-приятельски непринужденно ответил тот. Голос парня уже не звенел, как прежде. И тут появился второй сапог: солдат, казалось, преднамеренно наступал на самые ломкие сучья. Затем шаги стали отдаляться к западу, и я снова услышал прежний веселый смех и ответные возгласы с двух сторон.

Минуты три мы не могли пошевельнуться, затем Герда встрепенулась под моей рукой и потом долго всхлипывала дробно, без слез, словно задыхаясь от кашля.

Я не знаю, сколько хребтов и лощин мы пересекли, казалось, им вовеки не будет конца, но, судя по солнцу, прошло часа четыре или пять с той минуты, как Крошка Левос остановился и закричал: «Нет! Нет!..» Я понял, что ни мне, ни ей долго не выдержать без отдыха и еды.

Я попросил Герду следить, не покажется ли где одинокий хутор. Проселочных дорог и людных мест нам лучше было избегать: ведь немцы уже наверняка успели всюду расставить посты. И все же больше всего на свете я боялся полицейских собак, и всякий раз, когда мы делали привал на какой-нибудь сухой кочке, я прикрывал рот рукой, чтобы заглушить дыхание, и прислушивался. Мы не могли надеяться, что наши следы будут незаметны на размягченной, как всегда в эту пору, лесной почве. Правда, метров пятьдесят мы прохлюпали по берегу ручья, но это было скорее из упрямства, из страха, выступавшего в обличье расчета; впрочем, я не надеялся обмануть собак, в лучшем случае это могло задержать их на несколько минут.

Дымок обнаружила Герда.

Мы брели по ровной, уже свободной от снега сосновой поляне, где деревья стояли так редко, что мы могли идти рядом, и мы уже почти достигли восточного склона, когда Герда остановилась и показала в ту сторону. Тонкий, почти прозрачный дымок вертикально поднимался кверху и, еле заметно подрагивая, стлался над верхушками деревьев.

Мы замерли, между нами был ствол сосны, но я слышал, как Герда вбирает в себя воздух короткими, судорожными глотками. Я протянул руку из-за ствола и тронул ее плечо. Она обернулась ко мне и впервые за все эти часы улыбнулась, одарила меня быстрой улыбкой, которая тут же погасла, и я понял, что вид дымка одинаково потряс нас обоих. Он был для нас приветом из далеких беззаботных времен, и вместе с тем он пугал, как теперь пугали нас все привычные вещи из мира живых.

Мы подошли к краю поляны. В низине между двумя пологими склонами гор виднелась маленькая усадьба: некрашеный сруб в полтора этажа, сарай с прогнившей крышей, колодец с навесом, поросшим зеленым мхом, и подъемным устройством, с открытой дверцей. От дома вела узкая дорога, которая сворачивала на восток и затем исчезала за деревьями, мы видели, как под солнцем вспыхивают льдинки в дорожной колее.

— Придется попытать счастья здесь, — сказал я, — должны же мы хоть что-то перекусить.

Она глядела на хутор, словно он был чудом, которое она никак не могла постичь, и я увидел следы слез на ее лице и воспаленные усталые глаза.

— А что, если…

— Я не вижу здесь никаких проводов, — сказал я, — кажется, у них даже электричества нет…

— Это не значит, что нам нечего бояться, может, эти люди — нацисты, — на редкость рассудительно сказала она.

— Это мы сразу поймем. И смоемся, прежде чем они что-нибудь заподозрят. Мы же можем сказать, будто хотим купить продукты.

— Кто нам поверит! — Она улыбнулась мне, словно ребенку. — Ведь они наверняка все сбывают на черный рынок!

— Ладно, если так, мы просто гуляем и хотим спросить дорогу.

Герда сидела на земле между двумя огромными корневищами, прислонившись спиной к стволу сосны, и, плотно запахнув на себе куртку, одной рукой придерживала ее на груди, а другой оправляла волосы.

— Какую дорогу? — сухо осведомилась она.

— На станцию, на шоссе, да куда угодно, — сердито ответил я.

— Ты что, забыл лесоруба?

— Не все же так одурели от страха!

— Этого следует ждать. Можно ждать чего угодно. Да и вообще…

Она испытующе осмотрела мою кожаную куртку и забрызганные грязью штаны, затем, оглядев себя, оттянула болтавшиеся карманы и показала мне правую ногу, на которой лыжные брюки были разорваны от щиколотки до колена.

— Давай принарядимся как сможем, — упрямо произнес я, — давай совсем оторвем карманы.

Она подняла на меня глаза и вдруг рассмеялась. Затем, покачав головой, подтянула к себе колени и спрятала между ними лицо, приподняв отвороты куртки.

— Словно все это ненастоящее, — спустя секунду прошептала она, удивленно глядя на голубой столбик дыма, таявший в воздухе над верхушками деревьев. — А ведь мы с отцом всего только издавали и печатали небольшой листок…

Она смолкла, и я вдруг понял, что на ней отцовская куртка.

— Здесь нам нечего бояться, — торопливо проговорил я, пытаясь переменить тему, — у них ведь даже телефона нет. Если они окажутся нацистами, мы просто уйдем, и все. Но нам необходимо раздобыть еду, нам надо найти людей, которые согласились бы нам помочь.

— Если б только мы ушли из типографии за полчаса до прихода немцев!.. Но в тот раз мы получили срочные вести, их надо было дать в номер…

Она сидела, покачивая головой, и я испугался, что ее вырвет, и опустился на колени рядом с ней, но не решился обнять ее за плечи — с ней явно творилось что-то неладное, — и потому я схватил ее за щиколотки и вдавил ступни ее в землю.

— Здесь нельзя оставаться! — крикнул я, стремясь втемяшить ей в голову эту простую мысль. — Слышишь, мы должны идти дальше, но сперва нам надо поесть и найти приют, чтобы укрыться на час-другой. Может, эти люди помогут нам, может, они знают кого-то, кто проведет нас дальше, только здесь нельзя оставаться, здесь нас непременно схватят! Она не ответила.

— Что ж, тогда я пойду один, — сказал я и встал, — а если что случится…

Она резко вскочила на ноги, прежде чем я успел повернуться и уйти.

— Не дури, — сказала она сердито, — мы пойдем вместе, разве что ты хочешь уйти без меня…

Я понял: она вспомнила то, что недавно приключилось в тумане, когда мы боролись с ней на куче хвороста, а потом я зашагал прочь, убеждая самого себя, что просто ищу дорогу в ложбину; она тогда раскусила меня, Я глядел на синий, как шелк, прозрачный дымок и думал, что она имеет право подозревать меня в чем угодно.

Она согласилась оторвать карманы, но не хотела бросать лоскутки, и я притворился, будто не понимаю, в чем дело, и, пожав плечами, сказал, что готов сберечь их для нее. Она не ответила, просто тщательно сложила их и спрятала в нагрудный карман.

Мы стряхнули с себя самую приметную грязь, Герда выдернула нитки, оставшиеся на линии шва, там, где были пришиты карманы, и спросила, какой у нее вид. Я кивнул: вид вполне приличный, и вдруг вспомнил, что у меня есть расческа, которую мне чудом удалось сохранить. Расческа произвела на нее странное впечатление. Она изумленно вскрикнула, словно обретя предмет из прежнего, почти забытого мира, и, пока она причесывалась, я подумал: хорошо, что я ее не показал Герде раньше. Там, внизу, в застланной туманом лощине, Герда только отшвырнула бы расческу в сторону, и ее стошнило бы, и она вся забилась бы в рыданиях… но с тех пор прошло уже пять часов, и мы давно не слышали выстрелов.

Она все причесывалась и причесывалась, преображаясь у меня на глазах, и с каждым взмахом руки, словно на фотобумаге, проявлялась все отчетливее: сначала глаза, потом нос, рот, узкий белый лоб — он весь только смутно угадывался где-то под копной волос, и уши — маленькие, розовые, как у ребенка.

— Возьми его себе, — сказал я, когда, кончив причесываться, она протянула мне гребешок.

Она явно ждала этого, потому что спрятала гребешок без лишних слов; я подошел к самому краю склона — посмотреть, где нам лучше спуститься, и в ту же минуту мы услыхали лай.

Мы мчались по склону, скользкому, как мыло, по обломкам коры и прелой траве, я чувствовал, как в горле бешено стучит кровь, и думал, что вот сейчас будет конец. Может, мы успеем добежать до скотного двора, может быть, нам удастся спрятаться в сене или нет, под крышкой колодца: там темно, мы сожмемся в комок, затаив дыхание, но что, если колодец заперт, да и все равно следы приведут к нему, и, когда мы почти сбежали со склона и нам оставалось всего с полсотни метров до опушки леса, я вдруг повернул влево и побежал на север.

Вдоль узкой вспаханной полоски поля тянулась тропинка, и, когда мы бежали к ней, скользя по сырей траве и валежнику, и падали, споткнувшись на мокрых корнях, и сучья хлестали нас по глазам, я все время мечтал об одном: только бы добраться до леса, с северной стороны окаймлявшего поле. Пусть уж лучше нас схватят там. Только бы не вытаскивали из копны сена или из колодезной будки и не вели, толкая в спину прикладом, через весь двор усадьбы. Только бы не возвращаться назад неспешным шагом и потом, дождавшись машины на перекрестке, снова ждать, лежа под брезентом, и опять ждать…

Я услышал, как сзади меня окликнула Герда, и тут меня снова захлестнули стыд и страх. Я обернулся назад, но не увидел ее, пробежал еще метров десять, снова стал; я то бежал вперед, повинуясь страху, то, устыдившись, останавливался и ждал.

И вот я увидел ее: она, шатаясь, брела по тропе тяжко и с присвистом дыша, волосы снова упали ей на лицо, так что ей приходилось придерживать их одной рукой, а другой она отбивалась от сучьев.

— Беги! — крикнула она мне.

Ее лицо побелело как мел и стало неузнаваемо, она снова крикнула мне: «Беги!», но я уже отогнал своих докучливых спутников — стыд и страх — и теперь чувствовал только усталость и какое-то оцепенение. И опять — страх…

Мы добрели до северной оконечности поля, здесь опять начинался подъем, не слишком высокий, но все же настолько крутой, что нам пришлось карабкаться на четвереньках. И мы поползли вверх по склону. Я протянул ей руку, чтобы помочь; не знаю, что мне удалось побороть в себе — стыд или страх. Она совсем выбилась из сил, из горла ее вырывались хриплые стоны. Широко раскрыв рот, она глотала воздух, и в груди ее что-то свистело и скрежетало. Слезы струились из ее глаз, она то и дело облизывала губы и все же нашла в себе силы в третий раз крикнуть мне «беги», будто кто-то может бежать вверх по крутому склону, и вот мы уже добрались до верха и проползли на четвереньках первые несколько метров и только потом встали и побрели дальше.

Еще отсрочка.

Я остановился, ожидая, что на краю взгорка сейчас покажутся дула автоматов и за ними каски. Но кругом опять была тишина, были только лес, и его шелест, и еще — наше собственное судорожное дыхание.

— А что, если они на том хуторе?

Она не ответила. Я заметил, что она скинула куртку и, скомкав, сгребла в охапку, и подумал, не должен ли я ей предложить понести сверток.

— Наверно, они на хуторе, — решительно сказал я. — Пошли дальше.

4

— Может, собака потеряла след на тропинке, — сказал я.

— Лучше помолчим, — выдохнула она, — не гадай попусту, от этого только хуже.

— А может, они устали и решили на всех плюнуть, — упрямо продолжал я, — они ведь простые солдаты, что им до нас? Им-то все равно, поймают нас или нет.

— Они выполняют приказ.

— По-разному можно выполнять приказы.

— А для них это своего рода спорт. И к тому же каждый надеется на повышение.

— Кому нужно повышение? Скоро войне конец.

— Для них это забава, вроде кино, что-то новое, захватывающее: погоня за преступниками. Война невыносимо скучна, когда ничего не случается. Солдатам ведь тоже нужны увлекательные переживания, о которых потом можно будет порассказать дома.

— Может, они пошли той дорогой, на юг, — сказал я.

Она не ответила. Ее угрюмое молчание злило меня.

Во мне вспыхнула обида, и я отодвинулся от нее и начал сдирать кожу со ствола над нашими головами. Не найдя лучшего укрытия, мы второпях залегли под сосной, сваленной ветром.

Земля под соснами была почти сухая, и солнце припекало вовсю. Герда лежала, прикрыв курткой колени, на ней была легкая кофточка с короткими рукавами и с «молнией» на груди. Герда расстегнула «молнию», и я увидел у нее на шейной ямке синяк. Он походил на крошечное сердечко величиной с монетку.

— Может, и пес тоже выдохся, — сказал я.

— Лучше помолчим, — сказала она, — от разговоров не легче. Сколько ни болтай, страх не проходит.

Она наклонилась вперед и начала что-то поправлять у своих ног. На ее лыжных брюках оборвались штрипки, и она засунула их в ботинки, чтобы ненароком на них не наступить.

Мы съели шоколад, но лучше бы мы не ели ничего. Сладкая горечь только усугубила голод; я хотел отдать Герде половину моей доли, но она улыбнулась и покачала головой, и я понял, что снова оплошал.

Мучительно хотелось пить, но воды не было, и Герда, ослушавшись меня, пососала талого снега.

— Перестань! — сказал я. — От этого только сильнее захочешь пить.

— Сильнее нельзя, — сказала она.

— Смотри только не глотай снег, — сказал я, — подержи его во рту, пока не растает, а затем выплюнь.

— Ты, часом, не был в бойскаутах? — спросила она. Мы полежали немного, прислушиваясь к звукам и глядя на перистые облака, недвижно висевшие в небе, и все казалось почти зловеще обыденным, и в гости к нам прискакали белки, игравшие в прятки в верхушках сосен. Мы лежали на боку, следя за ними глазами, а они не замечали нас. И мы лежали совсем тихо, боясь пошевельнуться. В конце концов они спрыгнули на поваленный ствол и прямо над нашими головами исполнили какой-то затейливый танец, мы видели только пушистые хвосты и слышали веселое чмоканье; Герда глубоко вздохнула и, откинувшись на траву, прикрыла глаза рукой. Но тут, видно, что-то вспугнуло белок, потому что они вдруг метнулись вверх и спрятались в ветках сосны над нами.

— Пошли, — сказал я, — надо идти дальше.

Герда молчала. Я видел, как вздрагивает ее рука, заслоняющая лицо, и понял, что она плачет.

— Хорошо, — сказал я, — дам тебе еще минуту, но потом надо уходить. Не найдя нас на хуторе, они могли повернуть сюда.

Я снова улегся в траву, продолжая думать о Вольфганге.

— Хотел бы я знать, что он за человек, — сказал я, чтобы только отвлечь ее от мыслей об отце.

— Кто?

— Да тот солдат. И зачем он это сделал? Был ли это порыв или ему давно хотелось сделать что-то в этом роде?

— Ты о чем?

— Почему тот солдат притворился, будто не заметил нас?

— А, ты вот о чем! — Отняв руку от лица, она села. — Может, забавы ради. Может, он вовсе не думал о нас с тобой. Может, ему весело от одной мысли, что он нас не выдал, что он обвел своих вокруг пальца. Может, это останется в его памяти как самое забавное приключение за все время войны. Будет о чем порассказать. Наверно, он уже ждет не дождется этого дня.

— Если только кто-нибудь ему поверит.

— Да. А если никто не захочет верить, он, пожалуй, еще станет жалеть, что спас нам жизнь.

— Я как следует не видел его лица, — сказал я, — но я бы узнал того парня по левому сапогу.

Она вдруг рассмеялась и устало покачала головой.

Мы уже не бежали, даже не шли быстрым шагом. Только теперь, спустя пять часов, мы поняли, что было бы глупо выбиваться из сил. Силы еще пригодятся нам, когда мы попадем в переплет, а пока мы шагаем по плоской, высушенной солнцем земле сосняка, где словно ни в чем не бывало жужжат насекомые и нигде не видно людей.

Глаза у Герды теперь уже не были налиты кровью, и, когда она оборачивалась лицом к солнцу, их синева словно бы светилась серебром. Одежда на нас высохла, и вслед за ощущением тепла пришла усталость — не то прежнее, сводящее мышцы смертельное изнурение, а подкрадывающаяся исподволь цепенящая вялость, алчущая сна. И еще пришел голод.

Я снял с дерева смолу и отдал Герде. Она недоуменно уставилась на нее, и я объяснил, что смолу нужно жевать, а глотать нельзя.

Я не знал, где мы, знал только, что нам нужно идти на восток, Я смутно припоминал, что кто-то из наших подробно рассуждал о том, какой дорогой он пойдет, если только ему удастся бежать. Наверно, Трондсен. Он был родом из этих мест и исходил здесь все вдоль и поперек. Помнится, он даже начертил гвоздем свой маршрут на спинке кровати, но у меня не было сил смотреть, я лежал не шевелясь, слушая, как он царапает гвоздем по дереву, и все время думал только об одном — непостижимом, — о том, что предстояло нам всем, а Бергхус сидел, зажав уши, и качал головой.

Названия мест, которые он произносил, были мне незнакомы, все они одинаково оканчивались на «руд», и я бы нипочем не отличил одно от другого.

Была секунда, когда меня подмывало спросить Герду, не запомнила ли она его пояснений, но я тут же отказался от этой идеи. Это только навело бы ее на мысль об отце, а она ведь ни разу не заговаривала о нем с тех пор, как мы сидели на взгорке, следя за тоненьким столбиком дыма. Хорошо бы ей позабыть о нем. Но стоило нам остановиться, и я видел: она только о нем и думает.

«Может быть, они прекратили погоню, — размышлял я. — Может, они взяли остальных и удовлетворились этим… до поры до времени».

Утешив себя этой мыслью, я ускорил шаг. Трудно было предположить, что всем семерым удастся спастись.

Как же все это было?.. Рука Левоса на моем плече в тот миг, когда он увидел столбы и трижды прокричал: «Нет!..» А Трондсен вырвал у конвойного автомат…

И теперь мне вспомнилось многое другое, все, что я тогда увидел словно при вспышке магния, когда схватил Герду за руку и мы вдвоем перепрыгнули канаву: офицер круто повернулся назад и вдруг обрел плоть в тумане — вырывая из кобуры пистолет, он что-то кричал. Грегерс обхватил руками одного из солдат. Эвенбю стоял не шевелясь на краю канавы, и его насквозь прошил ружейный залп, и он рухнул плашмя в снежное месиво — даже не успел вскинуть руки, чтобы защититься от пуль, — а Крошка Левос принялся колотить первого, кто попался под руку, и этим первым оказался Трондсен. А Бергхус… я не мог вспомнить, как вел себя Бергхус, когда мы шли к месту казни: перед этим он беспрерывно спрашивал, который час, еще раньше, в камере, дожидаясь, когда за нами придут. И еще я вспоминал руку, сжимавшую ломоть хлеба и огрызок колбасы, который остался на койке, и волосы Герды, рассыпавшиеся у нее по плечам, унизанные каплями росы…

— Слушай! — Круто обернувшись, она схватила меня за руку. — Слышишь?

Мы прислушались, звук повторился. Короткий яростный лай. Затем все стихло.

— Уж это никак не овчарка, — прошептал я, оборачиваясь к Герде.

Но, выпустив мою руку, она уже метнулась в чащу, и я не стал медлить, а побежал за ней, и в тот страшный, беспощадный миг все слилось для меня воедино: арест, допрос, приговор, ночи и дни перед казнью, желтые ворота с надписью «Человека освобождает труд», составленной из сосновых веток…

Мы мчались по сосняку, я скоро нагнал Герду, но у нас уже не было сил бежать, и дальше мы побрели, спотыкаясь о сучья и корни деревьев, а яростный лал собаки все приближался, но я не оборачивался, и тут сосняк стал клониться под гору, и я увидел, что за лесом начинается поле, и подумал, не все ли равно теперь, где они схватят нас. Я взял Герду за руку и замедлил шаг.

Но мы не остановились. С поля доносилось какое-то равномерное пощелкивание, и, не отпуская руки Герды, я, шатаясь, побежал вниз по склону. А после мы шли уже шагом, не быстрым, но и не медленным, боясь споткнуться, чтобы нас не застигли распростертыми на земле. Мы слышали, как пыхтит собака в зарослях вереска позади нас, но никто не стрелял, пока еще не стрелял — сначала они, наверное, окликнут нас, — и я зашагал к просвету между деревьями и подумал, что он напоминает ворота и как только мы туда войдем…

Впереди простиралось поле — буровато-серая вырубка, покрытая высокой жухлой травой, перезимовавшей под снегом. В поле стоял человек, орудуя корчевателем, другую рукоятку держал мальчик… и в тот же миг из вереска выскочила собака и пронеслась мимо нас…

Это был сеттер, всего лишь щенок с розовыми пятнами на носу и у глаз, он веселым лаем приветствовал мужчину и мальчика, а затем, резвясь, возвратился к нам и подскочил к Герде…

…Кажется, я стоял и смеялся, впрочем, что стоял — это точно, и держался за ствол березы, а может, я просто вскрикнул и выпустил руку Герды, и тогда у нее подкосились ноги, и она рухнула во весь рост в вереск, да так и осталась лежать, уткнувшись лицом в снежную жижу.

Мы больше не могли бежать, теперь уже не могли. Щенок нагнал на нас такого страху, что мы вконец обессилели. Мы даже не пошли краем леса, а открыто зашагали к полю, и я подумал:

«Мы пойдем просто так, как ни в чем не бывало, и, может, нас примут за влюбленных».

Я взял Герду за руку, но, кажется, она даже не заметила этого; рука ее была холодна и безжизненна, и сама она шла за мной как лунатик, которого хотят водворить в постель.

Равномерное пощелкивание исходило от корчевателя. Отец и сын не слышали наших шагов, и мы почти вплотную подошли к ним, когда мальчик неожиданно оглянулся. Он что-то крикнул отцу, и мужчина с усилием выпрямился, выпустил рукоятку машины и обернулся к нам. Это был низкорослый, на редкость худой человек, что называется кожа да кости. Его смуглое лицо бороздили морщины, со лба стекал пот. Разглядывая нас, он поправлял подтяжки, а другой рукой шарил позади себя в поисках опоры, пока не нащупал рукоятку корчевателя.

Наверно, он простоял так с полминуты или больше, а может, всего несколько секунд, — не знаю, мы уже утратили чувство времени. Меня вдруг охватила сильная дрожь, я стал искать, за что бы мне уцепиться, а он, казалось, теперь понял, кто мы такие. Торопливо смахнув пот с бровей, он заморгал, стараясь получше нас рассмотреть, затем быстро взглянул вниз на дорогу, сделал нам знак головой и тихо сказал:

— Идите за мной.

Он пошел краем леса, и мы ни на миг не заподозрили в нем провокатора. Мы покорно зашагали за ним — все было нам безразлично. Я шел позади Герды и видел, что с каждым шагом у нее все сильней подгибаются ноги. Обойдя вспаханное поле с другого конца, мы подошли к низкому некрашеному срубу — человек ни разу не остановился, не сказал нам ни слова, — и мы вошли вслед за ним в сени. Он запер дверь.

— Немцы с самого утра рыщут по округе, — торопливо проговорил он, — и как пить дать еще вернутся сюда: знают, что рано или поздно вы должны пересечь шоссе. Да, да, — продолжал он, подняв голову, словно заведомо отметая все возражения, — не надо ничего объяснять, я знаю, кто вы такие.

— Мы не думаем здесь оставаться, — пробормотал я, уставившись на желтые пуговицы куртки, висевшей на стене. Но голова у меня шла кругом, и, протянув руку, я ухватился за гвоздь, чтобы пол не уплыл у меня из-под ног. — Мы пойдем дальше. — Я взял Герду за руку и двинулся было к дверям, но он остановил нас и водворил на прежнее место.

— Не дурите, — твердо сказал он. — Никуда вы сейчас не уйдете, здесь же все видно как на ладони. Переждите здесь, пока не стемнеет. Я знаю верное место… Слышите?

Не отпуская моей руки, он обернулся, и тут я тоже услышал нарастающий рев мотоцикла, мчавшегося по дороге. Затем рев заглох, отдалился к северу, а хозяин подтолкнул нас к окошку и показал на взгорок напротив коровника.

— Я только что вырыл картофельный погреб вон в том взгорке. Пока он, правда, больше похож на лисью нору. Там и спрячетесь.

— А если нагрянут немцы…

— Я накидаю сверху земли и заложу дверцу дерном, — сказал он, — работа нехитрая. Этим болванам и невдомек будет, что кто-то хоронится под землей. Да и не в первый раз…

Распахнулась кухонная дверь, и на порог вышла женщина. Увидев нас, она закрыла рот рукой и застыла на месте.

— Хильмар, кто эти люди?

— Марта, — приказал он, не отвечая на ее вопрос, — скорей дай что-нибудь поесть.

— Хокон где? — спросила она, не отнимая руки ото рта.

— Сторожит за углом.

— Хильмар! — повторила она, по-прежнему не отнимая руки ото рта… и я видел, что она вся в страхе, и понимал, что им грозит.

— Нет, — глухо сказал я, — мы не можем остаться, риск слишком велик.

— Для кого? — спросил он.

— Для обеих сторон, — сказал я, и тотчас Герда метнулась мимо меня к дверям.

— Скорей, — сказала она, — пошли.

Кто-то толкнул дверь с улицы: на крыльце стоял мальчик, с ним была собака.

— Вы должны обождать, пока стемнеет, — важно сказал он, — здесь вам бояться нечего. Мы закидаем погреб землей и дерном.

Отец улыбнулся.

— Вот, слыхали?

— Но собаки же отыщут наш след?..

Я не расслышал его ответа. Голоса вдруг отдалились и выхолостились, как эхо, а лица заколебались, словно отражение в замутненной глади воды, подо мной подкосились ноги, и я подумал, что должен говорить, сказать хоть что-то, чтобы только не уснуть, женщина обняла Герду, а меня кто-то обхватил за плечи и подтолкнул к дверям.

— Пошли, — сказал крестьянин, — время не ждет.

Мы зашагали вдоль коровника, и я заметил, что хозяин несколько раз останавливался и поглядывал на дорогу. Скоро мы добрались до взгорка, и, сняв руку с моего плеча, крестьянин отпер дверцу в землянке. Она была высотой в метр и отвесно упиралась в склон, точно чертежная доска.

— Осторожно! Здесь две ступеньки!

Голос его словно долетал до нас из другого временного пласта, из другого мира, и я подумал: «Нет, мы не имеем права этого делать», — и хотел воспротивиться, но он только покачал головой и столкнул меня в погреб. От земли и проросшей картошки веяло холодной сыростью, и это освежило меня настолько, что у меня даже хватило сил повернуться и принять в свои объятия Герду.

— Холодно тебе?

Мы стояли вдвоем в могильной тьме, я привлек ее к себе; вся дрожа, она стучала зубами, и ее волосы коснулись моей щеки.

Дверца захлопнулась; я услышал, как кто-то чиркнул спичкой, и увидел на земле ящик, а на ящике — стеариновую свечу в коричневой квадратной бутылке, в каких обычно держат ягодные настойки.

Погреб был невелик, но позволял распрямиться во весь рост. Один закут до половины засыпали картошкой, другой стоял пустой.

— Можете лечь вот здесь, — сказал хозяин, указав на пустой закут, — тут есть мешки, они сгодятся вам на подстилку. Я приду, когда смеркнется, а пока поищу знакомых людей, которые поведут вас дальше.

Опустив на пол корзину, хозяйка положила на край закута шерстяное одеяло.

— Господи, — пробормотала она и взяла Герду за руку.

— Который час? — спросил я.

— Половина первого. Ждать придется долго.

Он приоткрыл дверцу и выглянул наружу. Затем, распахнув ее до конца, помог жене подняться вверх по ступенькам. Солнце устремилось в проем и заполнило погреб, и, только когда захлопнулась дверца, мы заметили, что от сквозняка погас свет.

— Спички где?

Я хотел кинуться к лестнице, но в потемках наткнулся на Герду, мы вместе рухнули на пол, и я уже не мог встать, и пополз туда, где, как мне казалось, был вход, и стукнулся о край закута, и пополз назад, и ухватился за ящик.

— Не волнуйся, он оставил спички на ящике, — донеслось до меня, и я нащупал в темноте руку Герды.

— Наверное, коробок упал, — сказал я, и тут меня снова захлестнул страх, стиснув глотку так, что я поперхнулся и все кашлял и кашлял, чтобы только не задохнуться. — Не слышала ты, как он падал?

Герда не ответила, я провел ладонью по краю ящика и снова наткнулся на ее руку. Вздрогнув, она отдернула ее.

— Это же я, — прошептал я. — А уверена ты, что он оставил нам спички?

Я слышал, как она нащупала коробок и зажгла спичку, мы стали на колени лицом друг к другу, ограждая ладонями пламя, пока Герда подносила спичку к фитилю.

Мы поставили свечку на перегородку между закутами, а ящик служил нам столом. В корзине мы нашли целую буханку свежего домашнего хлеба, немножко масла, банку искусственного меда и ножик. И самое лучшее из всего — бутылку молока.

По очереди отпивая из бутылки, мы услышали, как хозяин вернулся назад и стал закидывать дверцу землей. Мы сидели, следя за тем, как на ступеньки сыпались пыль, потом мы слышали, как поверх земли уложили дерн и утрамбовали лопатой.

Съев половину буханки, мы завернули остаток в бумагу и положили назад в корзину. Затем мы расстелили мешки на дне закута и легли, накрывшись шерстяным одеялом. Лежа рядом на спине, мы неотрывно глядели в потолок, укрепленный балками. Разбитые усталостью, мы дрожали от холода, и покой не шел к нам.

— Взгляни на свечу, — сказал я. — А что?

— Огонек не мигает.

— В самом деле.

— Хотел бы я знать, поступает ли сюда воздух?

— Но хозяин говорил, что здесь и раньше прятались люди.

— Да, но как долго? До того как стемнеет, пройдет самое меньшее семь-восемь часов, а раньше он сюда не заглянет.

— Но должен же как-то воздух проникать в погреб, не так ли?

— Не знаю.

— Наверно, воздух все же как-то поступает сюда, — пробормотала она и тут же уснула. Приподнявшись на локте, я пододвинул к себе ящик. Потом задул свечу и перевернулся на бок. Вздумай мы оба вытянуться на спине, нам не хватило бы одеяла.

Я лежал, прислушиваясь к дыханию Герды. Я слышал, как ползали в корзине, шелестя бумагой, земляные жуки, и я подумал, что мне следовало бы встать и поднять корзину на ящик.

Герда всхлипывала и временами глухо вскрикивала во сне, но я не трогал ее, боясь разбудить и снова ввергнуть ее во власть сплошного, неотступного, грызущего страха.

5

Мне казалось, будто меня выволакивают из глубокой шахты, но потемки пока еще не разомкнулись. Я стал барахтаться, стараясь вырваться из объятий сна, и вдруг что-то больно кольнуло меня в руку; я проснулся словно от толчка, но по-прежнему не сознавал, где я.

Пальцы на правой руке свела судорога, и я вообразил, будто снова лежу в тумане, стиснув руками березовый ствол, и не могу их разнять. Тут я почувствовал приторный запах крови и понял, что уже шевелю пальцами, а после долго лежал, теребя необструганный край доски, разделявшей закуты. И все еще не мог проснуться.

Сердце билось тяжелыми болезненными толчками, и я сел, прижав руки к груди, прислушиваясь к сиплому, свистящему дыханию Эвенбю, к вздохам, каждые две минуты завершавшимся приступом кашля. Я обернулся к окну, но не увидел отсвета прожектора, и почему-то не слышно было других — Крошку Левоса, вечно прятавшего что-то под одеялом, Бергхуса, то и дело чмокавшего губами, Трондсена, толкавшего спинку койки пальцами ног, отчего она все время скрипела, — и я снова улегся и стал прислушиваться к стуку своего сердца, и стук мало-помалу утих, и я вдруг понял, что край доски, за который я уцепился — необструганный и шероховатый, — совсем непохож на гладкую, вытертую до блеска планку между тюремными койками, к тому же перегородка закута куда выше той планки, и тут я проснулся по-настоящему, и на меня повеяло запахом погреба, плесени и проросшей картошки, и, отдернув руку, я задел драночный гвоздь, о который прежде поранил ладонь, и тут только я заметил, что слева от меня лежит человек…

Она спала, и я не хотел ее будить, и, перегнувшись через край закута, чтобы заслонить свечу своим телом, я зажег огонь и поставил свечу на пол. Теперь, когда Герда проснется, свет уже не ударит ей в глаза, а увидев балки вдоль земляных стен, она поймет, где она, и это облегчит ей переход ото сна к яви.

Герда лежала на боку, вытянув правую руку, ее пальцы теребили лоскут мешковины, и я вспомнил, что уже видел этот жест, но тогда она крутила пальцами пуговицу на отцовской рубашке.

— Ты спишь? — прошептал я.

— Нет.

— Давно ты проснулась?

— Не знаю, может, с полчаса, может, час назад.

— Лучше бы ты разбудила меня, — сказал я, водворяя свечу на ящик, — нам лучше говорить друг с другом.

Она перевернулась на другой бок и прикрыла глаза ладонью.

— Когда мы с тобой побежали, — начала она, — что делали остальные?

Наклонившись, я взял корзину и поставил между нами.

— Я видел Трондсена, — сказал я, — с автоматом в руках. И еще я видел Эвенбю, но тот стоял не шевелясь. Словно не понимал, что творится вокруг.

— А еще?..

— А еще я видел твоего отца: он вцепился в одного из конвойных и, заслонившись им, словно щитом, тащил его к канаве на другой стороне дороги.

Герда резко обернулась ко мне.

— Почему ты не рассказал об этом раньше?

— Я вспомнил все это только сейчас…

Во мраке подземелья было так легко лгать…

— А потом?..

— Не знаю. Туман был слишком густой: я ничего больше не мог разглядеть.

Она села. От этого движения замигал огонек, и тень ее головы заплясала на стенке.

— А ты не хотел обождать и посмотреть, что будет с ними? — спросила она.

— Нет! Обождать, что ты?.. Нет, может, в самом начале я думал об этом; теперь, право, не помню. Наверно, секунду-другую я ждал, не могу ли я что-то сделать для остальных. Но когда я бросился бежать, то уже не останавливался…

— Никто не думает в такие минуты, — сказала она, — я тоже тогда не думала об отце, пока не увидела тебя под березой — там, в поле. Человек поступает как случится. А потом мучается.

— Возьми, — сказал я и протянул ей на ноже кусок хлеба. Она взяла хлеб и, зажав его между зубами, подоткнула одеяло себе под ногу. Затем она откусила кусок, и я подал ей бутылку с молоком. Она приложила ее ко рту, но тут же отняла и вопросительно посмотрела на меня.

— А сам ты пил?

— Я уже сыт, допивай все.

— А ты не знаешь, что было на той стороне дороги? Куда им было бежать?

— А там все то же самое, что и здесь. Сперва роща, потом поле, ручей. А потом — горы. У них те же шансы, что и у нас.

— Как ты думаешь, который теперь час? — спросила она.

— Не знаю, было около часу, когда мы уснули. Может, сейчас три, а то и пять, может, даже восемь. Трудно сказать, сколько мы проспали.

— Ты думаешь, он придет? — вдруг спросила она.

— Придет непременно.

— А ты не думал, что?..

— Конечно, думал, я думал об этом, когда нас сюда вели, — солгал я, — но этот человек не нацист.

— Как знать. Может, он как тот лесоруб.

— А лесоруб тоже был ничего, только уж очень струсил поначалу. Но хозяин не может сюда прийти, пока не стемнеет.

— А когда же стемнеет, в восемь?

Я задумался, но не мог вспомнить, в какое время темнеет.

— Сегодня восемнадцатое апреля, — сказал я, — на какой час приходится в этот день закат?

— Не знаю. Вот отец сразу бы сказал. Он всегда все знал. Точно какая-нибудь энциклопедия. Достаточно было назвать ему дату, и он сразу говорил, когда восход, а когда закат.

Герда откинула одеяло в сторону, сложила — один на другой — несколько мешков и уселась сверху, прислонясь спиной к низкой стене закутка. Дрожа от холода, она наклонилась вперед, подтянув колени к самому подбородку, и спрятала руки между ногами.

— Что это? — вдруг спросила она, подняв голову.

— А что?

— Не слышишь разве, что-то там шуршит…

— Наверно, мышь, — сказал я, — а может, и крыса. Не все ли равно… Они роют ходы, по которым сюда будет поступать воздух.

Я взял картошку и кинул туда, где раздался шорох. Оттуда выскочило что-то серое и скрылось под грудой щепок в углу.

Герда недовольно поморщилась и слегка отодвинулась от меня.

— Не надо, — сказала она, — ты так только раздразнишь ее.

Я взял другую картофелину и, прицелившись, швырнул в груду досок. Крыса подскочила, растопырив лапы, на миг повисла в воздухе, затем, приземлившись, метнулась под ступеньки.

— Перестань! — крикнула Герда и сжалась, словно от удара.

Я засмеялся и притянул к себе горстку картофелин.

— Так! — крикнул я, не замечая, что осип от азарта. — Вот! Вот тебе! И еще! — И, встав на колени, обстреливал картофелинами ступеньки.

Крыса метнулась на середину, оба мы видели ее, и я почувствовал: вот оно, верное лекарство против предрассветного страха, против глухой, сосущей тоски, которая захлестывает меня по утрам, стоит мне проснуться… И я стал хватать по две, по три картофелины зараз и швырял куда попало, уже не целясь, просто наугад.

— Вот тебе! — кричал я. — Получай!

Насмерть перепуганная крыса заметалась по погребу, я попал в нее несколько раз, но она даже не пискнула, а только шныряла вдоль земляных стен в поисках норки, то скрываясь под грудой щепок, то снова выбегая оттуда и прячась под ступеньками, и я чувствовал, как крепнет во мне отрадная ярость, и начал шарить рукой, нет ли подходящего камня, и, не найдя его, сгреб ладонью большой ком земли и изо всех сил бросил в крысу. Щепки рассыпались, и, выскочив из-под них, крыса подбежала к ящику и зашипела на нас, а я даже не замечал, что Герда схватила меня за руку, не замечал ничего, пока она не стала кричать мне в ухо. Я оттолкнул ее и со счастливым смехом прицелился прямо в оскал острых крысиных зубов и точно рассчитанным ударом угодил крысе меж глаз, так что она упала, и перевернулась вверх лапками, и откатилась к стенке, и, запищав от боли, растянулась на земляном полу.

— Перестань! Слышишь? Перестань!

Герда изо всех сил трясла меня за плечи, но это не помогало, и тогда она вцепилась мне в волосы, вышла дурацкая сцена, и я подумал, что она вырвет мне все волосы, и вспомнил, что они уже начали редеть. Я схватил ее за руку и оттолкнул.

— Это еще что такое! — сердито пропыхтел я. — Черт возьми! Это еще что за шутки!

Я стоял, с трудом переводя дух, и увидел, что она ничуть не злится, а в глазах ее прочитал, что она понимает и жалеет меня.

— Сядь, — сказала она.

Мы сели рядом и стали глядеть на пламя, мерцавшее ясным желтым светом, и долго не было слышно ни единого звука, кроме слабого потрескивания фитиля и наших собственных вздохов.

— На меня тоже находит по утрам, когда я просыпаюсь, — вскоре проговорила она. — Но я загоняю это внутрь, подавляю как могу. Только, когда кажется, что нас вот-вот настигнут, тогда меня подмывает кричать и дать волю рукам. Но если я просто стою где-то или сижу, я подавляю страх, сжавшись в комок. После у меня ноют мышцы, все тело.

Я поднялся и вышел из закута.

— Как ты думаешь, крыса сдохла? — спросила Герда.

Я взял свечу и пронес ее вдоль стены к груде щепок.

— Нет, — сказал я, стараясь выдавить из себя улыбку, — эту породу ничем не проймешь.

— Может, теперь, когда мы сидим смирно, она отыскала норку, — сказала Герда.

Я подошел к двери и припал ухом к щели между досками.

— Слышно что-нибудь?

— Нет.

— Надо терпеть, — сказала она.

— Конечно, надо. Ты что, боишься, я распахну дверцу?

— Нет, конечно, а все же иди-ка лучше сюда и сядь.

— Как ты думаешь, есть сегодня луна? Вчера была?

— Забыл, что ли? Вчера был туман, — ответила она.

— А позавчера?

— Не знаю, прожектор ведь бил прямо в окно.

Я стал ходить взад-вперед, от дверцы к закуту и обратно, но жестокий, иссушающий страх по-прежнему сжимал сердце, и я жалел, что мы не в лесу и нельзя разогнать страх быстрым бегом. Я видел, что Герда следит за мной, и понимал, что ей сейчас не легче, и от сознания, что она так же перепугана, как и я, на душе становилось все тяжелей.

— Давно мы с тобой проснулись? — спросил я, чтобы только нарушить тягостное молчание.

— Может, час назад — здесь не чувствуешь времени, — а может, всего полчаса.

— Прекрасно, — громко объявил я и вдруг почувствовал, что я весь в холодном поту, — давай подсчитаем: сначала мы поели — на это ушло минут пятнадцать. После мы разговаривали, считай, минут десять.

— Мы разговаривали за едой, — заявила она с напускной заносчивостью, — мы гадали, есть ли здесь хоть какая-то вентиляция.

— Нет, — сказал я, — ты все путаешь, о вентиляции мы говорили перед тем как уснуть.

— А не все ли равно, час прошел или меньше. Иди-ка лучше сюда и сядь.

«Время, — подумал я, — часы и минуты… Что за глупости она говорит! Сейчас для нас нет ничего важнее времени».

— А после здесь завозилась крыса, — резко и настойчиво продолжал я, — и это тоже заняло минут десять, а потом я осмотрел дверцу и стены…

Она взглянула на меня.

— Успокойся, — мягко проговорила она, и я понял, что отныне я перестал быть для нее случайным, чужим человеком, который должен был умереть еще десять часов назад и, возможно, очень скоро умрет. Она вдруг улыбнулась и протянула мне руку, а я глядел на ее руку, застыв на месте, глубоко вбирая в себя воздух, пока мое дыхание не выровнялось.

— Правда, какая разница, час прошел или меньше, — пробормотал я.

— Ты лучше сядь и расскажи, с чего все началось, — прошептала она.

Поставив свечу на ящик, я взял руку Герды и перешагнул через низкий край закута.

— Что началось?

— Ну, как тебя арестовали и за что…

— Что теперь об этом толковать, — сказал я, — словом, у нас был отряд….

— Да… и что же?

— Мы хотели взорвать фабрику.

— Так.

— Ты же не слушаешь меня!

Герда наклонилась вперед, словно ловя какие-то звуки.

— Что это? — спросил я.

— Тише! Слушай!

Она встала, мы затаили дыхание, и тут я тоже услышал какой-то гул, словно на дворе был сильный ветер, и временами треск.

— А теперь слышишь?

— Да.

Мы выбрались из закута и подошли к дверце.

— Наверно, поднялся ветер, — сказал я, — может, на дворе дождь.

Но звук повторился снова, и треск совсем не походил на дождь. И тут же мы услышали другие звуки: отдаленный гром, затем грохот, шум — будто ломались деревья.

— Погаси свечу, — сказал я, припав ухом к дверце.

— Что это может быть?

Взобравшись рядом со мной на ступеньку, Герда ухватилась за мою куртку.

— Может, это просто гроза, — сказал я.

— Так вот вдруг, ни с того ни с сего?

— Может, вовсе и не вдруг, просто мы раньше не замечали.

— Слушай! — Она схватила меня за руку. — Чувствуешь запах?

— Нет.

— Пахнет гарью!

— Ничего я не чувствую.

— Иди сюда!

Она подтолкнула меня к краю дверцы, и я сразу учуял легкий запах гари, который проник в щель — в полпальца шириной — между дверцей и крышей.

Мы спустились со ступенек и стоя застыли в потемках.

— Видно, дым из трубы стелется книзу, и его отнесло на взгорок, — сказал я.

— А этот треск?

— Не знаю, может, хозяин задумал жечь старые доски, толь или еще какой материал, который при горении дает едкий дым.

— Зачем бы ему затевать это сегодня…

Тут мы услышали выстрелы. Сперва два — один за другим, — затем еще один, и потом уже началась пальба. Герда вскрикнула, она протянула руку к моей груди, мы кинулись друг к другу, я обнял ее за плечи и оттащил от дверцы к стене закута. Мы замерли, я знал, что у нее в мыслях, и все время крепко прижимал ее к себе, и скоро уже слышался только треск и вой, словно где-то бушевало ненастье.

— Дом горит, — прошептала она, — а что означают выстрелы? — Может, это взорвались балки, — сказал я, — бывает, балки взрываются, когда сильный жар.

— Нет, — сказала Герда, высвобождаясь из моих объятий, — это стреляли из винтовок. Что же нам теперь делать?

— А ничего, — сказал я и протянул руку, чтобы снова привлечь к себе Герду. Не найдя ее, я отдернул руку и стоял не шевелясь, затаив дыхание, пока в потемках не раздался стон ужаса, и тогда я пошел на этот стон, и наткнулся на Герду, и подбородком ударился о ее лоб.

— Тихо, — сказал я и крепко обнял ее, — стой спокойно.

Сердце ее бешено колотилось, я чувствовал его биение сквозь две куртки — ее отца и мою, — и тут только я понял, насколько легче вдвоем бороться со страхом. Мы долго стояли так, тесно прижавшись друг к другу.

— Брось, — сказал я, — может, ничего и не случилось.

Мы вернулись в свой закут и сели. Выстрелов больше не было. Мы все прислушивались, не раздадутся ли голоса, крики, звуки команды, но теперь мы слышали лишь приглушенный шелест да еще вой, словно кто-то запустил ракету.

6

Мы уже доели все, что дала нам хозяйка, и свеча почти совсем догорела. Герда завернулась в шерстяное одеяло, но проку от этого не было; она стучала зубами и жаловалась, что отмерзают пальцы ног. Я снял с нее башмаки и долго растирал ей ступни, но вскоре ее снова стала пробирать дрожь. Сначала я спрятал ее ноги под кожаную куртку, отогревая их теплом своего тела; потом мы по очереди прогуливались по земляному полу: в погребе было слишком тесно, чтобы гулять вдвоем.

Мы вырыли в земле пять ямок и, стараясь убить время, закатывали туда картофелины, мы пробовали также заманить крысу хлебной коркой, но в конце концов снова уселись, безучастные ко всему, Герда на мешках, я на ящике, и, экономя свечку, загасили свет; в погребе стояла могильная тишина, и кругом была одна звенящая пустота, только Герда иногда стучала зубами.

Сотни раз я подходил к дверце, но всякий раз Герда качала головой.

— Я не намерен здесь торчать, пока не зарасту плесенью, — говорил я.

— Хозяин придет непременно, — твердила Герда.

И снова мы стали прогуливаться взад-вперед и скоро протоптали в земляном полу тропинку и две круглые площадки на ее концах — там, где мы поворачивали назад.

— Смотри!

Мы только что снова зажгли свечу и сидели, неотрывно глядя на крохотное алчное пламя, когда Герда вдруг заметила это.

— Что там?

Она протянула руку, и теперь я тоже увидел, что с дверцы начала осыпаться земля — тонкой струйкой, словно в песочных часах, — и мы услышали, как кто-то возится там, у взгорка. Я задул свечу, мы вскочили и стали по обе стороны дверцы.

— Кто-то сбрасывает дерн, — прошептал я.

Но тут послышался и другой звук, похожий на детский плач, и вот дверца распахнулась, и в проеме показалось незнакомое лицо.

Было темно, но между верхушками деревьев на той стороне долины уже виднелся серп нарождающейся луны.

Я взял спички, мы выбрались наружу и сразу поняли, что здесь произошло. Дом и коровник сгорели. Нас окутал дым, стлавшийся над двором, за остовами стен еще тлел огонь и слышалось глухое шипение, словно кто-то лил воду на раскаленную золу.

Только теперь мы увидели мальчика. Это был Хокон, сын хозяина. Все лицо его было в саже, брови и волосы опалены. Он стоял у взгорка и, отгребая пласты дерна, беззвучно плакал. Не поднимая головы, он в промежутках между всхлипами делал свою работу и не замечал щенка, который, воображая, будто с ним играют, бегал взад-вперед, волоча в зубах дерн.

Здесь же был мужчина — крепко сбитый темноволосый парень лет тридцати. Он ничего не стал нам объяснять, просто сделал знак идти за ним. Почувствовав в нем какую-то глухую неприязнь, я ни о чем не спросил. Мы побрели за ним к опушке леса и скоро вошли в гущу деревьев. Проходя мимо усадьбы, я обернулся: за стеной коровника лежали четыре коровы и лошадь.

Мы шли по тропинке, которая вела на север вдоль той же сосновой поляны, с которой мы спустились много часов назад, но парень по-прежнему хранил молчание. Мальчик с собакой шли позади. Мы шагали так минут десять и подошли к месту, где тропинка пересекала проселок.

— Мартин!

Это мальчик глухо окликнул парня, шедшего впереди нас, тот остановился и обернулся назад.

— Верно, — сказал он, — незачем тебе дальше идти с нами. Дверь в сенях открыта. Пройдешь в мою комнату и ляжешь на диван.

Мальчик свистнул собаке и стал спускаться с ней по проселку. Один только раз он оглянулся, я решил, что он хочет помахать нам на прощание, и в ответ поднял руку, но он даже не взглянул на нас, а только печально кивнул тому парню. И когда мальчик скрылся внизу за поворотом, я услышал, как он, всхлипывая, успокаивал пса.

— Что случилось? — спросил я.

Парень не ответил, только кивнул и продолжал шагать по тропинке на север. Но я стал догадываться кое о чем и, догнав его, потянул за рукав.

— Что случилось? Неужели сожгли усадьбу? И застрелили лошадь и четырех коров?

И снова он не ответил, просто отдернул руку, и снова я уловил в нем ту же глухую неприязнь.

Мы шли еще минут пятнадцать или, может, тридцать, и, когда он остановился под деревьями на пригорке, высоко в небе на юго-востоке уже сияла луна: дорога внизу просматривалась на несколько сот метров.

Мартин плашмя растянулся в кустах и поманил нас к себе. Я залег рядом с ним, а справа от меня была Герда, я уже хотел повторить свой вопрос, когда он заговорил.

— Да, — сказал он, — немцы нагрянули после обеда, но вы, надо думать, ничего не слыхали.

— Мы почувствовали запах гари, — ответил я, — и слышали треск пламени и стрельбу. Но что нам было делать? Не выходить же из погреба!

Он покачал головой.

— Хорошо, что вы не вышли. А не то они спалили бы еще и другие усадьбы.

В голосе его звучала горечь, он срывал и бросал на землю стебли черники. Я глядел на увядшие стебли, на груду, выросшую перед нами, и мне очень хотелось защититься от невысказанного упрека, и я подумал, что, если бы Крошка Левос не взбунтовался, все давно уже было бы кончено и ничего больше бы не случилось, и я понял, что глубоко благодарен ему, и радовался, что отдал ему горбушку тогда, в камере, когда мы лежали и ждали, что вот-вот за нами придут. И вдруг осознал, что рядом со мной была Герда, живая, и я увидел свои пальцы и несколько свежих листьев среди пожухлых, и я уже знал, что сейчас я скажу неправду, и все равно я должен был это сказать, чтобы хоть как-то умерить свою вину:

— Наверно, нам лучше было пойти под расстрел. Он улыбнулся, не разжимая губ.

— Чепуха, — сказал он, — не думайте, что здешний народ ничего не смыслит. Все понимают, что вы пережили. Все до одного. Да только уж больно тяжка расплата. Только вы бросьте об этом думать, никто не станет вас винить. Виновны во всем те, другие. Придет день, — он посмотрел на меня, обнажив зубы в грозной улыбке, — когда война кончится, и тут я самолично займусь кое-кем, кого давно взял на заметку. Когда дела оборачиваются хуже некуда, приятно думать об этом!

— Что же все-таки произошло?

— Погодите, — сказал он, — дом видите на той стороне? — Он показал на другую сторону шоссе, и мы увидели контур крыши и трубу между деревьями. Я кивнул, и он продолжал: — Там дальше, к северу, еще идет облава: час назад говорили, будто им осталось всего несколько дворов. Когда в чердачном окне вспыхнет свет, значит, путь свободен. Там, на чердаке, наш человек, он проверит, все ли машины укатили назад или какая осталась здесь. Тогда вам можно пересечь шоссе.

Он обернулся ко мне, и его лицо уже не показалось мне таким угрюмым:

— Я переведу вас на ту сторону и провожу чуть дальше на восток. Оттуда пойдете одни. Там, в лесу, стоит заброшенная усадьба, прямо к югу от пожарной каланчи. Я покажу вам, как туда пройти. В усадьбе вы заночуете, а завтра дождетесь меня, я, наверно, подоспею к полудню. Оттуда я поведу вас на восток, к железной дороге. Начальнику станции Буруд уже сообщено, чтобы он вам помог.

— Что же все-таки произошло, пока мы сидели в погребе? — спросила Герда.

— Из города прислали полицейских собак, и те отыскали ваши следы на холме, на сосновой поляне. Следы вели к дому Хильмара и Марты, но погреб немцы так и не нашли. Как только вы туда забрались, Хильмар вывел коров и прогнал их несколько раз взад-вперед по траве между домом и взгорком, а земля сейчас мягкая, как каша, и следы сразу стерлись. Немцы ничего не могли понять, а Хильмар все отрицал. Все же они ему не поверили: следы-то кончались здесь, и тогда они взялись за Марту и мальчика — вы только что его видели, — но никто из них не признался. Они околачивались тут битый час, и если какие следы остались после скотины, и те немцы вытоптали сапогами. А тех троих все это время держали по стойке «смирно» у стенки, и офицер распалялся все больше и больше: он всего-навсего лейтенант, и скоро войне конец, и, надо думать, ему обидно, провоевав пять лет, вернуться домой лейтенантом, и он орал, что вы при побеге уложили троих солдат — слыхал я, что убит только один, впрочем, это неважно, — и тот офицер поставил Хильмара и Марту с мальчишкой лицом к стенке, и солдаты начали щелкать затворами, но и это не помогло, тогда немцы пригнали сюда жителей соседних дворов и выстроили их вдоль обочины, и все решили, что это конец, но немцы только облили бензином дом и подожгли. А потом они застрелили коров и коня, и это было, пожалуй, страшнее всего. Потом, взяв с собой Хильмара и Марту, они ушли.

Месяц, скрывшийся было за гребень гор на юго-востоке, выплыл, и теперь мы отчетливо различали крышу и темный квадрат слева от трубы.

— Худо пришлось Марте с Хильмаром, — продолжал он, — но вы об этом не думайте, навряд ли они что сделают с ними, доказательств-то нет, хотя черт их знает, как они поступят, если еще что-нибудь приключится. А дом-то был совсем новый, Хильмар даже не успел его покрасить.

Мы лежали молча, и я не знал, что мне говорить: все прозвучало бы одинаково глупо. Чтобы я ни сказал, все равно покажется, будто я оправдываюсь.

— А что будет с мальчиком? — спросила Герда.

— Уж его-то мы не оставим. Вы не беспокойтесь.

Никто не станет винить вас в том, что случилось. Просто поначалу уж слишком тяжко… Еда у вас есть?

Я покачал головой и подумал что мальчик-то наверняка станет нас винить, если случится беда.

— Вот вам, — сказал Мартин и положил в траву сверток с едой, — завтра еще принесу. — Он взглянул на часы: — Четверть одиннадцатого. Думаю скоро немцы уедут вниз, в долину.

Мы лежали, не отрывая глаз от темного квадрата левее трубы, и я гадал, знает ли Мартин что-нибудь о наших. Жалея Герду, я надеялся, что он ничего не скажет, и только я это подумал, как она обернулась к нему.

— Нас было шестеро… — начала она, и я снова поймал тот погасший, убитый взгляд и чуть прополз вперед, чтобы быть между ней и Мартином.

— А далеко до пожарной каланчи, — торопливо спросил я, — и как отыскать к ней тропинку? И сколько займет у нас весь путь?

— Я все покажу вам, когда мы будем на той стороне, — сказал он, — отыскать ее — сущий пустяк, бревна на каланче поистерлись от времени, так что в лунную ночь чуть ли не светятся. Только бы луну не заволокло облаками. Впрочем сегодня полнолуние и ветер дует с востока, так что, думаю, погода удержится. Я бы сам довел вас до места, но у меня этой ночью дел по горло. Взгляните-ка сюда, — сказал он и, вынув из заднего кармана лист бумаги, разгладил его. — Вот это они развесили на столбах вдоль всего шоссе: семьдесят пять тысяч крон премии. Уж лучше вам сразу узнать об этом.

Я с первого взгляда охватил все и быстро сложив плакат, спрятал его в кармане, раньше чем Герда успела протянуть к нему руку.

— Тише, — шепнул я, пригибая ее голову к траве, — едут!

Мы стали смотреть вниз, на дорогу, и я надеялся, что она не успела как следует разглядеть плакат. Я мечтал, чтобы немцы скорей проехали мимо, чтобы вспыхнул свет в доме на той стороне, но все было тихо. Вид этого плаката, объявление о розыске беглецов, наши фото на нем, обещание заплатить за наши головы семьдесят пять тысяч крон — все это снова разбередило во мне тот ни с чем не сравнимый, жуткий страх, и страх был теперь повсюду, куда бы я ни глядел и до чего бы ни дотрагивался, — в кустарнике, в пятнах снега, в кучке облаков слева от диска луны. Он владел мной, когда мы прятались в погребе, прислушивались к треску пожара и выстрелам, но после я уже не знал его, а теперь страх снова захлестнул меня, как лавина, и завладел моим телом: руки у меня вспотели, а в груди, в желудке, во рту словно пылал иссушающий огонь. Не в силах лежать спокойно, я все время ворочался, и Мартин смерил меня подозрительным взглядом, и тут мы услышали грохот автоколонны, ехавшей с севера вниз по долине.

Всего было шесть машин: впереди дозорная машина с пулеметом на крыше, затем открытый легковой автомобиль, в котором сидели шофер и три офицера, дальше три грузовика с солдатами — из-за бортов торчали каски и дула автоматов, а позади всех закрытый черный легковой автомобиль.

— Можно подумать, будто нас не двое, а целая армия, — прошептал я осевшим голосом.

— Им нравится эта игра, — сказал Мартин, — офицеры рады, когда случается что-нибудь: надо же им как-то держать солдат в боевой готовности. Видели вы ту черную машину? Гестапо! Эти молодчики всегда последними покидают место происшествия. И если они убрались, можно считать: путь свободен. А не заметили вы, были еще какие-нибудь люди в грузовиках?

— Нет. А кто бы там мог быть?

— Заложники.

В его голосе не было и тени упрека, но я заметил, как Герда сжалась и задрожала, словно от внезапного озноба, и подумал: сколько людей, наверно, сейчас сидят за темными занавесками в домах по всей долине и жалеют, что нас не расстреляли!

Он вскочил на ноги:

— Так, пошли дальше!

Я вскинул голову: в чердачном окне горел свет, и мы с усилием поднялись на ноги и зашагали вслед за нашим спутником вниз по склону, пробираясь под сенью орешника к дороге. Он сделал нам знак обождать, и мы застыли у обочины, а он все стоял и прислушивался. Где-то далеко, на юге долины, залаяла собака, и мне показалось, что этот лай мне знаком, и я подумал, не остановились ли немцы у сожженной усадьбы, а Герда смяла рукой край моей куртки, и я понял, что и она подумала то же самое, и тут Мартин подал нам знак, что путь свободен, и мы, пригнувшись, перебежали через дорогу, промчались мимо каменных тумб и, шатаясь, вбежали в кустарник на другой стороне.

Мы шли по откосу вдоль заглохшего русла ручья, пока не добрались до леса, окаймлявшего поле с другой стороны, и дальше — снова вверх по пологому склону, пока не очутились на почти безлесном пригорке. Отсюда уходила на восток череда плоских холмов, беловато-серых в свете луны. Скоро Мартин остановился и показал нам на пожарную каланчу — блестящий серебристый прямоугольник, выступавший над верхушками деревьев.

— Отсюда не видно усадьбы, — сказал он, — она лежит в нескольких сотнях метров к югу от каланчи, но не ходите туда прямиком, а ступайте сначала к башне. По низинам у нас тут болота, не знаю, можно ли там пройти, так что смотрите сами. Только не разводите в доме огонь, уж верно, у немцев повсюду расставлены часовые, и те знают, что в усадьбе никто не живет. А я приду завтра утром.

— А сколько нам ждать? — спросил я. Он умолк, затем рассмеялся:

— Если в три меня не будет, идите прямиком на восток, пока не наткнетесь на железную дорогу, а затем вдоль колеи на север до станции Буруд.

— Как я узнаю время? — вздохнул я. — Немцы отобрали у меня часы.

Он на мгновение заколебался, затем, сняв с руки часы, завел их и протянул мне.

— Если я опоздаю, спрячешь их под нижней ступенькой дома.

— А что, если мы не найдем начальника станция?

— Спросите Вебьернсена. Он живет у вокзала. И вот еще что. — Удрученно вздохнув, он сунул руку во внутренний карман и достал оттуда крупнокалиберный кольт. — Пустишь его в ход лишь в крайнем случае! От него в шкуре остаются вот такие дыры!..

Он положил кольт на пень; было видно, как трудно ему расстаться со своим пистолетом.

— Счастливо, — сказал он, повернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Только теперь, когда спина его скрылась за елями, я вспомнил, что мы даже не поблагодарили его, но, Думаю, он просто пожал бы плечами, сказав, что благодарить надо Хильмара и Марту. Я застегнул на руке часы, сунул сверток с едой в наружный, а пистолет во внутренний карман куртки и кивнул Герде. Мы спустились с пригорка, и я избрал ориентиром макушку ели, высившейся над всеми другими. Стояла тихая прохладная весенняя ночь, и лес походил на серебристое озеро, покрытое сеткой мертвых теней. Наши башмаки оставляли на инее серый мокрый след, но я знал, что солнце его растопит.

Я плохо помню этот путь по дну зачарованного озера. Земля стелилась ровно, без лощин, только там и сям попадались болота, которые нам легко удавалось обходить. Дважды где-то совсем рядом прокричала сова, но больше ничего не было слышно. Как-то раз, обернувшись, я увидел, что Герда хромает. Она натерла ногу, и я предложил перевязать ее носовым платком, но она не захотела. Ощущение безнадежной нереальности всей картины завладело мной, как тогда, когда мы шли сквозь туман к месту казни, к семи столбам. Но только теперь наш путь пролегал сквозь бесконечную череду одинаковых, блещущих серебром покоев, и я совсем не чувствовал страха, а скорее своего рода приятную отрешенность. Герда шла за мной по пятам, временами я останавливался и спрашивал, не хочет ли она отдохнуть, но в ответ она лишь качала головой, пытаясь выдавить из себя улыбку. Я все думал о плакате, который был у меня в кармане: «Она ни в коем случае не должна его увидеть». На нем было всего два снимка — ее и мой, а это могло означать лишь одно… Я знал, что она не успела рассмотреть плакат, но, возможно, она догадалась обо всем и сама не хотела его видеть.

Только раз я потерял каланчу из виду, и мне пришлось залезть на сосну. Лес лежал подо мной почти весь белый, с глубокими тенями в низинах, как на дне океана, на юге серебрился пруд, сверху доносился тихий гул самолета, летевшего на запад, — словно стрекот швейной машины, — а внизу у сосны я различал длинные струи волос Герды. Она сидела, спрятав лицо в ладони, и, спустившись вниз, я увидел, что она плачет, но она не просила показать ей плакат, и тогда я отыскал в этом неправдоподобном пейзаже новый ориентир, и тем же ровным шагом мы пошли дальше. Когда мы взобрались на последний взгорок, уже перевалило за полночь, и невдалеке, примерно в километре от нас, показалась пожарная каланча.

Послушавшись Мартина, мы не пытались пройти к усадьбе прямиком, а сперва пошли к каланче. Оттуда мы сразу повернули на юг и скоро отыскали заглохшую тропинку, которая вывела нас к усадьбе.

Амбар стоял без крыши, обвалилась также одна из стен, а из коровника сиротливо глядели на нас пустые ясли. Но уцелел дом, сложенный, как и каланча, из неоструганных бревен, выскобленных до блеска дождем и ветром. Стекла были выбиты, оконные рамы сорваны с петель, дверь распахнута настежь. В пустом оконном проеме развевались обрывки выцветшей занавески.

В комнате валялись на полу два матраса, сырых и покрытых плесенью — видно, оттого, что протекала крыша, — и я отправился на поиски в сарай и нашел там несколько рваных мешков, а в коровнике подобрал остатки холстины.

Когда я возвратился в дом, Герда уже спала. Я не хотел ее будить и только подсунул ей под голову мешки — туда, где на матрасе было мокрое пятно. Затем я снял свою кожаную куртку, вынул оттуда кольт и объявление о розыске и накрыл курткой Герду. Она лежала на боку, подложив под щеку ладонь, и, когда, осторожно приподняв ее голову, я подсунул ей под затылок рваные мешки, она застонала и веки ее вздрогнули. Губы у нее сейчас были красные, свежие — не белые, какими они запомнились мне в тюремной камере, и я подумал, не стащить ли с нее ботинки, но, побоявшись содрать запекшуюся кровь, отказался от этой мысли. Несколько минут я, прислушиваясь, постоял на крыльце, потом лег на другой матрас, подоткнув под себя один конец холстины и прикрывшись другим.

Было холодно, я долго лежал, дрожа и пытаясь согреться под жесткой, вымазанной в земле холстиной. Концы длинных волос Герды, соскользнув с матраса, свернулись в светлый кружок на полу. Не в силах оторвать от него глаз, я лежал, и все думал о ней, и не мог уснуть. Скоро стемнело, луна зашла. Но по-прежнему я неотрывно глядел на светлый кружок ее волос, а потом все же, видно, уснул, потому что, очнувшись, уже увидел солнце: оно струилось сквозь дверной проем, освещая место, где прежде был венчик волос.

День прошел, мы все еще были живы.

Герда сидела на ступеньках, щурясь на солнечный свет. Сбросив ботинки, она показала мне стертые ноги, и я развеселил ее, предложив соскрести масло с бутербродов и намазать им ссадины; она рассмеялась коротким, звонким и притом изумленным смехом. Все же она позволила мне разорвать на полоски носовой платок, я смазал их маслом и обвязал ими больные места. Пока, стоя на коленях, я накладывал на ее ноги повязку, она, опершись на мое плечо, вынула гребешок и причесалась, а потом, развернув сверток, который оставил нам Мартин, мы поели. Был уже одиннадцатый час.

— Жаль, что никто из нас не стоял на страже этой ночью, — сказал я, — зато сейчас я сбегаю к каланче и поднимусь наверх.

— Не уходи, — сказала она, схватив свои ботинки, — я с тобой.

Поднявшись по заросшей тропинке, мы взобрались на каланчу и вверху уселись на низкую скамью позади перил. Наклонившись вперед, мы могли смотреть поверх барьера: далеко на западе синели вершины гор, а под ними мы различили несколько плотных желто-коричневых пятен — наверно, это был лагерь с песчаным рвом, а чуть поближе пролегали тесная долина и шоссе с домами по обе стороны. На юге не было никаких строений — только вода и грязно-желтые пятна болот среди зелени. На север и на восток снова тянулся лес. Воздух был чистый как стеклышко, а небо — точно море света. Была середина апреля, и, пока мы сидели на каланче, из низин испарились последние клочья тумана, и тут Герда приметила церковную башню чуть к северу от сожженной усадьбы Хильмара и Марты, и в тот самый миг, когда она показала на церковь, там зазвонили колокола.

— Половина одиннадцатого, — сказал я. — Может, сойдешь в дом и соснешь немного? Через полтора часа нам ведь снова в путь.

Она покачала головой, и я не стал настаивать. Я чувствовал, что вчерашний день сблизил нас больше любой многолетней дружбы, и, сняв с перил ее руку, я торопливо пожал ее, но при всем том я знал, что под гнетом голого, удушающего страха каждый из нас по-прежнему останется один на один со своей судьбой.

На западном склоне деревья стояли редко, лес был здесь почти весь вырублен, так что с этой стороны навряд ли кто мог подобраться к нам незаметно, во всяком случае, не ближе, чем на полкилометра. Точно так же и по шоссе не проехала бы незамеченной ни одна машина.

Мы доели последние два бутерброда, и я вспомнил про сигареты, которые подбросил нам солдат. Это оказалась едва начатая пачка с изображением Юноны, супруги Юпитера, на обертке. Мы подумали, что было бы слишком рискованно курить наверху, и решили, что я спущусь вниз, а Герда тем временем посторожит.

Внизу я укрылся за грудой камней и сидел, глотая тонкий безвкусный дым сигареты, и, задрав голову, глядел, как развеваются на ветру волосы Герды, и тут она вдруг окликнула меня по имени — коротко и резко.

Никогда она еще не называла меня по имени, и к моему испугу примешался неизведанный, странный трепет, и, затоптав сигарету, я бросился к каланче.

— Что такое? — крикнул я, приступом взяв оба лестничных пролета. — Что случилось?

Она не ответила, просто притянула меня к себе и показала через перила на юг, в сторону усадьбы.

— Не знаю, — прошептала она, и я снова услышал прежнее сдавленное, испуганное, отрывистое дыхание, — мне показалось, будто послышался треск: словно кто-то пробирается по валежнику.

Мы стояли на коленях, тесно прижавшись друг к другу, и прислушивались.

— Может, это олень. Ты ничего не видела?

— Ничего.

— Идем, здесь нам нельзя оставаться.

Я подтащил ее к люку и велел ей скорей спускаться вниз, но уже на середине башни, когда нам оставалось одолеть еще один лестничный пролет, мы услышали, что кто-то бежит по тропинке, и мы еще не успели спрыгнуть на землю, как из-за деревьев выскочил Мартин и, не останавливаясь, побежал дальше, сделав нам знак следовать за ним, в горы. В правой руке у него был автомат, а левую он прижимал к бедру, и мы видели, что он хромает и по бедру у него сочится кровь, и вот он уже скрылся из глаз, и мы побежали за ним к неглубокому узкому оврагу, рассекавшему вершину холма пополам. На голом пригорке слева лежал длинный валун. На правом пригорке кто-то, натаскав камней, соорудил сторожевую вышку почти с человеческий рост. Мартин оглянулся назад и, прокричав что-то, показал на валун, а сам укрылся за вышкой, и мы увидели, что он орудует прикладом автомата, точно железным ломом, стараясь свалить верхние камни, и спустя секунду мы уже все трое лежали в траве, выжидая, что будет дальше.

7

Их было четверо, а командовал ими маленький темноволосый фельдфебель с узким, юношески худым лицом под стальной каской. В правой руке он держал пистолет, а в левой — ручную гранату. Шагал он размашисто и вместе с тем осторожно: уходя на войну, он, надо думать, оставил дома целый шкаф, битком набитый романами про индейцев.

Остальные были вооружены винтовками, но не гранатами, и я подумал: наше счастье, что фельдфебель шагает на несколько метров впереди солдат; когда мы его подстрелим, они не успеют взять у него гранату.

Покосившись в сторону Мартина, я увидел, что он проделал в камнях амбразуру для своего автомата. Обернувшись ко мне, он торопливо и властно ткнул себя указательным пальцем в грудь, и я понял, что фельдфебеля он берет на себя, и я перелез на другую сторону валуна и снова проверил, заряжен ли мой кольт.

Герда укрылась в рытвине позади меня, и я подумал: «Сейчас я еще успею обернуться и сказать ей, чтобы она не ждала меня, а бежала в лес, как только начнется стрельба». Я торопливо оглянулся: она лежала на земле, чуть ли не прижавшись щекой к моему башмаку, но теперь немцы уже подошли так близко, что я даже не смел ничего ей шепнуть, а сделал лишь легкий знак головой и пошевельнул ступней — взамен всего того, что собирался сказать. Кажется, она поняла, но не захотела подчиниться, потому что в ответ лишь слабо покачала головой и еле приметно стиснула мою щиколотку, дав понять, что она останется с нами.

Немцы вышли из леса, шагая по обе стороны тропинки, которая вела сюда из усадьбы, и я чуть-чуть выдвинулся вперед. Тяжелый кольт я удерживал обеими руками за камнем. Достаточно было передвинуть дуло на несколько сантиметров, чтобы оно высунулось наружу.

Двое солдат были в годах, один, во всяком случае, выглядел лет на шестьдесят. Их круглые, озабоченные, потные лица выражали недовольство. Помнится, Трондсен рассказывал, что большинство солдат лагерной охраны — из южногерманских крестьян; это покладистые, миролюбивые люди, которых ввиду непригодности для фронта определили в оккупационные части. На солдатах были вермахтовские мундиры без всяких наград. Винтовки они несли как лопаты; выйдя из леса и увидев открытый взгорок, они попятились назад и спрятались за ближайшей сосной.

Третий солдат был совсем юноша. Он сдвинул каску на самую макушку и расстегнул ремень, и мне показалось, будто он похож на Вольфганга, того самого парня с вырубки, но у этого не было усиков. На воротнике мундира у него виднелась узенькая красно-зеленая орденская планка. Он смотрел открытым удивленным взглядом, и голос у него был звонкий, по-девичьи высокий.

— Здесь никого нет, — сказал он, и старший из двух солдат, прятавшихся за сосной, снял каску и вытер с лысины пот.

— Да, в самом деле никого, — лениво повторил он. Фельдфебель остановился у подножия пожарной каланчи.

— Шнайдер! — крикнул он. — Надень каску, полезай на башню и посмотри, есть кто-нибудь внизу или нет!

Я слышал, как солдат что-то буркнул в ответ. Он не торопясь повозился за деревом и надел каску, но не сдвинулся с места.

— Кому все это нужно, — недовольно сказал он, подозрительно косясь на бледное, молочной голубизны небо, — тот парень давно сбежал. К тому же всем известно, что у меня скверное зрение.

— Шнайдер!

— Да-да, сейчас, — нехотя отозвался он, — но почему бы не послать Робарта, он-то хоть молодой и проворный.

Юноша вышел вперед и стоял теперь прямо за спиной фельдфебеля; держась за поперечную балку у подножия пожарной каланчи, он осторожно покачал лестницу.

— А что, хотите — пойду, — рассмеялся он, и его зубы сверкнули на солнце.

Лоб у него был загорелый, гладкий, светлая тонкая прядь волос падала наискосок на темную бровь, и я подумал, что глаза у него, наверно, веселые, синие.

— Шнайдер!

Фельдфебель круто обернулся, узкое острое личико так и заходило под каской, он взмахнул ручной гранатой и весь вдруг залился краской. Казалось, он был не в силах спокойно стоять на месте, и голос его прозвучал резко, точно удар кнута:

— Шнайдер!

— Иду, иду…

Старик нехотя выпустил ствол сосны и поплелся к каланче. Он прошел перед самым носом фельдфебеля и, казалось, нарочно толкнул его; тот невольно повернул голову и, не шевелясь, уставился на него, словно на смотру.

Подойдя к лестнице, Шнайдер постучал по одной из ступенек прикладом.

— Не знаю, что-то боязно лезть, — нимало не смущаясь, проговорил он, — дерево-то все прогнило. Да и голова у меня кружится, сами знаете!

— Шнайдер!

Снова оклик прозвучал резко, как удар бича, и фельдфебель яростно замахал пистолетом. Немцев отделяло от нас теперь всего каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров, я смахнул слезы с ресниц и подумал, до чего же все это неправдоподобно, будто какое-то представление, сцена из спектакля, а мы зрители и при этом почти что мертвецы. Мне хотелось знать, чувствует ли все это Мартин, и я покосился в его сторону, но увидел лишь, что он наэлектризован и напряжен и у него вот-вот лопнет терпение: он весь сжался в комок, и ему явно не терпелось выпустить всю обойму в тех троих, что сгрудились у каланчи. А Герда лежала слишком низко и наверняка не видела ничего. Я осторожно передвинул ногу, и, вероятно, коснулся ее щеки, и тут же почувствовал ее руку на своей щиколотке, и ощутил легкое пожатие, точно своеобразный привет.

Солнце уже вышло из-за верхушек сосен, и мы отчетливо видели немцев, за исключением того, четвертого, который по-прежнему скрывался под сенью деревьев. Шнайдер прислонил винтовку к стене каланчи и неторопливо полез наверх, по нескольку раз проверяя каждую ступеньку, затем, взобравшись на лестничную площадку, остановился и, держась за подпорку, свободной рукой прикрыл глаза от солнца.

— Я же говорил, — прокричал он, показывая вокруг рукой, — никого здесь нет!

— Лезь до конца!

Фельдфебель несколько успокоился, когда Шнайдер полез дальше, он засмеялся тонким деревянным смехом и что-то сказал Робарту, но парень никак не реагировал на его слова, он стоял расслабясь, глядя в воздух, и на лице у него было мягкое, почти мечтательное выражение.

По моей спине струился холодный пот, но меня снова посетило прежнее необыкновенное, счастливое чувство, будто я зритель, присутствующий при спектакле, и я подумал, что, в сущности, так было всегда и всегда мне казалось, будто все вокруг только игра, а не явь. Да, так было всегда, с первой минуты, как я вступил в боевую группу, и это вбивало клин между всеми другими и мной. Наверно, они заметили это и потому никогда не давали мне самостоятельных заданий.

Но Мартин наверняка ничего похожего не ощущал, да и Герда тоже. Они не анализировали свое отношение к войне — она лишь побуждала их к действиям, и эти действия были для них так же естественны, как жизнь, и неизбежны, как смерть.

«Надеюсь, мне не придется стрелять в Робарта, — подумал я, — он чем-то похож на меня. Мы могли бы с ним подружиться, и готов побиться об заклад, что мы читали одни и те же книги и у нас рождались одни и те же мысли…»

Я закрыл глаза, защищаясь от слепящего влажного весеннего света, и услышал, как воркует голубь где-то в лесу, позади нас, и еще я слышал, как Шнайдер, пыхтя, взбирается по трухлявым ступенькам, и представил себе город, в котором вырос Робарт, — сонный южногерманский городок со средневековыми стенами и валом, школу с узкими окнами, сквозь которые пробивалось солнце. По вечерам мы уходили бы с ним вдвоем на прогулку в горы, в светлый альпийский лес с высокими деревьями, и говорили бы о прочитанных книгах, и на нем была бы клетчатая рубашка с открытым воротом, и он, улыбаясь, глядел бы на солнце узкими блестящими глазами и то и дело убирал бы со лба тонкую светлую прядь… но тут Герда сжала мою лодыжку, и я понял, что она увидела Шнайдера на верхней площадке пожарной каланчи.

Я поднял голову и тоже увидел его. Он снова снял с себя каску и раскачивал ее на ремне, точно маятник, Демонстрируя свою независимость.

— Что-нибудь видишь?

— Да. Лес.

Нарочито дурацкий ответ прозвучал как насмешка, и фельдфебель снова залился краской.

— Шнайдер! — крикнул он. — Каску надень!

— Так точно, но только я ничего не вижу.

— Идиот! Погляди на восток!

— А где восток?

— Вон там!

Фельдфебель показал на восток дрожавшим в его руках пистолетным дулом, старик неторопливо обернулся, а я плашмя растянулся на земле позади валуна и дернул ногой, чтобы предостеречь Герду. Надеюсь, что я угодил ей в плечо, а не в щеку. Тогда я не мог ее спросить, а после мы оба позабыли об этом. Я вспомнил это только вот сейчас. Мелочь, несущественная деталь, но она мучит меня чуть ли не больше всего. Одно я твердо помню: у нее вырвался глухой стон, почти вздох, а я, припав к колючему ложу из валежника и хвои, слушал, как бешено колотится мое сердце. Сквозь бледно-зеленую сеть из стеблей черники я видел Мартина на другой стороне оврага, он больше не держался за бедро и теперь сжимал окровавленной рукой затвор, а я недоумевал, где же он так поранился, потому что мы не слыхали никакой перестрелки. Мартин лежал повыше нас, и любой человек с мало-мальски приличным зрением наверняка увидел бы его с каланчи. «Не сооруди он тогда бруствер из сторожевой вышки, плохи были бы теперь его дела», — подумал я и еще долго лежал, уткнувшись лицом во влажный мох, и ждал, когда же Шнайдер перестанет ломать комедию и спустится с каланчи, так ничего и не увидев, и надеялся, что Мартин уловит момент и выстрелит из автомата, пока только трое из солдат при оружии. А сам я попытаюсь уложить Шнайдера. Правда, далековато для пистолета, но все же я попытаюсь уложить Шнайдера, а не Робарта, по-прежнему стоящего ко мне ближе всех, и я начал медленно приподнимать голову, передвигая дуло пистолета к краю валуна, и в то же мгновение старик буркнул:

— Нет, и здесь тоже никого! — И, повернувшись к нам спиной, он скрылся в люке и стал спускаться по лестнице.

Я держал его на мушке, между двумя высокими гибкими березами, тянувшими свои черные ветви к свету. Казалось, он, пятясь задом, выползает прямо из неба, а он не торопился и поглядывал то вверх, то вниз, словно сомневаясь, что же все-таки предпочесть: землю или небо, и, по мере того как он переходил со ступеньки на ступеньку, я опускал пистолет, так что дуло все время смотрело Шнайдеру в спину, чуть выше пояса. У него была толстая, широкая спина, я наверняка не промазал бы, а когда он остановился на лестничной площадке и на миг повернулся ко мне грудью, я стал целить ему в живот, чуть повыше ремня с орлом на застежке. Тут он снова повернулся ко мне спиной, чтобы преодолеть последние ступеньки, а фельдфебель нетерпеливо затопал ногами и прикрикнул на него:

— Шнайдер, пошевеливайся, живо!

Но почему не стреляет Мартин? Еще пять ступенек — и Шнайдер, спустившись вниз, возьмет свою винтовку. Почему Мартин не стреляет? Может, он хочет уложить сразу всех троих?

Я сильнее сжал рукоятку кольта обеими руками, слушая, как он еле слышно царапает острый выступ камня, и решил, что выстрелю сразу, как только Шнайдер встанет одной ногой на нижнюю ступеньку, а другой ступит на землю. Тогда Робарт успеет ничком повалиться на землю и укрыться за основанием каланчи, зато фельдфебелю, который стоит к нам ближе всех, будет крышка: Мартин уложит его из автомата, а о том солдате в кустах мы и думать не станем, а просто бросимся бежать…

Сороконожка проползла по камню, на который я оперся левой рукой, и я подумал: «Как только она доползет до валуна, я нажму на спуск, и почему только Мартин не стреляет!» Может, автомат дал осечку, но в здешней тишине мы расслышали бы это точно так же, как выстрел, а может, Мартин лежит в обмороке, оттого что потерял много крови, и успею ли я перемахнуть на ту сторону и схватить автомат, прежде чем они меня подстрелят? Повернув голову, я увидел, что он лежит все в той же позе и держит солдат под прицелом, и вот уже Шнайдер спустился вниз и, взял винтовку…

Сороконожка уползла куда-то, и я подумал, что ведь Мартин здесь главный: он знает, что делает.

Шнайдер и Робарт зашагали к опушке леса, но фельдфебель замешкался и, когда они уже почти вошли в гущу деревьев, дал команду остановиться.

— Кайзер, вперед!

Солдат, прятавшийся в кустах, побрел к каланче, и теперь немцев было уже четверо. Фельдфебель ручной гранатой показал на овраг, и тут я сообразил, что задумал Мартин, почему он не стрелял. Одно из двух: или они сейчас повернут назад, или же пойдут дальше на восток, и тогда они, конечно, пройдут между двух взгорков, где прятались мы.

— Шнайдер!

Улыбнувшись, унтер-офицер отошел в сторону, и немцы начали приближаться к нам. Шнайдер, привыкший к роли шута и козла отпущения, шел в трех-четырех метрах впереди других, по его старому, насмешливо-смиренному и чуть лукавому лицу было видно, что для него уже давно не существовало ни страха, ни вообще каких-либо неожиданностей, и я надеялся, что Мартин уложит его одним выстрелом, так что его лицо и в смерти сохранит такое же выражение.

За ним шел фельдфебель, а у того по левую руку был Робарт, по правую — Кайзер. Солнце уже переместилось на юг, и, по мере того как немцы приближались к нам, лица их росли и росли, так что мы различали теперь каждую черточку, словно на увеличенном фотоснимке: тяжелое, озаренное горьким юмором висельника, шутовское лицо Шнайдера; смутный, бесформенный силуэт Кайзера, которого мы так и не видели, потому что все это время он простоял в тени под деревьями: я старался не смотреть на него, чтобы после не вспоминать его лицо, которое так или иначе скоро погаснет; карие, под выпуклым лбом, глаза фельдфебеля, шагавшего прямой, негнущейся, напряженной походкой, и всех ближе ко мне — лицо Робарта.

«Я сперва застрелю фельдфебеля, — подумал я, не замечая, как пот стекает у меня с бровей, заволакивая глаза, — может, тогда они побросают оружие и сдадутся». Я прижал дуло револьвера к выбоине в камне, но все равно не мог удержать его в неподвижности, а лица все росли и росли и совсем надвинулись на нас, и мне казалось, что я уже чувствую запах всех четырех солдат…

Мне захотелось крикнуть Робарту, который был так похож на Вольфганга с вырубки, чтобы он бросился ничком на землю, и что вообще не я затеял все это, а фельдфебель, или, может, Мартин, или вовсе фюрер, или еще Крошка Левос, который крикнул: «Нет! Нет!» — словом, кто угодно, только не я, и тут ногти Герды врезались мне в ногу прямо над краем башмака, и в тот же миг Мартин дал сухую, точную очередь из автомата…

Шнайдер рухнул на колени: опершись на винтовку, он глядел на струю крови, толчками выбивавшуюся из шейной артерии и капавшую на приклад. Кайзер уже лежал не шевелясь, и я вспомнил Эвенбю, который стоял у обочины дороги и упал лицом прямо в снежную жижу, даже не сделав попытки защититься. Фельдфебель сполз на спину, он как рыба ловил воздух ртом и шарил пальцами по груди, словно пытаясь застегнуть пуговицу, но по-прежнему не выпускал из рук гранаты и пистолета, а затем я перевел взгляд на Робарта и увидел его всего в каких-нибудь пяти метрах от себя. Опустившись на одно колено, он вскинул винтовку, и вид у него был сердитый и удивленный. Винтовка его дрогнула, из дула выбился дымок, он перезарядил ее и собрался стрелять из положения лежа, и, держа палец на спуске, я приподнял пистолет. Но вместо живота стал целиться ему в грудь и даже чуть правее — в плечо.

Они недвижно лежали на земле, все четверо… Нет, вот чуть-чуть пошевельнулся Шнайдер; он упал на колени, головой вперед, словно творя молитву, а каской уперся в землю, и мы не видели его лица.

Мартин кивнул мне, повернув большой палец книзу, я подошел к Шнайдеру и приставил к его затылку пистолет. В ходе недолгого боя, который и боем-то настоящим не был, я чувствовал приятное, хоть и изнуряющее возбуждение, но вид седого, под машинку остриженного затылка вдруг подкосил мои силы, Каска сползла с головы солдата, открыв багровое пятно экземы на лысине, и я отвернулся, глазами умоляя Герду о помощи. Она стояла вверху, на пригорке, рядом с валуном, но не смотрела в мою сторону, и я не знал, что же мне теперь делать, но в ту же секунду Шнайдер свалился на бок, и я увидел, что он мертв.

Кайзера и фельдфебеля незачем было трогать, а когда я подошел к Робарту, я увидел, что его каска лежит на земле и по виску у него течет струйка крови.

Мартин наклонился к фельдфебелю и вынул из его окостеневших пальцев пистолет и ручную гранату; разогнувшись, прежде чем обернуться к Кайзеру, он посмотрел на Робарта.

— Скорее кончай с этим парнем, — спокойно сказал он. — Немцы устроили в школе командный пункт; через час они будут здесь, а не то и через полчаса, если они уже выслали в эту сторону патруль.

Юноша лежал на спине, обратив лицо к солнцу.

Он сохранял все то же сердитое, удивленное выражение, как тогда, когда бросился на землю и пытался перезарядить винтовку. Но за этим выражением я вновь уловил то, прежнее, отчужденное, мечтательное, какое было у него, когда он стоял, прислушиваясь к шуму леса, и глядел на Шнайдера, карабкавшегося на каланчу… и я не мог заставить себя еще раз его убить.

— Дело ясное, — сказал я, — он мертв.

— Лучше не рисковать.

Мартин забросил винтовки и патронташи в яму для овощей; он говорил со мной, не поднимая глаз. Я слышал по голосу, что он волнуется и спешит, ведь прошло уже пять, а не то и десять минут, с тех пор как мы их застрелили, а я все еще не мог сделать то немногое, что требовалось от меня, не мог, оттого что Робарт лежал передо мной такой беззащитный…

— Нет, — сказал я, — в этом нет нужды, еще один выстрел только поможет немцам нас засечь.

Мартин вдруг подскочил ко мне; теперь это уже был совсем другой человек, мало похожий на того, что накануне советовал нам больше не думать о беде, постигшей Марту и Хильмара.

— Дай сюда пистолет, — резко приказал он, — нам нельзя терять время. Лучше покончить с ним, пока он не очнулся.

— Подожди! Неужели вы не видите?..

Это крикнула Герда; оттолкнув нас обоих, она опустилась на колени рядом с солдатом.

— Он просто контужен. Видите, дырки нет, это просто царапина. Дайте сюда носовой платок!

Какую-то секунду мы стояли в растерянности, затем я вспомнил, что напоследок целился ему в плечо, и я сунул пистолет в карман и теперь уже твердо знал, что не стану стрелять в Робарта.

Присев перед ним на корточки, я стал обыскивать его карманы и все время лихорадочно думал, что, если только я найду носовой платок, он спасен. Я не нашел ничего в карманах штанов и в куртке тоже, и, казалось, все зависит теперь от этого носового платка — жизнь Робарта и наша собственная, и война, и вообще все, и я подбежал к фельдфебелю и обнаружил в нагрудном кармане мундира белый, аккуратно сложенный носовой платок с инициалами «Р. Б.», вышитыми красными нитками в одном из углов.

Я вдруг сообразил, что, наверно, фельдфебель был педераст; он и мертвый поражал неприятным щегольством, какой-то противоестественной, бесплотной опрятностью, от которой меня тошнило.

Носовой платок был слишком мал, и я подбежал к Шнайдеру и у него обнаружил широкий лоскут в красную клетку, от которого разило машинным маслом, бензином и мазью для сапог, и я вдруг понял, что, наверно, между этими тремя немцами были сложные отношения — между юношей Робартом и двумя старшими, ненавидевшими друг друга, — и тут Мартин громко и резко что-то крикнул, и, обернувшись, я увидел, что, отойдя назад на несколько шагов, он уже поднял автомат.

Герда выбежала вперед и загородила Робарта.

— Нет, — сказала она, глядя на Мартина в упор, — ты этого не сделаешь.

Мартин схватил ее за руку, чтобы оттащить в сторону.

— Уйди, — сказал он сердито, — что за блажь, нельзя, чтобы его нашли здесь живым.

Она отдернула руку, но не сдвинулась с места.

— Неужели ты убьешь спящего? — сказала она.

— Если надо, убью.

— Ничего этого не надо.

«Как в театре, — подумал я, — будто перед тобой разыгрывают спектакль, а сам ты только ждешь условной реплики, чтобы выйти на сцену».

Я скрепил узлом оба носовых платка и протянул Герде; повернувшись к нам спиной, она опустилась на колени и перевязала Робарту голову, следя за тем, чтобы на рану пришелся чистый белый платок.

— По-моему, вы оба спятили. Ведь он увидит, куда мы пойдем.

— Мы не убьем его.

Герда сказала это, не вставая с колен и не поднимая глаз. Я опустился на колени рядом с ней, и на мгновение наши глаза встретились: я понял, что нас сблизил не только страх.

— Мы свяжем его и оставим здесь, — сказал я. — Он расскажет им не больше того, что они сами увидят.

Ресницы Робарта затрепетали, пробормотав что-то, он облизнул языком губы. И тут он вдруг открыл глаза, и я увидел, что они у него ярко-синие, как я и думал. Он посмотрел на Герду, затем на Мартина и на меня, а потом он увидел троих мертвецов и содрогнулся от ужаса и попытался встать на ноги.

Рукояткой пистолета Мартин снова толкнул его в траву.

— Это чистый бред, — сказал он, — какого черта нам его щадить! Разве они нас щадят?

Робарт уловил тон, каким были сказаны эти слова, и перевел на Мартина взгляд и, казалось, мгновенно все понял. Он подполз к Герде и тут же снова оглянулся на Мартина, на автомат, целившийся ему в грудь. Губы его дрогнули, объятый смертельным страхом, он схватился за лоб и кончиками пальцев ощупал повязку.

— Нет, нет! — забормотал он, бессмысленно качая головой. — Нет!

Мы связали ему руки и ноги шнурками, которые сняли с покойников, затем оттащили его к пожарной каланче и усадили спиной к фундаменту. Мартин молчал; чувствуя, что должен дать ему какое-то объяснение, я рассказал о происшествии на вырубке.

— Господи, — покачал он головой, — так то же был другой немец!

— Не в этом дело…

Я пытался объяснить ему нечто такое, что сам пока еще смутно сознавал, но не находил нужных слов и подумал, что если только он пойдет вместе с нами к железной дороге, как обещал, то, может, по пути я соображу, что ему сказать.

— Они так похожи, — сказал я, — совсем как братья.

— Может, они и братья, — сказал он совершенно серьезно, — но это не меняет дела. Как будто братья не убивают друг друга.

— Что у тебя с ногой? — спросил я. — Может, нам перевязать ее?

Он взглянул на рану и покачал головой.

— Она больше не кровоточит, — сказал он. — Я не рассчитывал так скоро встретить патруль. Думаю, солдаты не видели меня, не то стали бы стрелять. Но они заслышали мои шаги и, когда я бросился бежать, припустились за мной. Я оступился и бедром напоролся на камень. Конечно, я мог бы выстрелить, чтобы вас предостеречь, но я думал, что мне удастся оставить их в дураках, и к тому же лучше было обойтись без выстрелов.

Он подошел к трупам и возвратился назад с револьвером фельдфебеля.

— Возьми вот это, — сказал он Герде. — И вот еще. — Он достал две обоймы для кольта и отдал мне. — Винтовки и все прочее я сам снесу куда надо.

Затем он вынул карту и показал на ней каланчу.

— Теперь вы пойдете на северо-восток, — сказал он, водя указательным пальцем по карте, — Здесь вы увидите тропинку, которая приведет вас вон к тому озеру. Там вы найдете лодку и переправитесь на другой берег. Так по крайней мере немцы надолго потеряют ваш след, если даже пригонят собак. Раз дело приняло такой оборот, я не могу пойти с вами. Но вы сами отыщете тропинку на другой стороне озера и спуститесь по ней к железной дороге. Там на пригорке вы спрячетесь и будете ждать. Мы прикинули, что вы доберетесь туда часам к четырем-пяти, и к этому времени наш человек будет на месте.

— Кто?

— Вебьернсен, начальник железнодорожной станции Буруд, тот самый, о котором я говорил вам вчера. Пароль: «Апрель — Вебьерн». А теперь вам лучше убираться отсюда. Да, вот еще что, — добавил он, вынув из кармана сверток с едой, — сама дорога не займет у вас много времени, но, может, вам придется прождать там несколько часов, если почему-либо Вебьернсен не поспеет к сроку…

Я вернул ему часы, велел Герде взять сверток, засунул кольт и обе обоймы во внутренний карман куртки. Затем мы ушли. В траве остались трупы Шнайдера и фельдфебеля, и в некотором отдалении от них, справа, у подножия пригорка, лежал Кайзер — человек, которого мы застрелили, так и не увидев его лица.

Герда несла пистолет в правой руке, и я спросил, знает ли она, как с ним обращаться. Она кивнула и спрятала его в карман отцовской куртки, и вскоре мы подошли к откосу, и, обернувшись, я увидел Мартина, складывавшего в кучу винтовки, а за ним Робарта. Юноша сидел в тени, прислонившись спиной к каланче; его светлые волосы ярко выделялись на фоне темной поперечной балки, рисунок которой еще не стерся под воздействием непогоды. Уходя, мы не стали заламывать ему руки за спину, и теперь, увидев, что мы остановились, он поднял связанные ладони и поклонился нам на индийский манер.

Мы спустились к подножию холма: теперь перед нами расстилался равнинный лес. Стоял теплый, светлый, солнечный день. Но ели были непривычно скованы немотой, и птицы вдруг перестали петь, словно по мере нашего приближения они улетали.

Мы шли прямо на восток, пока не наткнулись на тропинку, и, когда мы уже прошли по ней несколько сот метров, Герда вдруг остановилась и задумчиво произнесла:

— А все-таки многие из них понимают по-норвежски…

— Ты о ком?

— Многие из солдат, те, что долго здесь служат…

— Ну и что из этого?

Тут до меня вдруг дошло, что она хотела сказать. Я обмер, и сразу бешено заколотилось сердце: Мартин объяснил наш маршрут и назвал станцию и имя начальника, а ведь всего в нескольких шагах от нас сидел Робарт.

— Послушай…

Она тронула мою руку ладонью, и я почувствовал, как что-то оборвалось во мне, и мы зашагали дальше, но теперь уже держась на большом расстоянии друг от друга, Мы шагали молча, только прислушивались и выжидали, что же теперь будет.

Было легко идти по тропинке, и земля в лесу почти совсем подсохла, но ближе к северу, в низинах, там, где плотно стояли ели, виднелись сероватые пятна снега, и казалось, будто на них лежит грязь. Там и сям уже мелькал крокус, реже — мать-и-мачеха. Обогнув холм, мы уже начали подниматься вверх по склону, когда вдалеке трижды пролаял автомат Мартина.

Я не стал оборачиваться. Я и так знал, что увижу на ее лице глухое отчаяние и растерянность, как тогда, когда мы стояли у горной хижины; и когда шли через поле к корчевальной машине; и когда, сидя в погребе, вдруг почувствовал запах гари… и, ускорив шаг, я подумал, что эти выстрелы — дурной знак.

8

Было уже далеко за полдень, но солнце по-прежнему пригревало спину: растянувшись бок о бок на земле, мы глядели на железнодорожное полотно.

Весь путь сюда занял у нас часа три-четыре, и за это время мы отдыхали только один раз, когда залегли у подножия густой ели, прижавшись к стволу и прислушиваясь к гулу самолета, кружившего над верхушками деревьев. Я прикрыл руками светлые волосы Герды, и мы свернулись колесом вокруг ели, так, чтобы не выделяться среди корней на темной лесной почве. Самолет дважды возвращался назад, и мы не знали, заметили нас сверху или нет. Потом мы добрались до узкого, вытянутого в длину озера; мы надеялись, что самолет улетел на свою базу. У Герды все время ныли ноги, но стоило мне оглянуться назад, как она распрямляла плечи и старалась не хромать. Я помог ей снять ботинки, но чулки прилипли к коже, покрытой волдырями и запекшейся кровью, и мы не стали их трогать. В одной из горных расселин мы обнаружили лодку и сразу же столкнули ее в воду, а я вырвал из земли тоненькую березку, которая могла сойти за удочку, и перекинул через борт.

Я греб, а Герда сидела верхом на корме, спустив ноги в воду, и самолет больше не появлялся, зато с юга, плавно снижаясь, прилетели утки, и мы оба сочли это добрым предзнаменованием — я даже перестал грести, а Герда вынула из воды ноги. Но тут, заметив нас, утки испуганно захлопали крыльями, затем, снова взмыв в воздух, полетели дальше — на север. А Робарт был мертв, и Шнайдер, и фельдфебель, и Кайзер, которого мы так и не видели в лицо. Словно эти убийства, эти спокойные выстрелы в упор не были частицей войны, мы не говорили о них — мы вообще почти не разговаривали друг с другом, — но я все время видел связанные руки Робарта, его сложенные — в знак приветствия — ладони и еще… я словно наяву видел его глаза, когда он понял, что у Мартина на уме. Те три выстрела разрушили также близость, наметившуюся было между Гердой и мной: мы мгновенно сделались друг другу чужими, будто соучастники преступления, и теперь, когда я спрашивал, как у нее с ногой, мы оба чувствовали, что это звучит фальшиво, и я был только рад, если она не отвечала.

Втащив лодку на берег, мы укрыли ее за уступом с восточной стороны озерца: никто не должен был догадаться, что мы сюда переправились. Наверно, теперь немцы разобьются на две группы, которые двинутся вдоль озерца, с обычной своей дотошностью прочесывая берега, и если у них только одна собака, то пройдет много времени, прежде чем они снова нападут на наш след.

Мы отыскали тропинку, о которой говорил Мартин, и прошли по ней примерно с полмили. Затем, свернув с нее, мы уже смелей взяли курс на север — Мартин показал нам эту дорогу на карте — и наконец достигли условного места к югу от Буруда. Я соорудил небольшой шалаш из ветвей и мха, чтобы нас нельзя было увидеть с воздуха, и теперь мы лежали, растянувшись на сухом хвойном ковре, откуда нам открывался вид на железнодорожную насыпь и короткий отрезок шоссе на другой стороне.

Солнце проникало сквозь навес, сплетая узор из света и тени, который медленно перемещался. Стоило Герде пошевельнуться, как в ее волосах рассыпались золотые искры и сквозь мерцающий свет виднелась черная рукоятка пистолета, торчавшего из внутреннего кармана ее куртки.

Попросив у Герды пистолет, я на всякий случай показал ей, как с ним обращаться. Затем я достал свой кольт и на нем тоже показал, как его заряжать, как ставить на предохранитель и как вставлять новую обойму. Герда внимательно слушала объяснения и безошибочно повторяла все приемы, но без всякого интереса. За немногими взглядами и скупыми словами, которыми мы обменялись, я снова чувствовал ее отчаянный, немой вопрос; я знал, она сейчас думает об отце, и радовался, что она не спрашивает о плакате: я твердо решил сказать, что потерял его, если вдруг Герда захочет на него посмотреть.

Ожидание тяготило меня; я жалел, что пришлось отдать часы; каждые пять минут я вылезал из шалаша и, пройдя несколько метров к откосу, оборачивался лицом к западу и прислушивался.

Когда в четвертый раз я возвратился в шалаш, Герда спала. В нашем тесном приюте, наполненном запахами земли, еще сохранилось тепло, Герда сняла куртку и подложила ее себе под голову, как подушку. Она спала на животе, подсунув под щеку ладонь и слегка поджав правую ногу; стройная, тоненькая, с точеными руками и ногами, она лежала, расслабившись, и я видел ее плечи, округло выступавшие под легкой кофточкой, и светлый пух на руках, и ногти, черные от грязи, и одну бровь, и щеку, и уголок рта, и изгиб ноздри… и правое бедро, и круглую коленку…

Она откинула руку; я не мог войти в шалаш, не стронув ее с места, и, стоя на коленях у входа, раздумывал, что же мне делать, и тут вдруг меня захлестнуло неизведанное прежде чувство — страстная безграничная нежность, и мне захотелось прижаться к Герде и, накрыв ей голову, лицо и плечи моей курткой, позабыть обо всем — о самолете, о Вебьернсене, о железной дороге и шоссе, о тех, кто гнался за нами.

Я осторожно приподнял ее руку и боком вполз под навес, и вот я уже лежал рядом с ней, слушая, как жестко стучится сердце о хвойный ковер, и все вокруг обрело совершенно четкие очертания и в то же время смутные, как во сне: каменные плиты на железнодорожной насыпи, неровная лента гравия, бегущая по середине шоссе на той стороне, молодые березы во рву между железнодорожным полотном и откосом, даже шишки, что, распустив чешуйки, лежали у меня прямо перед глазами, даже узор солнца и тени на земле под навесом… и, взяв кольт, я переложил его к себе под правую руку, так, чтобы второпях я сразу мог за него схватиться, и потом я перевернулся на бок и остался лежать, чуть ли не касаясь губами ее пальцев.

Внезапно она глубоко вздохнула и веки ее затрепетали. Углы ее губ вздрогнули, она вдруг ударила рукой об землю, и у нее вырвался душераздирающий хриплый стон. Она забилась всем телом и зашарила вокруг руками, и, вцепившись в мою куртку, стала комкать ее, так что грубая кожа заскрипела под ее пальцами, и тут она открыла глаза, но все еще никак не могла очнуться, а я еще ближе придвинулся к ней и, пытаясь, успокоить ее, сжал ее руки.

— Тс-с, — прошептал я, осторожно расталкивая и в то же время крепко удерживая ее руками. — Проснись скорее!

Чуть погодя она уже лежала спокойно, с широко раскрытыми глазами, и беззвучно плакала.

— Я забыла, где мы. Долго я спала?

— Несколько минут, не больше. Все в порядке, скоро пойдем дальше.

— Но ведь тот человек уже должен был прийти?..

— Он может прийти в любую минуту. Надо только спокойно ждать.

— Кажется, мне приснилось что-то ужасное.

— Да, но сейчас ты уже проснулась, и тот человек скоро придет, и вообще до границы сущий пустяк.

Только теперь она спохватилась, что мы лежали чуть ли не прижавшись друг к другу, и, удивленно откинувшись на бок, отгородилась от меня рукой.

— Почему ты так странно на меня смотришь? — спросила она, убирая волосы со лба.

— Я? Да нет, ничего.

Она тихо засмеялась, и я понял, что выдал себя.

— Спасибо, что разбудил меня, — сказала она, выбираясь из шалаша.

— Смотри не выходи из-под деревьев, — сказал я.

— Я сейчас вернусь.

Я лежал, прислушиваясь к звуку ее шагов, и слышал, как они отдалялись. Какая-то птица запела в верхушке дерева над нами; с этого дерева я срезал ветви, чтобы соорудить шалаш. Взяв кольт, я сунул его во внутренний карман куртки. Сердце громко стучало, и вдруг меня охватил страх, как бы с Гердой чего-нибудь не случилось, и я выполз из-под навеса и увидел, что она стоит, прислонившись к сосне, на краю откоса.

— Эй, — негромко позвал я ее, — иди назад, там тебя могут засечь.

Она обернулась и взглянула на меня в упор. Я заметил, что она причесалась: гладкие блестящие волосы теперь аккуратно лежали на голове, зато концы пенились легким венчиком, вобравшим в себя солнце и слепящей дугой окружавшим шею.

— Слышишь, — прошептала она и вздохнула, словно после долгого, мучительного ожидания.

— Что это?

— Малиновка! Но как рано она завела свою песню!..

— Как ты думаешь, сколько мы уже здесь ждем?

— Полчаса, может, сорок пять минут, — сказал я, — самое большее час.

— Не нравится мне вот так просто лежать и ждать. А что, если он не придет?

— Он придет.

— Что-то ведь может ему помешать…

— Многое может ему помешать. Но он придет, нам обещано.

— Лучше бы ждать в другом месте, — не отступалась она, — немцы могут подобраться к нам со спины, и мы даже ничего не заметим.

Я покачал головой.

— Нет, — сказал я, — мы расположились на самой высокой точке. Они не могут подобраться к нам так, чтобы мы не заметили.

— А зачем же ты тогда все бегаешь к краю откоса и что-то высматриваешь?

— Послушай, — сказал я, — мне тоже не очень нравится, что мы здесь торчим. Но мы должны обождать по меньшей мере еще минут пятнадцать.

— Но сейчас, надо думать, уже пять часов.

— Кто его знает! Может, мы добрались сюда быстрей, чем рассчитывали те люди.

Она лежала, отламывая кусочки от высохшей ветки и стараясь угодить ими в шишку, и я понял, что страх опять надвигается на нас, и чувствовал, как ее страх постепенно передается мне, и я накрыл ладонью ее руку и крепко прижал к земле, но спустя мгновение она отдернула свою руку, и на ее ладонях были сосновые иглы. Она отряхнула руку об отворот куртки и вяло улыбнулась.

— Куда легче, когда мы шагаем или бежим, — сказала она, — вообще в лесу легче. А здесь нехорошо оставаться.

— Хочешь, я пройдусь вдоль гребня холма, посмотрю, не идет ли тот человек?

Она удержала меня.

— Нет, только не уходи, хуже нет быть одной.

— Да я же ненадолго. Может, он бродит где-то рядом и ищет нас. Не дело уславливаться о таких вещах по карте.

— Но нашли же мы взгорок у поворота дороги!

— Да, верно, и все сошлось с картой. Он ведь сказал: ждать у железнодорожной выемки, там, где дорога почти смыкается с полотном.

Она лежала, размышляя, о чем бы еще можно поговорить.

— Я только одного не понимаю: как они успели так быстро обо всем договориться, — сказала она, и ей явно не хотелось заканчивать фразу, которой она ограждалась, словно щитом. — А ты понимаешь?

Я торопливо ответил:

— Наверно, послали связного или передали шифром по телефону.

— Слышишь, — вдруг сказала она, вскинув голову, — вот она опять.

— Кто?

— Малиновка.

Мы лежали молча, слушая песнь малиновки, которая так удачно прервала наш разговор. Эти судорожные приступы болтливости были порождены страхом. Какое-то время слова защищали нас от него, но, когда уже не о чем становилось говорить и беседа превращалась в переливание из пустого в порожнее, страх тут же появлялся вновь и стоял между нами невидимой ледяной стеной.

— Слышишь? Я кивнул.

— А мог бы ты отличить ее песню от пения варакушки?

Я громко рассмеялся, а между тем по спине у меня струился холодный пот.

— Конечно, нет, я вообще не знал, что это малиновка, пока ты не сказала.

— Когда поет варакушка, кажется, будто звенят серебряные колокольчики, — пояснила она.

— Сказать по правде, я на слух узнаю только сорок и ворон, — сказал я и вдруг услышал тяжелое, прерывистое дыхание Герды и, обернувшись, понял, что опоздал: она уже глядела тем самым, остекленевшим взглядом, углы ее губ скривились в горькой улыбке, и между зубами дрожал кончик языка.

— Обещай мне одно, — пробормотала она.

— Что тебе?

— Если они схватят нас… я не хочу назад… не хочу возвращаться туда, снова проделать весь долгий путь…

— Не мели чепуху, — сказал я. Рука ее была как лед, и моя рука тоже стала как лед, и мы не могли согреться, и наши влажные руки бессильно повисли, и тогда я отдернул свою руку и уже встал на одно колено — хотел пойти наверх посмотреть, не идет ли Вебьернсен, — но она вцепилась в мою куртку и не отпускала меня.

— Только бы он пришел, — хрипло бормотала она, — только бы нам уже пересечь железнодорожную колею и шоссе, может, когда мы будем на той стороне, нам больше не встретится ни то ни другое…

— Железнодорожные пути наверняка больше не встретятся, насчет шоссе — не знаю. Но шоссе — это еще не самое страшное. Не могут же они контролировать все дороги, им пришлось бы бросить на это слишком много сил.

— А что самое страшное?

— Патрули, самолеты, собаки.

Она съежилась и стихла, и я чувствовал, как ее тоже охватывает тупое равнодушие, которое всегда следует по пятам за страхом.

— Если они вышлют самолет, все кончено, — глухо проговорила она.

— Может, это вовсе не из-за нас.

— А из-за кого?

— Они все время за кем-нибудь охотятся, что ни день от них кто-нибудь да сбегает.

— Не все ли равно, за кем они охотятся, если они нас схватят…

Ледяная стена растаяла. Слепой, сосущий стрех отступил подобно морской волне в час отлива, оставив после себя мелкую красную сыпь, словно чешую, на руках, на шее и вдоль бедер. Малиновка смолкла, солнца уже клонилось к закату, и теневой узор на хвойном ковре вытянулся и потускнел.

— Подождем еще минут пять, — сказал я, — потом я поищу место, где нам лучше пересечь полотно…

Мы услышали его шаги, когда он был метрах в пятнадцати от нас. Он шел с севера, и, когда он вынырнул из подлеска, мы уже успели ничком повалиться на землю, и Герда держала в руках револьвер и даже сняла предохранитель…

Я оперся на локоть, сжимая кольт обеими руками, как тогда, когда я ранил Робарта, и заметил, что рука у меня стала тверже. Впрочем, ненамного. Я все еще не мог забыть, что убил человека.

Человек неуверенно приближался к нам; всякий раз, пройдя метра три, останавливался и испуганно оглядывался по сторонам, словно его заманили в незнакомые, опасные джунгли. Лицо у него было одутловатое, рыхлое, того багрово-синюшного цвета, по которому сразу узнаешь сердечника. Светло-голубые глаза прозрачные, как вода, на висках курчавились седые волосы, хотя волос, собственно говоря, у него оставалось немного. Остановившись и оглянувшись кругом, человек нерешительно провел по ним рукой, и тут он заметил наш шалаш и замер на месте.

«Почему он не в мундире?» — подумал я, гадая, кому же из нас двоих надлежит окликнуть другого. Он кашлянул и без всякой нужды зашагал к откосу, очевидно, желая, чтобы мы как следует разглядели его и не сомневались, что это он послан к нам, и только тогда я уверился, что это наш человек, и высунулся наружу.

— Апрель, — сказал я ему и показал пистолет, который прятал в траве.

— Вебьерн, — с облегчением ответил он.

Мы выбрались из шалаша и встали у входа, наш провожатый торопливо и как-то странно дернул головой и повел нас вперед той же дорогой, по которой только что пришел: по безлесным взгоркам, затем вниз по склону и, наконец, по тропинке, которая шла на север вдоль железной дороги.

9

Мы остановились в густом ольшанике, все еще стоявшем без листьев. Вебьернсен вынул зеленую, как мох, фуражку и завертел ее в руках, уставившись на Герду озабоченным и чуть смущенным взглядом.

— Немцы заняли станцию и сейчас прочесывают восточную часть леса, — зашептал он, нервно теребя свободно болтавшуюся пуговицу на своем тесном комбинезоне, — а не то вы могли бы прямиком пересечь железнодорожный путь. А теперь придется сделать по-другому, — продолжал он, стараясь успокоиться и дышать ровно. — Вон за тем пригорком, дальше на север, работают дорожники. Они мостят насыпь и укладывают новые шпалы; скоро им подадут товарный вагон, чтобы отвезти часть рабочих к каменоломне, что за станцией. Мы смешаемся с ними и для отвода глаз поработаем, а затем вы уйдете за каменоломню и отыщете лесную тропинку, которая проходит мимо заднего крыльца моего дома. Дверь распахнута настежь, войдете в дом и подождете меня, а я вскорости подойду. Вы его узнаете сразу: это единственный дом в здешних местах, окрашенный в желтый цвет. Я еще сам не знаю, куда вас переправить, но я свяжусь с верным человеком, который живет еще ближе к границе. Так или иначе, вам надо будет переждать у меня, пока не стемнеет.

— А в доме никого нет? — спросил я.

Он скривил рот и уставился на красную, как яблоко, подкладку фуражки. Казалось, он ждал, когда красный цвет сменится зеленым и даст знак, что путь свободен.

— Дома жена, — нехотя проговорил он, — она все знает. И еще у нас есть внук. Но он мал и ничего еще не смыслит.

— Сколько ему?

— Четыре, скоро будет пять.

— В этом возрасте дети уже довольно смышленые, — сказал я.

Он ничего не ответил и со смущенным видом протянул фуражку Герде, словно заранее извиняясь за сомнительное предложение.

— Надень-ка вот это, — сказал он, криво улыбнувшись, — у рабочего человека не увидишь такой копны волос.

Герда напялила на себя фуражку: она была смехотворно велика и затеняла половину лица. Я не успел подавить смешок, и Герда, сорвав с себя фуражку, смерила меня сердитым взглядом.

— Не дури, — в ярости пробормотала она, — лучше помог бы мне запихнуть волосы под шапку.

Ее волосы, потрескивая, льнули к моим пальцам, пряди были совсем мягкие на ощупь и легкие, как пена, хотя ей вот уже несколько недель не давали вымыть голову, но, когда волосы скрылись под фуражкой, у девушки сделался несчастный вид, словно с нее сорвали одежду. Затылок у нее был узкий, угловатый, будто у голодного мальчишки-подростка, и, вероятно, она восприняла весь этот маскарад как унижение, потому что, подняв воротник куртки, враждебно взглянула… только не на Вебьернсена, а на меня, словно это я раздел ее при посторонних.

— Только бы не свалилась, — с горечью сказала Герда. Она казалась теперь совсем маленькой и потерянной в непомерно просторной куртке, одну полу которой оттягивал пистолет.

Начальник станции вынул из кармана газету.

— Я прихватил вот это, чтобы подложить в фуражку на случай, если она окажется велика, — застенчиво проговорил он.

— Ничего, и так сойдет, — сказала она и улыбнулась ему. — Ну как, похожа я на рабочего парня?

— Ты похожа на подростка, сбежавшего из приюта, — сказал я и тотчас же пожалел о своих словах. Откровенность лишь еще больше усугубила наше мрачное настроение, и между нами воцарилось неловкое, тяжелое молчание. Вебьернсен нервно облизнул губы и посинел, словно от удушья.

— У меня еще есть кепка с козырьком, — удрученно прошептал он, — но я же не знал… — Он весь вспотел, пока ему наконец не удалось отстегнуть верхнюю пуговицу. — Я не знал, какую лучше взять, какая лучше затенит лицо. Судя по вашим снимкам на плакате…

— Пойдемте дальше, — торопливо проговорил я. Он достал из кустов три мотыги, которые заблаговременно спрятал там.

Мы спустились к железнодорожному полотну и, обойдя пригорок, увидели рабочих.

— Мы сделаем вид, что работаем, и постепенно будем уходить все дальше и дальше, — шепнул он нам, — а уж это все порядочные люди.

Порядочные люди! Человек, который выдал нас в тот роковой вечер три месяца назад, тоже с виду был порядочный. Он дожил до сорока пяти лет и вроде ничем себя не запятнал. И вот вдруг за какие-нибудь две-три недели он слинял, словно заяц весной. А ведь это был одинокий безобидный человек, не имевший ни друзей, ни явных врагов. После суда мы узнали, кто доносчик. Один из норвежских тюремщиков как-то зашел к нам в камеру поглядеть на нас: он откровенно уставился на нас своими узкими осоловелыми любопытными глазками. Он был под мухой, его развезло, и ему не терпелось узнать, как чувствуют себя смертники. Тут-то он и выболтал все, что знал, может, думал, нам легче будет ждать казни, если он откроет нам правду.

Но профессор Грегерс и раньше знал, кто доносчик: он внес его имя в один список с профессиональными шпиками, правда, поставив против его фамилии вопросительный знак и заключив ее в скобки, так как до конца не был уверен в своей догадке. Этот-то список и нашли немцы, когда арестовали его вместе с Гердой. Профессор сунул его в рот и пытался сжевать бумагу, в то время как их выводили из дома. Когда их втолкнули в машину, он выплюнул бумажку. Один из солдат принял это за насмешку и огрел профессора по затылку прикладом автомата, но другой, заметив бумажный шарик, осторожно подобрал его двумя пальцами и вручил офицеру.

После отец и дочь стояли у письменного стола и смотрели, как немец пинцетом отделял друг от друга клочки бумаги, а затем снова сложил их вместе, словно забавляясь игрой в лото. Все сошлось; обвиняемых приговорили к казни.

Все это рассказал нам Трондсен, когда Герду с отцом увели на допрос, он рассказывал не торопясь, со вкусом описав всю сцену… А теперь вот я стою, ковыряясь в земле мотыгой, и совершенно отчетливо вспоминаю, что в его рассказе меня привлекла эта самая история с бумажками — разгадка загадки, — и я совсем не думал о том, что ждет тех двоих во время допроса в подвале.

А ведь мне только что исполнилось двадцать пять лет, и я тоже был порядочным парнем, который прежде никогда не проявлял особенного интереса к настольным играм, пока сама смерть, вооружившись пинцетом, не вознамерилась соединить разорванные кусочки.

Игра? Как тогда, когда я лежал и смотрел на Робарта, который медленно приближался к пистолетному дулу. Пока я не нажал пальцем на спуск… Все игра, пока не случится главное. Всегда дистанция, бесценное и необходимое хладнокровие, необходимое для полноты восприятия. И только нависшая смерть, дула автоматов заставили меня ощутить кровную связь с жизнью. Смерть… и еще?..

— Герда, — прошептал я, перегнувшись через мотыгу, — смотри, фуражка свалится.

Она выпрямилась и, опершись на рукоятку мотыги левой рукой, правой запихала волосы под фуражку. Вебьернсен поднял голову:

— Вот он уже едет!

Мы вскинули мотыги на плечи и затрусили к небольшой группе людей, стоявших поодаль в ожидании поезда. Когда мы подошли к ним, рабочие расступились и пропустили нас в середину, и я заметил: они нарочно расставили вокруг нас самых рослых и дюжих парней.

Я стоял между Гердой и начальником станции и все время, пока мы тряслись в вагоне, сжимал рукоятку мотыги, и рука моя в такт тряске то и дело касалась руки девушки. Я слышал гул голосов, но никто не смотрел на нас. Мы были окружены стеной человеческих тел, я слышал, как глухо постукивают башмаки по рассохшимся доскам пола, и еще я слышал дыхание людей, стоявших рядом, и видел впереди чеканный, словно высеченный из камня, профиль человека с резкими складками на лице и пышными рыжими усами надо ртом, без устали что-то жевавшим… но и все это тоже казалось неправдоподобным. Мы тряслись в вагоне вместе со всеми этими людьми, и все же мы были словно невидимая брешь между ними, и, кто бы ни дотрагивался до меня рукой, а то и ногой, я словно бы не ощущал ничьих прикосновений, я чувствовал только ледяную руку Герды, мне хотелось взять ее, но я не смел. А потом мы подъехали к станции: менее чем в ста метрах от нас был вокзал — унылый желтый деревянный дом, а рядом еще более уродливый склад и у его торцовой стены три березы, почерневшие от сажи, с голыми черными ветвями, колыхавшимися взад-вперед, сплетаясь в бессмысленный, беспрестанно меняющийся узор, и на перроне стояли четыре солдата. Все они уставились на наш поезд, но он свернул на боковой путь и протарахтел дальше — прямо через шоссе, которое было преграждено шлагбаумом.

Мы въехали в самую каменоломню, и все повыскакивали из вагона. Начальник станции повел нас вперед. Мы побрели за ним и скоро начали отбивать щебень в той стороне каменоломни, которая была обращена к лесу. Пот стекал с Вебьернсена градом, хотя он просто стоял, вяло ковыряя мотыгой, и я гадал, что же тому причиной: больное сердце, волнение или то и другое вместе.

Так мы проработали минут пять-шесть, а может, и того меньше, и Вебьернсен оперся на мотыгу, чтобы передохнуть, а нам кивком головы показал на опушку леса. Я сделал знак Герде, и, понемногу продолжая копать, мы шаг за шагом стали продвигаться к травянистому склону, окружавшему каменный карьер наподобие воротника, и скоро мы снова были в гуще деревьев и с мотыгами на плечах медленно побрели дальше, туда, где нас уже не могли увидеть. В том месте, где начиналась лесная тропинка, мы скинули мотыги и, прислонив их к стволу, пошли по тропинке дальше, перебрались на другую сторону карьера, а затем, миновав неглубокий овраг, вышли к дому.

Дом был того же грязно-желтого цвета, что и станция, он стоял посреди поля, и кругом не было ни одного дерева. Мне стало не по себе от мысли, что нам придется провести здесь несколько часов. Я заметил, что Герда вздрогнула и обернулась в сторону леса, наверно, не только потому, что в лесу ей было спокойнее: вид человеческого жилья смутил ее, она боялась, что выглядит некрасивой и жалкой в этой фуражке.

Когда мы подошли к двери, за кухонной занавеской мелькнуло чье-то испуганное лицо. Мы вошли прямо в сени, затем во вторую — полураскрытую — дверь и оказались в тесной прихожей без окон. Здесь было темно, неприятно пахло камфарой и засаленным плюшем, а в горшках повсюду стояли огромные цветы. Шагнув за порог, мы притворили дверь и с полминуты простояли в прихожей, и только тут в потемках возникло лицо — точнее, бледный, почти совсем белый, овал лица с узким лбом и черными немигающими глазами. Очевидно, женщина все время стояла здесь, и я подумал, что начальнику станции следовало бы нас предупредить: лучше бы он меньше распространялся про желтую окраску дома, зато подробней описал бы жену.

— Господи, — вдруг раздался вопль ужаса из тьмы, — вы же сущие дети!

Я увидел, что ее глаза полны слез, а щеки дрожат, и заметил у нее на верхней губе серую полоску: по всей вероятности, что-то вроде усиков.

— Ступайте сюда, — прошептала она, распахнув какую-то дверь, — помолимся вместе.

Я покосился на Герду, но она не повела бровью, и мы вошли вслед за хозяйкой в заставленную всевозможной мебелью комнату с высоким потолком и тяжелыми, словно бы поглощающими все звуки гардинами на окнах. В простенке между зеркалом в позолоченной оправе и вереницей семейных портретов висела большая, овальной формы картина в черной деревянной раме. «Страдающий Христос в Гефсиманском саду». Несоразмерно крупная капля пота на его правом виске была слегка окрашена в красный цвет.

Женщина, скрестив руки, застыла перед картиной. Я не вслушивался в ее слова, но она молилась долго, по многу раз повторяя одно и то же. Мы стояли у него по бокам, слегка отступив назад, и я видел, что щеки ее дрожат все сильнее, а с волосков на верхней губе капают слезы. За спиной у нас тикали стенные часы — маятник ходил с каким-то нечистым, скрипучим звуком, — и в зеркале я увидел, что на часах десять минут седьмого. Глядя через плечо хозяйки на стенку, я увидел вереницу ее родичей — у всех были узкие лбы и удлиненные лица, — и немедля в тишину вползла неправдоподобность: я уже не боялся, что немцы сейчас придут, а лишь испытывал своеобразное сладостное удовлетворение от привычного чувства, будто я вне всего этого и даже каким-то образом отдален от угрозы, ко всему непричастен и неуязвим… и, снова заглянув в зеркало, я увидел, что Герда стоит, наклонив голову, и шевелит губами.

Неужели она молится?

Это смутило меня. Я ждал, что она улыбнется понимающе, даже с некоторой снисходительностью, но никак не предполагал, что она станет молиться, и, скосив глаза в сторону, я стал следить за лучом, проникшим в узкий просвет между занавеской и оконной рамой, лучом, в котором плясали пылинки, и я гадал, за кого же она молится: за отца, за себя, за нас обоих?

А может, она молилась за юношу Робарта, которого уже нет в живых? Или, может, за Шнайдера и других? Или за Вольфганга с вырубки? Я сгорал от любопытства: мне очень хотелось знать, какие слова она шепчет, или, может быть, она шевелит губами для вида?

Часы пробили половину седьмого, и в зеркале я увидел, что кто-то открывает дверь: вошел начальник станции и встал на пороге. Он был уже в мундире и от этого казался еще более неопрятным, озабоченным и старым, чем прежде, когда расхаживал в рабочем комбинезоне. Минуту-другую он терпеливо ждал, но жена была поглощена молитвой, и тогда он поманил меня пальцем, и я оторвался от созерцания картины в зеркале и обернулся к нему.

— Идите сюда, она ничего не заметит, — прошептал он без малейшей насмешки, — она молится за вас.

Я бесшумно прошел по ковру и потянул Герду за руку; она ничуть не удивилась, лишь торопливо улыбнулась и, обернувшись, сжала мою руку, и я снова пожалел, что так мало о ней знаю.

Вы вышли в прихожую, затем поднялись по лестнице на чердак. Вебьернсен вынул три доски из низкого простенка под косой крышей и показал нам узкую каморку в углублении, шириной не более полутора метров. На полу лежали стружки и обломки досок.

— Мы хотели устроить тайник для нашего сына, — шепотом пояснил он, — но ничего не вышло: его схватили раньше, чем мы успели обшить стены. Вы спрячетесь здесь до вечера, а потом сюда придет человек, который поведет вас дальше.

Он стоял, поглаживая большим пальцем доску: чувствовалось, что у него умелые руки.

— Сами видите, стены обшиты старыми досками, — сказал он, — никто не догадается, что работа недавняя. К тому же я сейчас прибью сюда поперечную планку, так что никто даже не заметит, что доски выдвижные.

Он вдруг выпустил доску и принялся натирать пуговицы на мундире — поникший, сломленный человек, — и я подумал, что все это напоминает беспомощный любительский спектакль: наше путешествие в товарном вагоне, молитва, и эта простодушная уловка с потайной дверью, и обещание, что кто-то когда-то за нами придет и поведет нас дальше.

— Не лучше ли нам уйти в лес? — сказал я. Он покачал головой.

— Тогда, по крайней мере, если нас схватят, только мы и поплатимся за все, — продолжал я, не замечая, как напыщенно это звучит.

Он слегка придвинулся к нам, но глядел мимо нас, на доски, лежавшие у его ног.

— Восточная часть леса кишмя кишит немцами, — тихо, с обидой проговорил он, — они выслали на розыск новые патрули после случая у пожарной каланчи. Ведь они уже… — Он смолк, и я почувствовал, как рука Герды стиснула мое запястье, будто клешня.

— Что уже? — резко спросила она.

— Они уже нашли трупы.

— А что с Мартином?

— Мартин ушел от них. Его им нипочем не схватить, по крайней мере в наших лесах.

— Мы останемся здесь, — сказала Герда с глубоким вздохом. — Хорошо, что мы можем остаться здесь.

— Слева в каморке стоит кастрюля с мясом, — сказал Вебьернсен; казалось, он был рад и благодарен нам за то, что мы решили остаться. — Наверно, теперь мясо уже остыло, но я отнес его туда перед вашим приходом, чтобы все было у вас под рукой.

Мы забрались в каморку, и, пока мы там располагались, Вебьернсен ставил доски на место и снаружи прибивал к ним планку. Наружная стена под стрехой рассохлась, и в каморку, рассекая мрак, проникал скупой свет. Я видел, что Герда посерела от утомления — на лице у нее были грязные полосы от слез, — и сама она, видно, тоже это почувствовала, потому что отползла в сторону и спряталась в темном углу. Только теперь она сняла фуражку, волосы свободно рассыпались по ее плечам, и каморка словно осветилась вспышкой пламени.

Шаги Вебьернсена, спускавшегося вниз по лестнице, вскоре заглохли, и какое-то время мы сидели, просто прислушиваясь к звукам. Вот пропыхтел поезд, едущий на север, вот раздались пронзительные гудки… и у меня скова начали зудеть руки, а затем и бедра.

— Не люблю я сидеть вот так взаперти, — сказал я, чувствуя, как копошится во всем теле тревога.

— И я не люблю.

Я слышал, что она задышала глубоко и часто — я уже по опыту знал, что это означает, — я придвинулся к ней, и теперь мы сидели рядом, спиной к двери, упираясь ногами в наружную стену. Мне при моем крупном росте было там тесновато, и вскоре я вытянул ноги вдоль стены и вздрогнул, заслышав жесткий, металлический звук, и сразу весь обмяк и похолодел, хотя тут же в полоске света обнаружил топор, угольник и ватерпас, но и теперь повторилось то же, что и всегда, когда страх порождался каким-нибудь звуком или вещью, подчас чем-то совсем обыденным: я не мог отвести от них взгляда. Эти остроконечные предметы словно бы угрожали мне, они врезались в сетчатку, и, закрыв глаза, я вынужден был тут же снова их приоткрыть, и те же вещи по-прежнему лежали у стенки, каким-то образом напоминая мне о смерти.

Я вынул пистолет и положил его в полосу света, затем снова взял его в руки и проверил предохранитель, вынул обойму, затем проверил запасную обойму, которую дал мне Мартин, но мой взгляд все равно беспрерывно возвращался к топору, угольнику и ватерпасу, и я чувствовал, как давящая боль поднимается от диафрагмы к груди, и скоро окостенел затылок, и все мое тело обратилось в сплошную застывшую массу, в какой-то зловещий груз, и я вытянул ногу и отшвырнул инструменты вправо, в потемки.

Тут ко мне протянулась рука Герды, и я жадно схватил ее — теперь уже в который раз, — так что нам не было смысла таиться: я обнял ее за плечи, и мы тесно прижались друг к другу и вместе стали глядеть сквозь самую широкую щель и увидели худосочные поля и редкий кустарник, тянущийся на север, к лесу.

— Слышал ты, что он сказал? — спросила она.

— Нет, а что?

— Что они уже… — Она вдруг резко умолкла.

— А, это… что немцы уже нашли трупы у каланчи?

— Ты уверен, что он именно это хотел сказать?

— Конечно, а что же еще?.. Все было ясно.

— Не знаю, он вдруг как-то сразу замолчал, разве ты не заметил?

— Да, верно.

Мы сидели не шевелясь, и ужас захлестывал нас. Я старался не думать ни о чем, но легко ли узнику в цепях обороняться от все сметающего потока?

«Не говори ничего, — думал я, — только не говори ничего».

Но я знал, что нас обоих сверлит одна и та же безумная мысль: взять топор, прорубить стену и, вырвавшись наружу, сбежать с лестницы, а после дойти до станции и там сдаться немцам — ведь, может, он совсем другое хотел сказать: что немцы взяли новых заложников.

— Я не хотела это говорить, — прошептала она, — но потом я решила, что обязана. А ты разве не думал об этом?

— Нет, — солгал я, — нет.

— Я тоже не думаю, когда мы в пути, — сказала она. — Потому-то я так не люблю привалов. Когда мы с тобой уходим от врага и мне кажется, будто я все время слышу, чувствую погоню, тогда все просто, и мы должны во что бы то ни стало бежать дальше.

— Молчи, — сказал я и обнял ее. — Мы и так все время в пути, мы ничего не знаем о том, что где творится. Никто и не ждет этого от нас. Если бы люди в таких случаях сдавались, то это был бы конец всему Сопротивлению. Тогда уже никто не мог бы и пальцем пошевельнуть. А раз так, выиграли бы немцы.

— Знаю, но ничего не могу с собой поделать: все время думаю об одном. Нам надо было просто убежать, когда немцы подошли к каланче.

— И бросить Мартина?

— Да, знаю. Убивать, может, еще не самое страшное. Убьешь — и все. Но спастись, зная, что за тебя схватят других…

— Ты за них молилась там, внизу?

— Не знаю… может, и за них, вообще-то я молилась за наших: за отца, и всех остальных, и за нас с тобой. Я никогда прежде не молилась, я не верю в бога. Семья наша была неверующая. И все равно… — Она продолжала: — Видел ты лицо старухи во время молитвы?

— Нет.

— Она искренне верит. Для нее это не просто условность.

— И все же это не поможет.

— Но все равно люди молятся, молятся без конца. И если ничего не поможет, они все равно будут молиться. Значит, есть в этом что-то…

— Нет, — сказал я, — это просто привычка. Привычка ограждает их, а не то им пришлось бы признать, что все тщетно.

— А слышал ты, он сказал, что у него арестован сын…

— Да.

— Но почему-то он сказал это так, словно он в чем-то виноват, словно сам по себе этот факт сделал его нашим должником, должником всех, кто борется. Ты понимаешь?

— В общем, понимаю: старикам кажется, будто они не уберегли сына от беды. Не потому ли у них… у него, в частности, такой убитый вид? Они стыдятся своего горя. Он словно прощения у нас просил за то, что нам же помог.

— Да, наверно, они считают, что обязаны и впредь помогать нашим людям ради сына. Чтобы его жертва не оказалась напрасной.

Я не ответил, но подумал, что, может, сын их был в таком же положении, как мы; может, из-за него тоже взяли заложников.

— А что, если мы попробуем уснуть, — сказал я.

— Не могу я, здесь не могу.

— Ложись, — сказал я, — я посторожу.

«Посторожу!» — мысленно повторил я, гадая, уловила ли она неестественную бодрость этих слов. Мы сидим с ней в потемках, взаперти, словно два слепца. Нам остается лишь ждать и прислушиваться. И чем больше мы будем прислушиваться, тем вернее нас захлестнет страх, и нам послышится топот сапог на лестнице и стук прикладов о деревянные стены. Идиотская дыра! Бедный заботливый начальник станции! Людям, мучающимся чувством вины, не следовало бы давать такие задания: они всегда приплетают свое, личное, к делам, связанным с жизнью и смертью других.

— Здесь слишком тесно, — сказала Герда. — И слишком темно. Я не смею заснуть. Я боюсь, что они придут, а я не замечу. Проснусь — а тут… Давай лучше поговорим о чем-нибудь. За что тебя арестовали?

Я сгреб ворох стружек и растянулся на них. Стоило мне пошевельнуться, и моя голова касалась ее бедра, и как-то раз в полусне я почувствовал, как она провела рукой по моим волосам. Я лежал не шевелясь и ждал, не погладит ли она меня снова, но нет — видно, это вышло случайно.

— Мы должны были взорвать цех, — пробормотал я и тут же погрузился в светлую дрему: сквозь щели виднелось небо — зеленовато-синий металл над кромкой леса, — я вдыхал прохладный весенний воздух и запах древесной стружки и чувствовал близость Герды и чуть кисловатый запах одежды, намокшей и высохшей на теле, — Там чинили авиационные моторы. Депо было вечером, в январе…

…Я читал, сидя на кухне, потому что не хватало дров, чтобы отапливать еще и комнату, и все время невольно прислушивался к ленивому урчанию печки, и я никак не мог сосредоточиться на том, что читал, а только ждал, когда же рассыплется на куски очередная еловая чурка и ливень искр брызнет на железный лист у печи.

Шла уже третья военная зима, но война все еще не стала для меня реальностью. В газетах я читал скупые сообщения о новых казнях, и каждое утро я листал свежие газеты, чтобы узнать, нет ли казней сегодня, и, ничего не найдя, ощущал смутное разочарование, потому что, читая эти лаконичные сообщения, всякий раз испытывал сладкий, волнующий ужас, блаженное замирание или, скорей, приятное ощущение покоя и безопасности, усиливаемое рокотанием печки…

— Да, так что же было в январе? Карл, ты спишь? Чей это тихий голос, словно окутанный ватой? Да это же голос Герды, он доносится откуда-то издалека, из мрака; впрочем, мрак где-то рядом, и она окликнула меня по имени, а не как прежде — этим торопливым отчужденным «ты», исторгнутым у нее страхом.

В первый раз она назвала меня по имени.

…Так, значит, дело было в середине января, за окнами трещал мороз, и печка шипела и грохотала, выплевывая искры на железный лист с заржавелыми головками гвоздей…

…и еще я помню тоненькие листки газет, которые время от времени совали мне в руки приятели, при этом глядя чуть настороженно, но не пугливо, потому что знали, что на меня можно положиться и я потом передам газеты другим людям, тоже заслуживающим доверия. И все же они молчали, не пускались ни в какие объяснения, потому что давно замечали за мной эту отчужденность, эту улыбку стороннего наблюдателя, никогда не открывавшего своих помыслов, и они не решались нарушить чары, сковывавшие меня, благостную отрешенность, которая не имела ничего общего с равнодушием или цинизмом, а скорее походила на своего рода оцепенение.

Тоненькие листки газет, и лагеря смерти, и цифры, которые с первого взгляда шквалом пронзали сердце, хотя потом уже не вызывали такого ужаса… И после все новые сообщения в утренних газетах: трое, семеро, одиннадцать казненных… И снова в печке трещат еловые чурки, и снова на пол летят искры, и передо мной встают смертники в наручниках или со связанными руками, вот их выстроили, и вот…

Но и это все еще было неправдоподобно, пока как-то раз вечером ко мне не подошел один из тех самых людей и, сунув мне в руку тоненький газетный листок, торопливо огляделся кругом:

— Ты, надо полагать, знаешь, чем мы замяты?

— Знаю, да.

— Мы все участвуем в этом. Нас много.

— Ясно.

И снова тот же спокойный, слегка — испытующий взгляд.

— Нам нужны люди!

Что он сказал: нужны люди?

— Для чего?

Но все еще не было бунта, ни даже азарта, а были только книги и музыка, поэзия и смутная тоска…

— Ты что, уснул?

— Нет, просто так, дремлю.

— И что же было дальше?

— Ты о чем?

— Ты начал: в январе…

— Ах, вот что. Да, мы хотели взорвать тот цех. Нас было четверо, и часов около десяти мы подъехали к дому на старом грузовике, Мы располагали четырьмя автоматами. Один из нас должен был заложить взрывчатку и сделать все необходимые приготовления.

— Ты?

— Нет, я вместе с двумя другими парнями стоял на часах.

— Что же дальше?

…но это все был сон, далекий и нереальный. В помиловании отказать… газовая камера… и застывшая улыбка на лицах парней, когда мы сидели и тряслись в том грузовике, и между нами стоял чемодан, тот самый чемодан, в котором лежали четыре автомата и взрывчатка… Как же это было: кажется, мы въехали в какие-то ворота? Ну да, в ворота соседнего дома. Короткие, быстрые распоряжения.

— А мне куда?

— Будешь стоять здесь!

— Есть!

— Нагрянет кто-нибудь — бросишь камень в окно…. нет, лучше бегом в дверь и предупредишь всех!

— Есть. Стрелять можно?

— Только если поймешь, что тебя заметили. Страха нет. Еще нет. Только нарастающая тревога, зуд в теле, лихорадка, предшествующая спаду. Потные руки. Но no-прежнему я гляжу на это со стороны. Это лишь игра, волнующий эпизод, подобно тем сообщениям в утренних газетах, прочитанным под аккомпанемент урчащей печи, все это неправдоподобно, как мертвое лицо Фредрика, соседского мальчонки, попавшего под машину… неужели мы никогда не сможем выбраться из своей шкуры, неужели до ближнего всегда дистанция в пять шагов?..

— А потом что же было?

Опять этот голос. Голос Герды из шелестящего мрака вокруг, надо мной, прикосновение ее ноги к моему затылку и кисловатый запах мокрого платья, высохшего на теле, и эта дурацкая каморка, жалкий чердачный закуток, и робкая услужливость Вебьернсена, и резкий весенний воздух, проникающий сквозь щели… и Робарт, и Шнайдер, и тот самый солдат Вольфганг с вырубки, который остановился слева от нас и справил нужду… и рука Герды, почему я не чувствую ее руки, хорошо бы она погладила меня по волосам!..

— Карл, тебе что-то приснилось?

Кто-то сильно встряхнул меня за плечи, я вскочил и стал ловить воздух ртом.

— Ты что, спишь? Ты такие странные вещи говорил…

— Правда?

— Наверно, ты бредил? Так как же все-таки было дело?

Я сел, чувствуя, как холодный пот стекает у меня по шее, под ворот рубашки, в углубление между ключицами.

— Я что, спал?

Она улыбнулась где-то в потемках рядом со мной, и мне не надо было видеть — я и без того чувствовал ее улыбку.

— Так что же, нагрянули немцы?

— Да.

— И что же?

— Нагрянули, и все. Не знаю, кто их навел.

— И ты предупредил остальных?

— Да. Я бросил камень… нет, я ворвался в коридор и крикнул им в открытую дверь… и бросился бежать…

— А потом?

— Мы пытались отстреляться и уйти, но пробились только до тротуара: немцы установили пулемет в воротах дома напротив.

— И что случилось с остальными?

— Всех убили.

«Зачем она спрашивает, — подумал я и начал разминать рукой правую ногу, которая совсем онемела и затекла оттого, что я прижал ее к краю доски, — и зачем только людям непременно надо все знать! Мало им того, что происходит с ними самими? Мало ей того, что мы торчим в этой крысиной дыре, где нельзя даже пошевельнуться? Мало ей того, что немцы могут нагрянуть в любую минуту?»

Тут я увидел ее руки: вынырнув из мрака, руки ухватились за мою коленку.

— Лежи спокойно, расслабься, — шепнула она.

Я откинулся назад, опустив голову на ворох стружки, и закрыл глаза; я чувствовал, как ее пальцы скользнули по моей ноге и замерли, обхватив икру. Затем она начала растирать мою ногу, и я с изумлением вспомнил, что эти маленькие сильные руки она совсем недавно беспомощно подставляла солнцу, в то самое утро, когда мы стояли у горной хижины и вокруг нас уже расступался туман.

— Наверно, ты видел дурной сон, — сказала она.

и ее дыхание горячими толчками согревало мой лоб, и тут мы услышали, как в нижнем этаже скрипнула дверь и сразу же вслед за этим — звуки шагов вверх по лестнице.

— Нам придется обождать, — дрожащим голосом сказал Вебьернсен и вытер со лба пот. — Мне трудно одолеть столько ступенек зараз, — добавил он извиняющимся тоном и улыбнулся, и в серых сумерках я увидел, что на его скулах горит лихорадочный багрово-лиловый румянец.

Он снова переоделся в рабочий комбинезон и казался в нем еще более неуклюжим и беспомощным, чем в мундире.

— Куда нам теперь? — спросил я, все сильнее поддаваясь отчаянию при виде этого несчастного существа. — Нельзя ли нам сразу уйти?.. И скажите, немцы еще не убрались со станции?.. И какой дорогой нам идти?

Я подошел к полураскрытой чердачной двери, но он удержал меня своей бледной дряблой рукой и устало улыбнулся, прислушиваясь к доносящимся снизу звукам.

— Нам придется обождать, — повторил он и кивнул словно бы самому себе, — побудьте здесь, а я схожу посмотрю, не идет ли сюда этот человек.

— Кто это?

— Да помещик. Брандт. Мы зовем его просто «помещик».

Он коротко рассмеялся, растерянно и вместе с тем восхищенно.

— А он и правда помещик. Это не какая-нибудь подпольная кличка. Он-то и поведет вас дальше.

Вебьернсен скрылся за поворотом лестницы, мы слышали, как он спустился на первый этаж, и снова сели и стали ждать: Герда — на сундуке, я — на ящике, набитом старыми книгами. Эта неожиданная задержка в самом начале пути показалась нам донельзя досадной, я не мог спокойно сидеть на месте и, взяв кольт, подошел к чердачному окну, которое было чуть-чуть приоткрыто.

Небо заволокли тучи, и за окном накрапывал дождь — беззвучными, вялыми мелкими каплями, налипавшими на стекло, точно серый шелк.

Только бы наконец уйти отсюда! Только бы уже очутиться в лесу! И почему он не ответил на мой вопрос, не убрались ли немцы со станции?

Я стал ходить взад-вперед по тонким, еще не скрепленным гвоздями доскам пола, стараясь не наступать на те, что скрипели особенно громко, пока не спохватился, зачем я все вышагиваю с пистолетом в руке, и я сунул его назад во внутренний карман куртки и потом еще проверил, лежит ли он там как надо.

Заметив, что Герда следит за мной, я остановился и застыл на месте, и снова до предела напряглись мышцы ног, и я чутко вслушивался в тишину, но услышал лишь глухой шелест — видно, шум капель, ложащихся на чердачное окно.

— Сядь, — сказала Герда, и я вздрогнул при звуке этого надтреснутого голоса и понял, что ей так же страшно, как и мне. Через всю комнату я слышал частое биение ее сердца, словно трепетавшего в груди испуганной птицы, и я вспомнил, как мы стояли с ней в погребе, тесно прижавшись друг к другу, когда прогремели выстрелы, и, усевшись на ящик с книгами, я зажал руки между коленями и попытался изобразить на своем лице что-то вроде улыбки.

Слабо скрипнули ступеньки, на лестнице послышались легкие, мелкие шажки, и из-за поворота показалась рыжая голова.

— Дедушка стоит в сенях у окна, — важно сообщил малыш, остановившись прямо против нас, — только никто еще не приходил.

Под мышкой у него был маленький красный парусник. Испытующе оглядев нас, мальчик удовлетворенно вздохнул и поставил кораблик на пол, так, чтобы киль вошел в одну из щелей между досками пола.

— А бабушка внизу, в гостиной, молится за вас, — добавил он, присаживаясь на корточки перед парусником. — За меня она тоже молится — перед завтраком… Эх, поломалось все, — уже деловым тоном сообщил он, пытаясь поправить снасти, вконец перепутанные и свисавшие за борт, — бабушка, говорят, немного не в себе.

Герда вдруг часто задышала, и спустя секунду мы оба стояли на коленях, перебирая и теребя зеленые штопальные нитки, изображавшие корабельную оснастку, и пальцы наши при этом соприкасались и переплетались. Но, судя по всему, от нашей помощи стало только хуже, потому что малыш поднялся и испуганно запротестовал.

— Это все бабушка, она и парус тоже сама сшила, — сказал он, когда мы наконец выпустили кораблик из рук, — дедушка говорит, она за всю жизнь ни разу не видела парусника.

Он вздохнул и тоже встал на колени.

— А знаете вы, что она говорит, когда молится? — спросил он, не поднимая глаз.

Я покачал головой и покосился на Герду и заметил, что ее рука вздрагивает: она стояла на коленях, наклонившись вперед, и волосы ее лились рассыпчатым водопадом, скрывавшим и ее лицо и корабль.

— Красиво-то как, — сказал мальчик и, тронув волосы Герды, поднял на меня глаза.

Я кивнул.

— А что же все-таки говорит бабушка?

— «Боже, яви им свою милость». Только и всего. И больше ничего. Прежде она разные молитвы читала: застольную и вечернюю, и «Отче наш», но с тех пор, как уехал папа, она всегда бормочет только одно: «Боже, яви им свою милость».

10

Стало ветрено. Коварный, переменчивый грозовой ветер налетел на нас с северо-востока. Дождь обратился в мокрый снег, грязным покрывалом легший на дорогу, на жухлую прошлогоднюю траву по обочинам. Было девять часов вечера, в лесу быстро темнело, и в ельнике уже стояла ночь. Мы никого не видели и не слышали ничего, кроме тяжелого, астматического дыхания Вебьернсена, к которому примешивался свист всякий раз, когда нам приходилось одолевать небольшой подъем.

Он остановился и настороженно огляделся кругом.

— Кажется, это здесь, — удрученно проговорил он, — я еще утром наведывался сюда. Пригорок с тремя соснами. Мы прозвали его Три Волоска.

— Пригорков с тремя соснами сколько угодно, — сказал я.

— Конечно, — с некоторой обидой согласился он, — но я не пойму… — растерянно отойдя в сторону, он стал напряженно вглядываться в сумерки, с каждым мгновением сгущавшиеся все больше, — вообще-то пригорок всегда хорошо видно, даже из окна в наших сенях.

Со станции донесся паровозный гудок, Вебьернсен невольно выпрямился и хотел вынуть часы, но в последний миг спохватился и уронил руку.

— Девять пятнадцать, — пробормотал он, и я увидел, что из-под козырька фуражки у него льется по лицу пот, — во всяком случае, мы пришли вовремя и ему уже следовало быть здесь.

— Совершенно верно!

Мы круто обернулись; у меня снова бешено заколотилось сердце, и я схватился за пистолет.

— Спокойно, не волнуйтесь.

Голос шел из кустов, росших по правую сторону ската. Это был чуть усталый, но вместе с тем отчетливый и ясный голос, и затем раздался смех — снисходительный смех человека, который никуда особенно не спешит и вообще привык, что его слушают не прерывая, и тут вдруг из мрака выступил силуэт, и человек в несколько скачков одолел пригорок и протянул Вебьернсену небольшой продолговатый сверток.

— Отлично, Вебьерн, — сказал он, не понижая голоса, — теперь уж я доставлю их куда надо. Да, кстати, насчет лекарства, — он показал на сверток и предостерегающе поднял палец, — помни, не больше двух в день!

— Ты пришел, вот хорошо!

Начальник станции стоял и неловко мял руками сверток в бумажной обертке.

По лицу Брандта скользнула улыбка: зубы его ослепительно сверкали, излучая впечатление здоровья и неодолимой силы.

— Бывало разве, чтобы я не приходил? — рассмеялся он.

— Нет, упаси бог, просто я подумал… никогда ведь нельзя знать…

Вебьернсена вдруг зазнобило, и бумага зашелестела в его руках. Брандт достал из кармана флягу в коричневом кожаном футляре и отвернул пробку.

— Две примешь сейчас, но уже тогда до завтрашнего вечера больше не принимай! Давай я тебе помогу.

Он взял сверток, развернул бумагу, вынул из нее узкий, длинный — с палец — тюбик и высыпал на ладонь две пилюли. Руки у него были тонкие, сильные, уверенные — руки человека, привыкшего брать все, что ему хотелось, и получать требуемое, не унижаясь до просьб. Зажав пилюли между большим и указательным пальцем, он положил их — одну за другой — в сложенную чашечкой ладонь Вебьернсена.

— Мне повезло: я раздобыл сердечное для начальника станции, — проговорил он не без кокетства, — понятно, на «черном рынке». Так-так, довольно, — схватив флягу, он осторожно вытащил горлышко изо рта Вебьернсена, — небось не вода! К тому же тебе это вредно. Особенно если запивать пилюли. Да и вообще… — Он протянул флягу Герде, уже готовясь ей помочь, как помогают младенцу сосать молоко, и она робко взяла бутыль и отхлебнула глоток.

— А теперь ты…

Он протянул мне флягу, и, стиснув горлышко зубами, я почувствовал, как в рот полилась водка. А он со спокойной улыбкой наблюдал за Гердой; он слегка похлопал ее по спине, чтобы она перестала давиться кашлем.

— Не бойся, кашляй сколько хочешь, — прошептал он, — здесь никого нет. Я проверил.

— Спасибо, мне уже лучше.

Она кашляла, согнувшись в три погибели, и глаза ее наполнились слезами.

— Отлично!

Брандт завинтил пробку, а я обернулся к Вебьернсену: на его лице сияла восторженная, благодарная улыбка.

— Опять обнова! — воскликнул он с неподдельным восхищением.

Брандт вздохнул и покосился на свои начищенные до блеска сапоги с высокими голенищами из сверкающей черной кожи.

— Наверно, ты думаешь, что сейчас не время наряжаться, — серьезно ответил он, и было невозможно определить, кокетство это или же ему и впрямь неловко, что он может позволить себе такую роскошь на третьем году войны. И тут вдруг снова ослепительно сверкнули зубы, но казалось, Брандт вынужден напрягаться, управляя мышцами лица, чтобы они изобразили улыбку. — А это нужно для маскировки. Враг нипочем не заподозрит человека, который ходит в таких сапогах.

Я посмотрел на него и подумал, что вид у него смешной, почти нелепый. Эдакий норвежский Фанфан-Тюльпан, выросший в сыром горном лесу! Узкие, тщательно отглаженные черные брюки, аккуратно засунутые в сапоги, длинная, ниже бедер, куртка с хлястиком на спине и кожаным капюшоном, откинутым на плечи, темная шелковая рубашка с мягким, безукоризненно чистым воротничком, черный галстук и в довершение всего тирольская шляпа, украшенная нелепой лентой с тремя мормышками для ловли форели с каждой стороны: слева — красными, справа — зелеными.

Он был необычайно высокого роста, и в повадке его сквозила надменность, хотя временами он слегка сутулился, стараясь скрыть свою силу. Забываясь, он распрямил грудь, как тогда, когда он протянул флягу Герде, и под курткой вырисовывались могучие плечи, которым самое место было бы в военном мундире.

Лицо у него было смуглое, цвета мореного дерева, худое и с резкими морщинами; когда он говорил, густые брови его шевелились.

«У этого человека все продумано заранее, — размышлял я, — наверно, даже тот мелкий эпизод с лекарством; это актер, любитель эффектных сцен, наверно, полезный человек, пока все идет как по маслу и он ничем не рискует». И на миг я призадумался над тем, какое впечатление он произвел на Герду.

— Отлично, — улыбаясь, обратился он ко мне, — пошли!

Я не ответил, только обернулся к Вебьернсену.

— Спасибо, — сказал я, — за помощь и вообще… Он склонил голову набок и развел руками, словно желая сказать, что дело того не стоит.

— От меня теперь уже немного проку, — прошептал он, смущенно улыбаясь, — да и не такой уж я смельчак. По правде сказать, я рад…

Он смолк и отвернулся от нас, словно уже собравшись уйти.

Брандт рассмеялся:

— Вебьерн рад, что отделался от вас. Сроду не встречал такого откровенного человека. Он просто не в силах соврать.

Начальник станции скривил губы:

— Я не то вовсе хотел сказать… Впрочем, я и в самом деле рад… нет, не рад, а просто доволен… — Он обернулся к Герде.

— Жена спрашивает… она просила меня узнать… впрочем, прощайте! — вдруг резко закончил он и, повернувшись к нам спиной, зашагал вниз по скату.

— Постойте!

Герда торопливо метнулась за ним и догнала его на середине склона. Я не видел ее лица, видел только, что она схватила его за руку и притянула к себе.

— Да, да, — услышал я ее шепот, — скажите, чтобы она молилась за нас.

Я покосился на Брандта, стараясь угадать его мысли. Может, и ему это казалось игрой? И может, в этот миг он оценивал исполнение? Неужели нет ничего настоящего? Кроме, разумеется, смерти? Но может, он тоже столкнулся со смертью лицом к лицу и тем не менее нашел в себе силы играть с нею, словно с живым партнером?

Я ожидал, что он улыбнется, может, одобрительно кивнет, но лицо его было замкнуто, он отвернулся, и я видел лишь его чеканный профиль с горбинкой на носу. Теперь он нравился мне еще меньше, чем тогда, когда бережно подносил флягу Герде — одной рукой, а другую столь же заботливо держал наготове, чтобы обнять девушку за плечи. Но в то же время я ощущал между нами некое отдаленное родство, и, уходя в глубь леса, я гадал, что же побудило его участвовать в нашем деле: одиночество, жажда мести или любовь к приключениям?

Его автомобиль был спрятан в ельнике, и он попросил нас постоять у дороги, пока он выведет машину. Это был большой черный «паккард», такой же блестящий, как новые сапоги Брандта, к тому же хозяин не изуродовал его газогенератором, а пользовался, как и прежде, бензином.

— Не опасно это? — спросил я.

Он покачал головой и деланно ухмыльнулся.

— Нет, — сказал он, — мне все можно. К тому же у меня наберется с полдюжины всяких там разрешений, хоть обклеивай ими ветровое стекло — все один обман.

Выведя машину, он выключил мотор и откинул потайную крышку в шоферском сиденье.

— Вот, глядите, — сказал он и, вынув оттуда две куртки и две фуражки, подошел к нам, — нацепите на себя этот маскарад. Правда, навряд ли нас сегодня остановят, Вебьерн сказал, что немцы вроде снова укатили на юг. Хотя бог его знает, вдруг какому-нибудь лейтенанту что-то взбредет на ум…

Я сразу же увидел свастику на фуражках и на рукавах куртки.

— Ты не возражаешь, если я возьму на себя роль шарфюрера, а ты — моего адъютанта? Только вот девушка, которую мы пригласили провести с нами вечер, не должна быть в фуражке, во всяком случае, не в такой ужасной, как эта!

Герда сняла фуражку и высвободила волосы. Он взглянул на нее и онемел.

«По крайней мере он способен искренне восхищаться», — подумал я. Но он тут же причмокнул, как белка, и отпустил Герде какой-то пошлый комплимент, словно считал себя обязанным во что бы то ни стало выступать в роли хлыща.

— Скорей и это тоже снимите! — изобразив на лице ужас, воскликнул он и помог Герде снять куртку. — Мы спрячем ваши вещи здесь, в лесу, а я дам вам другую одежду на весь остаток пути.

— Фуражку дал мне начальник станции, — сказала Герда. — И она и куртка еще послужат мне.

Свернув вещи в узелок, Герда прижимала их к груди, как ребенок игрушку.

— Ладно, ладно. — Он бессильно развел руками и воздел глаза к небу. — Давайте все сюда, в моем тайнике для всего найдется место.

«Переигрываешь», — подумал я и сунул свой кольт во внутренний карман хирдовского[62] мундира. Он заметил это и отрывисто приказал:

— Нет, возьми лучше у девушки пистолет, а это мы до поры до времени спрячем.

Я был зол, что пришлось расстаться с кольтом, но без единого слова отдал его Брандту. Мы втроем расположились на переднем сиденье, поместив Герду между нами. Брандт поправил зеркало и заглянул в него.

— Никто не заподозрит подлога, — деловито усмехнулся он и спрятал фуражку в отделение для перчаток, — а вот это мы пустим в ход, если нас задержат, — продолжал он, — людей, занятых вином и любовью, никогда не подозревают. Просто диву даешься, почему этот простой трюк всегда действует безотказно.

Он взглянул на меня.

— Эх, черный галстук бы тебе повязать, — сказал он, хлопнув себя по лбу, — где была моя голова! Хотя вот что, запомни: мы возвращаемся с вечеринки — так, пожалуй, еще сойдет. Но если нас остановит кто-нибудь из тех, кто не терпит шуток, ты уж не обижайся, если я слегка пожурю тебя за неряшливость.

Он сидел, напряженно наклонившись вперед, и вел огромный черный автомобиль, ловко лавируя между корнями деревьев и кочками. Машину то и дело швыряло из стороны в сторону, она качалась, как гигантский корабль, и я обнял Герду за плечи, чтобы на поворотах ее не отбросило к Брандту. Я закрыл глаза и чувствовал, как волосы ее, развеваясь на ветру, щекочут мне щеки, и от тепла и качки меня снова охватила дремота и коварная иллюзия безопасности. Мимо меня, качаясь, проплывали стволы бесконечной чередой черных расщепленных теней, и лишь изредка между ними мелькали желтые штабеля окоренных бревен.

— Куда мы едем? — спросил я сквозь сон, и собственный вопрос показался мне отзвуком чужого голоса.

Брандт не ответил. Тонкие смуглые пальцы подрагивали на руле, я видел его резкий профиль: брови, нависшие над глазами, и высокий, с горбинкой нос, узкую полоску у рта, темную тень под скулой, острый подбородок — черты его лица, словно вытесанные смелой рукой, создавали общее впечатление силы и могучей энергии, и я невольно выпрямился и теперь сидел в той же позе, что и он, напрягая затылок и спину.

— Успокойся, — проговорил он не оборачиваясь. — Мы едем ко мне домой. А дальше двинемся только завтра.

Мы остановились у шоссе. Брандт заглушил мотор, вылез из машины и подошел к развилке, постоял, прислушиваясь к звукам, доносившимся с обеих сторон. Затем он возвратился назад и снова включил мотор.

— Похолодало, — пробормотал он про себя, — дальше к северу нас встретит снег. А это нам ни к чему. Может, еще переменится погода. Впрочем, уж если много наметет, вы сможете встать на лыжи.

Он вырулил на шоссе и, повернув на север, стал набирать скорость.

— Нет, — снова забормотал он про себя, — на лыжах не пройдешь, посмотрим, может, все же наметет сколько надо.

Голос его вдруг по-старчески надломился. Я взглянул на него, и в отсвете щитка увидел, что он весь как-то поник. По лбу струился пот, а руки по-прежнему вздрагивали на руле, хотя дорога теперь шла отличная, ровная.

— В кармане на дверце автомобиля лежит пара перчаток, — вдруг нетерпеливо объявил он.

Я передал их Герде, и она вручила ему сперва одну, затем, подождав, когда он ее натянет, и вторую перчатку.

— Вот вам фляга, — сказал он, — отпейте из нее по глотку и возьмите шерстяные одеяла: они на заднем сиденье.

Я взял флягу и поднес ее к губам Герды, но она покачала головой.

— Пейте, не стесняйтесь, — устало проговорил он, — помните: мы возвращаемся с вечеринки… Нет, мы едем на вечеринку! — вдруг громко и зычно воскликнул он, выпрямившись на сиденье. — Мы едем домой ко мне, там найдется еще водка.

Я отпил глоток и вернул ему флягу. Он оторвал одну руку от руля и, не отводя глаз от шоссе, надолго припал ртом к горлышку.

— Лучше скорей добраться домой, — рассмеялся он, недовольно встряхнув флягу. — Будьте добры, завинтите пробку.

Он протянул ее нам, и Герда завинтила металлический колпачок, а он положил флягу рядом с собой на сиденье и, стуча зубами, глубоко вздохнул.

— Что ж, пусть теперь приходят, — сказал он, набирая скорость. — Впрочем, чепуха все это, они не придут. Когда ты готов их встретить, они нипочем не придут… Что, напугал я вас?

Он обернулся к нам, улыбаясь, как прежде, выпрямившись на сиденье.

Я вдруг почувствовал, как в голову ударяет хмель. «Он говорит, будто напугал нас? Как это понять?»

— Нас уже теперь ничем не напугаешь, — сказал я.

— Гм, — недоверчиво хмыкнул он.

— Замолчи! — вдруг шепнула мне Герда; она сидела, напряженно выпрямившись, удивительно маленькая и хрупкая в своей легкой кофточке, и неотрывно глядела на грязно-белую ленту гравия, которая летела под колеса машины, становясь все белее и шире по мере того, как мы поднимались в гору.

Снег мокрыми хлопьями хлестал по ветровому стеклу. Я смотрел в широкое стекло с двумя полумесяцами, вычерченными стрелками «дворников», и старался следить за снежинками, которые выплывали из мрака и, словно мотыльки, летели на свет. Машина гудела и рокотала, а с дороги поднимался глухой шум, обволакивая мозг уютным ощущением покоя.

Брандт пронзительно и громко насвистывал какую-то песню и временами напевал ее слова: «…Одинок всегда… потерял любовь свою… отцвели мечты… как весенний куст сирени… может, песнь мою… напеваешь ты… как ты пела в Тапалькене…»

Вдруг Герда забилась под моей рукой. Она побледнела, губы ее дрожали. Рукой, лежавшей на сиденье между нами, она уцепилась за край пледа, мяла его в ладони, изо всех сил прижимала костяшки пальцев к колену, словно пытаясь сдержать крик.

Я привлек ее к себе и прошептал ей на ухо: «Что с тобой, тебе худо?»

Она стиснула губы и покачала головой. Скоро она выпустила плед и теперь снова сидела, как прежде, бледная и притихшая.

Я поднял глаза и в зеркале встретил взгляд Брандта. Затем он отвел взгляд и снова стал смотреть на дорогу.

— Это все из-за песни? — спросил он спокойно.

Она не ответила, и я понял, что он угадал. Он, конечно, знал, что профессор Грегерс в руках у немцев. Наверно, отец Герды часто напевал эту песню.

Может, лучше показать ей плакат? Может, легче знать правду, чем оставаться в неведении? Теперь любой пустяк мог ранить ее: вид отцовской куртки, например, любое неосторожное слово. Но где же найти время и место, чтобы она могла как следует выплакаться?..

Хутора пролетали мимо. Серо-черные борозды полей. Волнами клубились телефонные провода. То тут, то там вдруг мелькнет огонек, когда невзначай кто-то распахнет дверь и тут же вновь торопливо захлопнет. Гребни холмов колыхались вверх-вниз, мозг, казалось, расплавился вконец, и мне захотелось напевать в такт качке.

Но в голове прочно засел осколок — будто кусок раскаленного железа в объятом дремотой мозгу, кусок, который жег и растворял все вокруг; мельчайшее ядро ужаса — крохотный белый осколок, который останется там навсегда.

Снова нащупав руку Герды, я накрыл ее пальцы ладонью.

— Холодно тебе? — спросил я, не зная, что ей сказать.

Она не ответила, и я взял ее руку, прижал к своему бедру.

— Скоро все кончится, — прошептал я. — Скоро мы будем на той стороне.

Она по-прежнему молчала, но, повернув голову, посмотрела на меня, и мое сердце захлестнула нежданная могучая радость, еще острее и сильнее той, что я испытал, когда стоял на коленях у входа в шалаш и глядел на Герду, спавшую на хвойном ковре. На лице ее теперь лежали глубокие черные тени, но синие глаза сверкали, и она вдруг рванулась ко мне и на миг прильнула лбом к моему плечу.

Брандт рассмеялся и покачал головой.

— Будьте добры, выньте пробку, — сказал он, протягивая нам флягу, — там еще остался глоток-другой.

Допив последние капли, он бросил флягу через плечо на заднее сиденье; машина ввинтилась в поворот и, выйдя из него, пошла вдоль левой обочины, и тут вдруг из мрака на нас надвинулось что-то живое, огромное. Брандт сильно дернул машину вправо и резко затормозил в тот самый миг, когда лошадь взметнулась на дыбы, и я схватил Герду в объятия и ждал, что сейчас на нас обрушатся, проломив стекло, конские копыта. Казалось, на какой-то миг машина и конь сошлись в смертной схватке: отчаянное, пронзительное ржание смешалось со скрежетом тормозов, и кто-то закричал: «Нет, нет!» — голосом Левоса, и я увидел, что возница скатился на край подводы и на голову его вот-вот рухнут бревна, и тут вдруг машина остановилась, могучий изжелта-белый конь выгнулся всем корпусом и забил копытами в воздухе и, опустив их на землю, застыл, дико вращая белками глаз.

Брандт рассмеялся и вытер пот.

— Ай-ай, — сказал он, — мыслимое ли дело так обращаться с лошадью? А сейчас, надо думать, нам будет взбучка. Это сосед мой, вполне порядочный человек, но таких шуток он не любит.

Крестьянин сошел с воза; лицо его было багровым. Он весь дрожал, короткие стриженые волосы стояли на макушке торчком, как шерсть на загривке сторожевого пса, и, протиснувшись в узкий проход между конем и автомобильными фарами, он поднял кулак и изо всех сил грохнул им о капот машины.

Брандт опустил оконное стекло и сдержанно проговорил:

— Вечер добрый! А лихо ты ездишь!

Возница просунул голову в машину, он злобно глотал слюну, его лицо теперь посинело и вконец перекосилось, казалось, не избежать долгой, яростной стычки. Но тут он увидел Брандта и изумленно заморгал глазами.

— Так, — только и проговорил он, отшатываясь назад, и выражение его лица мгновенно преобразилось, сменившись другим: холодным, насмешливым и слегка испуганным. Секунду-другую они глядели друг на друга. Брандт все так же улыбался. Затем возница попятился назад; обернувшись к лошади, он успокаивающе потрепал ее по загривку и начал не спеша поправлять сбрую.

Брандт отвел машину назад, мы стали медленно разъезжаться, и тут крестьянин вдруг резко обернулся и плюнул в ветровое стекло. Бурый плевок угодил в очищенное пространство, его подхватила стрелка «дворника» и размазала в светло-желтую, изгибающуюся полукругом полоску.

— Мой сосед — большой патриот и крутой человек, — сказал Брандт, — человек чести, как говорили в прежние времена.

— Наверное, ему не по душе ваш мундир? — спросил я.

— Гм-м-м, — протянул Брандт, — надо думать, он не в восторге и от владельца мундира.

— Но неужели он не знает… я хочу сказать… коль скоро он ваш сосед?..

Брандт рассмеялся. Он вдруг необычайно развеселился, словно недавнее столкновение пробудило в нем юмор висельника. Рывком остановив машину, он издал звук, похожий на лошадиное ржание.

— Так-так, Черныш, — проговорил он, похлопывая рукой по сиденью, — ты у меня добрый малый, эта кобыла тебе не чета… Нет, конечно, сосед ничего не знает, — резко ответил Брандт, бегло взглянув на нас, и на скулах у него вспыхнули лихорадочные пятна, а в узких глазах появилась муть, один только рот смеялся.

— Не понимаю, как можно долго держать такое в тайне, — сказал я, — ведь жителей здесь раз-два и обчелся.

— А вам и незачем понимать, — сказал он, — у вас другие заботы. Лучше подумайте о том, что вы ушли от погони, можно считать, почти ушли. Вспомните, что через несколько часов взойдет солнце, что сейчас весна, а скоро наступит лето. Дело не в мундире, — продолжал он, — не так уж это и страшно. Хоть и противно, а даже спокойней, когда у соседа имеется такая штука. Нет, я думаю, ему не нравится, что я наживаюсь.

— Наживаетесь?

— Вот именно. Ведь у меня своя лесопилка и лес тоже свой, и я веду торговлю с врагом!

— Это правда?

— Конечно, правда. Откуда иначе взять денег для этой вот работы? Я спасаю людей, и моя скромная деятельность дает мне право со сравнительно спокойной совестью наживаться за счет немцев.

Мы смолкли, машина, урча, покатила дальше, от одного поворота к другому. Опустив стекло, я вдохнул влажный свежий воздух.

— Вы и в партии их тоже состоите? — спросил я.

— Конечно. А не то разве я мог бы так вот разъезжать? — Он похлопал себя по воротнику мундира. — Это вот один из моих карнавальных костюмов. А второй — пижонский спортивный, который вы видели. Какой удобней, я и сам не знаю. Мне хорошо в обоих. Страсть как люблю менять костюмы. Что, шокирую вас?

— Наверно, трудно сводить баланс, — сказал я.

— Ничуть. Не так уж трудно, когда привыкнешь. А баланс всегда можно свести. Вырвать двух хороших, честных молодых людей из когтей шакалов… это уравновесит… сейчас скажу, — он покосился на Герду и, подсчитывая итог, стал чертить в воздухе пальцем, — скажем, доход от тридцати стандартов[63] леса. Но, разумеется, и тут есть определенная шкала. Каждый человек имеет свою цену. Случаются, правда, люди настолько бесполезные и противные, что красная цена им — еловый пень. И так, — выпустив руль, он помахал правой рукой, — пусть вас не печалит моя бухгалтерия. Такой уж у меня стиль. Веселый, беззаботный цинизм в наши дни — вещь полезная. Короче, только с такой установкой и можно жить. И дышишь свободно, и пользу приносишь. Но, конечно, нельзя поддаваться искушению и заламывать непомерные цены. Главное, эта работа научила меня узнавать людей в самый короткий срок. Случалось, я должен был переправить их на ту сторону за какие-нибудь несколько часов. В этих условиях приучаешься распознавать главное. Прежде я никогда не задумывался о людях… — Он покачал головой. — В сущности, уму непостижимо… — прошептал он. Я глядел на него сквозь шлейф развевающихся волос Герды. Одно из двух: либо он мастер притворяться, либо если он это всерьез, значит, его постигло какое-то непоправимое горе.

— И сколько же мы стоим? — спросил я.

— А что ж… мне все было ясно еще прежде, чем мы простились с Вебьерном. Как я уже сказал: тридцать стандартов. И совесть моя будет чиста как первый снег.

— Но все же, наверно, не очень-то приятно, что соседи знают только одну сторону… вашей деятельности?

— Подумаешь! — Громко рассмеявшись, он склонился над рулем. — К тому же за это я набавляю цену. Это своего рода компенсация за позор и душевные муки. Кстати, больше всего я боюсь, как бы кто-нибудь из соседей не заподозрил правду и в душе не позавидовал мне, что я так ловко устроился. У них-то и лес есть, и разный другой товар, но сами они не смеют продать ни одного кубометра. Более того, им надо еще как-то уберечься от реквизиций…

Сбавив скорость, Брандт въехал в аллею тонких белых берез и остановился у дома, где, судя по всему, жил привратник.

Он вылез из машины и направился к двери, но та распахнулась раньше, чем он к ней подошел, и на пороге показался приземистый седой старик лет семидесяти. Мужчины перекинулись несколькими словами, старик покачал головой, и Брандт тут же вернулся и сел в машину, и, проехав аллею, мы остановились у господского дома — большого ярко-желтого строения с тремя входными дверями по фасаду и двумя колоннами по каждую сторону центрального входа.

В холле нас встретила старая женщина, и я подумал, что, наверно, это жена привратника. Брандт приветствовал ее, щелкнув каблуками и выбросив вперед руку.

— Хайль! — рявкнул он и торопливо обнял ее.

Она вырвалась и отмахнулась от него.

— Оставьте этот вздор! — сердито проворчала она. — Я затопила в библиотеке камин, и ужин скоро будет готов.

Мы миновали пустынную гостиную с мебелью, покрытой чехлами, и вошли в темную уютную комнату, облицованную ореховым деревом, с тяжелыми креслами, обшитыми кожей; вдоль двух стен шли книжные полки. Широкое зеленое окно со свинцовым переплетом занимало половину восточной стены. В очаге горел огонь, а рядом стоял накрытый стол.

— Садитесь, — сказал Брандт и направился прямо к буфету, на котором уже были приготовлены бутылки и рюмки. Повернувшись к нам спиной, он изрядно отпил коньяку, затем, смешав три разных напитка, поставил рюмки на стол.

— Ваше здоровье! — Голос его вдруг окреп и зазвучал победно и громко. Лицо его пылало, он стоял, покачиваясь, широко расставив ноги в своих нелепых сапогах с высокими голенищами, и рука его больше не дрожала; описав рюмкой изящную дугу, прежде чем поднести ее к губам, он воскликнул:

— Выпьем за счастливое путешествие!

Я отпил небольшой глоток и увидел, что Герда, едва пригубив рюмку, отставила ее в сторону. Коктейль подействовал мгновенно, я сделал еще глоток, на этот раз побольше, и еще один, чувствуя, как легкая искрящаяся влага заволакивает мозг. Я глядел в окно со свинцовым переплетом, смутно различая раскидистые ветви дерева, беззвучно колыхавшиеся за стеклом, точно травы на дне океана, потом перевел взгляд на венчающие стол серебряные канделябры, в которых игривым желтым узором отражалось пламя, и до меня как сквозь водную пелену донесся приглушенный голос Брандта, и снова меня потянуло взять руку Герды — единственно важное в этом мире пляшущих теней, игры и притворства.

Когда я поднял глаза, Брандт стоял спиной к камину; он снова наполнил рюмку.

— Славные люди мои старички, — сказал он с хмельной улыбкой, — но они не любят, когда я захожу слишком далеко в своей игре и бросаю вызов властям. В таких делах ведь шутки плохи. Лучших помощников мне не найти, они всех здесь знают наперечет и знают каждый шаг местных жителей, кто с кем и о чем толковал. К тому же они следят за моей торговлей и за тем, чтобы я не пил слишком много, и никогда не спрашивают, кого я привожу в свой дом, а все, кому случится сюда наведаться, знают лишь, что он мой сторож, а она экономка.

— Когда мы поедем дальше? — спросил я и, поднявшись, попробовал размяться, чтобы отделаться от странного ощущения, будто я сижу в аквариуме. Я заметил, что шатаюсь, и Брандт тихо засмеялся, а я проковылял назад к тахте и опустился на нее рядом с Гердой.

— Что же ты не пьешь? — забормотал я, протягивая ей рюмку.

Она взяла ее, но отхлебнула совсем немножко, и я заметил, что она настороженно оглядывается кругом.

— Об этом потолкуем после, — ответил Брандт, — сначала поужинаем. Я еще не все сведения получил. Отсюда есть много разных путей, но мы должны выбрать самый верный. Немцы уже шныряют по здешним дорогам, а потому нам лучше продолжать нашу игру и не снимать карнавальных костюмов.

— А мы бы предпочли переодеться в старое, — сказал я, покосившись на Герду.

— Хорошо, — сказал он с некоторым раздражением. — Честно говоря, это глупо, ведь немцы повсюду разослали ваши приметы, но раз вам так хочется — что ж, извольте. Идемте, я покажу вам ванную комнату.

Он провел нас через пустую гостиную, где вся мебель, если не считать рояля, стояла под чехлом и, когда мы проходили мимо рояля, я мазнул пальцем по крышке, и в густом слое пыли осталась темная полоска.

Мы прошли через холл, поднялись по лестнице, поглотившей звуки наших шагов, и подошли к полураскрытой двери.

— Здесь вы можете привести себя в порядок, — сказал он. — Вообще-то вам не мешало бы выкупаться, но, пожалуй, сейчас не стоит.

Он задержался на пороге и, слегка пошатываясь, оглядел нас, затем резко обернулся и захлопнул за собой дверь.

Судя по виду ванной комнаты, он пользовался ею один: ничто в этом доме не выдавало присутствия женщины. Здесь было два умывальника и большое зеркало на стене, и, заглянув в него, я встретился взглядом с Гердой, и мы оба вздрогнули и, застыв на месте, смущенно улыбнулись друг другу.

— Вот ты, оказывается, какая, — сказал я. Она удивленно кивнула.

— У тебя черная полоска около уха, — сказал я, — и на носу тоже, и пятно на лбу под волосами.

Казалось, зеркало вдруг сделало нас иными, чужими друг другу, и лишь спустя несколько секунд я узнал Герду — ту, что была со мной в камере смертников и в тумане, у песчаного рва и у горной хижины солнечным утром, в картофельном погребе и на пожарной каланче.

— А ты моложе, чем я думала, — рассмеялась она.

— Я кажусь старше оттого, что оброс бородой, — сказал я, — и, наверно, я уже начал лысеть.

Я стоял и ждал, пока она умывалась, не догадываясь, что, возможно, она предпочла бы уединиться, и когда она наконец кончила мыться и повесила полотенце на место, я снова увидел в зеркале ее глаза. Она спокойно улыбалась, на щеках у нее выступил слабый румянец, и я шагнул к ней и слегка коснулся пальцами ее волос.

— Герда!

— Что?

— А после?..

Она торопливо погладила меня по руке, повернулась и пошла к дверям.

— Идем, — прошептала она, — наверно, он ждет нас.

— Скоро полночь, — сказал Брандт, — советую вам попытаться вздремнуть. Утром мы выедем отсюда в шесть часов.

Он уже в третий раз повторял нам это. В очаге еще тлел огонь, и в скупом свете настенных светильников он казался выше и худее обычного. Спутанные пряди волос свисали ему на лоб; темные впадины под скулами обозначились еще резче; лоб, нос и острый подбородок, казалось, были высечены из темного мрамора. Только когда он оборачивался, чтобы поворошить угли, мы видели его глаза, и они теперь были большие, блестящие, с удивительно маленькими жесткими зрачками, в которых словно поселился смертельный недуг, грозящий поразить организм, во всем прочем здоровый и способный сопротивляться до последнего.

Он привстал с кресла, но снова рухнул назад с коротким горьким смешком.

— Я, конечно, захмелел, — пробормотал он, — но все еще недостаточно пьян. А знаете ли вы, что от вина в конечном счете трезвеешь? На это уходит несколько дней, неделя, бывает, и год, смотря по тому, что у тебя на душе. Но протрезветь можно. И вот настает утро, когда ты весь чист, просветлен и словно вывернут душой наружу. И похмелья нет, только какое-то приятное чувство отстраненности. Сердце больше не жмет, машина на полном ходу, руки у тебя теплые и сухие. Ты все пялишься и пялишься на что-нибудь одно, к примеру, на собственные ботинки, а не то на рукоятку ножа, которым разрезаешь бумагу, весь во власти восхитительного ощущения, будто ты от всего в стороне, но отнюдь не равнодушен, а, напротив, преисполнен живого интереса ко всему и дивишься лишь, что прежде никогда не видел вещи такими емкими и значительными… Так выпьем еще немножко? — Он держал в руке свернутую газету и, не поднимаясь с места, с ее помощью пододвинул нам бутылку.

Я покачал головой; голова была тяжелая и словно набита дробью. Справа на тахте смутно угадывался силуэт Герды, она полулежала, забившись в угол, и временами начинала моргать глазами, а потом вдруг, вздрогнув, испускала легкий стон.

«Почему только он не даст нам выспаться, — подумал я, — да и сам он разве поднимется на рассвете?»

— А не пора ли нам… — пробормотал я, не двигаясь с места.

— Скоро.

Он пил водку частыми мелкими глотками; я видел, как он подбросил в огонь еще одну чурку.

— Посидим еще четверть часа. Должен признаться, я нуждаюсь в обществе. Не всегда можно удовлетвориться общением с собственными ботинками или ножом для бумаги. Я еще не дорос до этого. Это у меня еще впереди. Может, после войны, посмотрим…

Герда забилась в угол, согнув ноги в коленях. Она примостилась за моей спиной, свернувшись клубком, и я пересел поближе к краю тахты, чтобы она могла вытянуть ноги.

Она вздохнула и вся как-то расслабилась и обмякла. Голова ее упиралась в стенку дивана, и, приподняв Герду, я уложил ее на тахту и поправил под ее головой подушку. Еще раньше мы с Брандтом сняли с нее сапоги, и он позвал экономку и велел ей отыскать где-нибудь женские чулки и шерстяные носки, и мы разрезали ножницами окровавленные лохмотья и, вымыв ноги девушки, перевязали их чистым бинтом.

— Вы любите друг друга? — вдруг спросил он.

Я вздрогнул и в упор уставился на тощую тень, маячившую в кресле у камина. Казалось, все дробинки мыслей сгрудились в моем мозгу в плотную массу, и я ощутил печальную и в то же время светлую непреложную уверенность… и тут колени Герды коснулись моей спины, и я услышал ее дыхание.

— Нет, — сказал я, зная, что говорю неправду: я любил Герду.

И как только это наконец открылось мне, я разъярился на самодовольного франта, который окопался тут в поместье, играя в Сопротивление на свой страх и риск, ради собственного развлечения, и я заговорил повышенным тоном, стараясь смотреть прямо в надменное, самоуверенное лицо, откинутое на спинку кресла.

— Мы прежде даже не были знакомы, — холодно сказал я, — мы увиделись в первый раз, когда нам вынесли смертный приговор.

Брандт мягко засмеялся в потемках.

— Зачем же так на дыбы? Я сразу это заметил. Еще когда я прятался в кустах у Буруда, дожидаясь вас. И с тех пор я все время только это и вижу. Неужели вы сами еще не поняли? А впрочем, ничего удивительного. Готов биться об заклад, что в пути вы пережили немало таких минут, когда вы были бы рады отделаться друг от друга. Верно я говорю?

— Замолчите! — крикнул я и зашарил рукой по столу в поисках рюмки.

— Так… так…

Руки его вынырнули из мрака, и он начал потирать их в свете огня.

— Лицом к лицу с палачами многие отрекались даже от жен и детей. Прежде всего надо жить! Всегда только одно — жить. Можно ползать и пресмыкаться. Только бы жить.

— Неправда!

Я хотел вскочить с тахты, я задыхался, я должен был избавиться от этого отупляющего, унизительного ощущения, будто я нахожусь под водой, а Брандт — огромная хищная рыба в зеленом аквариуме…

Но что-то мешало мне встать, и я снова вяло опустился на тахту и вдруг почувствовал, что Герда держит меня за пояс.

— Еще больше было людей, которые шли на смерть за других, — глухо сказал я, — хотя сами вполне могли бы спастись…

Я снова ожидал услышать тот же жесткий, короткий смешок, но Брандт только кивнул несколько раз подряд, как бы задумавшись о чем-то, и каждый раз вокруг его хищного профиля вспыхивали искры. Он словно пытался продырявить головой окружающий мрак. В голосе его зазвучала усталость.

— Это верно. Разная бывает любовь. Но что хорошего в том, чтобы умереть вместе? В последние мгновения так или иначе все стирается, кроме страха. А если все умрут, то и любовь умрет с ними. Что тогда? — Он помедлил секунду, затем, прикусив нижнюю губу, произнес: — И кто же тогда за все отомстит?..

— Всегда остаются люди, — сказал я. — Но для чего мстить? И кому?

Я умолк и тут же вспомнил Мартина с его несокрушимой рассудительностью. Какой у него был довольный, даже счастливый вид, когда он признался, что взял на заметку кое-каких людей, с которыми расправится после победы! И там, у пожарной каланчи, он не удержался, хотя в том не было никакой нужды, и застрелил безоружного солдата. Что-то такое, видимо, пережили эти люди, отчего у них осталось в душе одно желание, один-единственный помысел.

Я услышал ровное дыхание Герды и понял, что Брандт все правильно подмечал за нами — и у станции Буруд и после, и я перестал спорить, а вместо этого попытался представить себе, что стало бы со мной, случись что-нибудь с ней. Забуду ли я обо всем вскорости? Или сразу? Может, нынешнее мое чувство к ней порождено смертельной угрозой, нависшей над нами, или просто дань молодости? Старая сказка, романтическая условность?

— Да, — произнес он устало, обернувшись к догорающему огню, — наверно, вы правы, только перед смертью два человека могут сблизиться друг с другом до конца и слиться в одно. Счастливы же вы, что вам довелось все это испытать.

— Мы еще не ушли от смерти, — сказал я, — но мы цепляемся за жизнь, как вы говорите, и не стыдимся этого. Пока мы живем только этим… И еще… Он посмотрел на Герду.

— Понимаю, — сказал он, — само собой. Только это и важно для вас. До поры до времени.

Дверь распахнулась, и вошла экономка.

— Время — половина первого, — сказала она и с укором посмотрела на Брандта. Затем она повесила что-то на спинку кресла, то были наши вещи: твидовая куртка Герды с оторванными карманами и моя кожанка. Под конец она достала что-то из кармана фартука и оглянулась, не зная, куда это деть. Я подошел к ней и, взяв у нее кольт, спрятал его во внутренний карман куртки.

— Время — половина первого, — повторила она. Брандт встал, слегка пошатываясь, и вонзил взгляд в какую-то точку в потолке, это помогло ему обрести равновесие.

— Идет еще снег? — спросил он.

— Нот, — ответила она, — тает.

— Узнал Якоб что-нибудь?

— Нет, ничего.

Он потянулся и теперь казался пугающе высоким; его дрожащая тень легла на окно.

— Хорошо, — сказал он и оглушительно зевнул. — Раз так, мы сейчас отправимся спать. Вы двое ляжете здесь, вон там стоит вторая тахта. Я разбужу вас в половине шестого. Свет пусть горит, и спать надо в одежде; можешь скинуть этот мундир, — добавил он, — на этот раз он уже сослужил свою службу, и теперь ему самое место в шкафу…

Вынув из кобуры пистолет, я положил его поверх куртки Герды, затем я вернул Брандту хирдовский мундир, а он, в свою очередь, вручил его экономке и вместе с ней вышел за дверь. Мы слышали, как он успокаивающим тоном говорил с нею в холле.

Я взял плюшевое одеяло и накрыл Герду, затем, прихватив с собой кожанку и кольт, растянулся на второй тахте. Секунду-другую я подумывал, не лучше ли мне снять ботинки, но оставил эту мысль и, отыскав газету, подстелил себе под ноги.

В комнате было тепло, и я удовольствовался тем, что прикрыл грудь кожаной курткой. Кольт я положил на стул, который придвинул вплотную к тахте.

Я лежал, глядя, как язычок пламени мечется взад-вперед по потолочной балке над моей головой, и размышлял о том, слышала ли Герда тот разговор.

Конечно, слышала. Она же схватила меня за пояс и удержала меня, когда я пытался встать. Скоро двое суток, как мы начали этот путь, двое суток с тех пор, как я чуть не убежал от нее в тумане. А что, если бы мы не услышали удары топора, остановился ли бы я тогда?

— О чем ты думаешь? — спросила она из мрака.

— Так, ни о чем.

Где-то в доме пробили часы. Я проснулся в холодном поту, сердце бешено колотилось. Я стал искать рукой пистолет и хотел схватить свою куртку, но ее не было, и тут шквалом налетел страх, и я хотел вскочить, скрыться в тумане, пока они не пришли… и тут подоспели ее руки и мягко оттолкнули меня назад — на тахту.

— Лежи, не вставай, — прошептала она, — все уже позади.

— Я что, кричал?

— Да. Я боялась, как бы не услышали другие, и подскочила к тебе и старалась заглушить твои крики. Это было не просто — я закрыла тебе лицо подушкой.

Она наклонилась ко мне, и волосы ее скользнули по моим векам. Дыхание у нее было свежее, теплое, от нее сладко пахло сном, волосами, девичьей кожей, и я протянул руки и хотел привлечь ее к себе, но стук моего сердца напомнил мне отдаленные удары топора — тогда в тумане, — и я лишь торопливо погладил ее по волосам и спине.

Она медленно и словно бы одобрительно кивнула, кажется, даже улыбнулась, хотя я не мог этого видеть, и, на миг припав щекой к моему лбу, исчезла в темноте.

Стало прохладно; протиснувшись между креслами, я разгреб в камине угольки и подбросил в огонь полено. Герда была где-то рядом, она притаилась в потемках и смотрела, как я раздуваю огонь; я чувствовал ее присутствие, мы всегда чувствовали друг друга, даже не глядя, и, когда пламя взметнулось, она была именно там, где я ожидал, худенькая и стройная, и я подошел к ней и взял ее руки.

Она снова кивнула рассеянно и, кажется, одобрительно.

— После… — прошептала она и тут же продолжала: — Может, попробуем уснуть? Ведь осталось еще два часа…

— Ты ложись, — сказал я, — а мне уже не заснуть. Я поднес кончики ее пальцев к губам и подышал на них.

— Герда! — сказал я. — Да.

— Только бы уже очутиться на той стороне! Только бы я мог…

— Не надо. После…

Часто дыша, она слегка сдавила мою руку. Затем, выпустив ее, начала шнуровать ботинки.

— Впрочем, — сказала она, — мне тоже сейчас не уснуть. Что ж, будем ждать утра.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Я распахнул ее и увидел, что бра над роялем по-прежнему зажжены.

Они отбрасывали слабый желтоватый отсвет, сливавшийся на черной крышке рояля с пылью.

Я подошел к окну и раздвинул гардины. За окном стояла непроглядная сырая мгла. В ней проступали три ряда фруктовых деревьев в саду, который по склону спускался к изгороди; серовато-белое поле и за ним лес. Снег еще не совсем стаял: значит, мы оставим следы.

— Как ты думаешь, проснется он в срок? — проговорила Герда. — Он ведь был в стельку пьян.

— Навряд ли он сейчас спит, — сказал я, — он ушел, чтобы дать нам покой. Наверно, он опохмеляется там у себя наверху.

— Какое-то горе, видно, постигло его, раз человек так мучается.

Я не ответил: за словарем на полке, чуть ниже бра, я вдруг увидел фотографию в узкой серебряной рамке. Когда я то ли машинально, то ли повинуясь невольному побуждению, взял ее в руки, на пол упали еще два небольших снимка. Они выпали из рамки: со снимков смотрели двое юношей лет шестнадцати-восемнадцати. На фотографии была запечатлена брюнетка редкой красоты, с черными с поволокой глазами и четким изгибом ноздрей. Гладкие волосы причесаны на прямой пробор, в ушах — тяжелые серьги, на шее — ожерелье. Мальчики походили на нее, унаследовав, однако, острый отцовский подбородок и резкие, словно бы высеченные из камня, черты.

— Почему он прячет эти снимки? — удивился я.

— Неужели ты не догадываешься? — ответила Герда. — Посмотри на эту гостиную, на мебель и всю обстановку. Как только мы сюда вошли, я поняла, что здесь произошло несчастье. Разве ты не видишь, что у нее типичная внешность? Поставь фотографию на место.

— Ты думаешь, что?..

Я хотел поставить фотографию на прежнее место за словарем, но тут вдруг у нас за спиной резко хлопнула дверь.

Брандт успел переодеться в свой прежний безупречный, быть может, несколько излишне щеголеватый спортивный костюм. Теперь его худоба еще больше бросалась в глаза, лицо и руки были белы как мел. На переносице выступило блестящее желтое пятно: казалось, кожа, натянутая до предела, вот-вот лопнет. В его узких, как щель, глазах стояла муть, и, шатаясь еще больше прежнего, он яростно шагнул ко мне и вырвал из моих рук фотографию. Я думал, что он меня ударит, но тут снимки мальчиков упали на пол, и, когда я наклонился, чтобы их поднять, он прорычал что-то такое, чего я не разобрал, и изо всех сил оттолкнул меня, так что я отлетел назад и задел Герду локтем о грудь и услышал, как она вскрикнула от боли.

Когда мы пришли в себя, он уже был в дверях, и экономка поспешно отшатнулась в сторону, чтобы дать ему дорогу. Мы слышали, как он взбежал вверх по лестнице и хлопнул какой-то дверью, отчего хрустальная люстра над нами зазвенела в потемках, словно гроздь колокольчиков.

Старуха вошла в гостиную и, прикрыв дверь, остановилась, положив руку на пыльную крышку рояля.

— Мы не знали, — прошептала Герда, подойдя к ней, — нам не следовало этого делать, но мы же не могли знать…

— Это я виноват, — сказал я, — это я взял фотографию…

Хрустальные подвески по-прежнему еле слышно звенели, и женщина ответила нам лишь тогда, когда смолкли все звуки.

— Жаль, что вы увидели эти снимки, — тихо проговорила она. — Еще немного, и хозяин пришел бы в себя и с этим было бы покончено на сей раз. На него находит примерно раз в месяц. И тогда он беспробудно пьет всю неделю. Но стоит ему переправить кого-нибудь через границу, и все как рукой снимает… Немцы увели ее и обоих мальчиков во время облавы. Он был в отъезде, когда это случилось. С тех пор он и сделался таким. А нас они заперли — меня и моего мужа — в тот день, когда их увезли. После пришла посылка с вещами. Мне удалось спрятать ее так, чтобы она не попалась ему на глаза. В кармане куртки старшего мальчика были три пряди волос. Я сожгла одежду, но локоны я храню, только ему ни за что не покажу. Он тогда хотел покончить с собой. Но сначала он задумал убить нацистского ленсмана и хирдовцев, которые в тот раз приходили сюда, а уж тогда многим из нас, здешних жителей, тоже не поздоровилось бы. А сейчас вот он нашел себе дело: помогает людям бежать за границу. Так он мстит врагам. Жаль, что вы заметили фотографию. Он всегда держит ее здесь — вроде и на глазах и в тайнике, — словно не желая признавать то, что случилось.

— Напрасно вы рассказали нам это, — сказал я, — что, если нас арестуют? Лучше нам не знать ничего. От нас ведь будут добиваться, чтобы мы выдали тех, кто нам помогал на всем пути.

— Вас не арестуют. Никому не под силу с ним справиться. Только вы должны быть готовы ко всему. Случается, его одолевает нетерпение и он вдруг меняет свои планы. Как сейчас. Вот, — добавила она и положила два свертка с едой на крышку рояля, — он сказал, чтобы я не забыла передать вам это.

Она слегка замешкалась на пороге, костлявой рукой стягивая на груди платок, маленькая седая старая женщина. Затем она прикрыла за собой дверь, и ее шаги, отдаляясь, заглохли в коридоре.

Я отдернул занавеску и увидел, что снег перешел в дождь; дул легкий ветерок, и капли мягко падали на стекло. Вдоль зубчатого гребня гор на востоке показалось тонкое бесцветное зарево, бледное пепельное кольцо — видно, уже светало.

Вернувшись назад в библиотеку, мы сели и стали ждать. Огонь в камине погас, сырая утренняя прохлада вползла в комнату. Мы закутались в шерстяные одеяла и, усевшись рядом на тахте, поближе к очагу, слушали, как гудит ветер в печной трубе и как тикают в гостиной часы. Я взял руки Герды в свои, а время между тем шло и шло.

Мы услышали, как пробило два.

Где-то в доме зазвонил телефон, и сразу же вслед за этим в верхнем этаже над нами застучали сапоги. Телефон перестал звонить, потом кто-то бросил трубку. На лестнице послышались громкие торопливые шаги, дверь распахнулась, экономка крикнула что-то из кухни, но Брандт уже стоял на пороге, широко расставив ноги и заполнив собой весь проем. Он был в полном снаряжении и одной рукой держал «шмайссер», другой — рюкзак.

Лицо его по-прежнему было бледно как мел и распухло от водки, но двигался он проворно и легко, и походка у него была все та же — мягкая и небрежная.

— Прекрасно, — воскликнул он смеясь и заглянул в одно из отделений винного шкафа, — нам пора уходить, немцы, видно, что-то пронюхали!

Мы поспешили за ним через кухню к черному ходу. Сбежав с лестницы, мы пересекли узкий дворик, выложенный хрустящим гравием, и я увидел, что экономка вышла из садовых ворот и свернула направо.

— А как же она? — шепотом спросил я, уже поравнявшись с Брандтом на опушке леса.

— Она живет в привратницкой и вроде бы ни о чем не знает. Она притворится спящей, когда они придут…

Мы вошли в гущу деревьев, все время следуя за ним по пятам. Отойдя в сторону, я пропустил Герду вперед, чтобы она шла между нами.

11

Он не бежал, а все так же шагал своей размашистой небрежной походкой, словно просто вышел поразмяться перед состязанием, в котором ему заведомо обеспечена победа. Временами он спохватывался и, остановившись, придерживал ветки, чтобы Герда могла пройти. Тогда мы слышали, что он мурлычет себе под нос какую-то песенку, впрочем, вряд ли он делал это для того, чтобы успокоить нас.

Но вот слева от нас кончилось поле, и мы начали подниматься вверх по пологому скату, где лес сильно поредел от рубки, так что все вокруг отлично просматривалось. Земля была завалена бревнами и сухой корой, но Брандт ни разу не искал дороги, а уверенно шел вперед, словно знал здесь каждый пень.

Вдруг он остановился и, попятившись, опустил на землю автомат и приставил ладони к уху. В просвете между деревьями виднелась крыша дома и часть скотного двора.

— Черт побери, — пробормотал он, — они явились скорей, чем я ожидал.

— Что там? — спросил я, схватив Герду за руку.

— Машины. Когда я получил сигнал, они только проехали Буруд. Но я не думал, что они уже на подходе. Где-то у нас вышла осечка. Слышите? Они уже подъезжают к воротам. Ну, сейчас будет представление! Наверно, их навел кто-то из местных жителей.

Вид у него был довольный, и, тихо смеясь, он вытащил из кармана ту самую флягу, которую возил с собой в машине. Она была наполнена доверху.

— Бросьте вы это, — прошептал я.

И тут снова нас захлестнул ужас. Рука Герды напряглась под моей ладонью, она задышала прерывисто и часто, и я понял, что ей не терпится бежать дальше.

— Черт побери, бросьте это! — глухо прикрикнул я на него и протянул руку к фляге: — Нам надо уходить. Покажите нам дорогу, и мы пойдем дальше одни.

Он отдернул руку и отпил глоток; бледный как мел, но спокойный и невозмутимый, временами посмеиваясь чему-то, он стоял в сером утреннем свете, который медленно расползался в воздухе.

— Вот оно и случилось, — прошептал он чуть ли не с выражением счастья на лице, — рано или поздно это должно было случиться.

Он кивнул, словно в подтверждение своих слов.

— Разумеется, я всегда знал, что этим кончится. Одного только не пойму: почему все произошло так быстро? Видно, на сей раз они изменили своей обычной дотошности и доверились интуиции, если у них таковая имеется. Или же поймали кого-то, кто начал болтать.

Я взглянул на него и отпрянул назад, словно испугавшись, что он вот-вот замахнется на меня. «Он не только пьян, — подумал я, — он еще и безумен».

Лицо его теперь лихорадочно пылало, на скулах выступил нездоровый пятнистый румянец, но лоб и губы по-прежнему были белы как мел. На глазах густой пеленой лежал хмель, но под ней они то и дело вспыхивали странным огнем — в точности как минувшей ночью, когда он сидел у камина, и в этих глазах была отрешенность и насмешка, ненависть и какая-то могучая затаенная радость.

— Так, — сказал он и снова взял автомат, — сейчас они обыскивают дом и скоро, значит, появятся на опушке леса.

Он вдруг замер.

— Какой, кстати, сегодня день? Понедельник? Да, точно, понедельник. А месяц какой? Апрель.

Он кивнул куда-то в сторону, словно ему подтвердили сведения чрезвычайной важности, затем, круто повернувшись, зашагал вверх по склону. Он шел так быстро, что нам пришлось пуститься бегом, чтобы не отстать от него. Я втаскивал Герду на самые крутые бугры и не отпускал ее от себя ни на шаг. Она шла с непокрытой головой, и я жалел, что она не надела фуражку: длинные волосы сейчас только мешали ей, цепляясь за высохшие сучья, когда мы, пригибаясь, крались под ветвями, нависшими над тропинкой.

Скоро мы уже были наверху, и справа до нас долетел шум реки и еще другой — глухой, несмолкающий рокот, который доносился из кирпичного строения на высоком фундаменте. От дома шла черная — толщиной два метра — железная труба, которая тянулась вдоль берега реки, а затем исчезала вверху между деревьями, среди свисавших ветвей, и я понял, что мы подошли к маленькой электростанции.

Мы шли вдоль трубы и временами то подлезали под нее, то перелезали через нее, выискивая, где легче пробираться вперед. Труба проходила по канаве, вымощенной камнем, скользкой от преющих остатков папоротника. Из щелей на стыках труб с пронзительным громким шипением, сливавшимся с басовитым рокотом движка, выбивалась вода.

Было невозможно расслышать, идут ли за нами немцы. Может, они шли за нами по пятам, а может, все еще обыскивали дом — как-никак это было внушительное строение с двумя-тремя десятками комнат, а ведь еще там амбар, и коровник, и, надо полагать, также сарай, и еще несколько мелких строений да домик привратника — обыск займет много времени, хотя, конечно, они могут просто оставить кого-то в усадьбе, а всех прочих отправить за нами в погоню… и куда же ведет нас Брандт? Зачем нам брести по этой скользкой, сырой, вымощенной камнем канаве, где нога не находит опоры, ведь куда лучше идти лесом? Правда, здесь они не слышат наших шагов, но что, если у них собаки, и зачем Брандт так долго выжидал, лучше бы мы сразу отправились в путь вчера вечером, и теперь мы были бы уже далеко, может, даже по ту сторону границы, по крайней мере так далеко, что могли бы добраться до нее не спеша, и тогда мне не пришлось бы, как теперь, слышать свистящее дыхание Герды, всякий раз, когда я нагонял ее, и видеть, как из ее рта словно рвется немой вопль, а в широко раскрытых глазах стоит ужас…

Но вот она взяла очередной подъем, и я уже не слышал ее и даже нечетко различал ее силуэт.

— Герда! — крикнул я, на секунду остановившись. — Как ты там, может, помочь?

Никакого ответа, только плеск воды и ровный, словно идущий из-под земли рокот, который теперь доносился все слабее и глуше, но отныне вовеки будет звучать где-то в моем мозгу: это ужас гудит, как круговая пила, — то дискантом, то угрожающим басом… И тут я увидел плотину и бегом одолел остаток пути, отделяющий меня от нее.

Стена плотины достигала метров шести-семи в высоту, и Брандт уже был наверху, но Герда замешкалась на середине железной лестницы, привинченной к камню.

Я полез вверх и увидел, как Брандт опустился на колени и втащил Герду на гребень плотины, и минутой позже мы уже втроем стояли наверху и глядели вниз, прислушиваясь к звукам.

Под нами — канава с черной трубой, за нами — пруд, а за ним — снова лес, довольно редкий, почти сплошь березовый.

— Обождите здесь! — крикнул нам Брандт и, повернувшись, побежал по узкому гребню плотины к каменной будке. Он размахивал автоматом в правой руке, словно стараясь удержать равновесие, хотя и без того довольно уверенно шел по краю своей обычной размашистой, непринужденной походкой, и я недоумевал, что же ему там нужно; он походил на мальчишку, возбужденного дерзкой игрой на краю пропасти, и вот уже он подбежал к двери и отпер ее ключом, который достал из кармане.

Я огляделся кругом, стараясь сообразить, как же нам теперь пробираться дальше. Сколько я ни глядел, я не видел лодки, а позади каменной будки высилась крутая горная скала. Но по другую сторону пруда виднелась безлесная вершина большого взгорка. Судя по всему, на него можно было взобраться.

— Герда! — Я обнял ее за плечи: — Идем, мы больше не можем на него полагаться, он не в себе, сам не знает, что делает.

— Нет!

Она почти выкрикнула это «нет» мне в лицо и оттолкнула мою руку, и я отпустил ее, потому что затевать ссору здесь, на гребне плотины, было смертельно опасно, и в это время Брандт показался в проеме двери. В одной руке он держал «шмайссер» и мешок, судя по всему, весьма увесистый, в другой у него был ручной пулемет. Он сделал нам знак, чтобы мы пробирались к безлесной вершине, и, подбежав к подножию взгорка, я увидел, что наверх ведет козья тропка, петляющая между уступами. Брандт обогнал нас, мы слышали, как он радостно напевал, охваченный веселым азартом, словно только что придумал новую, еще более опасную игру. Пока мы поднимались по склону, его не было видно, и, лишь взобравшись на вершину взгорка, мы снова увидели его. Расположившись на краю западного склона, он установил перед собой пулемет.

Я начал догадываться, что он задумал. Подбежав к нему, я наклонился и встряхнул его за плечи.

— Мы не можем оставаться здесь, — крикнул я, — это же чистое безумие! Немцев больше, чем нас, и они могут зайти к нам с тыла.

Он обернулся и посмотрел на меня: сомневаюсь, узнал ли он меня. В его напряженном, теперь изжелта-бледном лице было что-то торжественное; воспаленные глаза подернуты пленкой. При этом он спокойно улыбался. И все же я сразу понял, что спорить с ним бесполезно.

— А вам и не надо здесь оставаться, — удивленно отозвался он, — только, увы, я не могу дальше идти с вами.

Он показал на восток:

— Видите вы вон ту вершину?

Я оглянулся и увидел невдалеке заснеженную гору. Голая вершина в форме усеченного конуса четко вырисовывалась над лесом. Олений мох опоясывал ее желтовато-белым кольцом, и там и сям на ней виднелись снежные пятна, по которым ее легко можно было узнать. За ней синели другие вершины, и небо вокруг теперь было светлое, с легкими серовато-желтыми перьями облачков над горизонтом. Дождь перестал.

— Обойдите пруд с той стороны и ступайте прямо на восток и дальше все в гору, пока не кончится лес.

Там повернете на юго-восток и пойдете вдоль опушки — на гору не поднимайтесь, идите краем леса, чтобы вы сразу могли укрыться под деревьями, если они вздумают послать туда самолет. Прямо к югу вон от той вершины лежит хутор. Вот уже лет двадцать, как он заброшен и весь зарос, так что дома почти не видно. Если потребуется, можете там передохнуть. Ключ найдете под стрехой над входом. Оттуда до границы рукой подать: с полмили или самое большее миля.

— Ясно, — сказал я, — но какой смысл располагаться здесь, если немцам отлично известно, где мы?

Он засмеялся и покачал головой:

— Никакого. Ровным счетом никакого. Для вас по крайней мере. Но смотрите, какая великолепная позиция! Думаю, на сегодня у них пройдет охота рыскать по округе, если они сюда сунутся.

Я оглянулся вокруг и в душе согласился с ним. Слева от нас была канава, а дальше, к югу от нее, гора, судя по всему, круто обрывалась книзу, потому что совсем не было видно макушек деревьев. Впереди нас и дальше на северо-запад тянулся пологий склон, на котором был вырублен почти весь лес. Достаточно было здесь залечь, и местность свободно простреливалась в трех направлениях.

И все же это было безумие. Ведь рано или поздно немцы зайдут с тыла, а не то пригонят миномет и начнут штурмовать высоту снизу.

— Почему бы вам не перейти вместе с нами границу? — спросил я. — Так или иначе, вам ведь нельзя вернуться.

Вынув флягу, он скорчил радостную гримасу.

— Мне нечего там делать. Моя работа — провожать беглецов до границы или по крайней мере до того места, откуда они уже смогут добраться туда сами.

Он медленно и раздумчиво отпил из фляги, затем, завинтив пробку, положил флягу в траву, по правую руку. Потом он установил пулемет между несколькими камнями, которые прикрывали его с флангов. Он прильнул к прицельному прибору и завертел стволом пулемета в разные стороны, и меня осенило, что, видно, он заблаговременно оборудовал для себя эту позицию. Наверное, он облюбовал ее давным-давно, а лес по всему склону вырубил с единственной целью: чтобы местность простреливалась во все концы. Очевидно, Брандт ждал этого дня, твердо зная, что раньше или позже он настанет, и я понял, что он хочет один исполнить то, что задумал.

— У нас есть «шмайссер» и два пистолета, — сказал я. — Если мы заляжем здесь втроем, то устроим им достойную встречу.

Он вытряхнул содержимое мешка в траву. Здесь было двенадцать пулеметных дисков, несколько коробок с патронами и штук пять гранат.

— Нет! — Он обернулся к нам: — Я не позволю вам оставаться здесь! Уходите сейчас же! Автомат возьмите себе, мне он не нужен. Это мой бой. А вы ступайте на ту сторону. Моя граница проходит вот здесь… Знаете что, — немного смягчившись, продолжал он, — условимся так: я останусь здесь, чтобы прикрыть ваш отход. Может, я после присоединюсь к вам. И еще я не хочу, чтобы немцам достался мой оружейный склад, не так-то легко было его создать.

Он зарядил пулемет и сдвинул несколько камней, чтобы он мог свободно откатиться назад. Затем он с улыбкой повернулся к Герде.

— Уведи-ка своего парня, — сказал он, — у вас впереди кое-что получше, чем смерть под пулями, К тому же позиция рассчитана на одного человека. Вы только помешаете мне стрелять.

— Не дурите, — сказал я, — может, нам удастся их задержать, и тогда мы сможем перебежать в другое место.

— Послушайте, — сердито сказал он, — бывают на свете вещи, которые можно исполнить лишь в одиночку. Если вы останетесь здесь, вы сорвете весь мой план, а для меня сейчас нет ничего важнее. Я уже подвел вас так близко к границе, что вы доберетесь до нее сами. Если только не станете терять время из-за ложно понятой верности. Хотите отблагодарить меня — сейчас же смывайтесь отсюда и точно придерживайтесь маршрута, который я вам указал.

Он протянул руку и удостоверился, что диски, гранаты и фляга — все рядом. Затем он залег за пулеметом и отрегулировал прицельный прибор, поглядывая на простиравшийся перед ним пейзаж.

— Всему свое время, — торжественно и назидательно провозгласил он, словно пытаясь объяснить нам нечто совершенно очевидное, — и в вашей жизни тоже когда-нибудь настанет день, когда вам захочется остаться без свидетелей и исполнить нечто очень важное. А теперь ступайте, пока их еще нет.

Он вдруг привстал на одно колено и прислушался.

— Господи, что за грохот, — пробормотал он, недоуменно качая головой, — даже ради спасения собственной шкуры они и то не способны подобраться неслышно. Что это за люди, которые шагу не могут ступить, чтобы не устроить шум, словно при землетрясении?

Мы залегли в нескольких метрах позади него; обернувшись к Герде, я вопросительно посмотрел на нее. Но мне не удалось встретиться с ней глазами: она глядела вниз, в водоотводную канаву, и, проследив за ее взглядом, я увидел четыре крошечных силуэта, которые медленно поднимались вверх вдоль трубы. Скоро я услышал также их шаги, канава усиливала звуки, да и они продвигались по ней отнюдь не бесшумно: когда дула автоматов скреблись о каменные стены, это походило на треск в старом радиоприемнике.

Я прополз немного вперед и, выглянув из-за плеча Брандта, увидел еще и других немцев у самого подножия склона, простиравшегося перед нами. Я с ходу насчитал человек восемь-десять. Они шли, выпрямившись во весь рост, с автоматами наперевес и по мере приближения все дальше отходили друг от друга, под конец растянувшись в тонкую извилистую цепочку длиной несколько сот метров. Видно, они не рассчитывали наткнуться на засаду. Подняв голову, я увидел, что небо расчистилось. Солнце уже взошло: когда немцы приблизятся к нам метров на сто, лучи ударят им прямо в глаза.

Я не видел лица Брандта, но, судя по его жестам и позе, он был чрезвычайно доволен собой. Казалось, он смеется про себя счастливым смехом. Он притянул к себе флягу, отвинтил крышку и допил водку, не отводя глаз от канавы и склона.

— Какие редкие идиоты, — пробормотал он, — даже не верится, право, они заслужили медаль за глупость!

Он вдруг резко откинулся назад и увидел нас.

— Хорошо, — прошептал он и кивнул Герде, — я только задержу вот этих господ и сейчас же догоню вас. Живей, бегите вон к тому холму позади пруда, оттуда вам легче будет меня прикрывать, когда я поспешу за вами. Договорились?

Он не стал дожидаться ответа, а обернулся и, приподняв пулемет, припал к нему плечом. Я увидел, что те четверо в канаве подошли ближе, а офицер, который вел восьмерых немцев по склону, взмахнул пистолетом и выкрикнул какой-то приказ… и солдаты… все приближались, не очень быстро, но все же приближались, и скоро солнце ударит им в лицо… Я отполз назад к Герде и зашептал:

— Он прав. Сделаем, как он сказал.

Она в сомнении глядела на Брандта, и я понял: она думает то же, что и я, — теперь он снял с нас всю ответственность и ничто уже не мешает нам уйти. Наши взгляды скрестились, и в них был стыд, и я уже знал, что до конца наших дней нам придется нести в душе и это бремя, если, конечно, мы останемся в живых.

Мы отползли от края взгорка и все так же — ползком — достигли ската. Тут мы вскочили на ноги и побежали вниз, к пруду. Пройдя вдоль всего северного берега, мы стали карабкаться вверх через редкий подлесок, пока не достигли вершины холма, высившегося к востоку от плотины. Тут мы ничком бросились на землю и дальше поползли вперед на четвереньках, пока не нашли место, откуда могли видеть Брандта на взгорке под нами. Отсюда были видны также верхняя часть канавы и северный край склона. Прислонив к камню автомат, я рядом положил кольт.

Герда залегла слева от меня, совсем близко. Она вынула свой пистолет, и я знал, что ее мучит тот же вопрос, что и меня, но никто из нас не произнес ни слова.

Тут я увидел, как Брандт быстро повернул пулемет влево. И сразу раздались выстрелы. Пулемет трижды пролаял, всякий раз толкая Брандта в плечо. Эхо разнесло звук, между канавой и взгорком встал сплошной скрежещущий грохот, и когда один из солдат бесшумно сполз во мрак водоотводного рва, то казалось, будто его сразил сам звук.

Ответные выстрелы грянули со всех сторон. Высоко над нашими головами просвистели пули, потом все друг разом стихло. Я протянул руку и нащупал плечо Герды.

Мы не слышали, что кричал офицер, но, вероятно, он отдал какой-то свирепый приказ, потому что тотчас же в северной части склона показались трое. Они бежали, пригибаясь на ходу, но на склоне не было никакого укрытия. Казалось, перед нами сцена из фильма, снятая замедленной съемкой: еле-еле они продвигались вперед, а когда они пробежали метров восемь-десять, мы снова увидели, как из пулемета вылетают искры, и снова орудие трижды толкнуло Брандта в плечо. Двое упали сразу, но третий солдат сделал еще несколько шагов и только тогда рухнул на колени, а после свалился на бок. В жуткой тишине, окутавшей все вокруг, мы услышали его стон, сначала жалобный, слабый, но вскоре громкий, пронзительный, и вопль этот как бы послужил сигналом для дикой, бессмысленной стрельбы из канавы и со склона.

У меня пересохло во рту, как только открыли огонь, зазудело в ногах, и я желал лишь одного: чтобы Брандт наконец вскочил и побежал к нам и мы могли бы вместе помчаться дальше, но спустя мгновение я уже радовался, что он не ушел, а по-прежнему спокойно лежал в траве за своим пулеметом.

Тут я заметил, что один из солдат, шедших по водоотводной канаве, вплотную подобрался к плотине. Зажав маузер под мышкой, он карабкался вверх по лестнице, и я понимал, что если он взберется на гребень, то под прикрытием взгорка сможет зайти Брандту в тыл.

Я опустил автомат на камень, поросший мягким мхом, а сам думал, что вот до этой минуты немцы не видели нас, может, они только за Брандтом и охотятся, а я мог бы и не стрелять, потому что он, конечно, никуда не уйдет и раньше или позже они все равно его схватят… и тут я осторожно нажал на спуск, и в тот же миг дважды пролаял пулемет.

Солдат уже поставил одно колено на гребень плотины, когда его сразила пуля: он лег поперек стены и двумя руками уцепился за край с внутренней стороны. Но тут же он разжал одну руку, и маузер, выскользнув у него из-под мышки, полетел в канаву, а сам он, скрючившись, остался лежать на краю плотины.

Тут только я обнаружил, что вообще не стрелял. Я забыл снять предохранитель.

Я покосился на Герду, стараясь угадать, заметила ли она это, но она лежала, обеими руками сжимая свой пистолет, и широко раскрытыми глазами глядела на солдата, который все еще корчился и вопил на склоне справа от нас. И тут раздался оглушительный грохот немецкой гранаты, вылетевшей прямо из-под взгорка, на котором расположился Брандт, и я увидел, как он вскочил и, припав к пулемету, выпустил во врагов новую очередь.

Теперь дело приняло серьезный оборот. Пули, со свистом пролетавшие над нами, дырявили воздух как решето, и в кустах между канавой и склоном застрекотал немецкий пулемет, послав длинную очередь мимо цели, а пулемет Брандта, поворачиваясь в разные стороны, коротко огрызался, и я видел, как Брандт выбросил пустой диск и вставил новый.

Наверно, теперь он уже скоро нагонит нас, думал я и втайне радовался, зная, что он этого не сделает, сейчас он израсходует весь диск и бросит гранату, и тогда придет наш черед.

— Не стреляй! — крикнул я, тронув ладонью руку Герды.

Мы были поглощены тем, что происходило на склоне, и совсем позабыли про двух солдат в канаве. А они уже взобрались на плотину и, пригибаясь, бежали к взгорку, и теперь уже было поздно: я не мог достать их из автомата, а Брандт их не видел. Они бежали, прижимаясь к горной стене, там, где начиналась козья тропка, и я уже знал, что будет дальше, и, протянув руку, пригнул Герду к земле, и чувствовал, как дрожат ее плечи, и хотел только одного: жить, только увести ее живой с этого холма, и умчаться с ней в лес, и бежать все дальше и дальше, мимо пограничных постов, и еще…

Потому что Брандт сказал правду. Это был не наш бой, а его, и тщетно пытались бы мы отвратить от него гибель, которую он сам для себя избрал. Наконец-то он добился своего, оставшись один там, внизу, и, наверно, теперь лежал и посмеивался у своего пулемета, трезвый как стеклышко после недельного запоя, и, когда враги ринутся на него со всех сторон, Брандт встанет и выпустит на круг последний диск, и я всей душой желал, чтобы они не сразу накрыли его ручной гранатой, а успели его разглядеть, и он их тоже, — иначе это будет неприметный, обидный конец, а вовсе не то, что он для себя задумал.

И тут я увидел офицера и с ним четырех солдат. Они бежали по склону наискосок, чтобы стрелять в Брандта с северной стороны. Лица у них были белые, как сталь в свете солнца; казалось, на бегу они что-то кричат, широко разевая рты, а офицер все время размахивал пистолетом.

Но Брандт уже заметил их и повернул пулемет вправо, откатив в сторону мешавший ему камень, и пулемет дал плотную длинную очередь, и в ту же секунду с плотины бросили первую ручную гранату. Она не долетела до цели, но вторая легла уже ближе, и мы видели, как Брандт, обернувшись, сорвал со своей гранаты предохранительное кольцо. Он бросил ее левой рукой, а правой не выпускал ствол пулемета, и тут прямо перед ним разорвалась еще одна граната, которую бросили уже со склона.

Он исчез в облаке взметенной земли и камней, и, когда мы снова его увидели, он стоял на коленях, и казалось, будто он кашляет. Он шарил по земле руками, пытаясь отыскать остальные гранаты, но явно не мог их найти и, оставив это, схватил пулемет и, приподняв, повернул, но тут, видно, его сразило несколько пуль, и он упал на спину и снова встал, и мы видели, как он пытался повернуть пулемет против тех четырех, которые шли на него справа, и я рванул к себе руку Герды… и мы побежали без оглядки, пока, задыхаясь, со стоном в груди не повалились ничком на землю в роще одним километром дальше.

Было тихое, сырое, холодное апрельское утро. Птицы еще не проснулись. И выстрелов тоже больше не было слышно. Только все время гудело и потрескивало в ушах. И гулко стучала кровь.

На самых крупных березах, тех, которые под сенью невысоких холмов были обращены к югу, уже появились крошечные блестящие почки, покрытые мягким, как шелк, пушком.

Солнце всплывало все выше и выше, и мы увидели, как от земли начал подниматься пар.

12

— Слышишь ты что-нибудь?

— Нет.

— Ты думаешь, они оставили погоню?

— Нет, теперь они ее не оставят. Они ведь скольких солдат потеряли.

— Значит, надо идти дальше.

— Да.

— Я сейчас. Еще только несколько минут. Не могу идти. Даже встать и то не могу.

Она лежала на спине во влажном мху, часто и хрипло дыша; губы ее посинели, точно от холода.

Я уже успел подняться, но теперь снова сел, прижавшись грудью к коленям, и начал раскачиваться взад-вперед, стараясь умерить стук сердца.

— Неужели они взяли его живым?

— Ни в коем случае. Он ведь все продумал заранее. Помнишь тот снимок?..

— Да. Если так, мы ничем не могли помочь.

— Да, — подтвердил я, — ничем. Разве что нам удалось бы убить еще нескольких солдат, но вместо каждого убитого немцы прислали бы сюда по дюжине новых.

— И все же…

— О чем ты толкуешь, — сказал я, — сейчас нам нужно бежать отсюда, пока они не собрались с силами.

— А ты убежден, что они знают, где мы сейчас?

— Понятия не имею. Возможно, они давно уже следили за Брандтом и случайно нагрянули как раз тогда, когда мы были у него. Но надежда на это слабая.

— И все же…

— О чем ты?

— Может быть… если бы мы остались там, внизу, может быть, нам удалось бы… я хочу сказать: ведь они одолели его с помощью тех двоих, что взобрались на плотину.

— Ну как, полегчало тебе? — спросил я, поднимаясь на ноги.

Я помог ей встать, и после мне пришлось слегка поддержать ее, потому что она шаталась и хотела снова опуститься на землю. Слабо улыбнувшись, она сделала несколько шагов, точно ребенок, который учится ходить. Я пошел за ней и смахнул с нее травинки, и она медленно побрела дальше, неуверенно пробираясь между деревьев.

— Господи, — пробормотала она, — так вот чувствуешь себя, когда первый раз в жизни встаешь на коньки.

— Ничего, пройдет. Ты только не волнуйся.

Что-то в моем голосе заставило ее резко обернуться, и ее лицо словно бы затопила волна страха, а когда страх схлынул, я увидел, что она стоит передо мной бледная как мел, поникшая, неживая.

— Слушай! — В ее голосе прозвучало такое глухое отчаяние, что у меня сжалось сердце. — Да.

— Ты веришь, что мы?..

— О чем ты?

У нее подгибались ноги, и вся она вдруг как-то обмякла и отяжелела.

— Нет, ничего, — пробормотала она. — Просто мне вдруг померещился… песчаный ров. А сейчас уже легче. Мне сейчас хорошо. А ты уверен, что мы не сбились с пути?

— Да. Мы не можем сбиться. Вот лесная опушка, и нам велено идти краем леса, пока мы не обогнем гору с юга.

— Он упомянул про какой-то хутор.

— Неважно, мы пойдем прямо на восток.

Она вдруг резко встала и схватилась за карман:

— Где пистолет?

— Ты что, потеряла его?

— Да… не знаю…

— Как так?

— Боюсь, что я забыла его… там, когда мы побежали…

Мы молча побрели дальше. Но она вдруг снова остановилась и обернулась ко мне.

— А что, если они его найдут?

— Иди, не останавливайся, — сказал я, оглянувшись назад, — одно из двух: или они знают, что мы были с Брандтом, и тогда они вот-вот явятся сюда. Или же они этого не знают, тогда им и в голову не придет шарить по земле.

Природа вокруг становилась все более дикой, пейзаж унылым, и нигде не было видно людей. Огромные глыбы камня, болота, сухие горные луга, белые нетронутые березовые рощи. Чтобы не оставлять следов, мы обходили низины, где длинными узкими полосами еще лежал снег. Временами мы слышали, как снег осыпался с трав, и казалось, при этом земля испускает глубокий вздох… И всякий раз мы вздрагивали и искали глазами друг друга.

Мы уже не стыдились своего страха. И он нас не отпускал. Оба мы знали, что он поселился в нас, и довольно мельчайшего повода, чтобы он вспыхнул ярким огнем. Мы были одни, нам не от кого было таиться, и целая вечность отделяла нас от того утра, когда нас вели на расстрел, от тех мгновений у горной хижины, в картофельном погребе и на пожарной каланче. Здешняя тишина и бескрайний простор словно отринули время. Мы даже забыли об остальных, вспоминая о них только на привалах, и Герда уже давно не произносила слова «отец».

Мы все время держали курс чуть к югу от вершины, которую указал нам Брандт. Она медленно росла у нас на глазах, и всякий раз, когда мы останавливались, чтобы сориентироваться, гора казалась нам еще крупнее и выше, и все, что простиралось вокруг, много мельче. Скоро она стала для нас как бы маяком, который мы на миг не смели потерять из виду: мы брели, не сводя с нее глаз, а когда валились в траву для минутного отдыха, то всегда располагались так, чтобы видеть ее сквозь деревья.

Мы совсем не ощущали времени, когда солнце было за тучами. Но стоило ему вновь показаться, как все сущее снова обступало нас. Волосы Герды вспыхивали, и вокруг ее головы рассыпались искры.

Наконец мы увидели равнину. Она расстилалась перед нами, словно бездонный равнодушный океан, где тяжело перекатывались волны. У подножия горы мы свернули на юго-восток.

— Теперь уже близко.

Она не ответила, я подошел и опустился на землю рядом с ней. Ее взгляд блуждал где-то.

— Скоро уже дойдем.

Вздрогнув, она внезапно прижалась ко мне, но столь же мгновенно отпрянула назад.

— Не знаю, — зашептала она, — только мне вдруг показалось, будто этому никогда не будет конца и, даже если мы перейдем границу, нам суждено вечно брести все дальше и дальше…

Она помолчала немного, затем, с трудом подбирая выражения, словно все нужные слова остались в ином, прежнем мире, продолжала:

— Будто у нас нет ничего впереди, а мы должны все идти и идти вперед, сколько нам отпущено жить, и вокруг всегда будут только горы и лес. Я не верю, что смогу делать что-нибудь другое, выполнять какую-нибудь работу. Будто жизнь кончилась там, внизу, а все, что будет после, — только повторение прежнего, хоть на иной лад. Странно, но почему-то я уверена, что, перейдя границу, мы почувствуем разочарование. Пустоту.

— В моей жизни не было ничего ярче этих дней, — сказал я. — Будто я всегда только и ждал, чтобы со мной случилось что-нибудь вроде этого. — Я обернулся к ней: — После… помнишь, мы же решили: после?

На ее осунувшемся личике засветилась улыбка, и я заметил, что ее лоб покрылся легким загаром.

— Так много всего, — сказала она, — так много… все перепуталось…

Она умолкла и изумленно покачала головой.

— Не знаю… все в жизни перевернулось, все видится теперь совсем по-другому. Все изменилось, все…

Мы шли на северо-восток, и горная вершина осталась у нас слева. Косые лучи солнца, проникая между черными раскидистыми ветвями берез, отбрасывали на землю тонкие длинные тени. Воздух был белый, звонкий — весь соткан из влажного света.

Я видел, что волосы Герды, унизанные каплями, обвисли и колыхались в такт ходьбе. Мне хотелось, чтобы она взяла расческу и расчесала пряди и чтобы волосы высохли и распушились.

Обойдя ее, я побежал к горному склону. Она бросилась меня догонять, тяжко дыша и испуганно окликая:

— Почему ты вдруг побежал? Подожди! Что случилось?

Набирая скорость, я мчался вперед. Пот лился мне в глаза, и казалось — кругом туман, и мне мерещился топот многих ног. Будто рядом шли какие-то люди, и далеко впереди то появлялся, то исчезал в тумане чей-то силуэт, и где-то раздавался глухой монотонный стук, словно там трамбовали дорогу. Я бежал и слышал, как Герда что-то кричит мне вслед, и мчался все быстрей и быстрей, и вместе со мной по бокам мчались деревья, я спотыкался о камни и древесные корни и услышал вдруг вой сирены, я пытался разогнать туман и бежал что было силы и снова услышал ее крик:

— Карл, подожди!

…И тут что-то больно хлестнуло меня по глазам, я упал, но тут же вскочил и, весь дрожа, замер на месте, и туман расступился…

Мало-помалу все возникло вновь, как на дне моря после отлива: слева вершина горы, огромные глыбы камней, солнце и капли росы на голых ветвях. И откуда-то издалека донесся ее голос, живой голос Герды:

— Карл, где ты? Подожди!

…И я закрыл глаза, которые саднило от удара, и, очнувшись, повернулся и побежал назад.

Она лежала на боку: правая нога защемилась между двумя камнями. Бледное узенькое лицо было искажено гримасой боли. Я опустился перед ней на колени и забормотал:

— Я просто пробежался немножко… Что с тобой, ты ничего себе не повредила?

— Нет, — прошептала она синими губами, и рот ее перекосился от боли, — я просто упала, мне кажется…

— Попытайся встать на ноги.

Я подхватил ее под руки и поднял. Она вскрикнула от неожиданности и недоуменно уставилась на свою правую ногу, которая уже не подчинялась ей.

— Пусти меня! Не могу… Оставь меня. Наверно, я растянула связки…

Она вдруг подняла на меня глаза, и я увидел в них знакомое выражение растерянности и отчаяния.

— Карл! — крикнула она. — Кажется, я не смогу идти. — Торопливо оглянувшись назад, она начала ерзать по траве, пытаясь встать, и снова я подхватил ее и поставил на ноги. Она повисла на моей шее, стоя на одной ноге и боязливо поджав другую.

— Сядь, — сказал я, — только бы не перелом…

— Нет, — крикнула она, — нет, это не перелом, я просто растянула связки, смотри, я уже могу идти…

И, сделав несколько шагов, она со стоном повалилась в траву.

Я усадил ее, закатал лыжные брюки и спустил на ее больной ноге чулок. Лодыжка уже распухла и стала горячей. Сбросив куртку, я оторвал со спины кусок подкладки.

— Посиди здесь, — сказал я, — я только вот намочу эту тряпку и перевяжу тебе ногу.

Она быстро оглянулась, и у меня болезненно сжалось сердце; в ее глазах промелькнуло выражение, заставившее меня вспомнить нашу драку на груде хвороста и то, как я потом ушел… искать в тумане лощину…

— Герда!

Я опустился на колени рядом с ней и взял ее руки, и она вдруг вся подалась вперед и прижалась лицом к моему плечу. Ее голова вздрагивала на моей груди, и я дал ей выплакаться. Но это были не человеческие рыдания, а судорожные хриплые стоны, я обхватил ее голову и гладил ее волосы, и мало-помалу она успокоилась и теперь плакала уже тихо.

— А как ты думаешь, есть здесь вода? — всхлипывая, проговорила она.

— Снег-то, во всяком случае, есть, — сказал я, — наверно, и от него все же чуть полегчает.

Я взял несколько пригоршней жесткого зернистого снега и размазал по повязке. Это было нехитрое дело, но мы занялись перевязкой вдвоем и долго возились с ней, потому что знали: пока мы заняты мелкими заботами, мы защищены от страха. Верно, потому мы так долго разглядывали ее ногу, осторожно щупая ее руками, и пытались вспомнить, как следует поступать при растяжении связок.

Но этого не могло хватить надолго. Это мы тоже знали. Страх затаился в нас и исподволь заполнял душу, и ничем нельзя было его унять: ни перевязкой, ни возней с ботинками и шнурками, ни даже самым разумным будничным разговором. Закончив перевязку, мы на миг открыто взглянули друг другу в глаза и больше уже не стали искать новых уловок.

А страх надвигался. Он еще не скрутил нас по-настоящему. Но он уже подтачивал нас изнутри… скоро мы почувствуем первую судорогу и начнем шарить глазами по сторонам, чтобы только уцепиться, ухватиться за что-нибудь, когда каждый из них будет наедине со своим страхом, словно зверь, ищущий, куда бы укрыться.

Обломив сук, я дал его Герде в правую руку. Потом я обнял ее за талию, и мы заковыляли дальше. Только минут через десять мы добрались до места, откуда я повернул назад. Я точно запомнил его: на камне валялась сломанная сосна и ее засохшая макушка смотрела примерно в ту сторону, куда мы держали путь.

— Ну как, можешь идти?

Она не ответила, и я не глядел на нее, только слышал, как она сквозь зубы втягивает в себя воздух и слегка постанывает всякий раз, когда приходится наступать на правую ногу.

— Давай присядем. Я не могу идти… очень больно… посидим совсем немножко. Хорошо?

В глазах ее стояли слезы, пальцы руки впились мне в плечо. На ходу она несколько раз касалась виском моего лица, и я видел, что с ее лба градом стекал пот.

— Надо идти, — сказал я. — До хутора как-нибудь дойдешь, теперь уже, видно, недалеко.

Она вдруг вскрикнула и тяжело повисла у меня на руках. Я усадил ее в траву, хоть и знал, как опасно вот так сидеть. Тогда страх накрывает сразу. «Но у нее нет больше сил идти, надо передохнуть хоть немного, хоть несколько минут… да и кто знает, навряд ли они нашли наш пистолет, может, они даже не подозревают, что мы были у плотины. А не то мы бы уже услышали, как они идут. Только бы у них не было с собой ищеек. Нет, конечно, у них нет собак, а не то мы заметили бы их там в канаве или на склоне горы. Только бы они не взяли с собой собак… но ведь у них и вправду их нет. Так что если даже они сюда нагрянут, но у них не будет с собой собак, мы просто спрячемся где-нибудь. Здесь где угодно можно укрыться: под глыбами камней, в неприметных для глаз пещерах, в кустах, хотя, впрочем, если приглядеться, не так-то уж легко здесь укрыться, но ведь зато и просторы здесь какие, и не станут же они высылать целую армию против двоих людей, почти уже побывавших в могиле, и только ради того, чтобы схватить их и подвергнуть экзекуции, которую те тысячу раз переживали в мыслях, настолько, что теперь даже не могут спокойно смотреть на какую-нибудь былинку, колышущуюся на ветру, или на кучку облаков, плывущих по небу, потому что и былинка нашептывает им про это, потому что и в облаках проступает лик смерти…»

Я отыскал более или менее сухую кочку и усадил на нее Герду.

— Ложись, — сказал я ей, — ложись, а я осмотрю твою ногу. Может, мы чем-нибудь обмотаем ее поплотнее, только бы ты могла на нее наступать, хотя бы самую малость, большего и не требуется, ты вон какая легонькая… И скоро мы с тобой пойдем дальше: кусочек пройдем — и отдых! И скоро — вот увидишь — должен быть хутор, а он хорошо укрыт за кустарниками и деревьями… и там мы передохнем, а оттуда всего полмили, он же сказал нам…

Но Герда не захотела лечь: ей надо было видеть. Она наклонилась вперед, стиснув лодыжку обеими руками, и пыталась ее размять: она терла ее, трясла и жалобно стонала над ней, будто над умирающим ребенком, которого во что бы то ни стало надо спасти, барабанила по ней пальцами и умоляюще кивала, словно заклиная ее взяться за ум.

И я видел, как к ней подбирается страх: опять Герда облизывала сухие губы, срывала мелкие сучья и разламывала на кусочки. И то и дело хваталась рукой за лоб, убирая волосы. И эти глаза…

— Герда! — Я присел на корточки перед ней. — Сейчас пойдем дальше. Еще минуту — и в путь, ты же видишь, что можешь идти, ты ведь такая легонькая. Не бойся, мы поспеем… Знаю, больно тебе, но это пройдет быстрей, чем ты думаешь.

Я поднялся и бессильно смолк, чувствуя, как подо мной заколебалась почва.

— Отчего ты все время оглядываешься? — холодно спросила она.

Я обернулся и, широко расставив ноги, стал смотреть на восток, куда нам предстояло идти… Но я спиной чувствовал их… они совсем близко, и я уже слышал топот, треск ветвей, хлюпанье сапог по мокрому снегу, видел, как сверкают каски, и слышал, как щелкают затворы, Над ними все время стояло облако. А над нами сияло солнце, рассекая лучами воздух: свет заливал нас со всех сторон.

Я узнавал приметы — все те же: сухость во рту, дрожь лица, неодолимое желание действовать, двигать ногами, бежать…

— Ветер стих, — осевшим голосом сказал я, — и похолодало. Значит, в горах будет туман.

— Тебе не терпится… — прошептала она, глядя на меня как на чужого.

— Не мели вздор! — сказал я, громко смеясь.

Она уловила неискренность этих слов, ее лицо скривилось в горестную гримасу, отчего меня захлестнул стыд, и я наклонился и опустил руку на ее плечо.

— Послушай, — сказал я, — не дури… Она оттолкнула мою руку.

— Уходи! — крикнула она, дернувшись всем телом. — Уходи! Незачем тащить меня за собой. Я больше не в силах идти, слышишь, не могу, не хочу! А ты беги и перейдешь границу. Только отведи меня куда-нибудь, за какой-нибудь камень: или лучше всего в кусты, чтобы я могла лечь… Только бы раздобыть немного воды!

Она заплакала тихо, совсем неслышно. Слезы струились по ее щекам, но лицо ее было как камень. Я стоял, глядел на нее и не знал, что мне делать, и тут вдруг разом страх отступил.

«После, — подумал я, — помнишь, мы решили: после?»

Прошло оцепенение, и я был свободен, спокоен и почти равнодушен ко всему, я увидел вокруг все, что было сотворено задолго до нас: небо с бегущими по нему облаками, деревья с набухшими почками и сверкающие на солнце полоски кварца в горной стене…

— Герда, — сказал я и тихо рассмеялся, — какая же ты дуреха, ты же знаешь, что я останусь с тобой.

Потом мы побрели дальше.

Мы шли не торопясь и каждые пять минут отдыхали.

— Ну как? — спросил я.

Она кивнула; лицо ее страшно осунулось, под глазами пролегли глубокие лиловые тени. Голова ее моталась из стороны в сторону, казалось, бремя волос для нее непосильно.

Нигде не было слышно ни звука, кроме писка какой-то одинокой горной пичуги, которая, видно, летела за нами. Высоко вверху, вокруг горного пика, широкими кругами вился канюк.

Я почти все время нес ее на спине, и, когда у меня иссякли силы и тело ее стало сползать вниз, она прильнула головой к моему плечу. Наконец я бережно опустил ее на землю и поцеловал. Она тихо засмеялась.

— Я буду целовать тебя всякий раз, когда придется опускать тебя на землю, хорошо? — спросил я.

Она снова засмеялась и кивнула.

— Только бы из-за этого не вышло задержки!

— Может, поискать что-нибудь вроде костыля? — предложил я.

— Не беспокойся, мне довольно и палки.

— Скажи, когда будет больно, — попросил я, — я опять возьму тебя на спину.

Она ковыляла рядом со мной, и всякий раз, когда ее оставляли силы, она закрывала глаза, быстро и громко отсчитывала «раз, два, три» и закусывала губы, чтобы приглушить боль.

— После?.. — сказал я. Она кивнула.

Так, шаг за шагом мы продвигались вперед, изредка подкрепляя силы едой. Время шло, страх отдалялся. Мы почти позабыли о нем и раз-другой, презрев осторожность, пересекли открытое поле — там, где равнина врезалась в лес. Но самолетов не было. За нами летела лишь маленькая пичуга, а вверху без устали кружил вокруг горного пика канюк.

Часам к четырем-пяти мы набрели на широкую неровную дорожку, которая походила на заглохшую коровью тропу.

— Вот эта тропа, видно, ведет на хутор.

— Странно, что он не сказал нам о ней.

Мы побрели по тропе дальше, а я все думал и думал о Брандте. Передо мной стояло его белое как мел лицо: я видел, как он лежит на взгорке и от орлиного носа расходятся глубокие борозды, в которых навеки застыла суровая, насмешливая улыбка.

13

Уже вечерело, и до заката оставалось совсем немного, когда, ковыляя, мы продирались сквозь кусты, окружавшие хутор.

В двух километрах отсюда коровья тропа вдруг исчезла в горах. Оставив Герду в овраге, я отправился искать дорогу. Найти ее было нетрудно. Даже спустя двадцать лет старые следы еще виднелись под травянистым покровом, и между деревьями, кочками и буграми вилась призрачная тропинка, способная поведать о том, что некогда здесь ступали и люди и скот.

Перед тем как меня отпустить, Герда попросила кольт. Я дал ей пистолет, но без запасных патронов. Дать ей обойму было бы небезопасно.

Мы притворились, будто ничего особенного не происходит, и, пока могли видеть друг друга, держались невозмутимо, но когда я обернулся и помахал ей, то увидел, что она встала на ноги и, опираясь одной рукой о скалу, изо всех сил машет мне другой. Она казалась легкой, тоненькой тенью на белой от солнца скале, и я с трудом удержался, чтобы не помчаться назад: так мне захотелось обнять и прижать ее к себе.

Но и это тоже было небезопасно. Так легко ведь навлечь беду. Правда, мы еще не слышали погони и самолетов тоже не было видно, но любой опрометчивый прощальный жест мог привлечь внимание врага. Расставаясь, мы не должны были целоваться и понимали, что лучше разговаривать шепотом.

Хутор примостился на вершине холма, спускавшегося к западу. Холм густо порос березами и кустами шиповника — настолько, что даже теперь, когда деревья стояли без листьев, я не сразу обнаружил два низких строения. Серые, осевшие и покосившиеся от времени, они, видно, уже давно слились с окрестным пейзажем. Вздумай кто-то набросить на крыши маскировочную сеть, они вполне сошли бы за каменные глыбы, которые встречались здесь повсюду.

Вдоль южной стороны скотного двора протекал узенький ручеек.

Я нашел ключ под стрехой и отпер дверь. От стен веяло сыростью и плесенью, но к этому запаху примешивался другой, уже недавнего происхождения: запах пропитанной потом одежды, и во всем ощущались следы тревоги, внезапного бегства.

Иных следов беглецы, однако, не оставили, в этом я убедился с первого взгляда. Дом был старинный, видно, построен в начале минувшего века: доски вытесаны топором и скреплены деревянными гвоздями. Окно, выходившее на запад, не открывалось, но в северной стене сквозила амбразура. Следы топора на досках говорили о том, что она появилась совсем недавно. Длинное, узкое отверстие было прорублено на высоте плеча, чтобы, поворачивая пулемет в разные стороны, держать под обстрелом весь холм. Печь, похоже, кто-то недавно чинил.

В доме были две комнаты и маленькая кухня. В задней комнате с окном, выходившим на скотный двор, у каждой стены стояло по двухъярусной койке. Я попробовал открыть окно, и мне это удалось. Оконные крючки были совсем новые.

В кухонном шкафу я нашел норвежские консервы да вдобавок остатки нескольких английских солдатских пайков. Меня удивило, что Брандт, опытный человек, мог допустить такую оплошность. Но кто знает, может, это было одним из сознательных проявлений самоуверенности, которой необходимо обладать, чтобы не позволить расшалиться нервам. А может быть, эти пайки забыл кто-нибудь из беглецов, наших предшественников. Я раздумывал, не убрать ли мне эти пайки, но потом решил, что теперь все это уже не имеет значения. Брандта уже нет, и после нас этот маршрут, видно, будет закрыт до конца войны.

Когда я вернулся назад, к оврагу, меня ждало потрясение, от которого я похолодел: Герда исчезла.

Я остановился и уже готов был бежать; неужели они нагрянули незаметно и взяли ее живьем, может, они давно подстроили засаду? Затем, овладев собой, я подошел ближе. Герда нипочем не далась бы живой. Во всяком случае, она выстрелила бы, чтобы предупредить меня.

Я спустился в овраг и тихо позвал ее. Ее голос донесся до меня откуда-то сверху, и, вскарабкавшись на уступ, я увидел, что Герда стоит на коленях в кустах и что-то держит в руке. Это была птица величиной со скворца, ее длинный клюв торчал у Герды между пальцев. Бурые крылья, тельце в серую крапинку и на брюшке темное пятно.

— Это песочник, — сказала Герда, словно бы ничуть не удивившись моему появлению, — видно, он хворый. Только я не знаю, что с ним… Нашел хутор?

— Да, — ответил я, подойдя к ней. — А как твоя нога, идти сможешь?

Она рассеянно кивнула, прижав птицу к своей щеке.

— Как ты думаешь, можно мне взять ее с собой?

— Спрячь ее в карман, — сказал я.

Я помог ей уложить птицу во внутренний карман, туда, где прежде был револьвер, потом дал ей в руки палку и обхватил ее за пояс.

Она застенчиво улыбнулась и высвободилась из моих объятий.

— Так ты задавишь птицу, лучше возьми меня под руку.

Герда была вся какая-то притихшая и, пока мы шли вдоль подножия горы, ни разу не оглянулась назад. На лице ее выступил легкий ровный румянец, она шагала и улыбалась, не раскрывая рта, и все же она была какая-то далекая и печальная, словно отрешилась от всего на свете. Временами она останавливалась и распахивала куртку, чтобы птица могла дышать.

— Чем бы ее покормить? — спросила она.

— У нас с собой хлеб, а на хуторе есть консервы. Мы сделали привал у ручья. Герда опустилась на колени и поднесла к нему песочника. Тот чуть-чуть поводил клювом в воде, но непохоже было, что он пил.

— Видишь, на нем уже весенний наряд, — сказала она, — заметил ты черное пятно на брюшке? Наверно, он совсем недавно сюда прилетел и в пути что-то себе повредил.

— Снаружи вроде ничего не видно, — сказал я, — может, он просто, не найдя корма, ослаб.

Она кивнула и снова спрятала птицу в карман.

— Наверно, так оно есть. Или же он хворый. Он ведь лежал в кустах среди камней, А хворая птица или зверь всегда прячется от всех.

Этот последний крохотный отрезок пути занял у нас почти два часа, но Герда ни разу не пожаловалась на боль, а только все время тревожилась о птице. Я притворялся, будто это меня раздражает, и слегка посмеивался над ней.

— Тише, — сказал Герда, — не разбуди ее.

Нам пришлось развязать башмачный шнурок, потому что лодыжка распухла еще больше прежнего. Герде было невмоготу брести, волоча тяжелый башмак, и я отдал ей автомат, а сам сколько мог нес ее на себе. Всякий раз, когда я подсаживал Герду к себе на спину, у моего уха раздавался сиплый писк песочника. Солнца уже клонилось к закату, и, пробираясь сквозь заросли кустарника, скрывавшего обвалившуюся изгородь, мы видели, как огромный, тяжелый огненный шар повис на гребне горы, прямо под нами.

Уложив Герду на кровать, я снял с ее ног ботинки. Она захотела взять к себе птицу, и я приготовил тюрю из хлеба и воды и принес ей на блюдце. Но песочник не стал есть, и я поспешно вышел на кухню, чтобы только не видеть огорченного лица Герды. Я порылся в шкафу, где стояли консервы, надеясь найти что-нибудь не очень соленое: я знал, что Герда захочет во что бы то ни стало выходить птицу. Мы пытались кормить ее рыбными тефтелями и тушенкой, но все было напрасно: песочник только жался к Герде и устало моргал.

Разыскав на кухне полотенце, я сделал Герде новую перевязку. Лодыжка посинела, под горячей набрякшей кожей напряженно пульсировала кровь.

— Больно тебе?

— Когда лежу, не больно.

— Может, к утру все пройдет, — сказал я. Положив птицу на соседнюю кровать, Герда взглянула на меня.

— Разве не опасно оставаться здесь на ночь? Еще немного, и я смогу идти дальше.

— Скоро стемнеет, — сказал я, — на сегодня они уже прекратили погоню, если вообще намерены ее продолжать. Наверно, они думают, что мы уже давным-давно на той стороне. Когда стемнеет, я затоплю печь и приготовлю ужин. А сейчас еще могут увидеть дым.

— Что-то у тебя не сходятся концы с концами…

— Просто я стараюсь все предусмотреть.

— Но если взойдет луна, тогда ведь дым будет виден.

— Луна взойдет не скоро. Я пошел к двери.

— Ты куда?

— Просто хочу выйти немного осмотреться кругом. С задней стороны дома есть взгорок.

— Ты ненадолго?

— Только на минутку.

Я посмотрел на нее. В глазах ее не было страха, не было пелены, такой, как у песочника, лежавшего на кровати, и я подошел к ней, зная, что никогда не оставлю ее и всегда буду с ней — в лесу ли, в лощине, у границы или на той стороне, где наша жизнь пойдет дальше. Я готов был поклясться в этом.

Она поняла это и схватила меня за руку.

— Чем кончилось дело в тот раз, — зашептала она, — успел ты предупредить остальных?

Я кивнул и сел на край постели.

— Да, я предупредил их.

— А потом ты побежал?

— Да.

— А тех, что схватили?

— Их застрелили на улице, я же тебе говорил.

— Ты в этом не виноват!

— Нет.

— И все равно…

— Да, — сказал я, — все равно мне кажется, будто я виноват… только потому, что остался жив. Словно я предал их тем, что не был убит.

— Но тебя же взяли немцы. И вообще…

— Знаю. Я был уже в могиле, но теперь я снова живу и снова мне кажется, будто я…

— Глупости, — сказала она.

— Да, наверное.

Я опять пошел к двери и подумал: всякий, кто поначалу пытается от чего-то уйти, впоследствии считает себя предателем и ненавидит тех, кто, как ему кажется, заметил его предательство. Я любил Герду, но в ту минуту я не смел встретиться с ней глазами и, взяв автомат, вышел из дома и зашагал к взгорку позади хутора.

Медленно сгущались сумерки; за лесом, на западе, небо окрасилось в голубые, зеленоватые и розовые тона. Лемминг зашелестел в траве у моих ног. А так ни звука — только легкий, сухой треск: может, в ракитнике шумел ветер.

Я вдруг испугался, как бы с ней не случилось чего-нибудь, и побежал назад, к хутору.

— Ты что? — встрепенулась она, резко приподнявшись в постели.

Я положил автомат на пол под амбразурой и вышел на кухню.

— Ничего. Сейчас затоплю печь.

Рядом с плитой лежала груда березовых поленьев, и как только дрова запылали, я вышел во двор — взглянуть, не виден ли дым. Кругом уже стояла сплошная мгла, и только слабый запах горелой сажи выдавал присутствие людей в доме.

Нарезав мясо кусками, я поджарил их и отнес Герде в постель. Бутерброды, которые дала нам экономка Брандта, я решил сберечь на последний остаток пути: мы ведь не знали, сколько идти до ближайшего хутора на той стороне, а с ногой у Герды было по-прежнему плохо. На столе стояла керосиновая лампа, и, сняв одеяла с остальных кроватей, я занавесил окна, а потом зажег свет.

Песочник ерзал по кровати. Через каждые две минуты он вздрагивал и, вытянув шею, слабо попискивал.

— Может, мне вынести его во двор, — предложил я, — я отыщу ящик или коробку и выстелю чем-нибудь.

Она решительно покачала головой.

— Нет, дай его сюда, он скоро отойдет, ему только нужно согреться.

У меня были сомнения на этот счет, но все же я отдал ей птицу, и, спрятав ее у себя на груди, она снова легла.

— А ты разве не ляжешь? — спросила она.

— Конечно, — ответил я, — только временами я буду выходить из дома и смотреть.

— Ты думаешь, надо караулить?

— Нет, — сказал я, а сам все думал: «Только бы не привели собак». — Просто мне еще не хочется спать. А ты попытайся заснуть.

Я укрыл ее одеялом, и, когда я наклонился к ней, чтобы подсунуть край ей под спину, она вдруг протянула руку и погладила меня по затылку. Затем, отвернувшись к стене, тихо сказала:

— Я знаю все, Я видела плакат, когда ты уходил. Он выпал из твоей куртки.

— Я не хотел говорить тебе, пока мы не перейдем границу, — сказал я. — Я не хотел говорить сейчас.

— Ничего, что я об этом узнала, — пробормотала она. — Теперь уже неважно. Словно это случилось давным-давно. Впрочем, я и без того знала, чувствовала это. Мы с отцом были так необыкновенно близки, мы всегда знали все друг про друга, это была своего рода телепатия. А теперь он больше не отзывается. Как ты думаешь, что они с ним сделали?

Я взял с другой кровати подушку и подложил ей под ногу.

Затем, набросав в печку дров и отрегулировав тягу, я прикрутил лампу, оставив лишь крохотный желтый огонек, и, не раздеваясь, лег в постель с автоматом на груди. Сквозь дверь я видел узкое оконце в северной стене, слышал говор ручья, и дыхание Герды, и ласковые слова, которые она шептала птенцу всякий раз, когда его пробирала дрожь.

Потом, вероятно, я уснул, потому что, когда я открыл глаза, на полу уже лежала полоска света. Взошла луна.

Сердце мое тяжко билось, я лежал, стиснув в руках автомат, и весь был в холодном поту: мне опять приснился все тот же сон.

Я вышел на кухню и подбросил в печку поленья, и, когда огонь разгорелся, жаркий отсвет пламени упал на пол и слился с лунным лучом.

Вскинув автомат на плечо, я поднялся на взгорок. Вокруг горной вершины на севере лежало белое кольцо: это олений мох, вобрав в себя лунный свет, слепящим потоком рассыпал его по всему безлесному склону. Подморозило, и на деревьях ледяными бусинками сверкали крошечные почки.

Воздух был прозрачен как никогда, ветер дул с запада, и из долины доносился отдаленный шум: может, колонна автомашин, а может, поезд.

Возвратившись в дом, я на пороге между кухней и спальней увидел птицу. Песочник лежал на боку мертвый. Очевидно, привлеченный печным жаром, он хотел подобраться к плите, но не смог одолеть порог.

Я поднял его и, видя, что он уже почти совсем окоченел, вынес в коровник и положил на солому в стойле. Затем я вернулся назад и подкрутил в лампе огонь.

Герда наполовину сползла с кровати: правой рукой она что-то сжимала и трясла — то ли призрачные прутья решетки, то ли дверную ручку, — стараясь вырваться на свободу. Одеяло она сбросила, но по-прежнему держала левую руку на груди, там, где раньше лежала птица.

Я накрыл ее одеялом и поправил под ее ногой подушку. Вид у лодыжки был прескверный, она совсем почернела и жарко пульсировала, и я лишь слегка провел пальцем по набрякшей, воспаленной коже…

Я боялся разбудить Герду и боялся оставить ее во власти сна. Частью своего существа она снова была там, и, если я дам ей спать, кошмар осядет у нее в душе, осядет навсегда, так что потом ей уже никогда от него не избавиться. Но и будить ее тоже жестоко: это значит столкнуть ее в бездну смертельного, непроглядного страха — по крайней мере на тот короткий миг, пока она не поймет, где она.

А что, если я смогу успокоить ее, не будя? Что, если голос мой все же проникнет в тот мир, где она сейчас обитает?

— Тише, тише, — вкрадчиво заговорил я, осторожно проводя пальцами по ее волосам. — Герда, слушай меня, ты здесь со мной, и я с тобой, мы на пути к границе, уже осталось совсем немного, скоро будем на той стороне, а сейчас мы на хуторе.

На какой-то миг она стихла, лицо ее разгладилось, она задышала глубоко и часто, словно после быстрого бега, и я отпрянул назад, во мрак, чтобы она не заметила меня и не вздумала принять за кого-нибудь другого.

Тут она с криком открыла глаза и уже с широко раскрытыми глазами продолжала кричать, обеими руками отбиваясь от одеяла, потом резко перевернулась на другой бок и упала бы на пол, не подхвати я ее в тот же миг.

Я снова уложил ее на кровать, но она отбивалась от меня и все пыталась вскочить на ноги.

— Герда, — зашептал я, слегка прижимая ее голову к подушке, — это я, слышишь меня, здесь только мы с тобой, больше никого нет, и скоро все будет позади, а тебе уже пора проснуться, проснись, проснись.

Она лежала молча, словно недоверчиво прислушиваясь к моим словам, потом что-то оборвалось в ней, пелена спала с глаз, и она узнала меня; откинувшись назад на постель, она тихо заплакала, временами глубоко, хрипло всхлипывая.

Присев на край постели, я наклонился к ней и прижался лбом к ее плечу.

— Тише, тише, успокойся, все хорошо, тебе просто что-то приснилось, но теперь все уже позади.

Я растянулся рядом с ней и, спрятав ее лицо у себя на груди, стал ее баюкать. Скоро она уже всхлипывала еле слышно, а потом мы лежали молча, и я слышал, как все ровнее и ровнее билось ее сердце. Сначала она остановившимся взглядом глядела в потолок, а успокоившись совсем, быстро заморгала, словно о чем-то вспомнив, и зашарила рукой на груди.

— О!.. — Она тихо всхлипнула. — А где он, неужели он?..

— Да, — сказал я, — умер песочник.

Мы молча лежали рядом, я гладил ее волосы, и она не запрещала мне…

— Где ты нашел его здесь?

— На полу, — ответил я, — у порога. Он упал с кровати и хотел подобраться к печи.

Она вдруг повернулась ко мне и прижалась губами к моей щеке.

— Долго еще до рассвета?

— Часа четыре или пять… точно не скажу, сейчас, наверно, уже за полночь.

— Ты был там… на взгорке?

— Да, все спокойно. Как твоя нога?

— Болит.

— Идти сможешь?

Она осторожно надавила ступней на спинку кровати.

— Если хуже не станет, смогу.

— Может, попробуем еще поспать?

— Да-а…

— Мне уйти?

— Нет, — сказала она, — если хочешь, оставайся здесь. Не надо уходить.

Мы лежали какое-то время, прислушиваясь к треску печи и глядя, как медленно переползает по полу лунный луч. В комнате стало жарко, я откинул одеяло, и мы продолжали лежать, тесно прижавшись друг к другу, пока не уснули. Я чувствовал ее колени и бедра, а она, согревшись, спала безмятежно.

Когда я проснулся, сквозь оконце уже просачивался серый рассвет. Герда лежала, губами касаясь моей шеи. Ее рука покоилась на моей груди: двумя пальцами она ухватилась за пуговицу на моей рубашке. Герда дышала ровно и почти неслышно, как ребенок.

14

Утром она проснулась и сказала, что хочет помыться.

— У меня такое чувство, будто я вся в грязи, — смеясь, сказала она, — словно я три недели провалялась в закуте для скота.

— А мы с тобой и вправду прятались в закуте — только в погребе, помнишь?

— Будто тысяча лет прошла с тех пор.

— Всего каких-нибудь два-три дня.

— А кажется, будто много месяцев. Я почти все прежнее позабыла. Словно вся моя жизнь была только прологом вот к этому.

— Скоро мы будем на той стороне, и жизнь начнется снова.

Какую-то долю секунды она с сомнением разглядывала свои почерневшие пальцы.

— А мыло здесь есть?

— Да, — сказал я, — на кухне стоит банка с зеленым мылом. Как твоя нога?

Герда выбралась из постели, но стоило ей ступить ногой на пол, как на висках у нее показался пот, лицо посерело, и она снова рухнула на кровать.

— Не знаю, — пробормотала она, — я думала, что за ночь…

— Ты перетрудила ногу. Лучше я понесу тебя. Почаще будем останавливаться и отдыхать. Я почти уверен, что нам здесь ничто не грозит. Раз их до сих пор нет…

— Как ты думаешь, можно развести огонь и согреть немного воды?

— Обожди, — сказал я, — я выйду посмотрю.

Я поднялся на взгорок; в низинах под нами еще стоял утренний туман. Небо было бледно-серое, пепельное, со свинцовой кромкой вдоль горизонта. Но скоро выйдет солнце и развеет мглу. Мешкать нельзя.

Я сбегал к ручью и наполнил чайник. Затем я развел огонь, бросив в печь самые тонкие и сухие березовые щепки, какие только мог отыскать, и выскочил во двор — посмотреть, не видно ли дыма.

Пока дым еще почти что сливался с сумерками и висел над крышей тонким, прозрачным флером. Но я был встревожен, и вся эта затея казалась мне ненужной и легкомысленной. Неужели Герда напоследок не могла потерпеть без мытья: ведь до границы осталась всего одна миля.

— Ничего не заметно? — спросила она.

Покачав головой, я отыскал для нее в кухонном шкафу холщовое полотенце.

— Я буду во дворе, — сказал я, — если потребуется моя помощь, позовешь меня.

— Я уже могу ступить на ногу, а вот ходить — нет, пока еще не могу. Нельзя подождать еще хотя бы два-три часа?

— Посмотрим, — сказал я, — без особой нужды задерживаться не стоит. Кончишь мыться — приляг ненадолго, а я тем временем приготовлю еду.

Она начала мыться, а я, прогуливаясь по двору, жалел, что набросал в печь слишком много дров. Дымок стал теперь гораздо приметней. Свинцово-серая кромка на горизонте вспыхнула и зарделась.

Заглянув в коровник, я прикрыл птицу соломой, а вернувшись, услышал, как Герда что-то напевает, и я начал кружить вокруг дома и все думал: вот я ее стерегу.

На крыше у самого входа в дом рос розовый куст, и я стал гадать, кто бы мог его посадить. Наверно, тот человек надеялся обрести в нем защиту от враждебных сил — других, не тех, которые нам сейчас угрожали.

И все это время я глядел на дым и думал: «Хоть бы он поскорее рассеялся», и еще я думал: «Как жаль, что я не могу помолиться за нас обоих…»

Мимо пробежал лемминг, и я спугнул его. Попадись мне ворона, я бы швырнул в нее камнем.

Герда напевала, ее песня доносилась ко мне сквозь раскрытое окно, и я удивился, что она берет такие низкие ноты: вообще-то голос у нее был высокий, звонкий.

Может, и правда, стоило рискнуть и переждать здесь часа два-три, и если я после наложу Герде плотную тугую повязку, которая крепко стянет больную ногу, и если мне удастся сколотить нечто вроде костыля…

— Герда, — тихо позвал я, подойдя к окну, — ты скоро?

— Можешь войти, — сказала она.

Я разобрал угольки и вдвинул вьюшку и потом еще раз сбегал на взгорок, чтобы оглядеться кругом.

Что это? В воздухе будто разлилась тревога… Звуки?.. Или песни невидимой птицы? Может, это бормочет ручей за скотным двором, предостерегая нас?

— У тебя такой встревоженный вид, — сказала она, — хочешь, пойдем?

— А ты сможешь?

— Не знаю. Далеко не уйду. Но ведь надо.

Она снова легла на кровать, и я подложил ей под ногу подушку: вид у лодыжки был прескверный.

— Поди ко мне, — прошептала она, отодвигаясь от края постели, чтобы я мог сесть. Я сел рядом с ней и, наклонившись, поцеловал ее.

— Как ты думаешь, где мы перейдем границу? — спросила она.

— Трудно сейчас сказать, я плохо знаю здешние места. Вот была бы у нас карта… Впрочем, неважно. Я сооружу для тебя из сучьев шалаш, такой плотный, что туда не будет попадать дождь. И я замаскирую его так, что ни волк, ни медведь тебя не найдут. И я отведу воду от ручья, чтобы у тебя была вода, и оставлю тебе сверток с едой. А шалаш я сооружу на взгорке, чтобы тебе все было видно вокруг, а мы легко могли бы тебя отыскать. И потом я схожу за помощью… А потом…

Откинувшись на спину, я опустил голову на подушку Герды. Она сладко дышала, от нее пахло зеленым мылом и еще чем-то обольстительно свежим, вобравшим в себя запах леса и дыма, и горьковато-сладким…

Она засмеялась, щеки ее разрумянились:

— Я ведь выходила во двор, нарвала немного можжевельника, пока ты стоял на взгорке. А ты узнал запах? Я бросила можжевельник в кипящую воду.

— Чудачка ты, — сказал я, — могла бы, кажется, меня попросить.

Покачав головой, она провела рукой по моему лицу, а сама не сводила глаз с потолка.

— Кажется, лодыжке отходит, — прошептала она и вдруг тихо заплакала.

— Что с тобой?

— Ничего! Мы же всегда говорим только так… — Улыбнувшись, она потрогала щетину на моих щеках. — Когда мы перейдем границу, ты сможешь побриться. Чего только мы не сможем тогда сделать!

Она вдруг смолкла и, присев на кровати, прислушалась.

— Что это?

— Где?

— Снаружи. За дверью.

— Наверно, лемминг или, может, мышь.

— А что ты сделал с птицей?

— Я похоронил ее на скотном дворе.

— Ты уверен, что кругом все спокойно?

Я поднялся и вышел. На небе сияло солнце. Пятка тумана в долине уже рассеялись. Погода стояла теплая, еще неделя-другая, и почки распустятся — хоть не на всех березах, но уж наверняка на тех трех-четырех, что примостились под взгорком, с которого я оглядывал местность.

Тут я услышал, что Герда зовет меня, и вбежал в дом. Спустив больную ногу с кровати, она пыталась встать.

— Что с тобой? — крикнул я.

В глазах ее снова заметалась растерянность; она то и дело отбрасывала волосы со лба, хоть они и лежали как следует.

Я помог ей вновь лечь на кровать, и, мягко пожурив ее, покачал головой, и принялся ее успокаивать.

— Все тихо, — сказал я, — ничего кругом не слышно. Ни единого звука. Мы одни. На много миль кругом. Здесь нет никого, кроме нас.

— Только бы я могла идти, — простонала она, — ведь, не случись это со мной, ты уже давно был бы на той стороне…

— Дуреха.

— Обними меня, — сказала она и затихла.

Скоро она снова уснула; я выбрался из кровати и начал готовить завтрак, пустив в ход один из свертков, которые дала экономка, и остатки вчерашнего мяса. Я положил автомат на стол под амбразурой в северной стенке и, готовя еду, беспрерывно сновал взад-вперед.

Затем я взял табуретку и поставил у кровати Герды, расстелив на ней, как скатерть, кухонное полотенце, а доску использовал как поднос.

«Скоро она проснется, поест, а после мы уйдем, — подумал я, — уйдем, что бы там ни было у нее с ногой, ждать больше нельзя».

Как хороша она была сейчас, когда лежала на боку, обернувшись ко мне лицом. За какие-нибудь несколько дней она стала красавицей. Красивы были не только волосы, но и худенькое личико, губы и тонкие брови, даже молочно-синие тени на веках. На вид ей было лет двадцать, но может, и двадцать пять. Я решил, что непременно спрошу, сколько ей лет, когда она проснется.

Но теперь нам больше уже нельзя было медлить. Сквозь окно доносился шум ручья: он прядал, ударяясь об одни и те же камни, словно никак не мог стронуться с места. И все это время я сновал от амбразуры к Герде и снова назад к амбразуре, а потом выбегал за дверь, огибал угол дома и смотрел.

Я сорвал несколько стеблей вереска, росшего за стеной скотного двора, и поставил их в чашку, которую водрузил на табуретку. Я подумал, что вот сейчас Герда проснется и увидит цветы, но эта мысль подарила мне лишь мгновенную радость, а тревога не унималась, и меня вдруг даже потянуло убрать их, чтобы они не стояли тут, бросая вызов судьбе.

— Герда, — прошептал я, — ты еще спишь?

Взяв кольт, я положил его на стол рядом с автоматом. С минуту я постоял на пороге, вслушиваясь в тишину леса. Затем я снова вошел в дом и бросил взгляд на стол, где лежало наше оружие.

— Герда, ты спишь?

«Может, все же лучше ее разбудить?».

Я немного постоял, размышляя, не стоит ли мне выйти и как следует захоронить птицу, но до коровника было так далеко, хоть он и стоял рядом с домом — крыша к крыше, — и так близко было до опушки леса на северной стороне, куда выходила коровья тропа — а ведь именно этой дорогой они придут, если заметят наши следы, — и отсюда мне виден только взгорок, я не смогу обнаружить их сквозь амбразуру: заросли ивняка заслоняют все.

Тут я вспомнил, что уже давно не наведывался на взгорок. Я взял кольт и положил его на табуретку рядом с кроватью, затем, схватив автомат, помчался к взгорку и там, обернувшись к западу, долго вслушивался, приложив обе ладони к уху, как это делал Брандт.

Опять все тот же шелест — ниоткуда.

«Надо уходить. Вот сейчас спущусь на хутор и разбужу Герду. Может, я отыщу немного муки, разведу и, размазав по повязке, оберну ей лодыжку. Кажется, я где-то читал, будто это помогает».

Нет, сейчас не время. В воздухе стоял легкий гул, но западный ветер, который принес бы сюда звуки из долины, не поднимался… А ведь те собаки не лают. Не лают, пока не вцепятся тебе в горло.

Когда я вошел, Герда сидела на кровати и завтракала. Пистолет лежал на полу.

— Зачем ты положил его сюда? — спросила она.

— Так, для виду, — пояснил я, — привычка такая.

— Сейчас пойдем, — спокойно объявила она, — только чуть-чуть разомну ногу.

Она выбралась из кровати, мы накинули на себя куртки, и она засунула кольт в карман.

— Думаю, дело пойдет, — сказала она, пряча лицо, — ты прибери после нас, а я выйду во двор и немного поупражняюсь.

Но в дверях она обернулась и снова было потянулась в комнату.

— Что такое? — спросил я, подхватывая ее, — хуже стало?

Она подняла ко мне лицо, и я заметил, что она вся дрожит, она попыталась выдавить из себя улыбку, но улыбки не получилось, и тогда я привлек ее к себе, и она прильнула головой к моему плечу.

— Цветы, — прошептала она, — поставь их на стол.

Она высвободилась из моих объятий, я убрал остатки завтрака и уничтожил все следы нашего пребывания в доме, а она тем временем выбралась за порог. Я взял цветы и поставил чашку на стол так, чтобы на них падало солнце, и даже не подумал, насколько это нелепо. Потом я в последний раз обошел комнаты и увидел, как Герда проковыляла мимо окна и амбразуры: она держалась на ногах, в общем, довольно твердо. Прихватив палку, которую она забыла в сенях, я запер дверь и положил ключ на прежнее место под стрехой.

Когда я вышел из-за угла дома, Герда стояла, прислонясь к стене коровника. Услышав мои шаги, она обернулась: я увидел, что она беззвучно смеется, хотя лицо ее было искажено мукой, и подбежал и обнял её за талию.

— Пойдем, — сказал я, — мы сейчас переправимся через ручей, затем спустимся со склона и дальше пойдем краем леса.

Мы начали подниматься на холм и ни разу не обернулись назад. Заросли ивняка заслоняли нас с севера, я волочил Герду и думал: вот еще каких-нибудь двадцать метров, и мы переберемся на другую сторону ручья, а оттуда дорога пойдет вниз, и мы будем укрыты от чужих глаз, и никто не сможет увидеть нас с хутора.

— Герда!

— Да, милый.

Она улыбнулась, не поднимая глаз, и продолжала шагать, чуть наклонив голову вперед, осторожно пробираясь между кочками. Волосы падали ей на лицо, мешая разбирать дорогу.

— Надо бы повязать их чем-нибудь, — пробормотала она, — как это я оплошала.

— Пошли, — сказал я, — когда будем на той стороне ручья, ты обвяжешь голову моим платком.

Мы не слышали их приближения, пока они не вышли из-за кустов, там, где коровья тропа выводила к взгорку, с которого я оглядывал местность. Их было трое. Солнце стояло над деревьями, и его косые лучи освещали холм, они ударили немцам в глаза, и те остановились, заморгав в слепящем весеннем свете, — три белых пятна под стальными касками. Сделав несколько шагов, они снова остановились, и один что-то прокричал, показывая на хутор. Сразу же вслед за этим из кустов вышли двое, за ними — еще двое, и под конец вышел еще один солдат, который нёс на плече пулемет. Каска у него была привязана к поясу, и он то и дело вытирал рукавом пот. На березовых почках и желтой прошлогодней траве еще лежала роса. Солдаты не спеша продвигались вперед, оставляя за собой темную полосу.

Мы повалились ничком на землю за ивовыми кустами, и у Герды вырвался из груди один-единственный глухой, отчаянный стон, и это был не вопль о помощи, а глубокий вздох, в котором слилось все, что мы пережили за последние ночи и дни… И я вскинул автомат, и все уже было мне безразлично, но губы мои бормотали что-то похожее на молитву: «Только бы все они спустились на хутор, только бы ушли, и тогда мы сможем дойти до ручья и никто не увидит нас, и я возьму ее на спину…»

Чтобы пробраться в лес, нам надо было сперва пересечь открытую лужайку длиной метров десять, но на хуторе ни одно из окон не выходило в ее сторону… «И если только немцы подойдут к дому с фасада, а еще лучше — войдут внутрь и задержатся там хотя бы пять-семь секунд, мы будем спасены…»

Я опустил левую руку на затылок Герды и придерживал ее, боясь, как бы она не вскочила и не бросилась вдруг бежать. Она лежала, глядя в землю — на вереск, на тоненькие зеленые стебельки, пробивавшиеся среди жухлой травы, и слезы струились по ее лицу, и болезненно сжался запавший рот, а солдаты зашагали к хутору, и я на мгновение закрыл глаза, и услышал стук собственных зубов, и пытался что-то сказать, но тут один из немцев что-то прокричал, и, когда я открыл глаза, двое повернули назад и возвратились на прежнее место. Одним из них был солдат с пулеметом.

Они сели в траву, положив к себе на колени оружие, и тот, что сидел поближе к нам, закурил сигарету, а другой ничего не делал: он просто сидел, придерживая обеими руками пулемет, и оглядывался вокруг, пока не примечал на небе какое-нибудь облако причудливой формы или еще что-нибудь в этом роде.

«Мне ничего не стоит убрать обоих, — думал я, отлично понимая, что это бред, — я могу подстрелить их отсюда, найти опору для автомата нетрудно, Герда притаится здесь, а я добегу до них и возьму пулемет. До них всего каких-нибудь двадцать — двадцать пять метров, и все это дело займет считанные секунды, а когда остальные ринутся сюда из-за угла… нет, это чистейшее безумие, у меня нет никаких шансов на успех. Ведь пулеметный диск скорее всего у напарника, и пока я отыщу его, и заряжу пулемет, и поверну его, и нажму на спусковой крючок…»

— Герда, — прошептал я, — встань и возьми пистолет, мы попытаемся пройти к ручью. Может, они нас не заметят.

Она смотрела на меня, и каждая секунда казалась нескончаемо долгим мгновением, которому суждено остаться в веках, но она все поняла, поняла меня, без улыбки, глубоким взглядом заглянула мне в глаза, и мы поднялись и, пригибаясь, пошли вперед, пока не достигли открытой лужайки. Я быстро, легко пожал ее руку, и мы во весь рост зашагали по холму, где не было для нас никакой защиты. Справа у меня была Герда, слева — солдаты, и мы оба спокойно шли своим путем, не отводя глаз от холма. Солнце заливало его ослепительно-белым светом. Какая-то птица, вспорхнув, низко пролетела над нами; кругом валялись камни, а чуть подальше виднелись обломки рухнувшей изгороди.

«Еще пять метров, и мы будем у ручья, и он заглушит звук наших шагов», — думал я. Во рту у меня пересохло, все тело болезненно ныло, и еще я думал: «Все будет хорошо, мы уйдем от них, раз мы уже добрались сюда, значит, уйдем…» И тут я услышал окрик, и круто обернулся, и увидел, что они вскочили с травы.

Я упал на одно колено, и выпустил в них три-четыре патрона, и увидел, как один из них рухнул на спину, но снова пытался встать. Тогда я сгреб Герду в охапку и поволок вперед, заслонив своей спиной, и отчетливо сознавал, что скоро все будет кончено.

Эта мысль привела меня в ярость. Крикнув Герде «беги!», я слегка подтолкнул ее вперед. Она держала кольт в правой руке и вскрикивала на каждом шагу, когда ей приходилось всей тяжестью наступать на больную ногу, и тут я вдруг ушел на несколько метров вперед, и, дожидаясь ее, послал в сторону немцев новую очередь, и увидел, как они, выбежав из-за угла, мчатся вверх по узкому проходу между домом и скотным двором.

— Стреляйте! — крикнул я. — Стреляйте, не бойтесь!

Мимо нас, над нами просвистели пули, едва нас не задев. Я дал ответную очередь и увидел, как немцы попадали в траву. Герда тоже выстрелила несколько раз из кольта, и меня попеременно охватывали то ярость, то страх, то смертельный ужас при мысли о том, что сейчас будет с нами, и мы достигли ручья, и в тот же миг громко, пронзительно вскрикнула Герда, вскрикнула так, словно наступила на крысу. Она зашаталась, всей тяжестью наступила на правую ногу, и, вскрикнув еще раз, повалилась в ручей, и больше уже не поднялась.

Я встал на колени и вытащил ее из воды.

— Оставь меня, — прошептала она, и я видел, что она вся посерела, — они ранили меня в спину, я уже не встану.

Я выпрямился и стал палить из автомата, куда только мог, где только замечал малейшее движение, и вдруг обнаружил, что все немцы исчезли. Значит, они залегли и решили ждать, зная, что можно не торопиться.

Я поднял Герду и перенес на другую сторону ручья. Здесь я уложил ее на спину между березой и несколькими камнями, создававшими заслон, и, присев рядом с ней, стал ждать.

Немцы что-то кричали мне с холма. Наверно, они кричали мне то, что я теперь знал и без них. Двое из них вскочили и побежали к забору, и я послал им в вдогонку несколько выстрелов, но не заметил, попал я или нет. Затем все стихло.

Герда лежала не шевелясь и глядела на тонкие черные ветви березы. Казалось, она совсем не чувствует боли. Но лицо ее было землистого цвета и рот ввалился. Она коротко кивнула и протянула мне кольт.

— Все, — сказала она, и что-то дрогнуло у нее в уголках губ.

— Герда, — прошептал я, склонившись над ней, — Герда!

— Все! — повторила она и улыбнулась уже обоими уголками губ. Она вдруг откинула голову назад и впилась взглядом в хутор, глаза ее затуманились и покрылись серой пеленой, которая густела с каждым мгновением.

— Беги, — прошептала она, и на губах ее выступила розовая пена.

Я медленно и твердо покачал головой, стараясь, чтобы она меня поняла.

— Я умираю, — сказала она, — нет смысла тебе оставаться.

Голова ее скатилась набок, и веки сомкнулись.

— Герда!

Я припал ухом к ее губам. Она не дышала.

С холма застучал пулемет, кору на березе над нами прошили пули. Я увидел, как немцы, пригнувшись, побежали к ручью, вскочил и стоя выпустил в них всю обойму. Затем я бросил автомат и побежал.

Я бежал по восточному склону ручья и лишь однажды обернулся назад. Я увидел, что Герда, держась за березовый ствол, выпрямилась во весь рост: она прислонилась головой к изрешеченному пулями дереву, и лицо ее было белее коры. Волосы ее сверкали и переливались на солнце.

Лес спрятал меня.

Я бежал, и первые триста метров из моей души рвался крик. Внутренний голос кричал мне: «Стой! Поверни назад, заляг где-нибудь и расстреляй из кольта всех, кого сможешь».

Потом я снова бежал дальше, и в душе была только боль.

А еще позже, когда я бежал уже так долго, что не помнил себя, а только чувствовал вкус крови на губах и резь в груди, уже и вовсе не стало ничего, кроме леденящего чувства, что все было тщетно, напрасно и я подло обманут.

Солнце сияло, заглушая краски, рассыпая повсюду черно-белые тени. Я увидел деревья, болота и камни и над лесом — равнодушное небо.

Передо мной стояло жертвенное лицо Герды, мертвое лицо, чьей красотой она одарила меня на миг, чтобы я обрел свободу и мог спастись.

Вокруг не было слышно ни звука. Птицы еще не проснулись. Я побрел дальше, по-прежнему сжимая правой рукой кольт, и вдали увидел первые сторожевые вышки. Солнце повисло прямо над вершиной горы, той самой, под которой лежал наш хутор, в воздухе потеплело, я скинул куртку и, еще дальше углубившись в лес, зашагал к границе.

Рольф Хоххут

БЕРЛИНСКАЯ АНТИГОНА[64]

Поскольку обвиняемую уличили лишь в одном ложном показании, генеральный судья надеялся, что сумеет ее спасти: Анна утверждала, что сразу же после бомбежки она без посторонней помощи вытащила из морга и перевезла на Кладбище инвалидов тело брата — повешенного, как неоднократно подчеркивал прокурор. И в самом деле, со строительной площадки возле университета Фридриха-Вильгельма были похищены ручная тележка и лопата. Кроме того, в ту же ночь пожарники, отряды из гитлерюгенда и солдаты, как всегда после налета, уложили извлеченные из руин жертвы в спортивном зале и вдоль главной аллеи кладбища. Однако два могильщика с дотошностью, характерной для их ремесла, но в период массовых смертей такой же излишней, как гробы, неопровержимо доказали суду, что среди двухсот восьмидесяти сгоревших или задохнувшихся, которые лежали до регистрации под деревьями, на гофрированной бумаге, они не видели тела раздетого и покрытого одним лишь брезентом молодого человека. Их показания отличались железной убедительностью. С детальными подробностями, особенно там, где речь шла о несущественных мелочах, они сообщили, что спустя три дня самолично опустили в яму, то есть в общую могилу, пятьдесят одного мертвеца, которых либо не удалось опознать, либо не разыскивали родственники.

Термин «братская могила» произносить было запрещено. Правительство рейха хоронило своих мертвецов в общей могиле с чрезвычайно утешительным церемониалом: приглашались не только священники обоих исповеданий и маститый партийный оратор, но также взвод музыкантов караульного батальона и отряд знаменосцев.

Заседатель имперского трибунала, по-стариковски добросердечный адмирал, единственный, кто не испытывал страха в этом полупустом и запущенном зале, был настолько растроган описанием похорон, что с мягкой настойчивостью советовал подсудимой сказать наконец правду о том, где находится ее усопший брат: ибо осквернение общей могилы трупом офицера, казненного по приговору этого же суда, следует, к сожалению, — он дважды вполне искренно сказал: к сожалению, — расценивать как отягчающее вину обстоятельство.

Анна, измученная и разбитая, отстаивала свою ложь…

Генеральный судья, снова вступивший, пока говорил адмирал, в мысленный поединок со своим сыном, не мог больше представить себе лица Бодо; оно расплылось, как тогда в дыму паровоза, — лишь накануне отправки Бодо на Восточный фронт они достигли зыбкого соглашения. Большего, чем отмена официальной помолвки с сестрою государственного изменника, генеральный судья добиться не смог. Его отказу дать когда-либо свое согласие на такой мезальянс Бодо противопоставил угрозу немедленно жениться на этой особе, которая, надо думать, уже несколько недель каждую свободную минуту поджидала его у ворот потсдамской казармы — даже тогда, даже тогда, когда брат Анны был уже арестован!

А этот брат вместо благодарности за то, что одним из последних самолетов, его, как тяжело раненного, вызволили из сталинградского котла, нагло заявил после выздоровления, что не русские, а фюрер загубил шестую армию. И Бодо разделял его мнение…

Оскорбленный в своих лучших чувствах, генеральный судья не желал додумывать эту мысль до конца. Он уперся взглядом в мокрое пятно, которое, словно колоссальный оттиск пальца, пропитало стену над бронзовым бюстом фюрера. Громадный бюст неколебимо стоял на своем постаменте, хотя во время ночной бомбежки взрывной волной вырвало даже водопроводные трубы из стен…

Генеральный судья почти не слушал молодцеватого прокурора. Ни Бодо, ни его мать явно не оценили, чего стоило превратить трагедию в фарс и исказить слова фюрера лишь для того, чтобы избавить эту строптивую девчонку от топора. Откажись он председательствовать на этом процессе, кто тогда взялся бы переиначить отданное Гитлером после обеда иронически-двусмысленное распоряжение, чтобы подсудимая «собственной персоной возместила моргу недостающий труп», в том смысле, будто девушке надлежит принести назад тело брата?

Фюрер, бегло проинформированный министром пропаганды, в то время как адъютант передавал ему новые депеши о политическом перевороте в Италии, наверняка даже и не думал о судебном разбирательстве: Анна должна быть обезглавлена и передана в анатомический театр ради острастки тем студентам-медикам, которые, надо полагать, помогли ей вынести труп брата. Здесь, в столице рейха, под злорадными взглядами дипломатического корпуса, как добавил Гитлер, не следовало поднимать шума, охотясь за безобидными смутьянами из студентов: довольно неприятностей уже было весною, когда вражеская пресса пронюхала о студенческом бунте в Мюнхене из-за того лишь, что народный суд Фрейслера ликвидировал этот бунт хоть и молниеносно, но с непростительной оглаской.

Генеральный судья, редко бывавший в главной квартире, а еще реже за столом у Гитлера, пробормотал застывшими губами: «Слушаюсь, мой фюрер», а потом, будто ослепший арестант, никак не мог дотащиться до своего автомобиля. Как было ему, глядя в холодные, светлые, по-распутински насилующие глаза Гитлера, признаться в постыдном и невероятном — в том, что эта девушка, сестра государственного преступника, втайне обручена с его сыном!..

Теперь, чувствуя, как взмокла голова под фуражкой, он впал в неделовой, интимный тон престарелого адмирала и почти доверительно обещал Анне отыскать смягчающие обстоятельства. Нетерпеливо, но точно возражал он прокурору: правда, во время тревоги подвал университета открыт и ночью; правда и то, что решетки трех окон анатомического театра сняты, чтобы создать дополнительные выходы, и что только вследствие катастрофической суматохи, вызванной бомбежкой, подсудимая могла раздобыть ключи. Однако вынос трупа не служит целям личного обогащения: следовательно, о мародерстве не может быть и речи. Да и погребение необязательно свидетельствует о враждебности к государству, поскольку изменник являлся братом обвиняемой. Смягчающим обстоятельством следует считать и душевное потрясение, ибо за казнью брата последовало, как известно, самоубийство матери.

«Подозрительно, — подумал прокурор, лощеный гамбуржец со скрипучим голосом, — подозрительно». Однако тон генерала заставил его промолчать, даже оскалить зубы, хотя задуманной услужливой улыбки не вышло: дело в том, что председатель, помимо прочего, имел право решать, нужен ли ему прокурор в дальнейшем или его можно отправить на фронт. Прокурор с удовольствием прибрал бы к рукам своего шефа. Разве не смешно, что вот сейчас он обещал подсудимой определенный срок, если она, находясь под стражей, выкопает тело брата из могилы; такое обещание разумеется, сдержать его вовсе не обязательно — никак не вяжется с тем, что она нарушила приказ фюрера отказывать в погребении политическим преступникам…

В то время как прокурор с большим удовольствием отмечал, что шеф искажает закон, в то время как адмирал с печальным благоволением старости ласкал глазами потускневшие красоты этой девицы, в то время как сырое пятно над бюстом фюрера, все увеличиваясь и темнея, въедалось в стену рядом с длинным кроваво-красным штандартом, генерал, уже задыхаясь, уже потеряв надежду, вынудил себя к откровенной жестокости. «В период тотальной войны трибунал не может тратить силы на затяжное расследование, — торопливо, хриплым голосом пригрозил он Анне и самому себе. — Вам дается двадцать четыре часа на размышление: ваши сообщники в анатомическом театре снова получат либо труп вашего брата, либо ваше тело с отрубленной головой — и тем самым поймут, что мы, национал-социалисты, беспощадно искореняем всякое пораженческое непослушание».

Отныне страх смерти не покидал Анну. Но к вечеру руки ее почти перестали дрожать, и она смогла написать Бодо. Прощальное письмо, это она знала, и Браденбург, сердобольный охранник, который, холодея от ужаса, признал в Анне «сестру», согласился тайно отправить ее письмо полевой авиапочтой.

«Ты узнаешь, где я похоронила своего брата, а потом, когда будешь искать меня, обломай несколько веток с нашей березы, что на берегу Гафеля, и положи их на его могилу: в эту минуту ты будешь недалеко от меня».

Она хотела довериться пастору Ому, рассказать ему, куда она перенесла тело брата, — Ому по крайней мере не грозила опасность со стороны палачей и осквернителей. Эта мысль уберегла ее от раскаяния, хотя она никак не ожидала, что ее приговорят к смерти, и угроза генерального судьи потрясла ее. Чтобы страх снова не завладел ею, она заставила себя углубиться в ставшее уже сном воспоминание о той ночи десять дней назад. «Суд не верит, что вы одна доставили тело брата на Кладбище инвалидов!» — услышала она пронзительный от обиды голос генерального судьи. «Я и сама бы на их месте этому не поверила», — подумала она теперь с сарказмом, который на минуту оживил, почти развеселил ее…

По крайней мере внутренне, душой, она отвлеклась от стены и решетки, вырвалась из тюремной камеры и перенеслась на волю, вспоминая полоску земли на язычески древнем, давным-давно закрытом кладбище вокруг сложенной из валунов церкви, что в древней части города, почти рядом с университетом. Самые могучие королевские деревья Берлина вздымаются там выше всех соборов над редкими могилами минувших столетий. И одну из могильных плит, нерушимый щит упокоения, оплаканный дождем и снегом, изуродованный, словно… словно лицо матери в последний час, она предназначила стать могильной плитой для брата. Теперь она решила просить Ома перевести ей одно место из Библии, которое она с большим трудом разобрала там: «Деяния, глава 5, стих 29», — тогда как имя усопшего уже нельзя было прочесть ни глазами, ни на ощупь.

Сколько людей нашло там покой!

Из страха Анна выкопала не слишком глубокую яму. Большим ножом она аккуратно отделила толстый слой травы и мха, а ее настороженный взгляд всякий раз, когда она поднимала голову, падал на крыши горящих домов, словно в жерло печи. Весь Берлин с хаотической деловитостью спешил тушить пожары, и Анну увлек этот горячий водоворот, когда, сразу же после отбоя, она с ручной тележкой покинула двор университета. Об этом позднее и смогла вспомнить доносчица, соученица Анны. Фридрихштрассе, уже догорая, вздыбилась огненным смерчем к небу, будто полыхающее знамя опустошения. А тут, как мирный островок, отделенный морями от оргии яростного огня, лежало темное кладбище. Никто ей не мешал. Закрытая с улицы буйными кустами форзиций, а со спины — готическим склепом, она копала не спеша и бросала землю на брезент, которым до того было покрыто тело брата. Она даже не почувствовала напряжения, когда сняла тело с тележки и, приподняв еще раз, уложила в могилу. Но она избегала смотреть на искаженное лицо, потому что днем, когда она выбежала из анатомического театра, ее вырвало. Она покрыла брата своим плащом. От облегчения, а также и оттого, что именно теперь его надо засыпать навсегда, она разрыдалась — и потом она подумала, что ей уже не скрыться: ноги, юбка, руки были сплошь перепачканы влажной землей. Из последних сил она забросала могилу. Уж потом, когда, снова став на колени, она хотела положить дерн на прежнее место, ее осенила догадка, что после этой огненной ночи десятки тысяч жителей Берлина будут испачканы точно так же. И она решила не торопиться. Бережно убрала землю, остатком присыпала корни кустов и придавила мох руками. Прежде чем выйти с ручной тележкой на улицу, она огляделась по сторонам и подождала, пока мимо загрохочет грузовик, а метров через пятьсот она добралась до первого горящего дома; несколько поодаль двое из гитлерюгенда потребовали у нее пустую тележку, уложили туда чемоданы, корзинки, а сверху усадили бившуюся в истерике женщину, которую они вытащили из подвала в полной сохранности. Анне они обещали доставить тележку завтра к главным воротам Кладбища инвалидов, а лопату и брезент она забросила в дымящиеся развалины. Позднее она нашла кран, с которого пожарники только что отвинтили шланг, и вымыла руки, лицо и ноги. А позади нее уносили трупы. Она бросилась прочь от разрушенных улиц, желая укрыться у Бодо, охваченная мучительной жаждой жить, чтобы забыть эту жизнь.

Анна охотно описала бы ему все это теперь, когда страх опять согнал ее с нар, а четыре квадратных метра камеры вдруг съежились и ушли из-под ног, словно люк под виселицей. Ей не хотелось, чтобы он узнал, в каком она отчаянии. Поэтому она заставила себя написать, будто после того, что она сделала, смерть не кажется ей бессмысленной. Это была правда, но не полная правда. Такой же искренней была Анна, уверяя Бодо, что не может бояться смерти, когда бесчисленные поколения уже находятся «по ту сторону»; о том же, что она с содроганием хватается рукой за горло всякий раз, когда подумает о смерти и об анатомичке, Анна умолчала. Наконец она даже нашла известное успокоение в банальной мысли: так много людей сейчас умирает каждый день, и большинство даже не знает, чего ради, — значит, я тоже сумею. Докапываться до смысла она считала дерзостью; теперь она могла думать так: многие уже там, рано или поздно там будут все, и я должна, должна удовольствоваться этой истиной.

Но последнее она пыталась скрыть даже от самой себя. Браденбург стоял и дожидался. Ей хотелось вложить в письмо хоть небольшую поддержку, хоть единственное словечко, которое осталось бы с ним, с Бодо, и, увидав через решетку звезду, которой она не знала, а потом еще одну, она вспомнила то, о чем они условились в последнюю встречу, когда чудесной светлой ночью шли на яхте: всегда думать друг о друге, если по вечерам они увидят Большую Медведицу — Бодо в России, она в Берлине. Письмо заканчивалось так: «Я вижу через решетку наше созвездие, нашу золотую колесницу, и потому знаю, что ты сейчас вспомнишь обо мне. Так будет каждый вечер, и это успокаивает меня. Бодо, милый Бодо, все мои мысли и чувства к тебе я поверяю этому созвездию навеки. Значит, они дойдут до тебя, какие бы расстояния ни легли между нами».

Прямое попадание бомбы в здание трибунала удлинило срок, отпущенный Анне на размышление.

Ее защитник, назначенный судом, лишь беспомощно разводил красными короткопалыми руками; впервые она увидела его за двадцать минут до слушания дела. При своем втором и последнем визите он беспрестанно оглядывался на дверь камеры, словно ждал оттуда выстрела в затылок. Потом, закрыв рот носовым платком, он торопливо прошептал: «Супруга генерального судьи сегодня утром была у меня, она спасет вас, если вы немедленно согласитесь…» Прервав защитника, словно ей не полагалось все это слушать, Анна возбужденно попросила доставить ей наконец какую-нибудь весточку от Бодо.

Посещения пастора были для нее опаснее. Он пытался разъяснить Анне, что, по христианскому учению, погребенный без обряда и в смерти не обретает покоя. Как ни ждала она его посещений, она облегченно вздыхала, когда он уходил. И всякий раз она плакала. Под конец ее охватило такое смятение, что она даже не знала, можно ли доверить ему тайну, предназначенную для Бодо.

Четыре дня и три ночи она делила заключение с девятнадцатилетней полячкой, вывезенной на работу в Германию. Эта полячка из хлебного мякиша вылепила ей четки, но и с ними Анна не могла молиться, так же как без них. Во время воздушной тревоги девушка — она была родом из Лодзи — наелась досыта в одной дрезденской булочной: за это ее обвинили в мародерстве и приговорили к отсечению головы. Не будучи храброй, она обладала стоицизмом, и ее присутствие приносило Анне облегчение, хотя генеральный судья надеялся, что совместное пребывание с обреченной девушкой, которая даже не имеет права оповестить своих родственников, сделает Анну покорной. Может быть, его расчеты и сбылись бы: пробил последний час польской девушки — это было в неверном утреннем свете десятого дня из отпущенных Анне на размышление, — и ее вызвали из камеры без вещей; они обнялись и поцеловались — родные сестры перед палачом. От прикосновения к уже обескровленному лицу подруги Анна внезапно ощутила холодную сталь гильотины, и этот удар топора как бы отсек Анну от ее поступка: она больше не понимала девушку, которая похоронила своего брата, она не желала больше быть этой девушкой, она хотела уничтожить сделанное. И это погубило ее. Оставленная в одиночестве, она чувствовала теперь, как содрогаются ее нервы от каждого шага в коридоре, где даже запрещалось ступать по ослепительной дорожке из линолеума. Ее блуждающий взгляд больно ударялся о стены и застревал в прутьях решетки, через которые врывался дневной свет. «А жизнь идет своим чередом» — эта грубейшая из всех пошлостей обжигала ей сердце. Даже во время прогулки по тюремному двору при виде воробьев, прыгавших на кучках шлака, эта плоская истина казалась ей унизительной. А слова, которые Бодо сказал ей в утешение, когда она узнала, что брата повесят, теперь час за часом пригвождали ее недремлющее воображение к доске под гильотиной, куда ее пристегнут ремнями, и перед глазами ее неотступно стоял облицованный желоб для стока крови позади помоста: голова, отделенная от туловища, продолжает жить еще долго, слепая, но, видимо, в полном сознании — и живет иногда целых полчаса, тогда как смерть на виселице, как правило, наступает скоро. Подобным утверждением генеральный судья пытался однажды оправдаться перед своей семьей в том, что «изменников», которым отказано в расстреле, он приговаривает к петле, и ничем иным Бодо не мог тогда успокоить Анну. Как же теперь придется страдать ему, когда он узнает, что предстояло ей? Ибо женщин — и это он тоже сказал ей тогда — женщин согласно предписанию фюрере приговаривают к гильотине…

Однако позднее, когда дверь камеры отперли для пастора, она решила не отрекаться от своего поступка. Лицо пастора осунулось. И то, что он не сразу смог заговорить, на несколько мгновений дало Анне силу изобразить хладнокровие. Сейчас, думала она, пастор скажет, что ей уже вынесли приговор. Она дала ему понять, что он может сказать ей это. И тогда он пробормотал, поддерживая ее и сам еле держась на ногах: «Ваш жених… Бодо… застрелился в русской хате».

Немало времени прошло после этих слов, прежде чем она расслышала дальнейшее: «У него нашли только ваше письмо… Он получил его за полчаса до…»

«Письмо?» — И он прочитал в ее глазах, что она его не поняла. Бодо не писал даже своей матери. «Никакого письма… Ничего… для меня?..»

Пришлось пастору сказать все. «Бодо хотел быть с вами… поймите!» — вымолвил пастор, и веки его дрогнули. Он вынужден был повторить свои слова: «Бодо хотел быть с вами. Он ведь считал… он думал, что вы… что вас… уже нет в живых».

Вскоре Гитлер наградил генерального судью высшим орденом за военные заслуги и лично принял в своей главной квартире этого человека, который от частых слез стал еще преданнее. В тот же день за столом приближенные впервые услышали, как фюрер с горечью сказал о лишенном власти, но все еще высоко им превозносимом Муссолини: глава итальянского государства мог бы взять себе за образец этого германского судью, который с героическим самообладанием поставил государственные соображения выше семейных чувств — мог бы наконец набраться мужества и расстрелять в Вероне своего зятя-изменника графа Чиано.

Своего обещания генеральный судья не отменил, но теперь — после смерти Бодо он два дня не ходил на службу — он был уже, наверно, не в состоянии вырвать преступницу из пущенной машины уничтожения. Эта машина автоматически захватила Анну в тот момент, когда ее уже как «пакет» перевели в тюрьму на Лертерштрассе. Это был специальный термин для «пациентов с нулевым шансом на жизнь», как выражались выдающиеся господа юристы, сохранявшие остроумие почти в любой ситуации.

Термин «пакет» означал: в качестве юридического лица списана со счетов и передана для обезглавливания и последующего использования трупа под официальным наблюдением. Счет за судебные издержки, а также за тюремное питание, услуги палача и «почтовые расходы» — когда речь шла о политических преступлениях — высылался родственникам казненного, а в случае «ненахождения таковых» или если это были иностранцы — оплачивался из государственной казны.

С тех пор как Анна узнала, во что Бодо оценил жизнь без нее, она и сама в минуты, когда сила духа не покидала ее, считала жизнь всего лишь достойной преодоления, — и все-таки она написала прошение о помиловании и теперь самым унизительным образом зависела от него. Только физическая слабость (так как «пакеты» в своих намеренно перегретых камерах почти не получали еды, лишь изредка — горсть капусты), только эта слабость вытесняла порой ее душевные муки. Нестерпимый голод низводил ее до животного состояния, а истерическая потребность в куске мыла отвлекала ее от мысли, что закон лишил ее даже права на достаточное количество кислорода. В конце концов она и дышала только потому, что не могла правильно оценить военное положение и, поддавшись мании величия, наивно воображала, будто все уладится прошениями о помиловании, хотя, само собой разумеется, прошения эти, несмотря на то, что адресата они не достигали, никогда не отклонялись с чрезмерной поспешностью, а лишь после вполне «гуманного» срока, как то предписывалось постановлением от 11 мая 1937 года.

Иногда ее мертвецы — жених, мать, брат — вырывали Анну из объятий страха и содействовали тому, что самое немыслимое — собственный уход из жизни — начинало казаться ей вполне допустимым и отнюдь не пугающим, как истинная, единственно надежная свобода.

В такие минуты она была готова к предстоящему. По ночам же, когда она лежала, перевешивала жажда жизни. Днем под непрерывной пыткой тюремных шорохов, когда автомобиль во дворе, шаги, смех, крики и звук отпираемого замка могли возвестить приход палача, она пыталась, сидя на своей скамье под окном, отвернуться от двери, от параши и от удушающих рук, которые после суда денно и нощно тянулись к ее горлу, — пыталась спрятаться за мыслью, что одна лишь смерть может защитить ее. Смерть, а не бог. Ибо ее, слишком юную, чтобы преданно верить, отделило от него ледниковым периодом космического равнодушия, с каким он внимал своему творению, безучастный, как тюремная стена.

Она ничего не ждала «свыше», ничего, кроме скорой смерти от бомбы, потому что «пакеты» во время налетов на Берлин не переводились с пятого этажа в бомбоубежище во избежание «перегрузки персонала». Однажды ее камеру засыпало осколками стекла — удобный случай вскрыть себе вены, но надежда и слабость помешали ей. Пока же она наконец собралась с духом, наступило утро, и ее охранница, многодетная вдова, часто тайком приносившая Анне яблоко, удалила с почти стерильной тщательностью малейшие осколки. И не только из камеры: при «перетруске» — так эта женщина называла личный обыск — она нашла также острый кусок стекла, который Анна спрятала в волосах под полосатой косынкой как последнее оружие против самого крайнего унижения. Щедрая добрая грудь этой немецкой мамаши заколыхалась от смеха: так ей понравилось, что она оказалась хитрее своей пленницы; оно смеялась без всякой жестокости и очень испугалась, когда впервые за все время увидела слезы в глазах Анны и вынуждена была отказать Анне в ее отчаянной, безумной мольбе вернуть осколок. Она поспешила уйти за яблоком.

Теперь даже врач наблюдал за тем, чтобы Анна взошла на эшафот в полном здравии. И действительно, бюрократически налаженная абсурдность «совершения приговора» требовала присутствия медика, когда Анне наконец — пустая формальность на полторы минуты — зачитали необоснованное отклонение прошения и сообщили час казни. Анна, со времени объявления приговора находившаяся в кандалах, безропотно дала приковать свои ноги на короткую цепь и с шестью молодыми женщинами, из которых одна в тюрьме родила ребенка, была доставлена в машине на Плетцензее, где один полоумный сапожник-пенсионер, уже много лет ревностно цеплявшийся за свою привилегию, уставился на них испуганно-похотливыми глазами и под задушевную болтовню тщательно выстриг им волосы на затылке. При этом он со старческим сладострастием пропустил сияющий водопад длинных белокурых волос Анны сквозь свои вонючие пальцы, потом, омерзительно хихикая, намотал ее волосы на свою оголенную до локтя руку и стал пританцовывать вокруг закованной девушки, беспрестанно щелкая ножницами, пока его не прогнали свистом.

Анне пришлось снять с себя все и надеть только полосатую куртку и сандалии.

Камеры смертников оставались открытыми; приговоренные были прикованы цепью к кольцу в стене. После этого их смог еще навестить пастор Ом. Вспомнила ли теперь Анна слова Деяний, главу 5, стих 29, начертанные на могильной плите брата; была ли она той девушкой, которая согласно хронике умерла в этот день, «как святая»; или той, которая в закованных руках несла до самого эшафота фотографию, чтобы дать хоть какую-то поддержку глазам, — этого мы не знаем. Несколько лет спустя, отвечая на запрос, пастор Ом писал: «Не вдавайтесь в технические подробности, ибо я поседел от них».

Женщин уводили через короткие промежутки времени в мертвенно-серый двор к навесу, где их ждал палач. Туда их не смел сопровождать ни один священник. Кто был приглашен в качестве свидетеля, кто ждал рядом с трехногим столом, на котором стояли бутылка шнапса и рюмки — адмирал или прокурор, полковник авиации как представитель генерального судьи или войсковой инспектор юстиции, — тот после войны не раскрыл рта, дабы это не отразилось на пенсии. Из протокола мы знаем только о следующем: в этот день, 5 августа, как и в остальные дни, за палача был коновал Рёттгер, известный подлец, тот самый, что ровно через год затянул проволочную петлю на горле фельдмаршала Вицлебена и одиннадцати его друзей. Эта казнь была заснята на пленку, ибо фюрер и его штаб пожелали вечером в рейхсканцелярии посмотреть, как кончили свою жизнь люди, пытавшиеся 20 июля 1944 года свергнуть режим. Некий статс-секретарь поведал нам впоследствии, что даже сатанинский приспешник Гитлера, его министр пропаганды, во время показа этого фильма неоднократно подносил руку к глазам.

ЭПИТАФИЯ

«Берлинский анатомический театр получил за 1939–1945 годы тела 269 казненных женщин»

Из речи профессора Штиве в бундестаге 20.07.1952 года по случаю восьмилетия со дня неудавшегося покушения на Гитлера

Якобюс Корнелис Блум

ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ[65]

Свет и солнце, это весне подобно,

Свежим утром шествие дня начнется,

Вечный воздух горных небес как чудо,

Рай для спасенных.

Над землей в прозрачном живом тумане

Мирно пашут лошади, как обычно,

Хоть гремят еще от раскатов грома

Близкие дали.

С этим нужно бережным быть и нежным,

Чтобы каждый с легкой душой проснулся,

Чтобы каждый помнил о том, что рабство

Невыносимо.

Нам дались так дорого годы рабства,

Мир, покой и радость этого утра,

И никто не ценит, как мы, свободы

В мире живущих.

СПРАВКИ ОБ ABTOPAХ

Григ (Grieg) Нурдаль (1902–1943) — норвежский писатель, поэт, романист, драматург, публицист. Начинал свой творческий путь в русле европейской романтической традиции. Много путешествовал, в 1933–1934 годах жил в СССР. В итоге сложной эволюции пришел к марксистско-ленинскому мировоззрению в философии и к социалистическому реализм/ в творчестве. Убежденный антифашист, Григ принимал участие в национально-революционной войне испанского народа; после оккупации Норвегии гитлеровцами с оружием в руках боролся в рядах Сопротивления. Его патриотические стихотворения распространялись в подпольных изданиях. Он погиб во время налета союзной авиации на Берлин в конце 1943 года, находясь на борту бомбардировщика а качестве военного корреспондента.

Основные книги Н. Грига: сборники стихотворений «Норвегия в наших сердцах» (1929), «Свобода» (1945; посмертно), «Надежда» (1946; посмертно); художественная публицистика «Китайские дневники» (1927), «Испанское лето» (1937); драмы «Атлантический океан» (1932), «Наша слава и наше могущество» (1935), «Поражение» (1937); роман «Миру ещё предстоит стать молодым» (1938).

Произведения Н. Грига много раз издавались в Советском Союзе. Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Ярость благородная. Антифашистская поэзия Европы. 1933–1945. — М.: Художественная литература, 1970.

Хупперт, Гупперт (Huppert), Хуго, Гуго (р. в 1902 г.) — австрийский поэт, литературовед и переводчик. Член Коммунистической партии Австрии с 1921 года. Долгое время жил в политической эмиграции в Советском Союзе. Основные книги Хупперта: сборник очерков и репортажей «Сибирский отряд» (1934), поэтические сборники «Отчизна» (1940) и «Грузинский посох» (1954), монография «Маяковский — поэт и трибун» (1968), однотомник «Сочинения» (1971). Хупперту принадлежат переводы из Шота Руставели, Маяковского, Твардовского, Симонова и других поэтов.

Перевод отрывка из поэмы «Рапсодия: Хлеб и розы» дается по изданию: Из современной австрийской поэзии. — М.: Прогресс, 1975.

Элюар (Eluard) Поль (псевдоним; настоящее имя — Поль Грендель; (1895–1952) — французский поэт. Член Французской коммунистической партии с 1942 года, участник антифашистского движения Сопротивления. Лауреат Международной премии мира (1953; посмертно). Интимная, философская и гражданская лирика Элюара, представленная в сборниках «Стихи для мирного времени» (1918), «Град скорби» (1926), «Сама жизнь» (1932), «Открытая книга 1, 1938–1940» (1940), «Лицом к лицу с немцами» (1942–1945), «Политические стихи» (1948), «Феникс» (1951), «Лик всеобщего мира» (1951; совместно с П. Пикассо, создавшим иллюстрации) и др., — одно из высших достижений французской и мировой поэзии XX века.

Стихотворение «Свобода» (из сборника «Поэзия и правда 1942 года») было поэтическим знаменем французского Сопротивления; его распространяли в оккупированной Франции в виде листовок, оно звучало по радио, печаталось в подпольных газетах. Перевод дается по изданию: Я пишу твое имя, Свобода/Французская поэзия эпохи Сопротивления. — М.: Художественная литература, 1968.

Деснос (Desnos) Робер (1900–1945) — французский поэт. Начинал свой творческий путь в русле модернистских течений — дадаизма и сюрреализма, в начале 1930-х годов перешел к поэзии обыденной жизни. В период оккупации Деснос выступал с антигитлеровской стихотворной сатирой и гражданской лирикой. Он принимал участие в антифашистском Сопротивлении, был организатором подпольной печати. После ареста был отправлен в концлагерь Бухенвальд, оттуда переведен в Терезин, где погиб от истощения.

Основные сборники стихотворений Десноса: «Траур для траура» (1924), «Тела и блага» (1930), «Судьбы» (1942), «Наяву» (1943), «Страна» (1944), «Избранные стихи» (1946; посмертно). Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Деенос Робер. Стихи. — М.: Художественная литература, 1970.

Лаффит (Laffitte) Жан (р. в 1910 г.) — французский писатель и общественный деятель, коммунист. Участник движения Сопротивления, организатор подпольного сопротивления в концлагерях Маутхаузен и Эбензе. После войны активный участник Движения сторонников мира. Лаффит неоднократно бывал в Советском Союзе. Его проза посвящена в основном героическим временам Сопротивления.

Основные книги Лаффита: «Живые борются» (1947), трилогия «Роз Франс» (1950), «Командир Марсо» (1953) и «Весенние ласточки» (1956), роман «Озеро грез» (1965). Почти все произведения Лаффита переведены на русский и ряд языков народов СССР. Перевод настоящей повести дается (с поправками) по изданию: Лаффит Жан. Мы вернемся за подснежниками. — М.: Издательство иностранной литературы, 1949.

Аноним. «Из глубины моего сердца». Стихотворение было напечатано в составе сборника, нелегально изданного в Голландии в апреле 1944 года. Перевод дается по изданию: Ладонь поэта. — М.: Прогресс, 1964.

Аноним. «Утешит ли нас то…». Стихотворение было опубликовано в подпольной печати нидерландского антифашистского Сопротивления. Перевод дается по изданию: Ярость благородная/Антифашистская поэзия Европы. 1933–1945. — М.: Художественная литература, 1970.

Нейхоф (Nijhoff) Мартинюс (1894–1953) — нидерландский поэт, драматург и переводчик с английского, юрист по образованию. Печатался в подпольных изданиях нидерландского Сопротивления. Нейхоф тяготел к интимной и философской лирике, разрабатывал форму сонета. Основные сборники его стихотворений: «Странник» (1916), «Формы» (1924), «Новые стихотворения» (1934), «Час V» (1942), «Собрание стихотворений» (1963).

Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Из современной нидерландской поэзии. — М.: Прогресс, 1977.

Эгпарс (Ayguesparse) Альберт (р. в 1900 г.) — бельгийский прозаик и поэт. Родился в семье рабочего, Работал школьным учителем. В своих стихотворениях, рассказах, романах «Мертвая рука» (1938), «Час истины» (1947), «Мы идем за своей тенью» (1953) и др. выступает с острой социальной критикой действительности, поднимает темы положения бельгийского рабочего класса, аморальности жизненной философии буржуа, судеб молодежи.

Произведения А. Эгпарса неоднократно переводились на русский язык. Настоящий перевод печатается по изданию: Рассказы бельгийских писателей. — М.: Прогресс, 1968.

Хадзис Димитрис (р. в 1913 г.) — греческий писатель. Участник антифашистского движения Сопротивления. Его книга «Огонь» (1945) — первый роман о борьбе греческого народа с гитлеровскими оккупантами. С 1949 года Хадзис находится в политической эмиграции, живет в ГДР и Венгрии. Книги Хадзиса выходят в греческих издательствах. На русском языке публиковался однотомник произведений писателя.

Новелла «Маргарита Пардикари» входит в цикл рассказов «Последние дни нашего городка» (1953). Перевод дается по изданию: Хадзис Димитрис. Последние дни нашего городка. — М.: Прогресс, 1963.

Сикелянос Ангелос (1884–1951) — греческий поэт. Первый его поэтический сборник увидел свет в 1907 году. Все свои стихотворные произведения объединил впоследствии в трехтомном издании «Лирическая жизнь» (1947), двухтомник «Алтарь» (1950) собрал его лирические драмы. Если в безоблачно-радостной ранней поэзии Сикеляноса красота природы и человека предстает весьма абстрактно, то в творчестве военных лет, насыщенном трагедийностью, происходит осмысление радости как награды за борьбу со злом, за нерушимость веры в победу справедливости. Поэт был в Греции первым, кто воспел антифашистское Сопротивление. В годы оккупации, гражданской войны 1946–1949 гг. был председателем Общества греческих писателей, издавал нелегальный журнал «Элефтериа» («Свобода»).

Перевод стихотворения «Сопротивление» взят из сборника «Эхо Эллады», М., Молодая гвардия, 1983.

Шерфиг (Scherfig) Ханс (1905–1979)-.датский писатель. Член ЦК Коммунистической партии Дании. В июне 1941 года после оккупации Дании немецкими войсками был, как коммунист, арестован и интернирован, в 1943 году бежал из лагеря и до конца войны находился в подполье. В 1951 году опубликовал книгу путевых очерков «Путешествие по Советскому Союзу».

На русский и языки народов СССР переведены остросатирические романы Шерфига: «Пропавший чиновник» (1938), «Загубленная весна» (1940), «Восьмиглазый скорпион» (1953), повесть «Пропавшая обезьяна» (1964).

«Замок Фрюденхольм» (1962), ставший заметным явлением послевоенной датской прозы, объединяет политическую сатиру с историческим повествованием и элементами психологического романа. Настоящий текст является фрагментом перевода, опубликованного в издании: Шерфиг Ханс. Замок Фрюденхольм. — М.: Прогресс, 1964.

Фенольо (Fenoglio) Беппе (1922–1963) — итальянский писатель. В годы войны сражался в партизанском отряде. Работал служащим в торговой фирме. Признание получил посмертно, после того как в 1965 году была опубликована повесть «Личные обстоятельства» и переизданы рассказы Фенольо, в свое время не оцененные по достоинству читателями и критикой. Повесть получила высокую оценку прогрессивных кругов Италии. «Сопротивление показано — и снаружи и изнутри — таким, каким оно было в действительности… описано со всеми своими нравственными ценностями — тем более высокими, чем более они просты и очевидны», — отозвался о произведении Итало Кальвино.

Перевод повести дается (с поправками) по изданию: Сопротивление живет. Антифашистские повести. — М.: Прогресс, 1977.

Гетто (Gatto) Альфонсо (1909–1976) — итальянский поэт. Первую книгу — «Остров» — выпустил в 1932 г. Для ранних его стихов характерна верность фольклорным мотивам. В 1936 году поэт подвергся аресту за антифашистские настроения. В период Сопротивления, активным участником которого он был, Гатто печатал свои стихи в подпольной периодике (эти стихи составили основную часть сборника «Голова на снегу», вышедшего в 1949 г.), В последовавших книгах: «Новые стихотворения» (1950), «Сила зрения» (1954), «История жертв» (1960) — зазвучали гражданские мотивы, обогатившие художественный опыт Гатто в пору антифашистской борьбы. Творчество поэта отмечено на родине рядом литературных премий, в том числе особо уважаемой в среде поэтов премией Виареджо.

На русском языке стихотворения А. Гатто печатались в сборниках «Итальянская лирика, XX век» (1968), «Ярость благородная» (1970), «Западноевропейская поэзия XX века» (1977). Источник нашей публикации стихотворения — «Ярость благородная» (М., Художественная литература).

Стиген (Stigen) Терье (р. в 1922 г.) — норвежский писатель. Родился в семье учителя, дебютировал в 1950 году романом «Двое суток». Мастер ясного, прозрачного стиля и певец норвежского пейзажа, Стиген разрабатывает по преимуществу жанр психологического романа, строящегося на современном или историческом материале. Основные романы Стигена: «Перед закатом» (1954), «Фроде-Вестник» (1957), «Звездный остров» (1962), «К дальней шхере» (1964), «Зажженные огни» (1968), «Моя Марион» (1972), «Петер Йонас Лукас» (1974), «Дом и город» (1978). Повесть «На пути к границе» (1966), воссоздающая страничку истории норвежского Сопротивления, также отмечена точностью и глубиной психологического рисунка.

Перевод дается (с поправками) по изданию: Стиген Терье. На пути к границе. — М.: Прогресс, 1974.

Хоххут (Hochhuth) Рольф (р. в 1931 г.) — прозаик, драматург и публицист ФРГ. Наиболее известны его пьесы «Наместник» (1963) — о позиции Ватикана по отношению к злодеяниям гитлеризма в годы второй мировой войны; «Солдаты» (1967) — о разрушении Дрездена английской авиацией в 1945 году; комедия «Повитуха» (1981). В творчестве Хоххута остро ставятся проблемы моральной ответственности личности, рассматриваются противоречия политической действительности на Западе.

Перевод рассказа «Берлинская Антигона» был опубликован в журнале «Новый мир» (1966, № 8) и дается по этой публикации.

Блум (Bloem) Якобюс Корнелис (1877–1966) — нидерландский писатель и литературовед, переводчик и популяризатор французской, немецкой и английской поэзии. Участник антифашистского движения Сопротивления. Мастер пейзажной и натурфилософской лирики. Основные поэтические сборники Блума: «Томление» (1921), «Media Vita» (1931), «Поражение» (1937), «Несколько стихотворений» (1942), «Шлак» (1945), «Собрание стихотворений» (1953), «Прощание» (1957).

Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Из современной нидерландской поэзии. — М.: Прогресс, 1977.

Примечания

1

Нурдаль Григ просил, чтобы этот Эпилог был опубликован после окончания войны.

2

Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Ярость благородная. Антифашистская поэзия Европы. 1933–1945. — М.: Художественная литература, 1970

3

Перевод отрывка из поэмы «Рапсодия: Хлеб и розы» дается по изданию: Из современной австрийской поэзии. — М.: Прогресс, 1975.

4

Перевод дается по изданию: Я пишу твое имя, Свобода/Французская поэзия эпохи Сопротивления. — М.: Художественная литература, 1968.

5

Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Деснос Робер. Стихи. — М.: Художественная литература, 1970.

6

Перевод настоящей повести дается (с поправками) по изданию: Лаффит Жан. Мы вернемся за подснежниками. — М.: Издательство иностранной литературы, 1949.

7

Персонажи этой книги не вымышлены, но фигурируют они под псевдонимами или под своими именами, без фамилий. (Примеч. авт.)

8

Так деголлевцы называли дату высадки союзников. (Пpимеч. пер.)

9

Организация франтиреров и партизан. (Примеч. пер.)

10

С нами бог (нем.).

11

Воздушная тревога! Воздушная тревога! (нем.).

12

Есть! (нем.).

13

Выходи! (нем.).

14

Скорее! Скорее! (нем.).

15

Что? (нем.).

16

Парикмахер; он же ведал санитарным состоянием барака. Это была привилегированная должность, следующая за начальником барака и писарем. Часто парикмахерами бывали убийцы. (Пpимеч. авт.)

17

В бараке размером 16 на 8 метров помещалось от ста до трёхсот человек, а иногда и больше. (Примеч. авт.)

18

Заключённый, который надзирал за работой подчинённой ему бригады. Часто эту должность занимали бандиты, безнаказанно убивавшие других заключённых. (Примеч. авт.)

19

Воды! (нем.).

20

Прочь! Прочь! (нем.).

21

Эсэсовец, надзирающий за всеми бригадами. (Пpимеч. пер.)

22

Старший капо. (Примеч. пер.)

23

Песня, написанная в концлагере. (Примеч. авт.)

24

Перевод дается по изданию: Ладонь поэта. — М.: Прогресс, 1964.

25

Королева Нидерландов Вильгельмина в период гитлеровской оккупации страны находилась в эмиграции; в народе ее имя стало символом свободной, независимой родины.

26

Перевод дается по изданию: Ярость благородная/Антифашистская поэзия Европы. 1933–1945. — М.: Художественная литература, 1970.

27

Настоящий перевод печатается по изданию: Рассказы бельгийских писателей. — М.: Прогресс, 1968.

28

Перевод дается по изданию: Хадзис Димитрис. Последние дни нашего городка. — М.: Прогресс, 1963.

29

По греческой грамматике в женских фамилиях буква «с» на конце опускается.

30

Перевод стихотворения «Сопротивление» взят из сборника «Эхо Эллады», М., Молодая гвардия, 1983

31

Настоящий текст является фрагментом перевода, опубликованного в издании: Шерфиг Ханс. Замок Фрюденхольм. — М.: Прогресс, 1964.

32

Особо активных (нем.).

33

За исключением особо активных (нем.).

34

Сам был диверсантом (нем.).

35

Отряды вспомогательной полиции.

36

Перевод повести дается (с поправками) по изданию: Сопротивление живет. Антифашистские повести. — М.: Прогресс, 1977.

37

Зимой и летом, вблизи и вдали, пока буду жить… (лат.).

38

Темный пурпур (англ.).

39

«Эвелин Xоуп» — стихотворение английского поэта Роберта Браунинга.

40

Прекрасная Эвелин Хоуп умерла. /Посиди немного рядом с ней, почтив es память (англ.).

41

О моей любви, о моей потерянной любви, о моей потерянной любви — Морелле (англ.) — Имеется в виду рассказ Эдгара По «Морелла».

42

Местное управление фашистской партии.

43

«За радугой» (англ.).

44

«Надежная гавань» (англ.).

45

Он танцует как бог (англ.).

46

Когда ты стар, и сед, и хочешь спать… (англ.).

47

Где-то там, за радугой, синий небосвод. Загадай желание — верь, что повезет (англ.).

48

Бадольянцы — партизанские формирования, состоявшие главным образом из солдат и офицеров армии, распавшейся после выхода Италии из войны 8 сентября 1943 года, когда итальянское правительство возглавил маршал Бадольо. Бадольянцы носили голубые шейные платки, тогда как эмблемой партизан-гарибальдийцев была красная звезда.

49

Переиначенное на английский манер итальянское ругательство.

50

Популярные комические актеры.

51

В 1944 году в Германии были сформированы и прошли обучение четыре итальянские дивизии: «Литторио», «Сан-Марко», «Монте-Роза» и «Италия».

52

Вперед! Вперед, батальон! (франц.).

53

Имеются в виду части итало-немецкой армии «Лигурия» под командованием Р. Грациани.

54

Delegado (исп.) — уполномоченный.

55

Гад (исп.).

56

Источник нашей публикации стихотворения — «Ярость благородная» (М., Художественная литература).

57

Перевод дается (с поправками) по изданию: Стиген Терье. На пути к границе. — М.: Прогресс, 1974.

58

Вольфганг, что там у тебя? (нем.).

59

Да нет, ничего. (нем.).

60

Вольфганг, что же ты не идешь? (нем.).

61

Да-да, я уже готов (нем.).

62

Xиpд — фашистская организация штурмовиков в Норвегии.

63

Стандарт — мера объема строевого леса.

64

Перевод рассказа «Берлинская Антигона» был опубликован в журнале «Новый мир» (1966, № 8) и дается по этой публикации.

65

Перевод настоящего стихотворения дается по изданию: Из современной нидерландской поэзии. — М.: Прогресс, 1977.

Content

Нурдаль Григ и др Я жил в суровый век

К МОЛОДОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Григ Нурдаль ЭПИЛОГ (Из цикла «Когда окончится война».)

Гуго Гупперт Из поэмы «РАПСОДИЯ: ХЛЕБ И РОЗЫ»

Поль Элюар СВОБОДА

Робер Деснос ЭПИТАФИЯ

Жан Лаффит МЫ ВЕРНЁМСЯ ЗА ПОДСНЕЖНИКАМИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Автор неизвестен ИЗ ГЛУБИНЫ МОЕГО СЕРДЦА (Из сборника стихов, нелегально изданного в апреле 1944 года в Голландии)

Мартинюс Нейхоф К ПАВШИМ

Автор неизвестен «УТЕШИТ ЛИ НАС ТО, ЧТО ЗА СВОБОДУ…»

Альбер Эгпарс КОГДА ИУДА ЗВАЛСЯ ЦИЦЕРОНОМ…

Димитрис Хадзис МАРГАРИТА ПАРДИКАРИ

Ангелос Сикелянос СОПРОТИВЛЕНИЕ

Шерфиг Ханс ЗАМОК ФРЮДЕНХОЛЬМ

Беппе Фенольо ЛИЧНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Альфонсе Гатто ПАВШИМ НА ПЛОЩАДИ ЛОРЕТО

Терье Стиген НА ПУТИ К ГРАНИЦЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Рольф Хоххут БЕРЛИНСКАЯ АНТИГОНА

Якобюс Корнелис Блум ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

СПРАВКИ ОБ ABTOPAХ

Примечания