Александр Етоев

Планета лысого брюнета

Памяти Юрия Коваля

Глава 1. Супердевочка

Уля выросла удивительно быстро – за десять минут и четырнадцать с половиной секунд, папа засекал время. То есть сразу из годовалой девочки превратилась в красавицу семи лет с длинной челкой и вздернутым дерзким носом в рыжих веснушках. Мама охала и не знала, что делать: то ли вызывать «скорую», то ли плюхаться на пол в обморок. Папа же, к чудесам привычный, с интересом наблюдал за процессом этого чудесного превращения. Вот последние полсекунды кончились, и Уля остановилась в росте. Она себя оглядела в зеркале, затем сказала своим родителям:

– Мама, папа, в детский сад мне идти уже поздно, а для школы я и так уже слишком образованная и умная. Может быть, мне сразу пойти работать на подиум? Или телеведущей на НТВ?

– Уля, – сказала мама, услышав эти странные предложения и мгновенно забыв про «скорую» и про так и не состоявшийся обморок. – Да, действительно, в детский сад тебе идти уже поздно, там ты всех малышей научишь ничего другого не делать, кроме как смотреть на себя в зеркало и выдумывать всякие глупости. А вот в школу тебе пойти придется, несмотря на твой фактический возраст.

Что такое «фактический возраст», этого Ульяна не поняла, зато по маминому строгому тону догадалась, что спорить с ней бесполезно и от школы увильнуть не получится.

Учиться она пошла не с осени, как это принято у нормальных детей, а сразу после новогодних каникул. И уже к началу весенних прославилась в школе тем, что в соревнованиях на длину плевка переплюнула чемпиона школы третьеклассника Илью Моргунова. Ее плевок на целых пять сантиметров лег дальше плевка Ильи, поставив тем самым крест на его славе и чемпионстве.

Вторым подвигом Ули Ляпиной стало поедание на скорость докторской колбасы. Колбасу позаимствовали из холодильника все того же Ильи. Папа у Ильи работал в колбасном цехе, и колбаса у них в доме была таким же обыкновенным делом, как в доме у молочницы молоко, а у водолаза водолазный костюм. В общем, когда Илья с трудом дожевывал двадцать первый кусок от бесконечной колбасной палки, Уля Ляпина уже подъедала остатки с тонких колбасных шкурок и с интересом поглядывала на колбасу соперника.

После этого случая папа Ильи строго-настрого запретил сыну водиться с Улей. Не потому, что она их объела. Просто папа Ильи подумал, что Уля Ляпина раззвонит теперь по всему двору, что у них в доме колбасы в холодильнике хоть заешься, и сразу все начнут друг у друга спрашивать, а где он, интересно, столько ее берет. Временно папа Ильи стал даже носить с работы сосиски и фрикадельки, которые обменивал у одной знакомой с сосисочно-фрикаделечного участка на колбасу.

Ну и наконец – сила. Однажды у себя во дворе Уля Ляпина приподняла за заднее колесо мотоцикл крутого байкера Фредди Крюгера, когда он отъезжал от своей парадной. На самом деле фамилия у Крюгера была Крюков, и звали Крюкова не Фредди, а Федор, но на мотоцикле он гонял лихо, наводя страх и ужас на мирных окрестных жителей, включая стариков и старушек.

Словом, к началу второй своей школьной осени, Уля уже много чего умела и не только по части спорта. Она, например, знала, что Пушкина убил диатез, а в Африке на озере Чад водятся большие фиолетовые пиявки, которые высасывают из людей кровь, как мощные электрические насосы. Еще она прочитала в книжке, что на Луне можно не ходить, а прыгать, и если прыгнул ты, например, с площадки перед детским рестораном «Макдональдс», который только что открыли рядом с их станцией метро, то приземлишься чуть ли не за городом, на чьем-нибудь дачном участке за высоким забором с видеокамерами на бетонных столбах, следящими, чтобы завистливые соседи не лазили в чужой огород. Поэтому, когда приземляешься, нужно сперва внимательно осмотреться, чтобы тебя не приняли за любителя ворованных огурцов.

Но это – на Луне. Во дворе же, сколько она ни прыгала, прыгнуть дальше своей собственной тени у Ульяны не получалось. Зато у Ули хорошо получалось дразнить вредного попугая Коломбо и всячески выводить из себя активного пенсионера Бубонина, которому Коломбо принадлежал.

Дело в том, что двор, где она жила, по почину активистов из жилконторы, уже не первый и не второй год боролся за какое-то звание. Какое звание – Уля не помнила, знала только, что эта борьба оборачивается для них, ребят, всякими заботами и запретами. Особенно в этом деле усердствовал активный пенсионер Бубонин. Если бы его воля, говорил он на собраниях жильцов, он бы всех этих мальчиков, вытаптывающих на газонах траву, и всех этих беспокойных девочек, пачкающих мелом асфальт, посадил бы в большой мешок и отправил в Африку к крокодилам за счет их же нерадивых родителей.

Бубонин принял под особый контроль приличный кусок газона, как раз под своим балконом, обнес участок проволочной оградой, а посередине установил шест с собачьей конурой наверху. Только в конуре жила не собака, в ней жил попугай Коломбо, птица нрава неприятного и сварливого. Целый день бубонинский попугай просиживал на железном шестке, торчащем, словно немецкий штык, перед входом в его жилище. Попугай делал вид, что спит, – затягивал морщинистым веком свой якобы спящий глаз, другой его глаз, левый, тоже как будто спящий, спрятан был всегда под крыло – как это у него получалось, знал один лишь Коломбо. Но стоило кому-нибудь из детей приблизиться хоть на метр к ограде, птица настежь распахивала сторожевое веко, зверски хлопала крыльями и дико орала: «Воры! Караул! Грабят!» Ее хозяин выбегал на балкон, вставлял в зубы милицейский свисток и свистел в него до тех пор, пока у самого же не уставали уши.

Уля свиста нисколечко не боялась. Она вставала возле самой ограды и делала Бубонину так: будто бы зажимала в руке невидимую дирижерскую палочку и плавно ею водила, помогая солирующему маэстро. Бубонин терпел недолго, от силы минуты две. Затем, не выдержав таких издевательств, выплевывал изо рта свисток и исчезал на секунду в своей квартире. Возвращался он не с пустыми руками, а вооруженный кишкою шланга, плещущего водопроводной водой. Первой жертвой водяной артиллерии обычно становился Коломбо. Его смывало с наблюдательного поста, и попугай, как перезрелая груша, шумно падал, не по-птичьи ругаясь, на заповедную траву под балконом.

Улю Ляпину интересовало всё. Почему у их соседа Бананова на носу растет зеленая бородавка. Почему, если долго смотреть на небо через щелочку между пальцами, начинаешь видеть, что, кроме птиц, в небе столько есть всего интересного – и какие-то человечки с крылышками, и легонькие разноцветные дирижабли с непонятными надписями на брюхе, и драконы, изогнутые, как коромысло, и веселые летучие корабли. А если просто смотришь, не пряча глаз, то этого ничего не видно. Почему, когда папа сердится, у него такое смешное лицо, и наоборот, когда он смеется, лицо почему-то грустное.

Вот такой она была человек, супердевочка Уля Ляпина.

Глава 2. Появление лысого незнакомца

Странный свистящий звук ударил Уле в левое ухо. Слева кто-то дышал – с хриплым свистом и мелким бульканием. Так у них на дворе не дышал никто, поэтому Уля Ляпина с интересом посмотрела в ту сторону.

Перед ней стоял человек в помятом плаще до пят и выглядывающих из-под плаща ботинках с облезлыми, нечищеными носами. В его маленьких серых глазках бегали стремительные зрачки. Серебряная серьга в правом ухе в форме черепа с перекрещенными костями украшала его лысую голову.

Человек перестал дышать и спросил ее без всякого «здрасьте»:

– Слышишь, девочка, здесь у вас поселок за городом есть, не то Гавкалово, не то Кавголово, не помню. Как туда доехать, не скажешь?

Мама Улю всегда учила: на улице ни с кем не здороваться, в разговоры с незнакомыми людьми не вступать, а если кто-нибудь чем-нибудь угощает, особенно пирожками или жвачкой, не брать, даже если дает знакомый – вдруг это никакой не знакомый, а переодетый маньяк.

– Мама, ну хорошо, – однажды ей ответила Уля, – а если это Пашка Моржов жвачку мне предлагает?

– Проверь, Моржов это или не Моржов, метрику у него спроси.

– Мама, а что такое «метрика»?

С мамой говорить всегда трудно, особенно если она не права. А не права она всякий раз, когда лезет со своими дурацкими наставлениями. Поэтому Уля вслух всегда говорила «да», про себя же решала «нет» и поступала всегда по-своему. Она же не какая-нибудь маменькина дочка, вроде Верки Грушиной из их класса. Уля Ляпина – супердевочка, об этом весь двор знает.

Вот и сейчас вместо того, чтобы строгим голосом сказать незнакомому человеку: «Дяденька, вы опасный маньяк. Если будете ко мне приставать, я позову папу, он у меня чемпион жилконторы в стрельбе по движущимся мишеням», – Уля покачала головой и ответила незнакомцу честно:

– Не знаю.

– Ага, – сказал человек с серьгой, – на первый вопрос ты мне не ответила, задаю второй. Не ответишь, я тебя сразу съем, ответишь – тогда не сразу. Справедливо? – Незнакомец, как волк из сказки, открыл свою зубастую пасть и громко щелкнул всеми тридцатью зубами одновременно. Протяжный металлический звук на лету подхватило эхо и унесло его за моря – в далекие заморские страны.

Уля хмыкнула, подняла голову и посмотрела человеку в глаза. Но в них, кроме серых шариков стремительно перемещающихся зрачков, не обнаружила ничего вразумительного – ни улыбки, ни смешочка, ни огонька.

– Задавайте, – сказала она отважно.

– Маленький, щекотливый. Что это? – задал свой вопрос незнакомец.

– Мизинец, – сказала Уля.

– Ответ правильный, поэтому не засчитывается. Ты его заранее знала. – Человек позвенел серьгой и ладонью провел по лысине, поправляя несуществующую прическу.

– То есть как это не засчитывается? – гневно сказала Уля. – Так нечестно. Нету такого правила.

– А вот и есть, вот и есть. – Незнакомец завертел головой. – Я сам придумываю себе правила. То, что для меня выгодно, то и честно. Может, скажешь, у тебя по-другому?

– Да, по-другому! – топнула ногой Уля. – Вон вы какой большой лоб вымахали, а ведете себя, как Тарзан какой-то. Будто в лесу живете.

– Девочка, – обиделся человек с серьгой, – разве тебя не учили в школе, что обзываться нехорошо?

– А разве вас не учили в школе, что обманывать еще хуже?

– Я тебя обманул? – удивленно посмотрел на нее незнакомец. – Наверное, ты меня с кем-то путаешь. Что-то я такого не помню.

– Обманули. Вы сказали, что если я вашу загадку не отгадаю, то вы меня за это съедите. Но вы же меня не можете съесть? Вы же не людоед?

– Ты считаешь, что не могу? Я не людоед, говоришь? – Незнакомец разинул рот, и оттуда, как блин из печки, высунулся круглый язык. Он был весь, словно огурец, в пупырышках, только цвета был не огуречного, а морковного. С языка слетали и исчезали в небе мелкие завитушки пара. Незнакомец погрозил языком девочке, потом спрятал его обратно.

– Подумаешь! Нашли чем пугать, – сказала на это Уля. Она тоже открыла рот и тоже показала язык. Он, конечно, был не такой огромный, зато умел завиваться в трубочку и делать разные обидные штуки. Одновременно она оттянула уши и так держала язык высунутым, а уши оттянутыми почти минуту, затем со щелчком вернула их на свои места.

– Ах так? – возмущенно воскликнул лысый. – Но глазами-то ты скрипеть не можешь! – Тут же с силой он надавил на веки и извлек из своих маленьких глаз неприятный тоскливый звук, будто ночью на деревенском кладбище открывается крышка гроба.

– Плохо смазываете, поэтому и скрипят, – нисколько не удивилась Уля.

– Ябеда! Двоечница! Девчонка! – затопал лысый нечищеными ботинками. – Не люблю девчонок! У меня на девчонок аллергия! Скорее! Где мой противодевчоночий порошок! – Незнакомец стал копаться в плаще и скоро вынул из него зелёненькую бутылочку, запечатанную зелёной пробкой. Сорвал пробку, высыпал порошок в рот, затем, чавкая, недовольно сказал: – Некогда мне тут возиться со всякими двоечницами. Пойду поищу кого-нибудь поумнее. Вон, мальчишка идет в очках. Раз в очках, значит умный, не то что некоторые.

Уля ему ничего не ответила. Только подумала, усмехнувшись: «Идите, дяденька, спрашивайте про свое Каркалово. Это же Димка Маковкин, он же левый ботинок с правым путает, когда на улицу собирается. Он же до сих пор думает, что родители нашли его на капустной грядке на своей даче».

Она снова показала ему язык. Но лысый ее языка не видел, лысый был уже далеко – с хриплым свистом и мелким бульканьем, он шептал что-то Димке на ухо, а тот горбился, как маленький гномик, грыз ноготь и кивал головой.

Глава 3. Мальчик на проволочной ноге

Уля пересекла двор, завернула за угол соседнего девятиэтажного дома и направилась к поросшему мелкими деревьями и кустами просторному пустырю, обнесенному деревянным забором. Это был не простой забор, это был забор с глазом. Глаз обычно бывал закрытым, но стоило кому-нибудь из подростков написать мелом или баллончиком с яркой краской на заборе что-нибудь нехорошее – «Витька – козел» или, к примеру, «Все девчонки, кроме Ирки Маркевич, – дуры», – глаз тут же находил пачкуна и сверлил его долгим взглядом, отчего тому становилось стыдно за написанную на заборе напраслину, особенно если эта напраслина написана была еще и с ошибками. Глаз не стоял на месте, он свободно перемещался по всей ширине забора и всюду успевал вовремя. Поэтому нехороших слов и грубых некрасивых рисунков на заборе никогда не было. Также к забору не прилипали никакие предвыборные плакаты и бумажки с дурацкими объявлениями, сколько их ни пытались клеить деятельные дяди и тёти. Забор боролся за чистоту района, и глаз был в этом ему первый помощник.

Уля поздоровалась с глазом, подмигнув ему весело и по-свойски, уцепилась за деревянный верх и ловко перелезла через забор.

Здесь была ее заповедная территория. На пустыре, кроме старого дяди Пети, Улиного лестничного соседа, выращивающего за забором картошку и не спускающего с нее бдительных глаз, да редких собирателей шампиньонов, людей практически не бывало. Причины этому были две. Во-первых, на территории пустыря собирались строить большой кооперативный гараж на пятьсот машин. И будущие строители гаража повсюду установили плакаты, грозящие крупным штрафом за появление на территории будущей стройки. Мало того, строители распустили слух, что территория строительства заминирована чеченскими террористами. Хотя в это никто не верил, но ходить все равно боялись. Во-вторых, в кустах за забором, ощетинившись щербатыми кирпичами, стояла старая трансформаторная будка. О ней ходила дурная слава. Поговаривали в окрестных домах, что когда-то здесь было бандитское логово – что бандиты, переодевшиеся в электриков, в будке мучили людей электрическим током и не выпускали их до тех пор, пока родственники не дадут выкуп. Тех же, за кого выкупа не давали, замучивали до смерти прямо в будке, а кости зарывали на пустыре.

Уля ни во что такое не верила. Даже когда старенький дядя Петя, копая свою картошку, выкопал однажды лопатой ржавую, старинную кость.

У Ульяны была своя, особая причина приходить на пустырь. Здесь жил ее одинокий друг, гипсовый мальчик на проволочной ноге. Стоял он на бетонной подставке как раз напротив трансформаторной будки и хмурыми осенними вечерами слушал, как за железной дверью воют взаперти трансформаторы. В остальное время суток и года он или глядел на звезды и слушал их далекие голоса, или вспоминал о своем тяжелом послевоенном детстве.

– Привет, – сказала Уля приятелю, – как дела?

– Еще один кусок отвалился, – ответил мальчик на проволочной ноге. – Скоро от меня совсем ничего не останется, одна ржавая железная проволока. Тогда дядя Петя сдаст меня на металлолом, а на вырученные деньги купит пугало с бубенчиками и трещоткой в магазине «Товары для огородника».

– Ну что ты, – сказала Уля, – никуда тебя дядя Петя не сдаст, дядя Петя добрый, у дяди Пети картошка. И потом – ты же мой друг, я тебя в обиду не дам. Ты еще сто лет проживешь.

– Я только с виду школьник, потому что я местами из гипса, а местами из шлакобетона, сверху покрытого серебрянкой. Серебрянка это такая краска, только она давно слезла – от времени, от погоды, – ведь последний раз меня красили в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, к двадцать второму апреля, на день рождения дедушки Ленина. Знаешь такого дедушку?

Уля такого дедушку знала. И рассказы мальчика на проволочной ноге слышала много раз. Но Уля, хоть и была супердевочка, к друзьям относилась вежливо и старалась их никогда не перебивать.

– Я же не всегда был из гипса, я ведь тоже когда-то бегал, прыгал в длину, катался на коньках, ходил на лыжах, стрелял в тире, соревновался в перетягивании каната, играл на скрипке, вышивал крестиком, колол на даче дрова и вообще любил трудиться на свежем воздухе и в свободное от учебы время занимался физкультурой и спортом. И вот однажды во время летних школьных каникул я попал в плен на подземную американо-фашистскую военную базу на Южном Урале… – Мальчик на проволочной ноге вздохнул – он вздыхал всякий раз, когда доходил до этого печального места. Уля вздохнула тоже, чтобы вздохом поддержать своего гипсового товарища. – Но сегодня я расскажу другое. Сегодня я расскажу тебе сказку. Мне ее мама рассказывала, когда я был маленький. – Мальчик улыбнулся и начал: – Жили-были дед и баба…

В этот момент череп с перекрещенными костями, нарисованный на двери трансформаторной будки, чтобы отпугивать охотников за цветными металлами, состроил Уле жуткую пиратскую рожу и высунул костлявый язык.

«Лысый! – Уля мгновенно узнала и рожу, и язык. – Тот, что спрашивал у меня про Фыркалово! Как на фотографии, будто вылитый!»

– …Не золотое – простое, – мальчик на проволочной ноге уже закончил рассказывать свою сказку. – А сейчас я тебе расскажу про отважного капитана Гаттераса, который ценой невероятных трудностей и лишений поднялся выше восемьдесят второго градуса северной широты и достиг Северного полюса.

– Можно про Гаттераса после? – Череп с костями не давал Ульяне сосредоточиться. Красная электрическая молния входила черепу ровно в правый висок и выходила из его левой скулы, но ухмыляющаяся костяная физиономия, похоже, этому была только рада. – Послушай, – спросила Уля у мальчика на проволочной ноге, – тебе никогда не попадался на глаза такой дяденька… – Ульяна описала какой.

– Лысый? – переспросил мальчик на проволочной ноге.

– Лысый, – кивнула Уля.

– Брюнет? – Мальчик на проволочной ноге внимательно посмотрел на будку.

– Брюнет, – подтвердила Уля, потом задумалась: «Если лысый, то почему брюнет?» Но раз сказала, значит, сказала – пусть он будет лысым брюнетом, так интереснее. Лысых много, а лысых брюнетов мало – может, даже вообще в природе не существует.

– Попадался, – ответил мальчик на проволочной ноге. – Он возле трансформаторной будки чуть ли не каждую ночь околачивается.

– Что же ты мне сразу ничего не сказал? – отчего-то разволновалась Уля. Очень уж не давал ей покоя этот лысый, который, оказывается, еще и брюнет.

– Ну, во-первых, ты меня об этом не спрашивала, – с легкой обидой в голосе заметил мальчик на проволочной ноге. – А во-вторых, вон какой кусок у меня от головы отвалился, поэтому я забывчивый.

– Прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, – спохватилась Уля, понимая, что была не права. – А лысый брюнет – он просто так околачивается или что-то здесь делает?

– Лысый брюнет залезает в будку, запирает за собой железную дверь и чем-то там, за дверью, бренчит. Потом выходит.

Уля вспомнила старинную кость, которую откопал дядя Петя. Про бандитское логово она тоже вспомнила.

– Все понятно, – сказала Уля. – А ты не слышал, чтобы кто-нибудь за дверью кричал или звал на помощь?

– Нет, ни разу, – ответил мальчик на проволочной ноге.

– Значит, вставляют кляп, – подумала Уля вслух. Она сделала шаг по направлению к трансформаторной будке, но тут из-за спины супердевочки послышался хрипловатый голос:

– Стой, близко не подходи! А вдруг там излучение излучает!

Это был дядя Петя, Ульянин сосед по дому. Тот самый, который держал на пустыре огород и выращивал там картошку. Они жили в одной парадной, но дядя Петя этажом выше.

Мальчик на проволочной ноге тут же превратился в окаменелость.

– Что же ты, гипсовая твоя башка, не предупреждаешь несовершеннолетнюю молодежь о том, что в будке высокое напряжение! – Дядя Петя погрозил ему пальцем. – А ты, – он погрозил пальцем Уле, – не видишь, что ли, знаки предупреждения? Вон череп с молнией и костями. Вон надпись: «Не подходи – убьет!» Супердевочка называется! Ты о родителях сначала подумай, перед тем как под напряжение лезть.

– Я не лезла, – сказала Уля.

– Еще бы, – дядя Петя поежился. – Если бы ты туда полезла, я бы сейчас с тобой не разговаривал.

– Дедушка Петя… – Уля слегка помялась, прежде чем задала вопрос. – А правда, что когда-то в трансформаторной будке было бандитское логово?

– Брехня. Сколько лет здесь живу, ни разу ни одного бандита не видел. И потом, бандиты – народ трусливый. Они только маленьких не боятся и милиционеров. А электрического тока они боятся пуще крокодилов и змей. Тем более, там не просто ток, там – высокое напряжение! – Дядя Петя протер усы и разгладил складку на рукаве рубашки. Рубашка у дяди Пети была особенная – со сменными отстяжными подмышками и пятилетним запасом воротничков. Он ее купил в Военторге, была она офицерского образца, и дядя Петя ею очень гордился. Усмехнувшись, дядя Петя сказал: – Уж я-то в электрическом деле собаку съел. За две минуты с закрытыми глазами разбираю и собираю электроутюг. Меня раньше вся страна знала. Я на Адмиралтейском судостроительном заводе работал бригадиром электросварщиков и лично возглавлял движение «Смерть заклепке!». Это еще до войны было, я ж ветеран. Мы котлы сваривали методом стыковой сварки, экономили на времени и металле. Металла много никогда не бывает, ты это знай, – особенно если наша страна стремится догнать и перегнать в технике судостроения передовые капиталистические страны, такие как Англия и Америка.

Уля кивнула. Дядя Петя прокашлялся.

– О чем это я? – спросил он, почесывая ямку на подбородке.

– О металле, – подсказала ему Ульяна. – Что много его никогда не бывает.

– Ну да, – нахмурился дядя Петя. – Понимаешь, какое дело – сегодня утром пошел на кухню, хотел приготовить завтрак, сунулся – в доме ни одного ножа. Колбасу даже нечем было порезать – ел прямо так, с куска. – Дядя Петя нахмурился еще больше. – В обед варю на плите картошку, хочу взять вилку, чтобы потыкать – сварилась или еще пусть чуть-чуть поварится, – глядь, а вилки тоже того – тю-тю! Нету, в общем, в буфете вилок! Что, думаю, за холера? Ну, понятно, – если там серебро, золото или даже цветной металл – за него хоть деньги платят теперь хорошие! А здесь, тьфу, ерунда какая-то – ножи и вилки из нержавейки! Вот ты – умная, ты мне скажи: кому понадобился мой железный утиль? Не внук же, Федька, их, понимаешь, стыбзил?

Глава 4. Пропажа броши и другие события

– Ульяна, – мама строго посмотрела на дочку, – ты не брала мою любимую брошь? Час уже как ищу, все ящики перерыла. Вечером придут гости, а мне даже выйти к ним будет не в чем.

– Надень цепочку, которую папа тебе из командировки привез, – посоветовала Ульяна маме.

– Сколько можно! – нервно сказала мама. – Я в ней и в театр, и в гости, и в школу на родительские собрания хожу. Меня без этой цепочки знакомые вообще уже, наверное, не представляют. Будто я с ней родилась и ношу ее всю жизнь, не снимая. – Мама, стоя на полу на коленях, выгребала шваброй из-под дивана накопившиеся там домашние мелочи. Броши среди них не было.

– Маша! – позвал с кухни маму отец. – Ты штопор нигде не видела? И вилок восемь штук почему-то только, а не двенадцать.

– Я штопором не пользуюсь, ищи сам. А вилки были на месте, я их позавчера пересчитывала. Уля! – Мама встала с коленей и оперлась на рукоять швабры. – Посмотри, как ты некрасиво сидишь. Хуже маленькой девочки – пятки в стороны, носки вместе. Как я тебя учила – надо всё делать красиво, сидеть тоже. Значит, брошь мою ты не брала. Странно, куда ж она могла подеваться.

Улин папа вошел в комнату и развел руками:

– Нету, всё обыскал! Ни штопора, ни вилок. Чертовщина какая-то! Домовой у нас, что ли, поселился? Не понимаю.

– Не домовой, а чердачный недомоганок – так они называются по-научному, – поправила Уля папу. – Недавно один профессор по радио выступал. Он рассказывал, что они пушистые, с кошачьей мордочкой, маленьким человечьим тельцем и собачьими лапами.

– Лично мне все равно, какие у них морды и лапы. Вечером придут гости, а мне бутылки открывать нечем.

– Сходи купи, магазин близко, – сказала мама. – Заодно можешь купить мне новую брошку и серебряное колье с бирюзой.

Уля видела: назревает сцена. Из-за какой-то дурацкой брошки, в которой нет ничего стоящего – обыкновенная пластмассовая поделка вместо натуральных камней, – мама с папой сейчас поссорятся до самого вечера, пока не придут гости. Будут дуться, друг друга не замечать, фыркать из-за каждого пустяка, который яйца выеденного не стоит, и вымещать свое зло на ней, ни в чем не повинной дочери. Так что лучше, пока не грянуло, пойти на улицу, так будет спокойнее.

– Мои опять поругались, – сказала Уля Никитке Ладушкину, который сидел в песочнице и царапал что-то палочкой на песке. Никитка был еще маленький, зато умный и сочинял стихи.

– Помирятся, – сказал ей Никитка. – А вот я со своей мамой никогда уже, наверное, не помирюсь. – Никитка переломил палочку и бросил ее в песок. – Послушай, это я только что сочинил. – Он встал, отвел руку в сторону и, как маленький Пушкин на картинке из «Родной речи», прочитал с выражением:

У меня была собака,

Она грустила мордой вниз,

А мама отдала ее куда-то

И говорит: «Мне некогда за ней ухаживать, у меня личная жизнь».

– Правда? – спросила Уля. – Так и сказала? – Затем подумала и удивленно добавила: – Что-то я не припомню, Ладушкин, чтобы у вас в квартире была собака. У тебя же аллергия на шерсть.

Ладушкин, хотя ростом едва достигал Ульяниного плеча, посмотрел на супердевочку свысока:

– В стихах вовсе не обязательно, чтобы все, о чем там говорится, происходило на самом деле. В них главное – передать чувства.

– Выходит, все, что пишут поэты, – вранье? И Пушкин – вранье, и Лермонтов?

– Не вранье, а поэтическая условность. Это разные вещи.

– Послушай, Ладушкин, а причем здесь тогда твоя мама? Ты же только что мне сказал, что больше с ней никогда не помиришься. Но раз не было никакой собаки, зачем тогда обижаться на маму?

– Я сказал – «наверное». А вдруг когда-нибудь у меня будет собака, и мама ее куда-то отдаст?

Ульянино терпение лопнуло, и она громко сказала:

– Уф!

Не успело ее громкое «уф» долететь до бубонинского газона, как оттуда, от бубонинского газона, донесся ответный звук, тоже громкий, но никакое не «уф».

Уля посмотрела туда. На стриженной под ежика травке в полуметре от заповедной зоны сидел Пашка Моржов и плакал. Чего Ульяна не могла выносить, так это когда кто-нибудь плачет. Не потому что она была супердевочка. Просто не любила людей, не умеющих сдерживать свои слёзы. Но все-таки ей стало вдруг интересно. Пашка был человек тихий и на священную территорию за оградой посягнуть ну никак не мог. Да и трава перед ним и около вроде была сухая – кроме мелких крапинок слёз, блестевших на отдельных травинках, признаков осадков не наблюдалось – тем более жестоких следов коварного бубонинского брандспойта.

– Ну, – сказала она, подходя к зарёванному Моржову, – рассказывай, почему плачешь.

– Из-за вилок, – сказал Моржов и заплакал еще сильнее.

– Понятно, – сказала Уля, сразу вспомнив, что буквально вчера Пашка напросился к ним в гости якобы смотреть телевизор. Свой-то у них якобы поломался, а девяносто восьмую серию нового бразильского сериала он должен был посмотреть обязательно, чтобы потом пересказать бабушке, иначе она умрет. Теперь ясно какой такой телевизор был причиной его визита. И почему папа сегодня не досчитался вилок, тоже понятно. – Совесть замучила? А ну признавайся, ты зачем стащил у нас из буфета четыре вилки и один штопор?

– Я нечаянно, – ответил Моржов.

– Он нечаянно! – возмутилась Уля. – Вот как дам тебе нечаянно по башке кроссовкой, будешь тогда знать, как зариться на чужое добро. Отдавай сейчас же, ворюга! И брошку мамину немедленно отдавай!

Моржов нервно замотал головой, отчего слезы полетели у него из глаз во все стороны, как из поливальной машины.

– Нету у меня ваших вилок. И штопора тоже нет, и брошки. Я их на чупа-чупсы сменял. – Пашка вытащил из кармана куртки горсть шариков в блестящих обертках с держалками из белой пластмассы. – Только лысый меня обманул! Никакие это не чупа-чупсы! – Поливальная машина с ногами вместо колес заработала на полную силу.

Ульяна взяла у Пашки один леденец на палочке. Под фирменной блестящей оберткой оказался стеклянный шарик с мелкими пузырьками внутри. Другие тоже были поддельными.

– А у этого твоего лысого была в ухе какая-нибудь серьга?

– Была – череп и кости. Я его вчера у помойки встретил, когда мешок с мусором выносил. У нас на лестнице мусоропровод не работает, туда Носовы из тридцатой квартиры чучело обезьяны сунули, которое у них моль поела, вот мусоропровод и забился. Сначала он меня про Квакалово спросил, это такой поселок за городом. А потом предложил обмен. Я ему приношу из дома всякие ненужные вилки, штопоры, вязальные спицы, ножи – в общем, всё, что острое и железное, а он мне за каждый штопор, нож, за каждую вилку дает чупа-чупс на палочке. Ты бы разве на моем месте не согласилась?

– Вот и менялся бы на свои, – сказала ему Ульяна. – Чужие-то зачем было брать?

– На свои мне мама не разрешила. Сказала: не тобой заработано, не тебе их из дома и уносить. Мне, сказала, одного папы хватает, который всё не в дом, а из дому.

– Зачем ему столько ножей и вилок, этому твоему лысому, он не говорил?

– Не знаю, не говорил.

– Ладно, – сказала Уля, – соси свои стекляшки на палочке. Но чтобы штопор и наши четыре вилки сегодня же нам вернул. И те, которые у дяди Пети украл, чтобы тоже ему вернул. Или я всем расскажу, что Пашка Моржов ворюга, и никто с тобой во дворе не будет больше дружить.

– Дяди Петины я не брал, – размазывая по щекам слезы, сказал Моржов. – Это Федька, он тоже с лысым менялся.

Глава 5. Лысый брюнет и его команда

Трое дяденек неопределенного вида сидели в садике на хилой скамейке и занимались подозрительным делом – пересчитывали ножи, вилки и прочие колюще-режущие предметы, незаменимые в домашнем хозяйстве. Звали дяденек Кусаев, Ломакин и Грызунов. Четвертый дяденька стоял перед ними и наблюдал, чтобы ни одна вилка, ни один самый малюсенький ножичек не остались несосчитанными и забытыми. Этот дяденька, который стоял, был лысый, как куриное яйцо. Пиратская серьга в его ухе клацала костяными зубами, когда какой-нибудь из дяденек на скамейке ошибался или сбивался со счета.

– Два умножить на два получается… – дяденька Кусаев задумался.

– Пять, – подсказал ему дяденька Грызунов, глянув на ученическую тетрадку, лежащую у него на колене, с таблицей умножения на обложке.

Череп в ухе дико захохотал почти не слышным для окружающих смехом, но дяденька Грызунов услышал. Он знал, что если череп смеется, значит быть ему, Грызунову, битым. Это в лучшем случае, когда у лысого хорошее настроение. В худшем – его лишат лекарства от доброты, которое им выдает лысый в обмен на партии колюще-режущего товара, принесенные ему в нужном количестве в нужный срок и в нужное место, а именно на эту скамеечку.

– Извиняюсь, это я тетрадь перепутал. – Улыбающийся дяденька Грызунов ловко дрыгнул коленной чашечкой, тетрадь подскочила вверх и спряталась у Грызунова за пазухой. На колено легла другая – тоже с таблицей умножения, но только – правильной.

Лысый для расчетов с людьми выдал каждому из своих помощников три тетради: одну правильную и две неправильные. На правильной таблица умножения на обороте была правильная, то есть соответствовала действительности. Дважды два на ней равнялось четырем, трижды три – девяти, и так далее. В неправильных же тетрадях таблица умножения была двух типов: 1) в выгодную для себя сторону; 2) в сторону, невыгодную для других. Например, если надо было кому-нибудь отдавать долг, то из кармана вынималась тетрадь первого типа. Трижды три в ней равнялось шести, то есть ты, отдавая долг, экономил в этом случае три рубля, если долг переводился на деньги. Когда же надо было забирать долг, то вытаскивалась тетрадь другая. Трижды три в ней равнялось уже двенадцати, то есть ты получал со своего должника на три рубля больше, чем он был должен.

Лысый был большой мастер по части изобретений такого рода. Это он в давние еще времена придумал стакан для торговли семечками с утолщенными стеклянными стенками и высоким дном. В такой стакан семечек умещалась ровно на пятьдесят граммов меньше, чем в стакане обычном. А сто граммов семечек стоили тогда десять копеек, так что считайте сами. Он был дедушкой русского лохотрона, основателем движения напёрсточников, создателем первых отечественных пирамид по выманиванию у населения законных трудовых сбережений. Словом, опыт лысый имел немалый и пользовался большим уважением… скажем так – в определенных кругах.

Только вот зачем ему сдался металлический хлам в виде вилок, штопоров, пилочек для ногтей, заколок, – никто в этих самых определенных кругах не знал, и куда он всё это девает, также никто не ведал. Свою тайну лысый не открывал ни одному человеку и любые попытки сунуть нос не в свои дела пресекал строго.

А еще у лысого был удивительный порошок злости, помогающий людям выжить в тяжелых современных условиях, когда любое проявление доброты, даже невольное, оборачивается мгновенно против тебя же. Порошок этот пользовался громадным успехом и стоил большие деньги. Ведь многие люди считали, что им не хватает злости, и все, кто их окружает, спекулируют на их доброте. И люди его покупали. Чтобы выкинуть из общей прихожей соседский шкаф или детскую коляску. Чтобы обругать человека в очереди. Чтобы опередить старушку и занять место в трамвае или автобусе. Начальникам порошок был нужен, чтобы держать в узде подчиненных. Подчиненным – чтобы хамить начальству. Злостью торговать было выгодно.

Но лысый имел в запасе также и порошок доброты. Он держал его в розовеньких бутылочках с розовыми завинчивающимися пробками – в отличие от порошка злости, который был в бутылках зелененьких с пробками такого же цвета. Спросу на порошок доброты не было решительно никакого. Как-то эксперимента ради лысый сплавил партию розовеньких бутылочек некоему тамбовскому мафиози. После этого ему пришлось долго прятаться, потому что вышеупомянутый мафиози в приступе безудержной доброты вложил деньги не в новое казино, а в строительство трех детских садов и приюта для бездомных животных.

Где он брал свои чудесные порошки, это лысый тоже держал в секрете.

Когда последняя вязальная спица, сосчитанная и записанная в тетрадку, перекочевала из рук помощников в объемистый «дипломат» лысого, их начальник сказал: «Не густо» – и сердито помотал головой.

Дяденька, который Кусаев, в ответ на это развел руками:

– Вот и я говорю – не густо. Шарики почти на исходе, на стекольной фабрике закрывают игрушечные цеха, и поддельные конфеты на палочке изготавливать уже практически не из чего.

– А мозги у вас на что? – фыркнул лысый, защелкивая на «дипломате» замок. – Изобретайте, творите, экспериментируйте! Клин что ли сошелся на этих стеклянных шариках? В конце концов, можно делать конфеты из сухого канцелярского клея. Или из березового гриба, который на деревьях растет. Да из чего угодно – главное ж не начинка, она же все равно несъедобная. Главное – как начинку упаковать.

– Я однажды работал на шоколадной фабрике, – сказал дяденька Грызунов, – так мы с ребятами что придумали: у детей в песочницах отнимали резиновые игрушки, а потом на работе заливали в эти игрушки в дырочку шоколадную массу, которая внутри застывала. Вахтеры на проходной на нас не нарадовались: вот какие добрые на нашей фабрике работают папы, да как они любят своих ненаглядных деток, каждый день им покупают игрушки – слоников, бегемотов, мишек всяких, кротов. А мы этих слоников, бывало, за вахту вынесем, ножиком резиновое их пузо за углом вскроем, и слоник или там, к примеру, верблюд – уже не резиновый, а из самого натурального шоколада. Отбою от покупателей не было, приятно вспомнить.

– Вот видишь, – похвалил дяденьку Грызунова лысый. – Выходит, можешь, когда захочешь.

– А я свинец из лаборатории выносил, когда помощником лаборанта работал, – следом за дяденькой Грызуновым поделился опытом своей жизни дяденька, который Ломакин. – Свинцовый лист вокруг пояса обернешь и идешь себе спокойненько мимо вахты.

– Кому он нужен, этот твой дурацкий свинец? – удивились одновременно дяденьки Кусаев и Грызунов.

– Рыболовам, чтобы грузила делать, – ответил им который Ломакин. – Водолазам для тяжести, чтобы при подводных работах течение с места не уносило. Путешественникам на воздушных шарах – эти брали у меня свинец для балласта. Только все это продолжалось недолго, – печально закончил дяденька. – Выхожу я однажды за проходную и чувствую – теряю сознание. В этот раз я, чтобы перевыполнить норму, обернул вокруг себя не один лист, а сразу два. Упал я, значит, за проходной, лежу в обмороке, в глазах темно. Что потом было, мне уже, когда увольняли, в отделе кадров рассказывали. Оказывается, бросились ко мне люди на помощь, хотели меня поднять, отнести на руках в медпункт – а поднять-то не получается. На мне же не какой-нибудь алюминий, на мне свинец, целых два листа, – здесь не то что поднять, здесь от пола оторвать трудно.

С полминуты на скамейке молчали, сочувствуя несчастью товарища, потом дяденька, который Кусаев, исподлобья взглянул на лысого:

– Вы вот брошечку выменяли на шарик – из тех, которые я со стеклянной фабрики выносил, – так эта брошечка, наверно, с брильянтами? Если она с брильянтами, то не плохо было бы поделиться.

– Ай-ай-ай! – сказал ему лысый. – Мы же с вами интеллигентные люди, а разве интеллигентные люди когда-нибудь друг друга обманывают? Нет, камешки не брильянты. Обыкновенный пластмассовый ширпотреб. Но на то, господа джентльмены, и существуют на свете профессионалы, чтобы обыкновенный пластмассовый ширпотреб превратить в чистейшей воды брильянты. – Он понизил голос до шепота. – Камешки я повыковыряю и продам под видом брильянтов знакомому ювелиру Мошнягеру. Он слепой, у него правый глаз – минус восемь, левый – минус двенадцать, работает на ощупь, а на ощупь отличить брильянт от пластмассы практически невозможно. Так-то, господа джентльмены!

Дяденьки, сидящие на скамейке, в восхищении пооткрывали рты.

– Теперь вернемся к нашим баранам. – Лысый снова сделался строгим, и дяденьки, сидящие перед ним, тревожно заерзали на скамейке. – Кроме тех задач, что поставлены перед вами на сегодня, а именно – выманивание у населения, и у детей в особенности, мелких колюще-режущих предметов бытового назначения, добавляю две следующие: во-первых – мальчик на проволочной ноге. Нужно сбить с этого мальчика весь гипс и шлакобетон, а проволоку, которая под ними находится, нарубить на кусочки и принести мне. Вторая задача будет сложнее. Живет здесь в одном дворе такой попугай Коломбо, который сутками сидит на шестке и следит, чтобы дети не лазали на газон пенсионера Бубонина. Шесток под попугаем – железный. Так вот, надо этот шесток спилить и тоже принести мне. Но сделать это следует незаметно, когда попугай спит. Само собой, работа будет оплачена – и, разумеется, порошком злости. Вопросы есть? У кого есть, поднимите руки.

Вопросов у помощников не было.

Глава 6. Погоня

Сонное, усталое солнышко плыло по пустынному небу. День приближался к вечеру, и солнце из-под ленивых век оглядывало свои владения. Внизу все было спокойно, лишь на крыше в районе автовокзала дрались из-за кусочка сыра две пощипанные жизнью вороны. С легким сердцем по небесным ступенькам можно было спускаться за горизонт и укладываться до утра спать. Солнышко протяжно зевнуло, деликатно прикрывая зевок подвернувшимся кучевым облаком, и еще раз посмотрело на город. Вороны, успокоившись, разлетелись, зато в районе высотных многоэтажек вдоль забора, огораживающего пустырь, быстрым шагом передвигались двое. Один был лысый в длинном плаще и в нечищеных со дня покупки ботинках. Второй был маленький с несчастным лицом, тоскливым голосом и выплаканными глазами. Солнышко пригляделось внимательней и увидело, что это Пашка Моржов.

– Четыре вилки! – кричал он лысому, пытаясь обойти его слева и целясь ему в голое ухо. – Штопор! – Пашка переменил тактику и попытался обойти лысого справа. Но череп, замаскированный под серьгу, стороживший ушную раковину, так зловеще взглянул на Пашку, что у того онемели ноги.

Лысый сразу ушел вперед. Пашку он как будто не замечал. Спрятав руки в карманы плаща и низко наклонив голову, широкой великаньей саженью он мерил перед собой дорожку – впрочем, кроме этой сажени и, отчасти, блестящей лысины, великаньего в нем не было ничего.

– Ну постойте же! – прокричал Пашка в удаляющуюся от него спину. – Я сегодня все обещал вернуть! Возьмите ваши несъедобные шарики, а мне отдайте назад четыре вилки, штопор и брошку, она тоже чужая. Дяденька, ну пожалуйста, – вспомнил Пашка вдруг волшебное слово. – Остановитесь хоть на минутку!

Лысый посмотрел на часы, затем – через плечо – на Моржова. Остановился, надел очки, повернулся и сказал потерпевшему:

– Отстань от меня, мальчик, я с тобой не знаком. Я вообще тебя в первый раз вижу. Но даже если бы это был действительно я, то ты не смог бы меня отыскать по простой причине. На мне же плащ, заметающий все следы, я купил его за большие деньги в Одессе у одного знакомого контрабандиста, земля ему будет пухом.

– Дяденька, ну отдайте! – стоял на своем Пашка. – Нехорошо обманывать человека.

– Что значит «нехорошо»? А ты поступил хорошо? Три вилки из четырех, которые ты мне дал, были с кривыми зубьями, а на четвертом одного зуба вообще не было.

– Это были Улькины вилки. Она сказала, что если я сегодня эти вилки ей не отдам, она всем расскажет, какой я ворюга, и со мной во дворе никто не будет больше дружить.

– Не знаю я никакой Ульки, – отмахнулся от него лысый.

– Как? – удивился Пашка. – Улька Ляпина, которая супердевочка.

– Супердевочка? – Лысый задумался. – А не та ли это рыжая дылда, которая делает ушами вот так? – Лысый оттянул уши, показывая, как она это делает, отчего они из лимонно-банановых превратились в рябиново-помидорные, затем их со щелчком отпустил.

– Она самая, – подтвердил Пашка.

– Все равно не знаю. – Лысый помотал головой. – И тебя не знаю. И вообще твоя минутка прошла. – Обладатель серьги и лысины повернулся к Пашке спиной.

– Вилки и штопор с брошкой! – Пашка топнул ногой в кроссовке. – Это вы их взяли! Отдавайте, они чужие!

– Кхе-кхе-кхе, – рассмеялся лысый противным кашляющим смешком. Этот смех, как сухая вата, набивался в уши, за шиворот, и уши ёжились будто бы от щекотки, а шея начинала зудеть. – Кхо-кхо-кхо, кха-кха-кха, поищи дурака, кхе-кхе-кхе, кху-кху-кху, повезло дураку! – Он подпрыгнул, перевернулся в воздухе, приземлился и пошагал дальше.

В это время из-за колючих кустов нависающего над дорожкой шиповника показалась супердевочка Уля.

– Здрасьте, – сказала Уля, удивленно глядя на Пашку, – вот ты, оказывается, где. – Тут она увидела на дорожке удаляющуюся фигуру лысого. – А вот, оказывается, где подлый трус и мелкий мошенник, выманивающий папины штопоры и чужие мамины брошки у некоторых неразумных детей. Эй, дяденька, ну-ка стойте! Ну-ка отдавайте обратно то, что выманили вчера у Пашки!

Уши лысого сделали разворот.

– Кхе-кхе-кхе, – ответил он Уле, корча ей затылком гримасы, – а ты меня догони! Догонишь, отдаю тебе вилки, штопор и брошку твоей ненаглядной мамочки. Не догонишь – всё оставляю себе. Только кишка тонка догнать чемпиона мира по запутыванию следов и уходу от любого вида погони!

– Значит, говорите: тонка? – ответила хвастуну Ульяна. – А вот мы сейчас посмотрим, тонка или не тонка. – И супердевочка Уля Ляпина бросилась догонять лысого.

Лысый бежал вприпрыжку, нахрюкивая на бегу мелодию из кинофильма «Неуловимые мстители». Белый шар его головы, удерживаясь на веревочке шеи, летел от преследуемого отдельно – видимо, придавая лысому дополнительную подъемную силу. Уле хорошо было слышно, как усталый вечерний ветер полощется у него в ушах и брякает пиратской серьгой. Еще она слышала за собой вялый топот подошв Моржова и пересвистывание его ноздрей.

Первые минуты погони расстояние потихонечку уменьшалось. Уля ведь была супердевочка, а какая нормальная супердевочка не захочет потягаться с нахалом, который утверждает хвастливо, что он чемпион мира по уходу от любого преследования.

«Знаем мы таких чемпионов, – усмехалась на бегу Уля. – Папа тоже вот однажды поспорил с дядей Игорем на моем дне рождения, что дотянется левой ногой через спину до своего правого уха. Потом два месяца с радикулитом лежал, а до уха так и не дотянулся».

Они бежали по широкой дорожке, которая с четырех сторон окружала деревянный забор, охраняющий будущее строительство большого кооперативного гаража на пятьсот машин. Лысый добежал до угла, глумливо помахал Уле ручкой и, развернувшись на девяносто градусов, пропал за поворотом дорожки. Когда Уля добежала до поворота, лысый был уже далеко. Он двигался стремительными прыжками, как какой-нибудь гигантский кузнечик, сбежавший из съемочного павильона голливудской кинофабрики грёз.

На самом деле, все объяснялось просто. У лысого к подошвам ботинок были приделаны металлические пружины, похищенные из матраца в гостинице, в которой лысый временно снимал номер по фальшивому паспорту на имя Евтюхова Александра Васильевича.

Уля этого, конечно, не знала и очень удивилась увиденному. Не знала она и про злой порошок, который, кроме злости и зависти, увеличивал ход ноги. Если честно, она внутренне приуныла, внешне же оставалась прежней – уверенной и настроенной на победу.

Супердевочка прибавила скорость, но толку от этого было мало. Лысый ушел вперед и с каждым шагом удалялся все дальше.

Тут она услышала позади восторженные вопли Моржова. Уля на бегу обернулась.

– Мухи! – орал Моржов голосом фаната «Зенита». – Мухи! Атака с воздуха! – Он тыкал пальцем в многоквартирный дом, росший среди дохлых деревьев по правую от дорожки сторону.

Уля посмотрела туда и инстинктивно пригнула голову. Из форточки инженера Тигеля, проживающего на восьмом этаже, вылетела живая лента, перестроилась на лету в спираль и, скрипя слюдяными крылышками, упала на ближайший газон. Сразу же газон из зеленого превратился в кошмарно-черный. Но на этом аттракцион не кончился. Следом за мушиным десантом из квартиры того же Тигеля, но теперь уже с балкона, а не из форточки, поднялось что-то резиновое и плоское, похожее на большую грелку. На грелке со счастливым лицом, по-турецки подвернув ноги, восседал инженер Тигель. Был похож он на Старика Хоттабыча, не хватало только бороды до колен, чалмы и классического халата.

«Неужели у него получилось?» – радостно подумала Уля, от неожиданности позабыв про погоню.

Дело в том, что инженер Тигель год за годом, не покладая рук, разрабатывал особый вид двигателя – двигатель на мушиной тяге. Ради этого у себя в квартире он усердно разводил мух, обучал их законам физики, развивал у них сопротивляемость организма, чувство локтя и ответственности перед коллективом. Каждый вечер его мушиная армия совершала обязательный моцион – вылетала подышать свежим воздухом и размять свои затекшие крылышки. Жители поначалу сердились и писали на инженера жалобы, но время помирило их с Тигелем, тем более его мушиное войско вело себя дисциплинированно и мирно.

Уля помахала рукой. Тигель помахал ей в ответ и ласточкой пошел на снижение. Скоро его мушиная колесница опустилась возле ног супердевочки.

– Яков Тыковлевич, пожалуйста! – Уля показала вперед на уменьшающуюся с каждой секундой лысину. – Помогите его догнать.

– Очень кстати, – сказал Яков Тыковлевич. – Заодно испытаем мой мухолёт на скорость. – Он ласково потрепал резиновую поверхность грелки. Ответом было радостное жужжание, прозвучавшее, впрочем, несколько глуховато – специальная звукоизолирующая прокладка не слишком-то пропускала звуки. – Присаживайтесь, юная леди, и, как говорится, пристегните ремни.

Уля не заставила себя ждать, и устроилась за спиной пилота.

– Вперед! – скомандовал Яков Тыковлевич, и послушная инженеру техника резко устремилась вперед.

Лысая голова преследуемого, уменьшившаяся за время заминки до размеров воробьиного яйца, стала величиной с куриное. Яков Тыковлевич поддал газку. Голова превратилась в глобус. Яков Тыковлевич поддал еще. На глобусе показались контуры просвечивающих мозговых полушарий. До лысого теперь оставалось, ну, метр, ну, от силы, два, и Уля, предвкушая победу, уже мысленно потирала руки, когда преследуемый внезапно остановился. Ни Тигель, ни, тем более, супердевочка не ожидали подобной хитрости. Мухолёт с двумя седоками на полной скорости врезался в спину лысого. Спина сработала, как рессора – сперва вогнулась, а потом резко выгнулась, и аппарат на мушиной тяге отбросило далеко назад.

Потирая ушибленное колено, Уля прыгала на одной ноге и сердито смотрела вдаль, туда, где в дымке догорающего заката кривлялась лысая коварная обезьянка, обидно звякая пиратской серьгой. Рядом с Улей сидел на корточках озабоченный капитан мухолёта.

– Стоп-машина, – сказал он кисло. – Переклинило приводной шарнир. И форсунка распылятора лопнула. Его что, из чугуна отливали? – Яков Тыковлевич кивнул на лысого. – Как памятник неизвестному солдату? – Затем смущенно посмотрел на Ульяну. – Пора мне. – Он забросил мухолёт за плечо. – Мне моих еще домой загонять. – Инженер заковылял сквозь кусты к пасущимся на газоне мухам. – Кыш! Домой! Домой, кому говорю! – Мухи, недовольно жужжа, взлетели с насиженного газона. Яков Тыковлевич на ходу обернулся, вежливо поклонился Ульяне и пешком направился к дому.

– У-у-у! – услышала издалека Уля. И увидела бесстыжую лысину над высоким воротником плаща. – Я злой разбойник Фантомас! Я страсть как люблю супердевочек, особенно с кетчупом «Балтимор», который я покупаю в магазинах Торгового дома «Стоянов и сыновья». Только, – лысый брюнет вытянулся восклицательным знаком, – при покупке внимательно следите за тем, чтобы кетчуп был цвета свежевытекшей крови! – Восклицательный знак согнулся, превратился в скромную запятую и скромным голосом объявил: – Это была рекламная пауза. А теперь – состязание продолжается. Победитель получает вознаграждение в количестве четырех вилок, штопора и маминой брошки. – Голос лысого брюнета перешел в топот.

Уля сжала свои крепкие кулачки и гневно потрясла ими в воздухе. От обиды хотелось плакать, но не такой был супердевочка человек, чтобы плакать на глазах у других.

Низкий электрический бас окатил ее с головы до ног, и сразу же за электрическим басом забухал метроном барабана и ударили по ушам клавишные. Вторил всему этому шуму реактивный мотоциклетный рокот. Из облака клубящейся пыли, как витязь на железном коне, выкатил Федор Крюков, известный во дворе и его окрестностях под прозвищем Фредди Крюгер. Осадив своего взбрыкивающего коня, но не заглушая мотора, Фредди важно взглянул на Улю из-под кожаной перчатки в заклепках.

– Проблемы? – спросил ковбой.

– Да, – ответила ему супердевочка и показала рукой на лысого.

– Нет проблем, – усмехнулся Фредди и кивнул на седло позади себя.

Уля вмиг забралась в седло. Фредди Крюгер воскликнул: «Й-йес!» – и бросил мотоцикл вперед.

«Харлей-Дэвидсон», почуяв свободу, радостно и громко заржал, весело взлетел на дорожкой, приземлился на заднее колесо, оттолкнулся, взлетел опять, приземлился теперь уже на переднее и так, дурачась как жеребенок, пустился догонять лысого.

Уля крепко сидела сзади, вцепившись в фирменную куртку-косуху крутого байкера Фредди Крюгера. В ушах ее завывал ветер; ему добавляла драйва супергруппа «Неблагодарные мертвецы». Динамики на руле «Харлей-Дэвидсона» работали на полную мощность, и яростный хэви-метал соперничал в силе звука с музыкой мотоциклетного сердца.

– Супер! – кричала Уля, подпрыгивая в упругом седле.

– Ништяк! – отзывался Фредди и взмахивал кожаным кулаком.

Лысый тоже не собирался сдаваться. Высоко подбрасывая колени и помогая себе локтями, он мчался, как призовая лошадь, почуявшая заветный финиш.

– Это только погонюшка, – он трясся от злорадного смеха, – погоня еще впереди!

Фредди Крюгер давил на газ, и расстояние потихонечку сокращалось. Слева мелькал забор, справа, как в безумной кино, проносились испуганные деревья, собачники, прогуливающие собак, и бледные корпуса домов, не видевшие ни разу в жизни такого сумасшедшего кросса. На каждом повороте дорожки, когда скорость приходилось сбавлять, Уля тыкалась в спину Фредди и думала, что сейчас свалится. Она крепче вдавливалась в седло и обхватывала Фредди руками.

Наконец за очередным поворотом расстояние между лысым и мотоциклом сделалось совсем никаким. Перед ними буквально в метре шевелились на спине под плащом лопасти лопаток преследуемого. Они видели, как в руке у брюнета появилась розовенькая бутылочка. Лысый отвинтил на бегу розовенькую легкую пробку, голову запрокинул вверх и высосал из таинственного сосуда таинственное его содержимое.

После этого произошло непонятное. Лысый вытащил носовой платок белого, капитулянтского цвета и помахал им над головой. Затем сделал отмашку влево и с дорожки свернул к забору. Пробежав еще немного вперед, он остановился на месте и понуро опустил голову.

Фредди с Улей остановились тоже. Уля спрыгнула с седла на дорожку и решительно направилась к лысому.

– Перепутал! – слезливым голосом пожаловался брюнет супердевочке. – Съел не из той бутылочки! Растяпа! Что я наделал! Теперь придется целый час ходить добрым! Не желаю! Хочу оставаться злым! – Лицо его на глазах из лисьего вдруг сделалось сладким, приторным, как халва и гематоген. – Девочка, хочешь конфетку? – Лысый сунул руку в карман и вытащил оттуда на свет сплющенную ириску «Тузик».

– Во-первых, супердевочка, а не девочка. Во-вторых, у маньяков конфеты не берем, – сказала, как отрезала, Уля. – Знаем мы вас, маньяков, – сперва дадите конфетку, а там и голову откусите по самые плечи. Да и конфета, небось, отравленная, – добавила она недоверчиво. Затем строго заявила брюнету: – Сейчас же отдайте то, что нечестно выменяли у Пашки, – папин штопор, вилки и брошку.

– Нету, – сказал брюнет. – Честное слово, нету. Ни вилок нету, ни штопора…

– Значит, вы меня все время обманывали? – Уля задрожала от возмущения. – Значит, зря я вас догоняла? Значит…

– Что ты! – испугался брюнет. Он смутился, виновато захлопал веками. – Не зря! Конечно, не зря! Вот. – На ладони его рядом с «Тузиком» появилась мамина брошка. – Возвращаю с величайшим почтением. Все камешки целые, ни один не выковырян. То-то твоя мама обрадуется.

– Ладно уж, так и быть, прощаю! – Уля забрала брошь. – Только обещайте, что больше никогда не будете никого обманывать, особенно маленьких. Обещаете?

– Обещаю, – ответил лысый, – целый час никого не обманывать, даже маленьких.

Окончание обещания лысого супердевочке услышать не удалось. Его заглушили мотоциклетный рев и отдохнувшие после недолгой паузы «Неблагодарные мертвецы».

Глава 7. Мудрость попугая Коломбо

Что-то странное творилось в природе – тучки были не просто тучки, а походили на голодных стервятников, кружащихся над будущей жертвой; ветер тоже был какой-то недобрый – не мурлыкал привычную колыбельную, нагоняя на попугая сон, а громко бухал в барабанные перепонки, как черт копытом по гробовой доске; а уж про тени, населяющие кусты, Коломбо вовсе боялся думать – он просто прятал голову под крыло и высовывал ее лишь тогда, когда бдительность побеждала трусость.

То ли Землю навестила комета, то ли Солнце покрылось пятнами, то ли страшная магнитная буря бушевала над участком газона, вверенным ему родным ЖСК, только попугаю Коломбо этой ночью было не до покоя. Попугая одолевали страхи. Ему мерещились дворовые хулиганы, целящиеся из рогатки в лоб. Ему чудилось, как на страшном вертеле зажаривают его бедную тушку и чьи-то острые, опасные зубы вот-вот вонзятся в попугаячью плоть. Ему слышались крадущиеся шаги охотников за птичьими головами и виделась человеческая рука, вылезающая из непроглядной тени, чтобы схватить, запихать в мешок и отнести в зоомагазин на комиссию.

Попугай шевельнул крылом и тихонько приподнял веко. Привидевшаяся со страху рука почему-то исчезать не хотела. Она нахально тянулась вверх и по-змеиному шевелила пальцами.

«Пошло вон, дурацкое привидение!» – Коломбо мысленно щелкнул клювом и попытался себя представить не попугаем, а могучим орлом. Но, видно, призраки не читают мыслей, потому что назойливая рука упрямо продолжала тянуться. Коломбо уже мог прочитать наколотое на руке имя. Привидение звали Боря.

«Ах так! – подумал Коломбо и нацелился твердым клювом в расплывчатую буковку „о“, круглящуюся в имени, как мишень. Подождал, когда буковка станет четче, и ударил в самую середину.

– Ай! – воскликнуло привидение Боря. – Какая нехорошая птица! Мало того, что она не спит, она, оказывается, еще и клюется! Ломакин, вылезай, твоя очередь.

Моментально рука исчезла, а из кустов, шурша листьями и треща веточками, вылезла подозрительная фигура. Вооруженная специальной пилой-ножовкой, которой перепиливают железо, фигура эта выглядела несколько жутковато в свете редких непогашенных окон и одинокой половинки луны, запутавшейся в сетях облаков.

– Как не спит? Должна спать! – сказала подозрительная фигура. – Птица, у тебя, наверно, бессонница? Ну-ка, поди сюда! Мы тебя сейчас вылечим. Ножовочкой по шейке чик-чик, и сразу уснешь как миленькая.

«Воры! Караул! Грабят!» – хотел выдать попугай незнакомцам свой фирменный словесный боезапас, но что-то у него в клюве заело и вместо привычной фразы он выдавил козлиное «ме-е-е».

Из тени появился другой, тот, чья рука с кружочком стала жертвой попугаева клюва.

– Ломакин, – сказал другой, – ты попугаячье мясо обычно жаришь или предпочитаешь кушать вареное?

– Я, Кусаев, попугаев обычно вялю, потому что под холодное пиво лучше вяленых попугаев человечество ничего еще не придумало. Разве только вареных раков.

– То есть ты, Ломакин, считаешь, что лучше его завялить, чем зажарить на сковородке?

– Да, Кусаев, я так считаю и мнение свое по этому поводу не изменю никогда. Пытай меня, прижигай мне грудь утюгами, пропускай меня через мясорубку на начинку для кулебяки, а я все равно тебе заявляю: вяленое и только вяленое!

– Нет, Ломакин, тут ты не прав! Ты что хочешь мне заявляй, а лучший попугай – это попугай жареный. С лучком, с перчиком, с укропчиком, с сельдереем. Да под картошечку с вологодским маслицем! Да под огурчик неженский малосольный! Да помидорчик астраханский порезать и посолить его крупной солью!

– Вяленый! – воскликнул принципиальный Кусаев.

– Нет, жареный! – твердо сказал Ломакин.

– Только вяленый! – не унимался Кусаев.

– Жареный! – Ломакин был как кремень.

Уже луна выпуталась из облаков и поливала траву газона струйками прозрачного света. Уже в окнах, тех, что горели, полуночники погасли свет. А эти двое все препирались и препирались, не желая поступаться своими принципами.

– Это видел? – В руке Ломакина блеснуло острым акульим зубом железное полотно ножовки.

– Подумаешь, напугал! – ответил ему Кусаев и выставил чугунные кулаки.

Так из области высокой теории спорящие перешли к практике.

Коломбо молча слушал их перепалку, набираясь потихонечку храбрости. Когда храбости набралось достаточно, он решил не будить хозяина криками «Караул! Грабят!», а положиться на свои силы.

Для начала он промочил горло, хлебнув из баночки дождевой воды. Затем, культурно махая крылышками, с насеста перебрался на дерево, росшее рядом с будкой, и клювом постучал по стволу.

Первым поднял голову вверх любитель жареных попугаев. Левый его глаз был подбит снайперским ударом второго, того, что предпочитал вяленых. Правда, и у любителя вяленых на лице наблюдались признаки вмешательства посторонней силы, а на костюме был оторван карман. Но на ногах он держался тверже.

– Я, конечно, неученая птица, – начал Коломбо издалека, – у нас в Африке, откуда я родом, до сих пор проблема образования самая проблемная из проблем. Проклятое наследие колониализма, будь он неладен. Но отложим этот вопрос в сторону. Поговорим о другом, гораздо более для нас актуальном на данный момент, – об употреблении попугаев в пищу. Последние исследования ученых-гастрономов выявили интересную закономерность – тот, кто ест попугаев вялеными, живет в среднем на пять лет дольше того, кто ест нас вареными.

– Я же говорил! – обрадовался Кусаев. – А он мне, поганка этакая, еще и карманы рвать!

– Но, с другой стороны, те, кто едят нас жареными, живут на семь лет длиннее поедающих попугаев запеченными в тесте.

– Так-то вот! Слышал? Дольше! – Ломакин переложил пилу-ножовку себе под мышку, чтобы радостно потереть ладони. Звук получился громкий, но, если честно, не совсем радостный. Были в нем оттеночки грусти, можно даже сказать – тоски. Да и понятно – чему здесь радоваться? Ну, проживет он на семь лет дольше! Ну, навыманивает на пару сотен больше ножей и вилок для своего лысого командира. А дальше? Дальше-то все равно – могила.

Дойдя мыслью до этого неприятного слова, Ломакин выронил из-под мышки пилу-ножовку, и она, звякнув о корень дерева, отскочила и поранила своим острым зубом ногу его подельника.

Тот решил, что Ломакин хочет его зарезать, и со страху свалился в обморок. В свою очередь любитель жареных попугаев тоже не на шутку перепугался, подумав, что погубил товарища, и тоже брякнулся в траву без сознания.

Шум падения двух человеческих тел не остался незамеченным чутким пенсионерским ухом хозяина попугая Сидора Кузьмича Бубонина. В трусах, тапочках и красной пенсионерской майке он выбежал на ночной балкон с пожарной кишкой в руках. Снайперским ударом струи первым делом он смыл на землю пернатого своего помощника, затем, сместив прицел чуть пониже, окатил водой мертвецов. Те вскочили и со страшными криками, перепрыгнув через проволочную ограду, бросились уносить ноги. Очень скоро их крики съела голодная городская ночь.

Так шесток на попугаевой конуре не достался двум незваным гостям, вооруженным пилой-ножовкой. Вот и говорите после этого, будто попугай птица глупая и, кроме как повторять за хозяином какое-нибудь «дурак» или «брюква», больше ни на что не способна.

Глава 8. Поединок на ночном пустыре

А ночь все не кончалась и не кончалась. Медленно, с востока на запад, она тянулась, как змеиный царь Уроборос тянется за своим хвостом. И в этой черной черноте ночи трудно было разглядеть человека, пробирающегося пугливой тенью по заповедной территории пустыря.

Грызунов пробирался крадучись, с оглядкой – он не любил ночей. Нелюбовь эта началась в детстве, когда забывчивые родители Грызунова забыли однажды мальчика на полянке в пригородном лесу. Сутки он питался кореньями и дикими невкусными муравьями. Но самое для ребенка страшное началось, когда наступила ночь. Стали вдруг оживать деревья, они пугали крючковатыми пальцами, больно бросались шишками, стряхивали ему на голову воду и за шиворот сухие иголки. Юркие горячие светляки обжигали ему лицо и руки. Ухала над ухом сова. Корни вылезали наружу и норовили ухватить за ступни.

Натерпелся он в ту ночь хуже некуда. Правда, папа после этого случая позволил сыну, чтобы тот успокоился, две недели не чистить зубы и до полуночи смотреть телевизор. Но стойкое отвращение к ночи осталось у Грызунова навсегда.

Если бы не задание лысого, Грызунов ни за какие коврижки не отправился бы на ночной пустырь. Одна забота, как Ломакину и Кусаеву, иметь дело с каким-то там попугаем, с которым и сухорукий справится. Совсем другая – шагать по пересеченной местности, заминированной чеченскими террористами, чтобы долбать потом по гипсовой статуе тупым, как табуретка, зубилом.

Грызунов остановился, прислушался. Впереди как будто что-то гудело. Звук был благородный и мирный – так гудят саксофоны и трансформаторы. Но откуда быть на пустыре саксофону? Тем более в комплекте с саксофонистом. Следовательно, это гудят трансформаторы, и цель его ночного похода – мальчик на проволочной ноге – находится совсем близко. Поскольку на плане местности, который ему нарисовал лысый, главным для Грызунова ориентиром была трансформаторная будка. Грызунов достал зубило и молоток и двинулся на источник звука.

– Пароль? – вдруг спросили из темноты суровым, шлакобетонным голосом.

«Это еще что за оказия? – Грызунов остановился как вкопанный. – Тут рискуешь, ботинки стаптываешь, а ему еще пароль подавай!»

– Пароль? – переспросил он. – Вот сейчас зубилом-то долбану, будет тебе тогда пароль.

– Мария Пантелеймоновна, моя учительница в первом классе, – ответили на это из темноты, – нам в таких случаях говорила: прежде чем пошутить, подумайте, не будете ли вы выглядеть дураком после того, как пошутите. По-моему, ваша шутка именно к таким и относится.

Хорошо, что было темно, и тот, кто ему это сказал, не видел его лица. Грызунов покраснел, как свекла. Услышать такое не от кого-нибудь, а от гипсовой подделки под человека, было стыдно примерно так же, как поскользнуться на ровном месте.

– Значит, говоришь, говорила? – Грызунов вытащил зажигалку и посветил себе маленьким огоньком. В мечущемся газовом свете на разбитом постаменте из камня стоял мальчик на проволочной ноге. На его бледном, потрескавшемся лице, вечная, как на праздничной фотокарточке, отпечаталась гипсовая улыбка. Грызунов погасил огонь, не вынеся открытого взгляда этой честной, прямодушной физиономии, а заодно, чтобы поберечь газ. – Да я тебя, истукана каменного, одним ударом в порошок превращу, и никакая тебе Мария Пантелеймоновна не поможет.

– Что ж, попробуйте, посмотрю, что у вас получится. Только предупреждаю заранее: когда-то я имел полный комплект значков за заслуги перед пионерской организацией школы – БГТО, БГСО, БГПВХО, «Юный техник», «Юный натуралист» и «Юный турист». И еще: под Челябинском на Южном Урале на подземной американо-фашистской базе, куда меня однажды предательски взяли в плен во время летних школьных каникул, я, как знаменитый граф Монте-Кристо из романа Александра Дюма-отца, в одиночку прорыл подземный туннель к берегу реки Белой и вывел таким образом на свободу несколько сотен пленников, томившихся в подземных застенках. Так что, прежде чем угрожать, подумайте хорошенько, стоит ли ваша овчинка выделки. Это вам не у детей в песочнице отнимать резиновые игрушки!

Мозговые полушария Грызунова трудно терлись одно о другое, скрежеща, будто жернова мельницы. Золотая же мук а умных мыслей, сколько Грызунов ни старался, не заполняла закрома его головы. В голове была только м ука. «Долбить или не долбить?» – мучил Грызунова вопрос. С одной стороны, надо бы проучить негодника, раздолбать его в прах зубилом. А то стоит тут, гипсовое страшилище, смущает дурацкими разговорами про какое-то БГПВХО. С другой стороны, кто знает: вдруг он говорит правду? Долбанешь пару раз зубилом, а из кустов как полезут гипсовые да как накостыляют по физиономии грубыми, тяжелыми кулаками. Жаль, что кончился порошок злости! Тогда бы он, уж точно, не колебался.

– Послушай, – спросил он вдруг, – вот ты у меня пароль спрашиваешь. А для чего тебе он нужен, пароль?

– Потому что без пароля неинтересно, – ответил мальчик на проволочной ноге. – Без пароля человек пройдет мимо и сразу же про тебя забудет. А с паролем человек остановится, поговорит, расскажет что-нибудь новенькое.

– Ага. – Грызунов задумался. – И какой же этот самый пароль?

– Сказка, – ответил мальчик.

– Просто сказка? – Грызунов удивился. – Хорошо, есть у меня в запасе одна. Слушай. – Грызунов стал рассказывать.

Жили-были старик со старухой. И кроме сына, дочери да козы, не было у них в доме больше никакой живности. Вот однажды послал старик сына в лес козу караулить. Сын покараулил, покараулил да и пришел домой. Старик вышел на крыльцо и у козы спрашивает: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?» Коза-то и говорит:

Не сыта я, не пояна -

По горочкам скакала,

Осиночку глодала.

Вот старик сына-то бил, бил да и убил.

Пошла караулить дочь. Покараулила и пришла домой. Старик вышел на крылечко и спрашивает: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?»

Коза говорит:

Не сыта я, не пояна -

По горочкам скакала,

Осиночку глодала.

Старик-то ну дочь свою бить. Бил, бил да и убил.

Послал старик в лес старуху, чтобы та козу караулила. Вот старуха покараулила и пришла домой. Старик вышел на крылечко и спрашивает: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?»

Коза опять говорит:

Не сыта я, не пояна -

По горочкам скакала,

Осиночку глодала.

Вот он бил старуху, бил и убил.

«Дай-ка, – говорит старик после этого, – сам я нашу козоньку пойду караулить». Пошел. Возвращается. Спрашивает: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?»

Коза ему:

Не сыта я, не пояна -

По горочкам скакала,

Осиночку глодала.

Вот он козу бил, бил и убил. Потом пошел да с горя и удавился.

– Нравится? – спросил Грызунов. – Но это еще не все. Слушай, чем дело кончилось. Ведь коза-то на самом деле не умерла. Она притворилась мертвой. Ну так вот – встала она на свои копытца и только собралась пощипать травку, как откуда ни возьмись выбегает бородатый козел:

Взял козел козу за гриву,

Повалил на спину;

Черева – на дерева,

Кишки – на шишки,

Рожки да ножки

Разложил на окошке,

Головушку – под кустик,

Бородушку – на кустик,

Кожуриночку повесил на осиночку,

Тут козе и поминочки!

– Спасибо, – сказал мальчик на проволочной ноге, выслушав сказку до конца. – Когда я томился в плену на американо-фашистской подземной базе, у нас был тоже аналогичный случай. Только там была не коза, а корова. И убил ее не козел, корова стала жертвой обвала, когда по приказу американских хозяев наш управляющий герр фон Штюбе в нетрезвом виде проводил испытания землеройного атомохода «Дуайт Эйзенхауэр».

– Что же мне с тобой делать, мальчик на проволочной ноге? Делать мне с тобой что? – Левая рука Грызунова мучительно стискивала зубило, правая мяла молоток. – Не раздолбить я тебя не могу, тогда не получу порошок злости. Раздолбить тебя тоже жалко – парень ты не плохой, хоть и гипсовый. Да и вряд ли у меня получится тебя раздолбить со всеми твоими БГПВХО, БГСО и крупным опытом земельных работ на американо-фашистской военной базе. Посоветуй, пожалуйста, что мне делать?

– Очень просто, – ответил мальчик на проволочной ноге. – Ведь задание меня уничтожить дал вам лысый брюнет, не так ли?

– Так, – не стал кривить душой Грызунов.

– И нужно это ему, наверное, ради проволоки, из которой состоит мой скелет?

– Ради проволоки, – сказал Грызунов.

– То есть главное – не я, а проволока?

– Проволока, – подтвердил Грызунов.

– В чем тогда, спрашивается, проблема? Я для вас нахожу проволоку, вы ее отдаете лысому, и все довольны. Как говорится – и волки сыты, и овцы целы.

– Гениально, – сказал Грызунов.

– Есть здесь, правда, одна небольшая мелочь, один маленький пустячок, в общем-то не заслуживающий внимания.

– Какой же? – Грызунов удивился.

– Думаю, что причина столь пристального интереса к моей персоне со стороны лысого брюнета таится не в одной проволоке.

– В чем же еще? – заинтересованно спросил Грызунов.

– Во мне самом, – сказал мальчик на проволочной ноге. – Я для лысого брюнета одновременно немой укор и немой свидетель подозрительных его махинаций.

– То есть… – Грызунов упал духом.

– Вовсе нет, не то, о чем вы подумали, – успокоил его мальчик на проволочной ноге. – Просто нужно сделать все таким образом, чтобы я для лысого брюнета как бы больше не существовал.

– «Как бы» это как? В каком смысле? – не понял непонятливый Грызунов.

– В смысле, для него я бы стал невидимым, а для всех других оставался видимый.

– Но это невозможно! – взволнованно сказал Грызунов. – Наука в принципе отрицает саму идею пошива шапок-невидимок как в промышленном, так и в индивидуальном масштабе.

– Шапок – да, – возразил ему мальчик на проволочной ноге. – Но есть специальная мазь, преломляющая солнечные лучи в зависимости от взгляда наблюдателя. Если наблюдатель смотрит на тебя дружелюбно и не замышляет против тебя никакой каверзы, тогда он тебя видит прекрасно. И наоборот, если он, как лысый брюнет, желает твоей погибели, натираешься невидимой мазью, и наблюдатель тебя не замечает.

– Потрясающе! – сказал Грызунов.

Тем временем чуточку просветлело. Громады многоэтажных зданий, вплотную обступивших пустырь, открывали заспанные глаза и зевали приоткрытыми форточками. Где-то на далеком балконе закукарекал одинокий петух. Выросший в городской неволе, голос он имел неестественный, как русская народная песня в исполнении солистов Большого театра.

Мальчик на проволочной ноге рассеянно рассматривал Грызунова. Взгляд его был тяжелый; наверное, половиной сознания пребывал он где-нибудь далеко – в тех самых подземных норах, куда его занесло однажды злодейским поворотом судьбы. А может, он раздумывал о причинах, делающих людей завистливыми, замышляющими против других зло, и, как результат этого, ухудшающих человеческое здоровье и сокращающих людям жизнь.

– Не будете ли вы так добры позвать сюда одного человека. – Мальчик на проволочной ноге стряхнул с себя пену памяти и пригасил фитиль размышлений. – Это дядя Петя, мой друг, опытный картофелевод-любитель. Слева от трансформаторной будки в зарослях сухого чертополоха дядя Петя держит маленький огород. Только, когда придете, непременно ему сообщите, что вы от меня. Не то он человек вспыльчивый, решит, что вы воруете у него картошку, и могут быть неприятности. Скажите дяде Пете про мазь – я знаю, у него есть, он, когда картошку растит, этой мазью ботву смазывает, чтобы не привлекать внимание колорадских жуков и прочих вредителей картофельного хозяйства. А вы у дяди Пети возьмете проволоку, сколько вам нужно. Договорились?

Глава 9. Дед Архимед

Лето близилось к сентябрю, к школе и календарной осени. Природа примеривала к себе пестрые осенние платья, но погода держалась теплая, веселая и почти без дождей.

До школы оставалось четыре дня, и супердевочке Уле Ляпиной хотелось их провести так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно проведенное время.

Она тихо сидела на деревянном борту песочницы и смотрела, как умный мальчик Никитка Ладушкин играет в милицейскую машину. Тихо Уля сидела потому, что думала. Думать ей никто не мешал – Никитка играл в свою игру молча, он сидел и мигал глазами, изображая мигалку. Думала Ульяна одновременно о двух вещах. Первая – для чего нужны были лысому все эти железные мелочи, которые он выменивал у детей? Сдавать их в металлолом? Невыгодно. Торговать ими возле рынка, как это делают безработные и старушки? Но на много ли наторгуешь старыми кривозубыми вилками и подержанными тупыми ножами, которыми звякали о тарелки еще Улины прадедушки и прабабушки.

Вторая вещь, не дававшая ей покоя, выполнит ли лысый брюнет свое обещание, которое он дал ей вчера?

Лодочкой легла на песок лопоухая тень Моржова.

– Мне на первое сентября подарят котенка, серенького, – сообщила тень мрачно, как положено всякой тени.

Никитка Ладушкин перестал мигать и сразу из машины с мигалкой превратился в обыкновенного человека.

– Хочешь я твоему серенькому котенку на первое сентября подарю стихотворение Жуковского? Хорошее, котенку понравится.

– Хочу, – сказал Пашка грустно.

– Слушай и запоминай. – Никитка Ладушкин приосанился и прочитал с выражением:

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит.

– Спасибо, – поблагодарил Пашка. – Только причем тут козлик?

– Козлик на всякий случай. Вдруг тебе вместе с котенком подарят козлика?

– Не подарят, – вздохнул Моржов. – Котенка я уже променял на перочинный ножик с десятью лезвиями, пилочкой и пинцетом для изучения почтовых марок.

– Покажи, – Никитка протянул руку, – ни разу таких не видел.

– Нету у меня больше ножика. – Пашка опустил голову. – Ни ножика, ни котенка, ничего у меня больше нету.

Супердевочка внимательно посмотрела в набухшие глаза Пашки. Тот не выдержал ее взгляда и отвернулся. Уле сразу всё стало ясно.

– Лысый? – спросила супердевочка грозно, уже заранее предвидя ответ.

Пашка молча, не поворачиваясь, кивнул.

– И что же, интересно, он тебе подсунул на этот раз?

– Билет на Луну.

– Куда, куда? На Луну? – обалдело переспросила Уля.

– Он сказал, что сегодня с площадки перед магазином «Золотой ключик» специально в честь первого сентября стартует ракета со школьниками. Полетят только отличники и четверочники, а троечникам, таким, как я, билеты не продают. Капитан ракеты его знакомый, и он ему по знакомству уступил последний билет. Но взрослых на Луну не берут, потому что они тяжелые и нужно очень много горючего, чтобы ракета преодолела силу притяжения Земли. Поэтому он готов обменять билет на Луну на мой малюсенький перочинный ножичек, у которого не триста, не двести и даже не пятьдесят, а всего-навсего десять лезвий.

– И ты, конечно, сразу же поменялся! – с усмешкой сказала Уля. – Моржов, Моржов! – Супердевочка безнадежно махнула рукой. – Это надо же – на Луну! Где только такие дремучие существа берутся, не понимаю?

– Я… я… – Губа у Пашки затряслась, как у зайца из стихотворения про деда Мазая. – Я даже на Черном море никогда не был. Валька, моя сестренка, была, а я тогда ангиной болел, и меня не взяли. А тут – на Луну!

– Нет, ну каков обманщик! Он же мне честное слово дал, что больше никогда никого не будет обманывать. – Уля от гнева колотила кулаком по песку, словно именно здесь, в песочнице, окопался этот лысый хитрец. Затем поднялась на ноги и спросила у Пашки: – Когда ты с ним поменялся?

– Час назад.

– Где?

– За первым корпусом двадцать восьмого дома, где качели ломаные. Там еще скамейка в кустах.

– Поздно. – Уля посмотрела в ту сторону. – Не будет же он сидеть на одном месте, тебя, дурака, дожидаться, когда ты с Луны вернешься. Хотя… – Уля задумалась. – Лысые такие непредсказуемые. На всякий случай надо сходить проверить. Но как бы так сделать, чтобы подойти к нему незаметно? Что бы мне такое придумать?

– Переодеться, – подсказал ей Никитка Ладушкин.

– Правильно, – согласилась Уля. – Только в кого?

– Лучше всего переодеться в какого-нибудь незаметного старичка. В деда Архимеда, к примеру.

– Знаю, это который в бочке, – сказал Моржов.

– В бочке – это дед Диоген, – поправил его Никитка, – а дед Архимед это у которого есть торпеда.

Примерно через двадцать минут к утопшей в дремучих кустах скамеечке вышел мелкий скрюченный старичок, опирающийся на лыжную палочку. В бороде по цвету и запаху напоминающей классическую мочалку и в заправленных в зеленые валенки вылинявших буденновских галифе, в одноухой солдатской шапке с вмятиной в форме пятиконечной звездочки и в черных диверсантских очках, закрывающих пол-лица и уши, он был вылитый дед Архимед – для окончательного сходства с последним не хватало только торпеды. Маленькими старческими шажками доковылял он до скамейки в кустах и увидел следующую картину.

– Хватит! Надоело! В болото! – Лысая знакомая личность, топая нечищеными ботинками, ходила взад-вперед вдоль скамейки. Перед личностью с поникшими головами на скамейке сидели двое. Рядом с ними сидел и третий, только вид у этого третьего был немного жизнерадостней, чем у этих двух. То и дело лысый брюнет руки возносил к небу и обращался к небесным авторитетам, жалуясь на нерадивых помощников: – Для них стараешься, недоедаешь, недопиваешь! На них горбатишься, как двугорбый верблюд! Для них жизнью рискуешь, о здоровье уже не говорю! А им не справиться с какой-то пернатой дрянью! С каким-то глупым недоразвитым попугаем! Ухожу! Сегодня же! – Лысый повернулся спиной к помощникам. – В глушь! В Каркалово! От вас подальше! – Он сделал несколько шагов от скамейки. – Карету мне! Коня мне! «Мерседес»! «Боинг»! Все равно что!.. – Он осекся, заметив недалеко от себя маленького, незаметного старичка, опирающегося на лыжную палку. – Дедушка, вам чего? – спросил он неприветливым тоном.

Старичок почесал за ухом и скрипучим голосом произнес:

– Я, конечно, сильно извиняюсь, но я старый, усталый, больной дед Архимед, страдающий подагрой, хроническим плоскостопием, а также язвой двенадцатиперстной кишки и ангеоцеребральным склерозом в последней стадии. Можно я посижу тут с краешку, у меня ножки устали, хожу не евши, не пивши которые, почитай, сутки, не имея ни приюта, ни сострадания.

– Садитесь, дедушка, – разрешил лысый, еще не успевший принять с утра достаточно порошка злости. – Вот тут с краю, от этих остолопов подальше. Но сразу предупреждаю: милостыни не подаем.

– Я, конечно, извиняюсь, но кто вы, добрые люди, такие будете? – спросил незнакомый дедушка, присаживаясь на край скамейки.

– Ямокопы мы, – пошутил лысый. – Ямы копаем.

– Большие ямы-то? – поинтересовалась супердевочка Уля Ляпина, переодетая в дедушку Архимеда.

– Это, дедушка, смотря какие у кого габариты. Вы вот маленький, для вас яма полагается маленькая. А были б вы, к примеру, побольше, для вас и яма полагалась бы больше.

– Ага, – кивнула супердедушка Архимед. – В Фыркалово, про которое вы давеча говорили, у вас, наверное, я извиняюсь, дача?

– В Фыркалово у меня проживает больная тётя, которую я не видел с детства. Однажды она подавилась куриной косточкой: тётя ее съела специально – чтобы та не досталась соседской собаке Ваське, очень мерзкому и опасному типу. Тётя – единственный человек на свете, от которого я ничего не скрываю. С ней я могу поделиться самыми заветными тайнами.

– Ага, – повторила супердедушка Архимед, поднимаясь. – Посидели, пора и честь знать. Спасибо этому дому, пойдем к другому. Будете в вашем Зыркалове, передавайте тете привет. Скажите, старый дедушка Архимед желает ей скорейшей поправки.

Глава 10. Поездка в Фыркалово

Очень скоро супердедушка Архимед снова превратился в супердевочку Улю Ляпину. Борода была отправлена на крючок в ванную, галифе и одноухая шапка – в семейный музей боевой славы, а валенки засунуты в глубину антресоли – в них обычно держали недозрелые помидоры, чтобы те набирались силы.

Когда вещи были возвращены на места, Уля Ляпина уселась перед трельяжем, чтобы видеть себя из трех положений сразу. Это ей помогало думать. Она потерла пальчиками виски, и три ее зеркальные близнеца повторили это движение.

– С чего начнем? – спросило отражение слева.

– С совести, с чего же еще, – ответило ему отражение справа. – Вопрос простой: хорошо ли шпионить, пусть даже за плохими людьми?

– Шпионить всегда нехорошо, – сказало отражение посередине.

– Но есть шпионы, а есть разведчики, – возразила Уля. – Возьмем, к примеру, Рихарда Зорге. Если бы он не сообщил о готовящемся нападении на нашу страну немецко-фашистских захватчиков, враги напали бы на нас неожиданно и потерь было бы больше.

– Исторические примеры не в счет. Тем более что Рихарду Зорге все равно никто не поверил, – сказало отражение слева.

– И потом – это он для нас был разведчиком. Для немцев он был самым обыкновенным шпионом, вынюхивающим военные секреты по заданию враждебного государства, – добавило отражение справа.

– А Джеймс Бонд, когда он приплыл на остров доктора Но, чтобы спасти мир от атомного маньяка? А неуловимые мстители в штабе у белых? А Штирлиц в конце концов? – Уля не хотела сдаваться.

– Все это выдуманные истории. Не из жизни, – улыбнулось среднее отражение.

Так они спорили долго. Когда Улины аргументы иссякли, супердевочка прибегла к последнему, самому убедительному.

– Мне просто интересно, – сказала она.

– С этого бы и начинала. – Теперь заулыбались все отражения сразу.

– Предлагаю компромисс, – сказало среднее отражение. – Ты отправишься в это самое Фыркалово и попытаешься выяснить тайну ножей и вилок, но при этом будешь сильно переживать, что поступаешь нехорошо. Согласна?

Уля была согласна.

Она легко отыскала на карте маленький кружочек поселка, узнала через справочную расписание пригородных поездов, написала родителям записку, что будет поздно, а скорее всего, останется ночевать у подруги, предупредила подругу о возможном звонке родителей и что им в этом случае говорить, с помощью помады и теней добавила себе возраста, надела дедушкины очки с обыкновенными стеклами – для важности и ученого вида, – съела три бутерброда с сыром, выпила пакет фруктового йогурта и поехала на вокзал.

Первый, кого она встретила на платформе в Буркалово, был рыжий лохматый пес с умными, внимательными глазами. Хвост у пса зачем-то был завязан узлом. Пес задумчиво разглядывал пассажиров, вялой струйкой вытекающих из дверей вагона, ткнулся носом в чью-то расхлябанную тележку, увернулся от туфли толстой тётки, которой эта тележка принадлежала, и неуверенно направился к супердевочке.

– Как дела? – спросила его Ульяна.

– Помаленьку, – вежливо ответил ей пес. – Думал вот хозяина своего встретить, так он опять, наверное, у друга в городе загостился. Значит, ждать его теперь не раньше чем к четвергу – раньше он от друга не приезжает. – Пес вздохнул и добавил грустно: – Ладно, как-нибудь дотяну. Нынче, хорошо, год грибной, можно подберезовиками питаться.

– А почему у тебя хвост узлом? – деликатно поинтересовалась Уля.

– Это мой хозяин, – ответил пес. – Он всегда, когда хочет что-нибудь не забыть, мне узлы на хвосте завязывает. На память.

– И что же он хотел не забыть в этот раз?

– Пес его знает! – зевая ответил пес. – Вот приедет сюда в четверг, может, тогда и вспомнит.

– Послушай-ка, – супердевочка внимательно посмотрела на пса, – а звать тебя, случайно, не Васька?

– Васька, – ответил пес.

– А не тот ли ты будешь Васька, из-за которого одна местная жительница подавилась куриной костью и никак теперь не может эту кость из себя вытащить?

– Тот, – не стал отпираться Ваька. – Только это она принципиально с костью не расстается, чтобы косточка никому не досталась.

– Где же эта местная жительница проживает, на какой улице? Имя ее как? Как фамилия?

– Известно где – рядом с домом, где живем мы с хозяином, забор в забор. Соседка она нам, – охотно сообщил Васька. – Вот фамилию ее я забыл, сложная такая фамилия, особенно для песьего уха. Здесь, в поселке, нам фамилии ни к чему, здесь народ не по фамилиям называют. Вон дяденька на елке сидит, – Васька правой передней лапой показал на кривоватую елочку, растущее среди пеньков и березок рядом с красным станционным строением, – это Статор. А это Ротор. – Васька показал на другого дяденьку, который бегал вокруг елки кругами. – Попробуй, крикни Статора по фамилии – да он со страху на землю сверзится, подумает, уж не случилось ли что. А так – Статор и Статор, – и спокойнее, и легче запоминается. То же самое и наша соседка. Местные ее зовут Проглотидой – она что в рот себе ни положит, так не жует, а сразу проглатывает. Ты ее троюродная сестра?

– Нет, – ответила супердевочка, – не троюродная. Я вообще ей никакая не родственница.

– Это я почему спросил. Тут за полчаса до тебя с поезда сошел один дядя. Он тоже про Проглотиду спрашивал – как до ее дома добраться. Я-то думал он колбасой меня угостит, так он вместо колбасы сначала ущипнул меня за ухо, а потом дал какой-то стеклянный шарик. Я чуть клык не сломал от этого его угощения.

– Пожалуйста, – заторопилась Уля, – расскажи мне скорее, как пройти к ее дому. Не то лысый откроет ей свою тайну, пока меня нет, и получится, я напрасно съездила.

– Не получится, – ухмыльнулся пес. – Я его круговой дорогой послал, а это сорок минут как минимум. Мы будем у Проглотиды раньше.

Они быстро сошли с платформы и по тропинке завернули в лесок, где живописные кучи мусора чередовались с невзрачной флорой, состоящей из побитых деревьев. Среди деревьев бродили чайки, отыскивая дорогу к морю. На них каркали злодейки вороны, но близко подлетать не решались из-за разной весовой категории.

Лесок кончился, начались дома, обступившие широкую улицу, которая выводила к озеру. Васька, видно, был своим человеком среди местного собачьего населения – он на каждом шагу здоровался и отвлекался на досужие разговоры. Супердевочка нетерпеливо переминалась и умоляюще смотрела на пса, когда тот уж чересчур обстоятельно обсуждал с каким-нибудь старожилом чью-нибудь собачью жилплощадь.

Озеро лениво лежало в окружении цепочки холмов. Между холмами под высокими соснами стояли маленькие разноцветные домики. До них было еще далеко, и дорожка бежала медленно, ленивая, как местные жители, не привыкшие ни к спешке, ни к суете. Она то пряталась в зеленой осоке, то выскакивала на теплый пригорок и подмигивала Ваське и супердевочке стеклышком от разбитой бутылки.

– Самый дальний, с зеленой крышей, – пес показал вперед, на веселое разноцветье крыш, – это дом Проглотиды. А тот, что с красной, который рядом, – это дом наш.

– Василий, – спросила Уля, – там, где сосна обломана, перед той вон горбатой горкой, что это так ярко блестит? Ой, оно еще и движется в нашу сторону.

Зорким собачьим глазом Васька стал всматриваться в предмет, привлекший внимание супердевочки.

– Лысина, – сказал он через четверть минуты. Затем подумал и уточнил для ясности: – Лысина человеческая обыкновенная.

– Это же он, брюнет! Васенька, миленький, ну скорей же! – Уля побежала вприпрыжку по упругой дорожке к цели, зеленеющей между рыжих сосен. Васька тоже припустил рысью, если можно применить такой термин к благородному собачьему бегу.

Через некоторое короткое время Уля уже стучалась в дверь домика под зеленой крышей. Васька выглядывал из-за изгороди, делящей приусадебные участки на «свое» и «чужое». На нем была маска из лопуха с маленькими дырочками для глаз.

Глава 11. В гостях у тёти

Выше мы уже говорили, что при помощи простейшего мокияжа супердевочка прибавила себе возраста, а благодаря дедушкиным очкам – важности и ученого вида. Поэтому, когда Проглотида открыла перед супердевочкой дверь, на крыльце стояла важная ученая дама и важным голосом объясняла ей цель своего визита:

– Я известный во всем мире специалист по изучению застрявших в человеческом организме куриных косточек. – Пока тётя туго соображала, что такое «человеческий организм», супердевочка проникла в прихожую, которая в переводе на деревенский называется «сени». – О вашем случае говорит весь ученый мир, ваше имя повторяют в лекциях ведущие светила медицинской науки, вы знамениты, как собака Павлова и палочка Коха, вместе взятые. За обладание куриной косточкой, которая в вас застряла, борются одновременно Кунсткамера в Петербурге и Павильон птицеводства на ВДНХ в Москве. И знаете, – супердевочка понизила голос и заговорщицки подмигнула хозяйке, – вашим случаем сильно интересуются Шведская Королевская Академия и Нобелевский комитет. Но об этом, – Уля подмигнула опять, – пока никому ни слова. Надеюсь, вы понимаете, почему?

Проглотида, разинув рот, слушала пулеметную дробь, слетающую с языка супердевочки, а та уже сидела за кривоногим столом хозяйки и катала по голой клеенке катыш из билета на электричку.

– Тётя! – внезапно раздалось от порога.

Проглотида переключилась на дверь. Там стоял ее дорогой племянничек и улыбался ей образцовой улыбкой, как в рекламе зубной пасты «Блендамед-ультра».

– Тётя, – ненаглядный племянник раскинул над тётей руки, чтобы заключить свою дорогую родственницу в пламенные объятья, – вы единственный человек на свете, от которого я ничего не скрываю. С вами я могу поделиться самыми заветными тайнами – хоть секретом порошка злости, хоть загадкой ножей и вилок, которые я вымениваю у доверчивых детей на поддельные конфеты на палочке.

Тётя только моргала глазами, раздираемая противоречивыми чувствами: черной жадностью – вдруг гости захотят чаю, а это значит непредвиденные расходы на сахар и кипяток, – и жадностью белой – очень уж ей хотелось получить Нобелевскую премию, на которую намекала гостья.

Услышав про заветные тайны, супердевочка навострила уши. Но лысый вместо того, чтобы начать делиться с тётей секретами, предался воспоминаниям детства.

– А помните, дорогая тётя, как однажды я прицепил вам на нос прищепку и вы весь день бегали за мной с кочергой и обзывали меня плохими словами? А как я вас в колодец столкнул, помните? То-то смеху было, когда вы вылезли из колодца с ржавым ведром на голове. – Лысый племянничек рассмеялся – должно быть, повторяя тот давний смех. – Ну а стул? Стул помните, к которому я вас клеем приклеил, чтобы вы не мешали мне выковыривать из вашей копилки гривеннички?

Воспоминания о счастливом детстве сменились сетованиями на суровое настоящее.

– …Тружусь не покладая спины, – жаловался лысый брюнет. – Я, отец русского лохотрона, а езжу, как какой-нибудь затюканный кандидат наук, на трясучих трамваях и электричках. Другой на моем месте давно гонял бы на «Ломбарджини» или на «Бентли», кушал одни пирожные и пил с утра до вечера пепси-колу. А все потому что недостаточно во мне еще злости, ой, недостаточно! То есть днем-то я хожу злой, днем я порошок принимаю, а вот ночью вынужден ходить добрым, потому что сплю. Тётя! – Лысый сделал таинственное лицо, и супердевочка подумала: «Наконец-то!». Но вместо долгожданных секретов, лысый снова заговорил о своем. – Тётя, вы не поверите! Мне во сне добрые дела снятся! Вот сегодня – просыпаюсь в страшном поту. Представляете, мне приснилось, будто я в кафе «Светлячок» помогаю какому-то безрукому инвалиду макать в горчицу сосиску.

В глазу у тёти заблестела слеза сочувствия. За все время, которое Уля провела здесь, Проглотида ни вымолвила ни слова. Оно понятно – с костью, застрявшей в горле, можно лишь мычать и похрюкивать, что она попеременно и делала.

– Вы, наверное, соседка будете? – заметил наконец супердевочку тётин племянник. – Какие нынче виды на урожай? Брюква, хрен задались? Заморозки, засуха не свирепствовали? Насекомые-вредители не вредили?

– Нет, – сказала супердевочка, – не вредили.

– Тогда не плохо бы нам чайку – живот погреть и, вообще, поужинать. – Племянничек посмотрел на тётю.

Та сидела как сидела, даже не сдвинулась. Жадность черная одолела белую. «Чем нобелевский журавль в небе, лучше тощая синица в руке», – видимо, решила она.

– Так как насчет чайку, я не понял? – Племянник почесал лысину.

Тетушка опять промолчала.

Племянник попросил в третий раз.

Тетушка была как кремень.

Лысый вдруг насупился, помрачнел и из голубя превратился в грифа.

– Я к ней, понимаешь, со всей душой! – сказал он, ворочая желваками. – Я готов с ней поделиться по-родственному и секретом порошка злости, и загадкой ножей и вилок! А она мне, ботва морковная, чашку чая налить не хочет! Тётя называется! Зря я вас, дорогая тётя, супом из поганок не отравил, когда вы ящуром однажды болели. Знал бы, отравил непременно!

– Хотите я на станцию сбегаю, куплю кефира? – Супердевочке вдруг сделалось неудобно за чужое негостеприимство: всё же человек ехал, на билет тратился, тётю свою навестить хотел – а ему стакана чая не подадут. Она сняла дедушкины очки с обыкновенными, прозрачными стеклами. И сразу сделалась не ученой дамой, а супердевочкой Улей Ляпиной – не помогли даже помада и тени.

– Хватай ее! – закричал лысый брюнет, мгновенно забыв про чай. – Вяжи ее бельевыми веревками! Затыкай ей рот вафельным полотенцем! Это же знаменитая супердевочка Уля Ляпина, не дающая мне шагу ступить спокойно по преступной, кривой дорожке. Я же целый час был вынужден оставаться добрым по милости этой самой Ляпиной. Не прощу!

На полусогнутых, растопырив руки, как футбольный вратарь Лев Яшин, лысый со смертельной ухмылкой медленно надвигался на супердевочку. Проглотида уже откуда-то волокла моток бельевой веревки и новое вафельное полотенце.

Но тут случилось невероятное. Веревка и полотенце выпали у нее из рук, и если бы только одни веревка и полотенце. Вместе с ними пулей выскочила у Проглотиды из горла та заветная куриная косточка, претендующая на Нобелевскую премию.

Причиной была страшная зеленая рожа, выглядывающая из приоткрытой двери и смеющаяся нечеловеческим смехом. Вы, наверное, уже догадались, что это был никакой не черт, а новый Улин приятель Васька, только в маске из листа лопуха с дырочками.

Но ни Проглотида, ни лысый брюнет этого, понятно, не знали.

– Изыди! – крикнула Проглотида и принялась осенять воздух святым крестом, чтобы этим доступным средством прогнать с порога врага рода человеческого.

Враг же рода человеческого, вместо того чтобы послушно провалиться в тартарары, добавил к страшной зеленой роже еще и страшный лохматый хвост с прилипшей к нему шишкой чертополоха. Хвост стал последней каплей, переполнившей чашу тётиного терпения. Она с воплем бросилась к распахнутому окну и ласточкой прыгнула на огородные грядки. Вслед за тётей совершил прыжок и племянник, но уже не ласточкой, а солдатиком. Звук хрустящей под ногами капусты и жалобные вздохи укропа долго еще стояли в ушах Ульяны и ее лохматого друга.

Глава 12. «С вами говорит робот»

Справедливость восторжествовала – похищенная куриная косточка нашла своего законного обладателя. Это была единственная удача супердевочки Ули Ляпиной за сегодняшний долгий день. Не считая, конечно, приобретения нового надежного друга в лице хвостатого Васьки.

Они с псом больше часа просидели в кустах смородины, наблюдая за опустевшим домом. Проглотида вернулась домой одна, без племянника. На плече она несла толстое осиновое копье, в руке бутылку с фирменной надписью на наклейке: «Святая вода». Обрызгав из бутылки порог, Проглотида взяла в руку копье, резко толкнула дверь и метнула свое осиновое оружие в дверной проем. В доме раздался звон бьющейся стеклянной посуды, плавно перешедший в тоскливый хозяйкин стон.

Уля с Васькой прождали еще около часа, но лысый так и не появился. Наверное, страх перед силой ада пересилил родственные чувства племянника, и он, благополучно избежав когтей дьявола, уехал на электричке в город.

Больше в Фыркалово дел у Ульяны не было. Оставалось тоже собираться и ехать.

– Будешь в наших краях, заходи в гости. Адрес ты теперь знаешь, – сказал Василий, когда они прощались на станции. – А то, – пес с надеждой помахал перед ней хвостом, – оставайся до четверга у нас, пока хозяин из города не приехал. В шахматы поиграем, в лес за грибами сходим. Я здесь все грибные места знаю. Или раков пойдем ловить. Знаешь, какие в нашем озере раки? Во какие! – Пес показал лапами. – Они ж у нас, когда коровы на водопой идут, к вымени клешней пристегнутся и висят себе, молоком питаются, пока сами от сытости не отвалятся. А завтра, хочешь, я тебе блинов с утра напеку? Любишь блины со шкварками? – Пес заискивающе заглядывал в глаза супердевочке, не зная, что бы ей предложить такое, чтобы она осталась.

– Спасибо, Вася. – Супердевочка погладила его по спине. – Я, когда в другой раз приеду, обязательно у вас поживу. И за раками тогда сходим, и в шахматы поиграем. А сейчас, прости, пожалуйста, – не могу. Больно мне не дает покоя этот лысый обманщик. Он же, пока меня в городе нет, все ножи и вилки успеет у людей выманить. И ведь, главное, – непонятно для чего ему это надо. А вдруг он какой-нибудь привередливый людоед, который всякий раз, когда человека съест, меняет себе столовый прибор?

– Жалко, – сказал Васька, понурив голову. – С тобой интересно.

Они пожали друг другу – она лапу, он ей ладонь, – и Васька, сиротливо оглядываясь, побежал по дорожке к дому. Ждать поезда он не стал – не хотел выдавать перед новым другом собачьи чувства.

На платформе, кроме супердевочки и какой-то бабули, мирно дремлющей на ближней скамейке, не было ни одного человека. Уля спустилась к станции и увидела на стене телефон.

«Нужно позвонить на пустырь, – подумала супердевочка. – Лысый наверняка уже в городе. Хорошо бы предупредить дядю Петю и мальчика на проволочной ноге, чтобы ждали его визита. Пора уже наконец выяснить, что он делает в трансформаторной будке».

Рука ее потянулась к трубке.

– Дедушка Петя? – спросила Уля, набрав номер дяди Петиного мобильника. Телефон у дяди Пети был именной, его старому огороднику подарило Общество ветеранов-картофелеводов на 225-летие со дня посадки первого картофельного клубня в России. Мобильник был предметом особой гордости дяди Пети.

– Алло? Дядя Петя слушает! – послышался сквозь шелест картофельной ботвы знакомый стариковский басок. Затем в трубке раздался треск, и бас превратился в тенор.

– Хрю-хрю! – услышала супердевочка. – Дядя Петя временно вышел из строя. В дяде Пете перегорела лампочка. Повторяю: перегорела лампочка. Срочно вызывайте электрика.

– Какого электрика? Что за чушь? – возмутилась Уля. – Кто это говорит?

– С вами говорит робот, – ответила ей ехидно трубка.

«Бред какой-то, – решила Уля. – Что-нибудь на телефонном узле».

– Телефонный узел здесь ни при чем. Связь осуществляется через спутник, – прочитала мысли супердевочки телефонная трубка и хрюкнула два раза: – Хрю-хрю!

Что-то в этих хрюках было знакомое – даже не в самих хрюках, а в том, с какой издевательской интонацией хрюкает этот подозрительный голос, якобы принадлежащий роботу.

«Лысый брюнет! Ну конечно же! Кто, кроме этого обманщика, может так отвратительно хрюкать!»

Уле Ляпиной вдруг сделалось неуютно. Супердевочку охватила тревога. Она здесь, далеко от города, а этот вредный мерзавец там, на дяди Петиных картофельных грядках, рядом с ее беззащитным другом, стареньким картофелеводом-любителем. Может, как раз сейчас, в эту самую роковую минуту загребущая лапа лысого, вооруженная ворованной вилкой, пронзает дяди Петину грудь и тянется к его доброму сердцу. Уля вздрогнула. Она крикнула в трубку: «Эй!» Она топнула от гнева ногой. Но трубка лишь слабо пикала и в ответ не говорила ни слова.

Уля бросила трубку на рычажок. Ну где же эта чертова электричка! Почему так всегда бывает: когда надо лететь, спешить, нестись на всех парах к человеку, чтобы выручить его из беды, обязательно или чинят рельсы, или ток в проводах кончается, или что-нибудь меняется в расписании.

Наконец из-за лесистого поворота высунулся зеленый нос приближающегося к платформе поезда. Уля быстро прошла вперед, в самое начало платформы.

– Дяденька машинист, – сказала она, заглядывая в водительское окошко, – здравствуйте, я супердевочка Уля Ляпина.

– Ого! – сказал машинист. – Очень приятно. Нечасто приходится встречать на пригородных платформах супердевочек. Что же тебе, супердевочка, надо?

– Дело очень срочное. Понимаете, мне как можно скорее нужно попасть в город. Там человек в беде! Не могли бы вы прибавить скорость вашего поезда? Пожалуйста!

– Понимаю! – сказал машинист. – Только как же я могу увеличить скорость, если поезд идет строго по расписанию. Ты представь, люди ждут на платформах, а я, к примеру, вместо двадцати одного пятнадцати прибываю на станцию в двадцать один ноль ноль. Нет, девочка, не могу. Не имею такого права. Расписание на железной дороге это святое. Это как самые главные часы нашей родины, которые на Кремлевской башне. Извини, ничего не могу поделать.

Уля Ляпина опустила голову и, если бы не была супердевочкой, обязательно бы сейчас расплакалась.

– Погоди-ка, – вдруг сказал машинист, сдвинув на бок форменную фуражку. – На участке от Десяткино до Девяткино идут строительные работы. Там рабочие подновляют насыпь и частично меняют шпалы. Поезда следуют по запасной ветке, а на ней ни одной станции. Залезай! – Он открыл дверь, приглашая супердевочку занять место отсутствующего помощника. – Полчаса сэкономленного времени я тебе обещаю. А Девяткино это уже город. Там метро. Под землей доберешься быстро – быстрее, чем от вокзала.

– А вы? – заволновалась Ульяна. – Вам же надо быть в городе строго по расписанию! А вы приедете на полчаса раньше. Вас за это не накажут?

– Не накажут, – сказал водитель электропоезда. – В Девяткино дам поезду передышку, сбавлю скорость на перегонах, на станциях постою подольше. За меня не переживай, мы, машинисты, народ бывалый. На нас можешь всегда рассчитывать, особенно, когда человек в беде.

Тем временем загорелся зеленый, водитель дал сигнал к отправлению, и вот уже за стеклом кабины замелькали пригородные пейзажи.

Глава 13. Лысый возвращается в город

Супердевочка ведь почему супердевочка? Потому что ей все вокруг помогают – и люди, и собаки, и машинисты пригородных поездов, и крутые байкеры, вроде Фредди Крюгера, и скромные испытатели мухолетов. Носороги и бегемоты – даже те наверняка не откажут в помощи супердевочке, окажись она, например, в Африке. Не говоря уже про африканских слонов.

Но это так, к слову. Чтобы вы знали, что без помощи людей, которые нас окружают, супердевочке не то что злодея не победить, ей не справиться с такой глупой привычкой, как грызть ногти или чавкать во время еды.

Пока Уля караулила брюнета в кустах, пока дожидалась поезда и ехала на нем до Девяткино, в городе происходили события, не менее занимательные, чем в пригороде. Начались эти события просто – с чаепития на дяди Петином огороде.

Дело в том, что после инцидента на пустыре и последовавшего за ним визита к старому картофелеводу-любителю, Грызунов, компаньон брюнета, долго и мучительно размышлял о природе добра и зла. Вспомнил детей в песочнице, у которых он отнимал игрушки, сравнил их простодушные лица с собственным отражением в зеркале, перечитал стихотворение Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо» и решил, что с него довольно! Хватит жить обманом и гнусностями! Хватит, как какая-нибудь пиявка, сосать кровь у населения любимой родины! Хватит юлить и жадничать! И – хватит подчиняться приказам лысого хитрюги и вымогателя!

Когда чуть позже на скамейке в кустах понурые Ломакин с Кусаевым готовы были провалиться сквозь землю под злобным взглядом своего лысого командира, Грызунов держался спокойно и даже с вызовом настукивал каблуком популярную матросскую песню из оперетты Дунаевского «Вольный ветер». А вываливая куски арматуры, которые ему дал дядя Петя, – якобы нарубленные останки мальчика на проволочной ноге, – Грызунов как бы случайно вместо портфеля пару железяк поржавее сбросил лысому на его ботинки. Грязней от этого ботинки не стали, зато чувство, испытанное нашим героем, сравнимо было с чувством богатыря Ильи Муромца, оттяпавшего у идолища поганого его поганую басурманскую голову. И наконец порошок злости, выданный ему лысым как поощрение, он отдал провинившимся Кусаеву и Ломакину – безвозмездно, за простое «спасибо», – не оставив себе ни крошки.

Поэтому ближе к вечеру, сидя за столом из фанеры и прихлебывая сладкий цейлонский чай на маленьком огородике дяди Пети, он чувствовал себя легко и свободно, как вольный ветер из упомянутой оперетты.

– Говорите, порошок злости? – спросил хозяин огорода у гостя, задумчиво разжевывая чаинку. – Нет, не знаю про такой порошок. Может, трудовой злости? Такой в мое время был. Его стахановцам и ударникам выдавали, чтобы были в работе злее. Нужно, например, выполнить норму в двадцать заклепок на квадратный метр площади судового котла, дают стахановцу порошок трудовой злости, и он на тот же квадратный метр кладет заклепок уже не двадцать, а сорок, пятьдесят, шестьдесят – пока, короче, заклепочный материал не кончится. И котел уже не котел, а одна сплошная заклепка, хоть в музей его выставляй. И выставляли, потому что где еще такому котлу стоять, как не в музее. Не на корабле же. Вы варенье-то, не стесняйтесь, кушайте, варенья у меня много. – Дядя Петя подвинул к гостю большую, трехлитровую банку с торчащей из нее ложкой. – Варенье тоже с моего огорода, я его из картофельных яблок делаю. На кило яблок два килограмма сахара, запишите. А ваш лысый, про которого вы рассказывали, сейчас где?

– Он у тёти, она у него в Зыркалово живет. Правда, лысый перед тем, как туда уехать, нам сказал, что больше никогда сюда не вернется. Потому что легче научить барана играть на скрипке, чем вбить в голову таким тупицам, как мы, самые элементарные вещи. Только это он, конечно, преувеличивает. Играть на скрипке барана все равно не научишь – у него ж вместо рук копыта! – Гость зачерпнул из банки полную ложку дяди Петиного варенья и положил его в рот. Тщательно облизал ложку и сунул на место, в банку.

Пели птички, летали белокрылые бабочки, бойко бегали по вялой ботве жучки. Серо-бурые стебли чертополоха, ощетинившись тупыми колючками, охраняли картофельные угодья от чужих, нехороших глаз. За деревянной стеной забора невидимый отсюда жил город. Шуршали шины по сухой мостовой. Б ухала на стройке машина – рабочие забивали сваи. Неразборчивые крики мальчишек делались еще неразборчивее, пока долетали до огорода. В звуках города было что-то инопланетное, марсианское, из другой вселенной. Здесь, в чертополошьей тени, все было родное, понятное. Слабо журчал чаёк, вытекая из заварного чайника. Плавала на губах улыбка. Даже одинокая муха не бросалась сломя голову на варенье, а просила у хозяина разрешения и культурно садилась с краю, чтобы не мешать разговору.

– Я вот думаю, – сказал Грызунов, – что наш лысый скоро сюда вернется. Ну не может он сюда не вернуться. Как он будет, живя у тёти, пополнять запасы порошка злости? Порошок-то у него здесь, в городе. А где конкретно, никто не знает. Сам он не говорит, держит место в секрете.

– Может, месторождение? Копает себе где-нибудь потихоньку и получает стопроцентную прибыль.

– Что вы! Лысый с лопатой – такое просто невозможно представить. Он же нас почему нанял? Чтобы самому не работать. Чтобы мы ему на блюдечке с золотой каемочкой приносили ножи и вилки, а он лежал на солнышке кверху пузом и выдавал нам этот свой порошок.

– Да, задачка! – протянул дядя Петя. – Это тебе не котлы варить методом стыковой сварки и не утюги ремонтировать. Тут высшая что ни на есть математика! Надо же, порошок для злости! Кстати, если порошок злости пользуется таким успехом у некоторых недалеких граждан, значит, этот ваш проходимец вполне может себе позволить покупать ножи и вилки в хозяйственном магазине, а не обманывать несмышленых детей.

– Жадный он, как Кащей, потому и не покупает, – ответил с усмешкой гость. – Он вообще ничего не покупает, ходит в одном плаще. Крем и щетку для обуви, чтобы ботинки себе почистить, даже на это деньги потратить боится. А вы – «в хозяйственном магазине»! Тучка вон. Дождик сейчас пойдет. – Грызунов показал на небо. – У вас зонтика запасного нет?

– Зонтика у меня нет. А дождика вы не бойтесь, это хороший дождик, от сорняков. Я ведь человек пожилой и, чтобы не полоть часто, тучки на огород приманиваю, наполненные специальной водой. Вода эта на грядки покапает – все сорняки повянут. Растениям же культурным, наоборот, – дождичек этот в радость, они от него только в рост идут. И клубень картофельный от него крепчает и меньше поддается гниению.

Мобильник на кожаном ремешке, висевший у дяди Пети на шее, замурлыкал мелодию «Роллинг Стоунз».

– Дедушка Петя? – ворвался в стариковское ухо взволнованный Улин голос.

– Алло? Дядя Петя слушает! – ответил супердевочке дядя Петя.

И тут произошло непонятное. Заросли чертополоха раздвинулись, и оттуда, отплевываясь от колючек, вылетело лысое пушечное ядро с развевающимся позади плащом. Лысый подскочил к дяде Пете и вырвал у него телефон. Кожаный ремешок лопнул и упал на огородную грядку.

– Хрю-хрю! – кривляясь, будто кривое зеркало, прохрюкал лысый брюнет в трубку.

Дальнейший разговор вы уже знаете. Закончился он таким же «хрю-хрю», только сказанным с особым цинизмом.

Лысый отключил связь и подбросил мобильник в воздух. Пролетавшая над огородом ворона подхватила его своим загребущим клювом и унесла в неизвестном направлении.

Такой наглости от лысого негодяя дядя Петя, признаться, не ожидал. Особенно же ему было жаль мобильника, предмета его стариковской гордости, подаренного старому огороднику Обществом ветеранов-картофелеводов.

– Фулюган! – сказал дядя Петя и вытащил из банки с вареньем засахаренное картофельное яблоко. Прицелился и запустил им в обидчика.

Лысый ловко перехватил яблоко ртом и проглотил, не разжевывая.

Дядя Петя взял картофельный клубень и повторил бросок.

Клубень тоже постигла печальная участь яблока.

– Значит, говорите, я жадный? – сказал лысый, поглаживая живот. – Да, я жадный, и очень этим горжусь. Жадность – не порок, это достоинство. А вас, добреньких, – он ткнул пальцем сперва в Грызунова, у которого на отвисшей губе сидела вежливая муха, та самая; затем в согнувшегося в три погибели дядю Петю, выбирающего из кучи на краю огорода самый крупный и увесистый клубень, – надо всех посадить в бочку и послать ее в подарок американскому президенту Бушу.

– Вам лечиться надо, – посоветовал ему огородник, продолжая выбирать клубень. – Вы клинически больны злостью. Вы своим отвратным примером разлагаете нашу юную молодежь. Вы намеренно выделяете молекулы злобы и распространяете их воздушно-капельным путем в атмосфере.

– Согласен, распространяю, – согласился с последним дяди Петиным обвинением лысый брюнет. – Но путем никаким не воздушно-капельным, а самым обыкновенным – через пищевод и желудок. Умные люди мой порошок кушают и лечатся тем самым от доброты. Вот он, мой драгоценнейший порошочек. – Он вынул из рукава плаща маленькую зелененькую бутылочку и ласково покачал ее на ладони. – Я всех на него куплю, весь свет, всю планету Земля. Все будут у меня ходить злые. Как гадюки, как скорпионы, как Ваньки Каины. Потому что этот мой порошочек всем злодеям наилучший дружочек. И у меня его неисчерпаемые запасы. И вы, конечно, ни за что не узнаете, откуда я эти запасы черпаю. Это моя страшная тайна.

Лысый потянулся к варенью, вытащил из него ложку и отбросил ее в кусты. Затем пригоршнями прямо из банки стал уплетать варенье. В полминуты опорожнив банку, лысый ловко напялил ее своему бывшему компаньону на голову, сделал ручкой хозяину огорода и резво юркнул в чертополошьи заросли.

Глава 14. Погоня на пустыре

– Где он? – громко крикнула супердевочка, врываясь на дяди Петин участок и отряхивая с себя колючки и приставшие к джинсам веточки. Цепким взглядом она осматривала картофельные угодья, ожидая, что увидит картину по крайней мере масштабов битвы при Ватерлоо и уж во всяком случае не менее кровавую чем сражение на реке Калке. Увидела же она стоящего на четвереньках мужчину с трехлитровой банкой на голове и соседа своего дядю Петю, пытающегося с него эту банку сдернуть. Никаких следов присутствия лысого брюнета на участке не наблюдалось.

Супердевочка подошла поближе к занимающимся странным делом двум взрослым людям. Человека с банкой на голове Ульяна узнала сразу. Он был из компании лысого, его она видела в кустах на скамейке, когда переодетая в деда Архимеда собирала на вражеской территории разведданные.

– Лысый? – уточнил дядя Петя, перед тем как ответить на вопрос супердевочки. – Утёк лысый. – Он кивнул на просеку в зарослях чертополоха. – Наделал тут безобразий – мобильник мой воронам скормил, банку вон товарищу Грызунову надел на черепную коробку, не знаем теперь, как снять, – и утёк. А может, – предложил дядя Петя человеку с банкой на голове, барабаня указательным пальцем по коварной трехлитровой посудине, – вы пока походите с банкой? Что ни говори, а удобно – в жару не жарко, в холод – не холодно. И от града защищает, как шлем средневекового рыцаря. Кушать, правда, не очень ловко – придется, как космонавту, из трубочки, – но это дело времени, вы привыкнете. И сопли, если насморк, высмаркивать тоже хлопотно. Но, в принципе, их можно глотать.

– Уф! – сказала супердевочка с облегчением. – Я спешила, думала, он вас веревками вяжет, мучает вас, вилками вас пытает. А он струсил – напакостил и в кусты! Вот они какие, злодеи. – Голос Ули сделался строгим. – Надо его найти. Найти и наказать по всей строгости. Выпороть, например, крапивой. Чтобы другим не повадно было. Как вы думаете, куда он мог скрыться? Жаль, что здесь нет моего четвероногого друга Васьки. Он бы быстро вышел на след брюнета.

– Здесь я, – скромно гавкнули из кустов, и на свет показалась добродушная собачья физиономия.

– Ой! – радостно воскликнула супердевочка. – Васька, ты же остался в Фыркалово!

– Это я сделал вид, что остался. Я ж тогда с тропиночки-то свернул и огородами, огородами – и к платформе. Под платформой спрятался и поезда ждал. Ну а дальше просто – под вагоном ящик специальный есть – для собак. Я в собачьем ящике до нужной станции и доехал. Вижу, ты выходишь, я – за тобой.

– А в метро?

– В метро – совсем просто. Я, если с хозяином в город езжу, то, когда прохожу в метро, на задние лапы встану и газетой себе верх прикрываю. Так и прохожу незамеченный, будто бы газету читаю.

– Ты прямо не собака, а Давид Копперфильд, знаменитый американский фокусник, – пораженный умом Василия, восторженно сказал дядя Петя. – Ты и в шахматы, наверное, играешь, хотя бы в поддавки?

– Ну, конечно, не как Ботвинник, но в Фыркалово третий год одерживаю победу на поселковом чемпионате, – ответил Васька и скромно опустил хвост.

– Вася, дедушка Петя, давайте займемся делом, – оборвала их разговор супердевочка. – Наговориться еще успеете, время будет. Ты, Василий, запах лысого помнишь?

– Как же не помнить? Помню. Больно уж от него запах злой, даже нос щиплет.

– Тогда срочно бери его след. Давай, Вася, ищи. Найдешь лысого, получишь в награду книгу Пушкина «Маленькие трагедии».

Песьи уши, как локаторы корабля, сделали разворот вправо, затем медленно повернулись влево и замерли, прослушивая эфир. Нос Василия ткнулся в землю и проскреб в ней неглубокую борозду.

– Чую цель, – сказал он по-капитански кратко. – Норд-норд-ост, затем резко сворачиваем к забору. Дальше – судя по обстоятельствам.

Пес нырнул в колючие заросли. За ним следом побежали все остальные: супердевочка возглавляла погоню, Грызунов тащился в хвосте. Голова его стучала о банку, задавая бегущим ритм.

Преследователи миновали заросли и выбежали к деревянной границе, отделяющей запретный пустырь от окультуренной части микрорайона. Пес принюхался, почесал в ухе и осторожно двинулся вдоль забора. Пройдя, примерно, с десяток метров, пес уселся на задние лапы.

– Потерял, – виновато сказал Василий. – До забора чуял, а дальше как нюх отшибло. Злость чувствую, а следа не вижу. Ерунда какая-то.

– Это он плащ включил, который заметает следы. Пуговку на плаще повернул, третью, если считать от низа, и всё, никаких следов, – плюща нос о баночное стекло, объяснил Василию Грызунов.

– Вот хитрюга! – рассердился картофелевод-любитель. – Без обмана шага ступить не может! Знает ведь, что мы его будем преследовать, так нет чтобы оказать помощь – он еще пуговицы на одежде крутит.

– Глаз! – вспомнила супердевочка про глаз на заборе. – Глаз, миленький, ты все видишь! Скажи, пожалуйста, куда побежал лысый брюнет?

Глаз, маскировавшийся под сучок, переместился поближе к Уле и весело подмигнул супердевочке. Затем зрачком показал на крышу трансформаторной будки, выглядывающую из-за куцых осинок.

– Спасибо, – сказала Уля. – Извини, мы очень спешим, гонимся за лысым обманщиком. Я к тебе загляну позже, расскажу, как я в Фыркалово ездила. – Супердевочка помахала глазу рукой и побежала к трансформаторной будке. Васька, дядя Петя и Грызунов стайкой бросились ее догонять.

– Тс-с! – услышали они, подбегая к будке. Мальчик на проволочной ноге, ставший невидимым для врагов, благодаря чудодейственной мази, которую ему дал дядя Петя, делал им предупредительные знаки. – Лысый там, в будке.

– Будем брать! – сказала Ульяна. – Дедушка Петя, приготовьте крапиву. Тебя, Васька, я назначаю собакой Баскервиллей. Не бойся, это временно. Главное, в зеркало на себя не смотри, а то еще плохо сделается. Вы, Грызунов, вместе с мальчиком на проволочной ноге остаетесь здесь, будете охранять подходы.

– Есть, охранять подходы! – отсалютовал супердевочке Грызунов, звонко щелкнув о стекло банки лодочкой вытянутой ладони.

– На счет «ноль» начинаем приступ. – Супердевочка внимательно оглядела суровые лица воинов и начала отсчет.

Глава 15. Планета лысого брюнета

Так же бежали тучки, только цвет их был не мирный, не радостный, а шинельный, неулыбчивый, фронтовой. Так же светило солнце, но опасным, угрожающим светом, каким светит планета Марс. Еще минуту назад был мир, но некто лысый подбросил в воздух монету, и та упала черной стороной вверх. Заповедная территория пустыря, отведенная районной администрацией под строительство кооперативного гаража, превратилась волей злых обстоятельств в зону боевых действий.

Дядя Петя положил руку на скобу двери трансформаторной будки и повернул лицо к супердевочке.

– Ноль! – сказала она чуть слышно, так, чтобы не услышал лысый.

Но лысый все же услышал.

– Не заперто, – послышался изнутри его приторный, лисий голос.

Супердевочка на секунду опешила.

– Как не заперто? – спросила она. – Так нечестно! Не может такого быть! Мы тут с вами не в игрушки играть пришли. Мы пришли, чтобы сурово вас наказать самым строгим и беспощадным образом. С помощью кусачей крапивы. А у вас, оказывается, не заперто.

– Я хороший, не надо меня крапивой. Я раскаялся, я больше не буду. Я вот и мобильничек отнял у вороны, которая его у дяди Пети стащила. С радостью готов возвратить аппарат владельцу. Правда, в нем батарейка села.

– Сейчас посмотрим, какой вы такой хороший и что вы там в этой будке делаете. Небось, опять замышляете какую-нибудь пакость? – не поверила обманщику супердевочка.

– Что ты, что ты, больше никаких пакостей! Я здесь просто отдыхаю душой и телом. Заходите, мне скрывать нечего, смотрите себе на здоровье.

Он услужливо распахнул дверь, и Ульяна, дядя Петя и Васька, назначенный на время собакой Баскервиллей, заглянули внутрь.

Внутри будки не было ничего особенного, если, конечно, не брать в расчет мощные электрические устройства, заполняющие пространство будки, и сидящего на цементном полу лысого негодяя.

– Извините, что тесновато. В тесноте, как говорится, да не в обиде. – Лысый, не поднимаясь, кивнул и сделал приглашающий жест: заходите, мол, гости дорогие.

Первым делом, когда гости вошли, он вернул дяде Пете его мобильник. Потом игриво поинтересовался у пса Василия, не сильно ли тому досаждают блохи. Затем вытащил из-за пазухи чупа-чупс на палочке и протянул Ульяне.

– Бери, бери, это настоящий, не из стекла.

Ульяна демонстративно спрятала руки за спину.

– Гордая. Уважаю гордых. Гордость – королевское качество, – сказал брюнет и убрал чупа-чупс обратно. – Так что же, извиняюсь, ваше величество, вам надо от моей скромной особы?

– Вы мне зубы не заговаривайте, – сказала супердевочка строго. – Вы мне лучше скажите, для какой такой нехорошей цели вы выманиваете ножи и вилки?

– И где, – присоединился к супердевочке дядя Петя, – вы берете этот ваш порошок, который всем злодеям дружок?

– Да, да, конечно! Сейчас я все объясню – и где, и для чего, и вообще. – Лицо лысого расплылось в улыбке, как у китайского фарфорового болванчика. – Какие могут быть от друзей секреты? – Он понизил голос до шепота. – Друзья мои, подойдите ко мне поближе, чтобы никакие посторонние уши не услышали эту величайшую тайну. – Ульяна, дядя Петя и пес Василий сделали, как он просил. – Но сначала, – предупредил брюнет, – надо мысленно представить себе, что вы находитесь не в трансформаторной будке, а на маленьком необитаемом островке, затерянном посреди великого океана. Поэтому закройте ваши глаза и воображением перенеситесь туда, под ослепительное южное солнце, на горячий океанский песок, к ласковым океанским волнам.

Доверчивые «друзья» брюнета выполнили и эту просьбу.

– Представили? – спросил лысый. – Теперь сосчитайте до десяти. Когда сосчитаете, можете открывать глаза.

Первой открыла глаза Ульяна. Как вы уже, наверное, догадались, никакого брюнета в трансформаторной будке не было. Лысый обманщик, воспользовавшись доверчивостью супердевочки и ее приятелей, благополучно скрылся. Где-то неподалеку послышались крики и причитания бывшего помощника лысого, Грызунова:

– Только не по голове! Христом Богом прошу, пожалейте мою бедную голову, на ней же трехлитровая банка! В банке ж можно и варенье запасать на зиму, и грибочки маринованные на праздники!

Ответом на эти просьбы был звон бьющегося стекла.

Супердевочка и два ее друга выглянули из будки наружу. Они увидели несчастного Грызунова, ползающего по земле на коленях и собирающего в траве осколки. Голая голова брюнета, пуская по сторонам зайчики, мелькала среди редких кустов и трепещущих от страха осинок. Пиратская серьга в ухе лысого смеялась отвратительным смехом и скалилась тошнотворным оскалом. Казалось, еще секунда, и лысый навеки скроется от сурового, но справедливого наказания.

Но тут чья-то невидимая рука остановила лысого негодяя. Ну конечно же, это был мальчик на проволочной ноге, невидимый для недобрых глаз.

– Отпусти! Кому говорю! – Лысый извивался, как угорь. – Щекотно, хи-хи, не надо! Я с детства боюсь щекотки.

Мальчик на проволочной ноге держал негодяя крепко. В это время подоспела Ульяна с друзьями дядей Петей и Васькой.

– Ухо за ухо, клык за клык! – залаял на лысого пес Василий и вцепился ему в правый ботинок.

Дядя Петя ни во что не вцепился; ветеран сварочного движения, теребя пролетарский ус, долгим немигающим взглядом молчаливо смотрел на лысого.

– Ладно, – сказал брюнет, не выдержав его открытого взгляда. – Ваша взяла, идемте. Сейчас вы все увидите сами. – Он показал на будку, на открытую железную дверь.

Взяв лысого в тугое кольцо, друзья и примкнувший к ним Грызунов вернулись к трансформаторной будке.

– Там, – сказал лысый брюнет, – в бетонном полу есть дырка, заткнутая резиновой пробкой. Эта дырка ведет на планету, открытую лично мной. Открыл я ее случайно, как-то ночью забрался в будку, чтобы похитить цветной металл, смотрю, а в одном месте из пола будто кто-то мне фонариком светит. Так я ее и открыл, эту самую другую планету. И злой порошок оттуда, я его на вилки меняю. То есть в дырку просовываю ножи и вилки, а взамен от инопланетных жителей получаю порошок злости.

– У них что, у этих инопланетных жителей, своих вилок и ножей не хватает, раз им наши для чего-то понадобились? – недоверчиво спросил дядя Петя.

– У них вообще не существует металла, только дерево и порошок злости, которым они питаются. Правда, есть еще порошок доброты, но им кормят грудных детей. Поэтому на планете все злые и постоянно все друг с другом воюют. И ножи, вилки и вообще любые колюще-режущие предметы, которые пролезают в дырку, служат жителям планеты вместо холодного оружия.

– А огнестрельное? – спросил дядя Петя. – Почему бы им не применять порох?

– Порох там, к сожалению, не взрывается. Ни порох, ни динамит, ничего. Увы, – развел руками брюнет, – такие там физические законы.

– Сейчас вы нам, конечно, предложите закрыть на полминуты глаза и представить себя где-нибудь на Луне или на спутнике планеты Юпитер, – насмешливо произнесла супердевочка. – Так знайте: с нами этот номер больше не пройдет. Поэтому показывайте немедленно, где она, эта ваша дырка на другую планету. Небось, и дырки-то никакой нет, а так, одно надувательство.

– Пожалуйста, – показал брюнет на круглую верхушку затычки, торчащую едва заметно из пола. – Открывайте и убедитесь сами.

Первым бросился к пробке Васька. Он тщательно обнюхал резину, чихнул и недовольно поморщился.

– Пахнет злостью, – объявил он.

Дядя Петя потрогал пробку и вопросительно посмотрел на Улю.

– Давайте, дедушка Петя, тяните. Посмотрим, что там за безобразие, – кивнула Ульяна.

Дядя Петя поплевал на ладони и одним махом вырвал пробку из пола.

Полутемное пространство трансформаторной будки осветил яркий лучик света, вырвавшийся из дырки в полу. Похоже, лысый говорил правду. Набившиеся в будку преследователи сгрудились над источником света. Дырочка была действительно небольшая, ее размера хватало ровно на то, чтобы туда прошли пара вилок, столовый нож или сложенный папин штопор.

Ульяна опустилась на корточки и осторожно заглянула в отверстие. Она увидела сизые облачка, похожие на табачный дым. Затем ветер разметал облака, и внизу проступили контуры каких-то лесов, речушек, мостиков, перекинутых через реки, правильные квадраты полей, расчерченных межевыми линиями. Петляющие нитки дорог огибали лысоватые холмики, соединяя между собой деревни, огороженные глухими заборами. Ульяна вгляделась пристальнее и, словно в окуляр микроскопа, разглядела сходящиеся друг с другом маленькие группы людей. Какая-нибудь из этих группок сперва теснила другую, и в руках у них что-то мелькало – наверное, те самые вилки, которыми снабжал их брюнет. Затем через какое-то время группа, поначалу теснимая, одолевала дрогнувшего противника и теперь уже наседала сама. Смотреть на это было неинтересно.

Неожиданно Ульяна заметила, как от земли, из круглого кратера, полумесяцами обсаженного деревьями, поднимается и летит в ее сторону некий летательный аппарат. Больше всего он напоминал связку сосисок «Школьные», набитых в продуктовую сетку. Под сосисками на узловатых канатах висела объемистая гондола, наполненная зелененькими бутылочками.

Ульяна сразу же их узнала. В них был порошок злости, тот самый, который лысый выменивал на ножи и вилки. Гондолу с грузом сопровождали двое гондольеров-воздухоплавателей. Ростом каждый из них Ульяне был, примерно, по пояс. Лица их были хмурые с шишковатыми, раздувшимися носами.

«Наверное, это у них от злости», – решила супердевочка, приглядевшись.

Скоро гондола почти вплотную приблизилась к дырке между планетами.

– О повелитель ножей и вилок! – крикнул, запрокинув лицо, один из сопровождающих груз хищным инопланетным голосом, чем-то напоминающем голоса народов Кавказа. – О владыка штопоров и отверток, ножниц, гвоздей, напильников и пилочек для ногтей! Ниспошли твоим покорным рабам как можно больше даров небесных, в ответ же прими от нас это скромное приношение, зелененькие бутылочки с порошком злости. – Лицо сопровождающего из умильного сделалось злым и сморщенным. Он уже обращался не к дырке, а к товарищу по гондоле – видимо, его подчиненному: – Оглох, что ли?! Чего сидишь?! Засовывай приношение в дырку, не заставляй повелителя ждать!

Второй засуетился, задвигался; гондолу перекосило на бок. Бутылочки с порошком злости со звоном покатились по дну гондолы. Начальник ухватился за борт. Нос его сделался совсем красным, почти багровым. Казалось, еще немного, и нос лопнет, как перезрелый гранат, и забрызгает все вокруг кисло-сладким соком.

– О безумные! – услышали они сверху. Голос, льющийся из небесной дырки, заставил их пригнуть в страхе головы, такой он был беспощадный, властный, наполненный авторитетом и силой. – Не нужны больше вашему повелителю эти ваши дурацкие приношения. И за вашу злобу, за ваши бесконечные ссоры не будет вам ниспослано ни одной вилки, ни одного ножа, ни одной даже самой маленькой пилочки для ногтей. Это заявляю вам я, супердевочка Уля Ляпина, правая рука повелителя. Дырка небесная закрывается… – Ульяна на секунду задумалась. – Во всяком случае, до тех пор, пока вы не перестанете ссориться, драться и обижать друг друга. Аминь, – добавила супердевочка для надежности и запечатала дырку пробкой из упругой резины.

– Вот и все, – сказала она, отряхивая с ладоней пыль. – А вам, уважаемый повелитель ножей и вилок, – Ульяна повернулась к брюнету, – советую заняться более благородным видом трудовой деятельности. Например, устроиться помощником сварщика на строительство кооперативного гаража, который начнут возводить на пустыре уже с ближайшего понедельника. Дедушка Петя, вы ведь его возьмете себе в помощники?

– Почему не взять? Не оставлять же человека один на один с неспокойной совестью? Конечно, возьму. И его, и его бывших дружков, Кусаева и Ломакина. Ну и вас тоже. – Он похлопал по плечу Грызунова, смущенно глядевшего себе под ноги и гордого от оказанного доверия. – А сейчас предлагаю всем отправиться ко мне на участок копать картошку. Раз мой огород ликвидируется и с понедельника я переквалифицируюсь в сварщики, то предлагаю устроить сегодня большой картофельный праздник. Будку, кстати, тоже снесут, – заметил он якобы между делом. – Трансформаторы и все оборудование переводят в другое место. – Он лукаво посмотрел на брюнета, намекая, что вместе с будкой рушится и последний мост, соединяющий две планеты.

– Что ж, – спокойно сказал брюнет, – менять жизнь никогда не поздно. – Он улыбнулся, погладил лысину и добавил: – Особенно, если рядом есть такие умные, добрые, справедливые и смелые супердевочки.

– Еще бы, – сказал дядя Петя, и все двинулись на его участок.

Content

Александр Етоев
Планета лысого брюнета

Глава 1. Супердевочка

Глава 2. Появление лысого незнакомца

Глава 3. Мальчик на проволочной ноге

Глава 5. Лысый брюнет и его команда

Глава 6. Погоня

Глава 7. Мудрость попугая Коломбо

Глава 8. Поединок на ночном пустыре

Глава 9. Дед Архимед

Глава 10. Поездка в Фыркалово

Глава 11. В гостях у тёти

Глава 12. «С вами говорит робот»

Глава 13. Лысый возвращается в город

Глава 14. Погоня на пустыре

Глава 15. Планета лысого брюнета