Александр Етоев

Человек человеку Лазарь

С вечера мы в Песках – ходим, ходим, натоптали в барханах троп, без счета перебили песчаников, Григорьев повредил респиратор – пришлось выдавать из запаса, у Алапаева резь в паху, Жогин, бледный, как смерть, – вот-вот потеряет сознание. Один я – ничего. Да Козлов. Козлов у нас главный.

Присели отдохнуть на бархан. Песчаники тут как тут, – уселись неподалеку, вылупились и ждут. Григорьев поманил пальцем. Доверчивые зверьки бросились наперегонки под каблук. Давить их – одно удовольствие, они лопаются, как кульки, и из сплющенных плоских лепешек фукает золотистый дым. Григорьев даже не улыбнулся. Раздавил последнего и сказал:

– Плохо.

– Ему плохо, – Козлов показал на Жогина. Тот лежал, отвалившись на спину, пальцы сжимались и разжимались, а лицо сводило от судороги.

– Вколи ему четверть ампулы, не то загнется до срока, – сказал Козлов Алапаеву.

– Ржавым-то шприцем?

– А ты поплюй, да вколи. Ничего ему не будет, потерпит.

– Главное – в этом квадрате. Я точно помню, что здесь. Еще на карте была отметка. Базальтовый столб. – Григорьев носком ботинка отбросил плоское тельце, потом поднялся и, прикрывая глаза, зло оглядел окрестность.

– Был, да сплыл. Может, его песком занесло, – Козлов вздохнул, оттянул пальцем резиновый край респиратора и высморкался на красный песок. – Здесь нас пятеро, на корабле – двое. Родионова не в счет. План такой…

– Погоди с планом, Козлов. Там, левее раздвоенного бархана, кажется, что-то темнеет. Похоже – столб.

Григорьев протер очки и стал смотреть, куда я показывал.

– Что-то есть. Черт! Был бы бинокль! – он посмотрел на Жогина.

Бинокля не было. Ящик с походной оптикой, который после посадки выгрузили на песок, исчез. Виноват был Жогин – его поставили сторожить, а он зашел за бархан помочиться, вернулся, а от ящика – одна квадратная вмятина. В Песках такое бывало.

Грешили на таинственных мантихоров, но самих мантихоров пока что никто не встретил. Ни следов, ни жилья – а вещи все равно пропадали.

– Ларин, – Козлов повернулся ко мне. – Ты увидел, ты и пойдешь. С тобой пойдет… – он посмотрел на Григорьева и усмехнулся. – Я пойду с Лариным. А ты, Григорьев, делай замеры почвы. Алапаев тебе поможет.

Он встал, стряхивая с комбинезона песок.

– Трубу брать? – я с ненавистью посмотрел на столб сборного огнемета. Весу в нем было два пуда с четвертью. Плюс комплект баллонов с горючей смесью. Да метровый шомпол для прочистки ствола. Да огнетушитель.

– Не надо. Впрочем, возьми.

Я сплюнул, взвалил на плечо трубу и стал пристегивать к поясу остальное. Я нарочно не торопился и делал все, как положено.

– Ладно, – Козлов меня понял и дал отбой. – Ну ее к бесу. Делов-то на полчаса. Если что – позовем на помощь Григорьева.

Мы двинулись – я первый, Козлов за мной. Отойдя метров на десять, он обернулся к оставшимся:

– Если Жогин помрет, тело до нашего прихода не хороните.

– Ларин, – сказал мне Козлов, когда мы ушли от барханов достаточно далеко. – Вот что, Ларин. – Он сунул руку в карман и вытащил из него запальный узел от огнемета. – Я его специально свинтил. Если что, они им не смогут воспользоваться.

– Я видел, – сказал я, не замедляя шагов.

– Ты в группе самый глазастый, – рассмеялся Козлов. – Как ты думаешь, для чего я это сделал?

– Для ровного счета, – ответил я и даже не оглянулся.

– Правильно. На два делить легче, чем на пять.

– На четыре. Жогин не в счет.

– В счет, он притворяется. И Алапаев это прекрасно знает. Алапаев медик. Они заодно.

– Не повезло Григорьеву.

– Что делать. Я нарочно его оставил, чтобы связать им руки.

При нем они не осмелятся.

– А без него?

– Ты думаешь?..

Я пожал плечами и не ответил. Козлов стал сопеть и чесаться, теперь он шел со мной рядом, и я видел, как его грязные ногти выскребают из щетины песок.

– Ладно, – сказал Козлов. – Если они Григорьева уберут, нам меньше работы.

– Там что? – он дернулся, показывая вперед, и хотел спрятаться за меня. Я запомнил, к какому карману потянулась его рука.

– Где – там? – я кивнул на осьмушку луны, вылезшей из-за дальних барханов. – Там – луна.

– А-а, – Козлов успокоился.

– Нервничаешь, Козлов.

Он поморщился, но спорить не стал.

– Столб скоро? – спросил он грубо. – Мимо не пройдем?

– Не знаю, – я решил играть в дурака. – Из-за барханов не видно. Может, скоро, а, может, нет. Пески. Место темное.

– Послушай, Ларин, – Козлов от меня не отставал. – Я давно хочу у тебя спросить. Родионова, она тебе что-нибудь про меня говорила?

«Что ты вонючий козел, говорила. И во рту у тебя помойка. А еще говорила, что ты предлагал ей корабельную кассу, за то, чтобы с ней переспать».

– С какой стати она должна была мне про тебя говорить?

– Ну… Раз ты ее…

– Козлов. Я ведь не посмотрю, что ты старший.

Опять вынырнула луна и, расплывшись бледным плевком, потекла по красному небу. Волнистое лезвие горизонта подрезало ее прозрачную плоть. Барханы пили из нее кровь, и скоро она, испустив дух, сгинула. Козлов стал волноваться.

– Ларин. Мы идем уже пятьдесят минут.

– Если точно, то сорок пять. И потом – дорога открыта. Ты всегда можешь вернуться обратно. На один делить проще, чем на два.

– Если мы потеряем дорогу, делить будет нечего. Залезь, посмотри еще. Где он, этот поганый столб?

– Нету столба, – сказал я, спустившись с бархана. – Потерялся.

– Ларин, если ты все это нарочно подстроил… со столбом… – он вдруг резко остановился. – Понятно. Григорьев с тобой заодно. – Он хотел сделать шаг от меня, но оступился. Неловко взмахнув руками, Козлов повалился на спину. Я смотрел, как он переворачивается на живот, как встает на колени и по складкам его одежды струйками стекает песок.

– Помочь? – спросил я спокойно.

Козлов растерялся. Его тяжелая узловатая кисть остановилась на полдороге к карману.

– Руку подать? – я протянул руку, но Козлов уже поднимался.

– Извини, – сказал он, отводя взгляд. – Будешь нервным, когда эта сопля в небе.

Луна показалась опять. Она плыла низко, прячась за горизонт, и во впадине между барханами я четко увидел высокую человеческую фигуру. Руки у человека были сложены над головой крестом. Крест означал римскую цифру 10. Значит, начнут они ровно в десять. Сейчас было без четверти.

– Бывает, – сказал я небрежно и показал на небо. – Пустота – ни птицы, ни облачка. Днем здесь всегда так. Вот ночью – другое дело.

– Что же нам теперь до ночи в песке торчать?

– Вот он, столб, – я ткнул пальцем в сторону плывущего над песком светила.

– Слава Богу. Пошли.

Я дал ему себя обогнать и шел теперь от Козлова сбоку. Правый карман Козлова находился от меня слева.

– Я ведь почему тебя выбрал, Ларин. Потому, что тебе верю. Жогин, Григорьев – все это так, людишки. Дерьма кусок. Один ты – человек.

«Говори, говори, крыса. У тебя еще остается десять минут. Давай, я потерплю».

– Но один ты пропадешь. Не выйдет у тебя одного. Я еще при живом капитане Зайцеве знал про контейнер с «Шиповника». Раньше всех знал. Капитан был болтлив. Я бы на его месте не стал молоть языком кому ни попало.

«Это верно. Тебе говорить, точно, не стоило».

– Ларин. Земля далеко. Ты умеешь управлять кораблем, я умею управлять людьми. Да сам Бог велел нам с тобой держаться рядом.

Из-за плавной дуги бархана, огибая его вдоль подножья, показалась стайка песчаников. Увидев нас они ускорили бег и, повернув, пропали. Я заметил – у последнего из зверьков безжизненно волочится лапа.

«Кто-то из наших. Поэтому они такие пугливые».

Козлов тоже заметил странность.

– Видал? С чего бы им нас пугаться? Ларин, – он обернулся и пристально посмотрел на меня, – я не такой осел, чтобы доверять тем, кто остался. Я ведь кое-что держу про запас. Кое-что важное. Ключ…

«Дурак ты, Козлов. Только такому дураку, как ты могло придти в голову отрезать у мертвого капитана палец и думать, что никто не заметит».

Но игра есть игра.

– Ключ? – я сделал вид, что не понял. – Какой ключ?

– Пока не скажу. Отыщем контейнер, тогда узнаешь.

– Отыщем, куда ж он…

Выстрел прозвучал, как щелчок, – я даже не успел удивиться. Неужели отстали часы? Стрелка не дошла до черты на целых четыре деления. Я вгляделся вперед в неподвижные волны барханов. Взгляд запутался в светотенях, и я ничего не увидел. Снова щелкнуло. Плечу сделалось холодно и свободно. Я посмотрел на комбинезон – пятнистая ткань разошлась на плече на стороны, и края ее порыжели.

Слева сопел Козлов. Пригнув голову, он сидел на песке и сражался с непокорным карманом. Значит, стрелял не Козлов.

Береженого Бог бережет. Я прыгнул и повалил Козлова на землю. Коленом я ударил его в живот, а ребром ладони – между скулой и шейными позвонками. Козлов всхлипнул и на время затих.

На часах было начало одиннадцатого. Я повернул тело Козлова на бок и прикрылся им, как щитом.

– Ларин! – услышал я голос Жогина. – Ларин, ты жив? Иди к нам, мы его нашли.

– Черта с два, – сказал я негромко, опорожняя у Козлова карман. Пистолет был у Козлова хороший, именной – на матовой рукоятке я прочитал слова: «Капитану Зайцеву за мужество и отвагу».

– Ларин!

Я снял пистолет с предохранителя и руку с ним положил Козлову на плечо. Тот вздохнул и дернул коленом.

Надо было решаться: пистолет – все-таки козырь. Или бежать вперед, или же отступать и как-нибудь пробираться в обход, чтобы зайти им с тыла. «Людишки. Дерьма кусок». Так о них говорил Козлов. Что правда, то правда.

Я решил отступать и стал оттаскивать тело Козлова за ближайший песчаный холм. В воздухе затрещали выстрелы – они поняли мой маневр и пытались мне помешать. Я был уже близ бархана, когда тело Козлова обмякло и сделалось тяжелым, как камень. Я проволок труп еще метр или два, потом бросил и, извиваясь ящерицей, отполз в безопасную зону.

Можно было передохнуть. Я отвернул вентиль обогатителя и угостил себя двойной порцией кислорода. Голова стала ясной, и я вдруг вспомнил про ключ. Но, видно, не один я подумал об отрезанном пальце капитана: за песчаным бугром песок скрипел и пересыпался – кто-то подбирался к трупу с другой стороны бархана.

Я осторожно – сначала флягу с водой, только потом голову – высунулся и осмотрелся. Труп лежал, где лежал, но сейчас почему-то казался огромным, не таким, каким я его оставил лежать. Но это еще ничего. Главное – труп шевелился.

У меня чуть челюсть не отвалилась. Я метнулся за скос бархана и недобрым словом помянул Господа. Оживающих мертвецов мне еще видеть не приходилось. Между тем шаги за холмом делались яснее и громче – видно, у того, кто двигался с другой стороны, нервы были покрепче.

«К черту! – я ударил кулаком по песку, так, что заболели костяшки. – Если ты одолел живого, то и мертвого как-нибудь одолеешь».

Пересиливая отвращение, я выглянул из-за песчаного бруствера и посмотрел на труп. И все понял. Песчаники! Это они облепили тело и, раздирая клочья комбинезона, поедали мертвую плоть.

Противно засосало под сердцем. Я поднял пистолет и, не целясь, нажал на спуск. Плечо тряхнуло от выстрела. За барханом что-то с шумом упало в песок, а тело Козлова замерло и от него во все стороны побежали перепуганные зверьки.

– Ларин! Не стреляй! Это ошибка. Мы думали, ты – Козлов, – закричал из-за холма Жогин.

«Индюк думал». Я осторожно подполз к телу, готовый в любую секунду выстрелить.

– Ларин! – Жогин вылез из песчаной воронки и поднял над головой руки. – У меня ничего нет.

Я целился очень медленно. Жогин стоял бледный, словно вареная рыба, лишь криво темнел на лице сбившийся круг респиратора, да слепо отсвечивали очки.

– Ну? – сказал я ему. – Считаю до двух. Раз.

Жогин тряхнул рукавом и на песок упал пистолет.

Я усмехнулся:

– Все? На тебя не похоже.

– Сейчас. – Жогин вывернул локоть, и на песке рядом с первым оказался второй. Носком ботинка Жогин отбросил их в мою сторону. – Все, – сказал он, сглатывая комок.

– Допустим, – ответил я. – Григорьев с вами?

– Там, – Жогин кивнул за барханы.

– Мертвый? – я поднял и опустил ствол.

Жогин засмеялся и едва заметно кивнул.

– А контейнер?

Ответить он не успел. Узкий голубой луч ударил в небо из-за барханов. Уши заложило от свиста. Луч стал шириться и расти, волна холодного воздуха окатила меня с головой. Я увидел, как падает на песок Жогин и откатывается за ближайший холм. Край неба сделался темным, тяжелая песчаная туча выползла из-за горизонта и быстро поползла в мою сторону. Потом в ее сердцевине вспыхнуло огненное яйцо, и небо раскололось на части.

Очнулся я под чем-то тяжелым. Кожа на щеке была стянута и покрыта ссохшейся коркой. Ничего не болело. Я осторожно освободился от груза и увидел, что лежал под мертвым Козловым. И засохшая кровь на щеке была его кровью.

«Ласточка», – я приложил к виску холодную сталь ствола, потом вздохнул и на секунду закрыл глаза. Так я с ней попрощался.

Футляр, в котором был спрятан палец, я нашел у Козлова за поясом, вытащил и переложил к себе.

– Эй! – услышал я голос Григорьева. – Жогин! Ты жив?

Григорьеву никто не ответил. Он, как солдат в атаке, перебегал от бархана к бархану, бежал и выкрикивал на бегу:

– Жогин! Жогин!

В руке он сжимал допотопный, страшный на вид пистолет, который на корабле держал в своей коллекции Зайцев.

«Неужели такой стреляет? Вернее всего этот монстр не более как пилюля от страха – психологическая поддержка трусоватому по натуре Григорьеву».

– Жогин!

Сейчас он бежал по открытому бугристому склону, метрах в сорока от меня. Двигался он не быстро, то и дело цепляясь ногами за гребни песчаных волн и с трудом удерживая равновесие. Не попасть в такую мишень мог лишь пьяный или ленивый. Когда я поднял пистолет, Григорьев остановился и замер. Но увидел он не меня, смотрел он в сторону, за высокий бархан, поднимающийся среди других островерхой складчатой пирамидой. Я еще не нажал на спуск, а он вскрикнул, словно обжегся и медленно двинулся по направлению к пирамиде. Я видел, как напряжено его тело, как он боится идти, как подгибаются ноги, а пугало, что зажато в руке, пляшет, будто живое. Не дойдя нескольких метров, он остановился и закрыл пистолетом лицо. Потом повернулся резко и, видно, хотел побежать, но вдруг упал, и даже я на таком расстоянии увидел, как на выцветшей ткани комбинезона распускается красный цветок.

Вот так я сэкономил на пуле – знать бы, за чей счет. Я мысленно перетасовал карты, благо их оставалось четыре. Три короля и дама. Жогин – возможно, но вряд ли. Жогин прост, хоть и считает себя хитрецом. Скорее уж Алапаев. Или Яшин. Или Родионова. Кто из них остался на «Ласточке» – Яшин или она? Или сбежали вместе, а «Ласточку» взорвали потом?

Мертвый Григорьев враскорячку лежал на песке. Я, выжидая, замер, но кроме стаи песчаников, подкрадывающихся к лежащему телу, никакого движения не замечал. Так я прождал с полчаса, испытывая противника на терпение. Потом не выдержал и пополз. Голова была на удивление ясной. Рука не дрожала. А засохшую корку крови, как маска стягивающую лицо, я успел счистить песком, смачивая его слюной.

Я полз и думал о Родионовой. На «Ласточке» мы прожили с ней десять дней, до этого она жила с Зайцевым, пока его не убили. Изменяла она мне редко, один раз я заставил ее ночевать с Жогиным, чтобы узнать про Козлова. Если Яшин ее убил – жаль. До ближайшей женщины – десять недель полета.

Чем ближе я подбирался к бархану, тем труднее становилось ползти. Дело было не в страхе. И реакция на гибель Григорьева здесь была ни при чем. Песок оставался прежним, его волны и пестрые гребни привычно врезались в кожу. Мозг привычно гасил болевые удары и отсчитывал метры пути. Пожалуй, воздух стал вязче – признак наступившего вечера. Или все-таки помноженный на усталость страх?

До бархана оставалось немного. Между мной и волнистым склоном, круто поднимавшимся вверх, проходила гряда холмов – невысоких, каждый размером с согнутого в поясе человека. Правее, в нескольких метрах, как рваная дыра в полотне, темнело тело Григорьева.

Я взял правее. Пусть потеряю во времени, зато можно ползти, укрываясь за песчаной косой, подковой изгибающейся к востоку. Глядишь, и где-нибудь отыщется место, откуда можно будет выстрелить первому.

Скоро мне повезло – в спекшейся корке, покрывавшей ребро косы, я обнаружил трещину. В узком треугольном просвете, который расширялся на выходе, виднелась вывернутая рука Григорьева с увязшей в песке ладонью. А рядом, ближе ко мне, лежал пластиковый цилиндр размером с человеческий палец.

«Третий. – Я хотел облизать губы, позабыв про кольцо респиратора, и почувствовал горечь резины. – Значит, третий был у Григорьева. Так».

Оторвав взгляд от лежащего на песке предмета, я попытался рассмотреть то, что находилось вдали. Видимость была – хуже некуда. Красноватая глыба бархана еще просматривалась на вечереющем небе, но неясное пятно у подножья из-за расстояния и узости щели все время меняло форму, и глаз уставал смотреть. Можно было расширить щель, но получать пулю в лоб из-за собственного нетерпения не хотелось.

Выручила меня луна. Бледный призрачный круг, срезанный песчаными ножницами, возник всего на мгновенье. И в пролившемся лунном свете…

Я сжал виски и плотно закрыл глаза. Потом открыл. Луны не было. Ничего не было. Был отсвет на песчаной стене. Или игра теней.

Или морок усталости, породивший навязчивый образ. В пролившемся лунном свете я увидел лицо Родионовой. Живое. Губы полуоткрыты. Волосы рассыпаны по плечам. Глаза… Такие я видел ночами, когда она была со мной рядом.

– Нет, – сказал я себе, поднимаясь.

– Это игра теней. – Воля сопротивлялась смерти.

– Не верю, – я встал во весь рост и пошел, не ощущая тела. Ноги не слушались. О смерти я больше не думал. Глаза смотрели вперед на смутную глыбу бархана. Под ногу что-то попало. Ребристый след от подошвы пролег по мертвой ладони. Я даже не оглянулся.

Это была она. Ее обнаженное тело лежало вывалянное в песке. Голова откинулась в сторону, а в руке, в разжавшихся пальцах, я увидел жогинский пистолет.

Я остановился, как вкопанный. Между ней и стеной песка в складках помятой одежды, обвивавших тело, как пелена, стоял капитан Зайцев и в упор смотрел на меня.

– Палец! – он выставил перед собой руку. На изуродованной ладони в пустоте между пальцами темнели бурые запекшиеся рубцы.

Ни слова не говоря, я достал из-за пояса пластиковый цилиндр и бросил. Сейчас я позавидовал мертвым. Они не видели Лазаря.

– Палец! – громко повторил воскресший.

Я бросил ему второй, тот, что отобрал у Козлова. Он наклонился и взял. Тело его перегнулось и лицо налилось кровью. Я мог бы выстрелить, мог изрешетить его пулями, мстя за собственную неудачу. Но только поднял пистолет и сразу же его опустил. Сзади за спиной Зайцева рядом со спасательным шлюпом – малым подобием «Ласточки» – темнел злополучный контейнер. Пустой, никому не нужный.

Дура! Жадная дура! Чтобы распечатать контейнер, она приложила не палец – пальца ей показалось мало! Она приложило все тело, приволокла с орбиты и приложила. Не побрезговала, подлая тварь.

И кому в результате досталось бессмертие? Тебе, мертвая кукла с вытаращенными от страха глазами? Мне, дураку, который тебе поверил? Трупу! Мертвому капитану Зайцеву, оживленному энергией воскрешения! И стреляй в него, не стреляй, смерть ему уже не страшна.

Зайцев возился с рукой, приращивая к ладони пальцы. Я повернулся и медленно пошел на восток. Было тихо. Скрипел песок. Я шел по нему, спотыкаясь, потому что не было света.

Content

Александр Етоев
Человек человеку Лазарь