Андрей Дашков

Слуга оборотней

Дрожащим огоньком,

Люблю за липкой паутиною

Таиться пауком,

Люблю летать я в поле оводом

И жалить лошадей,

Люблю быть явным, тайным поводом

К мучению людей.

Я злой, больной, безумно-мстительный,

За то томлюсь и сам.

Мой тихий стон, мой вопль медлительный –

Укоры небесам.

Судьба дала мне плоть растленную,

Отравленную кровь.

Я возлюбил мечтою пленною

Безумную любовь.

Мои порочные томления,

Все то, чем я прельщен, –

В могучих чарах наваждения

Многообразный сон.

Ф. Сологуб

Пролог

Слот Люгер по прозвищу Стервятник был не из тех, кого ожидает безмятежная старость и мирная смерть в собственной постели. Он пытался так умереть, но не обрел покоя. Своей рукой он убил сына, а слуги Звездного Дома забрали у него дочь…

Ему предстояло возродиться на пепелище своего поместья и своей судьбы, рядом с обугленными останками муляжа, изображавшего его возлюбленную – королеву Тенес. Гигантский костер не был очистительным и не принес ничего, кроме нестерпимой боли. Люгер помнил, как горела его одежда и как лопалась кожа той, которая спала в огне, не переставая улыбаться. Потом ему уже было нечем смотреть…

Из боли и оскверненной надежды он извлек запретное имя, и призраки его клана пришли за ним. Они перенесли обгоревшего Стервятника в свою вневременную пустыню, спасая от окончательного уничтожения.

Вернувшись оттуда, он навсегда лишился человеческого тела. Это явилось последним ударом, необратимо изменившим представление Люгера о высшей справедливости. Он просто убедился в ее отсутствии. Он услышал тихий голос проклятия, звучавший с момента его рождения, и на сей раз не стал противиться зову…

Он уже не был человеком и мучительно переживал вынужденное изгнание из мира людей. Тогда ему пришлось вспомнить о том, что он все еще остается рыцарем Земмура и хозяином одной из северных стай. Как он понимал теперь своего несчастного отца, который вел столь же призрачное существование! Но Люгер не удовлетворился этим.

Ему был нужен некто, чтобы воплотить свои черные замыслы, использовать новые свойства, испытать новую судьбу, – словом, человек чистый, как лист бумаги, на котором можно было бы вывести зловещие знаки. И Стервятник нашел такого человека. Ему пришлось ждать удобного случая семь лет, но ведь в его распоряжении была половина вечности.

Часть первая

Избранник призрака

Глава первая

Без плоти

Он возвращался из багрового ада и даже теперь содрогался от ужаса. На этот раз рыцари пустили его гораздо дальше. Ему дали сделать несколько шагов среди печальных непереносимых криков и стенаний и позволили увидеть то, что происходило за туманной пеленой…

По сравнению с увиденным любое земное зло казалось невинной шуткой. Источник запредельного волшебства заворожил Люгера, превратил в своего слугу. По ту сторону пелены уже не оставалось места для человеческой морали и обычных инстинктов. Там Люгер перестал быть существом, которому надлежало примириться с потерями и простить их судьбе.

…Он воплощался в теле умирающего от ожогов. Когда в мире снова появилось время, Слот почувствовал себя закованным в костистый панцирь и не увидел ничего, кроме жгучей черноты. Потом до него дошло, что вся его кожа запеклась и превратилась в твердую корку, с которой ссохлись лохмотья одежды. Нестерпимо зудел лысый череп. Люгер вообще не ощущал выжженных глаз и обнажившихся десен. Распухший язык едва умещался во рту…

Здесь, среди каменных стен сгоревшего дома, все еще пахло его собственным горелым мясом. Кроме того, какой-то незнакомый запах исходил от скелета, покоившегося на ложе из углей… Последующие несколько секунд были наполнены ужасом, до конца понятным только тому, кто продолжает существовать после физической смерти.

Никогда больше у него не будет женщины… Никогда больше он не напьется в жару воды из горного ручья. Никогда не испытает маленькое блаженство отдыха после тяжелого пути и, самое главное, не сможет продолжить свой род… Он наверняка бы заплакал, если бы сожженные слезные железы позволяли сделать это.

После такого страдания ни один человек не может остаться прежним, а Люгер давно уже был не вполне человеком. Взамен сердца, пронзенного стилетом, он получил сердце неземной твари, а древнее существо из Леса Ведьм необратимо изменило его сознание.

Потребовалось совсем немного, чтобы столкнуть его в пропасть безумия, но это было совершенно особенное безумие. Оно имело единственную цель – существовать любым доступным способом; и его пронизывала единственная неутолимая страсть – желание обрести утраченное естество.

Пытаясь избежать кошмара, Люгер начал превращение, но не успел завершить его. Навсегда остаться птицей или зверем? Уж лучше он останется мертвецом… О, теперь он испытал то, что испытывали его враги, умиравшие от меча или отравленных игл. Только врагам приходилось гораздо хуже – обычно у них не оставалось выбора…

В момент трансформации тела он снова оказался в красной пустыне. Древние рыцари обступили его, спасая то, что еще можно было спасти. Ему не оставалось ничего другого, кроме как стать одним из них.

Он ощутил их скорбные поцелуи, словно прикосновения ледяного влажного ветра, – поцелуи призраков, которые теперь были ближе ему, чем Тенес… Проклятый клан все-таки получил его, и бестелесная сущность Стервятника обрела новую, призрачную жизнь.

Вытолкнутый в ночь, распростершую свой черный полог над Валидией, Люгер снова появился в сгоревшем доме. Он был тенью, пронизанной светом луны и звезд. О дьявол, теперь он мог видеть! Но не видел самого себя и подозревал, что его облик в значительной степени зависит от воображения и памяти смотрящего. В мире не осталось почти никого, кто помнил бы, как он выглядел раньше.

Зато Люгер хорошо помнил, как выглядел Шаркад Гадамес – силуэт, не отбрасывавший тени, нечто с тусклыми желтыми глазами без зрачков… Теперь Слот постиг и смысл слов, произнесенных тем, кто впервые заманил его в подземелье Фруат-Гойма: «Здесь обитают подобные мне – не мертвые, но и не живые… Для меня не существует препятствий, но мне неподвластны материя и плоть. Я создан магией Лиги Нерожденных и могу исчезнуть только вместе с нею…»

…Старый парк полностью выгорел. Почерневшие статуи языческими идолами торчали среди древесных стволов. Верхний этаж дома был завален обломками обрушившейся крыши. Тоскливо завывал ветер, и с его воем сливались слабые вибрации духов, лишившихся своих многовековых убежищ.

Стервятник, без труда проникший сквозь каменную стену второго этажа, оказался в своей бывшей спальне. Он преодолел стену толщиной в ладонь. Ощущения были такими же, как при погружении в чуть более плотную среду, чем вода, или при движении навстречу сильному ветру.

Среди пепла лежал древний земмурский меч с обгоревшей рукоятью, ножнами и закопченным клинком – гнетущий символ окончательного поражения… Гадательная колода Люгера стала пылью, которую развеял ветер. Так же, как и каминная полка, на которой она лежала.

Слот завис над обломком зеркала, но не увидел своего отражения. В зеркале были только затуманенные звезды в беспредельности ночного неба.

Чучела полностью сгорели, и последнее напоминание о былой славе рода Люгеров исчезло с лица земли. Огонь безжалостно уничтожил роскошную библиотеку и атрибуты магии, сгорели волшебная арфа и ажурное колесо… Были оборваны все нити, связывавшие Стервятника с этим местом.

Неприкаянный дух медленно всплыл над поющим кладбищем прошлого, и ветер, дующий по ту сторону жизни, увлек его в сторону Земмура. С человеческой точки зрения его перемещение было почти мгновенным. Настоящий ветер и облака не оказывали никакого влияния на его движение. Он летел там, где даже свет звезд не разгоняет тьму, и ощущал присутствие – приближение или удаление – других призраков. Все они проплывали мимо и избегали встреч. Их одиночество было безнадежным и безжалостным. Сгустки злобного ужаса блуждали в беспредельной пустоте…

Стервятника встретили в окрестностях Дарм-Пассарга – древней столицы Земмура и, возможно, самого старого из живых городов Земли. Его приближение не осталось незамеченным. Сам Люгер испытывал давление нарастающей волны враждебности, ярости, отвращения, но встреча была неизбежна, и он даже точно знал, какая тень ожидает его в башне заброшенной обсерватории оборотней.

Если бы у него было тело, его сковало бы оцепенение. Неизвестная магия окутала его своими сетями и подвергла извращенному и унизительному ритуалу. Создатель кошмаров запустил в него свои невидимые щупальца. Спустя очень короткое время страж столицы знал, насколько сильно изменился смертельный враг оборотней. Больше того – он знал, что изменение необратимо.

Обсерватория находилась вдали от дорог и деревень. Башни располагались в углах правильного многоугольника и сами по себе служили астрономическими инструментами. Они казались еще более ветхими от того, что их стены были пронизаны сквозными отверстиями и арочными проходами. Внутри многоугольника была построена сложная система площадок для наблюдений, гномонов, солнечных часов, движущихся платформ.

Люгер появился здесь глубокой ночью, когда только призрачный звездный свет блуждал в порах башен и пыльные лучи скользили по остывшим камням, повторяя одну и ту же тысячелетнюю игру. Купола Дарм-Пассарга черными холмами лежали на горизонте, но Стервятника остановили на подступах к городу.

Его силуэт повис над центральной платформой, и гигантская плита, остававшаяся неподвижной в течение двух столетий, дрогнула под тем, что было легче воздуха, и начала тяжело поворачиваться вокруг своей оси, словно мельничный жернов.

Когда ночные светила совпали с отверстиями в южной башне, внимание Люгера привлекло слабое серебристое свечение в узком окне под самой крышей. Это было зеркало, отразившее еще не взошедший Глаз Дьявола. В конусе этого нереального света беспомощная тень Слота поднялась вверх, увлекаемая силой черного волшебства.

…Он оказался в комнате без дверей – в каменном мешке, который жители Земмура наивно строили для своих духов, – и увидел того, кто называл себя Гланом, – магистра Лиги Нерожденных, погибшего во Фруат-Гойме.

Свет, отраженный запыленным зеркалом, падал на Стервятника, оборотень же оставался в тени. Однако глаза его тускло мерцали – две узкие раны на бледном лице. Длинная тощая фигура покоилась в нише, похожей на саркофаг. Тонкие пальцы Глана извивались, словно черви.

Люгер увидел его таким, каким запомнил, хотя субстанция призрака была зыбкой и неопределенной. Но Стервятник не испытывал панического, парализующего страха, как тогда, в человеческом теле, вблизи плиты, на которой была околдована Сегейла. Теперь он потерял все, что можно было потерять, и стал почти неуязвимым. Влечение к источнику зла сделало его добровольным слугой Лиги.

– Я недооценил тебя, тварь, – произнес Глан изнутри своей дымящейся тени. Его голос вибрирующей нитью протянулся к Люгеру и был голой эмоцией, а не звуком.

Слот тихо рассмеялся. Его смех оказался не веселее вдовьего стона.

– Ты был прав. Я твой навеки.

Глан обрушил на него свою беспредельную ненависть жертвы, но Стервятник остался равнодушен и непоколебим. Призрак Нерожденного несколько раз изменил свои очертания, и два кровавых зрачка беспорядочно заметались в белесой луже лица.

– Найди нам новых слуг среди живущих, – проговорил наконец Магистр. – Получишь любую помощь. Плата за нее – королевство Белфур. Ты все еще барон и страж северного предела. Гха-Гулы будут помогать твоему избраннику, как помогали тебе.

Люгер вдруг почувствовал, что черная сила перестала удерживать его. Более того, он получил доступ в тайные убежища земмурских духов, в частности – королевы Ясельды и почти всех Магистров Лиги, которых похоронил во Фруат-Гойме. В живых осталось только двое – те, кто находился на континенте и не принимал участия в ритуале посвящения. Эти двое по-прежнему безраздельно управляли ложей, известной в западных королевствах как Серая Стая, пытаясь восстановить пошатнувшееся влияние оборотней на западе.

Урон, нанесенный Стервятником, был непоправим, но бесконечная вина лишь теснее связывала его со злом. Этот чудовищный дух нельзя было уничтожить или наказать. Он сам стал проклятием королевства Белфур и причиной гибели тысяч людей. При этом он действовал через посредника, который был так же слеп, как человек по имени Слот Люгер.

Глава вторая

Младенец

Роды были долгими и трудными. Госпожа Лейна Солнак в горячке металась на роскошной двуспальной кровати, то и дело проваливаясь во мглу беспамятства.

Димарк, личный лекарь герцога Левиура, наблюдал за нею с кривой усмешкой, ничем не помогая несчастной. В спальне горела всего одна свеча, и две сиделки если и видели этот оскал, то не подавали виду. Димарк знал, что ему делать, если роды закончатся успешно. Двух возможных свидетельниц он даже не принимал во внимание…

Желтое лицо лекаря было изборождено морщинами, и выглядел он гораздо старше сорока лет. На своем веку он повидал столько, что мог бы в течение нескольких месяцев развлекать рассказами чертей в аду. Его руки искусно исцеляли, но были обагрены кровью невинных жертв. Димарк был душой и телом предан герцогу – просто потому, что до сих пор никто не предложил более высокую цену за его услуги. Сейчас он готовился бестрепетно выполнить последний приказ хозяина. Если, конечно, природа не позаботится обо всем сама…

Лейна застонала и прошептала несколько слов в бреду. Она звала герцога, хотя тот был последним человеком, который захотел бы сейчас помочь ей. Это еще больше рассмешило Димарка, никогда не упускавшего случая поиздеваться над извечной человеческой глупостью. Сам лекарь не доверял никому и, зная повадки Левиура, предпринял кое-какие меры, чтобы не оказаться лишним в игре. Как выяснилось чуть позже, это не помогло ему.

Госпожа Солнак длительное время была любовницей герцога Левиура – третьего лица в королевстве Белфур согласно общепринятой иерархии; впрочем, злые языки утверждали, что на самом деле королевская чета целиком находится под его влиянием. Лейна же, дама мягкая и неискушенная в политических интригах, испытывала к герцогу вполне искреннюю привязанность, чего нельзя было с точностью сказать о чувствах столь скользкого человека, как Сайр Левиур.

Герцог использовал Лейну в своих целях, и она была, наверное, единственным человеком при королевском дворе, который не догадывался об этом. О любовной связи своего мужа знала и герцогиня Левиур, однако смотрела на все сквозь пальцы, поскольку из всех достоинств герцога ее интересовали только его деньги и положение.

Когда госпожа Солнак забеременела, Левиур решил, что это уж слишком. Незаконнорожденный ребенок был бы помехой, с существованием которой невозможно смириться. Герцог вовсе не желал становиться посмешищем для всего Двора, а, кроме того, ему следовало думать и о будущем – о том отдаленном дне, когда наследник возникнет из небытия, чтобы заявить о своих правах.

С другой стороны, неприятность казалась настолько незначительной и легкоустранимой, что день родов Левиур провел на королевской охоте, поручив Димарку уладить дело.

В распоряжении лекаря было несколько способов угодить хозяину. Он выбрал самый простой и быстрый.

Заходящее солнце пряталось за башнями Скел-Могда. Свежий ветер подул со стороны моря. Мягко зашумели деревья в парке, сбрасывая свою листву. Димарк отпустил всех слуг, и дом госпожи Солнак опустел – если не считать четырех человек, запершихся в спальне, чтобы присутствовать при появлении на свет пятого.

Поэтому никто не видел, как среди густых зарослей у парковой ограды возникла темная высокая фигура и бесшумной скользящей походкой направилась к окнам первого этажа.

Здесь человек сбросил накидку и несколько минут стоял, задрав голову кверху, – словно принюхивался к чему-то. У него был приплюснутый нос, узкий лоб и выдающиеся вперед челюсти. Маленькие свинцовые глазки тускло поблескивали под мохнатыми бровями. Звериные черты лица выдавали в нем уроженца Земмура.

Мужчина вытащил из-за пояса кинжал и с его помощью распахнул окно. Затем забрался в дом и, безошибочно ориентируясь, направился к лестнице. Вскоре он оказался у двери спальни, из-за которой доносились приглушенные женские стоны. Потом к ним прибавился истошный детский крик.

Димарк отнесся к этому крику равнодушно. Красное сморщенное лицо ребенка искажала гримаса, как будто он предчувствовал, что ожидает его вне материнского чрева. Как только одна из сиделок приняла его, Лейна потеряла сознание.

Все шло, как по писаному. Лекарь встал, чтобы получше рассмотреть незаконнорожденного сына Левиура. Потом распустил удавку, охватывавшую запястье, и сделал аккуратную петлю. На этот привычный для него ритуал ушло не более секунды.

Глаза женщины, державшей ребенка, округлились. Димарк по-рыбьи смотрел на нее, зная, что крик никто не услышит и никто не сможет помешать ему. Быстрым движением он накинул петлю на шею младенца и сделал паузу, наслаждаясь растерянностью сиделки.

Женщина не могла бросить ребенка – в таком случае он повис бы в петле. Она также не могла ударить Димарка. Она не могла даже закричать… Вторая сиделка, парализованная ужасом, следила за лекарем…

Димарк напряг мышцы и начал затягивать петлю. Крик ребенка перешел в хрип, а лицо его стало пунцовым… Дверь за спиной лекаря распахнулась так тихо, что он уловил только легкое дуновение воздуха. В следующее мгновение он почувствовал леденящее прикосновение, какую-то помеху в своем теле. Тонкая игла вошла в сердце и прервала приток крови к мышцам.

…Что-то мешало Димарку затянуть петлю. Он увидел человеческую кисть, выскользнувшую из-за его спины и сомкнувшую на удавке пальцы с железными наконечниками, похожими на наперстки с когтями. Спустя секунду лекарь умер, так и не выполнив ответственное поручение герцога Левиура…

Человек с чертами оборотня подхватил обмякшее тело и тихо опустил его на пол. Переступив через труп, он взял у сиделки снова заоравшего младенца и положил его рядом с матерью. Потом снял с пальца бесчувственной женщины перстень с вырезанными в камне инициалами Левиура.

Стилет, на круглом клинке которого еще не остыла кровь Димарка, снова сверкнул в полутьме, погружаясь под левую грудь сиделки. Другую женщину оборотень настиг у двери и убил ее одним точным ударом в затылок. Убедившись в том, что мать еще не очнулась, он завернул ребенка в простыни с вышитыми по углам символами Солнак и не спеша удалился из залитой кровью спальни.

Как ни странно, младенец вскоре успокоился у него на руках. Мужчина пронес свою добычу через вечерний парк и вышел на тихую улицу через неприметную заднюю калитку.

Здесь его ожидала карета. У сидевшей в карете женщины было испуганное лицо и грязная поношенная одежда. Она распахнула платье и привлекла младенца к своей налитой молоком груди. Тот принялся жадно сосать. Гортанный крик кучера прорезал тьму, и экипаж устремился к восточным воротам города. Двое суток спустя карета вообще покинула пределы королевства Белфур.

Глава третья

Послушник

Монастырь шуремитов у подножия хребта Согрис на восточной границе Гарбии был одним из самых старых и отдаленных. Здесь мало что изменилось за минувшие столетия, и даже похищение Звезды Ада из резиденции Ордена в Тегине почти не повлияло на размеренное течение будней.

Большинство монахов равнодушно относилось к попыткам оборотней усилить свое влияние во всех западных королевствах, и отголоски событии в Валидии и Морморе так и остались не более чем любопытными слухами. Настоятель Пебаль разразился проповедью о кознях Нечистого, проявляющихся в губительных для слабой души иллюзиях вроде «летающего корабля» или таинственного человека, известного как «седой дьявол», а также о спасительной роли молитв и безгрешной жизни. Истинное зло все еще таилось где-то снаружи; Пебаль мог противопоставить ему только собственную праведность и призывал к тому же братьев-монахов. Не все услышали его. Или, возможно, просто не захотели услышать…

Монастырь служил приютом для тех, кто бежал от мира, и здесь с трудом можно было отыскать деятельных Преследователей Греха. За стенами обители нередко находили пищу и кров контрабандисты, а как-то раз остановилась на ночлег даже дипломатическая миссия из Земмура. Словом, это было мирное, забытое Богом и Дьяволом место, безмятежность которого изредка нарушала только чья-нибудь смерть.

После вечерни худой семилетний мальчик с гладким, красивым, немного смуглым лицом затаился в самом темном углу своей кельи, со страхом ожидая появления травника Вороса. Уже второй месяц тот проявлял к юному послушнику нездоровый интерес, вел с ним странные беседы, а наедине, бывало, с непонятным усердием поглаживал по голове и плечам. При этих прикосновениях послушник Олимус сжимался от отвращения, но не решался открыто протестовать. Ворос был огромным плотным розоволицым мужчиной с тихим вкрадчивым голосом, завораживающе действовавшим мальчика, – да и не только на него. Кроме того, монах подавлял своей велеречивостью даже самого библиотекаря, Олимус видел, что травника побаиваются даже более старшие братья.

Послушник сидел на соломенном тюфяке в полной темноте, и его холодные пальцы нащупывали спрятанный под тюфяком металлический предмет. Ощутив успокоительную тяжесть этого сомнительного оружия, Олимус немного расслабился и прислушался к редким звукам падающих капель.

Он не знал, придет ли сегодня существо, бывшее его единственным другом и советчиком. Лучше бы оно пришло… В его присутствии Олимус чувствовал себя гораздо более сильным и решительным. Он был еще слишком мал и многого не понимал. И тем более он был далек от мысли, что его намерения внушены ему призраком, живущим в каменных стенах. А ведь так оно и было: Олимусу была уготована участь марионетки с той самой минуты, как в шестимесячном возрасте кто-то подбросил его к воротам монастыря.

Монахи подобрали его и выкормили козьим молоком. Он получил имя Олимус, что на тайном языке Ордена означало «тихий», и, казалось, был обречен на безродность и пожизненное прозябание в монастыре.

Ребенок действительно не причинял братьям-шуремитам особых хлопот. О его существовании помнили только те, с кем он сталкивался более или менее часто, и те, кому было поручено его воспитание. Для остальных же он являлся одним из тридцати послушников, которых родители или судьба решили избавить от суетности и жестокости мира.

Однако суетность и жестокость настигли Олимуса и за толстыми стенами обители. Устав монастыря был суров, и в четыре года ребенок поселился в келье, которая оказалась сырым каменным мешком, большую часть времени погруженным в непроницаемую темноту.

Ограниченный запас свечей не позволял расточительствовать, и почти все ночи Олимус проводил в первозданном мраке, полном химер. От природы богатое воображение усугубляло его кошмары, но воспитатель оставался непреклонным, видимо, полагая, что таким образом укрепляет дух будущего священника. На самом деле кошмар уже никогда не выпускал мальчика из своих сетей.

…Олимус помнил первое появление призрака – искрящегося силуэта мужчины с искаженным от злобы и страдания лицом. У него были длинные волосы серебряного цвета струившиеся как скопление звездных облаков, потухшие глаза глубоко запавшие в глазницы, пальцы с хищными изогнутыми ногтями и хорошо ощутимая аура убийцы.

Тогда, в ту первую ночь, Олимус едва не лишился рассудка, а призрак расположился рядом и стал нашептывать ему жуткие сказки о казнях прошлого и проклятиях настоящего, кораблях, подобных гигантским летучим мышам, о смертях, погребениях и крови. Сказки сменились снами, в которых мальчик был пугливым наблюдателем, настолько пугливым, что цепенел от ужаса…

Спустя год он цепенел от тягостного предчувствия. Ему казалось, что его участие в страшных событиях неизбежно. Детское сердце сжималось от тревожного волнения… и восторга.

С тех пор призрак часто приходил к нему. Когда мальчику было особенно плохо или одиноко, бесплотное существо всегда находило, чем заполнить пустоту, и если не утешить, то хотя бы отвлечь его.

Олимус взрослел слишком быстро. Он учился оценивать людей и на их враждебность отвечал необыкновенно жестоко. Ровесники не решались обижать его. Травник Ворос оказался сильным противником и, возможно, его поползновения были не только попыткой удовлетворить свою похоть. Злобный огонь в детских глазах он расценивал как вызов.

Поэтому Олимус боялся. Большую часть времени Ворос находился рядом, и его сила была вполне реальной и ощутимой. Ночной союзник вряд ли мог помочь ребенку чем-нибудь, кроме совета.

Следуя такому совету, Олимус однажды подобрал возле монастырской кузницы полосу металла длиной с предплечье и под одеждой пронес ее в свою келью. С тех пор часть каждой ночи он посвящал не молитвам, а странному для послушника занятию: Олимус водил куском металла по камню, придавая ему форму, навеянную гипнотическими сновидениями.

Спустя месяц упорного тайного труда он изготовил нечто похожее на клинок без гарды, пригодный для нанесения колющего удара. Это примитивное оружие он полюбил точно живое существо. Холод металла успокаивал его, когда травник Ворос подходил к нему слишком близко, играя со своей невинной жертвой. Олимус знал, что призрака раздражает его трусость и рано или поздно союзник потребует от него совершить какой-нибудь немыслимый поступок. Правда, со временем таких поступков для мальчика становилось все меньше и меньше…

В своих мечтах Олимус стал называть ночного гостя отцом и в снах просил сообщить свое имя. Но призрак никогда не давал ответа, и мальчик инстинктивно чувствовал, что их разделяет такая бездна вины и отчаяния, от близости которой у смертного застывает кровь в жилах. Несмотря на возраст и робость, Олимус был готов сделать шаг навстречу.

Вскоре ему представилась такая возможность. Ворос выбрал ночь для своей маленькой победы, и мальчик знал об этом.

Отзвучал церковный колокол, и затихли тихие шаги братьев, разбредающихся по коридорам монастыря и полирующих сандалиями вековые камни. Олимус прочел свой приговор в глазах Вороса во время совместной вечерней молитвы.

Вернувшись в келью, он не стал зажигать свечу. Два часа он просидел с открытыми глазами, в которые иглами вонзалась тьма.

Как назло, призрак сегодня не появлялся. Олимус подумал, что его предали, оставили один на один с превосходящей силой. С другой стороны, он понимал, что ему предстоит жестокое испытание, которое он должен выдержать, иначе за ним последуют унижение и позор. Он был еще слишком мал для всего этого, но призрак безжалостно подводил его к выбору.

Страх и отчаяние Олимуса достигли предела, когда он услышал тяжелые шаги Вороса. Травник остановился за тонкой деревянной дверью и несколько минут стоял, наслаждаясь тревожным ожиданием жертвы. Мальчик действительно почувствовал, что слепнет от парализующего ужаса, – Ворос олицетворял непобедимое зло, неотделимое от мерзкого плотского греха.

Травник открыл дверь и вошел в келью, наполнив ее терпкими диковатыми запахами трав. Никто не знал в точности, какие зелья и отвары готовит он в своей мастерской. В одной руке он держал свечу, которую водрузил на грубо сколоченный табурет. На его широкой гладкой физиономии застыла отрешенная улыбка. Вполне возможно, что он находился под воздействием какой-нибудь дурманящей травы.

Ворос сел рядом с мальчиком, скрючившимся на тюфяке, и положил руку ему на бедро. Его толстые розовые пальцы были горячими, и Олимус ощутил их жар даже через одежду. Мальчик мелко дрожал и ненавидел себя за это, однако не мог унять дрожь… Травник лег рядом, и мальчик с содроганием почувствовал, как большой упругий предмет, торчавший между бедрами Вороса, уперся ему в спину. Горячие пальцы оглаживали его грудь и живот. В отблесках тусклого пламени свечи травник казался жирным животным, шумно выдыхавшим кисловатый запах объедков, застрявших в зубах…

Руки Вороса стали более настойчивыми. Травник начал раздевать мальчика. Олимус услышал его шепот – ласковый и грязный – и дернулся, пытаясь вырваться из объятий, но сильные руки крепко держали его, проникли в пах, и тогда у Олимуса не осталось выбора.

Он вдруг увидел лицо, сформировавшееся из узора трещин в камнях, – искрящийся образ Стервятника Люгера. Мальчик чуть не закричал. Тот, кого он считал своим отцом, издевательски улыбался. Его презрение обдало Олимуса, как поток нечистот, – и смыло липкую паутину страха.

Детская рука змеей скользнула под тюфяк, и пальцы сжали узкую стальную рукоять. С недетским коварством Олимус повернулся и улыбнулся травнику, как благодарный любовник. Затем, улучив момент, он воткнул свой грубо заточенный клинок в живот Вороса, впервые в жизни испытав наслаждение от свершившейся мести.

Хватка толстых пальцев мгновенно ослабла, и, воспользовавшись этим, Олимус вскочил с тюфяка. Травник рычал, уставившись на ребенка, и в его взгляде была ярость, смешанная с безмерным удивлением.

Олимус же смотрел мимо него – в стену, на которой кривилось в усмешке глумливое безглазое лицо Стервятника… Детский мозг отказывался воспринимать происходящее. И все же мальчик знал, что делать. Знание пришло из неизвестного источника. Ему надлежало довести дело до конца и избежать преследования.

Держа клинок обеими руками, он подошел к хрипящему травнику и с разгона вонзил заточенную стальную полосу ему в горло. Горячая кровь залила руки Олимуса, но он стоял и с невероятным спокойствием наблюдал за тем, как стекленеют глаза его врага, как оплывает оскал на лице, как мертвеют пальцы…

Потом он вытер клинок об одежду травника, загасил свечу и вышел из кельи, аккуратно прикрыв за собой дверь. В его распоряжении была половина ночи, чтобы сбежать. Он ощущал пьянящую и незнакомую ему ранее свободу. Беспокоило его только одно: где и когда он снова встретит призрака из каменного мешка – загадочное и пугающее существо, подарившее ему эту свободу.

Глава четвертая

Беглец

Несмотря на свою молодость, Олимус был прекрасно осведомлен о порядках в монастыре. В частности, он знал, что ворота запираются на ночь, превращая внутренний двор в достаточно труднодоступное место. Поэтому он не стал тратить время на бесполезные попытки и направился прямиком в ткацкие мастерские, где раздобыл длинную прочную веревку. Потом с непонятно откуда взявшейся расчетливостью посетил трапезную и набил живот остатками ужина, а полотняный мешок – вяленым мясом и хлебными сухарями.

Прокравшись через уютное монастырское кладбище, он оказался во фруктовом саду, где едва не столкнулся с аббатом Пебалем, прогуливавшимся под звездами и погруженным в благочестивые размышления. Если Пебаль и заметил фигуру послушника, метнувшегося в кусты, то не придал этому значения.

Олимус проводил взглядом его спину. Рука мальчика все еще сжимала клинок, и он на какое-то мгновение вдруг ПРЕДСТАВИЛ, что снова может пустить его в ход.

Это было похоже на наваждение; он тотчас же испугался собственных мыслей. В конце концов, настоятель не сделал ему ничего плохого…

Олимус почувствовал чье-то присутствие за своей спиной. Резко обернувшись, он увидел белую руку с длинными изогнутыми ногтями, висевшую в темноте. Полупрозрачное запястье постепенно растворялось в воздухе.

Он узнал эту руку, и его спина покрылась холодным потом. Потом рука Стервятника исчезла бесследно и вместе с нею исчезло преступное желание Олимуса, исчезла жажда крови…

Дождавшись, когда Пебаль скроется из виду, мальчик выбрался из своего укрытия и побежал в сторону служб, размещавшихся под южной стеной, которая в том месте была и самой низкой. Здесь он воспользовался лестницей, чтобы взобраться на крышу травохранилища (при этом он вспомнил о Воросе и не смог удержаться от улыбки), а оттуда – на внешнюю монастырскую стену, имевшую около двух шагов в ширину.

Обвязав веревку вокруг столба, поддерживавшего навес, Олимус сбросил вниз мешок с едой и кинжал, – клинок со звоном ударился о камни. Потом стал спускаться в темноту на свой страх и риск, даже не зная, достанет ли веревка до земли.

Он завис на высоте второго этажа, упираясь ногами в отвесную стену и держась за измочаленный конец веревки. Он долго не решался прыгнуть в темноту – со сломанной ногой ему не удалось бы уйти далеко. Он не знал, каким может быть наказание за убийство монаха, но вообще не хотел быть наказанным…

Никто не посвящал его в таинство Превращений. В отличие от отпрысков благородных семейств у него не было личного учителя магии или старшего в роду – того, кто постепенно развил бы в нем рискованные свойства, способные не только спасти в безнадежной ситуации, но и существенно укорачивающие жизнь. Церковь никогда не приветствовала Превращения, а о практике в монастыре шуремитов не могло быть и речи.

Поэтому Олимус некоторое время был беспомощен. Потом вдруг почувствовал, как кто-то невидимый тянет его вниз. Темнота под ним была слишком уж плотной. Излучение Люгера пронизывало все вокруг. Какая-то птица жутко закричала из-за звезд, и мальчик разжал руки.

Ему отчаянно хотелось выжить. Сжавшись в ожидании удара о землю, он падал, омываемый струями ночного воздуха. И вдруг развел руки в стороны… Падение длилось не более секунды. Когда пустота в его голове снова начала заполняться, он обнаружил, что мир изменился, распавшись надвое.

Вокруг рассеивался какой-то дым, и сквозь него проступали искаженные линии стены, покосившееся небо, с которого исчезли звезды, качающиеся деревья и выпуклая земля. Сотни интенсивных запахов и звуков буквально раздирали на части его внимание…

Повинуясь неведомому инстинкту, он изменил положение своего тела раньше, чем успел осознать это, и все резко перевернулось у него перед глазами.

Черный котенок величиной с зайца мягко приземлился, несмотря на опутавший его бесформенный кокон одежды. Олимус припал к камням, прижав к голове остроконечные уши, и замер, свыкаясь с самыми необычными ощущениями в своей короткой жизни.

Он вспомнил мгновение, предшествовавшее превращению, – мгновение, когда метаморфоза уже не зависела от его желания и стала неизбежной. Таинство открылось ему под угрозой падения. Его сознание было подготовлено к этому долгими бдениями наедине с призраком, хотя Олимус и не понимал этого.

Теперь он видел в темноте несравненно лучше, чем человек, и стал гораздо подвижнее. Его гибкое кошачье тело оказалось совершенным и чувствительным к легчайшим прикосновениям. Он выпустил и спрятал свои острые когти, поиграл хвостом. Густая черная шерсть согревала его, и он не почувствовал себя обнаженным даже тогда, когда выпутался из одежды.

И все же ему предстояло обратное превращение. Он хотел завладеть оружием и иметь запас еды на несколько суток. В монастыре он получил кое-какое представление о географии. Он решил идти на запад, к берегу моря и большим незнакомым городам. На самом деле его целью был Скел-Могд, но Олимус еще не подозревал об этом. Тем не менее, прекрасно ориентируясь в теле кошки, он выбрал направление и наметил ориентиры.

Темного котенка, притаившегося среди камней, окутало дымное облако. Густой дым столбом поднялся в небо, а на его месте остался сидеть голый мальчик, поспешивший натянуть на себя брошенную одежду.

Превращение в человека удалось ему легко и уже не было таким ошеломляющим. Олимус учился быстро. К тому, что за это удовольствие придется заплатить годами жизни, он пока еще относился довольно легкомысленно.

Он подобрал свой клинок, мешок с провизией и без всякого сожаления отправился прочь от монастырских стен. Ни разу не оглянувшись, он вошел в лес, который даже днем был диким и опасным местом.

Черные кроны сомкнулись над ним, как грозовые облака. Какой-то крупный зверь бродил в зарослях, потрескивая сухими ветвями. Гулко закричала разбуженная лесная тварь… И все же чаща пугала Олимуса гораздо меньше, чем жуткие зыбкие ландшафты, в которые уводил его во время сновидений неприкаянный дух Стервятника Люгера.

К исходу третьего дня отощавшего и смертельно измученного мальчика подобрал небольшой отряд контрабандистов, высадившихся на северном берегу моря Уртаб. Когда Олимус уснул в их лагере, они осмотрели его одежду и клинок со следами засохшей крови. Утром его не стали прогонять – при условии, что он не будет задерживать продвижение отряда.

Последующие трое суток Олимус не отставал от взрослых мужчин и даже нес кое-какую поклажу. Никому не удалось разговорить мальчика и узнать его историю. В конце концов, его приняли за одного из бесчисленных рыбацких детей, оставшихся без семьи и крова.

Он не жаловался и не задавал лишних вопросов. Странными казались его недетская сдержанность и долгие ночные бдения у костра. Он и сам не понимал, что именно открывалось ему в танцующих языках пламени. Призрак отца не появлялся во время этих медитаций, зато Олимусу дважды приходилось видеть пейзажи, среди которых отряд оказывался лишь на следующий день.

После того как мальчик дал дельный совет предводителю отряда относительно выбора дороги, тот начал присматриваться к нему внимательнее и даже заподозрил в нем гарбийского шпиона. Подозрение было нелепым, однако стоимость товара, по мнению контрабандистов, намного превышала ценность человеческой жизни.

Олимус почуял неладное задолго до того, как спутники решили избавиться от него. На привале он проснулся от охватившего его чувства сильнейшей тревоги. Он не пошевелился, приоткрыл глаза и посмотрел на спящих и застывшего в отдалении часового. Внутренние часы отмеряли время, оставшееся до того момента, когда мальчика могли удавить, как щенка…

Кто-то позвал его из леса, обступившего место стоянки. Зов был беззвучным и похожим на притяжение призрака из стены. Олимус безраздельно доверял ему. Он бесшумно перекатился на живот, схватил свой клинок, с которым старался не расставаться, ближайший мешок с товаром и стал отползать в темноту.

Вскоре костер превратился в едва приметный огонек, мерцавший между частоколом стволов. Теперь беглец знал дорогу не хуже контрабандистов, потому что держал уши открытыми. До гарбийской столицы Эльмарзора оставалось не более суток пути. Он еще не представлял себе, что спрятано в мешке и что сделает с товаром, но это мало беспокоило его.

Олимус уверенно двигался в темноте, прислушиваясь к звукам леса. Ему даже показалось, что он расслышал проклятия, которыми разразился вожак контрабандистов, обнаружив исчезновение мальчишки. На его лице появилась мстительная улыбка. Мешок, который он нес за плечами, был его первым в жизни трофеем.

Часть вторая

Слуга призрака

Глава пятая

Разбойник

Пятнадцатилетняя дочь герцога Левиура Регина возвращалась из столицы в фамильный замок. Карета с гербами, запряженная лучшей четверкой из герцогских конюшен, летела по восточному тракту, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Ее сопровождал отряд охраны из двадцати всадников.

В карете, кроме Регины, находились ее служанка и старый шут герцога Дилгус, к которому девушка привыкла с раннего детства и которого считала своей игрушкой. Дилгус давно утратил былую подвижность и остроумие, баловался черной магией, слыл неплохим бойцом на мечах и относился к жизни с той долей цинизма, которая, по мнению Левиура, могла быть полезной его дочери.

Регина смотрела в окошко кареты на проплывавшие мимо холмы, поросшие редким лесом. Ее красивое надменное лицо сейчас было хмурым и недовольным. Ей предстояло провести скучный сезон в замке, и это не вызывало ничего, кроме раздражения. Ни развлечений, ни кавалеров, ни даже общества пресыщенных подруг… Регина протестовала против внезапного решения отца удалить ее из столицы, однако герцог был непреклонен.

Она была развита не по годам и хорошо понимала, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Левиур стал злым и раздражительным, часто совещался со своими приближенными, а охрана вокруг дворца в Скел-Могде была удвоена. Когда он решил отправить дочь в замок, ей стало ясно, что угроза непосредственно касается и ее. Но кто мог угрожать одной из знатнейших особ королевства в самой столице?!. Герцогиня осталась в городе, но она уже давно жила своей собственной жизнью.

Регина терялась в догадках, а проклятый клоун Дилгус ничем не хотел помочь ей. Она злилась на шута, тот отвечал в своей обычной нагловатой манере, но замолкал как рыба, едва разговор касался их постыдного бегства.

Карета в окружении всадников въехала в прибрежный лес. Дорога сузилась, и охранники вытянулись в длинную цепь – впереди и позади экипажа. Предстояло преодолеть самый дикий участок пути до замка, представлявшего собой неприступную трехвековую крепость на морском берегу.

Когда Регина услышала оглушительный разбойничий свист и крики своих людей, она не поверила своим ушам. Напасть на карету герцога в двух часах езды от столицы было неслыханной дерзостью. Она испытала не страх, а скорее любопытство. Самое худшее еще не укладывалось в ее голове. Дилгус же с мрачным видом забился в свой угол, и Регине показалось, что он ожидал чего-то подобного.

А снаружи началась нешуточная схватка. Количество нападавших, по-видимому, намного превышало количество людей герцога; к тому же лесные бандиты использовали арбалеты и луки, на расстоянии выводя из строя большую часть охранников. Еще несколько человек были зарезаны при попытке защитить экипаж, взяв его в кольцо. Тогда кучер погнал лошадей, и карета дважды опасно накренилась, переезжая через трупы.

Несколько уцелевших солдат устремились за нею. Но их быстро настигала плотная группа бандитов на свежих лошадях… Стрела, пущенная из засады, пробила голову кучера, и он сполз вниз, запутавшись в постромках. Никем не подгоняемая четверка проскакала еще немного, пока один из бандитов, вылетев ей наперерез с лесной тропы, не подхватил вожжи и не остановил упряжку.

К этому времени крики умирающих и лязг металла уже произвели на Регину должное впечатление. Приключение перестало казаться щекочущим нервы развлечением. Она крепко обняла смертельно побледневшую служанку и начала молиться под язвительным взглядом шута Дилгуса.

Дверца распахнулась, и Регина увидела грубое крестьянское лицо с всклокоченной рыжей бородой. Детина, вооруженный широким кинжалом, схватил шута за одежду и без церемоний выдернул из кареты. С дочерью герцога поступили еще хуже. Сильная рука вцепилась в ее волосы и потянула наружу, пригибая голову к земле. Крича от боли и унижения, Регина пыталась царапаться и отбиваться, но ее быстро успокоили увесистой пощечиной, а потом накинули на голову мешок, туго затянув петлю вокруг шеи.

Она услышала сдавленный плач служанки, стук своих драгоценностей, пересыпающихся в найденной бандитами шкатулке, приглушенные голоса мужчин, делающих привычную работу. Потом кто-то сорвал изумрудное колье с ее груди и снял с пальцев кольца и перстни.

И все же нападавшие вели себя не совсем обычно для грабителей. Они не отпустили пленников, но и не стали убивать их. Вместо этого кто-то легко забросил Регину на спину лошади, и она оказалась в объятиях весьма дурно пахнувшего мужчины. После этого ее, полуживую от страха и тревоги, повезли в неизвестном направлении. Она прислушивалась к звукам, доносившимся сквозь плотную ткань мешка, и гадала: когда доблестные солдаты герцога освободят ее?..

Бандиты двигались не спеша, громко обсуждая перипетии схватки и женские достоинства пленницы. Лошади дважды пересекли водные преграды, преодолели крутой подъем, а потом долго пробирались сквозь густые заросли. Наконец, раздались приветственные возгласы. Регину опустили на землю и сняли с ее головы мешок.

Она увидела лагерь, разбитый в глухом уголке леса. К ее радости, Дилгуса и служанку разбойники тоже привезли сюда. У шута были связаны руки, а на лице имелось несколько свежих кровоподтеков.

Тревога Регины сменилась гневом. О, она знала, какого наказания потребует для бандитов! Они еще будут ползать в ее ногах, умоляя о пощаде, но она вряд ли смягчится. Несмотря на молодость, дочь герцога хорошо усвоила, что власть подразумевает жестокость и безжалостность по отношению к врагам. Сейчас она была унижена и бессильна, но в будущем весы могли качнуться в другую сторону.

Таким образом, ей нельзя было отказать в мужестве… Впрочем, она оказалась слишком самонадеянной. Ближайшей ночью ей предстояло гораздо более страшное испытание.

До Регины доходили слухи о бандитах, появившихся в белфурских лесах, и в частности, об их знаменитом вожаке по кличке Болотный Кот, однако она, подобно большинству столичных аристократов, не придавала этому особого значения. За стенами Скел-Могда угроза казалась отдаленной и смехотворной.

Король несколько раз посылал войска, которым удавалось уничтожить значительное количество бандитов, но их предводители всегда избегали облавы. Допросы пленных и попытки использовать шпионов также ничего не дали: банды часто и непредсказуемым образом меняли места стоянок, а шпионы просто не возвращались. Иногда королевские солдаты находили их изуродованные тела.

Постепенно в окружении короля утвердилось мнение, что бандитами руководит не совсем обычный человек. Его действия были слишком изощренными, а способность ускользать от преследования – почти сверхъестественной. До сих пор он ограничивался грабежом купцов, неосторожных представителей знати и плохо охраняемых караванов, причем поступал одинаково жестоко как с гарбийскими, так и с валидийскими подданными, и даже с редкими гостями из Земмура.

Его успехи приводили к увеличению численности бандитов, однако Регине и в голову не могло прийти, что их окажется так много. Она насчитала больше двадцати шалашей, стоявших между деревьями, и несколько десятков хорошо вооруженных людей. Лесное братство было весьма разношерстным – от бывших нищих Эльмарзора до разорившихся адольских купцов.

Всех троих пленников привязали к толстому дереву, росшему в центре лагеря. После этого разбойники занялись своими делами. Иногда Регина ловила на себе голодные мужские взгляды, но никто не посмел зайти дальше этого. У нее сложилось впечатление, что в банде поддерживается железная дисциплина. Никто не ссорился из-за добычи и не предъявлял своих прав на женщин. Но это только усилило ее тревогу. Значит, она оказалась во власти действительно опасного человека.

До вечера ей не давали ни пить, ни есть. Ноги болели так, что она почти висла на веревках. Когда запылали первые костры, какой-то человек со следами кожной болезни на лице принес Регине миску похлебки и грубо влил ей в глотку густую обжигающую жидкость. Слезы выступили у нее на глазах, но она не перестала испытывать голод.

Когда стемнело, ей стало казаться, что она попала в племя сказочных каннибалов. Где-то звенели клинки, хрипели лошади, потрескивали горящие дрова… Она ощущала себя жертвой, подготовленной для зловещего ритуала. Тихие всхлипывания служанки раздражали ее. Проклятый Дилгус помалкивал, если вообще был в сознании.

– Эй! Шут! – позвала она, пытаясь повернуть голову так, чтобы увидеть его.

– Ты вспомнила о Дилгусе? – ответил язвительный старческий голос. – А Дилгус уже стал деревом!

– Хватит дурака валять! – оборвала его Регина. – Думай лучше, как выбраться отсюда.

– Пусть теперь об этом думает твой дурак-папаша. Или твоя шлюха-мамаша. Или думай сама, пустая голова!

Регина зашипела от злости.

– Когда-нибудь прикажу выпустить тебе кишки и с удовольствием посмотрю на них!

– Я и сам их никогда не видел. Посмотрим вместе, если доживем до утра. В чем я сильно сомневаюсь. Будь покладистой девочкой и спасешь бедного старого дурака.

В тот вечер шут действительно перегнул палку. Регину вдруг охватило такое отчаяние, словно она провалилась в ад. Она была согласна на что угодно, лишь бы прекратилась эта пытка неподвижностью и ожиданием, полным неопределенного страха и ужасных предчувствий.

Как будто угадав ее мысли, из темноты появился все тот же человек с обезображенным лицом и освободил ее. Она сделала два нетвердых шага онемевшими ногами и пошатнулась. Он подхватил ее своими бледно-желтыми, изъеденными язвами руками, и она невольно содрогнулась от омерзения.

Человек заметил это и криво усмехнулся. При этом выражение его водянистых глаз совершенно не изменилось. Регина не обманывала себя – то были глаза патологического убийцы.

По приказу этого урода Дилгуса и служанку отвели в сторону, а сам он повел Регину к одному из шалашей, стоявшему в отдалении от остальных. Здесь было тихо и почти совсем темно. Человек с язвами раздвинул куски ткани, которыми был завешен вход, и втолкнул девушку в шалаш.

После этого воля Регины была подчинена сильнейшему внешнему воздействию. В сочетании с ее извращенным любопытством это должно было иметь печальные последствия. Она увидела… Если бы она и захотела не смотреть, то все равно не могла бы отвернуться и убежать.

Глава шестая

Насильник

Внутри шалаша мерцало кольцо из свечей, горевших ровным голубым пламенем. В центре кольца лежало зеркало, обращенное отражающей поверхностью кверху, а возле него неподвижно сидели двое: смуглый человек с длинными темными волосами и существо из кошмара.

Когда Регина немного пришла в себя, она поняла, что существо похоже на огромного лебедя, покрытого стальными черными перьями. Узкие, совсем не птичьи глаза без зрачков испускали ядовитое желтое сияние. У твари был красный клюв, крылья, неловко распростертые на земле, и покрытое частицами инея тело.

Регина оторвалась от гипнотизирующих глаз лебедя, перевела взгляд на человека и поразилась его молодости. Он был совсем юным, на год или два старше ее; гладкое безбородое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не лежавший на нем отпечаток какой-то угнетающей маниакальной страсти. В длинные волосы юноши, достигавшие бедер, были вплетены полоски сброшенной змеиной кожи…

Регина слышала легенды о старых магах, возвращавших себе юность, но этот человек не выглядел замаскировавшимся стариком. Его тело было изящным и гибким, пальцы – тонкими и не испорченными грубой работой, голос, который она услышала позже, – тихим и глубоким. В лебеде было что-то непередаваемо страшное, в юноше – что-то непоправимо порочное. Собравшись вместе, они производили сильное впечатление…

Минуту или больше девушка стояла, словно пораженная громом, а странная пара предавалась безмолвному созерцанию темного зеркала.

– Подойди, – вдруг тихо приказал юноша, и у нее не осталось сомнений в том, что он и есть тот, кого называли Болотным Котом.

Она сделала шаг, другой, пересекла границу светящегося кольца – и еле устояла на ногах. Зеркало приковало к себе ее взгляд.

Она увидела в нем еще одного человека, которого не было в шалаше. Увидела темные провалы вместо глаз и длинные пепельные волосы. И руки, тасующие колоду карт с кроваво-красными рубашками, окаймленными черным. И брезгливо искривленные чувственные губы…

Человек по ту сторону зеркала стал выбрасывать карты, и они выступали над гладкой поверхностью, словно всплывали из мерцающей глубины.

В кругу белфурской знати гадание давно превратилось в развлечение. Здесь же к этому, похоже, относились весьма серьезно. Голова лебедя начала покачиваться на длинной шее в такт неслышной музыке. Юноша еще ниже склонился над зеркалом.

Регине тоже пришлось отнестись к оракулу серьезно, когда она увидела карту Императора, выпавшую в обратной позиции. Она не сразу поняла, что у мужчины на карте было лицо ее отца, превратившееся в трагическую маску.

Болотный Кот удовлетворенно улыбнулся и накрыл карту ладонью. Когда он убрал руку, Император уже отвернулся, и Регина увидела его затылок и спину. Вожак бандитов стал переворачивать другие карты сложной фигуры оракула. Лебедь помогал ему клювом…

Регина знала о способах гадания очень мало, а данная фигура оракула вообще была ей неизвестна. Кроме того, она преувеличивала свою роль – представление предназначалось не для нее. Дочь герцога была всего лишь еще одной картой в колоде, которой распоряжались седоволосый колдун и двое его слуг. Все, что она видела, проходило перед нею, точно сновидение. Большую часть происходящего она вообще не запомнила…

Карта Смерти в окружении Тройки Мечей, Надежды и перевернутой Луны. Перемены при странных обстоятельствах… Бессмысленность усилий… Кровь… Ненужные жертвы…

Семерка Пентаклей в позиции близкого будущего. Проникновение тонкого в плотное… Наведение порчи… Усиление чужого влияния…

Дьявол под Шестеркой Чаш. Соседство перевернутой Силы. Сладострастие…

Слишком много карт… Путаются мысли… Как отличить реальность от видения?.. Регина перестала искать подсказки оракула. Все равно она ошибалась…

Последней выпала карта Влюбленных. Обнаженные любовники медленно двигались, подчиняясь ритму соития. Их лица были закрыты длинными волосами. Вдруг Регина узнала в женщине себя, свое тело, свои волосы, свои руки…

Лебедь дико закричал, вытянув шею, и забил крыльями, обдавая ее потоками сырого холодного воздуха. Юноша снова мрачно улыбался, глядя на нее. В его взгляде она прочла жалость, и это оскорбило ее, как пощечина.

Изображения на картах становились зыбкими и темными. Сами карты возвращались в глубину, из которой появились, – прямо в руки существа, находившегося по ту сторону зеркала. Седоволосый призрак собрал их в колоду, тотчас же превратившуюся в сгусток темноты.

Атмосфера в шалаше стала удушливой. Регина содрогнулась, вступая в полосу неотвратимого. Юноша и лебедь были частью нездешнего колдовства. Ее ноги оказались скованы льдом, и она не могла двинуться с места…

Юный маньяк склонился над потемневшим зеркалом и приблизил к нему свое лицо. Навстречу ему всплывало лицо седоволосого. Их губы соприкоснулись в долгом поцелуе, в котором не было ничего сексуального. Только знак глубочайшей мистической близости, возможной между отцом и сыном или между хозяином и рабом…

После того как Болотный Кот выпрямился, на потемневшей поверхности зеркала не осталось ни капли влаги.

Олимус смотрел на стоявшую перед ним насмерть перепуганную женщину. Она была красива, но, пожалуй, слишком молода, чтобы вызвать у него желание. Он предпочитал заниматься любовью с опытными и развратными пленницами из аристократок, страх которых только обострял чувства. Однако сейчас дело было не в его желаниях. В любой момент он мог стать страстным и неутомимым любовником. Достаточно было призвать на помощь своего потустороннего союзника…

Сегодня ему представился особенный случай. На самом деле этот «случай» был подготовлен всей его семнадцатилетней жизнью, но Олимус давно не воспринимал разницу между собственными намерениями и предопределением. Наконец-то он добрался до Левиура, до самых герцогских печенок, омытых голубой кровью, до того уголка его сердца, куда можно впрыснуть смертельный яд. Хороший выдался день! И хорошая будет ночь!..

Вот и призрак пришел к нему этой ночью. Его указания были совершенно недвусмысленными, и Олимус знал, что не обманет ожиданий того, кому был обязан всем – своей жизнью, своей неуязвимостью, своим исключительным положением среди бандитов, своим жутким даром… Молодые чресла, полные похоти, совершат то, чего уже не может сделать черная бездомная душа. Он знал и другое: как всегда, в приказании Стервятника был подвох – совершая зло, Олимус еще глубже увязал в трясине зависимости. Но то была зависимость приятная, как разделенный с кем-то грех…

Он поднялся на ноги и обошел вокруг дочери герцога. Остановился позади нее и положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, как будто он прикоснулся к ней чем-то мокрым и холодным. Однако не посмела повернуть голову. Танец лебедя заворожил ее.

Два желтых глаза пылали, словно далекие луны, скользящие в темноте. Иней осыпался с крыльев золотой пылью, алый клюв стал мягким и упругим, как человеческие губы… Другие губы прикоснулись к ее шее, и обжигающее жало языка медленно заструилось по руслу ее позвоночника…

Страх Регины стал каким-то отвлеченным, словно все это происходило не с нею. Она ощутила лихорадочный жар. Чьи-то быстрые пальцы расстегнули ее платье и расшнуровали корсет… Обнажилась ее почти сформировавшаяся грудь, и девушка с облегчением погрузилась в пронизанное летящими кристаллами льда пространство, в котором вырастал лебедь, поднимаясь на темнокожих мужских ногах…

Жалящий язык уже достиг основания позвоночного столба и опускался ниже и ниже… Вскоре она почувствовала, что истекает влагой. Вожделение оказалось настолько сильным, что она застонала и судорожно выпрямилась, но ее ноги по-прежнему были скованы льдом.

Платье упало вниз. Она была полностью обнажена, и невидимые руки ласкали ее вместе с лебединым клювом. Лоснящаяся длинная шея извивалась где-то между ее ног, потом она поняла, что это уже не шея. Она потянулась ртом к этому скользкому жадному органу… Тут кто-то подтолкнул ее сзади, и она упала на живот. Под нею оказалась раздавленная лебединая плоть – наполовину мужская, наполовину птичья – холодная, как зимняя могила, и все же непереносимо влекущая…

Длинноволосый юноша лег на нее. Она ощутила тяжесть и тепло его тела; волосы упали сверху, окружив ее голову коконом струящегося черного дождя. Потом он вошел в нее сзади, и вместе с болью мгновенно исчезло наваждение.

Она лежала на мокрых листьях, смешанных с грязью. Еще больше грязи было внутри. Что-то яростно терзало ее внутренности. Она закричала и вцепилась в волосы Олимуса. Несмотря на боль, тот молча зажал ей рукой нос и рот, пока она не ослабила хватку. После этого он вывернул ее голову и дважды жестоко ударил. Кровь потекла из разбитого носа и губ…

Олимус приподнялся на руках и продолжал насиловать ее, уже почти потерявшую сознание. Иногда она приходила в себя и снова начинала вырываться, визжа, как кошка, но, похоже, это еще больше возбуждало его. Несмотря на худобу, он оказался намного сильнее девушки. Ее кожа была иссечена его ногтями, бедра залиты кровью и еще чем-то липким, грязь облепила лицо и набивалась в рот…

Никогда ей не снился столь жуткий кошмар. Она переносила унижение такое глубокое, что после него было возможно либо самоубийство, либо… любовь. Регина и не подозревала, что так извращена. Болотный Кот лишил ее не только девственности, но и надежды.

Где-то очень далеко и вместе с тем очень близко от лесного лагеря, в убежище, замороженном холодом бессмертия, Стервятник Люгер готов был завыть от радости. Но у него не было легких и не было рта.

Сопляк все-таки сделал ЭТО. Его избранник, его воспитанник, его плотская половина, орудие его мести… Он обесчестил дочь Левиура, не подозревая, что та является его сестрой. Таким образом, он повторил в какой-то мере ошибку самого Люгера, причинявшую тому такое страдание. Только Олимус совершил нечто худшее…

Стервятник испытывал наслаждение, втягивая юнца в черную трясину насилия и зла. Когда-нибудь Люгер откроет ему истину и будет единственным, кто поможет человечку справиться с этим…

Но сейчас его темный замысел только начинал воплощаться. Глан должен быть доволен. Для мертвого Магистра Лиги, как и для бывшего валидийского дворянина, время ожидания уже не имело значения.

Семнадцать лет пролетели, как одно мгновение. Семнадцать призрачных лет… Где-то в непоправимом прошлом остались Сегейла, Венга, Гагиус, Морт… Теперь Стервятник сам управлял человеческой судьбой, и нити его колдовства протянулись в непоправимое будущее.

Глава седьмая

Участь герцога

Сайр Левиур был вне себя. Его тяжко оскорбили, унизили, обвели вокруг пальца, как младенца. Он потерял двадцать лучших людей – и, тем не менее, лесное отребье похитило его дочь. Его дочь!.. От этой мысли хотелось задушить кого-нибудь голыми руками. Например, старого дурака Дилгуса, которого бандиты выбрали в качестве своего посланца. Причем сделали это, проявив своеобразное чувство юмора.

Шута и служанку Регины обнаружили рано утром прямо перед воротами герцогской резиденции в Скел-Могде. Оба были совершенно голыми, связанными вместе лицом друг к другу и с заткнутыми кляпами ртами. Левиур усматривал в этом личное оскорбление. Но сильнейшая тревога о Регине заглушала все остальные чувства, даже чувство оскорбленного достоинства. По этой же причине Сайр не мог сосредоточиться и спокойно все обдумать хотя бы в течение часа.

Требование бандитов, которое изложил шут, было простым и недвусмысленным: Левиур приезжает в указанное место один, без охраны и солдат; в противном случае его дочь будет немедленно убита. Она также будет убита, если герцог попытается предпринять карательную экспедицию против банды с целью освободить свою дочь. Кроме того, у герцога почти не оставалось времени на раздумье: встреча была назначена на ближайшую ночь.

…Дилгус стоял перед ним, потупив глаза. Утром Левиур все же не сдержался и ткнул кулаком ему в зубы. Теперь он жалел об этом и вспоминал, что шут предупреждал его кое о чем тогда, перед отъездом Регины, Сайр отмахнулся от него, ибо с презрением относился к магическим опытам свихнувшегося старика.

Кровь сочилась из разбитых губ и десен Дилгуса – герцог бил по незажившей ране. Потом он все же пришел в себя и протянул шуту свой надушенный батистовый платок. Дилгус знал, чего стоило Левиуру такое великодушие. Тот был жестоким человеком, презиравшим слабость и сентиментальные чувства. Любовь к дочери была, возможно, его единственным уязвимым местом, и кто-то с удивительной точностью ударил в это самое место. Но Дилгус не знал, кто именно нанес этот удар. Он так и не увидел Болотного Кота…

Теперь шут стоял и выслушивал последние инструкции хозяина. Никому ничего не говорить, даже герцогине (Дилгус понимал, что престиж при дворе – слишком дорогая штука, чтобы давать врагам повод подорвать его). Ничего не предпринимать в течение суток. Если Левиур через сутки не вернется с дочерью, доложить об этом королю.

Сам же герцог собирался до вечера побывать на аудиенции у Его Величества. Он знал, как повлиять на решения туповатого короля, и был уверен, что тот предоставит в его распоряжение всю военную мощь Белфура. Только вряд ли это поможет спасти жизнь Регины…

Левиур долго и тщательно одевался для предстоящего визита во дворец и поездки в неизвестность. Следующий день неизбежно окажется днем его смерти или его триумфа. И в том, и в другом случае герцог не мог позволить себе выглядеть плохо.

Вечером Дилгус, закутанный в серый неброский плащ, поджидал Левиура возле восточных ворот Скел-Могда. Герцог проехал мимо него верхом на вороном коне, низко надвинув на глаза широкополую шляпу, но шут узнал бы хозяина и в монашеской рясе. Дилгус на старой смышленой лошаденке последовал за ним, держась на приличном расстоянии.

Они оказались на оживленном северо-восточном тракте, ведущем в Гарбию. Кареты, караванные повозки и верховые часто сновали в обоих направлениях. Недавно прошедший дождь прибил пыль, и Дилгус хорошо видел Левиура, скакавшего в трехстах шагах впереди.

Через полчаса тот свернул на боковую дорогу, ведущую к побережью. Здесь всадники и экипажи встречались гораздо реже; шут отстал, опасаясь, что Левиур заметит его. Теперь герцог и его конь превратились в черное пятнышко, скользившее между зелеными стенами леса.

Улучив момент, когда никого не было видно ни впереди, ни сзади, Дилгус спешился и отправил лошадь обратно. Сойдя с обочины дороги, он углубился в лес, нашел дуплистое дерево, разделся и спрятал в дупле свою одежду. Потом с отвращением осмотрел свое одряхлевшее тело. Очередное превращение будет для него одним из последних – старый шут прекрасно понимал это…

Когда-то он совершил немало глупостей ради сильных мира сего; сегодня предстояло совершить еще одну. Он был рожден шутом, не роптал по этому поводу и никогда не претендовал на большее. Даже тогда, когда предок Сайра Левиура посадил его, трехлетнего мальчишку, в специальную клетку, в которой он превратился в горбуна. Слишком тяжело было вспоминать об этом. Еще тяжелее простить…

Дилгус сосредоточился и закричал, окутываясь жирным коричневым дымом. С возрастом превращения давались ему все труднее… Крик перешел в хрип, сменившийся жалобным визгом. Спустя несколько секунд на земле стоял уродливый старый пес с искривленным позвоночником и облезлой грязно-рыжей шерстью.

Пес встряхнулся, повертел головой, выскочил на дорогу и побежал на восток, принюхиваясь к свежим лошадиным следам.

Стемнело, и Левиур с трудом находил указанные бандитами ориентиры. Потом взошедшая луна облегчила его задачу. Герцога не покидало ощущение, что за ним следят, но так и должно было быть. Очевидно, бандиты хотели убедиться в том, что он точно выполнил их условия.

Левиур был смелым, но не безрассудным человеком. Поэтому он испытывал страх, и, прежде всего – за свою дочь. На его поясе висели меч и кинжал; герцог надеялся, что в самом крайнем случае, если его девочки уже не будет в живых, он успеет перерезать глотку хотя бы одному мерзавцу. Хорошо, если под руку подвернется сам Болотный Кот…

Подобные мысли снова привели Левиура в бешенство. Он, закулисный властелин Белфура, в одиночку едет договариваться с грязным бандитом!.. Сайр придержал коня, услышав сзади какие-то звуки. Но как только он остановился, звуки затихли.

– Скоты! – процедил герцог сквозь зубы и двинулся дальше.

Рыжий пес, затаившийся в кустах, побежал следом за ним, стараясь больше не шуметь. Он чуял запахи чужих и знал, когда именно хозяин проехал мимо разбойничьих патрулей. Вслед за Левиуром пес забрался в один из самых дремучих уголков леса и не был уверен в том, что человек сможет найти обратную дорогу.

Бандиты оказались гораздо наглее, чем предполагал герцог. Когда сверху на него упала сеть и выскочившие из-за деревьев люди стащили его, беспомощного, с седла, ему оставалось лишь ругаться и угрожать им пыточной камерой столичной тюрьмы.

Потом его обезоружили, связали сетью, заткнули грязной тряпкой рот и перебросили через лошадиную спину. После этого он видел только мелькающие ноги и дрожащие ветви кустов, некоторые из которых оставили болезненные отметины на его лице. Кровь приливала к голове, и Левиур едва не потерял сознание.

Утешало только то, что его не убили сразу. Значит, переговоры все-таки состоятся. Он верил в свой дипломатический дар и свои аргументы. Позже, возможно, наступит момент, когда придется обнажить меч, но пока лучше было об этом не думать… Ради дочери.

…Одурев от долгой скачки с опущенной головой, он пришел в себя посреди бандитского лагеря, озаренного пламенем костров и светом ущербной луны. Как и Регину, его неприятно удивила численность бандитов. Это была небольшая армия, образовавшаяся под носом у знати, страдавшей разжижением мозгов. К категории тупоумных Левиур сейчас относил и себя. Однако ночь сюрпризов только начиналась.

Его поставили на ноги, и им занялся омерзительный тип со шрамами и язвами на лице. Он так гнусно улыбался, что герцог стал вспоминать, не отправлял ли он когда-нибудь на пытку подобного субъекта. Все еще опутанный сетью, Сайр Левиур мог передвигаться только небольшими шажками. Это было очень неудобно, а со стороны еще и выглядело довольно смешно. Претерпевая муки унижения, герцог молча шел за своим провожатым.

Тот привел его на окраину лагеря, к уединенному шалашу. Возле шалаша стоял какой-то длинноволосый юнец, на которого Сайр вначале не обратил внимания, приняв за слугу вожака. Но юноша остановил его, вцепившись узкой клешней Левиуру в подбородок.

– Завтра мы едем с тобой в Земмур, – сказал он, и ошеломленный герцог был вынужден посмотреть в его глаза – глаза человека, у которого демоны Гангары похитили душу…

В эту самую секунду Сайр понял, что пощады не будет. Теперь он желал лишь одного: увидеть живой свою дочь. Молодой дьявол, похоже, угадывал его мысли. Герцог все же попытался оттянуть страшное мгновение.

– Что мне делать в Земмуре? – спросил он, пытаясь сохранить достоинство, насколько это было возможно в его положении.

– Ты ничего не будешь делать, – улыбнулся юноша. – Но, возможно, что-нибудь сделают с тобой. Ты так долго распоряжался чужими жизнями, что провидению было угодно, наконец, распорядиться и твоей. Это справедливо, не так ли?

Герцог подумал, что не ошибался, когда утверждал, что вожак бандитов вовсе не какой-нибудь безграмотный каторжник. Еще он подумал, что поездка в Земмур, по-видимому, неизбежна. А вот о том, что за это время произойдет в Белфуре, лучше было не думать.

– Где моя дочь?

– Ты ее скоро увидишь.

Болотный Кот вошел в шалаш. Минуту спустя герцог услышал женский крик, от которого у него заледенели внутренности. Это был голос Регины. Левиур рванулся вперед, головой раздвигая тряпки, занавешивавшие вход; обезображенный кожной болезнью человек не препятствовал ему в этом.

Когда герцог увидел то, что происходило внутри шалаша, ему показалось, что небо обрушилось ему на голову.

Его дочь, одетая, как дешевая проститутка, удовлетворяла голого длинноволосого юнца на мягком ложе из свежих листьев. Самое чудовищное заключалось в том, что ей, судя по всему, это нравилось. Левиур почувствовал, что задыхается… Из его горла вырвался нечленораздельный крик.

Регина повернула голову и улыбнулась, облизывая влажные губы кончиком языка. Пальцы Болотного Кота ласкали ее грудь. На лице девушки были видны царапины и кровоподтеки…

Этот кошмар не мог быть реальностью!.. Несмотря на потрясение, в голове Левиура мелькнула мысль о том, что ему показывают шлюху, загримированную под его дочь, или же Регину опоили какой-то гадостью, или же он сам стал жертвой наваждения…

Регина поднялась с ложа, бесстыдно потянулась и медленно подошла к отцу. Ее теплые нежные пальцы коснулись его груди, и глаза Левиура едва не вылезли из орбит.

– Ты должен отдохнуть, – промурлыкала его дочь. – Завтра мы отправляемся в путь.

Болотный Кот захохотал, распластавшись на черных листьях. В ту же секунду чьи-то сильные пальцы схватили Сайра за горло и вытащили наружу. Герцог был слишком разбит, чтобы сопротивляться.

Старый рыжий пес, подкравшийся к шалашу, еще долго лежал, не шевелясь. По его морде катились крупные мутные слезы. Он прислушивался к сладострастным стонам любовников и грязным словечкам, которыми они поощряли друг друга… Дилгус пытался понять, какая магия была заключена в непреодолимом развращающем влиянии вожака лесных бандитов.

Глава восьмая

Олимус и слепой странник

Экспедиция, возглавляемая Олимусом и замаскированная под небольшой торговый караван, пересекла границу Белфура и Гарбии. Здесь вожак отделился и верхом отправился на север, уговорившись о встрече с основной группой ровно через две недели на южном берегу озера Караскус. Никто не знал, зачем Болотному Коту понадобилось перед походом на восток посетить Валидию, да он и сам смутно представлял себе это. Призрак послал его за каким-то магическим предметом, и Олимус не посмел ослушаться.

Оставляя банду, он ни о чем не жалел. Наступила новая пора его жизни, и это волновало его, как свежий весенний ветер. А урод Нойтас будет хорошим вожаком. Почти таким же хорошим, как Болотный Кот. Не менее жестоким, не менее изворотливым.

Однако Олимус не сомневался в том, что рано или поздно банда будет уничтожена, а Нойтаса подвергнут пытке и четвертуют на Дворцовой площади Скел-Могда. Ведь он не имел союзника из сумеречного мира, существа, которому известно прошлое и будущее, проводника в безвыходном лабиринте зла…

Перед походом Олимус отобрал два десятка лучших людей, не посвящая их в истинные цели путешествия. Он пообещал им щедрую награду, и в сочетании с мистическим ореолом, окружавшим его имя, этого оказалось достаточно.

В одной из повозок бандиты везли переодетого, выбритого и связанного герцога Левиура, в другой – его дочь и еще нескольких женщин для развлечений. Однако Регина принадлежала исключительно Болотному Коту, и все об этом знали. Страх перед ним был так велик, что даже в его отсутствие никто не пытался овладеть ею.

Оказавшись в одиночестве, Олимус вообще не вспоминал о пленниках. Они были для него всего лишь материалом, который предстояло использовать. Нечто гораздо более важное ожидало его впереди, в лесах под Элизенваром. Еще никогда он не забирался так далеко на север и не предполагал, что ему предстоит посетить родину Стервятника, которого он считал своим отцом.

Теперь, спустя четверть века после пожара, только поросль молодых деревьев указывала на то, что когда-то здесь была дорога. Конь Олимуса продирался сквозь заросли, направляемый всадником, которого, в свою очередь, направляла нечеловеческая сила. Развалины родового дома Люгеров неожиданно показались из-за деревьев.

Несмотря на то, что стоял солнечный день, тут, похоже, царили вечные сумерки. Сквозь пепел и уголья буйно проросла трава; пробившись сквозь растрескавшиеся плиты, она поглотила ступени. Остатки почерневших стен были обвиты плющом; из пустых глазниц окон тянулись вверх молодые побеги кустарника. Заброшенное и ничем не примечательное место…

Олимус объехал дом, удивляясь настойчивости подгонявшего его духа. В бывшем парке он наткнулся на статуи, превратившиеся в иссеченных непогодой каменных идолов, увидел несколько черепов и обглоданные зверьем человеческие кости. Возле проема, который когда-то был парадной дверью, он спешился и вошел в дом. Чутье подсказывало ему, что здесь никого нет, и все же он чувствовал какую-то смутную тревогу…

Он последовательно обошел все помещения первого этажа. Затем по лестнице поднялся на второй. В одной из комнат давление призрака на его сознание стало настолько сильным, что это заставило его внимательнее присматриваться к каждой детали. Он остановился, настороженно озираясь.

Среди обломков мебели и опавших листьев, давно превратившихся в дряхлую сеть, тускло блестела полоска металла. Осторожно проведя вдоль нее ножом и отбросив в сторону мусор, он увидел прямой меч с потемневшим узким клинком и обгоревшей трубкой рукояти. В этот момент Олимус почувствовал то же, что до него чувствовали предшественники Люгера, владевшие мечом, сам Стервятник и даже помощник королевского прокурора Мальвиус. Жуткое влияние неодушевленного предмета.

Он прикоснулся к мечу, подняв облако пыли и пепла. Дрожь обладания пронзила его. Осязать холодную сталь было так же приятно, как ласкать женщину… Его собственный широкий короткий клинок – идеальное оружие для разбойника – вдруг показался ему грубым и вульгарным. Темный меч принадлежал тем, кто совершал изощренное зло и был способен на утонченное коварство; хищное лезвие было сродни гибкому змеиному телу.

Болотный Кот принял боевую стойку и сделал несколько выпадов. Меч рассекал воздух, словно черная молния; пение клинка звучало завораживающе и неумолимо… Какая-то всепроникающая вибрация заполнила пространство вокруг Олимуса; и он снова испытал благодарность к духу отца, приведшему его сюда. Задрав голову, он закричал в голубое небо, выпуская из себя накопившийся восторг…

И тут ему показалось, что он слышит какие-то шорохи в стенах. Может быть, это трепетали призраки, заключенные в камнях…

Олимус скакал на восток, к соленому озеру Караскус, скакал, избегая больших городов и оживленных дорог. Он торопился к месту условленной встречи со своим отрядом. На его бедрах лежал земмурский меч, завернутый в плащ за неимением ножен. Олимус испытывал благоговейный трепет, прикасаясь к этому оружию. Еще ни разу он не пускал его в ход, обходясь своим старым тяжелым тесаком. Для дорожных стычек и уличных драк этого оружия оказалось достаточно.

Но одна встреча произвела на него тягостное впечатление. Она произошла на диком гарбийском севере, где даже замки провинциальных баронов являлись редкостью, а крестьянские деревни были обнесены деревянными стенами на случай нападения варваров.

Народ здесь жил молчаливый, нелюбопытный и суровый, что вполне устраивало Олимуса. У него хватало денег и мелких камней, чтобы покупать себе еду, корм лошади и иметь кров по ночам. И никто не задавал ему лишних вопросов.

Человека, встретившегося ему на пути ранним утром, он принял вначале за местного жителя, не слишком дорожившего жизнью. У него была походка и фигура старика; он держал в руке корявую клюку, которой выстукивал перед собой дорогу. В его огромных бельмах все предметы отражались, точно в выпуклых зеркалах.

Вблизи оказалось, что лицо у слепца гладкое и розовое, как у младенца, а руки высохшие, словно у мумии. Сквозь белые лохмотья просвечивало тело. В десяти шагах от всадника он остановился и стал вынюхивать воздух, будто собака.

Олимус огляделся, опасаясь ловушки. Если не считать слепого, дорога была пустынной, а полоса зарослей начиналась достаточно далеко, чтобы успеть скрыться в них в случае внезапного нападения. Однако недостаточно далеко для выстрела из лука или арбалета…

На лице слепого появилась улыбка, вызывавшая содрогание, – его розовые десны были абсолютно лишены зубов.

– Знакомый запах, – сказал слепец в пространство. – Разве ты не сдох?

Олимус не был таким суеверным, каким в свое время был Стервятник Люгер, однако в этой встрече было что-то мистическое. К страннику нельзя было отнестись, как к обыкновенному прохожему, и отмахнуться от его слов, как от бреда.

– Уйди с дороги, – сказал Олимус. Его конь грудью наступал на слепого.

– Не верю своим ушам, – совершенно спокойно объявил странник, не переставая мерзко ухмыляться. – Запах Стервятника, но не его голос. Чего только не случается в мире!.. Может быть, ты Морт? Но тот сгнил под Вормаргом… Тогда кто же ты?

Олимус впервые слышал названные имена и прозвища. Он поступил с причиной своего внезапного страха так, как не поступил бы на его месте ни один валидиец, – вытащил из ножен короткий меч и плашмя ударил им слепого по голове.

Клинок погрузился в какую-то вязкую субстанцию; лицо существа исказилось, словно было вылеплено из размягченного воска, бельма лопнули, обнажив розовые углубления глазниц. «Воск» раздвинулся, пропуская сталь, и снова слился в единое целое. Меч звонко шлепнул по лошадиному боку.

Когда Олимус успокоил коня, слепой принял свой прежний вид.

– Это была ошибка, – невозмутимо проговорило существо и засмеялось над удивленным, но не растерявшимся человеком. – Оказывается, ты еще глупее того, кому служишь. Тот, по крайней мере, не сразу хватался за меч…

– Что тебе надо? – с хмурым видом перебил его Олимус.

– Я думал, что-нибудь нужно тебе, мой мальчик. Например, совет. Обычно к моим советам прислушиваются. Я предостерегаю от добрых дел и еще никогда никого не обманул. Даже Люгера…

Упоминание о Стервятнике вызвало у него новый приступ хохота.

– О ком это ты говоришь? – враждебно спросил Олимус, которого слепец начал утомлять своей болтовней. И все же что-то мешало ему пустить коня галопом.

– Когда-нибудь ты это узнаешь. У нас не принято вмешиваться в чужие игры… Но ты точно кончишь еще хуже, чем он.

Это разозлило Болотного Кота по-настоящему. Он терпеть не мог никаких пророчеств, кроме пророчеств призрака. Не зная, что заставляет его делать это, он развернул плащ и вытащил на свет земмурский меч, который успел уже очистить от следов копоти. Лезвие засверкало на солнце, и его блестящие двойники отразились в бельмах слепца. Только теперь блеск клинка впервые приобрел багровый оттенок…

Олимус увидел, как гаснет улыбка странника, и понял, что на человеческом лице это выражение обозначало бы страх.

– Откуда у тебя ЭТО? – спросил слепой, отодвигаясь от всадника.

– Почему ты не предсказал себе собственную смерть? – Олимус цинично засмеялся и занес меч оборотней над головой слепца.

Быстрый, сильный, чистый удар; сверкающая дуга, короткий свист. Клинок косо рассек существо от горла до пояса и оно развалилось, оплывая гниющей массой и благоухая, как полуразложившийся труп. Чей-то прозрачный силуэт выскользнул из двух бесформенных луж, образовавшихся на дороге, и устремился вверх, дробясь в зыбком океане воздуха.

Мощный низкий звук ударил по барабанным перепонкам Олимуса, и он едва не выронил меч. Звук заставил его сжаться. Он бросил меч поперек бедер и закрыл ладонями уши. Лошадь шаталась под ним, как безумная…

Когда звук стал стихать и Олимус открыл глаза, он увидел, что лужи превратились в два бездонных колодца с гладкими лоснящимися краями. В глубине их сгущалась чернота, нетронутая лучами солнца. И колодцы все еще низко гудели, как трубы ангелов в Судный день.

Болотный Кот понял, что на сегодня с него достаточно. Коня тоже не нужно было подстегивать. Тот рванулся с места, и Олимус перевел его на рысь только тогда, когда темные гудящие колодцы исчезли за желто-голубым горизонтом…

На скаку он очистил меч от высыхающей слизи и поцеловал его. Теперь сталь была теплой, словно в толще клинка медленно перетекала древняя кровь…

Глава девятая

Синяя вуаль

Заснеженные вершины хребта Согрис растворялись в седых тяжелых облаках. Ветер блуждал среди гор, разнося вокруг мелкую пыль и холод ледников. Тихо шелестели листья на припавших к земле деревьях; чахлая трава пятнами плесени устилала присыпанные землей ложбины.

Небольшой караван двигался вдоль подножия хребта в поисках туннелей, ведущих в Земмур. Олимус не подозревал об их существовании до тех пор, пока призрак не показал ему в видениях кратчайшую дорогу к Дарм-Пассаргу. После того, что меч сделал со слепым странником, Болотный Кот полностью доверял указаниям духа.

Попытка преодолеть хребет по перевалу была заведомо обречена – пришлось бы оставить лошадей и повозки и тащить на себе оружие и провиант. Без проводника такой переход был затяжным самоубийством. А если вспомнить о горцах, жадных до оружия, одежды и скота, то гибель становилась неизбежной.

Прошло восемь дней с тех пор, как отряд отправился в путь от берегов озера Караскус. За все это время Олимус не перемолвился с герцогом ни единым словом. Случалось, он уединялся в закрытой повозке с Региной, когда ему требовалась женщина. Постепенно он начинал видеть в ней не только самку и обнаружил ее извращенную преданность.

Нельзя сказать, что Олимус привязался к ней, – ведь он не любил никого, кроме, возможно, призрака. Но призрак был недоступен и терзал его, как вечная загадка. Женщина была рядом, и Олимус видел в ней искаженное отражение собственных пороков…

Он еще не позволял ей участвовать в своих ритуалах, справляемых по ночам в полном одиночестве, однако она уже понимала, что магия тенью следует за ним. Все его поступки и желания были окрашены чужим влиянием; Регине оставалось только ждать, когда это влияние, сделавшее из нее послушную игрушку, проникнет и в ее сознание…

Олимус понимал, что его люди устали и раздражены бесцельными поисками. Ориентиры, которые он находил, ничего не говорили всем остальным. Трудно было бы объяснить кому-либо, что он увидел их во сне… Еще немного, и он мог столкнуться с открытым недовольством. Теперь Болотный Кот не расставался с мечом оборотней и всегда носил его за спиной как охранный талисман, уверовав в его неотразимость.

На десятый день он роздал лесным братьям большую часть своих камешков и золотых монет. Это на время воодушевило бандитов, хотя некоторые из них, наиболее смышленые, усмотрели в таком жесте дурное предзнаменование. И оказались правы.

В любом случае на следующее утро, спустившись в неглубокое ущелье и продвигаясь по его усеянному каменными обломками дну, они наткнулись на две стальные полосы, пролегавшие на неизменном расстоянии друг от друга. Казалось, они протянулись в бесконечность.

Олимус и его люди впервые видели столько железа, хотя для вожака появление этой странной дороги не было неожиданностью. Она уже снилась ему, уходящая вдаль между окрашенных в синее скал и исчезающая в черной норе туннеля… Одна из дорог, проложенных древними задолго до Катастрофы и ведущих на ту сторону хребта, в королевство Земмур. Одна из дорог, которыми пользовались оборотни, путешествуя на запад. Возможно, единственная из дорог, уцелевшая после взрыва Небесного Дракона…

Олимус редко встречал оборотней и никогда не видел ни одного из представителей Серой Стаи, зато слышал множество легенд о силе восточных чернокнижников, магических машинах перемещений, зловещем культе Гангары, заколдованной крови валидийских королей и королеве-волчице Ясельде… Сердце Олимуса радостно сжималось – он чувствовал, что приближается к самому источнику тайны.

Стальные полосы проржавели, и в них образовались каверны, заполненные водой. Когда бандиты по приказу Олимуса раскопали полузасыпанный участок дороги, их взглядам предстали длинные плоские камни, на которых были закреплены металлические направляющие. Болотному Коту достаточно было посмотреть на повозки, чтобы понять: они могли бы двигаться гораздо быстрее, если бы расстояние между колесами точно соответствовало расстоянию между направляющими. И если бы выступы на ободах удерживали повозки на дороге…

Эти мысли поглотили его, но ненадолго. Впереди был туннель, и, возможно, отряду предстоял многодневный путь в полной темноте. Олимус приказал рубить карликовые деревья, собирать сухие ветви и готовить факелы. Кое-кто, наверное, посчитал его безумцем, и, прежде всего – герцог Левиур, которому теперь позволили идти в хвосте каравана. Бежать все равно было некуда – они зашли слишком далеко. Из западных людей дальше заходил, вернее, залетал, только Слот Люгер. Но и Стервятник, пока был жив, никогда не видел туннелей, проложенных под хребтом Согрис.

В полдень они приблизились ко входу в туннель. Когда-то правильная арка была похожа на сведенный судорогой рот с криво торчащими зубами. Олимус надеялся, что туннель не имеет завалов на всем своем протяжении, а также – что он достаточно широк и высок для лошадей и повозок. Об этом должен был позаботиться призрак, для которого не существовало ни времени, ни расстояний, ни преград.

Даже если дух отца вел его к гибели, Олимус хотел испытать все на этом пути. Его не терзали сомнения, чего нельзя было сказать о его людях. Неизвестность пугала их больше, чем простая и понятная угроза, например, виселица… Но Олимус уже не нуждался в большинстве из них. Двух человек для охраны герцога было бы вполне достаточно. Однако он не знал, что ожидает его по ту сторону хребта, и не хотел бы в одиночку пробиваться к Дарм-Пассаргу.

Отряд остановился на привал у входа в туннель. Поздним вечером Олимус по очереди переговорил с пятью наиболее преданными людьми и изложил им свой план. В нем не было ничего нового. Подобные мысли бродили в голове каждого из пяти избранных. Вожак пообещал им деньги тех, кто отказывался идти дальше, и это решило дело.

Той же ночью двенадцать человек были без шума зарезаны прямо возле лагерного костра. Восемь из них даже не успели перед смертью проснуться. Трое спасли свои жизни, вовремя заявив о желании двигаться дальше вместе с отрядом…

Регина видела все это, и ее сердце обливалось темным ядом страха. Она была рабыней настоящего чудовища и понимала, что Болотный Кот находится лишь в самом начале своего пути.

Утром, освободившись от лишнего «бремени» и имея по две лошади на человека, маленький отряд вошел в туннель. Тела мертвецов достались шакалам и стервятникам. Спустя неделю уже ничего не будет напоминать о том, что здесь проходил караван. Повозки не оставляли следов на камнях; пепел костров быстро разносился ветром…

Не зная, сколько времени продлится подземное путешествие, Олимус запретил зажигать факелы без крайней необходимости. Вскоре вход в туннель превратился в светлое пятно, иголочное ушко, светящуюся точку… Потом исчез совсем, и воцарилась абсолютная темнота.

Болотный Кот ехал впереди, положившись на чутье своего коня, медленно переступавшего с камня на камень, и отчасти – на свое собственное чутье. Таким образом, он давал понять остальным, что не опасается ловушек и колодцев. За ним тянулась скрипящая змея из повозок и всадников.

Одна мысль не давала Олимусу покоя: если путь через туннель действительно был кратчайшим и наиболее доступным (не считая магических машин) способом достичь Земмура, это означало, что им часто пользуются оборотни. И он сомневался, что они вот так же вслепую бродят во тьме. Кроме того, нельзя было исключить возможность столкновения с ними, а тогда преимущество явно будет не на стороне его отряда…

Через несколько часов запылали факелы, при свете которых люди накормили лошадей и осмотрели стены туннеля. Они были облицованы вогнутыми плитами прямоугольной формы, между которыми обильно просачивалась вода. Вдоль плит тянулось множество гибких трубок и проволок разной толщины, покрытых лохмотьями плесени. Здесь, в подземелье, железная дорога сохранилась гораздо лучше – так же как и бесконечная лестница из продолговатых камней.

Пользуясь случаем, Олимус присмотрелся к лицам своих спутников и на большинстве из них прочел затаенный страх. Огромная невидимая толща хребта давила и на его сознание. Ненадолго задержавшись, он отправился взглянуть на пленника. Герцог выдержал его взгляд и посмотрел на него чуть ли не с жалостью, как на неизлечимого маньяка.

Гораздо приятнее было общаться с Региной. Ее глаза по-прежнему сияли фанатичным блеском. Заметив это, Олимус поздравил себя с успехом. Он сумел сделать из наложницы верного человека, а это удается крайне редко…

Вскоре факелы были погашены, и процессия двинулась дальше. Прошло еще около трех часов, прежде чем во мраке забрезжило то, что уцелевшие спутники Болотного Кота запомнили как «синюю вуаль».

Фиолетовое свечение могло показаться иллюзией, игрой воображения, утомленного тьмой… Потом Олимусу стало ясно, что свет видит не он один. Из тьмы выступали силуэты людей, лошадей и повозок. Они выглядели зловеще, словно волшебные существа, окутанные аурой кошмара. Бледно-голубая кожа и синие бороды, отливающие лиловым зубы и тусклые болотные огни в глазах… Туннель стал похож на внутренности гигантского, слегка изогнувшегося червя.

Миновав плавный поворот, Олимус увидел источник свечения: проход был затянут чем-то вроде перепонки, «растущей» прямо из стен и дрожавшей, как кусок ткани на ветру. Но никакого ветра не было. Синяя перепонка, паутина или вуаль беззвучно вибрировала, словно за нею билось в муках живое существо. Ее липкие побеги проникали в камни, сливались с полосами стального пути, голубыми зеркалами стекали со свода…

Олимус с опаской приблизился к вуали. Это препятствие, чем бы оно ни казалось, было преодолимо для оборотней. Но преодолимо ли оно для чужеземцев?..

Он опять выбрал самый простой и грубый способ, чтобы проверить это. Земмурский клинок мягко вошел в вуаль – вошел, как в воду, не оставляя разреза.

Почти сразу же Олимус почувствовал на себе чей-то взгляд. Взгляд ИЗ-ЗА вуали, полный презрения и неоспоримого превосходства. Олимус цепенел от этого взгляда, хотя не боялся ничего и никого. Наверное, то же самое ощущала скотина в загоне, когда он приближался к ней с ножом в руке…

Самое неприятное заключалось в том, что он не видел лиц и глаз тех, кто смотрел на него. Они появились позже – всплыли из фиолетовой глубины, словно оживающие утопленники. Вуаль приобрела рельеф, чьи-то глазницы обозначились глубокими воронками на ее упругой поверхности.

Болотный Кот увидел множество лиц и все они, за исключением одного, принадлежали оборотням – молодым и совсем старым, – но среди них не было женщин. Одно из лиц – узкое, обрамленное гривой, которая сейчас была дымчато-синей, – он знал слишком хорошо.

И тут что-то прикоснулось к его мечу по ту сторону вуали – не рука и не твердый предмет. Волна отвращения и злобы накатила на него. Потянув на себя меч, он увидел, что клинок покрылся липкой черной жидкостью…

Олимус не мог заставить коня сдвинуться с места. Тогда он спешился и шагнул в синюю пелену, почти не встретив сопротивления.

Мгновение удушья… Тело Олимуса прорвало вуаль и оказалось по ту сторону преграды. Без неприятных последствий, если не считать фиолетового пузыря, окружавшего теперь его голову. Он обернулся. Позади дрожала вуаль, но уже мертвая и черная, не испускавшая света.

Он понял, что благодаря сомнительному украшению может видеть в полной темноте, причем не только существ из плоти и крови. Он узрел призрак своего отца в окружении оборотней. Своды туннеля проступали сквозь их силуэты. Тяжкий груз безвременного проклятия лежал на каждом из них и оставил отпечаток на лицах, воссозданных человеческим воображением. Отец был одним из клана и все же – чужим, дерзким пришельцем из другого мира.

Холодная струя омыла внутренности Олимуса – он понял, что сейчас призрак пытается спасти его жизнь. Впервые он услышал голоса духов за пределами сновидений. Отец говорил о чем-то с самым старым из оборотней. Они разговаривали, как два смертельных врага, лишившихся оружия и повода для убийства… Потом отец повернулся и приблизился к нему.

– Они пропустят только троих, – сказал он, и от его голоса кровь застыла в жилах Олимуса. – Остальные не нужны.

Болотный Кот не мог похвастаться тем, что понял все, однако призрак уже повернулся к нему спиной, тряхнул своей великолепной синей гривой, струившейся по плечам, как водопад в гроте, и исчез. Дух был лаконичен и пренебрежителен, как всегда.

Олимус шагнул обратно – и попал в перекрестье напряженных и испуганных взглядов. Что-то он принес с собой из-за вуали, какую-то печать обреченности и смерти. Во всяком случае, никто не задавал ему никаких вопросов. Конь отшатнулся от него, но тут же стал удивительно послушным и первым пересек преграду. Следом безропотно двинулись остальные спутники Олимуса.

Теперь по ту сторону вуали не было призрака и оборотней. Каждый из прошедших сквозь нее испытал кратковременное удушье и видел в темноте, потому что был обременен прозрачно-синим пузырем вокруг головы. Олимус остановился, пропуская мимо себя повозки и верховых. Его интересовало только одно: с кем ему предстоит продолжить путешествие? Он догадывался об этом, и очень скоро его догадки подтвердились.

Как только последний человек прошел через вуаль, люди начали задыхаться внутри синих коконов, не пропускавших ни звука. Их ожидала не слишком быстрая, но бескровная смерть. Олимус видел, как чернеют лица, дергаются конечности, вываливаются языки, вылезают из орбит глаза…

Жестокость оборотней показалась ему оправданной и понятной, чего нельзя было сказать о Регине. Она оказалась одной из уцелевших и в ужасе озиралась по сторонам. Вскоре ее окружали почти одни мертвецы в посмертных масках удушья. С их голов сползали тускнеющие сгустки и устремлялись к вуали, чтобы снова слиться с нею…

Болотному Коту даже не нужно было заглядывать в повозки, чтобы узнать, кто третий уцелевший. Лошади беспокойно ржали и метались, пытаясь освободиться от мертвецов, запутавшихся в поводьях. Олимусу пришлось заставить Регину помочь им. Сам он почувствовал внезапный приступ голода. Нимало не смущаясь обилием покойников, он стал жевать вяленое мясо. Регину же тошнило при одной только мысли о еде. Ему показалась дурацкой ее разборчивость. В конце концов, члены его банды сами были убийцами…

Голубое облако, окутывавшее голову Олимуса, беспрепятственно пропускало не только воздух, но и пищу. Правда, он заметил, что куски мяса, попадавшие ему в рот, были значительно меньше, чем те, которые он накалывал на острие своего кинжала. Однако странности пузыря, оказавшегося в каком-то смысле живым, не пугали, а только забавляли его.

Когда Болотный Кот закончил трапезу, они двинулись в путь. Регина управляла повозкой, в которой лежал снова связанный герцог. Олимус ехал рядом. Следом тянулся целый табун из двух десятков лошадей.

За первым же поворотом гостей поджидали существа из плоти и крови, а также низкая карета из темного дерева с непривычными плавными очертаниями и бронзовыми волчьими головами на дверцах – символами Серой Стаи.

Олимус не без любопытства рассматривал офицеров ложи, внушавшей на западе такой страх, их узкие мечи в ножнах, покрытых искусной резьбой, дорогие, но неброские одежды из бархата и меха, кожаные ошейники, усыпанные драгоценными камнями. Лица за прозрачно-голубыми масками казались обескровленными и пустыми. Внешне они были совершенно спокойны и безразличны, хотя их миссию нельзя было назвать обычной, – впервые за много лет человек, не родившийся в Земмуре, прошел через вуаль и к тому же привел с собой женщину и пленника.

Старший офицер имел приказ доставить всех троих в Дарм-Пассарг. Его взгляд на несколько секунд задержался на завернутом в плащ клинке, рукоять которого торчала над плечом Олимуса. Он узнал это оружие и помнил, кому оно принадлежало. Тогда он улыбнулся своим мыслям. Странные дела творились в восточных королевствах, а коварство Магистров Лиги оставалось неисчерпаемым.

Не приветствуя гостей и не произнося ни слова, оборотень жестом указал на карету. Олимус спешился и велел герцогу выйти из крытой повозки. Не развязывая Левиуру рук, подтолкнул его к экипажу. Тот задержался, внимательно рассматривая людей из Стаи.

У герцога появилось нехорошее предчувствие, что его конец близок. Он оказался в руках тех, кто подготовил заговор. Длинноволосый ублюдок был всего лишь исполнителем – теперь Сайр не сомневался в этом.

Старший офицер невозмутимо смотрел сквозь него. Он просто выполнял свою работу. Имя Левиура значило для него не больше, чем собачья кличка…

Как только трое чужеземцев сели в карету, экипаж тронулся с места. Олимус оценил его совершенство – они двигались удивительно быстро и мягко, хотя отчетливо слышался ритмичный стук колес о камни. Впереди и сзади скакали мрачные всадники. Дважды промелькнули встречные экипажи, тоже окутанные голубым облаком и казавшиеся призрачными отражениями в зеркале, освещенном зимней луной…

Олимус сидел молча и смотрел в пустоту. На его лице застыла жуткая улыбка. Он давно ощущал притяжение этих мест. Здесь его ждала награда, новая судьба и новое возвышение.

Призрак обещал ему это.

А хозяин никогда не обманывал.

Глава десятая

Магистр Йэлти

Гладкие серые купола земмурской столицы торчали над линией горизонта словно яйца, отложенные прямо в бесплодной земле. Ветер обносил их сугробами белой пыли. Город окружали каньоны с отвесными стенами, служившие прекрасной естественной защитой. Хотя Олимус не представлял, кто мог угрожать оборотням, кроме варварских племен. Но линия обороны от варваров проходила далеко от столицы, по территории северных стай. Действительно, уже более пяти веков никто не нарушал обманчивый покой Дарм-Пассарга, в котором никогда не прекращалась незримая война против всего остального мира.

Узкие перемычки между пропастями каньонов были похожи на ажурные мосты, созданные безумным архитектором, однако никто не нашел бы на них и следа от инструмента. Еще большими безумцами были те, кто несся по ним, не снижая скорости. Сверху город напоминал огромного жирного паука с шишковатым телом; во все стороны от него тянулись тончайшие паутинки мостов, по которым сновали микроскопические существа.

Завороженный этой странной и тревожной картиной, Олимус не замечал ни Левиура, ни Регины, подавленных мрачным величием восточной столицы. Опоры моста, по которому они мчались, тонули в вечернем тумане и сумерках где-то далеко внизу. Крылатые демоны Гангары, изваянные из камня, стерегли въезды и ступени, ведущие к серым куполам и башням с узкими окнами. Издали это делало их похожими на припавших к земле великанов, настороженно следящих за всеми, кто въезжает в город.

Но три обезглавленные башни ослепли навсегда. Как черные обломанные пальцы они протыкали небо, напоминая о катастрофе, поразившей юг Земмура почти полсотни лет назад. Тогда взрыв Небесного Дракона вызвал землетрясение, уничтожившее не только ветхие каменные строения, но и несколько мостов. От них остались только осыпающиеся скалы опор. Обвал похоронил в общей могиле около трехсот оборотней. В их числе были пятеро офицеров Серой Стаи.

Все это постепенно стиралось из памяти обитателей Дарм-Пассарга, но оставались те, кто никогда ничего не забывал. Это было смыслом их слишком долгой жизни. Магистры Лиги Нерожденных – существа без желаний и почти неуязвимые для чужих интриг – никогда не изменяли своим целям и ничего никому не прощали.

Поэтому Олимус был обречен, хотя еще не догадывался об этом. Как бабочка, летящая к открытому огню. Только его свет был тьмой.

Они въехали в столицу и оказались в каменном лабиринте, из всех щелей которого сочились миазмы чужеродности и отторжения. Слишком высокие стены, слишком узкие окна, слишком низкие двери, мосты, переброшенные через улицы, аморфные скульптуры из темного камня, решетчатые украшения из позеленевшей бронзы. Этот город чем-то напоминал звериное логово, – казалось, животные инстинкты заставляли его обитателей забиваться в темноту. Возможно, волчья половина была причиной того, что они чувствовали себя более защищенными, имея над головой пещерные своды.

Карета подъехала ко дворцу, распластавшемуся на площади в окружении трех церквей, больше похожих на сторожевые башни. Неровные щупальца пристроек протянулись от него во все стороны – в соответствии с каким-то неясным замыслом. Средняя часть дворца была увенчана куполом, озаренным взошедшей луной. Издали скорлупа гигантского яйца казалась надтреснутой, но вблизи становилось ясно, что весь купол покрыт густой сетью ветвящихся линий. Что это было – карта, магический инструмент, местный оракул?.. Если ответ и существовал, то не для чужеземцев.

Экипаж остановился возле длинной пристройки, ступенями поднимавшейся к основному зданию и сливавшейся с ним. Офицер Стаи, сопровождавший карету, повел Олимуса и Регину по гулким пустынным коридорам, однообразие которых нарушали только бронзовые статуи и смена узоров на панелях. Заботы о герцоге были поручены двум слугам, которые увели связанного Левиура в неизвестном направлении. Больше всего Сайра уязвило то, что дочь даже не проводила его взглядом. Но не так сильно, как уязвило бы раньше. В нем вызревала злоба, порожденная предательством Регины и страданием.

Во дворце странная пара вызвала у придворных легкую заинтересованность. Несколько раз офицер останавливался, чтобы побеседовать с подданными земмурского короля. Болотного Кота удивило то, что его не обыскали и даже не разоружили. Либо оборотни ему доверяли – хотя в это трудно было поверить, – либо полностью пренебрегали опасностью.

Офицер привел гостей в маленькую квадратную комнату без окон и мебели. Свет проникал сюда через решетку в стене, но его источник оставался неразличимым. Закрыв дверь, офицер нажал на какой-то выступ, и пол дрогнул у них под ногами. Олимус ощутил внезапную тяжесть и понял, что, комната поползла вверх. Подъем длился несколько десятков секунд и сопровождался гудением какого-то механизма.

Когда Олимус вышел за дверь, ему показалось, что он снова очутился под открытым небом… Он стоял в центре огромной арены, накрытой невидимым в темноте куполом. Издали доносилась странная музыка, похожая на завывание ветра.

Потом он увидел две багровые звездочки, медленно плывущие где-то вдали. И вдруг они оказались совсем близко. Высокая фигура выступила из мрака – два адских зрачка принадлежали ей.

Как когда-то Стервятник в подземелье Фруат-Гойма, Олимус уже не мог оторвать взгляда от этих зрачков. Они существовали как бы отдельно от тощего бледнокожего тела, лица с необычно высоким для оборотня морщинистым лбом, узкогубым ртом и тонким прямым носом.

Незнакомец был дьявольски красив. Но его красота пугала; в ней было что-то неизменное, замороженное и мертвящее. Мантия из драгоценного серебристого меха обволакивала его, будто облако инея.

Он поднял руку, и вокруг вспыхнуло светящееся кольцо – все тот же холодный голубоватый свет… Сияние кольца резало глаза, и невозможно было увидеть его источник. Внутри него находился черный кристалл, заключенный в металлическую решетку. Небрежным жестом незнакомец удалил офицера Стаи за пределы светящегося кольца.

Не видя Регины, Олимус чувствовал рядом с собой ее дрожь. При этом сам он не владел своим телом. Два красных глаза «высасывали» из него волю. Тем не менее, его не покидало ощущение, что кто-то наблюдает за происходящим из темноты. Кто-то, имевший не меньшую власть, чем оборотень в серебристой мантии…

В глубине мерцающего кристалла что-то зашевелилось. Незнакомец ослабил свое влияние, и Болотный Кот сумел отвести от него взгляд. В следующее мгновение он узнал того, кто находился внутри изысканного черного гроба и испытал громадное облегчение. Олимус узнал обитателя каменных стен, существо, тонущее в зеркалах, призрак отца…

– Это и есть наш новый слуга? – спросил у призрака оборотень, почти не открывая рта. Его голос был тихим, но навязчивым, как собственные мысли. Впрочем, к тому моменту Олимус уже не отличал собственных мыслей от внушенных извне.

Хмурый озлобленный призрак, заключенный в кристалл, казалось, мучительно вытягивается, пытаясь выйти за пределы решетки. Покрываясь испариной, Болотный Кот понял, что и его всемогущий союзник здесь – всего лишь раб.

– Да, – раздался хрустальный голос, почти звон. Это вибрировал кристалл, делая различимыми тонкие вибрации Стервятника. Теперь его слышала даже Регина, оцепеневшая от ужаса.

– Он захватил и привел с собой Левиура, – продолжал несчастный дух. – Рядом с ним – дочь герцога… Видишь, Йэлти, я выполнил то, что обещал Глану.

Губы того, кого назвали Йэлти, дрогнули, что, должно быть, обозначало улыбку.

– По-моему, ты заговорил о каком-то искуплении? Но ты сделал лишь то, что должен был сделать. Это не так уж много и не так уж важно. Твой щенок… он не внушает доверия. Так же, как и ты. Глан не понял этого и поплатился телом.

Олимус хотел ответить какой-то дерзостью, но не смог разжать челюсти. Прочерк красных огней – и он превратился в послушного пса, прислушивающегося к разговору хозяев. Призрак в кристалле казался бы бесконечно уставшим, если бы не злоба, искажавшая каждую складку бесплотного лица.

– Чего ты хочешь теперь? – Кристалл прозвенел совсем тихо.

– Эта самка рядом с ним… Зачем она здесь?

– Ее можно использовать. Когда Белфур останется без правителя…

– Она не нужна. Эти твари тупеют, когда рядом с ними появляется женщина. Пусть твой щенок докажет свою преданность.

Болотный Кот вздрогнул. Предчувствие поразило его, как обещание… Все, что он совершил до сих пор, казалось детской игрой по сравнению с тем, что предстояло сделать в будущем. Правда, при условии, что Йэлти оставит его в живых. До сих пор Олимус сильно сомневался в этом.

– Ты что, не слышишь? – безразличный голос оборотня стал чуть более громким. – Король посвятит его в рыцари Земмура. Мне нужна кровь самки… и ее голова. Пусть начинает прямо сейчас.

Дочь Левиура упала на колени и обмякла, как будто из нее вынули скелет. Проделать путь, полный унижений, чтобы закончить здесь свою жизнь, казалось вопиющим абсурдом. И все же она еще надеялась, что в Олимусе осталось хоть что-то человеческое.

Он повернулся к ней, и она увидела его глаза. Пустые, как у змеи. В это мгновение последняя искра надежды покинула ее и погасла где-то под темным куполом.

Стервятник корчился внутри кристалла. Он знал, каким будет наказание, если человек подведет его. Но теперь он был бессилен что-либо изменить. Вся его сущность перетекла в цепенеющий мозг Олимуса и душу, которую предстояло похоронить как можно глубже. На краткий миг Люгеру показалось, что у него снова появилось тело. На самом деле человек, как послушная тень, следовал его замыслу.

Олимус выдернул из-за плеча сверток и рывком развернул плащ. Красные зрачки Йэлти вспыхнули, когда он увидел меч Гха-Гулов, врученный Ясельдой последнему барону клана – валидийцу Люгеру. Оружие было здесь в своей стихии…

Холодный ад голубого огня. Бескрайняя арена. Жертва, уже умершая в собственных мыслях. Близость непоправимого зла. Духи оборотней, следящие из темноты. Музыка, превратившаяся в низкий барабанный грохот, вводящий в транс. Присутствие Магистра Лиги Нерожденных… Прямо сейчас закладывались основы нового и непостижимого для Олимуса волшебства.

Он был растерян и подавлен, но это не означало, что он не мог сделать самого простого и очевидного. Того, чего от него хотели.

Регина завизжала и рванулась за пределы светящегося кольца. Он настиг ее тремя широкими шагами и ударил сбоку, проломив несколько ребер. Не переставая кричать, она упала и попыталась отползти, опираясь на локоть. Тогда он еще раз поднял меч и на границе света и тьмы одним сильным ударом отрубил ей голову.

Крика уже не было, но еще страшнее шумела бьющая из шейной артерии кровь. Если бы голова упала лицом вверх, он, наверное, тут же сошел бы с ума. Но этого не случилось, и он смотрел на подрагивающие конечности трупа, пока серебристая мантия Йэлти не надвинулась на него и красные зрачки жадно поглотили его ужас.

Ритуал продолжался. Дряхлый король Шедарг, отец бывшей королевы Валидии Ясельды, посвящал в рыцари еще одного шута с запада. Так хотел Магистр Йэлти, а что было хорошо для Лиги, было хорошо и для Земмура. Шедарг был слишком стар, чтобы спорить или интересоваться интригами Магистров. Те обеспечили ему спокойную старость; мечтать о большем было бы непростительной наглостью со стороны монарха.

Когда-то король сам выводил стаи оборотней на битвы с варварами и еще помнил времена, когда пещерный город Фруат-Гойм был неисследованной частью захваченных территорий. Но любой из Магистров Лиги был намного старше его и помнил намного больше. Время научило Шедарга принимать вещи такими, какие они есть.

Сейчас он со снисхождением смотрел и на длинноволосого юнца в забрызганной кровью одежде, и на ритуальные мечи кланов, и на урны с прахом рыцарей, и на введенных в транс приближенных. Он безразлично смотрел даже на обезглавленный труп и круглый сосуд, из которого свисали чьи-то волосы.

Колдовство Йэлти… Король не мог не признать, что оно неоднократно спасало ему жизнь. Но какова будет плата? Когда и где ему, дряхлеющему оборотню, придется заплатить за все – и за свои преступления, и за чужие? И за то, что он на многое закрывал глаза?.. Он отогнал бесплодные мысли и сосредоточился на ритуале посвящения.

Йэлти как раз сделал надрез на запястье Олимуса, собрал в широкую чашу его кровь и поднес чашу к трону. Уже очень давно Шедарг не превращался и не лакал человеческой крови. Сейчас этого требовал обычай.

Он обвел взглядом фанатичные лица воинов и посмотрел на чуть ироничное лицо Магистра. Потом отпил молодой крови и почувствовал приятное легкое головокружение. Теплое облако расползалось по его коченеющим членам, он ощутил себя помолодевшим на десять лет, и тут, конечно, не обошлось без магии Лиги. Йэлти был весьма искушен в подобных делах. Правда, эйфория, к сожалению, длилась недолго.

Шедарг поднялся с трона и спустился по ступеням на арену. Из его рук Олимус принял меч, омытый кровью жертвы. Кто-то, неслышно приблизившись сзади, надел на шею нового Гха-Гула ошейник с тремя бриллиантами чистой воды. Олимусу показалось, что он чувствует запах ошейника. Он не хотел даже думать о том, из чьей кожи был сделан этот отличительный знак Стаи.

Ему показали рельефную карту Земмура, высеченную в огромном полудрагоценном камне, и границы его владений. Но Олимус знал, что вряд ли когда-либо появится там. Он прочел свою судьбу в кошмарном гипнотическом взгляде Магистра Йэлти…

Где-то за пределами видимого круга кружились в танце вечного проклятия мертвые Гха-Гулы, Стервятник Люгер и Магистр Глан.

Часть третья

Предводитель оборотней

Глава одиннадцатая

Поход на юг

Стая из восьми сотен конных воинов перевалила через хребет Согрис в его южной, наиболее узкой части. Позади был тяжелый трехнедельный путь вдоль безжизненных берегов Океана Забвения. Около пятидесяти оборотней навсегда остались там, погибнув в стычках с горцами. Уцелевшие не брали с собой раненых и пленных. Все они устали, но не утратили боевого духа.

Вытянувшись темной змеей, вползала стая в южную пустыню. Ее вел четырнадцатый барон Гха-Гул, известный в Белфуре под прозвищем Болотный Кот, а еще раньше получивший в шуремитском монастыре имя Олимус. Восемнадцати лет от роду, он был моложе большинства своих солдат, однако никто не оспаривал его главенства.

Впервые в истории Земмура предводитель стаи не был оборотнем. Но и миссия его была весьма необычной. Еще никогда стая не проникала так далеко на юг в неисследованные земли варваров. Олимус отправился в этот самоубийственный поход, не подозревая о том, что его ожидает. В таком же неведении пребывали остальные воины. Их учили служить и сражаться, а не задавать ненужные вопросы. Они с радостью шли на смерть, если при этом была возможность покрыть свой род неувядающей славой. Идеальные солдаты под предводительством настоящего маньяка…

Стервятник снова вел Олимуса к цели. Целью был заброшенный город Кзарн, окрестности которого никто не знал лучше его. Но и Люгер был не в состоянии избежать опасностей и ловушек, таившихся в глубине южной пустыни. Его преемнику предстояло испытать то, что когда-то испытал он сам, путешествуя вместе с аббатом Кравиусом.

Стаю и ее одержимого вожака не остановили ни нехватка воды, ни трудности передвижения по песчаным дюнам, ни нападения пустынных волков, ни гибель трех десятков воинов авангарда в зыбучих песках…

Олимус вел оборотней все дальше на юг, мимо развалин покинутых городов и селений, мимо остовов древних машин, мимо белых, как снег, скелетов, обглоданных шакалами и отшлифованных ветром. Его воины, рискуя своими жизнями, добывали жалкое количество воды в редких заболоченных низинах, над подземными источниками. В таких местах обитали гигантские жабообразные монстры. Эта вода обходилась слишком дорого – издыхающее чудовище уносило с собой в топкую могилу десятки отравленных стрел и вонзенные в глаза копья.

Беспощадное солнце сводило с ума. Найти тень в пылающий полдень становилось все труднее. Остались позади острова скал, развалины городов, оазисы и даже раскаленные солнечными лучами ржавые механизмы. Во все стороны протянулась равнина, изрезанная полукружиями сыпучих ловушек. В них солдаты иногда находили пустынных животных – волков, безухих собак и крупных грызунов, похожих на крыс. Вскоре оборотням пришлось есть этих тварей; запасы продовольствия таяли с каждым днем, и никто не знал, сколько еще продлится поход, прежде чем стая достигнет цели.

По ночам Олимус уходил подальше от места стоянки, разводил небольшой костер и долго сидел над тлеющими углями. Издали он напоминал демона, носящего в себе частицу ада. Никто не смел тревожить его в это время. Он не боялся нападения – призрак всегда находился рядом с ним и предупреждал об опасности или приближении земляных червей. Стервятник наставлял человека, и новоявленный барон жадно впитывал любые сведения о враждебном юге.

Но это не уберегло стаю от дневного кошмара. Несколько человек сошли с ума, что привело к кровавой резне. Олимусу пришлось лично наводить порядок, урезонивая озверевших оборотней с помощью своего меча. Ночью он устроил показательную казнь, оказавшуюся не такой уж бессмысленной…

Все были слишком измучены жарой и многосуточным походом, чтобы хоронить умерших. Стая уходила все дальше на юг, оставляя за собой брошенные обозные повозки, лошадиные трупы, мертвецов и экскременты.

В конце концов, наступил день, когда погасло солнце. Олимус знал, что это означает. Они приближались к Месту Пересечения…

Для оборотней же наступление тьмы стало спасением от жары и признаком того, что мир окончательно утратил свой обычный порядок. Возвращение теперь уже казалось невозможным, и отчаяние сделало их еще более злобными, еще более беспощадными.

Они остановились на мерцающей равнине, купаясь во внезапно наступившей благодатной прохладе, и смотрели на огромный седой Глаз Дьявола, всплывавший над горизонтом. Как и предсказывал призрак, ночное светило оказалось в несколько раз больше своего обычного видимого размера. Теперь Болотный Кот ожидал появления двойника Глаза. Чтобы укрепить свой авторитет в стае, он объявил об этом своим офицерам.

Когда двойник взошел в противоположной стороне небосвода и светила устремились навстречу друг другу, исчезли последние ориентиры. Больше не существовало направления на юг, смены дня и ночи, прямая перестала определять кратчайшее расстояние между двумя точками на земной поверхности, а течение времени замедлялось по мере приближения к Кзарну.

Олимус счел, что наступил момент пустить в ход свой главный козырь. Этим козырем было существо, перекупленное агентами Стаи у свободных охотников на юге Морморы и с большим трудом доставленное в Земмур. Оно было маленьким подарком Йэлти четырнадцатому барону Гха-Гулу. Его везли в клетке, внутри закрытой повозки обоза. За время похода оно получило среди солдат прозвище Песчаный Человек. Те, кто его кормил, всегда видели существо в почти полной темноте.

Когда клетку открыли и Песчаный Человек вылез из нее, позвякивая сочленениями металлического ошейника, Олимус скривился от отвращения. Даже при свете двух лун зрелище было не для слабонервных. Человеческого в обитателе пустыни осталось ровно столько, чтобы сходство казалось жуткой шуткой сбесившейся природы. Он был абсолютно голым и розовым, как свиной живот. Когда существо стояло чуть согнувшись, его руки доставали до земли. Пальцы оканчивались присосками размером с крупную монету. Лысая голова была узкой, и череп сильно выступал сзади, словно костяной флюгер. Губы на его лице отсутствовали, и оба ряда зубов были обнажены – возникало впечатление, что тело увенчано оскалившимся черепом. Безбровые глаза представляли собой две почти нераскрывшиеся щели, сквозь которые не проникал песок даже при сильном ветре. На голове и груди Песчаного Человека были видны свежие шрамы – так поработали над ним колдуны Земмура, превращая дикаря в послушное существо. Насколько им это удалось, предстояло судить барону Гха-Гулу.

Песчаный Человек должен был провести стаю трудным, почти непреодолимым для человека путем от Места Пересечения до Кзарна. Провести «вдоль течений, исходящих из этого неописуемого места и ощутимых только обитателями пустыни». Так говорил Стервятник, и Олимус в глубине души считал его слова бредом. Он не доверял проводнику-дикарю, но убедился в том, что у него нет выбора.

…Двое всадников удерживали Песчаного Человека на двух цепях, прикрепленных к ошейнику. Существо металось, издавая высокие тоскливые звуки, пока его не успокоили ударами плетей. После этого Олимус начертил на песке знаки, смысла которых сам не знал, – его научили этому в Дарм-Пассарге.

Знаки возымели странное, почти гипнотизирующее действие. Песчаный Человек долго и внимательно изучал их. Когда барону показалось, что дальнейшее ожидание бессмысленно, урод сорвался с места и побежал, натягивая цепи.

Никому из людей еще не приходилось видеть такого уродливого аллюра. Пустынное существо передвигалось, как животное, опираясь на все четыре конечности и оставляя за собой бесформенные следы. Оно выписывало плавные кривые, но, оглядываясь на тянувшийся позади отряд, Олимус неизменно видел идеально прямую линию.

Проводник вел стаю в течение нескольких часов с приличной скоростью, не требуя ни пищи, ни воды. Его голое тело даже не покрылось потом. Он дышал ровно, как хороший скакун. Ветер, несущий песок, не причинял ему никаких неудобств.

Темные скалы на горизонте постепенно увеличивались в размерах, пока не превратились в две отвесные стены сужающегося коридора, в который, как в воронку, погружалась стая. Стены были настолько высокими, что вскоре закрыли большую часть неба и обе луны. Мосты, переброшенные через ущелье на невообразимой высоте, отбрасывали на землю решетчатые тени…

В конце концов, путь по дну ущелья привел оборотней на равнину, над которой уже не было неба и светил. Твердый купол темноты накрыл затхлое пространство с невидимыми границами. Олимус почувствовал разлитый в воздухе запах. Это был забытый запах из детства. Ни с чем не сравнимый аромат травохранилища. Было что-то невыразимо зловещее в этом ненавязчивом отзвуке прошлого.

Потом впереди забрезжил лиловый свет. Призрак предупредил Олимуса, что надо опасаться этого места и злых шуток, которые могло сыграть с человеком собственное воображение. Когда Люгер вспоминал об этом, Олимус слышал незнакомый ему голос аббата Кравиуса: «Отсюда начинается дорога на юг. Для тех, кто не хочет блуждать по кругу. Здесь каждый находит то, с чем не хотел бы встречаться».

Самому барону было достаточно увидеть силуэт, темнеющий на горизонте, чтобы узнать очертания шуремитского монастыря, где десять лет назад он совершил свое первое убийство.

Туда он действительно не хотел возвращаться, но неудержимая сила «течения» влекла Песчаного Человека к месту, откуда начинались все другие пути.

Стая разбила лагерь у подножия хребта, неподалеку от монастырских стен. В отличие от настоящего предгорья здесь стояло полное безветрие. Поскольку смена дня и ночи была чисто условной и время кое-как измерялось песочными часами, барон Гха-Гул решил сразу же отправиться в монастырь. Он пошел к воротам один, положившись на свое чутье и свой меч. Он чувствовал спиной сотни настороженных взглядов, которыми его провожали оборотни.

Разлитое повсюду лиловое сияние почти не оставляло теней. Олимус нашел ворота незапертыми. Петли пронзительно заскрипели, когда он толкнул одну из створок. Монастырский двор был в точности таким, каким он его запомнил. Застывший в неподвижности сад казался вылепленным из воска. Аккуратное здание церкви возвышалось над домом аббата и домом для гостей. Службы, прилепившиеся к южной стене, сливались в серый неразличимый ряд. Не хватало только одной детали – человеческого присутствия. Монастырь представал не просто вымершим. Здесь не осталось даже следов пребывания монахов.

Олимус прошел по главной аллее и, повинуясь невнятному импульсу, повернул в сторону травохранилища. Ему все меньше нравились декорации к еще не начавшемуся спектаклю. Но изменить что-либо было не в его силах. Он до сих пор не знал, что именно должно произойти, чтобы открылась дорога в Кзарн.

Возле двери травохранилища он услышал какой-то шорох, доносившийся изнутри. Шорох, шум движения, но не звуки дыхания. Он открыл дверь и вошел в полутемное помещение, наполненное запахами зелий и трав. Кроме того, тут было изобилие склянок, ванн, горшков и ступ. Над низким деревянным столом склонилась массивная фигура в монашеской рясе.

Капюшон был поднят, но Олимус уже догадывался, кто это. Он разглядел толстые окровавленные пальцы, перебиравшие пучки каких-то растений. Человек обернулся, и барон Гха-Гул увидел его лицо.

К чести своей, Олимус даже не вздрогнул, потому что был готов к худшему. Он только нервно усмехнулся.

Травник Ворос улыбнулся ему в ответ. Олимус ощупывал его взглядом. Он изучал рану в животе, окруженную пятном запекшейся крови, и рану на шее – черную, с рваными краями, но уже бескровную. На своем коротком веку он повидал немало мертвецов и точно знал, что такие повреждения смертельны.

Глава двенадцатая

Обезглавленная любовница

– Вернулся, сопляк? – спросил Ворос, не переставая перебирать руками травы. Когда он говорил, воздух со свистом вырывался сквозь дыру в горле. Края раны подрагивали и шевелились, словно у травника было два рта. – Вернулся, чтобы опять помешать мне…

Эта непонятная фраза заставила Олимуса насторожиться. Он сделал несколько шагов, стараясь держаться подальше от травника, и заглянул в глубокую нишу в дальнем конце хранилища, где когда-то стояла лежанка. Она и теперь была там, и на ней лежала Регина в легком летнем платье.

Дочь Левиура ласково улыбнулась, увидев барона, и протянула к нему руки. В правой руке она держала костяной гребень, которым расчесывала свои роскошные волосы. И тут Олимус увидел, что ее голова отделена от туловища. То, что он принял вначале за темную нить какого-то украшения, было тонкой аккуратной линией разреза.

– Люби меня, милый, – произнесла голова, после чего тело Регины медленно поднялось с лежанки и, мягко ступая, направилось к нему. Голова следила за туловищем ясным взглядом, удобно расположившись в углублении подушки…

В правой руке, появившейся из-за спины безголового тела, обнаружился миниатюрный арбалет, которым Олимус залюбовался бы в другое время как чудесным образцом оружейного искусства. Но сейчас ему было не до этого. Серебристый блеск стрелы, направленной прямо в лоб, почему-то отвлекал от праздных мыслей.

Он не был трусом, однако его замешательство оказалось настолько сильным, что ему захотелось убежать подальше от этого места. Он уже собирался сделать это, когда обнаружил, что дорогу к двери преградил травник Ворос, державший в руках засохший ветвящийся стебель какого-то растения. На глазах у Олимуса стебель вытягивался и утолщался, превращаясь в трезубец угрожающей длины с остро заточенными зубьями.

Ворос был намного выше и массивнее барона Гха-Гула. Трезубец в его руках являлся грозным оружием. Когда травник держал его перед собой, он оказывался вне досягаемости для меча. Олимус почувствовал себя совершенно беззащитным, как голый человек в медвежьей яме.

В этот момент он забыл о призраке, но призрак помнил о нем. Мерцающий силуэт Стервятника появился над левым плечом Вороса и завертелся вокруг него искрящимся вихрем. Через мгновение его размытая субстанция заполнила пространство вокруг Олимуса и оказалась у него внутри.

Он вдыхал и выдыхал Люгера вместе с воздухом; тот растворился в его крови и лимфе, пронизывал каждую частицу его тела, как эфирный ветер. Такими же зыбкими стали его мозги. У него не осталось ни одной связной мысли, только обрывки видений и чужой навязчивый шепот, минующий уши.

Искривленные зубья трезубца были уже совсем близко от его лица, когда Стервятнику удалось остановить время. Он выбрал момент, чтобы передать четырнадцатому барону клана запретное имя. Магическая вибрация пронзила Олимуса, и он впервые увидел свой будущий ад.

Голоса стонали во тьме в вечных муках… В красной дымящейся пелене обезглавленное женское тело в легком платье и с арбалетом в руках выглядело еще более нелепо, чем в полумраке мужского монастыря. Застывшая туша травника казалась окаменевшим охотником из кошмара.

Потом он увидел фигуры, выступавшие из пелены и взиравшие на него со злобой и отвращением, – тех же оборотней, которых он встретил за синей вуалью. Они окружили Олимуса и его обездвиженных врагов. Внезапно барон почувствовал, что его рука, державшая меч, пуста. Размытый призрак клинка блуждал в кольце рыцарей, как передаваемый по наследству драгоценный талисман.

Внезапно меч сгустился и вновь обрел материальность в руках одного из самых молодых оборотней. Тот тщательно выбирал место и направление удара. После чего вогнал меч под сердце Вороса.

Пребывающий в одном-единственном моменте остановившегося времени травник даже не шелохнулся. Извлеченный из его тела клинок оказался чистым, как будто пронзил воду. То же самое оборотень проделал с безголовой статуей девушки. Обыденно и спокойно, словно упражнялся с чучелом.

Затем меч вернулся в руку последнего живого барона. Оборотни тонули в красном тумане, возвращаясь к вечной пытке. Среди них была и высокая худая фигура Стервятника. Олимус узнал его по волосам, которые теребил нездешний ветер.

Багровый мир исчез так же внезапно, как и появился. В следующее мгновение предводитель стаи снова оказался в травохранилище. Он не успел моргнуть, как трезубец пригвоздил его к деревянной стене.

Сильный удар перекладиной по кадыку вызвал у него приступ удушливого кашля. Откашлявшись, он обнаружил, что его шея охвачена двумя зубьями, вонзившимися в стену, и только это не дало ему упасть.

Над древком трезубца, казавшегося Олимусу древесным стволом, маячило улыбающееся лицо Вороса – не живого, но и невредимого. Магия клана Гха-Гулов оказалась бессильной и бесполезной. Дыра под сердцем не сделала травника более мертвым, чем он был до того.

То же самое можно было сказать о теле Регины. Оно передвигалось изящными шажками и остановилось бок о бок с Воросом. Арбалет все еще был направлен на Олимуса. Голова, лежавшая в отдалении, залилась нежным девичьим смехом.

– Почему ты хочешь убежать? – спросил знакомый голос. – Тебе придется любить меня, дорогой… Разве я тебе не нравлюсь? Ведь это ты сделал меня такой…

Лоб барона Гха-Гула покрылся испариной. Он понял одну вещь, которую мог бы понять и раньше: нельзя убить то, что уже мертво. С другой стороны, у него появилась надежда. Травник не прикончил его сразу. Происходящее в Месте Пересечения должно было иметь тайный смысл. Очередное испытание? Мистическая игра? Искусство преодолевать искушения?..

Олимус был человеком действия, а не размышления. Он не искал ответы внутри себя. Поэтому он терпеливо ждал, чего захотят от него воплощения тех, кого он убил.

– Убери меч, – приказал Ворос, и Олимус послушно спрятал в ножны бесполезное оружие. – Теперь иди за ней.

Женская фигура проплыла мимо него и исчезла за дверью. Травник вытащил из стены трезубец, и барон перестал чувствовать себя мухой, наколотой на булавку. Он вышел на монастырский двор и увидел светлое платье, уже мелькавшее между деревьями застывшего сада. Пришлось идти быстро, чтобы не потерять его из виду. Оглянувшись, Олимус увидел, что травник шагает за ним и бережно несет в руках голову Регины.

Они подошли к восточной стене. В том мире, который Олимус помнил и который считал реальным, эта стена была частью хребта, надстроенной до необходимой высоты. За нею начинался крутой подъем к заснеженным вершинам. Теперь в той стороне не было гор, а только пустое темное пространство, необъяснимым образом притягивавшее барона Гха-Гула.

В стене, которой полагалось быть глухой, имелись ворота, затянутые жидким зеркалом. Олимус посчитал его жидким из-за пробегавшей по зеркалу ряби, искажавшей отражения. Он увидел в зеркале себя, безголовую женскую фигуру и приближавшегося травника.

Возле зеркала Регина обернулась и положила руки ему на плечи. Арбалет куда-то исчез. Нежные пальцы коснулись его кожи… Он долго не мог оторвать взгляда от черно-фиолетового среза шеи и изуродованных внутренностей. Ничего более безумного, чем ласки безголовой женщины, он не мог себе представить. Тем не менее, ему пришлось испытать их.

Похоже, Ворос добровольно взял на себя роль слуги или безмолвной подставки для головы.

– Люби меня, – прошептала голова. – И я открою тебе дорогу в Кзарн.

Одного этого обещания было достаточно, чтобы Олимус изменил свое отношение к происходящему. Обычный человек вряд ли выдержал бы это. Но барон не был обычным человеком. Извращенное зло стало его стихией. Даже размытую грань между реальностью и галлюцинацией он переступил без труда.

Он хладнокровно обнял женское тело, потом протянул одну руку и коснулся поверхности зеркала. Ладонь ощутила холод и твердость стали.

Руки Регины уже раздевали его и потянули вниз. Голова, находясь в руках у монаха-травника, шептала какие-то сладострастные глупости. Олимус поразился самому себе, когда вдруг почувствовал возбуждение.

В этот момент он понял, что в нем есть нечто нечеловеческое. Но это «нечто» не было и звериным. Он был превращен в машину убийства и насилия, обросшую хищной плотью, и управляемую из недоступной области мозга…

Конечно, ему не хватало женских губ и волос. С закрытыми глазами он инстинктивно тянулся к ним, но потом вспоминал, что они находятся в десятке шагов от него. В остальном же тело Регины вполне соответствовало его воспоминаниям. Оно было таким же податливым и жадным до ласк.

Он грубо разорвал платье и впился зубами в ее кожу, имевшую знакомый запах. Голова вскрикивала в руках травника, когда он причинял телу боль. Женские ноги обвили его, заключив в тесный капкан страсти. Руки терзали спину. Ногти ритмично вонзались в нее, словно шпоры в бока скакуна…

Жуткая любовница заставила Олимуса забыть обо всем. Естественная человеческая брезгливость и страх дремали за толстыми непроницаемыми стенами похоти, имевшей неиссякаемый источник… В огромном зеркале он увидел себя – длинноволосое чудовище, занимающееся любовью с безголовым трупом. Олимус ощущал присутствие Люгера, но тот оставался невидимым, словно птица, парящая за облаками. Барон был доволен собой и надеялся, что отец тоже им доволен…

Наконец голова закричала от боли и наслаждения одновременно. Она кричала так долго и так страшно, что у травника Вороса задрожали руки. Тело же, вцепившееся в Олимуса, словно паук, сразу стало отвратительным и чужим. В перерезанном горле начало пульсировать что-то. Барон с трудом оторвал от себя ослабевшие девичьи руки и откатился в сторону, схватив одежду и меч.

Длинная извилистая трещина расколола поверхность зеркала, а заодно и землю под телом Регины. За открывающимися воротами появилась гладкая, как стол, равнина, слегка подсвеченная далеким зеленым сиянием. Волшебный и манящий пейзаж…

Женское тело некоторое время цеплялось руками за край расширяющейся пропасти. Голова рыдала в руках Вороса и звала на помощь Олимуса. У того все плыло перед глазами, как в кошмарном сне…

Наконец пальцы девушки разжались, и тело рухнуло вниз. Голова завизжала так истошно, что Ворос сорвался с места и побежал к пропасти. Барон с ужасом смотрел на его безумные выпученные глаза. Он успел встретиться взглядом и с головой Регины. В ее глазах были мольба и мука.

– Ищи меня! – прокричала голова напоследок, прежде чем Ворос прыгнул в пропасть со своей страшной ношей.

Женский голос стих, и Олимус неторопливо оделся в наступившей тишине. Снова ощутив уверенность в себе, он обвел взглядом волшебную равнину. По ту сторону ворот застыли маленькие фигурки всадников. Не было никакого сомнения в том, что они поджидают кого-то.

От Стервятника он знал достаточно о варварах и Неприкасаемых, чтобы понять: все только начинается и настоящая война еще впереди.

Четырнадцатый барон Гха-Гул улыбнулся.

Позади было время абсурдных чудес. За стеной фальшивого монастыря стояла лагерем его стая. Он надеялся, что теперь даст работу оборотням, которых привел с собой. Все они любили свое простое и кровавое ремесло.

Он был уверен, что не разочарует их.

Глава тринадцатая

Истребитель варваров

Стая вливалась на зеленую равнину через узкое горлышко зеркальных ворот. Оборотни, изголодавшиеся по войне, торопились увидеть врага, которого пришлось искать так долго. Олимус, скакавший в первых рядах, насчитал всего около трех десятков конных варваров – разведчиков или передовой отряд. Он счел их небольшой помехой на пути в Кзарн и приказал спрятать в обозе своего драгоценного проводника. Барон не хотел рисковать Песчаным Человеком, подобравшись так близко к цели.

Как выяснилось, он поступил очень мудро. Оружие варваров, о котором его предупреждал Люгер, производило гораздо более сильное впечатление, чем жалкая кучка владевших им людей.

Вначале никто из оборотней даже не понял, что означают резкие хлопки, тонувшие в тяжелом грохоте сотен лошадиных копыт. Когда несколько воинов без всякой видимой причины были выброшены из седел и тут же растоптаны надвигающейся конницей, это заметили только те, кто скакал с ними рядом.

Олимус убедился в том, что призрак и на этот раз не обманул его. Он получил представление об оружии, действовавшем на громадном расстоянии, – стальных предметах, выбрасывавших невидимые для глаза куски металла. Оно означало новую эпоху войн и, возможно, немыслимую ранее власть. Но ведь ради этого он и искал Кзарн…

Барон Гха-Гул не жалел своего коня, увлекая за собой стаю и устремляясь навстречу варварам. Поднятый меч засверкал над его головой, и боевой клич, подхваченный сотней глоток, прорезал застоявшийся воздух… Во время бешеной скачки он молился только об одном – чтобы слепой случай не остановил его слишком рано. Рядом с ним и позади него со стонами падали оборотни, летели через голову кони, дико кричали, распаляя себя и солдат, офицеры стаи…

Расстояние между отстреливающимися варварами и отрядом барона стремительно сокращалось. Несмотря на потери, оборотни неумолимо накатывались на малочисленного противника. Олимус уже видел жалкое тряпье, едва прикрывавшее серокожие тела, их уродливые лысые головы и мерзкие рожи, а также блестящие и поражающие своим совершенством предметы, которыми они были увешаны, – вожделенное оружие из Кзарна…

Наконец варварам стало ясно, что даже их оружие не сможет остановить конную лавину. Впервые такое количество воинов явилось из Места Пересечения. Это было полной неожиданностью для Неприкасаемого их клана, а тем более – для них.

Они развернули лошадей и попытались уйти от преследования. Но стая оборотней настигла их и поглотила, как набегающая волна поглощает раковины на прибрежном песке. Раздалось еще несколько выстрелов, прежде чем мечи и кинжалы чужеземцев разорвали варваров на части.

Меч Гха-Гулов тоже впервые обагрился варварской кровью. Олимус зарубил им человека, успевшего дважды выстрелить в него на скаку, но так и не попавшего во вражеского вожака…

Медленно, словно нехотя, переходили на рысь разгоряченные кони. Еще долго летела стая, и груженые повозки обоза успели проутюжить кровавое месиво растоптанных тел… Раненых не осталось – кроме тех, что удержались в седлах. Однако теперь к конным воинам добавились волки. Превращенные оборотни сопровождали своих собратьев, готовые сражаться тем оружием, которое у них осталось, – когтями и клыками…

Барон остановил своего коня, когда зеркальные ворота уже исчезли за линией горизонта вместе со стенами монастыря. Быстро перестроившись, стая двинулась дальше, снова выпустив вперед Песчаного Человека.

Тот повел оборотней дальше, в том направлении, где зеленое свечение было чуть более ярким и таким нежным, что это могло бы взволновать чувствительную душу. Но где обитала душа Олимуса? В красных зрачках Йэлти или в сгоревшем доме Стервятника? А может быть, она поселилась в Черном Лебеде или выбрала своим гнездом отрубленную голову Регины?..

Гха-Гул был пуст и неуязвим, как сверхпрочные доспехи. Ни о чем не сожалея, он вел стаю к оправданию своей темной славы.

Спустя несколько часов снова взошла луна привычных размеров, двигавшаяся по небу в привычном направлении. Возобновилась смена дня и ночи. По мере приближения к Кзарну равнина становилась все более холмистой и изрезанной глубокими оврагами, но проводник безошибочно находил дорогу между их извилистых русел. Небо на юге было затянуто неподвижной пеленой туч; когда наступило утро, стая уже не увидела здешнего солнца.

Зеленое сияние сосредоточилось над большим неправильным пятном на краю свинцового безжизненного моря. Пятно увеличивалось в размерах, превращаясь в силуэт огромного города, во много раз большего, чем любой город севера. Его архитектура показалась Олимусу еще более необычной и чуждой, чем архитектура Дарм-Пассарга. Столица Земмура была все-таки городом близкой эпохи, а Кзарн – памятником невообразимой древности, легендой из мира до Катастрофы.

Но для того чтобы достичь его, оборотням еще нужно было преодолеть сопротивление варваров. Первым на их пути оказался клан Пыли, к которому принадлежали и уничтоженные тридцать воинов. Клан владел самыми восточными территориями в окрестностях Кзарна и двумя проходами в город.

Неприкасаемый этого клана получил известие о приближении стаи задолго до того, как увидел ее своими глазами. Даже с учетом женщин и подростков он мог выставить против незнакомого врага не более полутора сотен человек. Однако оружие из Кзарна давало некоторую надежду…

Если бы идея объединения кланов не была глубоко противна Неприкасаемым, им не составило бы труда отразить нападение стаи – общее количество варваров с воинами самого могущественного клана Песка составляло около тысячи. Но любой из них не мог даже представить себя примирившимся с многовековой враждой и сражающимся рядом с кровными врагами против пришельцев с недосягаемого севера. Ненависть, гораздо более сильная, чем страх смерти, и суеверное преклонение перед ясновидением Неприкасаемых делали варваров легкой добычей стаи.

…Неприкасаемый Пыли собирал свои патрули и разведчиков, сосредоточив всех воинов вблизи ближайшего к городу селения. Другое селение опустело в считанные минуты. Обитатели покидали его верхом на лошадях или пешком. Они несли с собой только детей и оружие.

Ветхие хижины, выстроенные из обломков машин и листов ржавого металла, добытых в Кзарне, не выглядели надежным прикрытием, но это было лучше, чем ничего. В крайнем случае, Неприкасаемый рассчитывал отступить на окраины города, где, как он надеялся, враги утратят преимущество в численности и скорости передвижения. Он чувствовал их приближение, интуитивно знал об их архаичном оружии и лавинообразных атаках. На огромном расстоянии он ощущал их общую ауру как темное дурманящее облако, застилавшее мозг…

Хуже всего было то, что Неприкасаемый не понимал мотивы полного уничтожения, которым они угрожали его селению. Его жизнь была слишком сильно связана с Кзарном, чтобы он мог представить себе существование вне этого места и иные цели, кроме вечного стремления удержаться здесь, вблизи древнего животворящего источника.

Однако первая схватка с варварами кое-чему научила и барона Гха-Гула. Приблизившись к селению, он решил рассредоточить стаю и напасть сразу с нескольких сторон, отрезав противнику пути отступления к плотам на берегу и городской окраине, начинавшейся к западу от залива. Все его люди уже видели варварское оружие в действии и теперь стали гораздо осторожнее. Они избегали передвигаться сплошной массой, и стая распалась на небольшие отряды, которые устремились в долины между холмами, окружая селение.

Неприкасаемый Пыли понял, что все его воины уже не успеют отступить. Он отдал приказ уводить в Кзарн самое дорогое – здоровых детей и женщин, способных к деторождению. Калеки и бесплодные остались вместе с мужчинами…

Кольцо окружения сомкнулось вскоре после того, как небольшая группа беглецов затерялась на окраине города. За нею устремились оборотни из числа самых молодых и нетерпеливых. Склонность к авантюрам погубила их – больше этих солдат никто никогда не видел.

Поначалу Олимус думал измотать варваров длительной осадой и попросту уморить их голодом, но затем решил не терять времени. Тем более что приходилось опасаться нападения со стороны других кланов. К исходу дня оборотни пошли на приступ.

В темноте они получили некоторое преимущество. Самым трудным было преодолеть расстояние, на котором варвары расстреливали их, ничем не рискуя. Переход в ближний бой уже уравнивал шансы, хотя местные жители блестяще владели и холодным оружием. Оно было весьма экзотическим, но оборотней уже ничто не могло остановить.

По сигналу Гха-Гула стая напала одновременно с разных сторон и, понеся большие потери, ворвалась в селение. Варвары отстреливались из хижин и наспех сооруженных укреплений. Трудно было что-либо понять в наступившем аду. Во тьме гремели выстрелы и выплевывало искры варварское оружие; оборотни скользили, как тени; выли и визжали волки, терзая врагов клыками; звенели клинки, обагренные кровью, и с хрустом погружались в плоть; метались ошалевшие ужаса лошади; мертвецы и раненые валились в костры; повсюду разносился запах горелого мяса и паленой шерсти… Вспыхнуло несколько деревянных хижин. При этом изменчивом свете солдаты стаи охотились за своей добычей. Несмотря на то, что каждый варвар застрелил не менее двух оборотней, сказалось подавляющее превосходство нападавших в численности. Озверевшие чужеземцы не щадили ни детей, ни сопротивляющихся женщин. Резня казалась бесконечной, но на самом деле схватка длилась не более часа. Когда лихорадочное возбуждение начало спадать, в селении остались в живых не более десятка его обитателей. Среди них Неприкасаемый Пыли, о сохранности которого лично позаботился Олимус, двое детей – трехрукий урод и хвостатый мальчик, а также женщины, отданные солдатам для развлечения.

Барон медленно объезжал место побоища. Кое-где трупов было так много, что они полностью покрывали землю. Бедность и убожество дикарских жилищ оскорбляли его лучшие чувства. Люди, владевшие таким оружием, заслуживали большего. Ну что ж, пусть теперь с того света благодарят своего вождя-гермафродита. К этому двуполому существу Олимус испытывал отвращение, к которому примешивался страх, – все-таки Неприкасаемый обладал недоступными обыкновенному человеку возможностями…

Гха-Гул остановился и поднял оружие, лежавшее рядом с убитым варваром. Обхватил металлическую рукоять с насечкой так, как ее обхватывали коченеющие пальцы мертвеца. Положил указательный палец на изогнутый рычаг и вытянул руку в направлении хижины, сложенной из ржавых железных листов. Потом плавно нажал на рычаг.

Прогремел выстрел, и почти одновременно с ним зазвенел железный лист, в котором появилось маленькое круглое отверстие. Из оружия вылетел маленький тусклый цилиндр и звякнул о камень. Рука барона дернулась и сложилась в локте. Этот удар был неприятен, но терпим. Он понял, как надо удерживать руку. Выстрелил еще дважды…

Его выстрелы были не единственными. Оборотни, находившие вражеское оружие, занимались тем же в разных местах разоренного селения. «Как бы эти идиоты не перестреляли друг друга», – презрительно подумал Гха-Гул и в третий раз нажал на спуск.

Вместо выстрела раздался сухой короткий щелчок. То, что количество снарядов было ограничено, немного разочаровало его. Но, с другой стороны, кто, как не он, должен был знать, что в этом мире нет ничего вечного?..

Выбросив бесполезную игрушку, Олимус нашел себе другую. Однако все это были жалкие крохи от богатейших запасов. О том, насколько они велики, можно было судить хотя бы по тому, что варвары, грабившие Кзарн в течение многих столетий, до сих пор не исчерпали их.

Богатство лежало совсем рядом, в лабиринте древнего города. Барон собирался отыскать его, даже если для этого придется пожертвовать всеми уцелевшими оборотнями. «Их вполне утешит посмертная слава», – цинично решил Олимус.

Вскоре ему доложили о потерях. В стае осталось около четырехсот пятидесяти воинов и сотня волков. Он приказал прикончить тяжелораненых. Четыреста пятьдесят опытных солдат – не так уж мало для похода в Кзарн, чем бы такой поход ни грозил…

Наступила безлунная и беззвездная ночь. Зеленое сияние города заменяло свет луны и догорающих костров… Олимус разрешил своим людям отдыхать после того, как были выставлены сторожевые посты.

Сам он не ощущал усталости. Только пьянящую легкость, как будто зеленые лучи возвращали ему силы.

Глава четырнадцатая

Оружие древних

Никто до утра не потревожил оборотней. Неприкасаемые других кланов, узнавшие о побоище в селении Пыли еще до полуночи, так и не выступили против чужеземцев. Каждый из них слишком дорожил своей территорией на окраинах Кзарна и проходами в заброшенный город. Уничтожение селения было на руку ближайшим соседям. Соображения Неприкасаемых были предельно просты: вполне возможно, что северные дикари скоро уйдут и тогда территория клана Пыли неизбежно станет ареной новых междоусобных войн.

Таким образом, барон Гха-Гул мог быть спокоен и без помех довести свою миссию до конца. Как только рассвело, первые разведчики потянулись к городу, а сам Олимус занялся допросом Неприкасаемого Пыли. Он потратил на это несколько часов. Его особенно забавлял архаичный, но вполне понятный язык, на котором говорил варвар, а также мистический туман, который напускал Неприкасаемый, едва речь заходила о Кзарне.

Потом у барона все же иссякло терпение, и он применил пытку. Несчастного гермафродита распяли на косом кресте и стали поджаривать снизу.

Олимус с отвращением разглядывал обнаженную дергающуюся жертву. Неприкасаемый был обтянут кожей, точно мумия; между пальцами его рук и ног растягивались перепонки, а глаза были прикрыты птичьими веками.

К тому же это существо читало человеческие мысли. Когда Олимус обнаружил это, он чуть не прикончил гермафродита. Кроме того, оказалось, что «пантомима» мученика на кресте была попыткой замаскировать нечувствительность к боли. Неприкасаемый был неуязвим и попросту издевался над оборотнями. А ведь барона интересовала сущая мелочь: кратчайшая и безопасная дорога к хранилищам оружия.

В конце концов, ему пришлось увещевать существо, от которого пахло кровью, потом и подгоревшим мясом. При этом Олимус был расчетлив и спокоен. Он надеялся, что жизнь еще представляет для Неприкасаемого некоторую ценность.

– Покажи, где спрятано оружие, и я возьму тебя с собой на север. Ты увидишь огромные богатые королевства и, может быть, будешь владеть одним из них. Но прежде мы вместе уничтожим всех твоих врагов. А если захочешь, останешься здесь. Ты будешь наместником провинции Кзарн. – При этих словах Олимус сам чуть не расхохотался.

Неприкасаемый смотрел на него, не мигая.

– Ветер с севера развеял Пыль. Осталось несколько пылинок. Больше не будет узора на зеркале, и некому плыть в лучах света…

– О чем ты болтаешь, урод? Я ведь знаю, что тебе нужно. Ты хочешь казаться колдуном, но на самом деле тебе нужна власть. Ты получишь власть и притом гораздо большую, чем раньше. Только не говори мне о пыли. Тебе ведь плевать на них. – Барон показал в сторону изуродованных трупов. – Плевать на все это сдохшее стадо. Так же, как и мне… Мы оба пастухи и должны лучше понимать друг друга.

– Ты дашь мне новую Пыль?

– Да, да! Сколько угодно пыли! Ты превратишь в пыль песок, траву и все что угодно. Но для этого моим людям нужно оружие, понимаешь?

Гермафродит погрузился в себя на некоторое время. На его лице отражалась мучительная внутренняя борьба.

– Я вижу будущее… – проговорил он, наконец. – Меня нет рядом с тобой. Черная могила в твоих мыслях. Хуже, чем ловушка Кзарна…

– Тогда я изменяю свои мысли.

В тот момент Олимус действительно решил оставить в живых это никчемное создание. Ему было глубоко безразлично, что произойдет здесь после того, как стая уйдет на север.

– Мастер Узора может существовать только здесь. Дай мне новую Пыль! Я хочу сделать ее из Песка.

Олимус упивался своей ролью искусителя. Стервятник уже поведал ему, что клан Песка был самым могущественным из кланов и владел обширной территорией, а также лучшими проходами в город.

– Я дам тебе своих людей. Это гораздо лучше. Они помогут тебе сделать новую Пыль…

К исходу дня первая сотня оборотней вошла в Кзарн. Их вел прирученный Гха-Гулом Неприкасаемый Пыли. Легкие, но прочные цепи сковывали его тщедушное тело.

Благодаря такому проводнику потери были сравнительно невелики. Олимус шел в хвосте отряда. Его охраняли лучшие офицеры стаи.

На первом ярусе ловушек барон потерял всего около десятка человек. Когда-то варвары потратили на то, чтобы проложить этот путь, сотню лет и пожертвовали несколькими поколениями своих лучших разведчиков. Олимус пожертвовал лишь одним днем и худшими из своих солдат.

На втором ярусе ловушки оказались более изощренными, а городской лабиринт – еще более запутанным. Оборотни пробирались мимо зданий и сооружений, назначение которых трудно было себе представить. Во всяком случае, они были мало похожи на жилища. Скорее, на гигантские лаборатории, в которых забытые чудеса алхимии происходили без участия человека. Высокие колонны из металла, трубы, торчавшие, словно башни, дома, целиком закованные в отражающие доспехи, в которых могло поместиться население большой белфурской деревни…

Здесь Неприкасаемый принес очередную дань Кзарну. Непрошеных гостей пожирал ползучий туман, падающие стальные сети рубили их в кровавое крошево, оступившихся на узких тропах поджидали удары прожигающих лучей и струи веселящего газа. Направленное излучение превращало людей в безумцев, добровольно устремлявшихся навстречу смерти.

Но впереди было нечто худшее – ловушки немеханические и неживые. Области искаженного пространства и времени. То, что происходило там, было для оборотней страшнее безумия и совершенно непостижимо.

Достигнув третьего яруса, передовой отряд потерял половину своих людей. Позади остались почти опустевшие склады оружия и пищи, наглухо запечатанной в металлических банках. Даже варвары редко заходили дальше без крайней необходимости.

Однако барону Гха-Гулу хотелось большего. Он уже представлял себе, сколько примерно нужно оружия для осуществления его далеко идущих планов. То, что это были планы Магистра Йэлти, пока оставалось в сознании Олимуса незначительной частностью.

* * *

Они добрались до того места, где ясновидение Неприкасаемого оказалось как нельзя более кстати. Дальше вождь клана Пыли заходил только в мыслях. Даже в лучших и спокойных условиях его видения были не вполне отчетливы. Но о наличии сокровища он знал точно.

В этой части Кзарна когда-то было сконцентрировано огромное количество оружия. В состоянии глубокого транса Неприкасаемый иногда видел взлетавшие отсюда огненные стрелы, самодвижущиеся механизмы, извергающие снаряды, во много раз более разрушительные, чем те, которые посылали ручные метатели, бесконечные ряды серых цилиндров, хранивших внутри себя миллионы невидимых существ, убивающих так же верно, как топор, только гораздо мучительнее. Оружейная мастерская и хранилище одновременно… А еще – место испытания, где живое приносилось в жертву мертвому. Несмотря на бездну лет, присутствие ауры смерти все еще было ощутимо, как и присутствие в искаженных пространствах города призраков погибших…

Дальше оборотни продвигались очень медленно. Разведка продолжалась, хотя наступила ночь. Зеленое сияние, разливавшееся из неведомого источника, было столь же сильным, как лунный свет.

Неприкасаемый шел, бросая перед собой камни. Даже если с ними ничего не случалось, это еще не означало, что ничего не случится и с людьми. Приходилось высылать вперед по нескольку связанных веревками солдат. В случае удачи за ними след в след тянулся весь отряд, в случае неудачи отряд отступал, унося с собой измочаленные обрывки веревок…

Пригодились и волки. Четвероногие могли пробраться там, где пройти человеку было гораздо труднее. Все вместе прокладывали более или менее безопасный путь к сокровищу, отмечая его знаками на стенах или старым испытанным звериным способом…

Из некоторых переулков разведчики возвращались глубокими стариками, а однажды, потянув за веревку, оборотни вытащили из туннеля вместо троих мужчин дико вопящих младенцев. Еще более жутким стало возвращение бесформенного куска плоти с торчавшими в разные стороны кисти рук и ступнями ног, четырьмя беспорядочно разбросанными глазами и ртом, распахивающимся на том месте, которое можно было с большой натяжкой назвать животом…

Таким образом, к утру, барон Гха-Гул потерял в безумных ловушках Кзарна еще около восьмидесяти воинов. Сам он был словно заколдован. Неприкасаемого же спасли его крайняя осторожность и ясновидение. В сопровождении кучки уцелевших оборотней и волков Олимус все-таки добрался до цели.

Пройдя через широкий туннель с тремя рядами стальных путей, они попали в лабиринт хранилища, состоявший из надземной и подземной частей. Достаточно было вскрыть два длинных арочных сарая из нержавеющего металла, чтобы понять: ручного оружия здесь хватит на огромную армию. Кроме того, тут в изобилии имелись огненные стрелы и сосуды с ядовитым газом, каждый из которых мог уничтожить целую стаю.

Здесь, после исследования прилегающей территории Олимус, наконец, дал приказ отдыхать. Серый рассвет подмешал новые краски к зеленому сиянию, источник которого все еще находился далеко на юге. Кзарн был огромен, и всей жизни не хватило бы на то, чтобы изучить хотя бы малую его часть, не говоря уже о том, чтобы добраться до главной тайны.

Впрочем, Неприкасаемого интересовало другое: влияние источника на варваров, умирающих тем быстрее, чем больше они удалялись от него. Воистину, для местных жителей это была тайна жизни и смерти! Но с таким спутником, как барон Гха-Гул, приходилось чаще думать о том, чтобы уцелеть…

В полдень Олимус отправил десять человек обратно в селение за основной группой, которая должна была заняться вывозом оружия. Однако барон не обольщался, прекрасно понимая, как это трудно и чего будет стоить. Повозки наверняка не пройдут там, где прошли люди, поэтому работа затянется в лучшем случае на несколько суток. Что ж, он ждал долго и готов был подождать ещё немного…

Вместе с Неприкасаемым он вплотную занялся осторожным изучением самых загадочных предметов. Используя способности гермафродита, они сделали, казалось бы, невозможное: научились запускать огненные стрелы и направлять их в нужную сторону. Правда, при этом погибли пятеро помогавших им солдат… Взрывы в отдаленных частях Кзарна могли привести к необратимым последствиям, но Гха-Гулом уже овладела жажда разрушения. Он рисковал собой с такой же легкостью, с какой рисковал другими.

По пути, проложенному разведчиками, прошла вся стая, и теперь потери были гораздо меньше. Цепочка оборотней, как муравьиная колонна, протянулась от селения к хранилищу. Сотни воинов выносили из города оружие, запасы пищи и грузили все это на повозки. Когда повозок из обоза стало не хватать, они занялись их сооружением из обломков механизмов, найденных в Кзарне.

Тяжелая работа не вызывала протеста. Оборотни понимали, что означала находка Гха-Гула. Величие Земмура, новые победы, богатство, земли, власть. Каждый знал, что получит это, если останется жив. Чужак из Белфура, который даже не был оборотнем, даст им все это… К Олимусу, стали относиться с почти суеверным почтением.

А барон не терял времени зря. На третий день были найдены самодвижущиеся машины, колеса которых обегали суставчатые металлические ленты. Внутри их башен люди могли чувствовать себя в полной безопасности от стрел и снарядов. Вскоре стало ясно и назначение длинных полых стволов, торчавших из башен. Когда Неприкасаемый сделал первый выстрел, вдребезги разнеся какое-то строение, Гха-Гул засмеялся от восторга. На седьмой день пребывания в городе несколько его воинов уже могли сносно управлять стальными черепахами.

Оставалось только удивляться тому, что оружие так хорошо сохранилось в течение столетий. Воздух Кзарна всегда был сух и неподвижен; несмотря на постоянную серую пелену, закрывавшую небо, здесь никогда не было дождей, а вода скапливалась только в глубоких колодцах. Странная магия хранила этот мир, не подверженный разрушающему влиянию времени и старению, но не оставила на земле тех, кто его создал.

Через две недели после вторжения оборотней на территорию клана Пыли караван с оружием был готов выступить на север. Небольшая часть добытого в Кзарне предназначалась для Неприкасаемого и его маленькой армии. Как ни странно, Олимус, охваченный эйфорией, сдержал свое обещание: около сотни хорошо вооруженных оборотней под предводительством гермафродита отправились на запад, чтобы завоевать для Мастера Пыли новые селения.

Барон и Неприкасаемый расставались улыбаясь. Они понимали и «использовали» друг друга. Два хищника разошлись, чтобы сеять зло: один – в своем маленьком замкнутом мирке на берегу мертвого моря, другой же претендовал на большее.

На следующее утро Олимус, ехавший впереди каравана, услышал грохот сражения, доносившийся с юго-запада. Неприкасаемый Пыли, уже начал действовать. Барон Гха-Гул с нетерпением ждал момента, когда и ему представится такая возможность.

На первом же ночном привале он удалился в пустыню, развел маленький костер и половину ночи провел вместе с призраком. Ему была чужда благодарность. Он просто ощущал неразрывную связь со Стервятником.

Злобный дух медленно двигался между языками гаснущего пламени… Похоже, сам Люгер был подавлен тем, что обрело плоть благодаря его стараниям.

Но теперь уже было поздно что-либо менять.

Часть четвертая

Шут

Глава пятнадцатая

Возвращение Левиура

Дилгус вернулся в Скел-Могд и потерял немало драгоценного времени, пытаясь добиться аудиенции у короля. Он был принят только на следующий день и рассказал о похищении герцога и его дочери, но отряд, высланный в погоню, уже не смог найти бандитов. Момент был упущен, и королю оставалось только ждать, когда похитители выдвинут свои требования.

Долго скрывать исчезновение герцога было невозможно. В конце концов, забеспокоилась даже герцогиня, не говоря уже о представителях оппозиции. Шпионы в замке Левиур доносили, что там нет ни герцога, ни Регины, хотя шут некоторое время распускал в столице слухи о том, что его хозяин якобы удалился от дел и занят охотой в прибрежных лесах.

Влияние, которое герцог имел на монарха, нравилось далеко не всем, и кое-кто решил воспользоваться удобным случаем. Дилгус был прекрасно осведомлен о нерешительности и глупости короля, которому можно было внушить что угодно. Левиур, при всех своих недостатках, все же защищал интересы королевства, чего нельзя было сказать ни о баронах Кинтасах, господствовавших в западных провинциях, ни о графе Шавире, старом и заслуженном придворном интригане, любителе роскоши, давно подкупленном двором Круах-Ан-Сиура, ни о добром десятке других высокопоставленных, для которых исчезновение герцога открывало путь к сомнительной деятельности на собственное благо.

Последующие два месяца Дилгус пребывал в полной неопределенности. О герцоге и Регине не было никаких известий. Король, ожидавший шантажа, заподозрил шута в какой-то нечистой игре. Тот же не сомневался, что подобная мысль родилась в чужой голове, и, скорее всего, это была голова графа Шавира. Так что Дилгусу пришлось беспокоиться не только о жизни хозяина, но и о том, чтобы не оказаться в пыточной камере под королевским дворцом.

Поскольку свидания с королем стали не только бесполезными, но и опасными, Дилгус счел благоразумным спрятаться в замке. Тут он с детства знал каждый камень и каждого человека, а его комната на самом верху восточной башни была идеально приспособлена для занятий магией. Здесь всегда был слышен неумолкающий шум океана, сквозь деревянную крышу беспрепятственно проникали духи, толстые стены создавали иллюзию безопасности и изоляции, через открывающиеся люки можно было наблюдать за движением звезд и планет, запасы потребных для колдовства материалов позволяли создавать практически любые магические инструменты, препятствием же этому служило только одно – недостаток силы.

Силы шута стремительно убывали с возрастом. Перед отъездом Регины в замок их хватило только на то, чтобы почувствовать неопределенную угрозу. Но теперь Дилгусу предстояло сделать нечто гораздо более сложное…

Он начал лепить фигурку из воска, смешанного с одному ему известным веществом. В его распоряжении имелась единственная вещь, когда-то принадлежавшая врагу и даже бывшая частью его тела, – длинный черный волос с головы Олимуса, найденный Дилгусом в лесном лагере бандитов.

Зелья, которые принимал шут, чтобы разбудить в себе магическую силу, сыграли с ним злую шутку. По ночам он не знал покоя. Сны, посещавшие его, были столь кратковременными и жуткими, что он просыпался еще более разбитым, чем засыпал. Ему снился Болотный Кот, но не в человеческом воплощении, а в виде безликого черного болота, в котором увязали Левиур, Регина и сам Дилгус.

Ничем не помогло шуту и изготовленное им Зеркало Ясновидения; оно отражало только интерьер его комнаты. Дилгус знал, что одного волоса слишком мало для того, чтобы влияние стало ощутимым; лучше всего это получилось бы с кровью, но о крови Олимуса он мог только мечтать.

Работая над восковой фигуркой, он придал ей некоторые характерные черты. Хуже всего было то, что он никогда не видел вожака бандитов. Отсутствие сходства означало, что в конус влияния попадут многие люди, но эффект излучения будет минимальным. Закончив работу, шут выбрал один из безоблачных дней наступившей осени, чтобы призвать Слуг Света.

Когда сияющие пятна, видимые только боковым зрением, заплясали в углах его комнаты, словно пойманные в плен солнечные зайчики, он ощутил беспричинную радость и безмятежность. Мрачноватая комната озарилась мистическим светом.

Дилгус вооружился двояковыпуклой линзой – большой редкостью, привезенной из Фирдана, – и с ее помощью стал выжигать в восковой фигурке тайные знаки из Списка Перемен, которым его научила одна старая колдунья с побережья… Он заканчивал выводить знак, изгоняющий злого духа, когда какая-то тень вдруг закрыла солнце. Удивленный, шут поднял голову, чтобы посмотреть на невесть откуда взявшееся облако. Но вместо облака он увидел крестообразную тень со слишком четкими очертаниями, окруженную слепящим ореолом солнечных лучей. Тень стремительно увеличивалась в размерах, и Дилгус отпрянул от окна, узнав в ней падающую птицу.

Птица ударилась о камни башни со звуком расплескавшейся воды. В окне показалась голова на длинной лебединой шее. Красный клюв устремился к Дилгусу с тихим шелестом летящей стрелы. Он едва успел закрыть лицо руками, как его хлестнуло что-то холодное и тугое, точно змея.

Шут рухнул на пол, больно ударившись горбом, и вслепую пополз подальше от окна. Оказавшись возле стены, он поднялся на ноги и, еще не полностью придя в себя, выставил перед собой кинжал.

Сквозь упавшие на лоб спутанные волосы он увидел раскачивающуюся в трех шагах от него лебединую голову. Внутри распахнутого клюва жадно вибрировал черный язык; в желтых пылающих глазах на месте зрачков виднелись силуэты которые Дилгус вначале принял за свои отражения. Потом он понял, что это узкое злобное лицо не похоже на его собственное, а седые волосы гораздо длиннее его волос. Незнакомец глумливо ухмылялся, пока голова лебедя раскачивалась перед окаменевшим Дилгусом.

Шут вдруг догадался, за чем явилась эта тварь, но никак не мог помешать ей. Она нападала гораздо стремительнее, чем он орудовал кинжалом. Лебедь мог убить его трижды, если бы действительно собирался сделать это. В конце концов, наигравшись с жертвой, посланец Стервятника втянул шею, схватил алым клювом восковую фигурку Олимуса, оплетенную черным волосом, и унес ее с собой.

Когда Дилгус подбежал к окну, в голубом просторе уже не было и тени черного лебедя. Таким же безоблачным, как раньше, осталось небо; и так же ярко светило солнце, но чувства шута были отравлены посещением твари.

…Следующую восковую фигурку он решил делать в наглухо запертом подвале, но не успел осуществить свое намерение.

После четырех месяцев отсутствия в Скел-Могде неожиданно объявился герцог Левиур.

Возможно, его появление спасло Дилгусу жизнь.

Герцога сопровождали два земмурских дипломата и большой отряд охраны, целиком состоявший из младших офицеров Серой Стаи. Его внезапное появление вызвало переполох в столице, а двор испытал нечто вроде шока. Король отложил подписание нескольких важных документов, указов и соглашений; срывались масштабные сделки Шавира с ювелирными цехами Вормарга; кое-кто из высокопоставленных чиновников почувствовал себя весьма неуютно.

За первым шоком вскоре последовал второй. Левиур повел себя совершенно непредсказуемым образом. Ранее выступавший против любого сближения с оборотнями, он способствовал открытию земмурской дипломатической миссии и объявил о подготовке договора с восточным королевством. Вся его прежняя охрана была распущена, и ее заменили профессиональные телохранители Стаи. Левиур даже не стал препятствовать заключению разорительных соглашений с Алькобой и Круах-Ан-Сиуром.

Первые две недели представители оппозиции не знали, что и думать. Граф Шавир усмотрел в действиях герцога изощренную ловушку и приостановил все свои коммерческие операции. Бароны Кинтасы, начавшие скупать земли на востоке королевства, также предпочли выждать некоторое время. Старый соперник Левиура граф Тохара срочно отбыл в Эругубал в качестве посла Белфура.

Король был удивлен, но не более того. Коварство герцога всегда казалось ему непостижимым. Он был рад возвращению своего фаворита и не особенно интересовался подробностями похищения. Больше всех был поражен Дилгус, приехавший поприветствовать хозяина на второй день после его возвращения.

Левиур принял своего старого шута довольно прохладно и ни словом не обмолвился о том, что произошло после нападения в лесу. Дилгусу пришлось долго ждать случая, чтобы остаться с ним наедине. И почти сразу же он пожалел об этом. С герцогом произошла разительная и необъяснимая перемена.

– О чем ты болтаешь, дурак? – заревел он, когда шут попытался завести разговор о Регине. – Девчонка сидит в замке под охраной моих людей.

Под «моими людьми» подразумевались офицеры Стаи. Некоторое время шут взвешивал: кто же из них двоих сошел с ума? Потом все-таки решил, что у него с головой все в порядке.

– Слушай, мой милый, – сказал Дилгус, пытаясь вернуть Левиура к действительности. – Я понимаю, что у тебя на радостях отшибло мозги, но постарайся вникнуть: я сам ехал с Региной в карете, и на нас напала банда Болотного Кота. Твоя дочь не добралась до замка. Ты хоть помнишь, как ездил за ней в лес?!

– Хватит, дурак. Твои розыгрыши меня утомляют. Убирайся в замок и не показывайся мне на глаза.

Дилгус понял, что безумие Левиура имеет затяжной характер.

– Дядя, сделай одолжение, спроси у герцогини: видел ли кто-нибудь Регину за последние три месяца?..

– Ну, горбатый недоумок, ты еще тупее, чем я думал. Я сам спрятал ее в замке. Теперь ясно? Пошел вон!..

– Ладно, – мягко и терпеливо сказал шут, корча гримасы, которые когда-то так смешили герцога. – А где ты сам пропадал все это время? Приди в себя, дядя! Лето прошло, а ты ничего не помнишь… Где тебя нашли эти уроды из Земмура?

– Нехорошо, дурак. – Левиур пригрозил шуту пальцем. – Нехорошо болтать такое о союзниках… Я был в Дарм-Пассарге.

Дилгус едва не подскочил на месте. Он долго всматривался в безмятежное лицо герцога, пытаясь обнаружить хоть малейший признак того, что тот шутит. Ему все больше становилось не по себе.

– Дьявол тебя забери! Ты был в Дарм-Пассарге?! Но как ты туда попал? Умоляю, расскажи мне об этом, дядя, и, может быть, я еще сумею тебе помочь!

Левиур расхохотался.

– Чем дурак самоувереннее, тем он смешнее. Это что, допрос? Пошел прочь! На этот раз я не шучу…

Дилгусу ничего не оставалось, как удалиться. Самое худшее заключалось в том, что герцог не замечал несуразностей в собственной версии происходившего за последнее время.

Для очистки совести шут не поленился съездить в замок, чтобы проверить, не появилась ли там Регина. К его величайшему удивлению, входы в северную башню охраняли оборотни, и туда его не пустили, сославшись на строжайший приказ Левиура. Впервые на памяти шута он не сумел войти в одно из помещений замка. Безусловно, герцог прятал в башне что-то или кого-то, но вряд ли это была его дочь.

Дилгус расспросил слуг и выяснил, что оборотням носят еду и воду, но таинственного пленника, если такой вообще существует, охранники кормят сами. Пищу давали пробовать псам или слугам, опасаясь отравления. Мысль о том, чтобы подкупить человека из Стаи, он отверг сразу же. Если затевалась крупная игра, это оказалось бы роковой ошибкой.

Полный дурных предчувствий, он вернулся в Скел-Могд, чтобы быть в курсе событий. А дела шли все хуже. Через неделю поступило известие, что армия оборотней вторглась с юга на территорию Круах-Ан-Сиура, захватила Вормарг и движется в сторону Белфура.

Дилгус огорчился бы еще больше, знай он, кто командует этой армией.

Глава шестнадцатая

Шут и монах

С некоторых пор Дилгус вел замкнутый образ жизни. Однако не настолько замкнутый, чтобы полностью избежать неприятностей. Они начались, когда он поздним вечером возвращался домой из таверны «Честная вдова», изрядно нагрузившись крепким вином. Шут старался держаться подальше от королевского дворца, полагая, что именно оттуда может последовать кара за излишнее рвение. Но люди, остановившие его на тихой темной улице, явно не состояли на службе у короля.

Дилгус, размякший после возлияния, не обратил особого внимания на двух догонявших его незнакомцев. Потом он почувствовал, что в его спину упирается острие кинжала или стилета. Его собственный кинжал уже нашла и схватила чужая рука… Раздался короткий свист, и из ближайшего переулка выехала ничем не примечательная карета, какие сотнями встречались на улицах Скел-Могда.

Дилгуса подтолкнули к открывшейся дверце. Какой-то человек смерил его взглядом из темноты.

– Этот? – спросил хриплый голос.

Человек, сидевший в карете, кивнул, и шуту связали руки за спиной. До Дилгуса уже дошло, что протестовать и сопротивляться бессмысленно. Его втолкнули в экипаж, и он оказался зажатым между двумя головорезами.

Некоторое время человек, знавший шута, рассматривал пленника изучающе, словно экзотическое животное. Он был еще не стар, но на его лице уже присутствовали следы печального жизненного опыта. У него были лихорадочно слезившиеся глаза. Одетый, как богатый торговец, он производил странное впечатление. Что-то выдавало в нем особу совсем другого рода занятий.

– Я видел тебя в банде Болотного Кота, – сказал он, сразу переходя к делу. Гнилые зубы делали его не слишком приятным собеседником. Вдруг шут понял, что этот человек серьезно болен и, возможно, медленно умирает.

Дилгус не стал возражать. Оставалось выяснить, не объявились ли, наконец, настоящие похитители герцога и Регины. Но следующий вопрос незнакомца заставил его задуматься, несмотря на винные пары.

– Что случилось с твоим хозяином?

Выдержав паузу, шут осторожно спросил:

– Почему я должен говорить об этом?

Человек безрадостно улыбнулся.

– Потому что ты в наших руках.

С этим доводом трудно было спорить. Дилгус решил рискнуть.

– Я заметил некоторые странности… – неуверенно проговорил он.

Его собеседник щелкнул пальцами.

– Хорошо… Хорошо, что ты так ответил. В противном случае нам пришлось бы убить тебя сразу. Кроме того, это означало бы, что с тобой сделали то же самое, что с Левиуром.

Дилгус стал слушать очень внимательно. Его опьянение прошло внезапно и почти бесследно. Но незнакомец не стал первым открывать свои карты.

– Что показалось тебе подозрительным?

– Герцог сильно изменил свои политические взгляды.

– Правильно. Это самое важное. Но есть еще кое-что… Ты слышал об Оракуле Востока?

– Нет. Мне было бы легче отвечать на ваши вопросы, если бы я знал, кто вы и к чему клоните…

– А он не так глуп, этот дурак, – заметил незнакомец. Двое головорезов снисходительно рассмеялись. – Если мы договоримся, ты все узнаешь, – добавил он, снова обращаясь к шуту.

– По-моему, я понял. Вы – люди Шавира.

– Ни в коем случае. Шавир не видит дальше собственного носа. Он уже почти покойник. Ты знаешь, что творится на юге?

– Слышал кое-что…

– Надо побывать там, чтобы по-настоящему испугаться. Скоро армия Земмура захватит Скел-Могд. Тем более что герцог препятствует заключению оборонительного союза между западными королевствами. Так может вести себя только тот, кто продался Стае…

– Осторожнее!..

– Ты сам это знаешь, Дилгус. Так же как и то, что всех нас скоро вздернут на придорожных дубах, если армии запада не выступят совместно. Подумай еще вот о чем: до сих пор оборотни никогда не нападали открыто. Их тактика заключалась в постепенном усилении влияния при дворе. Например, так было в Валидии, где они фактически правили королевством до тех пор, пока не исчезла Ясельда. Я все время спрашиваю самого себя: что должно было произойти, чтобы они объявили войну всему западу?.. Во-первых, появилось новое оружие, и я уже видел его на юге. Откуда оно взялось? Один человек, которого я хорошо знаю, привез его из южной пустыни. Его отряд соединился с большой армией из Земмура… Во-вторых, странное исчезновение и не менее странное появление герцога. Его необъяснимое поведение. Король – надутое ничтожество, и это очень плохо. Есть сведения, что Левиур побывал в Земмуре и со времени возвращения прячет кое-что в своем замке… Мы хотим, чтобы ты выкрал для нас это. Я дам тебе людей, которые помогут избавиться от охраны. Что ты на это скажешь?

Шут почувствовал, как сильно трясутся его руки. Должно быть, растерянность отразилась и на его сморщенном личике.

– Скажу, что вы слишком откровенны со мной. Согласитесь, это подозрительно.

– Да, но у нас нет времени на обычные игры. Приходится рисковать и быть откровенным даже с таким болваном, как ты.

– Спасибо, дядя. Только при чем здесь Оракул Востока?

– Возможно, это то, что тебе придется украсть. Источник влияния Стаи. Вершитель злой судьбы. Причина Искажения… Возможно, это какой-то предмет, или животное, или даже человек.

– Может быть, сам Левиур?

– Ты быстро схватываешь! Но нет. Герцог – всего лишь перчатка, надетая на руку. Голова же, управляющая пальцами, находится в Дарм-Пассарге. Если нельзя отрубить голову, надо попытаться хотя бы отрубить руку. Ты ведь интересуешься магией?..

– Слишком много громких слов. А дело почти безнадежное. Зачем мне умирать раньше, чем придут оборотни? Я до сих пор не знаю, кто вы.

– Я был разбойником в банде Болотного Кота. Я был послом Адолы в Скел-Могде. Я был офицером в армии Круах-Ан-Сиура, разбитой под Вормаргом. Я тот, кто пытается удержать мир на краю пропасти.

Высокопарность незнакомца была наигранной и отдавала сарказмом.

– Я понял вас, святой отец. – Дилгус согнулся в шутовском поклоне, насколько это позволяли сделать связанные за спиной руки. – Я всегда с почтением относился к Ордену, хотя не всегда одобрял ваши методы.

– А я не ошибся в тебе, хотя ты ведешь себя довольно нагло. В любом случае ты уже не успеешь предать. Мы рискуем разве что своими бессмертными душами.

– По-моему, это очень большой риск, не так ли, святой отец? – Шут начал входить в привычную роль. Незнакомец ничего не ответил; похоже, он был целиком поглощен своими невеселыми мыслями.

Молчание длилось долго. Карета медленно кружила по ночным улицам столицы; в темноте гулко цокали копыта лошадей. Во время этого кружения, казавшегося бесцельным и бесконечным, шут вдруг почувствовал какую-то жуткую неотвратимую угрозу. Не менее жуткую, чем магия, изменившая сущность герцога. Тем более что и то, и другое было тесно связано между собой…

– Что ты знаешь о незаконнорожденных детях Левиура? – спросил вдруг человек из Ордена.

– Возможно, они существуют, – уклончиво ответил шут.

– Тогда поинтересуйся, что случилось с ребенком госпожи Солнак, родившимся восемнадцать лет назад.

Дилгус опять поразился осведомленности шуремита. В его памяти всплыла давняя загадочная история. Тогда был убит лекарь Димарк и, кажется, кто-то из слуг Лейны… Украденный ребенок… Оракул Востока… Оружие, доставленное из пустыни… От всего этого голова шла кругом.

Дилгус действительно почувствовал внезапную дикую боль, как будто стальной обруч стиснул череп. Возможно, это были фокусы святого отца. В таком случае его способности намного превышали скромные силы шута. Однако Дилгус еще пытался соображать.

– Неужели я избран только потому, что меня знают в замке? – спросил он.

– Не только. Еще тебя знает Левиур, и ты сможешь подобраться к нему очень близко.

Шут понял намек. Ему стало еще хуже, хотя в словах незнакомца заключалась неоспоримая логика, противоречившая чувствам.

Карета остановилась. По знаку монаха Дилгусу развязали руки. Он увидел, что его высадили недалеко от дворца герцога. Никто больше не произнес ни слова. Шут понял, ему придется быть готовым действовать каждый день, каждую ночь. Трудно ускользнуть из сетей Ордена, даже если бы у Дилгуса возникло такое желание. Почти так же трудно, как избежать преследования Серой Стаи.

Шут оказался между двух огней. Чтобы остаться в живых ему пришлось призвать на помощь всю свою изворотливость.

Глава семнадцатая

Шут в замке

В следующий раз слуги Ордена побеспокоили Дилгуса во время заупокойной службы.

Отпевали старого маршала Вореза, под чьими знаменами когда-то сражалось все влиятельное дворянство – и нынешние враги, и нынешние союзники. Ворез присоединил к Белфуру обширную южную территорию, которая долго являлась предметом спора с Круах-Ан-Сиуром. По сей день, это считалось его главной заслугой перед монархией.

В похоронах принимал участие сам король. Герцог Левиур также пожелал присутствовать на отпевании в церкви Святого Деверита, и шут послушно последовал за ним.

Пока продолжалась служба, Дилгус, удобно устроившись в тени нефа, наблюдал за герцогом, окруженным тройным кольцом телохранителей. С некоторых пор к нему стало сложно приблизиться. Неужели этот человек являлся врагом королевства и даже не подозревал об этом? Трудно было поверить в такую перемену, но поступки герцога подтверждали слова шуремита…

Монахи в поднятых капюшонах и со смиренно сложенными перед грудью ладонями бесшумно скользили за спиной Дилгуса. Цепочки горящих свечей, казалось, обозначали путь в царство мертвых…

Вдруг шут заметил мимолетную улыбку на губах герцога. Тот смотрел на гроб из полированного дерева, установленный на возвышении. Дилгусу был виден только острый, выбеленный смертью подбородок маршала, торчавший, как маленькая ледяная скала… Итак, герцог улыбался, и шут догадывался почему. Больше у него не оставалось сомнений.

Несмотря на завывания певчих, Дилгус услышал у себя за спиной чье-то напряженное дыхание. Не успел он обернуться, как неизвестный прошептал ему на ухо несколько слов. Дилгус почувствовал сильный запах ладана. Потом сгорбленная фигура в рясе и низко надвинутом капюшоне быстро отошла от него и слилась с десятками неотличимых друг от друга коричневых теней.

Шут с трудом дождался окончания службы. Дилгуса удерживало в церкви только опасение, что его исчезновение будет замечено и правильно истолковано. Вернувшись во дворец герцога, он быстро собрался и, не говоря никому ни слова, отправился в замок Левиур.

Любому проезжающему в те дни по улицам Скел-Могда становилось ясно, что город готовится к осаде. Шут встречал и обгонял дворян и рыцарей из провинции, отряды королевских лучников и меченосцев, повозки беженцев с юга и даже валидийских наемников-одиночек, которых можно было легко узнать по очень длинным волосам. Таким образом, король все же собирал войска в тщетной надежде отразить нападение и, несмотря на изменническую политику герцога. Это облегчало задачу шуремитов. Небольшой отряд вряд ли привлечет внимание в общей столичной сутолоке…

К вечеру Дилгус без приключений добрался до замка. Караванов, направлявшихся в Белфур, становилось все меньше, и первыми отреагировали на это разбойники, перебравшись в более доходные места.

Заметно поубавилось народу и в замке. Неизменным осталось только количество оборотней, стороживших оба внутренних прохода в северную башню и выход на внутренний двор. Два офицера Стаи постоянно дежурили на внешней стене. Для Дилгуса оставалось загадкой, каким образом герцогу удалось сохранить этот отряд в условиях начавшейся войны.

Шут со скучающим видом слонялся по замку до темноты, но при этом его маленькие глазки запоминали мельчайшие подробности происходящего, а сам он становился все грустнее. Задуманное дело казалось ему самоубийственным невыполнимым. Однако требования шуремитов были недвусмысленными, и с заходом солнца Дилгус отправился в свою одинокую обитель под крышей восточной башни.

Здесь он занялся старой и почти безвредной для посвященного сонной магией, в которой был не слишком силен. Он пытался усыпить только тех, кого знал, и тех, чей образ мог вызвать и достаточно долго удерживать в своем сознании…

Перед ним медленно проплывали лица, окруженные пульсирующими золотистыми облаками. Проще всего было со старыми слугами. Он относился к ним с симпатией и почти любовно погружал их в мерцающую и бездонную глубину, помогая тонуть, пока лица не становились просто сияющими пятнами, плавающими во тьме. Тогда он бережно убирал светящиеся нити, тянувшиеся к поверхности, – мотивы пробуждения, хрупкие цепи, к которым были привязаны тяжелые якоря реальности. Он убирал их, посылая холодную волну, как рука снимает со стены паутину…

Уже давно ничто так его не изматывало. Он слишком рано почувствовал, что силы иссякают, а мозг становится неуправляемым и топким. Потом кто-то пришел ему на помощь извне – гораздо более искушенный и сильный колдун подхватил его в середине потока и не дал океану сна поглотить самого Дилгуса.

С чужой помощью шут продолжал двигаться вдоль ряда лиц, но теперь они тонули в незнакомой и пугающей бездне. Среди них были и те, кого он не помнил. Молодые слуги, несколько окрестных крестьян, наконец, оборотни… Он попал в самое темное и чуждое место. Здесь лица, окруженные ледяным голубоватым сиянием, дрожали, становились неопределенными; он не мог найти способ их погружения и сам запутывался в сверкающей паутине…

Пришлось признать, что он бессилен против оборотней и, может быть, даже против части незнакомых ему обитателей замка. Колдун, который находился где-то в лесу поблизости от Левиура, еще некоторое время продолжал свои попытки усыпить охрану. Дилгус видел это внутренним зрением – перемещение призрака вдоль ряда образов, темные волны, накатывающиеся на упругие нити, оборванные и уносящиеся в простор безумия якоря…

Шут с трудом вернулся оттуда. Испытание оказалось для него чересчур тяжелым. Он понял, что если бы не помощь незнакомца, то он мог бы закончить свой путь как один из множества слабых магов, навеки погребенных в чужих снах. Его тело нашли бы не скоро, – возможно, тогда, когда оно уже разложилось бы. У него не осталось друзей и союзников, и вряд ли кто-то вернул бы его из странствия по бесконечному океану, полному видений и кошмаров…

Дилгус вытер с висков ледяной пот и подкрепился бокалом заранее припасенного красного вина. Посидел в старом кресле, в спинке которого было сделано специальное углубление под его горб, пока не перестали дрожать пальцы. Потом снял со стены свой короткий меч и арбалет, хотя чувствовал себя слишком старым и усталым для предстоящей авантюры. С другой стороны, ему не хотелось бездействовать и дожидаться, пока его зарежут, как скотину в загоне.

И все же он боялся. Боялся оборотней, боялся гнева герцога, боялся того, что может увидеть в северной башне…

Время близилось к полуночи. Луна была в первой четверти. Большинство обитателей замка Левиур спали необыкновенно крепким сном. Но, к огорчению Дилгуса, не все. Два сменившихся охранника бесшумно прогуливались на внешней стене. Горбатый человечек подождал, пока они разойдутся как можно дальше друг от друга, и стал медленно подкрадываться к одному из них.

Дилгус уже давно не практиковался в стрельбе из арбалета. Поэтому расстояние его точного выстрела было весьма небольшим. К тому же оборотень почуял его раньше, чем шут поднял оружие. Что-то блеснуло в лунном свете. Дилгус понял, что охранник тоже вооружен арбалетом. Ночная дуэль получалась равной, так как шут лучше знал замок, зато оборотень, судя по всему, неплохо видел в темноте.

Дилгус применил старую технику невидимости, заключавшуюся в том, чтобы «не искажать пространство присутствием». Охранник издал гортанный звук, предупреждая своего товарища. С отвратительным чувством пустоты в желудке горбун начал понимать, что вот-вот провалит все дело. Он терял драгоценные секунды.

Дилгус поднял арбалет, вжимаясь в ограждение и пытаясь не выдать свое местонахождение блеском металлических частей. Оборотень же был тенью, слившейся с одним из столбов, на которые опирался навес… Шут на мгновение представил себя неподвижным зрачком на острие арбалетной стрелы. Когда зрачок нашел цель, Дилгус плавно нажал на спусковой рычаг.

Раздался короткий крик и звук упавшего тела. Где-то поблизости уже был второй охранник. Шут начал лихорадочно натягивать тетиву. Треск взводящего механизма показался ему оглушительным. Сейчас он представлял собой прекрасную мишень и не понимал, почему оборотень не поднимает тревогу.

Нужно было немедленно перемещаться. Дилгус выбрал место вблизи мертвеца…

И тут что-то ударило его в левое предплечье. Раньше, чем шут почувствовал боль, он увидел стрелу, пробившую ткань и приколовшую плащ к раненой руке. Это стесняло движения, но он все же сумел выстрелить в том направлении, где должен был находиться враг.

Злобное сдавленное рычание свидетельствовало о том, что шут не промахнулся. Но этого было мало. Дилгус рванулся вперед, на бегу вытаскивая из ножен меч. Однако прежде чем он добрался до раненого охранника, ему пришлось преодолеть сопротивление превращенного.

Горбун едва не наступил на зашевелившийся труп. Превращение оборотня он видел впервые в жизни, и это зрелище сильно отличалось от того, к чему он привык. Метаморфоза оказалась гораздо более мучительной и болезненной, чем превращения самого Дилгуса.

Он с содроганием понял, что перед ним уже не человек, но еще и не зверь. Волчья голова с человеческими ушами и проступающей шерстью повернулась в его сторону, пока руки скребли по камням удлиняющимися когтями. Потом одна из них потянулась к древку стрелы, торчавшей из его втягивающейся груди. Ненависть существа была так велика, что даже в эти мгновения жуткой боли оно порывалось впиться зубами в ногу шута.

Дилгус ударил оборотня мечом, перерубив тому шейные позвонки. Издыхающая тварь еще дергалась, когда он переступил через нее и двинулся ко второму охраннику. Тот отползал к лестнице, оставляя за собой обильные следы крови, вытекающей из пробитого горла.

Раненому не хватило совсем немного. Он потерял сознание, когда был уже почти у цели. Дилгус всадил меч в его широкую спину, проткнув сердце, и оставил клинок в ране… С каким-то странным интересом он смотрел вначале на агонию человека, а потом – на предсмертные судороги, сотрясавшие полузвериное тело во время превращения.

У него еще было время. Рана самого Дилгуса не слишком кровоточила и казалась неопасной, если, конечно, наконечник стрелы не был смазан ядом. То, что оборотень не позвал на помощь, спасло шута от худшей участи… Он посмотрел на луну, поднявшуюся высоко над башнями. Пора было идти встречать своих друзей-шуремитов.

Дилгус спустился вниз и прошел через безлюдный двор. Конюхи и привратники спали в своих сторожках беспробудным сном. Огромный пес с рычанием выскочил из темного угла, но, узнав шута, завилял хвостом.

Потом горбун заметил какое-то подозрительное движение возле северной башни. Похоже было, что слабый крик раненого все же услышали другие оборотни. Проклиная себя за то, что расслабился слишком рано, Дилгус бросился к механизму, опускавшему мост.

Огромное деревянное колесо было заклинено колодкой, и шут стал выталкивать ее, налегая всем своим телом. Наконец он освободил колесо, и оно начало вращаться с тоскливым оглушительным скрипом…

Оборотни уже наверняка поняли, что кто-то опускает мост. Колесо вертелось все быстрее, а у шута не было сил удерживать его. Край деревянного моста с грохотом опустился на противоположный берег рва. Если мост разрушился при ударе, все окажется напрасным… К счастью, решетка была поднята, и шут увидел, как в открывшемся темном проеме замелькали огни факелов.

Он услышал шаги за спиной. Обернулся – и вовремя. Огромный воин собирался проломить ему голову алебардой. Шут отскочил в сторону, и мощное лезвие на толстом древке глубоко вонзилось в утрамбованную землю. Дилгус, не выпускавший меч из руки, нырнул под локоть оборотня и глубоко погрузил клинок в его правый бок.

Но выдернуть меч из раны он уже не сумел. Охранник повалился на спину и увлек за собой Дилгуса. Падая, тот услышал топот десятка ног, приближавшийся как со стороны башни, так и со стороны моста.

Должно быть, его приняли за раненого. Он лежал на содрогающемся теле, а над ним скрестились клинки и раздалась крепкая мужская брань. Факелы промелькнули, как взбесившиеся кометы, и устремились дальше.

В схватке встретились воины, владевшие не только искусством открытого боя, но и приемами наемных убийц. Суровые и беспощадные, они убивали и умирали без лишних эмоций. Как Стая, так и Орден Святого Шуремии располагали временем и средствами, чтобы воспитать достойных исполнителей. Но шуремитов было больше, и вскоре схватка переместилась к северной башне.

Дилгус вырвал кинжал из чьей-то мертвой руки и заколол им превращающегося охранника. Потом он увидел трех или четырех волков, поднимавшихся на лапы среди трупов, и понял, что время вышло.

Он побежал под защиту шуремитских клинков настолько быстро, насколько позволяло изношенное сердце. Нападавшие оттеснили оборотней ко входу в башню, но здесь продвижение застопорилось. Чтобы оборонять узкий вход, достаточно было двух-трех человек. Шут поднял меч и присоединился к тем, кто очищал двор от волков.

Тем временем оборотни начали стрелять из окон башни. На голом дворе, озаренном лунным светом, монахи представляли собой прекрасные мишени. Уже около десятка мертвецов в сером неприметном тряпье лежало на камнях, а башня все еще оставалась неприступной.

Наконец кто-то бросил факел в гущу обороняющихся, и на двух оборотнях загорелась одежда. Дилгус увидел воющие фигуры, заметавшиеся во мраке. Остро запахло горелым мясом и паленой шерстью. Воспользовавшись переполохом, солдаты Ордена прорвались сквозь заслон и, оставляя за собой трупы, продолжали сражаться в тесных коридорах башни. Дилгус, подгоняемый не только чувством долга, но и любопытством, устремился за ними.

Вскоре он с большим удивлением обнаружил, что в живых осталось только семеро человек – три офицера Стаи и четверо шуремитов. Эти бились ожесточеннее всего. Оборотням было уже нечего терять, а монахи находились слишком близко от цели… Схватка переместилась в полутемный зал, освещенный колеблющимся пламенем двух свечей и брошенного кем-то факела.

Дилгус попытался проскользнуть мимо бьющихся к низкой, окованной медью двери, за которой начинались внутренние помещения башни, не имевшие другого сообщения с внешним миром. Он добрался до двери, оказавшись почти за спинами оборотней, но она была заперта, а связка ключей болталась на поясе одного из уцелевших охранников.

За последнее время представления Дилгуса о чести претерпели сильные изменения. Он подскочил к охраннику и нанес ему удар в спину. Правда, до этого тот успел уложить одного из монахов.

Шут срезал с пояса умирающего связку ключей и стал дрожащей рукой подбирать нужный. Приходилось то и дело оглядываться на сражающихся, ожесточение которых дошло до предела. Шуремиты рвались к заветной двери не менее рьяно, чем Дилгус. Он вовремя понял, что может стать лишним.

Третий ключ подошел к замку, и шут нырнул в открывшийся проем. Двое уцелевших оборотней были ранены, но бились до конца, невольно прикрывая его маневр. Воспользовавшись этим, горбун налег на дверь с другой стороны и задвинул хорошо смазанный засов. Его поступок был необъяснимым, но потом он никогда не жалел о нем.

Дилгус оказался в полной темноте. Если святой отец не ошибался, где-то здесь было спрятано то, что имело влияние на судьбу целого королевства.

Глава восемнадцатая

Комната в северной башне

Чье-то тело тяжело ударилось о дверь. Может быть, тело мертвеца, а может, монаха, преодолевшего сопротивление оборотней и обнаружившего новое препятствие.

Шут двинулся вперед, ощупывая рукой стену. Он знал расположение комнат в северной башне не хуже, чем в любом другом месте замка. Поэтому темнота пока не слишком ему мешала. О том, как выйти отсюда, Дилгус старался не думать. Вначале он должен был увидеть загадочное нечто, именуемое Оракулом Востока, и попытаться понять, как этот пресловутый Оракул действует.

Внезапно до него дошло, что здесь, в запертых помещениях, тоже могут находиться оборотни. Он ступал бесшумно и осторожно, выставив перед собой меч.

Коридор вывел его в большую комнату, в которой было две двери: за одной находилась маленькая кладовая, почти ниша, никем не используемая, за другой – комната, с которой были связаны полузабытые детские страхи Дилгуса. Когда-то из этой комнаты бесследно исчез семилетний мальчик.

Снова нахлынувший страх воскресил в памяти шута те Давние события…

* * *

Он вспомнил, как они играли втроем – юный герцог, шут, который был младше его на два года, и Чилис, сын гостившего в замке дворянина. Северная башня почти всегда пустовала; искушение спрятаться в ее незамысловатом лабиринте было почти непреодолимым. Ничто так не манило, как темные полузаброшенные комнаты, сундуки, наполненные старыми вещами или бархатной чернотой, потускневшие от времени доспехи и страшные загадки замурованных ниш.

В тот день выпало искать герцогу. Дилгус и Чилис, не сговариваясь друг с другом, оказались за дверью, обитой медью. Тогда еще никто не запирал ее… Вначале Дилгус выбрал для себя место за сундуком в большой полутемной комнате, затем решил перебраться в кладовую, где были горой свалены старые доспехи и лошадиная упряжь.

Он хорошо видел, как Чилис проскользнул мимо приоткрытой двери кладовой и вошел во вторую комнату, плотно прикрыв за собой дверь. После этого послышались крадущиеся шаги герцога, и шут затаился. Тем не менее, он был уверен, что Чилис не мог выйти незамеченным.

Через некоторое время Левиур, уже тогда отличавшийся настойчивостью и нежеланием проигрывать, все-таки откопал Дилгуса в груде железа, и они вместе отправились на поиски третьего мальчика.

Шут хорошо помнил свое изумление, когда Чилиса в комнате не оказалось. Герцог тщательно перерыл содержимое стоявших здесь сундуков, заглянул под кровать, в шкаф и отправился обыскивать другие помещения башни. Еще не успевший как следует испугаться Дилгус задержался в ТОЙ комнате.

Он добросовестно обстучал стены и исследовал пол в поисках потайных люков. Пытался сдвинуть с места сундуки, но это ему не удалось. Почти наверняка это не удалось бы и Чилису. Потом вернулся сильно разочарованный Левиур, решивший, что Чилис нарушил условия игры и спрятался где-то за пределами северной башни. Вместе они отправились обедать, но кусок не лез Дилгусу в горло. Предчувствие непоправимой беды терзало его.

К вечеру хватились Чилиса. Сайра Левиура и шута подвергли настоящему допросу, и они рассказали все, как было. Поднялся великий переполох. Отец Чилиса был в бешенстве. Всю ночь слуги безрезультатно обыскивали замок, уделяя особое внимание северной башне. Наутро большой отряд прочесал окрестности и, конечно, никого не обнаружил.

Зловещую комнату перевернули вверх дном. Сундуки были выпотрошены, плиты пола подняты, каждый камень стен был подвергнут тщательному осмотру. В одной из вскрытых ниш был найден скелет взрослого мужчины. Мальчик исчез. Необъяснимо и бесследно.

Отцу Сайра Левиура удалось кое-как замять эту историю, и спустя годы она превратилась в еще одну страшную легенду, связанную с замком. Северную башню старались обходить стороной даже любопытные вездесущие дети слуг и кухарок. Герцог никогда не говорил о случившемся, а воспоминания Дилгуса медленно, но неизбежно размывало время. Однако теперь, когда шут снова столкнулся во тьме башни с неизвестностью, перед его глазами вдруг возник Чилис – первая невинная жертва глупых человеческих игр.

Дилгус крался вдоль холодной стены и слышал собственное хриплое дыхание. От унизительного страха сжимались внутренности. Он понял, что не выдержит этого испытания призраками прошлого и темнотой. Простая мысль пришла ему в голову: здесь жили оборотни, и значит, должны были иметься свечи…

Раздалось еще несколько гулких ударов в дверь. Дилгус вышел на середину комнаты и наткнулся на стол. Медленно провел перед собой мечом, пока клинок не звякнул обо что-то. Горбун протянул руку и нащупал металлический подсвечник. Его пальцы коснулись восковых столбиков, и он прошептал заклинание.

Для простейшего действия ему понадобилось больше времени, чем обычно. Когда фитили двух свечей занялись пламенем, он вздохнул с облегчением. В замке Левиур его магия еще имела кое-какую силу. Впрочем, очень небольшую, – шут не обольщался на свой счет.

Тусклое пламя осветило прямоугольную комнату, обстановка которой была знакома ему до мелочей. Правда, оборотни кое-что изменили здесь, приспособив комнату под караульное помещение. Шут увидел еще один деревянный стол с остатками еды, двумя кувшинами и стопкой тронутых плесенью книг, а также грубо сколоченные лавки и пирамиду из алебард. На этом же столе лежали несколько земмурских ножей, игральные кости и монеты с волчьими головами, увенчанными коронами. Если Оракул Востока существовал, то он находился не здесь.

С очень неприятным предчувствием Дилгус понял, что ему неизбежно придется заглянуть в ту самую комнату.

Оттягивая пугающую минуту, он начал с маленькой кладовой, в двери которой торчал метательный нож. Открыв ее, он не обнаружил ничего интересного. Та же гора старых доспехов, истертых седел, рваной одежды и обломков мебели. Ни одному из этих предметов нельзя было дать меньше ста лет. Вдобавок тут воняло мочой. Судя по всему, оборотни были не слишком деликатными гостями.

Дилгус закрыл кладовую и направился к другой двери, чувствуя, что у него дрожат не только руки, но и ноги. Последние десять лет горбун считал себя уродливым стариком, которому уже нечего терять. Сейчас вдруг обнаружилось, что неизвестность пугает его больше, чем смерть.

Дверь оказалась запертой, и он подобрал к ней ключ из связки. Ржаво заскрипел замок. Дилгус резко обернулся. Все предметы остались на прежних местах. Издеваясь над своими страхами, он вошел в комнату, в которой не был больше пятидесяти лет.

Вот пустое деревянное ложе, больше похожее на широкий низкий стол… Почти черное дерево было изъедено насекомыми. Темный шкаф, мрачный, как гроб. Голые стены без гобеленов, картин и оружия. Тонкие кружева паутины в углах. Два огромных сундука, обитых полосами металла. Чаша для ополаскивания рук. Бронзовые подсвечники, покрытые пылью. Впрочем, толстый слой пыли покрывал все в этой комнате, но в ней было множество следов, почти сливавшихся друг с другом.

Во всяком случае, Дилгус уже знал наверняка, что Леви не прячет здесь свою дочь. Осталось выяснить, не является ли все это одной из мистификаций, большим любителем которых был герцог. Что ж, если в дураках остался не только он шут, но и офицер Ордена, Дилгус готов был первым снять перед Левиуром шляпу. Но тогда его фальшивое безумие должно было преследовать какую-то цель…

Горбун поймал себя на том, что слишком рано начал оправдывать странное поведение герцога. Он установил подсвечник посреди комнаты, так, чтобы она была освещена более или менее равномерно. Потом открыл шкаф и раздвинул завесу рваных полуистлевших костюмов и платьев. В поднявшемся облаке пыли было трудно дышать.

Дилгус поспешно отошел и заглянул под кровать. Пусто. Он направился к одному из сундуков. Крышка оказалась настолько тяжелой, что он обломал ногти, пытаясь приподнять ее. Измучившись, он просунул в щель меч и, пользуясь им как рычагом, поднял крышку. Она тяжело отвалилась и ударилась о стену.

В сундуке не было привычного хлама. Дилгус увидел в нем нечто странное… Настолько странное, что ему пришлось взять в руки подсвечник.

На дне сундука стоял большой круглый сосуд, заполненный спутанным клубком длинных черных волос. Волосы свисали по краям сосуда, как бахрома, и нечесаные пряди были похожи на жирных змей.

Дилгус был достаточно опытен и искушен в чернокнижии, чтобы не только почувствовать отвращение, но и понять: этот предмет имел магическое происхождение.

Он ощутил новый приступ липкого страха. В комнате не было ничего, более похожего на то, что он искал. Шут даже не стал заглядывать в другой сундук. Он наклонился и поставил подсвечник на дно сундука, едва не загасив пламя. Потом протянул руки и коснулся сосуда. Тот оказался теплым, как человеческое тело, и сделанным из неизвестного материала. Что-то среднее между металлом и камнем…

В это мгновение волосы пришли в движение. Парализованный ужасом, Дилгус даже не успел убрать руки. Только теперь он понял, что волосы не были отрезаны и росли на человеческой голове…

Голова медленно поворачивалась лицом вверх. Лицо появилось из глубин сосуда, омытое какой-то зеленоватой слизью. На Дилгуса смотрели немигающие глаза. Слизь стекала, оставляя на коже блестящую пленку…

Несмотря на беспредельный, слепящий ужас, шут познал жуткую истину: перед ним была голова Регины Левиур.

Ее белые бескровные губы раздвинулись, и черный язык облизал с них остатки слизи.

– Здравствуй, Дилгус, – прошептал неузнаваемый бесполый голос.

За мгновение до этого шут почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.

Глава девятнадцатая

Горбун исчезает

Он открыл глаза и увидел густую черную паутину. Она пахла резко и неприятно; этот запах был совершенно чужим. Спустя мгновение Дилгус понял, что висит, перегнувшись через край сундука и уткнувшись лицом в волосы Регины. Он лишился чувств не в самую подходящую минуту. Тающий воск со свечи капал ему на ладонь.

Он сел, в изнеможении привалившись спиной к стенке сундука.

Слава Богу, что мертвая голова пока молчала!.. Потом ужас снова пробился сквозь хаотический поток первых впечатлений. «Мог бы уже привыкнуть ко всему, старый дурак», – выругал он себя, но при виде того, что оборотни сделали с дочерью Левиура, боль и отчаяние нахлынули снова…

Шут любил Регину почти так же, как любил бы собственного ребенка, которого не мог иметь. Он играл с ней, когда она была маленькой, и с тихой печалью наблюдал за переменами, происходившими по мере ее взросления. Последняя перемена была необратимой и страшной…

Но его ужас нельзя было объяснить одним только созерцанием отрубленной головы. Он видел их достаточно за свою долгую жизнь. Говорящая голова мертвой девушки была не просто магической игрушкой. Она излучала нечто, находившееся за пределами понимания такого слабого колдуна, каким был Дилгус. Тайна создания и существования головы способна была целиком поглотить его душу и уже начала влиять на него. Он почувствовал, что вряд ли захочет расстаться с этим жутким талисманом, не говоря уже о том, чтобы отдать его людям из Ордена.

Шут встал и снова заглянул в сундук. Голова плавала в сосуде затылком вниз, и лицо было обращено прямо к нему. Теперь оно улыбалось. Дилгуса опять затрясло, и он вцепился пальцами в крышку сундука. Сильные спазмы пронзили желудок, и его чуть не вывернуло наизнанку.

– Спокойнее, дурак, – произнес тот же голос, лишенный привычных интонаций. Зеленая слизь с журчанием перетекала в горле и пенилась на губах. Дилгуса терзал мучительный вопрос: можно ли считать Региной то, что он видел перед собой, а если нет, то как ему относиться к этому дьявольскому созданию?..

– Зачем ты пришел? – спросила голова. – Левиур знает, что делать.

– Меня послал не Левиур. – Шут впервые открыл рот в этой комнате. Собственный голос показался ему жалким и дрожащим.

– Тогда как ты попал сюда? Почему тебя пропустили мои волки?

Дилгус вдруг набрался смелости и задал мучивший его вопрос:

– Ты – Регина?..

Голова издала долгий нечеловеческий крик, почти рев, так и оставшийся непонятым шутом. Этот звук мог быть знаком бесконечного отчаяния, а мог быть и смехом существа, у которого не осталось легких. Зеленая слизь изверглась изо рта и потекла по подбородку.

– Закрой сундук, – приказала голова. – Мне нравится темнота.

Веки Регины с длинными ресницами опустились, прикрывая глаза.

– Отвечай мне – или я уничтожу тебя! – взвизгнул шут.

В этот момент он действительно думал, что сможет разбить сосуд. Но голова знала его лучше, чем он сам знал себя…

Лицо снова погрузилось в сосуд, и на поверхности остались только длинные спутанные волосы.

И тут Дилгус услышал размеренные удары в дверь. Теперь били чем-то твердым и тяжелым. Шут понял, что засов не продержится и пяти минут. Он подскочил к двери маленькой комнаты и запер ее изнутри. Это было глупо, но давало еще некоторое время на размышление. Нужно было срочно придумать какое-нибудь оправдание. Впрочем, если победили оборотни, его объяснения вряд ли станут слушать… Он схватил сосуд, который оставался отвратительно теплым, как тело только что скончавшегося человека, и прижал его к груди. Оракул оказался гораздо тяжелее, чем он думал. Дилгус начал лихорадочно соображать. Подсказки или разгадки, которой он ожидал от самого артефакта, не последовало, и теперь горбун оказался не только в глупейшем, но и в смертельно опасном положении. Он мог бы превратиться, однако что это меняло?..

С грохотом рухнула внешняя дверь, и несколько пар ног затопали по каменным плитам. Неизвестные обыскивали помещения, бряцая оружием и сбрасывая на пол все, что попадалось под руки. Кто-то рылся в куче тряпья и доспехов. Мелькающий свет пробивался сквозь узкую щель под дверью. Потом его закрыла чья-то тень. Человек остановился за дверью.

– Здесь, – произнес голос, который шут узнал бы при любых обстоятельствах. Это был голос герцога, и Дилгус покрылся холодным потом. Этого он ожидал меньше всего. То, Левиур вернулся в замок ночью, означало, что за ним стоят силы, просчитавшие игру на несколько ходов вперед.

– Эй, мерзавец, ты меня слышишь? – вдруг тихо сказал герцог из-за двери. – Кем бы ты ни был, открой, или я вырву твое сердце! Твои друзья мертвы. Открой, собака, и не вздумай разбить сосуд!..

Горбун молчал. В его голове не было мыслей – только пустота безжалостно затянувшегося мгновения перед казнью.

– Ломайте! – приказал Левиур. Боевые топоры обрушились на дверь.

Шут моргнул, и комната успела измениться за то время, пока его глаза были закрыты. Он стал свидетелем неожиданного и прекрасного зрелища.

Лучи нездешнего света ударили из углов комнаты и пересеклись точно в ее середине. Их пересечение образовало светящийся столб, в котором маленький смерч раскручивал пыль.

Свет был немигающим и теплым; лучи уходили в бесконечность, и в тех местах, где они падали на стены, камни утрачивали материальность. Пространство комнаты оказалось заключенным в мерцающий восьмиугольник с непоколебимыми гранями и зыбкими углами.

Дверь уже трещала под ударами топоров.

Шут проглотил комок, подкативший к горлу. Он не имел понятия о том, что вызвало появление магических лучей – его собственные вибрации, сильнейшее желание спрятаться, исчезнуть, стать невидимым (как когда-то Чилис) или помощь извне, но тогда это могла быть не помощь, а ловушка. Впрочем, у него уже не осталось времени на праздные размышления.

Крепко прижимая к себе сосуд с головой Регины, он шагнул внутрь светящегося столба. Искрящийся вихрь на мгновение ослепил его. Потом перед глазами завертелся хоровод звезд, вдруг ставших удивительно близкими. Стены комнаты раздвигались в стороны, растворяясь в пустоте. Стремительно уменьшался прямоугольник двери, дрожавшей и готовой вот-вот сорваться с петель…

Впервые в своей жизни шут ощутил отсутствие тяжести. Волосы Регины свободно парили над сосудом, как черная корона. Мир проваливался сквозь зрачки Дилгуса, словно через два узких бутылочных горлышка. Он не успевал замечать изменений. Образы, картины, пейзажи, существа… Что-то знакомое, почти знакомое, совершенно чуждое…

Тревожное чувство охватило шута внутри безвыходного лабиринта… Он вдруг понял, что может выбрать место, где проведет остаток своих дней.

Три века назад двери делали на совесть. Топоры с великим трудом крошили старые дубовые доски. Левиур сидел на лавке среди трупов оборотней и неизвестных людей в сером и морщился от грохота, разносившегося по всей башне.

Что заставило его вернуться в замок? Знаменитая интуиция или чей-то приказ? Для него, не привыкшего повиноваться, такое подозрение раньше изменило бы многое. Сейчас он просто вяло размышлял об этом…

Скорее всего, он впервые услышал зов Оракула на расстоянии. Что ж, он прискакал так быстро, как смог. Мучительный клубок ворочался в его голове, словно некий истязатель свивал тончайшие нити из вещества мозга и вытягивал их через дыры в черепе. Конечно, это Оракул призвал его… но ему мешала проклятая дверь!

Он уже хотел отдать приказ поджечь ее, рискуя задохнуться в дыму, когда истонченные доски наконец-то затрещали, и щепки провалились внутрь. Оборотни, прискакавшие с ним из Скел-Могда, выбивали засов. Сквозь дыру в двери герцог уже видел, что в комнате совершенно темно. Слабое воспоминание вдруг зашевелилось в его искалеченном сознании.

Какая-то глупая детская игра… Совсем, как сейчас… Кто-то прячется, а он ищет… Кто-то уже прятался раньше в ЭТОЙ комнате. Маленький мальчик! Его шут?! Нет, кто-то другой. Дурак прятался где-то рядом… Потом – исчезновение, гнев отца, страх – страх, пропитавший все вокруг… Может быть, поэтому он спрятал Оракула именно здесь?!

Он почти вспомнил. Таинственной комнаты боялись слуги, но не оборотни, которым было на все наплевать… Левиур вдруг засмеялся как безумный, восхищаясь собственной находчивостью.

Разбитая дверь, наконец, распахнулась. Герцог вскочил и вошел в комнату, расталкивая телохранителей. Кто-то внес за ним факел. Он остановился, не в силах поверить в очевидное.

Внутри никого не было!

Давний страх пробудился в нем, как это случилось и с Дилгусом, но Левиур был гораздо меньше подвержен человеческим чувствам. Тем более что через секунду его пронзила сильнейшая боль. Он увидел распахнутый сундук и понял, что голова исчезла!..

Сайр почувствовал себя так, будто в одно мгновение потерял отца, мать, сына и Бога. Нестерпимое страдание выжгло его внутренности, и он дико закричал. От его крика содрогнулись даже офицеры Стаи.

Обезумевший герцог выхватил меч, подскочил к сундуку и начал рубить его, высекая искры из металлических полос и выкрашивая кусочки стали. Тем временем оборотни продолжали свою работу, тщательно обыскивая помещение. Они открыли второй сундук и перерыли его содержимое. Они повторили все то, что когда-то проделали люди герцога в тщетной надежде найти Чилиса… Но они нашли только связку ключей, брошенную на пол.

Опустошенный и обессилевший Левиур, пошатываясь, вышел из башни и погрузился в прохладу осенней ночи.

Все случившееся не укладывалось в голове. Комната, запертая изнутри… Исчезнувший похититель… Исчезнувший Оракул… Что теперь делать?..

Герцог был растерян и подавлен. Без приказов хозяина Левиур был всего лишь внушительным человеческим манекеном.

Глава двадцатая

Галерея миров

Дилгус находился в галерее, задняя стена и арки которой были выплавлены из первозданного мрака. Он медленно перемещался вдоль стены, и под каждой аркой открывался вид на совершенно особенный мир.

Шут был уверен в том, что время стоит на месте; он плыл по реке безвременья. Миры, застигнутые врасплох, обнажали перед ним свои самые худшие и самые лучшие стороны… Он ощутил движение в сосуде и увидел лицо Регины, снова всплывавшее к свету. Она тоже смотрела на волшебное чередование застывших картин.

Мимо проплыл пейзаж, озаренный ласковым сиянием солнца, полный гармонии и красоты. Это место излучало сверхъестественный покой. Можно было остановиться здесь, но любопытство и еще какое-то неописуемое чувство удержали шута. Потом пейзаж исчез.

Под следующей аркой была полутемная, роскошно обставленная комната, в которой женщина занесла кинжал над младенцем, лежавшим в колыбели. Все было предельно реальным – перспектива, воздух, наполненный пылью, перекошенные лица, сумрачные гобелены на стенах… Дилгусу показалось даже, что он слышит непрерывно длившийся крик ребенка. Он был полностью уверен в том, что стоит ему сделать шаг под арку – и картинка оживет, а младенец будет убит. Только горбуну не хотелось проверять это. Тот мир был слишком жестоким. Таким же, как его собственный. Дилгус устал, задыхался от жестокости. Дальше, дальше…

Любовники на берегу океана. Пылающий синий закат. Ослепительная дорога за горизонт. Большие яркие звезды, брошенные в бархат небес. Нежный шепот листьев, возникший в сознании Дилгуса. Два обнаженных тела, изъяны которых выглаживали матовые голубые лучи, застыли, слившись в хрупкую скульптуру, на которой блестели капли влаги. Кожа женщины была такой восхитительно гладкой и манящей, что шуту захотелось протянуть руку и дотронуться до нее.

Он знал, что тогда произойдет. Он останется там навсегда и всегда будет лишним, но хотя бы сможет смотреть на женщину, любоваться ею!.. Дьявольски извращенное и жестокое искушение!.. У Дилгуса закружилась голова. Что-то опять удержало его в безвременном потоке. Черная стена арки навеки закрыла отвергнутый им мир.

…Терраса, окруженная деревьями-свечами. Изящно сервированный стол. Экзотические фрукты на подносах, сплетенных из серебряных нитей. Фигура, непринужденно сидящая в кресле и опирающаяся одной рукой на подлокотник. Человек протягивал Дилгусу хрустальный бокал, наполненный багровой дымящейся жидкостью. Утонченный, великолепно одетый человек с ослепительной улыбкой и всепрощающим взглядом… Шут понял, что этот человек – дьявол во плоти. Но он был совсем не страшен и не претендовал на душу шута. Он не просил о преступлении и наверняка был бы прекрасным собеседником. Он приглашал в мир уюта и разума, хорошего вкуса и интересных впечатлений. В этом мире не было только вечной жизни или хотя бы надежды на вечную жизнь. Впрочем, Дилгус был уверен, что ее нет нигде. Поэтому он не принял протянутый бокал.

Еще одна арка. За ней – женоподобное чудовище, терзающее привязанного к столбу мужчину. Женщина-страсть, женщина-боль, женщина-смерть. Впрочем, мужчине нравилось это; ему нравилась боль и ему нравилось обещание наслаждения. Дилгус вдруг узнал в мужчине самого себя. Вернее, он мог бы быть таким, если бы не горб и преждевременная старость. Странный условный идеал, сыгравший злую шутку с его сердцем! Оно защемило от того, что он осознавал собственное уродство. Горбуну нестерпимо хотелось остаться здесь – и пусть его наказывает проклятая фурия; в конце концов, его судьба была намного злее, чем эта самка!..

Он сделал шаг в сторону, и картинка дрогнула, оживая. Но тут лицо Регины повернулось к нему, и широко раскрытые глаза уставились на него. Этот взгляд из потусторонней могилы стал цепью, удержавшей Дилгуса от следующего опрометчивого шага. Течение подхватило его и понесло дальше…

Мир пустоты. Никаких людей, никаких существ и соответственно – никакого зла. Все битвы давно закончились, все страсти давно отбушевали. Летаргия безграничной власти… Опустевшие замки, горы ненужных сокровищ, неуничтожимое искусство… Религия отыгравшего Бога. Брошенная колода. Отсутствие будущего и бессмысленность любых пророчеств. Это успокаивало разум и неприкаянную душу. «Выбирай, Дилгус!» – взывал умиротворенный прах. Тихо пересыпался песок вечности… Потом все было зачеркнуто черной завесой стены…

А вот корабль, плывущий к неведомым берегам. Дилгус мог бы быть его капитаном. Он снова молод, красив, его чресла наполнены похотью. Его ждут новые земли и темнокожие женщины, не знающие стыда. Непередаваемое ощущение свежести и молодости, стоившее во много раз дороже всего, что он видел раньше. Шут заплакал во тьме галереи, но сам не подозревал об этом. За мгновение радости, испытанной в голубом просторе, он отдал бы все. Даже… Оракула Востока. Сердце ныло от щемящей тоски по несбыточному. Впрочем… все могло сбыться в этом месте истинного волшебства. Дилгус разгадал тайну исчезновений.

Не было ничего удивительного в том, что Чилис затерялся где-то здесь. Галерея миров дарила столько искушений, манила такой красотой и таким уродством, что раздирала на части детскую душу, да и взрослую тоже.

Чилис, Чилис… Где ты бродишь теперь или где лежат твои кости? Обрел ли ты свой рай, к которому тебя неудержимо потянуло, и ты забыл обо всем?..

Вдруг Дилгуса словно ударило что-то. Он увидел под аркой свою комнату в восточной башне замка. Реальность, в которой ничего не изменилось. Все предметы остались на своих местах. Никаких сомнений – это была ЕГО комната в замке Левиур. Последнее искушение. Продолжить жизнь, начавшуюся с клетки, изуродовавшей тело. Жизнь, не обещавшую ничего, кроме страданий и, вероятно, бессмысленной смерти. Решать нужно было сейчас – приближался темный край арки, неумолимо зачеркивавший возможности. Дилгус сжал зубы, пытаясь справиться с болью. Требовалось редкое мужество, чтобы добровольно остаться стариком-уродом и согласиться доиграть заведомо проигранную партию.

Шут всегда считал себя трусом, прикрывавшим свою робость цинизмом и наглостью. Сейчас он тоже боялся. Но не герцога, шуремитов или оборотней. Он боялся самого себя – своих будущих сожалений, упреков, проклятий…

Закрыв глаза, он отогнал страх. Оракул Востока подрагивал в его руках. Он чувствовал, что это радостная дрожь предвкушения. Колдовское создание было бы радо вернуться в свой мир. Дилгус шагнул под арку, и двери вечности навсегда захлопнулись за его спиной.

Оказавшись в комнате, он стремительно обернулся, но увидел только стену с длинными рядами полок. Облачко потревоженной пыли оседало вокруг него…

Дилгус открыл большой ящик, в котором хранил свой секстант, и опустил в него земмурский сосуд. Лицо Регины медленно ушло в глубину. «Мне нравится темнота», – вспомнил он ее слова и закрыл крышку.

Шут прислушался к голосам и шуму, доносившимся со двора. Он запер свою комнату и отправился вниз. Посещение галереи забрало все его силы, и сейчас он был не в состоянии думать и вспоминать о ней.

Снаружи занимался рассвет. Вдобавок десятки факелов разгоняли сумерки. По двору замка метались разбуженные слуги герцога и одуревшие от собственного лая псы. В этой суматохе трупы, устилавшие плиты, выглядели вполне обыденно. Горбун увидел нескольких оборотней, стоявших возле герцогской кареты, а потом и самого герцога, хмурого, насупившегося, отдававшего отрывистые приказы.

Изображая заспанного дурачка, Дилгус направился прямо к нему. Остановился и безмятежно встретил подозрительный взгляд Левиура.

– Что случилось, дядя? – спросил он, расплываясь в глупой улыбке.

Огромный, обтянутый перчаткой кулак герцога стремительно надвинулся из темноты и отправил Дилгуса в царство бесчувственности и спокойствия.

Глава двадцать первая

Разговор с мертвой головой

Когда он очнулся, наступило холодное пасмурное утро. Он лежал на остывших камнях, а вокруг суетились слуги, убиравшие трупы. Сильно болели разбитые губы и раненая рука, во рту остался привкус крови.

Какая-то молодая женщина в простой одежде увидела, что горбун пришел в себя, и помогла ему подняться. Дилгус проковылял на кухню и смыл с подбородка засохшую кровь. Герцога и его телохранителей нигде не было видно, должно быть, он вернулся в Скел-Могд. Это вполне устраивало шута, которому требовалось время на размышление и выяснение некоторых обстоятельств.

Он поднялся к себе в комнату, зажег свечи и долго возился с засовом, которым давно не пользовался. Надежно заперев дверь, он занялся окнами. Нападение Черного Лебедя было еще очень живо в его памяти. Шут не ограничился запирающими рунами и заклинаниями охраняющего огня. Толстые ставни оказались как нельзя более кстати. Особенно тщательно Дилгус закрыл большое витражное окно со сводчатым верхом. Он сам когда-то изготовил для него цветные фигурные стекла и очень любил смотреть сквозь них на море в солнечный день…

Сейчас ставни полностью отгородили комнату от тусклого света. Хорошо укрепленный замок герцога имел на башнях, расположенных со стороны суши, только окна, обращенные во внутренний двор; однако со стороны моря это правило выполнялось не так строго. Из-за возможности видеть морской простор шут когда-то выбрал именно эту комнату, долго пустовавшую и расположенную не слишком удобно. Теперь ему хотелось бы спрятаться в скорлупу более прочную, чем каменные стены…

Дилгус не спал вторые сутки. Он был ранен и утомлен схваткой, тем не менее, земмурский артефакт всецело овладел его воображением. Он не смог бы уснуть, даже если бы у него было время на отдых. Лихорадочное возбуждение охватило его душу и тщедушное тело. Известно, что искушению поддаются даже более стойкие люди, а Дилгус был всего лишь искалеченным в раннем детстве придворным дураком…

Он открыл ящик, осторожно извлек из него сосуд и торжественно водрузил на стол. Шута одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, он ненавидел этот источник с другой – уже попал под его тлетворное влияние. Изменение было быстрым и почти незаметным, но семена зависимости уже были брошены в благодатную почву.

Он обхватил ладонями сосуд, словно хотел согреть им руки. И тотчас же снова ощутил живое тепло мертвого предмета… Черные волосы зашевелились; ведь он дал знать о своем присутствии. Глаза, пустые и немигающие, появились над краем сосуда, их взгляд, очертив дугу, остановился на Дилгусе.

Шут подумал, что герцогу было в сотню раз легче. Сам он чувствовал себя рабом и врагом Оракула одновременно. Необъяснимое влияние искажало его мысли, ощущения и даже представления о добре и зле. Липкая привязанность к мертвой голове была похожа на редкую извращенность одного монаха из легенды, повсюду носившего с собой свои экскременты.

С горбуном случилось самое худшее. Он навсегда запутался в паутине колдовства. Все, что он мог теперь сделать хорошего, это умереть с наименьшими страданиями.

– Чего ты хочешь, урод? – презрительно спросила голова. В ее устах это прозвучало, по меньшей мере, странно, но шут ничего не заметил. Он был польщен тем, что Оракул заговорил с ним. Он долго молчал и думал, о чем мог бы вопрошать мертвую голову Левиур. Наконец робко спросил:

– Почему тебя называют Оракулом Востока?

– Я передаю то, что должно быть передано. Тот, кто слушает, делает то, что должно быть сделано.

– Но почему он делает это?

– Каждый получает то, чего хочет.

– Чего же хочу я?

– Я могу сделать тебя молодым и выпрямить твою спину…

Шут почувствовал холодок, пробежавший вдоль позвоночника.

– Я не верю в это.

– Тогда поцелуй меня.

Он отшатнулся. Предложение выглядело чудовищным и, вместе с тем, в нем чувствовалась какая-то несокрушимая властность порока.

Горбун склонился к голове Регины, стараясь не смотреть на пенящуюся слизь. Он прикоснулся своими губами к ее губам, словно к куску холодного мокрого дерева, выловленному в зимнем океане. Ее губы раскрылись, и комок чего-то ледяного и податливого, как воздух, скользнул в его глотку и провалился глубже, замораживая внутренности.

В то же мгновение он ощутил в себе перемену. Его тело как будто действительно стало чуть выше, морщинистая кожа – чуть глаже, а сердце забилось чуть ровнее. И он знал, что все это противоестественно, но не было сил и желания противиться новому оледенению…

– Скажи, что мне теперь делать, – попросил он, как благодарный слуга, еле шевеля заиндевевшими губами.

– Отдай меня Левиуру. Убей святого отца. Или умри тихо.

Шут заплакал. Он был согласен умереть, если так хотелось Регине, но как до того расстаться с нею? Это было просто невыносимо…

– Ты уже понял, как сильно я могу изменить тебя, – вливалась в его уши земмурская отрава. – Но еще многое должно быть изменено. Трон Белфура должен принадлежать наследнику герцога. Повтори: Я ХОЧУ СЛУЖИТЬ ИСТИННОМУ ВЛАСТЕЛИНУ.

– Я ХОЧУ СЛУЖИТЬ… ИСТИННОМУ ВЛАСТЕЛИНУ.

– Он приближается с юга. Его время близко. Не мешай Левиуру, старик, или займи его место.

Шута била дрожь. Вспышки ясности в мозгу чередовались с долгими периодами затемнения. Что-то заскрипело на крыше, но он не обратил внимания на посторонний звук.

– Я ненавижу твоих хозяев! – с усилием произнес он.

– Глупец! Стаю ведет сын герцога, чтобы взять то, что принадлежит ему по закону. Высшему и человеческому.

– Ты получила меня всего с потрохами, но не сможешь обмануть!..

Тем не менее, подозрение, подкрепленное намеками шуремита на внебрачного сына герцога, уже прочно поселилось в сознании Дилгуса. Со временем оно становилось все более сильным. Он понял, что снова жаждет увидеть Лейну Солнак после семнадцатилетнего перерыва. Поэтому он включил и ее в свой список любви и ненависти.

Потребность страдать и желание причинять страдание были очень сильными… Горбун схватил голову, не ощутив под ее кожей твердости черепа. Он мог деформировать ее, превратив в сплющенный кокон, но ему хотелось большего. Его бесила недосказанность, бесило и то, что он так и не понял, в чем заключалась ценность артефакта. У него сложилось впечатление, что он напрасно рисковал жизнью в северной башне.

Оракул глумился над ним, не открывая будущего и не позволяя увидеть хитросплетение интриги. Кроме всего прочего, оборотни и Левиур владели каким-то новым способом связи. Шут собирался получить ответы на множество своих вопросов, чего бы это ни стоило…

Он смотрел на беззвучно смеющуюся голову. Пена и слизь извергались из черной пещеры рта. Он взял тонкую длинную спицу и нагрел ее в пламени свечи. Потом воткнул спицу в правое ухо Регины.

Инструмент пытки с шипением погрузился в плоть и проник очень глубоко, пока не наткнулся на что-то твердое. Если внутри головы и был череп, то его размеры не превышали размеры куриного яйца. Но Дилгус не думал, что у этой головы имеется череп…

Несмотря на экзекуцию, голова продолжала смеяться. Он оставил спицу в ухе и нажал большими пальцами на открытые глаза. Глазные яблоки оказались скользкими, как мокрые стеклянные шарики, и он утопил их в голове, насколько смог, но понял, что не сумеет причинить Оракулу боль. Колдовская игрушка сделала его своим слугой, но и только. Дилгус брезгливо отдернул руки, едва не опрокинув сосуд.

– Жалкая тварь! – прошептала голова. – Ты хочешь получить силу и знание, ничем не заплатив за них… Я стою гораздо дороже твоей жизни и почти так же дорого, как твой хозяин.

– Я убью его! – сказал шут самому себе. Он действительно думал, что таким поступком облагодетельствует себя и королевство.

– Только в том случае, если я прикажу тебе сделать это…

Вдруг что-то ударилось о деревянную крышу. Послышался шелест крыльев и удаляющийся крик. Дилгус вздрогнул. Что это было? Случайная птица или Лебедь, принц ночи?..

Еще одно темное кольцо паутины обвило его сознание и исказило мир. Он понял, что зашел слишком далеко. Горбун заставил себя снова прикоснуться к голове, освободил ее от спицы и утопил в жидкости, не в силах больше выносить прямого немигающего взгляда. Его ладонь прилипла к черным змейкам волос, обильно смоченных слизью. Он с отвращением оторвал ее и торопливо спрятал сосуд в ящик.

Необъяснимая тяжесть не оставила его даже тогда, когда он закрыл крышку и придавил ее большим плоским камнем с универсальной эпитафией. Считалось, что камень умиротворяет дух покоящегося под ним мертвеца. Но сосуд, сделанный в Дарм-Пассарге, был мало похож на обычную могилу…

После этого Дилгус погрузился в глубокий двенадцатичасовой сон. У него не оставалось сил даже на то, чтобы видеть кошмары.

Глава двадцать вторая

Колода святого отца

Преподобный Тексор, провинциал Ордена Святого Шуремии, знал, что его дни сочтены. Их сочла болезнь, которую он подхватил в странствии, предпринятом во славу Спасителя и Святого Имени. Лучшие знахари Тегинского аббатства пытались изгнать из него хворь, но неведомая сила неотвратимо пожирала его тело. В конце концов, Тексор смирился с этим, расценив близкую смерть как погоняющий кнут Создателя.

Так уж случилось, что ему, вошедшему в Круг Белых Магов через Южные Врата, пришлось действовать на неспокойном юге. Он прекрасно знал Мормору, Круах-Ан-Сиур, Алькобу и Белфур. Постоянное соперничество Ордена с Серой Стаей за влияние в западных королевствах позволило шуремиту постичь все тонкости интриг, шпионского ремесла и тайной войны. Изредка стороны одерживали небольшие победы, но в целом игра была бесконечной и равной.

Сильный удар по престижу Ордена нанес загадочный человек, убивший генерала Алфиоса и похитивший из Тегинской цитадели Звезду Ада. Однако каким-то непонятным образом это имело печальные последствия и для Земмура. Часть территории оборотней была уничтожена, королева Валидии Ясельда бесследно исчезла, и Стае не скоро удалось восстановить свое влияние в Элизенваре.

Долгие годы Тексор собирал и изучал донесения своих агентов. Когда он думал о потрясениях, постигших Мормору, и о разрушении островов Шенда, когда получал сообщения о новом оружии, о людях, живущих неправдоподобно долго, летающем корабле и «железной комете», ему начинало казаться, что в известном ему мире действует еще одна, закулисная сила, враждебная обеим соперничающим сторонам. Некоторые признаки указывали на Лес Ведьм, другим источником этой силы мог быть остров Лигом, третьим – южная пустыня, считавшаяся гиблым и непроходимым местом. Однако Болотный Кот вернулся оттуда, и Тексор лично видел его на поле боя под Вормаргом.

Потом ему пришлось заняться странными событиями, происходившими в Белфуре. Вторжение оборотней и измена Левиура перекроили всю политику и заставили Тексора искать способы вывести герцога из игры – вплоть до его физического устранения. Шут казался неплохой кандидатурой хотя бы потому, что почти никто не воспринимал его всерьез. Однако Преподобный вынужден был признать, что и сам недооценил горбуна.

Провинциал избрал местом своего пребывания маленькую рыбацкую деревню, расположенную неподалеку от замка Левиур. Отсюда он мог руководить своими солдатами и отчасти – контролировать действия Дилгуса.

Купив целиком дом старой вдовы, Преподобный расположился в нем с удобствами, достойными не только своего сана, но и своей болезни. Болям, терзавшим его по ночам, мог позавидовать любой канонизированный мученик, подвергнутый истязаниям за свою веру. Несмотря на это, он успел помочь шуту избежать самоубийственных аспектов сонной магии. После чего новый приступ боли сразил Тексора, и он мало что помнил вплоть до того времени, когда забрезжил рассвет и ему доложили о том, что ни один солдат Ордена не вернулся с задания. Наблюдатель видел въезжавшего и выезжавшего из замка герцога в сопровождении телохранителей, но в их компании не было шута…

Святой отец пришел в ярость. В то, что горбун предал его, он не верил – опыт подсказывал ему, что случилось непредвиденное. Но Тексор понимал: если Оракул все же останется у Левиура, последнее важное дело в угасающей жизни провинциала будет провалено. Это явилось бы плохим подарком Ордену и плохим аргументом у райских врат.

Ему понадобилось несколько минут для восстановления дыхания, самоконтроля и полной бесстрастности. После этого он попытался настроиться на Дилгуса. Главным результатом его попыток было установление того факта, что шут все еще жив и даже не заточен в каком-нибудь подвале замка. Тексор с трудом отыскал его на самом верху береговой башни.

У шута оказалась очень странная аура, но расстояние было слишком велико, чтобы Преподобный мог различить, в чем заключалась эта странность. Какая-то неописуемая пелена и нечто вроде встречного ветра сильно мешали ему; он обнаружил, что столкнулся с каким-то незнакомым влиянием.

Провинциал возглавлял многочисленную организацию, но рано или поздно всегда наступал момент, когда приходилось действовать самому. Вот и сейчас Тексор не мог довериться никому. Отослав охрану, он один отправился в прибрежный лес.

Спустя некоторое время из лесной чащи вылетела большая белая чайка и заскользила над волнами в сторону замка. Его громада вырисовывалась на фоне светлеющего неба, а в лесу еще не проснулись настоящие птицы… Чайка летела в полном одиночестве, тяжело взмахивая крыльями и преодолевая морок, излучаемый предметом, который так опрометчиво разбудил Дилгус.

Труднее всего оказалось закрепиться на крутом скате крыши над комнатой шута. Здесь чайка улеглась совсем не по-птичьи, прильнув холодеющим телом к просмоленному дереву и распластав крылья…

Тексор услышал и узнал меньше, чем ему хотелось бы. Но причина искажения и источник враждебности находились тут, под ним, – он ощущал их как никогда сильно. Он поглощал вибрации агрессии и злобы, но даже его искусства не хватило, чтобы справиться с врагом.

Ужас надвигающегося безумия объял его, и он, забыв об осторожности, шумно скатился с крыши и забил крыльями, чтобы удержаться в воздухе. Почти непреодолимая тяжесть увлекала его вниз, как будто изменились свойства воздуха, крыльев, самой Земли; пространство дробилось на сотни туннелей, и каждый уводил к смерти. Тексор призвал на помощь белую магию и отпустил свой разум.

Золотая нить, похожая на россыпь звездной пыли, возникла в хаосе распадающегося на осколки ландшафта, и чайка полетела, следуя этой призрачной тропой. Она слилась с нитью, двигалась внутри нее; звезды надвигались и проносились мимо, как сияющие многокрылые птицы (или ангелы?!), и в один из моментов Тексору показалось, что он умирает… Чувство безбрежного покоя и освобождения охватило его; впереди забрезжил вечный и неуничтожимый свет; чайка стала малой частью этого света, притягивающимся лучом, блудным ребенком, возвращающимся ко всепрощающей ласковой матери… Но это была еще не смерть.

Золотая тропа растворилась, и звезды превратились в трепещущие листья осеннего леса, сверкающие в лучах восходящего солнца. Тексор ударился о затвердевшую реальность и сразу же почувствовал боль в измученном теле.

Теперь, с расстояния в несколько тысяч шагов, замок Левиур выглядел совсем не зловеще. Это расстояние чайка преодолевала очень долго; Тексор знал, что блуждал в другом времени, но, в конце концов, вернулся, укоротив себе жизнь этим превращением еще на пару месяцев. Впрочем, в его положении было бы смешно торговаться с судьбой… Завидев вечный свет, он больше ни о чем не жалел и знал, на что потратит оставшиеся дни и ночи.

Дилгус, искалеченный колдовством, был его целью. Жалкий человечек, посмевший на свою беду прикоснуться к магическому артефакту…

В лесу Преподобный снова принял человеческий облик, оделся и вернулся в рыбацкий дом. Теперь он был спокоен. Что бы ни сделал шут, люди Ордена будут достаточно близко, чтобы завладеть Оракулом. Если не помогла сила, поможет коварство – Тексор не раз убеждался в этом.

Святой отец сел за стол, выглядевший более чем чужеродно в нищем доме, и вытащил из украшенной жемчугом шкатулки свою колоду. Это была весьма необычная колода. Общепринятым картам в ней соответствовали персонажи реально разыгрываемых драм. Тексор владел перьями не хуже рисовальщиков миниатюр, долгие годы совершенствовавших свое искусство в тишине монастырей.

Он заполнял пустые поля карт известными ему фигурами. В колоде имелись карты герцога, Дилгуса, Регины, белфурского короля и даже безликая до поры до времени карта Оракула Востока. Надпись на ней была сделана стилизованными буквами земмурского алфавита. Тексор гордился тем, что знал язык врага; язык являлся ключом к мышлению и отчасти – к манере плести интригу.

Преподобный извлек карту Шута. Лицо, которое он изобразил чересчур уродливым и насмешливым, теперь было злобным. Энергия, перетекавшая во внешнем мире, проецировалась в колоду; это приводило к постепенным микроскопическим изменениям в слоях краски.

Тексор сам не знал возможностей этого колдовства и не был уверен в том, что имеет дело с белой или хотя бы серой магией. Также он не был уверен в том, что генерал Ордена и совет ассистентов одобрили бы его увлечение. До сих пор он считал, что в изменениях карт могла содержаться подсказка – отражение происходящего или тайные помыслы персонажей…

Теперь все выглядело гораздо более загадочно. Его тонкие бледные руки с четко проступавшим рисунком вен перебирали карты. Преподобный не переворачивал их и выкладывал на стол рубашками вверх, попеременно чувствуя то тепло, то холод, исходившие от них… Наконец он прикоснулся к ледяной карте мгновенно заморозившей его пальцы. Тексор перевернул ее и бросил на стол.

Оракул Востока… Казалось, черный прямоугольник был окном в нескончаемую ночь. Где-то в этой ночи заблудилось какое-то существо. Еще неразличимое и потому – интригующее. Святому отцу привиделось, что из темноты проступает женское лицо в обрамлении паукообразной короны волос. В другое время он поиздевался бы над своим воображением, услужливо подсовывающим зловещие символы.

Он поднес руку к карте. Из нее исходил столб холода и поднимался вверх… Тексор почувствовал примерно то же самое, что чувствовал, лежа на крыше замка, и тотчас же накрыл Оракула другими картами. Несколько минут он сидел в оцепенении, раздумывая, не уничтожить ли творение собственных рук. Но отсутствие риска означало неведение. Пройдет немного времени – и, может быть, он увидит что-то более конкретное.

Тексор осторожно отыскал карту герцога. Она соответствовала карте Императора в обычной гадательной колоде. Глаза Левиура, которого он изобразил с прямым надменным взглядом, были закрыты. Что означали закрытые глаза?..

Раздраженный множеством загадок, Тексор отбросил колоду. Оставшейся жизни наверняка не хватит, чтобы разгадать их все. Преподобный понял, что тоска по той ясности, которая пронзила его на пороге вечности, навсегда поселилась в нем.

Охваченный этой тоской, он вышел из дома и велел своим людям сворачивать временный лагерь. Оставив несколько человек для наблюдения за замком, Тексор вернулся в свою резиденцию в Скел-Могде. Его отчет, написанный вскоре на тайном языке Ордена, был неутешительным, но Преподобный не слишком переживал об этом. Потому что знал: к тому времени, когда курьер доберется до Тегинского аббатства (если вообще доберется), в Белфуре произойдут необратимые перемены.

Глава двадцать третья

Пробуждение ненависти

Госпожа Лейна Солнак доживала свой век в небольшом поместье под Скел-Могдом. Прискорбные события почти двадцатилетней давности разбили ее жизнь.

Она не запомнила ночь родов. Утром ее, полуживую, нашли лежавшей на испачканных кровью простынях. Ковры в спальне тоже были пропитаны кровью. Здесь же находились трупы двух сиделок и лекаря Димарка со смертельными ранами, нанесенными стилетом. Удавка в руке лекаря и исчезнувший перстень наводили на определенные размышления, но тогда ей было не до них – ее ребенок бесследно исчез.

Двор не простил ей этих странных обстоятельств, и она в полной мере познала, что такое травля с улыбками на устах. Последней каплей явилось то, что герцог был не слишком огорчен таинственным исчезновением младенца, хотя и проявил некоторое беспокойство, опасаясь шантажа. Прошло некоторое время, и он вообще забыл о ребенке.

Госпоже Солнак пришлось распроститься со светской жизнью. Она сделала это без сожаления. У нее не осталось друзей, а единственный близкий человек стал ей безразличен. В провинции она быстро лишилась столичного блеска, превратившись в очень одинокую и меланхоличную женщину. Она постарела, и ее красота увяла, чтобы уже никогда не расцвести вновь.

Ее немногочисленные слуги считали Лейну безразличной ко всему. Так оно и было, если не считать одной навязчивой мысли, то и дело посещавшей ее на протяжении долгого времени. Она знала, что Димарк был человеком Левиура. Тогда что означала удавка в его руке?.. Лейна цепенела, пугаясь того, к чему могли привести подобные мысли. Не находилось человека, который поставил бы все на свои места.

Старый шут герцога Дилгус появился в поместье Солнак в конце чудесного осеннего дня, когда фруктовый сад шумел под теплым ветром, сбрасывая желтые листья, а дым костров приносил с собой приятную горечь. Все это удивительно гармонировало со старым домом и увядающей хозяйкой.

Дилгус не видел Лейну с тех пор, как она перестала принимать герцога, – то есть очень давно. До этого они соблюдали «нейтралитет», хотя госпожа Солнак настороженно относилась к сомнительным шуткам дурака. Он же считал ее женщиной наивной и неспособной на решительные поступки.

Теперь оба постарели, и все ошибки молодости, главная из которых – нетерпимость, остались в прошлом. Однако шут понимал, что боль прошлого еще ощутима и все можно испортить одним неосторожным словом.

Его встретил старый слуга, имени которого он уже не помнил, и проводил к госпоже. Лейна принимала в большой комнате с темными шторами, где царили полумрак и мягкие оттенки зеленого и серого. Островок покоя, которому не была подвержена только смятенная душа…

Хозяйка была в платье пастельно-розовых тонов, лишенном излишеств и украшений. В ее волосах серебрилась седина. Дилгус склонился перед нею, но она ласково обняла его. Мягкая ладонь коснулась горба и не отдернулась. Он ощутил легкий цветочный аромат духов.

– Вы помните меня, госпожа?

– Конечно, Дилгус, но не верю своим ушам. Ты стал вежливым и официальным! Где твоя дерзость? Что-то случилось?

– К сожалению. Я не посмел бы вторгаться в вашу частную жизнь, если бы нам всем не грозило вторжение гораздо более страшного врага.

Он увидел, как омрачилось ее лицо. Улыбка стала напряженной и заметно похолодела.

– Я слышала, что болтают слуги. Ты говоришь о какой-то войне на юге?

Дилгус колебался. Он все еще хотел сохранить королевство и все еще сомневался, послужит ли этой цели смерть герцога. Однако на самом деле он уже стал марионеткой Оракула, и его визит преследовал совсем другие цели. Мертвая голова, спрятанная в замке Левиур, сильно запутала все дело, и шут не был уверен ни в чем. Он даже не знал точно, чего хотел добиться от госпожи Солнак.

– Да, – ответил он наконец. – Война на юге. Оборотни приближаются к Белфуру. Их ведет человек, родившийся в Скел-Могде.

– Враг короля?

– Если вспомнить о том, что представляет собой король, я бы сказал, скорее, враг герцога.

Ему не нужно было смотреть на Лейну, чтобы ощутить, как она напряглась.

– Это неудивительно, – сказала госпожа Солнак. – Враги есть у всех нас…

– Но если враг – собственный сын, это сильно меняет дело!..

Несколько секунд Лейна смотрела в одну точку на стене. Потом перевела взгляд на шута.

– О чем ты болтаешь, Дилгус? – Она почти в точности повторила фразу герцога.

– О том, что восемнадцать лет назад у Сайра Левиура родился сын, который был украден сразу же после своего рождения, а сейчас он объявился во главе земмурской стаи… Знакомая история, не так ли?

Шут почти с удовольствием наблюдал за сменой настроений на ее лице. Кратковременный приступ боли, сомнение, разочарование, наконец, зрелая и нешуточная ненависть…

– Ах ты, урод!.. – дрожа от гнева, воскликнула Лейна. – Ты решил снова посмеяться надо мной?! Может быть, это ОН прислал тебя? В таком случае я прикажу слугам забить тебя палками до смерти…

– Боюсь! Боюсь! Боюсь!!! – заверещал шут, кривляясь и забираясь в кресло с ногами. Он разыгрывал сценку из былых времен и знал, что ему ничего не угрожает. Он держал бывшую любовницу Левиура на прочном крючке.

– Идиот… – прошептала Лейна и, похоже, некоторое время цеплялась за это объяснение. Потом она поняла, что капля яда, выпущенного шутом, теперь будет непрерывно разъедать ее мозг и душу. Проклятый дурак все-таки разрушил хрупкую невидимую стену, которой она себя окружила. – У тебя есть доказательства? – спросила она небрежно.

– Помилуй, женщина! Доказательства должны быть у того, кто претендует на наследство. Или у того, кто хочет отомстить отцу-убийце…

Она отшатнулась, словно он дал ей пощечину. Дилгусу показалось даже, что Лейна сейчас упадет в обморок. Только глаза остались живыми на неподвижном обескровленном лице.

Шут понял, что попал в самое больное место. Его разговоры с мертвой головой оказались не напрасными.

Он приблизился к госпоже Солнак и с удовольствием отметил про себя, что на ее когда-то безукоризненной коже появились морщины. Что ж, загубленная молодость – еще один прекрасный повод для мести.

– Ты помнишь, что было в руке Димарка? Я могу рассказать тебе, почему Левиур хотел избавиться от внебрачного ребенка… И о том, почему младенец был украден. И почему исчезли твой перстень и простыни…

– Хватит!!!

Шут поразился той легкости, с которой извергал из себя слова Оракула. Сам он не был свидетелем тех событий, но точно знал, что все происходило именно так.

Лейна Солнак дрожала. Пелена самообмана рассеялась, обнажив единственно верное истолкование фактов. Чувства, дремавшие в ней так долго, пробудились с лихорадочной силой… Лейна сама не подозревала, что способна на такую дикую ненависть и нестерпимую жажду мести.

Ее ненависть была написана на исказившемся лице, и шут остался доволен своей работой. Он считал, что нашел инструмент, орудие казни, которым сможет воспользоваться в удобное время и в удобном месте.

– Ты что-то говорил о наследстве? – спросила госпожа Солнак голосом, лишенным оттенков.

– Стая приближается, и вряд ли королевские войска смогут оказать ей серьезное сопротивление. Если будет устранен король, герцог станет главным претендентом на престол. Его дочь исчезла… и вряд ли жива. – Дилгус засмеялся. Кто, как не он, знал об этом!

– Чему ты радуешься, дурак? Если Скел-Могд падет, какое значение будут иметь претензии Левиура и его наследников?

Этот же вопрос задавал себе и Дилгус. И находил единственный ответ: мертвая голова знала то, чего еще не знал он. Существовала причина, по которой оборотням было выгодно разыгрывать в Белфуре «внутриполитическую карту». Эта причина беспокоила шута, но не настолько, чтобы он отступился.

– Тебя не должно интересовать лишнее. Если будешь послушной, я устрою тебе встречу с сыном. Только ничего не предпринимай сама! Он дикарь и вздернет тебя на первом же суку… А теперь я ухожу. – И шут отвесил насмешливый поклон.

…Лейна Солнак смотрела мимо него в потемневшее окно. День был безнадежно испорчен не только визитом Дилгуса, но и резкой переменой погоды. Юго-восточный ветер принес с моря тучи, его порывы жестоко трепали оголяющиеся деревья. Сорванные листья уносились прочь, как ржавые мертвые птицы, чтобы, в конце концов, сгнить и превратиться в пыль…

У Лейны было ощущение, что гораздо более страшный ветер с юга скоро сорвет ее с ветви жизни и унесет далеко отсюда, в загадочное и желанное место, где, подобно листьям, становятся пылью разбитые сердца.

Часть пятая

Претендент

Глава двадцать четвертая

Сектант

Восемь дней и ночей стая грабила столицу Круах-Ан-Сиура. Горел и тонул в черном дыму когда-то прекрасный город. Ветер закручивал смерчи из пепла, раздувал пожары, срывал одежду с трупов. Нетронутыми огнем оставались лишь каменные храмы, дворцы и дома, но мутная пелена затянула сиявшие на закате солнца шпили и купола.

Преобладающими цветами стали красный и черный. На голых деревьях болтались повешенные. По ночам оставшиеся в живых обитатели города боялись выходить на улицы, где охотились превращенные волки. Оборотни не спешили убирать мертвецов – убирали только своих офицеров, которых бальзамировали и с почетом отправляли в Земмур.

Уже ощущалась нехватка воды и пищи. Опасность возникновения эпидемии была более чем реальной. Но болезни, распространенные на западе, угрожали только одному человеку в стане захватчиков. Этот человек находился на верхнем, десятом ярусе королевского дворца, символизировавшем высшее Небо Просветленных, и его мало волновало все, что происходило внизу.

Олимус, бывший вожак бандитов по прозвищу Болотный Кот, а ныне четырнадцатый барон Гха-Гул, занял роскошные апартаменты свергнутого короля, достойные предводителя стаи численностью около двадцати тысяч оборотней. Правда, теперь, после битвы и штурма Вормарга, их осталось около двенадцати тысяч. Победа досталась Гха-Гулу труднее, чем он думал, и более дорогой ценой.

Впрочем, враги расплатились с ним сполна, и он остудил свой гнев в крови. Головы короля и членов королевской семьи украшали зубцы одной из дворцовых стен, а генералов оборонявшихся войск, у которых не хватило ума сбежать, ожидала еще более страшная участь.

Но сегодняшней ночью Олимус решил отвлечься от забот. Он проводил ее в обществе знаменитых вормаргских шлюх.

Если искусство плотской любви и достигло где-то расцвета, так это в южной столице. Жар здешнего солнца перетекал под кожу и становился страстью, способной поглотить любого человека, не отягощенного более мрачными привязанностями.

Барон и три женщины… Белая дикарка с севера с длинными льняными волосами; кремовокожая уроженка Морморы; гарбийка с зелеными миндалевидными глазами… Пятым, невидимым, участником оргии был Стервятник Люгер. Он оставался все так же ненасытен, и его голод был все так же неутолим. Призрак отдавал энергию Олимусу, и она переходила в более плотную форму. В такие минуты эти двое сливались в единое целое, существовавшее одновременно в разных измерениях.

Гха-Гул был безразличен и неутомим. Проститутки впервые видели такое. Каждая из них знала все о самых жестоких проявлениях страсти и могла довести до исступления любого мужчину, но черноволосый юнец с гибким тонким телом был одержим демоном неудовлетворенности и насилия…

Здесь, в огромной спальне короля, под вращающимся куполом, воспроизводящим звездное небо, Олимус одерживал еще одну сомнительную победу. Он мог бы посмеяться над всеми, но и сам ускользнул от блаженства; потусторонний двойник никогда не давал ему почувствовать всю полноту земной радости…

Гха-Гул быстро взрослел; его воспитывала пролитая кровь, воспитывали проклятия жертв; он уже понимал, что отравлен стремлением к несбыточному, в том числе к окончательному злу, после которого должно было наступить освобождение. Но он напрасно ждал освобождения. Люгер давным-давно подменил его душу…

Женщины, облитые вином и фруктовым сиропом, затеяли любовную игру, облизывая друг друга, а Олимус стоял голый у окна и смотрел на ночной город. Панорама разоренного Вормарга вдохновила его.

Кошмар, ставший явью, и оттого еще более притягательный… Это совершил ОН, когда-то ничтожный послушник, которого судьба выбрала разрушителем мира. Оружие древних… Оно было как помощь забытых богов, которым он теперь молился, и его молитвой стал рев атакующей стаи.

Он упивался запахом гари и понял, что никакое содрогание плоти не заменит ему романтического и мрачного пейзажа за окном. Вот где была настоящая жизнь – в опасной близости смерти.

Ему нравился Вормарг. Он хотел бы остаться здесь. Но еще больше ему нравилось движение. Его влекло кровавое зарево на темном западном горизонте, влекла Мормора – место, где рождаются летающие корабли и обитают древние маги…

Олимус жадно внимал рассказам Стервятника после того, как перерезал шлюхам глотки.

На следующее утро стая выступила в западном направлении, оставив в Вормарге гарнизон, достаточный для поддержания нового порядка. Ближайшей целью Гха-Гула был Ревенет – город, расположенный вблизи границы с Морморой, в котором осели многие жители Скел-Моргоса, бежавшие от Сферга. Там барон собирался не только пополнить убывающие запасы продовольствия, но и получить сведения о тактике и оборонительных сооружениях морморанской армии.

После сражения под Вормаргом Олимус стал гораздо более осторожным. Оружия, доставленного из Кзарна, едва хватило, чтобы вооружить двадцатитысячную армию, а теперь его осталось гораздо меньше. Кроме того, кончилось горючее для стреляющих машин, и оборотни превратили их в сторожевые посты. Сражаясь с пятидесятитысячной армией, стая выпустила более половины запаса огненных стрел, и барон понимал, что после штурма Скел-Могда их не останется вовсе. Отравляющий же газ доставлял определенные неудобства атакующей стороне – задерживал наступление на несколько часов или даже дней.

Гха-Гул отдавал себе отчет в том, что для успешного применения древнего оружия ему не хватает какой-то важной составляющей, но времени и сил на новый поход в Кзарн уже не было.

Его эйфория шла на убыль. Оставалось надеяться на то, что армии западных королевств не выступят против него совместно – по крайней мере, до подхода подкрепления из Земмура. Имелась еще одна, почти фантастическая возможность, о которой Олимус думал все чаще. Стервятник поразил его воображение рассказом об острове Лигом и о том, как когда-то получил в свое владение летающий корабль…

А пока стая продвигалась к западной границе, разрушая деревни и монастыри, вытаптывая оазисы и крестьянские поля, захватывая рабов и наложниц. В обозе находилась большая часть награбленного в Вормарге, и пока это поддерживало боевой дух солдат на высоком уровне. Хорошо укрепленные замки местных феодалов приходилось оставлять в тылу, окружая их для длительной осады. Это отвлекало значительные силы оборотней и усугубляло опасения барона.

Чувствительные удары с флангов наносили небольшие, но подвижные конные отряды сиурских рыцарей, уцелевших под Вормаргом. Обычно они нападали ночью и успевали исчезнуть до того, как стая разворачивалась в боевой порядок.

Все это привело к тому, что под стенами Ревенета оказалось не двенадцать, а чуть больше десяти тысяч воинов. Впрочем, Олимус рассчитывал на быстротечный штурм. Когда-то город атаковали монстры Сферга; следы разрушений еще были хорошо заметны и делали оборону весьма уязвимой.

Однако штурм так и не состоялся.

В ту ночь, когда стая окружила Ревенет, Гха-Гулу доложили, что прибыл посланник Магистра Йэлти. Барон принимал его в своей походной палатке. Он ожидал увидеть рыцаря в окружении слуг, изнуренного долгой и опасной дорогой, но посланник явился один.

Им оказался служитель культа Гангары – полуофициальной религии Земмура. Этот принадлежал к одной из малочисленных сект, члены которой добровольно лишали себя одного глаза. В левой глазнице оборотня тускло сиял шар из селенита с точно воспроизведенными очертаниями лунных пятен. Считалось, что подобная операция дает власть над демонами, обитающими на ночном светиле.

Маленький двойник луны поблизости от мозга… Кто знал, что творилось в голове высокого человека с аскетическим лицом, который вошел в палатку барона в сопровождении его телохранителей? Во всяком случае, происходящее на земле являлось для него лишь отголоском каких-то иных событий.

– Ты пришел один? – спросил Гха-Гул, которому казалось, что совершить путешествие из Дарм-Пассарга до стен Ревенета в одиночку почти невозможно.

Вместо ответа человек просто склонил голову. Все, за исключением Олимуса, знали, что сектанты передвигаются только ночью.

– Как ты избежал нападения горцев?

– Меня хранила Гангара. – Человек почтительно коснулся пальцами своего отвратительного украшения, как будто благодарил за что-то мертвый камень. (Впрочем, не такой уж мертвый. Отрицать магическую связь мог только тот, кто не видел, как лунные лучи, преломляемые инструментами сектантов, в одно мгновение превращают людей в безумцев.)

– Йэлти велел передать тебе, чтобы ты поторопился со взятием Скел-Могда.

Олимус, который не любил, когда ему напоминали о его зависимом положении, криво усмехнулся.

– У меня другие цели.

– Мне все равно, – дерзко заявил человек с камнем вместо глаза. – Но есть причина, из-за которой твои цели могут измениться.

Из-под просторного дорожного плаща появилась его рука, сжимавшая обрывок ткани. Он шагнул вперед, но один из телохранителей барона преградил ему путь. Тогда он с презрительной улыбкой вручил офицеру стаи то, что принес из самого Дарм-Пассарга.

Олимус принял из рук своего человека перстень с вырезанными в кровавой яшме инициалами и кусок розовой ткани, по краю которого были вышиты символы, ничего ему не говорившие.

– Эти вещи принадлежали твоей матери, – добавил посланник Йэлти бесцветным голосом.

Несмотря на молодость, барон Гха-Гул прекрасно владел собой и ничем не выдал своей заинтересованности. Жестом он отослал из палатки охрану. Когда он остался наедине с сектантом, ему пришло в голову, что хозяева играют нечисто.

– Говори, – приказал он.

– Мне поручено передать, что твоя мать еще жива и ее можно найти в Белфуре. От нее ты узнаешь тайну своего рождения и происхождения. Возможно, это откроет тебе дорогу к трону. Это все, что я знаю.

Олимус скрипнул зубами. Его хотели превратить в слепого исполнителя. Так ли уж важно, кто его мать? Гораздо важнее узнать, что случилось с отцом. Впервые он заподозрил, что Люгер – не его отец, и ему стало не по себе…

Некоторое время барон с ненавистью разглядывал посланника Йэлти, как будто тот был в чем-то виноват. Скорее всего, сектант говорил правду. Интересно, чем Магистр оплатил его услуги?..

Путь к трону… Теперь Олимус начал кое-что понимать. Например, то, зачем он вообще понадобился оборотням и почему удостоился посвящения в рыцари Земмура. Это было унизительно, но если выяснится, что он действительно человек королевской крови, то от него уже не смогут избавиться, как от загнанного коня.

Странная игра… Выходит, оборотни сами отдают в его руки законную власть в Белфуре? Он должен был разобраться в этом и понять, чего же от него хотят на самом деле. Во всяком случае, Олимус пришел к выводу, что отныне ему не нужен Ревенет. Но была еще одна причина: он боялся Йэлти, потому что хорошо знал, кому принадлежат на самом деле тысячи воинов, расположившихся сейчас вокруг города…

Барон отослал сектанта и велел проследить за ним. Еще до рассвета тот исчез в северном направлении.

Утром без всяких объяснений Гха-Гул приказал своим офицерам сворачивать лагерь. Это был не самый лучший ход в преддверии богатой добычи. Уже в который раз Олимус погасил недовольство, пожертвовав частью своего личного золота и драгоценных камней. Еще до полудня удивленные солдаты на стенах осажденного Ревенета увидели, как стая уходит на север, не сделав ни единого выстрела.

Так один короткий разговор спас жизнь нескольких тысяч человек. Вместо них должны были умереть другие.

Глава двадцать пятая

Ночь отступления

Сражение под Скел-Могдом продолжалось вторые сутки. Армия Белфура, усиленная ополчением и наемниками, все еще сопротивлялась. На южных холмах оборотни развернули пусковые установки и обстреливали город огненными стрелами, уделяя особое внимание королевскому дворцу.

Пока что горожане справлялись со вспыхивавшими в разных местах пожарами, однако разрушения были такими значительными, что некоторые улицы стали непроходимыми.

Обстрел продолжался и ночью. Десятки и сотни комет – на этот раз не зловещие знамения, а реальная смерть, – с ревом прорезали затянутое дымом небо. С поля боя доносился далекий гром, словно звук надвигающейся грозы. Стая неумолимо теснила обороняющихся.

К исходу второго дня остатки королевских полков стали отходить под защиту городских стен. В глазах отступавших застыл ад. Они видели то, что казалось им сверхъестественным. Однако рыцари и гвардия продолжали сражаться с отчаянием обреченных. На каждого убитого оборотня приходилось четверо погибших белфурцев.

Несмотря на то, что сопротивление стало бессмысленным, оно приносило свои плоды, лучше всего заметные барону Гха-Гулу. Он знал, что его силы на исходе и Скел-Могд будет последним взятым им городом. Если он вообще сумеет его удержать с оставшимися пятью тысячами солдат…

Однако что-то разладилось в механизме, запущенном далеко отсюда демонической личностью по имени Йэлти. И хотя Олимус не сомневался в могуществе Магистра, он сомневался в тех, кому было доверено привести в исполнение другие части плана. Барон ничего не знал об Оракуле Востока и его похищении; он не понимал, почему Левиур допустил создание столь мощной оборонительной армии. Одно ясно: ни на кого нельзя положиться. Барон убедился в том, что даже худшие из людей не способны идти до конца по дороге зла.

И еще этот странный посланник, не выходивший у Олимуса из головы. Зачем сектант отправился на север? Гха-Гул не удивился бы, если бы узнал, что тот сейчас находится в Скел-Могде. Может быть, именно для того, чтобы ликвидировать герцога? «Слишком поздно», – раздраженно подумал барон и приказал готовить к атаке свои отборные конные части. Настало время излить свою злобу, долго копившуюся внутри…

Он медленно объезжал выстраивающиеся клином офицерские полки, и его пронзало ни с чем не сравнимое ощущение силы. Перед ним была аристократия Земмура, воины в десятом, а то и в двадцатом поколении. Сражение имело для них самодостаточную ценность. Смерть в бою означала нечто большее, чем рай… Все они были закованы в темную сталь. На груди у каждого тускло поблескивала волчья голова. Под ними хрипели черные кони, казалось, позаимствованные у ветров ночи. Спокойные до тех пор, пока вибрация, излучаемая всадником, не поразит их мозги и нервы…

У Гха-Гула от возбуждения слегка кружилась голова. Кем же был он сам, если командовал этой жуткой стаей убийц? Ему хотелось заорать в небеса, чтобы его услышали на самых дальних звездах, за которые цеплялись самодовольные боги. Он презирал их всех, ничего не просил и ни на что не надеялся. Свою награду он возьмет сам.

Призрак, заменивший ему отца, был где-то рядом, витал в сумерках, неотличимый от дыма, сгущался в крови, неотличимый от жажды мести, обволакивал мозг, пораженный безумием…

По другую сторону кровавой бойни находился другой безумец, отчаянно храбро сражавшийся за короля. Но его отчаяние проистекало из растерянности. Лишившись поддержки Оракула, герцог превратился в куклу без кукловода. Его знания, коварство и опыт были выжжены из сознания колдунами Дарм-Пассарга. Он был пуст, как младенец, и так же беспомощен против интриг.

Теперь Левиур шел на поводу у короля и руководил обороной в опасной близости от поля боя. Неоднократно ему самому приходилось пускать в ход меч, когда к его палатке прорывались отдельные группы оборотней. Своих земмурских телохранителей во избежание измены он оставил во дворце. Однако этот поступок преследовал еще одну цель – герцог как будто предчувствовал, что рано или поздно ему придется искать себе надежное убежище.

С наступлением темноты ему стало ясно: сражение проиграно, и единственное, на что могли надеяться белфурцы, – это продержаться под защитой городских стен. Левиур дал приказ отступать, опасаясь, что оборотни предпримут успешный обходной маневр. Гха-Гул давно сделал бы это, если бы имел возможность рассредоточить свои силы.

Почти одновременно с первым герцог отдал и другой приказ, о котором не знал никто, кроме человека, получившего его. Не знал даже король.

Это был приказ готовить замок Левиур к длительной осаде.

Дилгус пребывал в мучительном раздумье. Ему хотелось уцелеть в мясорубке войны. И хотелось сохранить говорящую голову. В том, что Оракул рано или поздно вознаградит своего владельца, он почти не сомневался. Так же как в том, что тот нуждается в преданности. Но в отличие от многих других шут стремился не к богатству и власти. Желание Дилгуса было гораздо более сложным, и за его исполнение он был готов заплатить любую цену…

Когда прискакал гонец от Левиура с приказом готовить замок к осаде, горбун понял, что времени на размышления уже не остается. Он принял все меры к тому, чтобы Оракул не испытывал неудобств при переезде.

Сосуд с головой покоился в ящике, обложенный несколькими слоями мягкой ткани, а ящик был надежно прикреплен к седлу. По другую сторону лошадиной спины его уравновешивал почти такой же ящик, набитый магическими побрякушками, в изобилии скопившимися в комнате шута за долгие годы. Некоторые из них были не совсем бесполезны, но в глазах человека несведущего ничего не стоили.

В тревожной суете никто не обратил особого внимания на отъезд шута. Несмотря на наступающую ночь, в замок продолжали въезжать телеги с продовольствием, дровами, кольями, камнями, глиной и множеством других вещей, без которых жизнь взаперти продлилась бы недолго. Сюда же стекались местные крестьяне со своим примитивным оружием.

Полная луна освещала землю и неспокойное осеннее море. Ветер нещадно трепал пламя факелов и жидкие волосы на непокрытой голове Дилгуса. Его лошаденка не спеша миновала решетку и простучала копытами по подъемному мосту. Спрятав голову под капюшоном накидки, Дилгус улыбнулся своим мыслям. Слуги Левиура суетились вокруг, а он спокойно и без помех вывез из замка самое главное сокровище герцога…

Шут преодолел расчищенный пологий склон перед замком, на котором не было ни одного местечка, где мог бы затаиться враг, и поехал по лесной дороге на север. Подальше от Болотного Кота с его дьявольским оружием, подальше от безумца Левиура и от Преподобного Тексора, знавшего о Дилгусе больше, чем тому хотелось бы.

Шута распирала беспричинная радость. Впервые в жизни он действовал на свой страх и риск, впервые освободился от власти герцога. Это тоже была завуалированная месть за нанесенное увечье и за долгие годы унижений, но Дилгус не осознавал того, что мстит. Близость Оракула затуманивала его разум. Однако радость его оказалась преждевременной.

Тем временем черный клин тяжеловооруженных рыцарей стаи врезался в оборонительные порядки белфурцев. Расстреляв все снаряды из оружия, добытого в Кзарне, оборотни перешли к рукопашной схватке. Их было не так уж много, но атака оказалась стремительной и внезапной. Фланги клина медленно раздвигались, подобно раскрывающимся крыльям, подминая под себя всадников Белфура, бегущих лучников, арбалетчиков и копьеносцев. Место убитого оборотня тут же занимал воин из второго ряда атакующих, и стальная стена казалась несокрушимой.

Холодное сияние луны озаряло жуткий пейзаж, на котором исполняла свой вечный танец многоликая смерть. Прокатившись, волна оборотней оставила позади себя изувеченные тела, воющих от боли раненых, утопающих в крови и не сумевших выбраться из-под груды доспехов превращенных.

Впереди, на самом острие клина орудовал мечом барон Гха-Гул. Слившись с конем, он, казалось, стал продолжением четвероногого тела. Его черные волосы развевались, как конская грива; лицо, забрызганное чужой кровью, искажал звериный оскал; пена стекала из уголков рта…

Меч древнего рыцарского клана жил своей собственной жизнью. Рука Олимуса следовала за клинком бессознательно, и это не раз спасало его от смерти. Он отражал удары из темноты, удары, похожие на вспышки слепящего света, и меч барона рвался навстречу чужим клинкам раньше, чем их видели его глаза.

Сзади и сбоку Гха-Гула прикрывали сыновья Стражей Пределов – оборотней, владевших высшими военными титулами в Земмуре, за исключением членов королевской семьи. Для них это была упоительная битва. Да и сам Олимус не ощущал полученных ран; запах крови распалял его, как хищное животное; время исчезло из долины, залитой лунным светом и озаренной вспышками взрывов…

Стены города и ненасытные рты городских ворот были уже совсем близко. Барон знал, как важно ворваться туда на спинах отступающих, ибо для длительной осады у него не осталось людей и снарядов. Когда защитники Скел-Могда были обращены в бегство, он рискнул раздвинуть фланги, и атакующий клин превратился в тонкую подкову, охватывавшую город от юго-западной до юго-восточной окраины. Передовые отряды оборотней глубоко вклинились в смешавшиеся порядки белфурцев, разделяя их черными ветвящимися трещинами. Концы трещин жадно тянулись к воротам.

Подкова охватила четыре въезда в город. Два из них были запечатаны прежде, чем оборотни достигли их и откатились, поливаемые со стен дождем стрел. Возле двух, остававшихся открытыми, завязалась наиболее жестокая схватка.

Когда король и герцог решили пожертвовать частью оставшихся снаружи войск, было уже поздно. В любом случае последние из отступавших были отданы на растерзание оборотням, и их гибель стала вопросом времени.

Наконец солдаты стаи ворвались в ворота, растекаясь по близлежащим улицам. Здесь они натолкнулись на баррикады, наспех сооруженные жителями Скел-Могда, но это уже не могло остановить лавину разъяренных воинов. Оборотни карабкались на баррикады по трупам своих товарищей, и каждая новая смерть была подчинена общей цели. За солдатами шли офицеры и методично, с бесчеловечной жестокостью добивали раненых.

Теперь пожарами была охвачена вся южная часть города. В багровом зареве метались тени людей, оглохших от грохота и звона клинков. Бесконечная усталость соперничала со страхом и инстинктом самосохранения. Обожженные лошади затаптывали уцелевших. Волки находили в домах беззащитных и скованных ужасом горожан. Действовало только одно правило: перед штурмом Гха-Гул запретил оборотням убивать женщин зрелого возраста. Этому странному приказу подчинялись почти все…

Хаос продолжался до восхода солнца. В этом хаосе, как это бывает всегда, ускользнули от смерти только те, в чьих руках были деньги и власть.

Глава двадцать шестая

Сила луны

Шут не спеша ехал по узкой лесной дороге и мурлыкал себе под нос детскую песенку. Несколько раз он останавливался, слезал с лошади и прикладывал ухо к ящику, в котором был спрятан Оракул Востока, но слышал только очень тихий звук перетекающей слизи. Успокоившись, он продолжал свой путь, и навязчивый мотивчик как-то сам собой снова возникал в голове.

Почти полная луна взошла высоко над лесом, и деревья отбрасывали на дорогу причудливые тени. В сиянии ночного светила растворилось зловещее зарево на юге, хотя изредка оттуда еще доносился грохот взрывов.

Постепенно Дилгус начал ощущать нарастающую тревогу. Он был практически беззащитен, несмотря на то что сносно владел мечом. Проще всего было затеряться в каком-нибудь большом городе, выдавая себя за беглого аптекаря из Скел-Могда. Он наметил для этой цели столицу Алькобы Эругубал, но до Эругубала нужно было добираться неделю. А за неделю могло случиться все что угодно… Впрочем, Дилгусу не пришлось ждать долго.

Сквозь собственное бормотание он услышал за спиной стук копыт и, обернувшись, увидел неясные темные пятна на дороге. Кем бы ни были догонявшие горбуна всадники, встреча с ними не входила в его планы. Он свернул в лес и отъехал подальше от дороги. Треск ломающихся веток выдавал его, и он остановился на краю круглой поляны, заросшей густой травой и необычными ночными цветами, обратившими к небу свои бледные чаши.

Шут неплохо разбирался в травах и зельях, но не мог припомнить, чтобы когда-либо раньше видел такие цветы. Над поляной витал незнакомый, но манящий аромат. Лошадь Дилгуса повела себя как-то странно – начала медленно покачивать головой из стороны в сторону. Однако шуту пришлось отвлечься от своей опьяневшей кобылы.

Всадники не проехали мимо, а тоже углубились в лес и теперь продирались сквозь чащу. Значит, маневр шута был замечен… Он подстегнул лошадь, но та не сдвинулась с места и, словно заколдованная, продолжала покачивать головой. Все это было бы смешно, если бы не страх, хлынувший в конечности шута предательской волной дрожи.

Когда он понял, что кобыла стала неуправляемой, было уже поздновато бежать, однако он все же выскочил из седла и начал поспешно отвязывать ящик с головой Регины. Треск ломающихся веток и глухой топот раздавались с трех сторон, потом всадники появились на краю поляны… Их кони остановились и присоединились к пантомиме Дилгусовой кобылы, но это только немного отсрочило жестокое разочарование горбуна.

Неизвестные спешились и направились прямо к нему. Бросив на них беглый взгляд, Дилгус пришел к выводу, что меч лучше вообще не вытаскивать из ножен. В двух мужчинах огромного роста он узнал головорезов, посадивших его когда-то в карету Преподобного Тексора. Итак, шпионы Ордена все-таки выследили его. Правда, самого святого отца нигде не было видно. Шут приготовился умереть быстро и по возможности безболезненно.

Шестеро преследователей окружили его, и один из головорезов приблизился к нему вплотную. Шуремит с презрением оглядел тщедушного горбуна и даже не потрудился забрать у того оружие. На грубо вылепленном лице, превращенном светом луны в рельефную маску, была написана откровенная скука.

Человек протянул правую клешню, огромную, несмотря на отсутствие мизинца, и схватил Дилгуса за шиворот. На мгновение ноги шута оторвались от земли.

– Куда это ты торопишься? – спросил шуремит, легонько потряхивая жертву, от чего та громко лязгала зубами.

– Собираю лечебные травы для герцога, – с трудом выговорил Дилгус. Потом от страха его прорвало. – С тех пор как лекарь Димарк был убит, о чем любезно поведал ваш…

– Герцогу они больше не понадобятся, – перебил его головорез. Очевидно, шут в качестве противника не вызывал у него не только энтузиазма, но даже легкого интереса. – Давай посмотрим, что ты уже собрал.

Легкое движение плечом – и Дилгус оказался в ближайших кустах. При падении он сильно ударился горбом и несколько секунд не мог вдохнуть. Возможно, это спасло его от худшей участи. Он лежал и сквозь собственный хрип слышал, как люди Тексора взламывают его ящики. Потом у него хватило ума перевернуться на живот и притвориться мертвым.

Благодаря этому Дилгус раньше всех увидел еще одного участника событий. Тот приближался верхом с дальнего края поляны, однако завораживающее влияние этого места почему-то не распространялось на его коня. Незнакомец был в длинном плаще, отороченном мехом; под его широкими полами можно было спрятать что угодно. Непокрытая и почти лысая голова напоминала отполированный дождями камень. Но когда человек подъехал ближе, в его внешности обнаружилась одна жуткая деталь, тотчас же привлекавшая к себе внимание.

Всадник остановился в пяти шагах от людей из Ордена и в десятке шагов от затаившегося в кустах Дилгуса. В левой глазнице зловещего гостя сверкала маленькая луна, блеск которой не уступал блеску старшей сестры и озарял мертвенным светом половину носа и глазную впадину незнакомца. Этот свет выбелил и без того побледневшие лица шуремитов. В руках одного из них Дилгус увидел сосуд с говорящей головой. Ему показалось, что свисающие из сосуда волосы едва заметно шевелятся.

Шут кое-что слышал о культе Гангары, но никогда не видел ни одного из сектантов. Даже если свечение глазного яблока было каким-нибудь фокусом, выглядело это весьма впечатляюще. Впрочем, как выяснилось, незнакомец не стремился произвести впечатление; для этого он был слишком уверен в себе. Его второй глаз, обыкновенный, тускло поблескивал в глубокой тени.

– Отдайте мне то, что украдено у Левиура, – попросил он вежливо, без тени угрозы в голосе.

– Проезжай мимо, – прохрипел один из солдат Ордена.

– И забудь о том, что видел, – добавил второй.

Всадник поднял лицо к небу, словно просил совета у луны и глубоко вздохнул.

– Вы выбрали неудачное время для ссоры со мной, – сказал он с сожалением. – Вы могли безнаказанно оскорбить меня днем и даже ночью, если это ночь новолуния. Но сегодня… – Он покачал головой, и лучи, падавшие из его глазницы, запрыгали по лицам остолбеневших монахов.

Дилгус не понимал, почему всадник еще жив. Потом до него дошло, что шестеро головорезов парализованы светом, излучаемым миниатюрной луной.

– Кто же ты? – почти шепотом спросил один из них.

– Мое имя – не тайна, – с улыбкой сказал всадник. Он был спокоен и нетороплив. – В конце концов, это последнее, что ты узнаешь. Меня зовут Галсид. Я Мастер Светлой Стороны. Вам очень повезло, что вы не встретили кого-нибудь из Темной секты. Обычно они не снисходят до разговоров… А теперь отдайте мне то, что вам не принадлежит.

– Нет! – выдохнул шуремит, который отбросил в сторону шута: он попытался броситься на сектанта с кинжалом. Ему с трудом удалось сделать только один шаг, и то этот шаг напоминал движение человека, по колени увязшего в болоте.

– Тогда представление начинается, – проговорил Галсид и развел руки в стороны.

Дилгусу захотелось слиться с осенними листьями, поглубже закопаться в землю, стать корнями и высохшей травой – такой ужас он испытывал. Все дальнейшее было похоже на кошмарный сон.

Свет, истекавший из глазницы сектанта, казалось, стал осязаемым, как липкая фосфоресцирующая жидкость. Вскоре ею была затоплена вся поляна. Прекрасные белые цветы раскрывали свои лепестки навстречу льющемуся сиянию и плавали вокруг, как сказочные лодки, испуская сводящий с ума запах…

Шар в глазнице Галсида показался подглядывающему шуту Луной, сошедшей с орбиты. Она отделилась от головы «светлого» Мастера, оставив на своем месте черную дыру в черепе, и поплыла к окаменевшим людям. На ее полупрозрачной поверхности плясали темные тени демонов, заключенных внутри прозрачного шара. Свечение стало нестерпимым, но шут был не в силах закрыть глаза.

Дилгуса спасло только то, что он находился сбоку и не попал в конус прямого влияния лучей. Но даже вне его, горбун оказался подверженным безумным галлюцинациям.

Лес и люди исчезли. Исчез и сам Галсид. Не осталось даже холодного тела земли. Шут больше ничего не ощущал. Он только «видел» что-то ужасное, написанное на ветхом изменчивом полотне своего мозга. Настолько ужасное, что если бы его ногти были подлиннее, он разодрал бы себе горло…

Он оказался в мире без воздуха, где воплотились самые жуткие и безысходные из его кошмаров. Гораздо хуже физических страданий была паутина ужаса, будто сотканная из вырванных «нитей» его подсознания. Кроме того, здесь было невозможным бегство. Дилгус был заточен в темнице собственного «я», вывернутого наизнанку; и пребывал там, пока не кончилось время пытки…

Когда горбун пришел в себя, он увидел спину удаляющегося всадника, державшего в руках еще кое-что, кроме поводьев. Шут отделался несколькими царапинами и синяками, а также жесткой головной болью. На луну, по-прежнему сиявшую над лесом, он просто не мог поднять глаз. Ядовитый дождь изливался на него с небес, и Дилгус съежился, как замерзший щенок.

Однако, оглядев поляну повнимательнее, он понял, что ему крупно повезло. Потому что он увидел останки людей, истерзавших, загрызших, разорвавших друг друга на части. Но на тех лицах, которые еще можно было узнать, застыли блаженные улыбки идиотов…

Белые цветы исчезли. Трупы монахов лежали в густой увядшей траве. Где-то поблизости хрипели перепуганные лошади. Боль в голове была настолько сильной, что к шуту не сразу пришло ощущение потери. Бегство стало бессмысленным; одновременно он освободился от влияния Оракула. Его совесть была отягощена предательством, зато теперь он знал, кто настоящий враг и как ему поступить с Сайром Левиуром.

Пошатываясь, он поднялся и отправился разыскивать свою лошадь. Подозвал ее свистом и кое-как успокоил перепуганную кобылу. Потом взобрался в седло и поехал по направлению к замку.

Теперь Дилгусу было не до песен; он ненавидел и презирал самого себя. Даже сейчас он не был уверен в том, что сумеет исправить свою ошибку. Некоторые вещи бывают непоправимы…

Луна освещала правую сторону его лица, и он ощутил какое-то неприятное покалывание под кожей. Призраки пережитого ужаса зашевелились в мозгу. Шут поспешно накрыл голову плащом и съежился в седле. Одно он знал наверняка: больше никогда он не сможет прогуливаться в ночь полнолуния.

Глава двадцать седьмая

Поручение

Подъезжая к замку, Дилгус увидел странную картину. Подъемный мост был опущен, решетка поднята и, насколько он мог судить, стража на стенах отсутствовала. Нужно было все хорошенько взвесить, прежде чем въезжать в открытую ловушку.

Либо замок уже был захвачен оборотнями, либо нападение на Скел-Могд все же было отбито. И то, и другое казалось Дилгусу маловероятным. Вокруг не было видно ни одного трупа. И никаких следов осады. Размеренный шум прибоя создавал ощущение покоя и безмятежности. В той стороне, где находилась столица, было тихо.

Дилгус решил не рисковать последним, что у него осталось, то есть собственной шкурой, и, спрятавшись под деревьями, превратился в старого облезлого пса. Пес долго вынюхивал воздух, а потом затрусил к мосту, готовый в любую минуту пуститься наутек. Добравшись до моста, он ощутил острый неприятный запах оборотней. Приготовившись к худшему, Дилгус нырнул под приподнятую решетку.

По-видимому, все, кто сопротивлялся захватчикам, были зачем-то собраны здесь, на темном дворе. Вдоль замшелых стен лежали десятки мертвецов. Смерть уравняла крестьян, солдат, рыцарей и кухарок. Тут же находились несколько лошадиных трупов и мертвая собака с раздробленным черепом.

Кто-то устроил это странное кладбище с какой-то неизвестной целью. Однако Дилгус был уверен, что в замке остались и живые. Он обошел двор и наткнулся на двух местных псов, лежавших с выпавшими языками и тяжело дышавших. У них не оставалось сил на то, чтобы затеять драку или хотя бы облаять пришельца. Они жестоко страдали от жажды.

Три кареты у въезда были пусты. Только одна из них принадлежала Левиуру. Дилгус, принюхиваясь, обошел вокруг экипажей и нырнул в северное крыло замка, составлявшее одну из сторон правильного четырехугольника, замыкавшего внутри себя квадрат двора. Почти сразу же он услышал голоса людей, говоривших на неизвестном языке. Пес заглянул в приоткрытую дверь и увидел земмурских солдат, бросавших кости.

Итак, замок был захвачен оборотнями, и это означало, что кто-то из его обитателей оказался предателем. Дилгус не удивился бы, если бы узнал, что Сайр Левиур сам разрешил врагу войти в замок. Никак иначе нельзя было объяснить поразительную беспечность захватчиков. Впрочем, Дилгус поторопился с выводами. Настало время играть в открытую.

Он устремился в свое скромное убежище под крышей восточной башни. Ни на одной из лестниц он не встретил ни души. К счастью, его комната осталась незапертой, и здесь шут снова принял человеческий облик. Он поторопился облачиться в свою старую одежду, сшитую на его искривленную фигуру, и не стал вооружаться.

Кто-то уже обыскал комнату, хотя и старался сделать это незаметно. От внимания Дилгуса не укрылись небольшие изменения в расположении предметов, а также отсутствие пыли на некоторых из них. Поведение оборотней казалось ему все более странным. Они как будто ожидали его возвращения.

Шут хлебнул для храбрости вина из кувшина и отправился в апартаменты герцога, придав себе беззаботный вид только что пробудившегося пьяницы. Помятое лицо, неподдельная головная боль и запах вина способствовали этому. Так он прошел мимо двух постов, прилагая немалые усилия к тому, чтобы не выглядеть удивленным. Оборотни провожали горбуна равнодушными взглядами. Никто не сделал даже попытки остановить его!..

Он уже начал сомневаться в реальности происходящего, когда беспрепятственно проник в большой зал, в котором обычно принимал герцог. Здесь он застал самую необычную компанию из всех, какие ему приходилось видеть за свою долгую жизнь.

Большой стол был завален остатками роскошной трапезы. В креслах с гербами Левиура на спинках развалились старшие офицеры Стаи, лениво переговаривавшиеся между собой. Среди них был очень молодой человек с длинными волосами, превратившимися в слипшиеся от крови и пота черные сосульки. Он не был оборотнем, и его лицо показалось Дилгусу смутно знакомым. Рядом с ним сидела и мирно дремала госпожа Лейна Солнак, закутанная в дорожный плащ. Все общество поджидало кого-то, и шут, окончательно теряя почву под ногами, подумал: уж не его ли?

При появлении гостя все лица обратились к нему. Он хотел отпустить какую-нибудь соответствующую случаю шуточку, но язык прилип к нёбу. Он вдруг вспомнил о Мастере Галсиде и его драгоценной добыче.

– А вот и наш дорогой дурак! – провозгласил молодой человек, который, очевидно, был здесь главным. Его руки были перевязаны, доспехи помяты и пробиты, а серые меха давно утратили достойный вид, однако в нем чувствовалась непоколебимая уверенность в себе. Он разговаривал со злой насмешкой, и тут Дилгус вспомнил, где слышал этот голос. В лагере разбойников, возле шалаша, в котором Болотный Кот забавлялся с Региной Левиур. Открытие поразило его, но не больше, чем все остальное.

– Дорогой, а мог бы обойтись еще дороже. – Госпожа Солнак, не открывая глаз, отпустила это непонятное Дилгусу замечание.

– Садись, выпей, – приказал Олимус. Потом внимательно посмотрел на Лейну.

Шут покорно опустился на свободный стул, но ни к чему не притронулся. В присутствии оборотней он чувствовал себя, словно мышь среди сытых до поры до времени кошек. Болотный Кот догадался об этом.

– Не бойся, старик. Я барон Гха-Гул, и это я привел Стаю в Белфур. Ты оказал нам услугу и, может быть, окажешь еще одну. Ты знаешь, где прячется твой бывший хозяин?

– Нет, – ответил Дилгус вполне искренне, пытаясь понять, что кроется под словом «бывший».

– Чем быстрее ты это узнаешь, тем быстрее получишь свою награду.

Наградой могла стать перерезанная глотка, поэтому Дилгус не торопился.

– Зачем мой хозяин нужен господину барону?

– Чтобы убить его, конечно, – ответил Гха-Гул, хотя мог и не отвечать. – Но у меня много других дел, – продолжал барон. – Поэтому я хочу, чтобы ты занялся поисками Левиура. Когда я стану королем Белфура, твоя преданность не будет забыта.

«Вот оно что! – подумал Дилгус. – Лейна Солнак все рассказала своему сыну, и теперь тот преисполнен желания отомстить отцу, а заодно и завладеть троном». При этом барон, похоже, не очень сожалел о том, что изнасиловал и убил собственную сестру. Было бы глупо в чем-то упрекать Лейну. Ведь шут сам разбудил ее ненависть…

Шут понял, что король уже мертв, но он недолго грустил об этом. Кроме того, он понимал причину, по которой барон остановил на нем свой выбор. Действительно, Дилгус лучше всех подходил для роли убийцы герцога… если бы все еще оставался слугой Оракула. Однако ради собственной безопасности он решил пока не разочаровывать Болотного Кота. Тем более что новое поручение давало возможность поскорее убраться из замка.

Но втайне шут восхищался Левиуром. Старому лису опять удалось ускользнуть из капкана! Означало ли это, что герцог … тоже освободился от влияния Оракула? Для Дилгуса вопрос был далеко не праздным: от его решения зависело, станет ли он врагом хозяина или его верным союзником.

– Поиски могут продлиться долго, – начал шут осторожно, хотя догадывался, где, скорее всего, скрывается герцог.

– Ты будешь искать его в Скел-Могде, – перебил Гха-Гул с нехорошей ухмылкой, не оставлявшей сомнений в том, что барон видит шута насквозь.

Дилгус хотел спросить, откуда барону известно, что герцог все еще находится в столице, но он понял, что это было бы непростительной наглостью.

– А сейчас мы возвращаемся в город, – объявил барон своим людям. Затем снова остановил «взгляд на Дилгусе: – Найди мне герцога побыстрее, и у тебя будет спокойная старость!..

Глава двадцать восьмая

Кабинет

Горбун скакал в самом хвосте отряда, сопровождавшего Гха-Гула в его непонятных передвижениях. Предполагать, что барон доверяет шуту, было бы смешно. И горбун понимал, что вряд ли сумеет осуществить задуманное. Предательство Лейны Солнак еще более осложнило положение.

Вместе с тем барон рассчитал верно: у Дилгуса не было другого выхода, кроме бегства. Но зачем и куда бежать старику, запятнавшему себя службой оборотням?.. Поэтому шут покорно возвращался в Скел-Могд, надеясь, что рано или поздно провидение подскажет ему, как поступить.

Хмурое осеннее утро с трудом отвоевывало у темноты разрушенный город. Кое-где дома еще горели, и поднимавшийся к низкому небу дым был неотличим от дыма печей и каминов. В его разрывах мелькали черные тени птиц. Солдаты Гха-Гула расчищали улицы от завалов, о трупах же должны были позаботиться уцелевшие жители.

Дилгус увидел наспех сооруженные виселицы и болтающихся на них мертвецов. Судя по одежде, это были представители белфурской знати. Если не считать звуков шагов и изредка раздававшихся голосов, над развалинами повисла тишина, казавшаяся гробовой.

Свернув в переулок, Дилгус отделился от отряда. Их пути разошлись. Барон возвращался в королевский дворец, а шут отправился во дворец герцога. Пока за ним никто не следил – или же слежка была такой искусной, что он ее не замечал. Пропуском Дилгусу служил перстень Гха-Гула, который барон вручил ему перед отъездом из замка. С его помощью шут без помех добрался до бывшей резиденции Левиура. И не узнал очертания фасада когда-то роскошного дворца.

Правое крыло, в котором находилась и комната шута, оказалось разрушенным почти полностью. Обломки рухнувшей крыши покоились за почерневшими стенами. Центральная часть и левое крыло уцелели, но зияли пробоинами, как будто нанесенными плававшим в воздухе мощным тараном. Из одного окна свисало тело мертвеца. Герб рода Левиуров над парадным входом был безнадежно испорчен несколькими попаданиями. Подъездная аллея оказалась завалена каменными обломками и упавшими деревьями.

Дилгус предпочел войти через одну из задних дверей. С первого взгляда было ясно, что дворец уже разграблен. А еще он увидел множество трупов. Среди них в основном белфурские солдаты и слуги герцога; мертвых оборотней было гораздо меньше. Какая-то птица билась на полу со сломанным крылом. Два оленя, испугавшись шута, пронеслись мимо него, гулко стуча копытами.

В опустевших залах каждый звук был отчетливо слышен. Раньше, чем шут увидел двух волков, объедавших мясо с чьих-то костей, он услышал их рычание и повизгивание. Оставив жертву, волки медленно направились к нему. Горбун вытащил кинжал, хотя мало надеялся на то, что сумеет отбиться.

Превращенные оборотни приближались к нему с двух сторон. Он протянул руку и подставил перстень Гха-Гула их мутным взглядам. Вопреки его опасениям, это подействовало, и звери не спеша вернулись к своей трапезе. Обливаясь холодным потом, Дилгус пошел дальше.

Во дворце было гораздо темнее, чем раньше, и разрушения неузнаваемо изменили интерьер. Горбун искал кабинет герцога в самой глубине дворца, где покоился главный камень с высеченным на нем планом здания. Недалеко от бывшей спальни Регины он увидел рысь, которая волокла за собой перебитые задние ноги. Что-то, промелькнувшее в ее глазах, помешало ему нанести удар милосердия. Горбун отыскал уцелевшую свечу в согнутом подсвечнике и осветил себе дорогу.

В одном месте ему пришлось пробираться через завал. Под самым потолком оставалась узкая щель, и шут с трудом протиснулся в нее. Крыса величиной с поросенка сидела на его пути до тех пор, пока он не полоснул ее кинжалом по морде. Но и тогда она удалилась не так быстро, как это сделал бы трусливый ночной зверь.

Кабинет герцога соседствовал с другими помещениями и не имел окон. Поэтому он был доверху заполнен бархатной тьмой. Темно было и в кольцевой галерее комнат, во многие из которых шуту никогда не приходилось заглядывать. Кабинет находился ниже уровня первого этажа, и к нему с четырех сторон вели четыре лестницы с разным количеством ступеней. Дилгус отыскал одну из них и пересчитал ступени. Он входил в кабинет с востока, через взломанные оборотнями двери, и портреты многочисленных предков герцога, тускло поблескивавшие старым лаком, неласково взирали на него.

Как ни странно, Левиур и сам редко бывал здесь. Его отец – да, тот любил проводить в этом убежище вечера и целые ночи. Возможно, в глубокой старости такая привычка появилась бы и у Сайра. Однако покойный герцог был гораздо более мрачным созданием, чем сын, и Дилгус не мог думать о нем без ненависти – ведь этот человек изуродовал не только его спину, но и всю его жизнь.

Он поднял свечу повыше и стал рассматривать квадратное помещение. Роскошный ковер был изрезан и покрыт пятнами экскрементов. В углу лежал труп камердинера с пробитым стрелой глазом. Вторым, остекленевшим, глазом мертвец уставился на гостя.

Украшения из золота и камня исчезли. Так же, как и огромный серебряный алтарь с фигурой Спасителя. Стол герцога был выпотрошен и теперь походил на буйвола, с которого в нескольких местах сняли кожу.

Огромный портрет отца Сайра Левиура, висевший на стене, послужил оборотням мишенью в стрельбе из арбалетов. Точность попадания была завидной и там, где раньше было лицо, болталась рваная паутина холста.

Книги, сметенные с полок, лежали, как груда убитых птиц, распластавших свои пергаментные крылья. Старый комод был открыт. В нем хранился огромный запас свечей. Никто из оборотней, конечно, не задумался над тем, почему этот запас так велик. Хорошо еще, что завоеватели не сожгли здесь все…

Главный камень выступал над плитами пола и выглядел довольно невзрачно. Покрывавшая его густая сеть линий была припорошена пылью. Пользуясь этой своеобразной картой, знающий человек мог разрушить дворец или, наоборот, сохранить его, но знание о Проекциях Невидимых Сил сохранили немногие. Во всяком случае, во дворце Левиура таких людей не нашлось.

Дилгус кое-как установил на столе искалеченный подсвечник, нашел уцелевший лист бумаги, гусиное перо и, за отсутствием чернил, начертал несколько строк собственной кровью. Он сочинил письмо герцогу Левиуру и очень надеялся, что на этот раз интуиция его не подвела…

Закончив письмо, он скатал его в трубку, перетянул ниткой, выдернутой из одежды мертвого камердинера, и подошел к портрету старого герцога. Настало время воспользоваться тайной, о которой до начала войны знали всего несколько человек, а теперь, возможно, таких людей осталось только двое. Сам Дилгус стал посвященным чисто случайно и чуть было не поплатился за это жизнью.

Он засунул руку за раму портрета и нащупал грубую каменную кладку. Нажав на один из камней, он сдвинул его с места, и тот медленно погрузился в стену. Когда камень был утоплен настолько, что в отверстие входила ладонь, шут ощутил пальцами холод металла и довольно сильный ток воздуха, всасываемого в трубу. Туда он и бросил свое послание, тотчас же исчезнувшее с тихим шелестом.

После этого Дилгус вернулся к столу, кое-как расположился в кресле, стараясь беречь свой горб, загасил свечу, зевнул и погрузился в ожидание, продолжительность которого никто не мог предсказать. Ему казалось, что он остался один если не во всем здании, то уж, по крайней мере, в кабинете.

Он ошибался. Бледный длинноволосый человек находился совсем рядом. Его дыхание было неслышным, а глаза оставались матовыми, как пепел.

Неудивительно, что Дилгус задремал. За минувшие трое суток он так устал, что порой задумывался, стоят ли его труды такого истязания старческой плоти. Он не имел понятия и о том, сколько времени провел в приятной дремоте без сновидений. Его разбудил шорох, с которым камень скользил по камню.

Шут вскочил с кресла и попытался зажечь свечу. Его руки дрожали, он долго не мог сосредоточиться, а камни со зловещим звуком двигались в темноте.

Когда Дилгус, наконец, заставил тлеть между ладонями голубой огонь и поджег фитиль, вход в подземелье уже был открыт. До этого горбун видел его только раз в жизни. Деревянные панели в углу за мертвецом разошлись в стороны, и Дилгус нырнул в открывшийся темный проем.

Он еле удержался на круто уходящей вниз лестнице со слишком узкими ступенями, по которым ему пришлось спускаться боком. Дуновение воздуха, вызванное посторонним движением, поколебало пламя свечи. Шут задержался только на секунду. Потом он почувствовал, как ему в спину уперлось что-то острое.

Он медленно повернул голову и увидел темный узкий силуэт. Поднял свечу. Во мраке заблестели гладкие черные волосы. Тускло мерцали безумные глаза. Над плечами торчала рукоять меча.

Болотный Кот был босиком и подкрался совершенно незаметно. Его рука скользнула вперед и выхватила кинжал, висевший на поясе у горбуна.

– Иди вперед! – приказал глухой голос, и Дилгус почуял ни с чем не сравнимый застарелый запах – запах крови.

Глава двадцать девятая

Хранитель подземелья

Шут вздрогнул, когда снова услышал тихий, но страшный звук. Каменный монолит закрывал вход в подземелье и, может быть, навсегда. Дилгус понимал, что погребен заживо. Понимал он и то, что не выберется отсюда без посторонней помощи, потому что слишком хорошо знал своего хозяина.

Подвал был ровесником дворца, а может, еще древнее. Кому из предков Левиура пришло в голову воздвигнуть здание на этом самом месте, осталось неизвестным. В период междоусобных войн семнадцатого столетия один из герцогов приспособил подземелье под тайное убежище, тем более что для этого имелись все необходимые условия.

Вентиляционные шахты пронизывали толстые стены дворца снизу доверху и были так хорошо замаскированы, что о них никто не подозревал. С помощью системы труб можно было получать сообщения извне, причем воздушная почта никогда не подводила. Подземный ручей был источником чистой пресной воды. В многочисленных помещениях нашлось место для оружия, книг, музыкальных инструментов, запасов еды, вина и всего того, что может понадобиться человеку, пожелавшему надолго спрятаться от всего мира и провести время с удобствами. Насколько было известно Дилгусу, из подвала имелся только один выход, да и тот был практически неприступен.

Целостность кладки нарушал каменный куб, скользивший по полированным направляющим и служивший дверью толщиной в человеческий рост. Края куба были пригнаны к краям отверстия настолько точно, что найти потайную дверь мог только тот, кто подозревал о ее наличии и не поленился бы оторвать панели. Но и тогда любопытный не приблизился бы к цели, потому что открыть вход в подземелье можно было только изнутри.

Герцог Левиур имел в числе своих слуг одну странную личность, которую по традиции называл хранителем подземелья. Найти такого человека было чрезвычайно трудно. От него требовалась безраздельная преданность хозяину, и вдобавок он не должен был нуждаться в солнечном свете. Когда Сайр нашел его двадцать семь лет назад, они вместе вошли в подземелье, и герцог вышел оттуда уже один…

Ему пришлось лично сделать грязную работу, так как он не мог поручить ее никому другому. Герцог задушил старого хранителя, ставшего слишком дряхлым для столь ответственного поста, и сжег его тело. Новый хранитель понравился хозяину гораздо больше.

Он не разонравился Левиуру даже тогда, когда полностью ослеп спустя десять лет. К тому времени он знал подземелье лучше, чем собственную ладонь. Его слух до крайности обострился, а способность к ясновидению почти заменила зрение. Вдобавок он научился вещам, которые были не под силу лучшим колдунам королевства. Хранитель мог бы стать в миру могущественной фигурой, если бы чуть меньше ненавидел жизнь.

Старый безумец никому не рассказывал историю своего падения, но, вероятно, это была страшная история, раз он согласился стать узником до конца своих дней. Его безумие проявилось позже и тоже было совершенно особенным.

Герцог начал побаиваться хранителя и, пожалуй, был бы рад избавиться от него, если бы сумел подыскать замену. Но замены не нашлось, а потом ему стало уже не до этого…

Лестница была настолько длинной, что Дилгусу показалось, будто он спустился на ту сторону плоской Земли. Его одолевало любопытство пополам со страхом. Сзади все так же бесшумно крался выследивший шута барон Гха-Гул.

Узкий ход вывел их в кольцевой коридор, однообразный и лишенный каких-либо примет. Шут сделал несколько шагов и за плавным поворотом увидел того, кто не мог быть никем иным, кроме как хранителем подземелья. Тот слишком неожиданно возник в освещенном круге – словно мгновенно материализовался из тьмы. При его появлении Дилгус застыл на месте.

Горбун впервые увидел существо, которое было еще более уродливым, чем он сам. Голова скрюченного человечка едва доставала шуту до груди. Хранитель принадлежал к легендарному народу лилипутов, жившему далеко на севере в валидийских болотах, и Дилгус долго не мог поверить в его реальность.

Лилипут невообразимо зарос. Должно быть, он не стригся с момента своего появления в подземелье. Его свалявшаяся борода волочилась по земле и прикрывала босые ступни. Седые космы, свисавшие с черепа, лежали на плечах, как капюшон. Длинный крючковатый нос казался вырезанным из дерева. Глубоко запавшие глазки смотрели в одну точку. Из-под бороды высовывались крохотные детские ручки с неровно обломанными ногтями.

Человечек долго смотрел сквозь Дилгуса. Потом мерзко захихикал и заговорил скрипучим голосом, похожим на плач четырехлетнего ребенка:

– Герцог приказал впустить тебя, но ты пришел не один…

Шут дернулся, потому что острие ножа или стилета снова коснулось его спины.

– Я друг герцога и его благодарный наследник, – с невыразимым ядом отрекомендовался барон. – Он будет рад нашей встрече.

Хранитель засмеялся еще громче. По правде говоря, шут подумал, что с лилипутом приключилась истерика. Человечек затрясся, воздев вверх скрюченные пальчики.

– Не могу поверить! – завизжал он. – Ты сам пришел ко мне, детеныш Стервятника, и теперь ты мой, мой!!! Люгер мертв, ты стал его тенью на земле, но я сумею отомстить и тени!..

На Олимуса эта туманная речь не произвела ни малейшего впечатления. Однако он почувствовал чье-то присутствие слева за головой. Обернулся – пустота и тьма. Слишком плотная тьма. Потом в ней зашевелилось что-то отвратительное, мерзкое, как обнаженная душа… Барон облизал пересохшие губы.

– Веди нас к герцогу! – приказал он, пытаясь скрыть необъяснимый приступ паники.

– Не торопись, – вдруг очень серьезно сказал лилипут. Отзвуки его смеха затерялись в кольцевом коридоре. Длинный нос двигался, как змея. – Я хочу, чтобы ты и ОН знали, от чьей руки ты умрешь. Меня зовут Куки Ялговадда. Я родился в Гикунде в один сезон с девочкой, зачатой от большого человека. Люгер был ее отцом, и он же стал причиной ее смерти. Слышишь меня, Стервятник?! Это ты убил Венгу! Тебе нет прощения. Ты не уйдешь отсюда, потому что я этого не хочу…

– А теперь послушай меня, безмозглый старик! – сказал барон Гха-Гул таким тоном, что шут понял: Куки Ялговадда – уже покойник. К тому времени барон вполне овладел собой. – Меня звали Олимус, Болотный Кот, барон Гха-Гул. Ты можешь называть меня герцогом, но еще никто никогда не называл меня Стервятником. Если ты сделаешь это еще раз, я отрежу и съем твой язык, а запью кровью из твоего горла. Ты многое увидел, больной недоносок, так смотри еще внимательнее и будь уверен: я сдержу свое слово!

Куки сжался, но не отвел взгляда. Внезапно до шута дошло, что лилипут слеп, слеп уже много лет, и его зрачки утратили подвижность. Он тихонько хихикал и повторял, как заклинание:

– Ты мертв! Ты мертв! Ты мертв!..

По-видимому, единственное, что удерживало Олимуса от того, чтобы осуществить свою угрозу, было опасение заблудиться в подземном лабиринте. Ему хотелось достичь цели поскорее и с наименьшими потерями. Он подтолкнул вперед Дилгуса, и его рука в черной кожаной перчатке зависла над головой хранителя.

– Я отведу тебя к герцогу, – пообещал тот, как только рука начала опускаться.

Куки повернулся и быстро заковылял по коридору, не касаясь стен. Он помнил малейшие неровности пола, которые ощущал босыми ногами, а подробнейшая карта подземелья была запечатлена в его воспаленном видениями мозге.

Двигаясь между двумя уродцами, Олимус пытался понять, что с ним происходит. Изменения внушали ему тревогу. Призрак был рядом – это он уже понял, но барон вдруг почувствовал себя голым, как будто лишился привычной защиты. Однако угрозы и разрушающая магия Куки Ялговадды его не пугали. Причина крылась в нем самом. Зло неизбежно окружало себя ответным злом. Олимус попал в безвыходное положение. Ему показалось, что он задыхается, хотя воздуха в подземелье было достаточно.

Ничтожность врага бесила его. Но он все еще слепо верил в могущество призрака и влияние Йэлти. Наверху, всего в нескольких сотнях шагов отсюда, находились его солдаты и оружие, которое могло уничтожить весь этот старый скучный мирок.

В подвале он впервые почувствовал, что его тяга к разрушению и смерти тоже болезненна, что он пробирается сквозь полосы безумия шириной в годы и уже не может остановиться…

Глава тридцатая

Куклы Хранителя

Несколько комнат выходили прямо в кольцевой коридор. Дверь одной из комнат была открыта, и Олимус успел заметить, как пламя свечи отразилось от множества полированных поверхностей и стеклянной посуды. Еще там промелькнуло что-то, похожее на скелет несуществующего животного. Лаборатория не выглядела заброшенной, и скорее всего ее хозяином был не кто иной, как слепой лилипут.

Куки Ялговадда привел гостей к радиальному ходу, уводившему в сторону от кольца. Чуть дальше чернел еще один коридор, в начале которого на стене был высечен знак, обозначавший в астрологии четвертую планету.

Новый ход выводил в галерею комнат, среди которых были трапезная, библиотека, совершенно пустое треугольное помещение и, наконец, чья-то спальня. Судя по тому, что почти каждая комната имела по две двери, лабиринт был достаточно сложным. Олимус не сомневался, что пока увидел только его малую часть.

Вскоре впереди забрезжил свет. Тут лилипут внезапно остановился. Чуть позже гости услышали скрип открывающейся двери. Сейчас они находились в спальне, и Олимус увидел здесь странные вещи. Широкая кровать была покрыта темной тканью. Перед большим зеркалом стоял изящный резной столик из черного дерева. На нем лежали женские украшения и плоские коробочки с благовониями.

Дверь в противоположной стене открылась, и в спальню вошла обнаженная женщина. Нимало не смутившись, она направилась прямо к гостям. Куки опять не удержался от своего визгливого смешка и повернулся к барону с видом непонятного торжества. Дилгус выглядел ошеломленным.

Олимус внимательно наблюдал за женщиной. Она была красива, но это не помешало ему отметить странную неподвижность ее лица и необычную походку. Когда она приблизилась, он удивился еще больше: у нее не было человеческого запаха.

Женщина остановилась и растянула губы в улыбке, открыв правильные, сверкающие белизной зубы, Куки положил свою ручку на ее тонкую талию. Она наклонилась, и он прошептал ей на ухо несколько слов.

Олимус улыбнулся. Он не мог допустить, чтобы какой-то урод издевался над ним. Схватив женщину за подбородок, он приблизил к себе ее лицо. Она даже не сделала попытки вырваться и безропотно подчинилась грубой силе.

Куки почуял неладное и с протестующим воплем повис на руке Олимуса, но тот отбросил его в сторону одним резким движением. Пальцами этой же руки он начал ощупывать женское лицо. Коснулся открытого глаза и повернул глазное яблоко. Оно было сделано из какого-то кристалла. При этом барон сломал что-то. Зрачок исчез, и на его месте теперь была дымчато-серая пелена. Второй глаз неподвижно уставился на человека.

Олимус тихо засмеялся. Он понял причину безумия Куки.

– Это и есть твоя Венга?

Он оттолкнул от себя механическую куклу и направился к лилипуту, сидевшему у стены. Тот сжался в ожидании удара, но барон схватил его за волосы и поставил на ноги. Стилет в руке Гха-Гула описывал замысловатые траектории.

Дилгус приготовился загасить свечу, желая этим помочь слепцу. Барон все еще смеялся – и вдруг погладил Куки по сморщенной грязной щеке.

– Хороший, умный старик, – прошептал он. – Твое искусство не должно умереть вместе с тобой… Я позабочусь об этом…

Шут содрогнулся от его шепота. Болотный Кот был непредсказуем и хитер, как дьявол. Ялговадда трясся всем своим перекошенным тельцем, прижавшись к ногам барона. Из слепых глаз брызнули слезы благодарности.

– Ты еще не забыл? – вкрадчиво спросил Олимус. – Мне нужен герцог.

Он вернулся к застывшей на месте механической женщине и приложил ухо к полной соблазнительной груди. Грудь размеренно вздымалась и опускалась, имитируя дыхание, а изнутри доносилось еле слышное потрескивание, похожее на то, что издают при вращении шестеренки часов. Олимус погладил туго натянутую кожу, ощущая под ней твердый остов.

– Поразительно… – пробормотал он себе под нос. И вдруг нанес кукле четыре удара стилетом.

Дважды клинок погружался в женскую грудь по самую рукоять и дважды со звоном натыкался на металлические части скелета. Крови не было, зато на лезвии заблестела какая-то густая маслянистая жидкость.

Ялговадда закричал и подскочил к поврежденной кукле. Олимус смеялся, забавляясь этой сценой. Слепой старик обнял Венгу и принялся покрывать поцелуями ее тело. Его руки жадно гладили обнаженные бедра. Слюна Куки поблескивала на мертвой коже, как след улитки.

Барону вдруг стало не по себе. Он вспомнил свое пребывание в Месте Пересечения и то, как занимался любовью с обезглавленной женщиной. Он до сих пор не был уверен в том, что стал жертвой иллюзии… Сейчас он чувствовал себя едва ли не большим безумцем, чем хранитель подземелья.

Дилгус наблюдал за ними обоими, хитро поблескивая глазками. Олимус понял, что тот ненавидит его по-настоящему и в этой ненависти нет ничего истеричного.

– Хватит! – рявкнул Гха-Гул и с трудом оторвал Куки от его механической любовницы. – Потом ты ее починишь.

Он развернул куклу и шлепнул ее по упругому заду.

– Ступай и жди своего Куки! – приказал он.

К немалому удивлению барона, кукла послушалась его и направилась прямо к кровати. Что-то нарушилось в ее фигуре; движения стали порывистыми и неестественными. Она легла на кровать и замерла, уставившись в потолок уцелевшим глазом. На расстоянии десятка шагов она выглядела совсем как живая.

Белая, вечно юная плоть на черной простыне… Дилгус прикрыл глаза, прогоняя наваждение. Он стал излишне впечатлительным. Что было тому виной – может быть, необъяснимая податливость Ялговадды?..

Лилипут немного успокоился или сделал вид, что успокоился, и запустил пальцы в свои седые космы. Лицо Куки, за исключением длинного носа, скрывалось в тени и угадать его выражение было невозможно. Шуту показалось, что он слышит очень тихое хихиканье.

Олимус пошел в ту сторону, где горел свет. Две пары маленьких ног тихо ступали рядом. Потом Куки все же забежал вперед, не удовлетворившись ролью сопровождающего.

Они прошли мимо большой комнаты, в которой стоял музыкальный инструмент с клавишами и педалями. Стены были затянуты коврами, а углы срезаны. Между струнами арфы, покоившейся на подставке, поблескивала паутина.

Следующей комнатой была столовая. Дилгус увидел длинный стол, накрытый для четверых. Серебряная посуда потускнела от времени и редкого употребления. В мутных бокалах темнели остатки вина. Причудливые сосуды в виде фантастических морских животных были опрокинуты. Большая люстра низко свисала с потолка, но свечи в ней полностью выгорели.

Олимус презрительно ухмыльнулся. От подземелья веяло какой-то упаднической роскошью, все здесь казалось последней фантазией умирающего.

Светлый прямоугольник приближался; в него был вписан темный квадрат галереи. Когда барон вышел на свет, он увидел огромный зал мастерской. Его уважение к Куки постепенно возрастало, ибо никто, кроме слепца, не мог соорудить и использовать все, что тут было: станки для обработки металла, дерева и кости, кузнечные мехи и миниатюрную наковальню, вращающийся стол для полировки линз и зеркал с ножным приводом, тончайшие хирургические инструменты, чучела, гипсовые манекены, восковые фигуры и даже аквариумы с диковинными тварями…

Обилие света – вот что насторожило Олимуса. Слепому хранителю не требовался свет, а в мастерской горели десятки свечей. Наклон пламени позволял увидеть слабый круговой ток воздуха. Болотный Кот почувствовал присутствие герцога…

Его глаза по старой привычке остановились на инструментах, которые могли послужить оружием. Потом он увидел Левиура в глубине мастерской, возле странного сооружения, похожего на большую ванну или маленький бассейн.

Герцог был неподвижен, и его фигура терялась среди застывшего хаоса. Дилгус тотчас же узнал хозяина, сидевшего на полу спиной к вошедшим. Его руки лежали на краю ванны. Шут с облегчением отметил, что Сайр вооружен мечом.

Олимус приближался к нему бесшумно, но вскоре герцог повернул голову и остановил на нем мутный взгляд. Это был взгляд человека, потерявшего все и живущего без надежды. Шут нашел его постаревшим на десять лет.

Барон Гха-Гул остановился в нескольких шагах от Левиура, потому что таковы были правила его игры. Он хотел услышать голос своей жертвы, узнать, что она думает о своей близкой смерти. Он словно питался ее страхом, наслаждался неотвратимостью конца.

Нездешний ветер шевелил его длинные волосы. Они слабо потрескивали, когда их пронизывала субстанция призрака. Олимус слушал слабый голос Стервятника, доносившийся, будто из могилы. Потом он бросил к ногам Левиура обрывки простыни с вензелями и перстень, звякнувший о камни.

Герцог уставился на эти предметы, как на ядовитых змей. Куки Ялговадда издал короткий смешок. Вместо горькой улыбки на лице Левиура появилась какая-то гримаса.

– Значит, ты и есть мой сын… – глухо проговорил герцог. Он сказал это вполне равнодушно и медленно поднялся на ноги. Его руки бессильно повисли вдоль тела. – Я знаю, ты пришел, чтобы убить меня, и за это я тебя прощаю. Но не могу простить того, что ты разрушил Скел-Могд…

Олимус засмеялся. Он смеялся громко и долго, задрав подбородок к потолку. Потом он покачал головой.

– Я еще раз убедился в том, что ты не можешь быть королем. Потому что уже плохо соображаешь. Кто здесь говорит о прощении?

– Дилгус, я много раз обижал тебя, – сказал вдруг Левиур, как будто только что заметил шута. – Но разве я заслужил, чтобы ты привел сюда моего убийцу?

– Мой герцог… – начал, было, горбун, но Олимус бросил на него один короткий выразительный взгляд, заставивший его замолчать.

– Где ты видишь герцога? – вкрадчиво спросил Болотный Кот у замявшегося шута. – Неужели ты называешь герцогом впавшего в детство старика?! И этот человек еще спрашивает, заслужил ли он, чтобы его предали! Когда-то он не захотел марать руки и послал слугу, поручив ему удавить младенца. Правда, его слуга оказался настолько туп, что дал прикончить себя…

Он повернулся к герцогу и стал медленно приближаться к нему.

– Тогда ты совершил первую ошибку. Есть вещи, которые нельзя доверять никому… За ошибки надо платить, и дороже всех обходятся те из них, о которых забываешь. Сейчас ты заплатишь мне за все…

Олимус оказался рядом с Левиуром, следя за герцогом боковым зрением. Теперь его взгляду стало доступно содержимое ванны, и он на секунду замер от неожиданности. Там плавало то, что он принял вначале за полуразложившийся труп. Однако лицо трупа было ему знакомо. Лицо из прошлого, покоившееся в обрамлении черных волос. Открытые глаза смотрели в потолок.

Олимус бросил взгляд на лилипута, потерявшегося среди своих чучел и станков. Слепой безумец действительно был гениален. Потому что на дне ванны лежала Регина Левиур.

Барон Гха-Гул обошел вокруг нее. Его первое впечатление оказалось неверным. Фигура в ванне не была трупом. Хотя не была и живой.

Он застал новую куклу хранителя в процессе творения. Она плавала в мутном растворе, частицы которого оседали на металлическом скелете, постепенно наращивая плоть… Причем это порождение больного мозга Ялговадды было гораздо более совершенным, чем кукла Венги. Олимус понял, что лилипут не терял времени зря во мраке своего заточения.

Ему стали более понятными и тайные желания герцога.

Но это нисколько не изменило его намерений.

Глава тридцать первая

Смерть герцога

– Старый дурак! – презрительно проговорил Олимус. – Ты хотел вернуть прошлое… Однажды я уже отрубил ей голову. До этого она была лучшей из моих шлюх… Никто не возвращается, и ты тоже не вернешься наверх!..

Дилгус видел, как дрожат пальцы и губы Левиура. Он знал, что последует за этим. Во взгляде Сайра появилось что-то пугающее.

– Зато ты вернулся из ада… – прошептал он, выхватывая из ножен меч.

Противников разделяла ванна. Олимус, бесшумно ступая, приближался к отцу. Свободного места в мастерской было немного, и это затрудняло дуэль. Левиур по-прежнему оставался сильным мужчиной и умелым бойцом. Его меч был длиннее и тяжелее узкого земмурского клинка. Мечи скрестились над безмятежным лицом куклы, в которую еще предстояло вдохнуть искру жизни. Это должно было стать последним таинством Ялговадды. Сейчас лилипута беспокоило только одно: чтобы его новая кукла осталась целой…

Левиур дрался в западном стиле – в устойчивой позиции, с широким замахом и мощными ударами, рассчитанными на сокрушительную инерцию меча. Олимус же недаром провел столько времени среди оборотней; он перенял некоторые черты восточного стиля – гибкий клинок, зыбкость позиций, быстроту перемещений и использование инерции атакующего ему же во вред.

Оба противника были без доспехов, и каждый удар, достигший цели, мог стать смертельным. Ярость и отчаяние герцога сплавились в непроницаемый панцирь безразличия. Теперь ему было нечего терять. За ним явился посланец смерти, от которого не убегают…

Барон Гха-Гул дрался со спокойствием, которое дает осознание своего превосходства. После каждой атаки герцога Дилгусу казалось, что там, где только что находился барон, осталась лишь его тень. В левой руке Гха-Гула был кинжал, который он отнял у горбуна.

Олимус скользил, не прибегая к магии своего клана, свободно чувствуя себя в части пространства, отсекаемой падающим клинком Левиура. Когда земмурский меч встречал меч герцога, он не становился для него непоколебимым препятствием, мертвой стеной, жестким отрицанием: словно умелая податливая любовница, он направлял слепую силу в нужное русло, и мечи соскальзывали, сцепившись вместе, в зияющую пустоту, что заставляло Левиура терять равновесие, тратить время и силы на возвращение клинка, делать лишний шаг. И это были шаги к смерти…

Олимус тянул время, откладывая казнь, и герцог понимал это. В последней пытке сына было что-то демоническое. Но Левиур не думал, что когда-нибудь смертный человек будет наказывать его за совершенные преступления. Поэтому в его сознании барон понемногу терял человеческий облик, а вместе с этим герцог утрачивал способность к сопротивлению.

Наконец наступил момент, когда хищный клинок Гха-Гула вспорол живот герцога. Левиур застонал от боли, но удержался от крика. Он продолжал биться, чувствуя, как в паху и на бедрах его одежда набухает кровью. Белая маска, в которую превратилось лицо Олимуса, приковала к себе взгляд герцога. Движения Сайра стали менее расчетливыми – он снес мечом пару подсвечников и повредил несколько инструментов.

Куки Ялговадда с тревогой прислушивался к звукам схватки, выставив из-под стола уродливое правое ухо, похожее на раковину диковинного моллюска. В какой-то момент герцог поскользнулся, наступив на восковую свечу. Он был вынужден нелепо изогнуться, чтобы сохранить равновесие. Клинок Олимуса рассек его подбородок и щеку. В треугольной ране засверкали зубы… Теперь Левиур глухо рычал; багровая пелена застилала глаза.

Дилгус понял, что конец близок, и начал медленно приближаться к сражающимся. Его одежда на спине пропиталась потом. Он увидел на одном из столов узкий нож, похожий на операционный. Ватные пальцы горбуна обхватили рукоятку. Он спрятал оружие за спину. Теперь Олимус находился всего в нескольких шагах от него…

Герцог опустил меч и зашатался. Воздух со свистом вырывался из его глотки. Кровавая пена выступила на губах. Побагровевший земмурский клинок выскользнул из массивного тела Сайра и еще раз вонзился в незащищенное горло… Левиур захрипел и выпустил из руки меч.

Олимус жадно рассматривал отца, стараясь ничего не упустить в короткой сцене агонии. А Сайр видел перед собой чудовище в океане крови. Над головой убийцы витало черное облако, принимающее очертания человеческой фигуры. Облако приблизилось, поглотило герцога, и он окончательно ослеп. Падая на спину, он слышал далекие и совсем не ангельские голоса…

Левиур рухнул в ванну, выплеснув из нее фонтан жидкости и окрасив молочно-белый раствор в темно-пурпурный цвет. Руки куклы согнулись в локтях и судорожно задергались. Рот Регины открылся, и из него высунулся отросток, отдаленно похожий на прообраз языка. Зубов во рту еще не было.

Кукла издала низкий нечеловеческий крик, которому вторил отчаянный вопль хранителя Ялговадды. Под этот кошмарный аккомпанемент Дилгус бросился к барону и вонзил нож под его левую лопатку. Горбун был намного ниже Гха-Гула. Лезвие вошло в тело по самую рукоять.

Олимус издал короткий крик и успел развернуться, прежде чем смерть настигла его. Шут увидел в его глазах сильнейшее страдание, но страдал барон не потому, что металл разорвал его сердце, а оттого, что все закончилось так нелепо. Гха-Гул был так близок к короне, власти, могуществу и его так расслабила свершившаяся месть! Он не имел ничего против подлого и грязного удара Дилгуса (при случае Олимус поступил бы так же), но осознание ничтожности самого шута терзало его в последнее мгновение перед смертью сильнее, чем физическая боль.

Барон упал возле ванны, из которой торчали ноги его отца. Глаза Олимуса остались открытыми. Постепенно они превращались в тусклое стекло.

Призрак Стервятника выбирался из подземелья, пронизывая толщу земли и камня. Он не замечал сопротивления материи. Еще никогда собственное бессмертие не причиняло ему таких страданий…

Он только что избавился от тяжкого груза, которым был избранный им человек, но приобрел еще более тяжкий груз – груз пустоты. Люгер с ужасом думал о новом начале. Больше всего ему хотелось стать мертвым камнем, стоячей водой в подземном озере, вулканическим пеплом или частицами пыли в заброшенном склепе…

Но не было ему покоя. И не было желанного небытия. Он услышал зов Магистра Йэлти и не посмел ослушаться.

Часть шестая

Беглецы

Глава тридцать вторая

Трое в подземелье

Наступившая тишина оглушила Дилгуса. Он обернулся и увидел, что Куки Ялговадда исчез.

– Проклятие! – прошептал горбун и, схватив подсвечник, бросился на поиски хранителя. Ему вовсе не хотелось провести остаток жизни в этом подвале в обществе сумасшедшего старика.

Шут нашел его в той самой спальне, где осталась ждать Венга. Куки лежал на кровати, обнимая сломанную куклу, и плакал. Это было жалкое зрелище – лилипут, изливающий свое горе бесчувственному автомату.

Дилгус подошел и осторожно сел рядом. Потом положил руку на подрагивающую спину Ялговадды. Из-под завесы спутанных волос в его сторону с непонятным выражением уставились слезящиеся глазки. Шут понял, что Куки боится его и считает отчасти виновником случившегося. Дилгус, в свою очередь, тоже побаивался хранителя. И все-таки было ясно, что ему бессмысленно угрожать.

– Тем хуже для тебя! Тем хуже для тебя!.. – прошептал лилипут, и шут понял, что будет нелегко уговорить его открыть выход из подземелья.

Дилгус смотрел, как маленькие пальчики непроизвольно поглаживают мертвую кожу, и вдруг вспомнил, что именно можно предложить Куки в обмен на свободу. Одна мысль не давала ему покоя.

– Мне нравится твоя Венга, – тихо сказал шут и заставил себя прикоснуться к кукле.

Ялговадда услышал шорох и повернул к нему правое ухо. Дилгус ожидал вспышки гнева или, наоборот, умиления, но Куки только настороженно прислушивался.

– Ты сделал еще кого-нибудь?.. – спросил шут. Последовала долгая пауза. Наконец Куки тонко захихикал.

– Когда ты умрешь, я сделаю тебя.

– Зачем? Ведь ты меня не любишь… Знаешь, мы очень похожи. Я ведь тоже урод и тоже остался совсем один. Можешь потрогать мой горб.

Ручка Ялговадды робко и почти ласково коснулась его пожизненного украшения. Дилгус горько усмехнулся, и Куки поспешно отдернул руку.

– Когда-то я любил одну женщину, – продолжал шут. – Она родилась дочерью герцога и была очень красива. Я мог только смотреть на нее и считать уходящие дни…

Он помолчал, раздумывая, не напрасно ли все это. Ведь лилипут мог не воспринимать слов, которые он произносил, или же они без остатка просеивались сквозь дырявое решето больного сознания.

– Ее убил Стервятник? – неожиданно еле слышно пропищал Куки к большому удивлению и облегчению Дилгуса. Искушение подтвердить слова хранителя было очень велико, но шут понимал, что обман не сулил ничего хорошего, ведь лилипут был ясновидящим.

– Нет. Ее убил тот человек, который пришел со мной. Слава Богу, теперь он мертв… Дьявольщина!!!

Дилгус вскочил с кровати и, проклиная свою тупость, помчался в мастерскую. Только раз он остановился в коридоре, когда до него донесся торжествующий крик Куки. «Она лежит в моей ванне!» – заорал лилипут. Спустя несколько секунд шут вбежал в комнату, где только что произошли два убийства.

Здесь все еще горели свечи. Почти сразу же он увидел, что трупа Гха-Гула возле ванны нет. Горбун опять выругался. Как он мог забыть о превращениях?!

Тяжело дыша от злобы, он обошел мастерскую, но нигде не обнаружил никаких следов животного. Земмурский меч лежал на полу, и это было единственное напоминание об исчезнувшем мертвеце. Неподалеку от меча Дилгус нашел и окровавленный хирургический нож.

Ноги герцога, уже давным-давно лишившегося двух других своих тел, по-прежнему торчали из ванны. Горбун не мог заставить себя заглянуть туда. Мысль о том, что ему, возможно, придется хоронить хозяина, была нестерпима…

Он медленно вернулся в спальню. Теперь Куки стоял в углу и еще внимательнее прислушивался к его шагам.

– Он… превратился? – спросил лилипут.

Дилгус кивнул и, спохватившись, ответил:

– Да. Я забыл отрезать его голову. Надо уходить отсюда.

Куки опять захихикал.

– Мои куклы найдут его.

– Твои куклы… – горестно произнес шут. – Ты думаешь, он даст тебе время починить их?

– Значит, мы умрем вместе, – сказал Ялговадда. – Тебе это должно быть так же безразлично, как и мне…

«Маленький хитрец!» – зло подумал Дилгус, все еще не теряя надежды выйти из подземелья.

– Да, вероятно, безразлично… – согласился он. – Но знаешь, однажды я побывал в странной комнате. Из нее можно попасть куда угодно. Я мог выбрать другую жизнь и совсем другой мир. Например, тот, где мертвые остались живыми и никогда не умирали…

Ялговадда долго молчал.

– Расскажи мне об этом месте, – потребовал он наконец.

– О нем трудно говорить. Оно ускользает от сознания. Я словно плыл куда-то, и в то же время все вращалось вокруг меня. Это я помню точно. Там были какие-то пейзажи… комнаты… люди… Но я всегда знал о них больше, чем мог увидеть. Как во сне, но это не было сном. Во всяком случае, я хотел бы отыскать там одну женщину…

– Там были… арки? – спросил Куки, начиная дрожать, что являлось признаком сильнейшего волнения.

– Да. Но откуда ты…

– Герцог сказал тебе, что я сумасшедший? Но даже он не знал, до какой степени я безумен. Впрочем, моя болезнь не опасна для тех, кто не причиняет мне зла, – добавил Куки. Он коснулся пальцами своего черепа и самодовольно засмеялся. – Здесь источник моего кошмара. Эта комната была в моих видениях. Видения отравили меня тринадцать лет назад. Да, с тех пор прошло уже тринадцать лет… Я понял, что комната существует, но не мог отыскать дорогу к ней. Кто-то мешал мне, и я догадываюсь кто… Так ты знаешь, как найти ее?

– Знаю. Поторопись, пока мы еще живы.

– Подожди… – Сейчас Куки выглядел очень старым и почти нормальным. – Скажи, почему ты тогда вернулся?

– Теперь жалею, что вернулся, – ответил шут, и это было почти правдой.

Два маленьких несчастных уродца бесшумно крались в полумраке. Один нес перед собой свечу, другой не нуждался в освещении и держал в руках пару грубых башмаков. За ними, нелепо дергаясь, ковыляла кукла с поврежденной кожей. На ее лице застыла бессмысленная улыбка, а на месте провалившегося глазного яблока чернело отверстие.

Дилгус уговорил Куки одеться потеплее, и тот напялил на себя кое-что из хранившихся в подземелье вещей герцога. Правда, их пришлось укоротить вполовину. Потом Ялговадда отлучился, чтобы открыть выход. Шут не стал любопытствовать и не пытался проследить за ним.

Кроме свечи, Дилгус держал в руке нож и поминутно озирался, опасаясь нападения какого-нибудь зверя из темноты. Он даже не знал, что это может быть за зверь, и это было хуже всего. Присутствие Венги раздражало его и мешало ему, но Куки не захотел расстаться со своим творением. Куклу тоже пришлось нарядить в мужскую одежду, и теперь горбун соображал, как провести ее мимо земмурских патрулей. К счастью, перстень Гха-Гула все еще оставался у него.

Долгий подъем по узким ступеням. Дилгус дважды останавливался и переводил дух. Капли влаги поблескивали на стенах. Из-за звуков, издаваемых куклой, не было слышно того, кто, возможно, подкрадывался сзади. Шуту не верилось, что подземелье отпустит их так легко.

Наконец они добрались до монолита. Вход все еще был закрыт. Шут снова увидел подлую улыбку Куки.

– Не повезло! – ядовито сказал слепец, уставившись на невидимое ему пламя свечи. Ялговадда, казалось, намеренно демонстрировал свое безумие.

– Плохая шутка, – заметил Дилгус, усаживаясь на верхнюю ступеньку. Он догадывался, что монолитом можно управлять из различных мест подземелья.

– Иди сюда, – подозвал Куки свою куклу.

Когда Венга приблизилась к нему, он неожиданно толкнул ее в грудь, и она покатилась вниз по лестнице.

Горбун смотрел ей вслед, поэтому не видел, что сделал хранитель в следующую секунду. Во всяком случае, шорох сдвинувшегося с места монолита слился с шумом падения куклы. Шуту показалось, что он расслышал какое-то тихое повизгивание, а улыбка Ялговадды, казалось, выражала удовлетворение.

Лилипут быстро скользнул в расширяющуюся щель. Горбуну понадобилось чуть большее пространство. Монолит отъехал в сторону и почти сразу же начал закрываться. Значит, способ закрыть подземелье без посторонней помощи все-таки существовал? Или внизу оставался еще кто-то? От этой мысли Дилгусу стало не по себе.

Когда между краем монолита и стеной оставалась узкая щель, горбуну показалось, что опасность миновала. В этот момент из темноты выскочила гибкая стремительная тварь и вцепилась когтями в его лицо. Хорошо еще, что он успел зажмурить глаза. Огромный черный кот опрокинул его на спину.

Несмотря на окровавленный лоб и разодранные щеки, горбун схватил зверя за шею и ударил ножом. Удар получился неловким, и лезвие всего лишь скользнуло по кошачьим ребрам. Кот дико завизжал и попытался впиться зубами в горло человека.

В это время Куки, руководствуясь исключительно своим тонким слухом, ударил кота башмаками, которые держал в руках. Удар отбросил зверя в сторону. Он спрятал когти и в следующее мгновение слился с темнотой.

Дилгус бросил нож и ощупал свое распухавшее лицо. Оно все было исполосовано параллельными ранами, по счастью, неглубокими. Однако даже легкое прикосновение к ним причиняло боль. На одежде горбуна остались следы не только его собственной, но и кошачьей крови.

Неслышно скользнули на место створки панели, и вход в подземелье снова был надежно закрыт. После этого Дилгус потянул за собой Куки, который в незнакомом месте стал совершенно беспомощным. Спустя некоторое время они выбрались наружу через пролом в стене.

Стоял холодный сырой день. Все вокруг было засыпано недавно выпавшим снегом. Снег покрыл трупы, развалины и крыши домов… Горбун помог Куки обуться и повел его через девственно белую площадь.

Глава тридцать третья

Мертвец в фургоне

Они брели по улицам Скел-Могда, закутавшись в свои нелепые рваные одежды, и выдавали себя за городских нищих. Изуродованное лицо Дилгуса и космы Ялговадды действительно делали их похожими на изгоев. Если патрули все же останавливали их, горбун предъявлял перстень Гха-Гула. Это позволило им беспрепятственно добраться до восточных ворот. Здесь Дилгус объявил стражникам, что ему необходимо попасть в замок по поручению барона.

Теперь уже оборотни готовились защищать город. Они восстанавливали разрушенные участки стены, поспешно возводили укрепления, баррикады и заслоны. Помощь из Земмура запаздывала. Чтобы достичь Скел-Могда, армии следовало обойти море Уртаб с севера или с юга. Удобнее всего было бы переправиться в Белфур на кораблях, но за короткое время построить или нанять нужное количество судов было невозможно. Небольшие отряды земмурских завоевателей расползались во все стороны, запасаясь продовольствием и дровами на долгую зиму.

Дилгус и Ялговадда плелись в хвосте одного из таких отрядов, отправившегося собирать дань с прибрежных деревень. Теперь, когда единственная цель беглецов заключалась в том, чтобы благополучно добраться до заветной комнаты, шут хотел избежать неприятных случайностей. Ему не удалось раздобыть коня, и он надеялся пешком достичь замка до наступления ночи – под защитой вражеских мечей.

Однако лилипут, просидевший в подземелье последние двадцать семь лет, через несколько часов совершенно выбился из сил. Его ноги в грубых башмаках были стерты до крови. Дилгус договорился с солдатами, и они разрешили посадить Куки в один из пустых фургонов. В обмен на эту услугу горбун должен был показывать дорогу.

Он повел отряд прямо к замку. В окрестностях Левиура было немало рыбацких деревень.

Люди Тексора напали на оборотней, как только те оказались на голом заснеженном склоне перед замком. Каменные башни растворялись в седой мгле. Подъемный мост был опущен, а решетка поднята. Непонятно было – то ли земмурский гарнизон поджидал своих, то ли замок уже был захвачен белфурскими войсками.

Фигурки на стенах еще казались слишком маленькими, и Дилгус не мог их как следует разглядеть. Зато он хорошо разглядел атакующих. Среди них были не только шуремиты, но и рыцари, а также уцелевшие солдаты из королевской гвардии.

Они напали с двух сторон и сзади, отрезав оборотням пути отступления в лес. К тому же белфурских всадников не обременяли фургоны. Оборотням ничего не оставалось, как отступать к замку. Часть солдат отделилась, чтобы встретить нападавших огнем из ручного оружия.

Как только Дилгус понял, что до него уже никому нет дела, он побежал к фургону, в котором ехал Куки. Заглянув под полотняный верх, он увидел, что маленький человечек преспокойно спит. Шут несколько раз окликнул его, но тот оставался недвижим. Проклиная беспомощность своего спутника, горбун вскарабкался в фургон.

И тут он увидел, что Куки лежит с открытыми глазами. Дилгус испытал тихое отчаяние. Как будто в двух шагах от цели с ним самим случилось что-то непоправимое… Он склонился над мертвым лилипутом и дотронулся до его лица. Еще теплое, оно было искажено мучительной гримасой и имело сине-багровый оттенок.

Куки задушили. Дилгус увидел прилипшие к его губам короткие черные волоски, похожие на шерстинки.

У шута возникло ощущение, что сейчас кто-то прыгнет ему на спину. Он представил себе, как тонкие зубы вонзаются в его шею, перекусывая артерию… Горбун упал рядом с трупом Куки и откатился в сторону, выставив перед собой руки. Но фургон по-прежнему был пуст.

Между тем снаружи уже гремели выстрелы. Дилгус раздвинул полотно навеса и увидел, что шуремиты и белфурские рыцари, понеся небольшие потери, приблизились на расстояние в сотню шагов; причем это расстояние быстро сокращалось.

Несколько секунд спустя мимо фургона пронеслись земмурские всадники, и пораженный Дилгус узнал в одном из них Мастера Галсида. Камень в левой глазнице был хорошо заметен, и шут не мог обознаться. Сектант был вооружен мечом, но явно не собирался вступать в бой.

Присутствие Мастера почти наверняка означало, что где-то в обозе спрятан Оракул Востока. У горбуна имелось одно маленькое преимущество: он знал, кто такой Галсид, но тот ничего не знал о нем. На крайний случай у Дилгуса оставалась возможность торговаться с Тексором.

…Фургон летел по скользкому склону и несколько раз едва не перевернулся. Легкое тело Ялговадды перекатывалось от борта к борту, как выпотрошенная кукла.

Оборотни, прикрывавшие отход, были отрезаны от основных сил, и отступление превратилось в бегство. До начала рукопашной схватки оставались секунды. Горбун понимал, что его вряд ли пощадят. Поэтому он предпочел лечь рядом с трупом и притвориться если не мертвым, то хотя бы тяжелораненым.

Это у него неплохо получалось до тех пор, пока возница не получил стрелу в живот. Неуправляемые лошади понесли фургон в сторону от замка, к берегу, круто обрывавшемуся к океану. Горбуну пришлось выбраться из-под навеса и, проявляя чудеса ловкости, схватить волочившиеся по земле поводья.

В пятидесяти шагах от обрыва ему удалось завернуть упряжку, и фургон загрохотал по обледенелым камням, с которых сильный ветер сдул снег. Тряска стала настолько сильной, что Дилгус чуть не слетел со скамьи. Потом он заметил, что не только ему пришлось совершить такой рискованный маневр.

Еще один фургон удалялся от замка, двигаясь параллельно берегу в сторону ближайшей гавани, возле которой находилась рыбацкая деревня. Его сопровождал всадник, погонявший не только своего коня, но и жестоко хлеставший лошадей в упряжке. Шут снова узнал лысую голову Галсида и его особенную манеру держаться в седле – отклонившись далеко назад.

Глава тридцать четвертая

Тексор выбирает

Дилгусу показалось, что он догадывается, в чем дело. Очевидно, сектант хотел добраться с отрядом до побережья, а здесь пересесть на какой-нибудь корабль, отправлявшийся на восток. Внезапное нападение белфурцев нарушило его планы, однако Галсид до сих пор не терял надежды уйти от погони.

Большинство воинов, собранных Тексором, были поглощены боем и уничтожением оборотней, бегущих к замку. Солдаты, оставленные здесь Гха-Гулом, уже пришли на помощь своим собратьям, обстреливая атакующих со стен и башен. Несмотря на это, несколько всадников упорно преследовали оба фургона, несущихся под уклон вдоль берега.

Среди преследователей был сам Преподобный Тексор, все еще охотившийся за Оракулом Востока. Впрочем, Дилгус пока еще не знал об этом; он прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы удержаться на скамье и не быть размазанным по камням. В нескольких шагах от него ревело море, забрасывая пеной прибрежные скалы.

Проехав мимо каменной башни маяка с небольшой пристройкой, воздвигнутой еще во времена прадеда Сайра Левиура, шут увидел хижины рыбацкой деревни и удобную гавань, на берегу которой чернели перевернутые лодки.

Возле деревянного причала стояло небольшое судно; две его мачты были видны с большого расстояния. Это был торговый корабль, и ему нечего было делать в маленькой деревенской гавани, если только он не находился здесь для того, чтобы подобрать Мастера Галсида. Приближался шторм, но корабль был полностью готов к отплытию.

Спуск сделался настолько крутым, что вознице первого фургона пришлось сдерживать лошадей; его примеру последовал и Дилгус. Галсид оглянулся и увидел второй фургон, а также настигающих его всадников. Их было около десятка.

Пятеро поскакали прямо к причалу – наперерез беглецам. Шут заметил моряков, собравшихся на корме корабля и наблюдавших за погоней. Потом их заслонили всадники на окутанных паром лошадях. Дилгус резко натянул поводья.

Смирившись с поражением, Галсид остановился. Горбун заинтересовал его едва ли не больше, чем Тексор со своими людьми. Сектант не мог понять, откуда взялся этот нелепый человечек…

Шуремиты разоружили Мастера и возницу фургона, который оказался жителем Скел-Могда. Дилгуса стащили на землю и обыскали. В его фургоне не оказалось ничего интересного, за исключением изуродованного во время скачки трупа Ялговадды.

В присутствии подъехавшего Тексора солдаты сдернули верх с первого фургона. Оказалось, что пол фургона устилал толстый слой сырой земли. В землю был вкопан круглый сосуд с рассыпавшимися во все стороны черными волосами.

Преподобный бросил мимолетный взгляд на Дилгуса и едва заметно улыбнулся – одними уголками губ. Шут понимал, что его жизнь сейчас висит на волоске. Он проклинал ту минуту, когда решил идти в замок вместе с земмурским отрядом.

Галсид стоял неподвижно, как будто все происходящее его не касалось. Он смотрел на неприветливое море. Огненно-рыжий человек на борту корабля, должно быть, хозяин или капитан, подавал ему какие-то знаки, которые остались без ответа… Провинциал Ордена остановился перед Мастером. Он знал, что сектанту глупо угрожать и не имеет смысла подвергать его пытке.

– Итак, ты проиграл, – сказал Тексор, спокойный и бледный, словно он не проскакал только что приличное расстояние в бешеном темпе. – Неплохой день. Я заполучил одновременно Оракула и Мастера культа Гангары… Тебе придется расстаться с этим. – Он указал на селенит в левой глазнице сектанта.

Тот как будто не слышал слов Преподобного. Взгляд Галсида был изучающим. Он внимательно рассматривал лицо Тексора, его слезящиеся глаза и мертвенный оттенок кожи на щеках. Наконец спросил:

– Когда был последний приступ?

Преподобный жестом заставил своих охранников отойти на несколько шагов.

– Откуда ты знаешь? – спросил он вполголоса, изображая заинтересованность.

– Мне знакома эта болезнь. Приступы бывают только ночью, не так ли? Я мог бы предсказать их, имея лунный календарь.

– Зачем? – презрительно сказал святой отец. – Я предпочитаю не знать… – Тексор посмотрел в сторону рыжего человека на корабле, который продолжал отчаянно жестикулировать. – Если ты заплатил ему, он может отплывать. Мы возвращаемся в мою резиденцию.

– Не спеши, – глухо проговорил оборотень. – Я хочу предложить тебе сделку. Ты отпускаешь меня, и за это я вылечу тебя… в Земмуре.

Преподобный засмеялся, хотя почувствовал, что при определенных обстоятельствах мог бы легко поддаться новому искушению.

– Тебе уже не нужен Оракул Востока? – спросил он.

– Меньше, чем твоим хозяевам. В Дарм-Пассарге сделают нового… Мне нужен ты. Гангара может подарить тебе еще тридцать – сорок лет жизни. Подумай, стою ли я этого?..

– Возможно, для Ордена ты стоишь еще дороже… Но не для меня, – немного помолчав, добавил Тексор.

Представившийся случай проникнуть в секту казался редкостной удачей. Преподобный не сомневался, что в Земмуре с ним попытаются проделать то же самое, что проделали с герцогом Левиуром. Но Левиур не был белым магом… В худшем случае Галсид просто отправит его на дно моря – кормить рыб. Тексор уже слишком мало дорожил жизнью, чтобы бояться такого конца… Ему следовало, таким образом, сыграть роль человека, цепляющегося за призрачную надежду. Однако он, конечно, не думал, что Мастера так легко обмануть.

– Я согласен, – сказал святой отец.

– Но у нас, кажется, есть свидетели. – Галсид показал в сторону солдат и Дилгуса. – Ты ведь собираешься вернуться?

– Они ничего не знают. А шут Левиура уже никому не расскажет о нашей встрече.

– В таком случае Оракул мне больше не нужен. Можешь отослать его в Тегину. В качестве компенсации за причиненные мною неудобства…

Такая уступчивость Галсида показалась Тексору крайне подозрительной. Несомненно, сектант рассчитывал на то, что артефакт попадет в аббатство. Затевалась новая игра, но святой отец предпочитал наблюдать за ней со стороны. Он уже сделал свой ход…

Тексор отдал своим людям несколько коротких распоряжений, и шут понял, что отныне не представляет для Ордена интереса. Люди Тексора направились в сторону замка, прихватив с собой возницу и фургон с головой Регины.

Дилгус с недоумением смотрел на то, как два непримиримых врага вместе взошли на корабль. Сразу же после этого матросы убрали трап, и торговая шхуна, нанятая Галсидом, отошла от берега, унося с собой тайну последней интриги сектанта.

Дилгус развернул фургон, и лошадь медленно потащила его в гору. Со стороны деревни подходили рыбаки, настороженно рассматривая удаляющийся корабль. Шут знал в лицо почти всех, но разговаривать ни с кем не хотелось. Северный ветер усиливался, и вскоре посыпал мелкий снег.

Взобравшись на плато, Дилгус похоронил тело Куки в расселине между скал и заложил могилу камнями. Остаток дня он провел на маяке, распивая кислое яблочное вино и болтая со смотрителем Кнарпом, который приходился ему дальним родственником.

Когда начало темнеть, Дилгус поднялся на башню и увидел, как цепочка всадников и фургонов потянулась из замка к лесу. Скорее всего, отряд Тексора, разбивший оборотней, возвращался в свой лесной лагерь.

Горбун понял: независимо от того, как закончится война с Земмуром, более удобного момента для бегства уже не представится.

Эпилог

Старый шут Дилгус бродил по замку мертвых. Все, кого он знал, отправились в свое последнее плавание. Оно ожидало и шута, но он выбрал себе другую лодку.

Он не знал, что заставляет его оттягивать момент своего' ухода. Он не хотел запоминать мертвые застывшие лица и не хотел видеть поверженных врагов. Здесь не осталось ничего, что можно было бы любить или ненавидеть.

И все же он решил сделать еще один круг по замку. Чтобы замкнуть в него собственную жизнь…

Когда Дилгус был ребенком, он совершал обход весело и беззаботно, несмотря на свой уродливый горб. Впереди была вечность, полная тайн и интриг…

С возрастом пришло отвращение к тайнам. Но никто не разгадает загадку его исчезновения. Разве что через много лет какой-нибудь дурак, наткнувшийся на скелеты, отправится обыскивать замок и войдет в ту самую комнату…

Дилгус презирал себя за то, что подумал о будущем. У него уже не было будущего. Он искал тихого убежища, чтобы успокоить душу, чтобы забыть о рухнувшем мире, о предательстве Тексора и о том, как сам разбудил зло…

Он постоял на внутреннем дворе, чувствуя, как спасительное безразличие вытесняет боль и горечь. Запах оборотней, лунный свет, изувеченная плоть, замшелые камни, безумие и наступающая зима – все было таким близким и таким далеким…

Он медленно направился к северной башне. Следом за ним бесшумно крался неизвестно откуда взявшийся черный кот с гноящимися ранами на спине и левом боку. Уже поднимаясь по ступеням, Дилгус услышал отдаленный шум. Ему было почти все равно, но лучше бы это место никто не тревожил. Оно осталось бы неизменным под стеклянным колпаком его памяти, как игрушечный замок с упавшими фигурками из воска.

Шут вошел в комнату, из которой когда-то исчез мальчик Чилис. Здесь, как всегда, было темно и, как всегда, повсюду лежал толстый слой пыли. Затхлый воздух не хранил ничьих запахов. На петлях все еще болтались обломки двери, сокрушенной телохранителями Левиура.

Дилгус сел посередине комнаты, скрестив ноги, потом лег на бок – лежать на спине мешал горб. Он увидел перед собой запыленную равнину, уходящую во тьму… Кот внимательно наблюдал за ним, устроившись в углу. Его глаза тускло мерцали, как звезды в облаках…

Горбун ждал момента, когда вспыхнет магический свет, как не ждал ничего в жизни, – с опустошенной душой и с мыслью о том, что это неизбежный конец. Он не мог видеть и еще даже не чувствовал, что над ним сгущается тень более плотная, чем ночной мрак.

Это был Стервятник Люгер после очередной утраты… В отличие от человека призрак не знал, что такое конец и что такое прощение.

1996 г.

Content

Андрей Дашков
Слуга оборотней

Пролог

Часть первая Избранник призрака

Глава первая Без плоти

Глава вторая Младенец

Глава третья Послушник

Глава четвертая Беглец

Часть вторая Слуга призрака

Глава пятая Разбойник

Глава шестая Насильник

Глава седьмая Участь герцога

Глава восьмая Олимус и слепой странник

Глава девятая Синяя вуаль

Глава десятая Магистр Йэлти

Часть третья Предводитель оборотней

Глава одиннадцатая Поход на юг

Глава двенадцатая Обезглавленная любовница

Глава тринадцатая Истребитель варваров

Глава четырнадцатая Оружие древних

Часть четвертая Шут

Глава пятнадцатая Возвращение Левиура

Глава шестнадцатая Шут и монах

Глава семнадцатая Шут в замке

Глава восемнадцатая Комната в северной башне

Глава девятнадцатая Горбун исчезает

Глава двадцатая Галерея миров

Глава двадцать первая Разговор с мертвой головой

Глава двадцать вторая Колода святого отца

Глава двадцать третья Пробуждение ненависти

Часть пятая Претендент

Глава двадцать четвертая Сектант

Глава двадцать пятая Ночь отступления

Глава двадцать шестая Сила луны

Глава двадцать седьмая Поручение

Глава двадцать восьмая Кабинет

Глава двадцать девятая Хранитель подземелья

Глава тридцатая Куклы Хранителя

Глава тридцать первая Смерть герцога

Часть шестая Беглецы

Глава тридцать вторая Трое в подземелье

Глава тридцать третья Мертвец в фургоне

Глава тридцать четвертая Тексор выбирает

Эпилог