Александр Етоев

Полосатая зебра в клеточку

Моей Ульяне, кому же еще

Глава 1. Продольно-полосатая зебра

Черного у Черного моря было только одно название. Уля Ляпина лежала на полотенце и смотрела через щелочки век на Черное не черное море. Зеленовато-голубая вода, подернутая солнечной рябью, лениво набегала на берег и слизывала с чьего-то тапочка соленый морской песок. Пузатый дядька в ковбойской шляпе и звездно-полосатых трусах вразвалочку подошел к воде и обмакнул в нее незагорелую пятку.

– Блю вотер! – сказал он по-иностранному, что в переводе на разговорный русский означает: «А водичка-то голубая!» Пузатый дядька почесал пузо, и на лицо его набежала тень. «Не предъявить ли, – подумал дядька, – туристическому агентству иск на тыщонку этак другую баксов? Обещали ведь море Черное, а оно обыкновенное, голубое». В это время черноморское солнышко улыбнулось привередливому туристу, иностранец подобрел, передумал и с шумом, как бегемот в болото, плюхнулся в прозрачную воду.

– Канар им мало. – Дама в старомодном купальнике, оседлавшая промятый лежак, хмуро посмотрела на иностранца. – Своих бездельников девать некуда, так еще и чужие прутся.

– Фучинэ! Кому фучинэ! Обалденные горячие фучинэ! – Даму заглушил голос, доносившийся от огромной кастрюли, которая таинственным образом перемещалась среди отдыхающей публики.

Когда кастрюля переместилась настолько, что в трещинках на белой эмали стал угадываться марсианский пейзаж, супердевочка наконец разглядела, что кастрюля передвигается на ногах. Ноги были загорелые, человеческие и принадлежали невысокому пареньку с жесткими курчавыми волосами и приплюснутым африканским носом.

– Третий день ходит, а всё горячие! – Дама в старомодном купальнике нашла новый объект для критики. – Вот народ эти местные! Без обмана шагу ступить не могут.

Супердевочка приподнялась на локте, чтобы подозвать паренька и прицениться к экзотическому продукту, как вдруг со стороны павильонов, торгующих прохладительными напитками, раздались угрожающий рык и тихое недоуменное ржание.

Уля Ляпина посмотрела туда и увидела удивительную картину.

У столика под широким тентом стояла маленькая скромная зебра, а перед ней, как людоед на картинке, возвышался полуголый верзила с пивной кружкой в одной руке и со столовым ножом в другой. Рычал верзила; он был трехцветный, как светофор, – с красным обгоревшим лицом, желтыми пивными глазами и веточкой зеленой петрушки, прилипшей к его клейкой губе.

Но удивительное было вовсе не в том, что зебра, пока человек обдумывал, не заказать ли к пиву еще и порцию черноморских бычков в томате, случайно отхлебнула из его кружки. Удивительное заключалось в другом: полоски на теле зебры располагались почему-то не поперек, как это водится у обычной зебры, а тянулись по телу вдоль – от хвоста до носа.

Дальше произошло следующее. Мальчишка с курчавыми волосами опустил свою посудину на песок и кинулся стремглав к павильону. Он успел ровно в ту секунду, когда рычащий от обиды верзила, бросив нож и кружку на столик, заносил свой здоровенный кулак над растерявшимся четвероногим созданием.

– А ну-ка уберите кулак! – смело сказал мальчишка, вклиниваясь между зеброй и потерпевшим. – У нас бить животных запрещено.

– А пиво хлебать из чужой посуды, значит, разрешено? – Верзила хмуро смотрел на мальчика, не понимая, откуда он такой взялся. Кулак его продолжал висеть, готовый в любое мгновение обрушиться хоть на голову простодушной зебры, хоть на скрытую под курчавыми волосами макушку ее защитника.

– Пить пиво давно не модно, – послышался посторонний голос.

Вы, конечно же, наверняка догадались, что сказала это супердевочка Уля Ляпина, вспомнив слышанную когда-то фразу, принадлежащую Фредди Крюгеру, ее другу, крутому байкеру по имени и фамилии Федор Крюков. Она была уже в зоне конфликта, в три прыжка преодолев расстояние от полотенца, на котором лежала, до павильона с прохладительными напитками.

– Наше поколение выбирает натуральные соки, – добавила для важности супердевочка, чтобы этой весомой формулировкой окончательно уконтропупить противника.

Глава 2. Геркулес и Чуня

Звали паренька Геркулес, сокращенно – Герка. Зебру с неправильными полосками звали ласково и красиво – Чуня. Жили они здесь, в Богатырке, на самой ее окраине, вместе с бабушкой и Геркиной мамой. Мать работала на Опытной плодово-ягодной станции в Старой Яйле, это от Богатырки на автобусе еще километров двадцать в сторону Медвежьей горы. Геркин папа жил далеко – в Африке.

– Я когда-нибудь тоже туда уеду, – твердо заявил Герка, когда они втроем, он, Ульяна и молчаливая зебра Чуня, шли по пыльной дороге в гору к ярко-белым домикам Богатырки, прячущимся в тени садов.

– Здесь же здорово, особенно море, – удивилась супердевочка Уля. – Зачем уезжать? – Супердевочка никак не могла понять, к чему менять всю эту райскую красоту на какую-то дикарскую Африку, где крокодилы, гориллы, бармалеи и злая муха цеце.

– Кому здорово, а кому не очень, – уклончиво ответил ей Герка. Он поправил кастрюлю, пристроенную на спину зебры, и потрепал животное по загривку: – Чуня, ты хочешь в Африку?

Зебра вздрогнула, коричневым глазом посмотрела в лицо хозяину и ответила по-своему: «Да».

– Вот видишь? – Герка виновато вздохнул. – В Африке у нее дом, там у нее родители, братья, сестры. А здесь ее собаки гоняют за то, что шкура раскрашена не в ту сторону. Хорошо бы только одни собаки! – Герка зыркнул взглядом куда-то на вершину горы, где под белым, уставшим от долгого солнца небом в промежутках между зонтиками листвы блестели какие-то уродливые конструкции.

– Бедненькая, – сказала Уля. – Ну-ка дай-ка я понесу кастрюлю, небось устала на такой-то жаре.

– Чуня крепкая, – ответил за зебру Герка. – Мне ее папа прислал на день рождения из Уагадугу. Папа служит в национальном парке Буркина-Фасо, это государство в Западной Африке. Он там лечит диких животных и охраняет их от браконьеров. Такие зебры, кроме Буркина-Фасо, в мире больше нигде не водятся.

– Вот уж точно, – сказала Уля. – Таких зебр, как твоя Чуня, я даже в нашем зоопарке не видела.

– Папа говорит, что это свойство местной воды. Зебры ходят на водопой туда, где сливаются две реки – Белая и Черная Вольта. В их воде растворены какие-то специальные вещества, вот они-то и разворачивают полоски вдоль.

Так, болтая о загадках африканской природы, Уля с Геркой и зеброй Чуней вышли на асфальтовое шоссе, делящее Богатырку на два района – на Террасы и Санаторий.

Первый полз уступами в гору и оккупировал вместительную долину с мелкой речкой под названием Непротока, которую от греха подальше спрятали в трубу из шлакобетона, а трубу закопали в землю. Очень уж своим ворчливым журчанием и капризным, непредсказуемым нравом досаждала эта вредная Непротока жителям района Террас.

Второй район считался курортной зоной. Он занимал прибрежную территорию от диких скал в районе Колбасной бухты до Нового потемкинского лимана, за которым начинались владения соседнего с Богатыркой поселка Стерлядево.

Все эти топографические подробности мы приводим здесь исключительно для читателей, не знакомых с географией Крыма, чтобы им легче было себе представить, где происходит действие нашей повести.

Глава 3. Кафе «Баланда» и его обитатели

Итак, супердевочка Уля Ляпина и два ее новых друга вышли на центральную улицу Богатырки, которая на самом деле представляла собой километровый участок автомобильной трассы «Феодосия-Севастополь» с ограниченной в пределах поселка скоростью движения автотранспорта.

Местный богатырский Бродвей, или Невский, или улица Горького, ныне опять Тверская, – в общем, для кого как, – в это среднее время суток выглядел не очень-то оживленным. Это к вечеру, когда отдыхающие, отлежав на пляже спины и животы и приняв на душу тройную дозу солнечной радиации, дружно высыпают на тротуары, – вот тогда здесь и начинается настоящая курортная жизнь. Столовые на время превращаются в шикарные рестораны, где простая пережаренная котлета называется бифштексом по-богатырски. Многочисленные сувенирные лавки торгуют популярными в этом сезоне маленькими черноморскими раковинами, в которых вместо шума прибоя слышны звуки украинского гимна. Художественные салоны и кабинеты предлагают вам услуги на выбор – от модных татуировок в курортном стиле до изготовления любых документов, включая иностранные паспорта.

Тон всему этому карнавалу задавало кафе «Баланда», выходящее открытой террасой на широкий тротуар главной улицы.

Сейчас оно было тихим, если не считать громкой музыки, доносящейся из динамика на стене. Под скупой аккомпанемент электрогитары хриплый голос Миши Квадратного, короля отечественного шансона, ублажал случайных прохожих бесконечной песней о главном.

На террасе в плетеном кресле сидел длинный усатый парень, курил и ногой в сабо притопывал в такт голосу из динамика. На нем были гавайка навыпуск и шорты, переделанные из джинсов, с короткими лохматящимися краями. Увидев Герку, длинный настежь распахнул рот. Верхний ряд зубов у длинного был из платины, нижний – подешевле, из нержавейки.

Герка недовольно насупился и искоса взглянул на Ульяну.

– Побудешь с Чуней, я на минутку? – попросил он.

Супердевочка послушно кивнула.

Геркулес снял с зебры кастрюлю и зашаркал с ней по асфальту к кафе. Медленно взошел на террасу и поставил кастрюлю перед усатым.

– Рановато ты сегодня, брателло, ой рановато. Неужели всю кастрюлю продал? – Парень, не покидая кресла, левой, нетолчковой ногой нехотя потянулся к крышке. Сабо его облегченно выдохнуло, получив пятисекундную передышку. Крышка повисла в воздухе на крючке большого пальца ноги, затем с грохотом вернулась на место. – Слушай, у тебя совесть есть? – Длинный докурил сигарету и отбросил ее щелчком в кусты. – Это тебе не в Африке по деревьям с обезьянами прыгать. Здесь люди цивилизованные, за базар отвечают. Почему фучинэ не проданные?

– Не берут, говорят – резина. И что от мяса марганцовкой воняет.

– Ерунда! – возмутился длинный. – Небось пятки обжечь боишься? По песочку лишний метр пройти? – Он вытянул свою рачью шею и в упор уставился на мальчишку. Затем, загибая пальцы – теперь уже на руке, а не на ноге, – принялся подробно перечислять: – От Юсупа я тебя защищаю, от Мыколы я тебя защищаю, от Японца я тебя защищаю. Так что, – длинный развел руками, – ты теперь по гроб костей мой должник.

Герка стоял понурый и уныло шевелил желваками. Из динамика на стене кафе нервный тенор Миши Квадратного что-то пел про Владимирский централ.

– Что молчишь? В башке пересохло? – Длинный показал на кастрюлю. – В общем, ноги в руки и в Санаторий. И пока все фучинэ не продашь, в Богатырку можешь не возвращаться.

Ульяна все это время прислушивалась к их странному разговору. Манеры усатого грубияна супердевочке не понравились сразу. И, естественно, услышав угрозы, она больше не могла сдерживаться.

– Чуня, место! – приказала она лошадке и быстрыми, решительными шагами направилась к террасе кафе.

– Какое вы имеете право эксплуатировать детский труд! – первое, что сказала Уля, уперев кулаки в бока и сверля усатого супервзглядом своих суперсердитых глаз. Второе, что сказала Ульяна: – Вы, наверное, с крокодилами воспитывались, раз не знаете приличных манер? Почему вы сидите, когда с вами разговаривает дама?

Длинный от такого напора подскочил и вытянулся в струну. Из кафе, из дверной проёмины, пялились на эту картинку вышибалы Витек и Вовик. Даже барменша Долорес Ефимовна не удержалась на вертящемся стуле и высунула физиономию на террасу.

– Это что еще за королева кривых зеркал? – удивленно спросил усатый, когда, оправившись от нервного потрясения, снова принял положение «сидя».

– Я не королева, – сказала Уля, – я – супердевочка Уля Ляпина. А ты что стоишь столбом? – Она повернулась к Герке. – Где твое чувство собственного достоинства? Неужели ты не можешь просто взять и сказать этому нахальному типу: «Ну-ка бросьте ваши людоедские штучки, мы не в каменном веке!»

– Слушай, ты откуда такая смелая? – Длинный почесал пятку. Затем крикнул голосом феодала, приказывающего своим верным вассалам: – Долорес, мороженого «Братан» три порции! И коробку конфет «Братва»! Ну и соку персикового из холодильника. Вовик, Витек, выкатывайте для гостьи столик. Цветочки там, салфеточки, все такое.

– Спасибо, – сказала Уля, – я не голодная. Оставьте ваши конфеты и мороженое себе, супердевочки за конфеты не продаются! Скажите лучше, почему вы угрожаете Герке? Зачем вы его обзываете каким-то идиотским брателлой? Сами вон как дядя Степа с усами!

– Я ему угрожаю? – расплылся в улыбке длинный. – Геркулес, а ну-ка скажи, угрожаю я тебе или нет? Да я ему, можно сказать, роднее отца родного, я его от местных рэкетиров спасаю. У любого в Богатырке спроси: «Хороший человек Телепалов?» – любой тебе ответит: «Хороший». И не какой я, между прочим, не эксплуататор. Думаешь, я почему его на пляж посылаю? Это ж я исключительно ради культурных целей. Послезавтра здесь, в Богатырке, дает единственный эксклюзивный концерт Миша Квадратный со своей группой. Я выступаю спонсором. А знаешь, сколько он требует за каждую минуту на сцене? Мне всей выручки «Баланды» за курортный сезон не хватит, так много. Вот мне Герка помаленьку и помогает. Кстати, девочка, если не хочешь мороженое, могу тебе предложить караоке. У нас лучший репертуар во всей Богатырке: Сева Душный, Гриша Халявный, Маруся Липкая. Ну и Миша Квадратный – это само собой…

Не успела Уля ответить «нет», как в паузу в монологе владельца кафе «Баланда», которым был, оказывается, усатый, вписался бойкий бархатный баритон, принадлежащий новому лицу нашей повести.

Лицо было в недельной щетине и со взбитыми пушистыми бакенбардами, отчего сильно напоминало пародию на поэта Пушкина периода южной ссылки. Выглядывало лицо из кабины старого, антикварного «москвича», обклеенного, как чемодан туриста, картинками с видами городов и названиями дорогих отелей.

– Я Лева безработный,

Питаюсь, как животный… -

напевало вышеозначенное лицо, хотя, судя по лоснящейся коже, каждый на его месте ради такого питания не отказался бы родиться животным.

Лицо притормозило рядом с кафе и, вынув из кармана платок, промокнуло платком лицо.

– Жарко, – сказало лицо. – Хочется петь и пить. Но бесплатно – увы, друзья мои! – только первое из этих двух удовольствий.

– Вот и маэстро Клейкель на собственном «мерседесе» пожаловали, – сказал владелец кафе «Баланда».

– Рак лебедю не товарищ, – ответил новый человек с бакенбардами. – Это такая шутка, – добавил он, покидая машину, – вариации на тему басни Крылова. Той, где лебедь, рак и щука тянули воз, – может, слышали?

Он с достоинством английского пэра величаво пересек тротуар и зашел под навес террасы.

– Здравствуйте, молодой человек, – кивнул Герке маэстро Клейкель. – Здравствуйте, юная леди, – простите, но не знаю ваших имени-отчества.

– Уля Ляпина, супердевочка, Санкт-Петербург.

– Очень-очень-очень приятно, дорогая супердевочка Уля Ляпина. – Он галантно указательным пальцем на секунду взял Ульянину руку и приложился к руке губами. Ноготь на пальце старого джентльмена был хоть и по-пушкински длинен, но почему-то не по-пушкински грязен.

– Я, собственно, не к вам, Телепалов, – повернулся он к владельцу кафе. – Я с предложением к этому молодому человеку. – Маэстро Клейкель подошел к Герке и потрепал мальчика по плечу. Затем взгляд его переместился в сторону улицы, где стояла одинокая Чуня и жевала цветы на клумбе. – Дело в том, что от некоего заинтересованного лица, имени которого пока называть не стану, поступило одно любопытное предложение. Понимаете, Геркулес, лошадь ваша ему нужна. Для важных научных опытов.

Герка побледнел, весь напрягся и бешено завертел головой.

– Не отдам. Ни для каких опытов. – Он попятился к выходу из кафе.

– Да погоди ты со своим «не отдам», – остановил его хозяин «Баланды». – Ну а сколько, хм, маэстро, – обратился он к господину Клейкелю, – готово ваше заинтересованное лицо отстегнуть, извиняюсь, бабок за эту редкую, исчезающую породу животных, занесенную к тому же в Красную книгу?

– Денег платит это лицо достаточно.

– А баксами или хохлобаксами, позвольте спросить?

– Чем угодно, хоть японскими иенами.

– Так чего же мы здесь стоим, время тянем? Передайте вашему заинтересованному лицу, что Герка продать зебру согласен.

– Да вы что! С ума посходили? Вот уж ф игушки, Чуню я не отдам! Ни за какие деньги! – Герка пнул кастрюлю ногой. Та упала на бок и покатилась: сначала робко – по террасе кафе, а затем, набирая скорость, вдоль по трассе «Феодосия – Севастополь». Дряблые, остывшие фучинэ, хлопая резиновыми ушами, выпрыгивали на ходу из кастрюли и исчезали в придорожных кустах.

– Пойдем отсюда, ну их в болото! – сказал Герка супердевочке Уле Ляпиной, сбежал с террасы и, обняв Чуню за шею, быстрым шагом двинулся от кафе прочь.

Супердевочка не заставила себя уговаривать, но все же, перед тем как уйти, показала двум оставшимся под навесом противным личностям свой знаменитый язык. Читатель знает из первой повести, что язык у супердевочки Ули Ляпиной мог легко завиваться в трубочку и делать всякие обидные штуки.

Глава 4. Профессор Омохундроедов

Некоторые не любят квадраты, другие – параллелепипеды, третьи ненавидят овалы, с детства рисуя вместо овалов исключительно углы и зигзаги. Профессор Омохундроедов не любил параллельных линий. Стоило ему где-нибудь углядеть хоть парочку параллельных линий, как внутри у него все кипело. Рука его тянулась к фломастеру, и скоро ненавистные параллельные превращались в клетки, кресты, квадраты, успокаивая нервы и зрение.

Даже небо он предпочитал в клеточку, поэтому все окна и форточки в доме профессора Омохундроедова были в стальных решетках.

Домашний халат профессора, нетрудно догадаться, был клетчатый. Костюм, рубашки, галстуки и носовые платки также не отличались разнообразием. Туфли профессор заказывал себе у элитного сапожного кутюрье Подметкина, а на пошивочный материал для обуви шла кожа клетчатого тапира.

С детства боясь простуды, носил профессор сшитую на заказ особенную клетчатую тельняшку. Несколько лет назад, когда знаменитые питерские митьки гастролировали по черноморскому побережью с концертом митьковской песни, Митя Шагин, главный митек страны, увидев в публике эту неправильную тельняшку, от расстройства забыл слова, и лучшая митьковская песня «Лети, Икарушка» осталась недослушанной-недопетой.

Узнав, что в Богатырке появилась продольно-полосатая зебра, профессор Омохундроедов не спал две ночи подряд и даже кусочек третьей, так ему хотелось заполучить животное в свою собственность. Во второй половине третьей бессонной ночи, когда профессор, съев пятнадцать упаковок снотворного порошка «Полет», все-таки с трудом, но заснул, приснился Омохундроедову сон. Будто он, профессор Омохундроедов, въезжает на белой зебре на главную площадь страны, которая, если кто-то не знает, расположена между универмагом ГУМ и древней стеной Кремля в столице нашего государства городе-герое Москве. Въезжает он, значит, на белой зебре на площадь, а там, на площади, встречают профессора толпы празднично одетых людей и кричат ему, показывая на зебру: «А где же у твоей зебры шашечки?» И действительно, шашечки на зебре отсутствуют! Он, Омохундроедов, хочет снять с себя рубашку и галстук, чтобы как-то скрыть упущение, закамуфлировать с помощью предметов одежды неестественную раскраску зебры, но тут с ужасом выясняет, что одежды-то на нем практически нет. То есть он, заслуженный профессор наук, сидит на зебре в одних носках и в клетчатых семейных трусах, едва прикрывающих острые профессорские колени. Тогда профессор, не зная, как поступить, хочет развернуть зебру, чтобы быстренько улизнуть с площади. Но не тут-то было. Распахиваются главные ворота Кремля, и навстречу голому профессору Омохундроедову выходит президент нашего государства, показывает на зебру пальцем и говорит: «А где же у нее шашечки?» Он, профессор, не успевает и рта открыть, как зебра по-человечески отвечает: «Это у такси шашечки, а у нас, у зебр, не шашечки, а полоски».

На этом страшном моменте сна профессор не выдержал и проснулся. Налил себе полную простоквашечницу простокваши, выпил ее взахлеб и, не дожидаясь утра, решил: «Эта зебра будет моей!»

Причина профессорского желания объяснялась просто. С детства мечтой Омохундроедова было вывести такую породу зебр, чтобы шкура у этой самой породы радовала омохундроедовский глаз. Следовательно, была в клеточку. Он и в профессоры-то пошел единственно по этой причине. И лишь теперь мечта всей омохундроедовской жизни, похоже, превращалась в реальность.

Жил Омохундроедов в маленьком скромном трехэтажном особнячке на скалистом берегу моря, примерно в километре от Богатырки. Особнячок был окружен садиком, а садик – большим забором с колючей проволокой и страшной надписью на воротах: «Не входить! Стреляю без предупреждения!» Если бы отыскался в природе какой-нибудь бесстрашный герой, одетый в каску, бронежилет и пуленепробиваемые штаны, и если бы подобный смельчак отважился пройти за ворота, то на момент описываемых событий он застал бы картину довольно мирную: развешанное на бельевых веревках клетчатое профессорское белье, гаражик на четыре машины, небольшое искусственное болото, в котором жили два профессорских крокодила Егор и Гена. И конечно же, самого профессора, нетерпеливо вышагивающего перед воротами и прислушивающегося к наружным звукам.

Скоро в тишину за воротами ворвалось жирное урчание автомобиля. Профессор глянул в глазок-бинокль и ударил кулаком по ладони. Это значило: профессор очень волнуется. Еще бы ему было не переживать, когда, возможно, буквально через минуту сбудется мечта его жизни. Какое-то тягучее время ушло у профессора на то, чтобы справиться с системой запоров на бронированной махине ворот. Наконец механизм ворот раздвинул неповоротливые створки, и на простреливаемую без предупреждения территорию въехал старый, антикварный «москвич», обклеенный, как чемодан у туриста, картинками с видами городов и названиями дорогих отелей.

– Я Лева безработный,

Питаюсь, как животный… -

доносилось из кабины водителя.

Вы, наверное, легко догадались, что за рулем был не кто иной, как небезызвестный маэстро Клейкель, знакомый вам по предыдущей главе.

Маэстро еще не покинул кабины, как стремительный профессорский нос уже сунулся внутрь автомобиля, принюхиваясь к салонным запахам.

– Где? – спросил профессорский рот, когда нос, не найдя искомого, разочарованно обвис, как сосиска. Речь профессора вообще отличалась краткостью, а теперь, когда мысль о зебре распирала со страшной силой профессорскую черепную коробку, слова слиплись в колючий ком и с трудом выстраивались во фразы.

– Завтра, завтра, – улыбаясь, ответил маэстро Клейкель. – Уже завтра вы получите вашу зебру.

– Хочу сегодня! Не хочу завтра! – обиженно захныкал профессор.

– Потерп ите, никуда она от вас не уйдет, – пытался успокоить его маэстро, но профессор не желал успокаиваться.

– Я утраиваю цену! Ушестер яю! Только дайте мне ее сегодня, сейчас! Иначе… – В сердцах профессор бросился к искусственному болоту.

«Пусть уж лучше меня съедят крокодилы, – подумал он в припадке отчаяния, – чем я буду мучаться в ожидании завтра!»

– Нет, нет, не делайте этого! – Маэстро Клейкель схватил профессора за рукав, удерживая от опрометчивого поступка. Крокодилы Егор и Гена злобно на него посмотрели, а Егор даже показал кулак. – Хорошо, я постараюсь доставить зебру сегодня вечером.

– Ура! – вскричал профессор Омохундроедов. – Значит, сегодня ночью я смогу наконец приступить к выведению новой породы! Раз так, пойду-ка я поем клюквы…

Глава 5. Черный дельтаплан

Геркин дом на Ут иной улице стоял самым последним. Дальше начинались участки, разгороженные кривыми плетнями и мелкими островками бука вперемешку с можжевельником и орешником. Слева, за домами, начиналась гора, где полого, а где покруче карабкаясь в горячее небо.

Мама Герки была на работе, перед домом в грядках с цветной капустой ковырялась бабушка Геркулеса, сухонькая маленькая старушка в тапках на босу ногу, халате и шерстяном платке.

Ульяна познакомилась с бабушкой, а после они с Геркой повели Чуню в ее жилище – скромный глинобитный сарайчик, стоящий под старой грушей чуть в стороне от дома. Чуня сунула морду в таз с теплыми отрубями, который ей поставила бабушка, и, поглядывая одним глазом на Герку, принялась за свой животный обед.

– Не капризничай, не груби бабушке, помогай маме, – наставлял Геркулес Чуню, перед тем как закрыть дверь сарайчика на крючок. – Ночью, если будешь вести себя хорошо, я разрешу тебе искупаться в море.

– Ночью? – удивленно спросила Уля, когда они, оставив Чуню наедине с обедом, двинулись по дорожке к дому.

– Ночью, – подтвердил Геркулес. – Они у себя в Африке только ночью купаются. Днем там крокодилы хозяйничают, а ночью все крокодилы спят, переваривают обед и ужин. Да и попробуй заведи ее в воду днем! Тебя ж пляжные мамаши, которые на гигиене повернутые, так затюкают, что мало не станет. Собак блохастых – этих пожалуйста. А зебра якобы разносчик заразы, на зебру якобы у их детей аллергия. Я и ночью-то вожу ее в Скалистую бухту, куда редко кто и днем забирается.

– А мне можно, – спросила Уля, – посмотреть, как твоя Чуня будет купаться?

– Ночью? – Герка бросил строгий взгляд на Ульяну. – А родители тебе разрешат? – Хотя сегодня он уже не раз убеждался, что супердевочки бесстрашные существа, но все-таки Ульяна была девчонка, а все девчонки тряпочницы и плаксы, об этом знал любой мальчишка с их улицы.

– Я – супердевочка, я темноты не боюсь. И потом я здесь не с мамой, а с тетей Галей. Она сама каждый вечер – то на танцы, то на теплоход с музыкой и раньше ночи еще ни разу не возвращалась. Она даже и не заметит, что меня нет, подумает, что я сплю.

– Ладно, только, если тетя узнает, не рассказывай про меня и Чуню. А то и так в последнее время у нас с Чуней одни неприятности. – Герка пропустил Улю вперед и прошел в дом.

Покормив гостью и перекусив сам, Герка, как обещал, повел показывать Ульяне окрестности. Естественно, они полезли на гору, которая по непонятной причине называлась Казачий Ус. Геркулес знал здесь наизусть все тропинки и заросшие кустами расселины, поэтому уже минут через сорок они стояли на открытой площадке и смотрели на море, на Богатырку, на летящие по шоссе машины и на мелкие фигурки людей. Склон за ними тянулся выше и оканчивался грубыми пиками, проглядывающими из-за зеленых крон. Но туда они взбираться не стали.

Море было такое большое, что даже белые точечки кораблей превращались из белых в черные, пока достигали дальней, едва заметной линии горизонта. Оно искрилось, как чешуя рыбы, а местами на искрящейся зыби лежали тихие участки воды и просвечивали до самого дна. Больше моря были только воздух и небо, наполненные лучами солнца и белыми длиннокрылыми птицами.

– Красиво, – сказала Уля, щурясь от слепящего света.

Сдунув в сторону облако мелких мошек, Герка крикнул в бесконечную глубину:

– Эй! Папа! Это я, Геркулес! Э-э-эй! Ты меня слышишь?

Прождав с минуту и не дождавшись ответа, он безнадежно махнул рукой.

– Как же он может тебя услышать, когда у них, в Африке, сейчас ночь и все африканцы спят? – спросила Геркулеса Ульяна.

– Папа не спит. Он сторожит от браконьеров диких животных. Браконьеры…

Договорить он не успел.

Ветвистый ветер с силой задул вдоль склона, и небо над головами Ули и Геркулеса накрыла тень. Она была широкой и треугольной, эта непонятная тень, и когда они посмотрели вверх, то увидели черный парус и висящего под ним человека. Он держался за рулевую трапецию и, удобно развалясь в гамаке, правил дельтапланом в их сторону. С черными развесистыми усами и с повязкой, закрывающей пол-лица, он похож был на классического пирата из романов Сабатини и Стивенсона. Не хватало только бутылки рома и попугая, выкрикивающего: «Пиастры!».

– Кто это? – спросила Ульяна.

– Это Люлькин, – мрачно ответил Герка, – он хозяин этой горы. У него там станция дельтапланов. – Геркулес показал наверх.

– Какой я Люлькин? Я – ворон! – Капитан пиратского дельтаплана разразился пиратским карканьем. – Я ужас, летящий на крыльях ночи! Я Бэтмен, я – кар-кар-кар – инкарнация капитана Крюка!

Обкарканные, Герка и Ульяна переглянулись.

– Диагноз ясен, – сказала Уля. – Помутнение рассудка на почве злоупотребления американскими мультсериалами.

– Нет, это он по жизни такой, – ответил супердевочке Геркулес. – У нас в поселке его называют Чучельщик. Он скупает знаменитых животных и делает из них чучела. – На последней фразе Герка поник лицом. – Он за Чуню мне собаку Павлова предлагает, только не живую, а чучело – с резиновой пипеткой на животе, из которой желудочный сок капал во время опытов в стеклянную баночку. У него этих собак две.

– Что за дурость! Зачем тебе собака с пипеткой? Да еще мертвая! – возмутилась Уля.

– Вот и я ему говорю: зачем? Только он не отстает, предлагает и предлагает.

Тем временем капитан дельтаплана снизился почти до уровня их площадки и лавировал в воздушных потоках где-то метрах в десяти от ребят.

– Эй, послушай! – кричал он Герке. – Предлагаю в придачу к собаке Павлова чучело австралийского кенгуру-боксера, выигравшего в семидесятом году на чемпионате мира в Берлине. Кенгуру отдаю с перчатками и порядковым номером «28». Согласен?

– Не согласен! – ответил Герка.

– Это глупо! – кричал пират. – От твоей зебры прямой убыток! А тут на одних только желающих сфотографироваться в обнимку с чучелом чемпиона мира по боксу каждый день будешь зарабатывать по мешку денег. Соглашайся, пока я добрый!

– Нет-нет-нет! – Герка быстро замотал головой и, схватив супердевочку за руку, потащил ее по тропинке вниз.

– Да отдай ты свою кобылу, какой в ней прок! – слышалось у них за спиной. – У лошади души нет, только пар. Это я в одном учебнике прочитал, когда на курсах воздухоплавания учился. Не веришь – у Юсупа спроси, он татарин, он все о лошадях знает.

– Вот пиявка! – сказала Уля. – Был бы он не в воздухе, а здесь, на горе, я бы ему быстренько показала прием народной корейской борьбы тыквандо. Дала бы пяткой по тыкве, он бы сразу отстал как миленький.

Супердевочка развернулась, чтобы показать воздушному прилипале, как бы ловко она это сделала, но вороново крыло дельтаплана уже исчезло, будто его и не было.

Глава 6. Фанерный фотограф Гоблин

Вынесло однажды на богатырский берег письмо счастья в бутылке из-под укропной воды «Аленушка». Долго это письмо носилось по неспокойным океанским волнам, начав плавание в далекой Новой Зеландии, сто раз обошло оно вокруг света, пока не попало наконец к жителю Богатырки Гоблину Руслану Борисовичу. Помимо счастья как отвлеченной категории человеческого сознания типа журавля в небе, письмо обещало его счастливому получателю материальное вознаграждение в размере одного миллиона евро по курсу Центрального банка России на момент вылавливания бутылки. Взамен же требовало письмо немногое – всего лишь чтобы его скопировали от руки в количестве двадцати экземпляров и переписанные копии в течение девяноста шести часов разослали двадцати адресатам. Далее в письме приводились разные исторические примеры. Так, создатель Шерлока Холмса сэр Артур Конан Дойль не поленился переписать письмо в указанном количестве копий и ровно через четыре дня выиграл на скачках свой миллион. А вот советский политический лидер Никита Сергеевич Хрущев отнесся к письму наплевательски – порвал его и отправил в урну. В результате через четыре дня его скинули с поста председателя.

За миллион евро Гоблин Руслан Борисович готов был не то что написать двадцать копий, за миллион евро он готов был плясать вприсядку, кукарекать и играть на пиле. Поэтому, когда двадцатый переписанный от руки экземпляр письма благополучно провалился в синий почтовый ящик местного отделения связи, Гоблин радостно потер руки и принялся терпеливо ждать.

Первый день ожидания прошел относительно спокойно. На обед Руслан Борисович ел гороховый суп с грудинкой, тушеные баклажаны с перцем и пил компот из абрикосов и груш.

Второй день ожидания принес налоговую квитанцию с требованием в кратчайший срок заплатить налог за частную трудовую деятельность, которой Руслан Борисович занимался.

– Ничего, два дня подождут, – сказал на это Руслан Борисович, без двух дней как миллионер.

Третий день ожидания прошел в беседе с художником Наливайко, который требовал восемь гривен за незаконченный портрет культуриста, заказанный Русланом Борисовичем еще летом прошлого года.

– Где работа? – возражал Гоблин. – Неси работу, заплачу гонорар.

– Ну Руслаша, – отвечал Наливайко. – Мы ж с тобою не билетеры в турецких банях, мы натуры творческие, ранимые. Без вдохновения какая работа?

– А фанера?!! – кричал Гоблин в сердцах. – Я тебе два листа фанеры для чего выдал? Каждый – метр сорок на метр восемьдесят. Знал бы, что ты столько будешь меня мурыжить с этим чертовым культуристом, заказал бы работу Репкину. Или Шикину. А лучше сделал бы фанерный аэроплан и улетел бы отсюда к чертям собачьим, чтоб не видеть твою наглую рожу.

Дело в том, что Руслан Борисович по профессии был пляжный фотограф. Знаете, которых встретишь на каждом пляже в любом месте черноморского побережья с раскрашенным фанерным щитом, в выгоревшей на солнце шляпе и с профессиональной фотокамерой на штативе, напоминающем марсианский треножник.

Предмет спора между фотографом и художником – в данном случае портрет культуриста – имел для Гоблина большое значение. Руслан Борисович был не просто ремесленником, тупо щелкающим рычажком фотокамеры. Мастер Гоблин ловил тенденцию в переменчивых желаниях публики сняться в том или ином образе. В этом и ближайшем сезонах, Гоблин был уверен на сто процентов, самый модный, а значит, и самый прибыльный – образ сильного, накачанного мужчины, умеющего постоять за себя. Все замученные жизнью мужья, все бескровные приезжие отдыхающие с атрофированными мышцами тела и сутулой плоскогрудой фигурой вытянутся в длинную очередь, только чтобы всунуть физиономию в вырезанную в фанере дыру и хвастаться затем после отпуска, какие они крутые, когда разденутся.

Короче, никаких восьми гривен Руслан Борисович Наливайко не дал. Наоборот, пообещал высчитать с того за фанеру, если в двухдневный срок художник не закончит картину.

Последний день ожидания наполовину прошел в трудах. До обеда Руслан Борисович работал на пляже, снимал желающих, но желающих было мало. Фанерный щит с нарисованным на нем запорожцем, тычущим острой сабелькой в какого-то летучего супостата, перестал пользоваться успехом. Случилось это вскоре после того, как украинская ракета во время учений сбила следовавший из Израиля самолет.

День медленно приближался к вечеру, и возбуждение Руслана Борисовича поднималось, как тесто для именинного пирога. Он прислушивался к каждому звуку, принюхивался к каждому запаху – но ни хруста, ни запаха миллиона евро пока что почему-то не наблюдалось.

Около девяти вечера он услышал автомобильный гудок.

«Вот оно!» – подумал Руслан Борисович и, как был, в костюме, шляпе и галстуке, выскочил за порог дома.

– Я Лёва безработный,

Питаюсь, как животный… -

доносился из кабины старого «москвича» бойкий бархатный баритон, конечно же, вездесущего Клейкеля, уже известного вам маэстро.

Руслан Борисович промокнул лоб. Прихлынувшая было волна восторга тут же отхлынула. Гоблин знал, что от подобного гостя не дождешься даже дырки от бублика. Он хотел уже открыть рот, чтобы вяло поинтересоваться у Клейкеля, какого дьявола тот пожаловал, как на лице хозяина «москвича» засияла ослепительная улыбка.

– Руся, есть дело на миллион, – негромко, но вполне доверительно сообщил Руслану Борисовичу маэстро. – Короче, садись, поехали. Подробности расскажу по дороге.

Глава 7. Телепалов плетет интригу

Сдвинув брови и медленно шевеля губами, Телепалов, хозяин кафе «Баланда», сидел за столиком на сутулом стуле и выкладывал из куриных косточек картину художника Айвазовского «Пушкин на берегу Черного моря». Это ему помогало думать. Барменша Долорес Ефимовна и вышибалы Витек и Вовик робко терлись у стойки бара и беззвучно поглощали пельмени. Когда их хозяин думал, нельзя было ни чавкать, ни чокаться, ни шумно продувать зубы.

Наконец Телепалов встал и направился к выходу из кафе.

– Думай не думай, а сто рублей не деньги, – сказал он неизвестно кому. На пороге обернулся и строго пригрозил барменше: – Сколько можно повторять, Долорес Ефимовна? В тухлую говядину надо добавлять марганцовку, а в тухлую курятину – хлорку. А вы все почему-то наоборот. Так всех посетителей распугаете из-за своей невнимательности.

Выйдя под горячее солнце, Телепалов спортивным шагом двинулся в направлении берега.

Какая же глубокая мысль считай уже полтора часа наполняла его серое вещество? А вот какая. То самое заинтересованное лицо, о котором маэстро Клейкель тер сегодня на террасе базар, готовое за нестандартную лошадь платить бешеные бабки в валюте, – кто оно, где живет, как до него добраться в обход ненужного передаточного звена, а именно проныры маэстро?

Но первым делом следовало предотвратить саму возможность для передаточного звена самостоятельно купить у мальчишки зебру. Сделать это можно было единственным способом: похитить зебру и спрятать ее в надежном месте, покуда он, Телепалов, не разыщет того богатого покупателя. А Герка? Ну а что Герка. Ему его африканский папа новую из Африки привезет.

Задворками санаториев и бывших пионерлагерей Телепалов вышел к старому пирсу, знавшему еще фелюги турецких контрабандистов и парусники генуэзских пиратов.

Мыкола и его босоногая команда, свесив над водою чубы, загорали с удочками на пирсе и глядели на заснувшие поплавки. Солнце, как маленькая медуза, плавало в ленивой воде.

– Аривидерчи, господа фулюганы! – поприветствовал ребят Телепалов. – Рыбку ловите? И не хило клюет?

– Не клюет, на все уже пробовали, даже на шнурки от ботинок, – поморщился щербатый Мыкола.

Петр о и П авло, его приятели, кисло и нерадостно сплюнули, соглашаясь со своим вожаком.

Телепалов присел на корточки и, вытащив пластмассовый портсигар, отщелкнул на портсигаре крышечку.

– Вот ты, Мыкола, когда вырастешь, кем ты будешь? – Рука его с портсигаром по кругу обошла всех троих.

– Я в милиционеры пойду, – ответил ему Мыкола, вынимая из портсигара мальборину и ввинчивая сигарету в зубы. – Хорошая работа, не пыльная. Идешь себе по улице с пистолетом и в тюрьму сажаешь кого захочешь.

– А ты, Павло?

– Я, когда вырасту, буду поваром в ресторане. – Павло тоже вытащил сигарету и запасливо, как хороший хозяин, заложил ее за ухо, на черный день. – У нас сосед, дядя Рафик, повар, так он каждый день прет домой по багажнику всяких ресторанных деликатесов.

– А я, наверно, пойду в поп-звезды, – отказываясь от табачного угощения, сказал Петро. – Песни буду петь под фанеру.

– Децилы вы, децилы, хлопцы! Нет у вас крылатой мечты. «Под фанеру», «деликатесы», «сажать в тюрьму»… Нет, пацаны! – Телепалов прикурил сам и дал прикурить Мыколе. Тот глотнул фабричного табачку, поперхнулся и выкашлял сигарету в воду. Толстая усатая рыба высунула голову из-под пирса и тут же проглотила добычу. – Если уж к чему-то стремиться, то как минимум быть владельцем телекомпании НТВ или сразу всего Газпрома. Тогда у тебя будут и деликатесы из лучших кабаков мира, и милиционеры будут тебе честь отдавать, и любая поп-звезда запоет тебе без всякой фанеры. – Телепалов задумчиво посмотрел на солнце, затем – внимательно – на ребят. – Возьмите Герку с Утиной улицы, у которого африканский папаша, вот у того мечта так мечта. Он мне давече знаете что сказал?

– Ну-ка, ну-ка? – нахмурился щербатый Мыкола.

– Он мечтает единолично править всей Африкой – чтобы все перед ним там ползали на коленях и мух опахалами отгоняли.

– Вот и пусть катится в свою Африку, и чем скорее, тем лучше! – сказал Мыкола.

– Но перед тем, как он туда поедет принимать власть, – Телепалов поднял вверх палец, призывая к вниманию, – Герка хочет потренироваться здесь, в Богатырке, чтобы все богатырские пацаны ползали перед ним на коленях и регулярно платили дань. А ежели кто платить откажется… – Телепалов ребром ладони резко чиркнул в районе горла.

– Вот гадина. Неужели зарежет? – Павло вздрогнул и бешено завращал зрачками.

– Герка дикий, – кивнул Петро. – У них в Африке все дикари. Им что человека зарезать, что банан какой-нибудь с пальмы съесть – все едино.

– Всех не перережет! – твердо сказал Мыкола, вставая на ноги и наматывая на удилище леску.

– Всех не всех, а вот ты у него в списке числишься под номером два, – печально произнес Телепалов. – Первым идет Юсуп, третьим, сразу после тебя, – Японец.

Удочка, как копье у раненного насмерть древнеримского воина, выпала из руки Мыколы и тоскливо покатилась по пирсу. Телепалов наступил на нее ногой и положил свою руку на вздрагивающее плечо мальчишки.

– Не раскисать! – сказал он голосом защитника Брестской крепости. – Не хорони себя раньше времени, хлопец. Есть на этого супостата управа, есть.

– Правда? – с робкой надеждой в голосе прошептал Мыкола.

– Зебра с неправильными полосками – вот его уязвимое место, – сказал Телепалов.

– Как это? – не понял Мыкола. – Почему зебра?

– Надо у него похитить зебру. Пока зебра будет в наших руках, он не то что кого ножичком чикнуть, он с вас сам будет пылинки сметать и стряхивать их в специальный мешочек. В общем, хлопцы, слушай сюда…

И три чубатые головы на пирсе, нараспашку пораскрывав рты, склонились возле круглой четвертой, стриженной под боксерский бобрик.

Спустя каких-нибудь пятнадцать минут Телепалов уже топал в своих мексиканских сабо по асфальтированной ленте шоссе в сторону пансионата «Биндюжный». Не успел он дойти до первого корпуса, как навстречу на страшной скорости из-за асфальтовой петли поворота вылетел на роликовой доске мальчишка в пятнистых бриджах. Он-то и был нужен владельцу кафе «Баланда». Телепалов поднял ладонь, и мальчишка в немыслимом развороте затормозил возле мексиканских сабо.

– Привет, Японец, – поздоровался Телепалов со скейтбордистом. – Еще шарики за ролики не заходят от такой гонки?

По правде говоря, японского у парнишки было одно лишь прозвище. Японцем его назвали после того, как он на спор на своей доске спрыгнул с пандуса пансионата «Биндюжный» на автобус с туристами из Японии, следовавший из Феодосии в Ялту, а оттуда, с крыши автобуса, перебрался, не слезая с доски, на шаланду какого-то одесского дальнобойщика и так, по крышам машин, как по ступенькам безумной лестницы, благополучно допутешествовал до земли.

– Чего надо? – ответил Телепалову скейтбордист.

– Мне – ничего, – загадочно сказал Телепалов, – а вот тебе очень даже много чего. Ну-ка, отойдем в сторону.

И Телепалов направил мексиканские сабо в маленький аппендикс между заборами. Японец с удивленной физиономией схватил под мышку свою доску и неуклюже поковылял за ним.

Далее маршрут владельца кафе «Баланда» пролег севернее, в район мечети, где на темной от могучих платанов улице жил еще один богатырский житель.

Юсупа Телепалов застал за необычным занятием. Тот, прячась в тени забора, крался за машиной с подъемником, на котором рабочий в майке объезжал на улице фонари. Видно, водитель знал, какой фонарь горит, какой – нет, потому что некоторые участки улицы машина проезжала быстрее, пропуская по нескольку столбов сразу. Останавливалась она лишь там, где нужно было починить свет, и рабочий привычным движением свинчивал сначала плафон, затем менял перегоревшую лампочку.

Телепалов, держась в сторонке, из-за дерева наблюдал за Юсупом. Вот электрик, стоя на вышке, справился с очередной неполадкой, и машина двинулась дальше. Миновала фонарь, другой, медленно направилась к следующему.

Юсуп высунулся и громко свистнул. Электрик обернулся на свист и, конечно же, никого не увидел. Юсуп рыбкой нырнул в укрытие, превратившись в мальчика-невидимку. Машина, продолжая движение, как раз приблизилась к очередному столбу. Рабочий еще шарил глазами в поисках источника свиста, когда его несчастный затылок въехал в злополучный фонарь. Брызнули осколки плафона, рабочий в майке, держась за голову, грозил с насеста неизвестному свистуну. Шофер в кабине высунулся наружу, затормозил и плавно подал назад.

Все остальное было не интересно. Телепалов зевнул по малому и, сливаясь с уличными тенями, быстро пошагал вдоль забора.

– Развлекаешься? – сказал он Юсупу, вынырнув из-за раздвоенного ствола. – Скоро кончится твоя развлекаловка.

И Телепалов, по-шпионски оглядываясь, зашептал ему в немытое ухо.

Глава 8. Федоров Мщу-за-Всех и Васильев Кожаные Штаны

– Не нравится мне все это. Ой, как мне все это не нравится! – Супердевочка Уля Ляпина жевала кисло-сладкую грушу, сорванную с корявой ветки, нависающей над ее головой. Рядом бежала речка, омывая низколобые камни и звонко стрекоча, как кузнечик. – Особенно те двое в кафе. Да и Чучельщик твой тот еще овощ! Кенгуру, летящий на крыльях ночи с порядковым номером «28». Знаешь, Герка, я бы на твоем месте спрятала Чуню куда-нибудь в надежное место. На всякий случай. Есть здесь, в Богатырке, надежное место?

– В Богатырке даже кошку не спрячешь, не то что зебру. И потом, одна она не захочет прятаться, Чуня чужих боится. Если только со мной…

Какое-то свистящее насекомое пролетело между Геркой и супердевочкой. Послышался шумный всплеск, и из мелкой речной воды вырос длинный стебель цветка с оперенной петушиным пером головкой. К стреле, а это была стрела, бухгалтерской резинкой для денег крепился листок бумаги.

– Крымские индейцы? – спросила Уля, ежась и с опаской оглядывая поросшие всякой зеленой всячиной каменистые берега реки.

– Это Федоров Мщу-за-Всех. – Герка выдернул стрелу из воды и освободил записку. – Он на дубе живет. Видишь, где вершина обломана? Вот он там и живет, как желудь. – Геркулес развернул бумагу. Прочитал. Лицо его побелело.

– Что-то важное? – спросила Ульяна.

– На, читай. – Он протянул ей записку.

«Warning! – прочитала Ульяна вслух. – Этой ночью твою зебру хотят похитить. Будь бдителен, не зевай. Федоров Мщу-за-Всех».

– Сволочи! – Герка выругался. – Гады они и больше никто!

– Не ругайся, – сказала Уля. – Руганью делу не поможешь. Где там этот твой Робин Гуд? На каком он, говоришь, сидит дереве?

Такие великаны-деревья, Уля думала, растут только в сказках. Дуб был необъятных размеров, очень старый, с потрескавшейся корой. Из трещин выбегали наружу какие-то мохнатые паучки, хватали зазевавшихся мошек и быстро убегали обратно.

Когда Герка и супердевочка Уля Ляпина подошли к дереву, сверху из зеленой листвы спустился узловатый канат. Герка ловко, как человек-обезьяна, взобрался в поднебесную высь и оттуда помахал Уле. Супердевочка не заставила себя ждать и, по-тарзаньи перебирая руками, устремилась по канату за ним.

Ни на кровожадного Соловья-разбойника, ни на благородного Робин Гуда Федоров Мщу-за-Всех был не похож. Скорее он был похож на великого русского путешественника Миклухо-Маклая, если бы тот дожил до XXI века и при этом ни разу не подстригался. Жил он в бывшем птичьем гнезде, которое специально расширил до размеров, удобных для человека. Вершина дуба была обломана и походила на сильно увеличенный в масштабе нездоровый человеческий зуб, каким его обычно рисуют на плакатах в приемной у врача-стоматолога. Сам мститель сидел в гнезде к обломанной вершине спиной и с суровой физиономией небожителя смотрел на вторгшихся к нему в поднебесье маленьких земных человечишек. В руках он теребил тетиву большого, как коромысло, лука.

– Хай, – поздоровался Федоров Мщу-за-Всех с гостями на языке североамериканских индейцев.

– Здрасьте, – сказала Уля, а Герка вместо ответа протянул сидящему в гнезде небожителю стрелу и записку.

Федоров Мщу-за-Всех убрал стрелу в потертый колчан из кожи, висевший рядом с ним на сучке. Свернул записку в плотный бумажный шарик и бросил в воздух пролетавшему мимо сорокопуту.

– Темнеет. – Федоров Мщу-за-Всех посмотрел на утомленное солнце, тихо прощающееся с вечерним морем. Затем перевел взгляд в сторону, противоположную морю, туда, где над лесистой горой торчала журавлиная шея военной наблюдательной вышки. – Есть в Потемкинской деревне такой Васильев Кожаные Штаны…

– Знаю, – кивнул Геркулес. – Кто ж не знает Васильева Кожаные Штаны. Васильева Кожаные Штаны все знают. Таких штанов, как у Васильева Кожаные Штаны, нету даже у Филиппа Киркорова…

– Стоп! – остановил его Федоров Мщу-за-Всех. – Время дорого, отставить посторонние разговоры. Так вот, у Васильева Кожаные Штаны в пещере за Чертовым водопадом живет дедушка. А у дедушки есть коза. План такой… – Федоров Мщу-за-Всех решительным кивком головы сделал знак Ульяне и Геркулесу подсесть как можно ближе к нему, чтобы никакое постороннее ухо не услышало его секретного шепота.

– Гениально! – воскликнул Герка, когда Федоров Мщу-за-Всех кончил излагать план.

– А теперь сверим часы. – Обитатель гнезда на дереве посмотрел через оптический прицел своего универсального лука на витрину магазина «Часы», арендующего на главной улице Богатырки помещение бывшей пожарной части (сама часть была ликвидирована по причине полной ее неспособности успевать на место пожара). – Сейчас ровно двадцать девять минут и сорок секунд девятого. – Он посмотрел на Герку. – Через двадцать секунд Васильев Кожаные Штаны вместе с дедушкиной козой будет ждать тебя в условленном месте, а именно за кустом ракиты в десяти шагах к юго-западу от этого дерева. Предлагаю не тянуть время, а вдвоем с супердевочкой Улей Ляпиной сейчас же отправляться на место встречи.

– Ну хорошо, – сказала супердевочка Уля Ляпина, наморщив лоб от неожиданно посетившей ее разумной мысли. – Спрячет Герка Чуню в пещере, а что потом? Сколько она там проживет – неделю, месяц, два месяца? Навсегда же ее не спрячешь. Она ж живая, ей скучно будет, ей же надо и побегать, и на свежем воздухе погулять.

– Я предвидел такой вопрос, – ровным голосом отвечал ей Федоров Мщу-за-Всех. – И вот что я на него отвечу. Когда долго живешь на дереве, начинаешь относиться ко многим вещам не так, как к ним относишься, живя на земле. Возьмем, например, погоду. Небось, считаешь, она у нас весь год солнечная? Нет, бывает, даже в июле верх обложат такие тучи, что думаешь – конец лету, съела солнышко небесная саранча. А после глянешь на окраину неба, увидишь крошечное пятнышко света и понимаешь, что ненастье недолговечно. Так и в жизни – все кругом вроде худо, а назавтра что-то сделается в природе, будто щеткой кто по земле прошел и отчистил ее от всякой ненужной дряни… Тихо! – вдруг прервал свои мудрые рассуждения Федоров Мщу-за-Всех. – Слышу условный свист. Даю на отсечение мизинец своей правой ноги, если это не Васильев Кожаные Штаны.

Внизу и вправду раздался свист, что-то среднее между всхлипом суслика и голосами умирающих лебедей.

– Послушай, – спросила Уля у Геркулеса, когда они, уже спустившись на землю, отмеривали положенное число шагов на юго-запад от дуба, – а «Мщу-за-Всех» – это за кого за всех?

– Ну, там, за Черноморский флот, за русский город-герой Севастополь, за Каховку, за Керченский пролив, за мою Чуню… Вообще-то, Федоров Мщу-за-Всех не мстит, он только напоминает. Чтобы не думали, что можно натворить черт знает чего и при этом жить в ус не дуя. Он на дереве потому и сидит, чтобы лучше видеть всякие безобразия.

– Высоко сижу, далеко гляжу, – с пониманием кивнула Ульяна.

– Не факт, – ответил ей из куста ракиты чей-то хрипловатый басок.

Весело зашумели ветки, и из темных зарослей ивняка высунулась бородатая морда. Хозяйка морды застенчиво улыбнулась Уле и поприветствовала кивком Геркулеса. Затем стряхнула бодливым рогом с веточки зеленую гусеницу и поймала ее в воздухе языком.

– Знакомьтесь, это коза Бахана, – вновь раздался тот же самый басок. – А я – Васильев Кожаные Штаны. – И, оттесняя своей гладкой щекой поросшую волосами козью, показался владелец голоса.

– Ей вяленые бананы можно? – Супердевочка Уля вспомнила, что в заднем кармане джинсов завалялся полупустой пакетик слипшихся на жаре бананов.

– Можно, – сказал Васильев Кожаные Штаны. – Бахана у нас что угодно ест. И бананы, и мандарины, и белье, которое на веревках сушится. Но больше всего ей нравятся всякие объявления. Дедушка, когда мы в Стерлядевке полгода жили, пустит ее, бывало, у дома попастись на лужок, так она веревку о забор перетрет и – на улицу, объявления со столбов слизывать. Считай, полгода только объявлениями и питалась. Молока зато было – всех курортников в поселке обслуживали, да еще и самим хватало.

– Пойдем уже, – поторопил Васильева Кожаные Штаны Герка, сильно переживающий за свою Чуню. – Кто их знает, этих гадских похитителей зебр, вдруг они… – сказал он и замолчал, мысленно представив себе, как волосатая рука похитителя тянется из темноты к Чуне, заламывает ей копыта за спину и, заткнув Чунин рот кляпом, увозит на ближайшую скотобойню.

– Спокойствие, – сказал Васильев Кожаные Штаны. – Сам подумай, ну какой уважающий себя профессиональный грабитель отправится похищать зебру, не посмотрев сегодня по телевизору седьмую серию «Бригады-4». Кончается которая, между прочим, ровно в двадцать четыре часа ноль-ноль минут по Москве. Так что времени у нас еще вагон и маленькая тележка.

Небо между тем густело от темноты и наполнялось яркими, как елочные гирлянды, звездами. Коза чавкала вялеными бананами и терлась об Ульянины джинсы. Покончив с очередным бананом, Бахана потянулась за следующим, но супердевочка покачала головой и спрятала оставшиеся в карман.

– Это Чуне, – сказала супердевочка строго. – С друзьями надо делиться.

Коза вздохнула и согласилась.

Они двинулись к поселку вдоль речки, пока та не провалилась в трубу, пожелав всей компании на прощанье успеха в их справедливом деле. Васильев Кожаные Штаны по дороге болтал без умолку. Он успел им рассказать обо всем – о сусликах, перекопской дыне, о том, как он позапрошлым летом видел в Ялте самого Якубовича.

Супердевочка слушала рассказчика одним ухом, глазом же косилась на его знаменитые кожаные штаны, пытаясь выяснить для себя, что же в них такого особенного.

Васильев Кожаные Штаны доказывал тем временем Герке, что умнее, чем Федоров Мщу-за-Всех, в мире только два человека – его дедушка, который живет в пещере, и дедушкина коза Бахана, которая хотя формально не человек, но любого человека заткнет за пояс.

– Ты бы, например, догадался столкнуть лбами сразу двух живоглотов, чтобы они друг другу шишек и фонарей наставили? – убежденно говорил Геркулесу Васильев Кожаные Штаны. – А вот Федоров Мщу-за-Всех догадался. Он же, когда узнал, что Телепалов задумал сегодня ночью похитить зебру, пустил Чучельщику стрелу с запиской: мол, не видать ему как своих ушей чучела твоей драгоценной зебры.

Герка не перечил, кивал. Супердевочка, оставив попытки справиться с загадкой штанов, спросила их обладателя:

– А за Бахану ты не боишься? Вдруг они ее пристрелят из вредности.

– Это дедушкину козу-то? – рассмеялся Васильев Кожаные Штаны. – Баханочка? – Он подергал козу за бороду. – Слышала последнюю шутку? Что они тебя пристрелят из вредности.

Бахана тоже залилась смехом.

– Засечки на рогах видишь? – Васильев Кожаные Штаны показал на ее рога. – Это как в войну звезды на самолетах ставили – за каждый сбитый вражеский самолет по звезде, – так и дедушка за каждого проникшего на наш огород грабителя, которого она взяла на рога, делал ей топором засечку. Вон их сколько, собьешься, пока считаешь. Бахану нашу, будь, конечно, у нее две ноги, можно запросто посылать вместо Штирлица в логово фашистского зверя, уж она-то с ее способностями любые вражеские секреты раскроет.

Лес кончился, в воздухе запахло жильем, и по терпкой тропинке запаха они вышли к Геркиному заборчику, состоящему из щелей и дырок. Операция по спасению Чуни вступила в свой начальный этап.

Глава 9. Пир похитителей

Тиха темная богатырская ночь. Ничто не нарушает ее покоя, кроме мерного шума волн да криков ночных купальщиков, привидениями прыгающих по остывшему пляжу, чтобы вытряхнуть из ушей воду. Вот и в эту ночь, когда стрелка на циферблате часов перевалила за отметку «двенадцать», тишина на Утиной улице нарушалась лишь тихим пением стоявшего на стреме Мыколы.

– Не сосите, дети, с оски, – напевал Мыкола любимую песню детства, пытаясь свой ломкий тенор переделать под прокуренный баритон его кумира Миши Квадратного, – а курите папироски…

Мыкола зыркнул глазом на тень, промелькнувшую в кустах у забора.

– Брысь, – сказал он невидимому ночному зверю.

Зверь икнул и ничего не ответил – наверное, не понимал по-людски.

Тогда Мыкола вытащил из кармана гайку, свинченную сегодня с трактора, и, не целясь, запустил в темноту. Гайка чавкнула, уткнувшись в живое. Следом раздался стон:

– Ты что делаешь, костыль тебе в горло! Это я, Телепалов.

В темноте щелкнула зажигалка, и взметнулся язычок пламени, осветив своим тусклым светом часть щеки и фингал под глазом. Щека была щетинистая, небритая, фингал новенький – лиловый и шестигранный.

– Ой! – Мыкола почесал з а ухом. – А я думал, это ихняя кошка.

– Уши вот завяжу бантиком, будет тебе тогда и кошка, и пироги с котятами. Я тебя для чего поставил? Чтобы ты наблюдал за улицей. А он гайкой мне прямо в глаз. – Телепалов потрогал веко. Радости ему это не принесло. – В общем, так, – сказал он сурово. – Через полчаса начинаем. Если я мемекаю по-козлиному, значит, все удачно и зебра наша. А услышишь, что я мычу, как корова… Хотя, думаю, до этого не дойдет. Все, стой тихо и жди моего сигнала.

Юсуп сидел на прохладном камне и смотрел в небесную глубину. Ему нравилось наблюдать за звездами и по яркости угадывать их характер. Одни звезды были хитрые, как Гришка из «Крымпродуктов», торгующий прокисшим вином; другие добрые, как бабушкины глаза; третьи строгие; четвертые – глупые. Между созвездиями Осла и Барана пульсировала звездочка самолета. Юсуп долго глядел ей вслед и прислушивался к самолетному гулу. Когда голос самолета замолк, он увидел, как от темных подсолнухов, что росли вдоль Геркиного забора, вроде бы отделилась тень. По привычке опережать события, Юсуп выколупал из мягкой земли какую-то случайную шестеренку и метнул ее, не глядя, в ту сторону.

Нервно щелкая на ходу зажигалкой, из подсолнухов выскочил Телепалов. Жирный шестигранный синяк украшал его левый глаз. Под правым расплывался другой, побледнее, но зато с зубчиками.

– Идиоты! – рычал он шепотом. – Я вам что, мишень в тире? Один гайкой, теперь – ты шестеренкой. Всех ур ою, к едрене фене! В общем, так… – Телепалов присел на корточки и стал коротко объяснять Юсупу, что от него, идиота, требуется.

Японец лежал в траве и от скуки подбрасывал на ладони шишку от железной кровати. Пели невидимые цикады, легкие летучие мыши призраками летали над головой, охотясь за прозрачными мотыльками. Что-то зашуршало в кустах. Рука отреагировала мгновенно. Шишка, как маленькая торпеда, стремительно рванулась на звук. Результатом было долгое эхо – от удара железной шишкой по кумполу телепаловской головы, к счастью для ее обладателя смягченного слоем кожи.

Коза Бахана, с детства привычная к темноте, стояла тихо в дальнем конце сарайчика и терпеливо ждала похитителей. Еще какой-нибудь час назад на этом месте располагалась Чуня. Теперь она была далеко, пробиралась ночными тропами вместе с Геркой и верным Баханиным другом (и, по совместительству, пастухом) Васильевым Кожаные Штаны в дедушкину пещеру. Коза жевала сладкий пучок соломы и думала свою козью думу. На голове у нее был пробковый тропический шлем, наследие французских колониалистов, с надписью на языке моси «Свободу народам Африки!». Шлем прислал Герке папа, так же, как и зебру, на день рождения. Вы спросите: зачем козе шлем? Затем, чтобы замаскировать рога – у зебры ведь рогов не бывает. Что касается всего остального – роста, веса, наличия копыт и хвоста, – здесь у Чуни и у Баханы сходство было практически полное. Как, а вымя? – заметят ехидно скептики. А что вымя? Вымя у козы сзади, в отличие от тех же рогов. Его поэтому и прятать не обязательно.

Внутренние козьи часы отмерили половину первого, когда мирную тишину ночи нарушил подозрительный звук. Кто-то нервно переминался за дверью. Человек, определила коза по запаху. Мужчина, рост метр восемьдесят, усатый, носит сабо на босу ногу и шорты, переделанные из старых джинсов. Курит «Мальборо» ростовского производства, изготовленные из табачных отходов с добавлением древесной трухи.

К звуку первому добавился новый. Этот шел уже откуда-то сверху и похож был на голос ветра, играющего с воздушным змеем или с белым самолетным крылом.

Далее произошло вот что. Тот мужчина, что метр восемьдесят, задышал вдруг, как лев в неволе, почуявший мучителя-дрессировщика. Тихий скрип его мексиканских сабо стал теперь откровенно злобным. Голос ветра, идущий сверху, тоже изменил тон. Он сделался надрывным, пугающим. «Я ужас, летящий на крыльях ночи! Я Бэтмен, я – инкарнация капитана Крюка!» – казалось, говорил он.

Бахана, уж на что птица стреляная и лишенная каких-либо суеверий, и то опустила хвост и перекрестила себя правым копытом.

– Какая встреча! – грозно зашептали снаружи. – Неужели это господин Телепалов? Совершаете ночной моцион? Странные, однако, места выбираете вы для своих прогулок.

– Какие надо, такие и выбираю, – отвечал на это курильщик «Мальборо». – Интересно, а что делаете здесь вы, господин Чучельщик?

– Да вот, пролетал мимо, смотрю – рожа вроде знакомая. Дай, думаю, спущусь, поздороваюсь.

– Поздоровался – вот и лети себе дальше. – Метр восемьдесят с «вы» перешел на «ты».

– Почему же сразу «лети»? А поговорить?

– Не о чем мне с тобой говорить, Чучельщик.

– «Не о чем»? Почему не о чем. Например, я очень интересуюсь, что же такого ценного хранится в этом скромном сарайчике, ради чего ты, Телепалов, вместо того, чтобы мирно обсчитывать в кафе посетителей, тайно ошиваешься здесь, как какой-нибудь конокрад с серьгой?

– Конокрад? С серьгой? Не знаю никаких конокрадов.

– Не притворяйся, Телепалов. Ты пришел сюда за Геркиной зеброй. Только ты ее – хи-хи – не получишь. Это говорю тебе я, ужас, летящий на крыльях ночи, Бэтмен, властелин воздуха, инкарнация капитана Крюка, короче – я, Люлькин.

Послышались шум борьбы и звук перекатывающихся по земле тел. До ушей козы долетали хриплые обрывки двух яростно спорящих голосов.

– Ужо я тебе покажу, гадине, что значит «сохранить молодняк от ленточно-глистной болезни»! – хрипел один.

– В кругу друзей не щелкай клювом, – хрипел другой, хрустя при этом пуговицей с чужой рубашки.

Голоса то делались громче, то на время исчезали совсем, будто скрытый в ночи звукооператор менял по ходу действия звук. Эти странные перепады громкости объяснялись довольно просто: когда мутузящие друг друга Люлькин и Телепалов откатывались далеко от сарая, соответственно, затихал и звук; наоборот, голоса усиливались, когда сцепившиеся в схватке противники подкатывались к сараю ближе.

– Я сильный, я в детстве стаканы ел, – нервным шепотом пугал Телепалов.

– Слон ты бурый, а не акула криминального бизнеса, – равнодушно отвечал ему Люлькин.

Так они спорили и катались, катались и спорили, с каждым разом откатываясь все дальше. Бахана терпеливо ждала. В одну из затянувшихся пауз, когда спорщики в запале борьбы откатились на приличное расстояние, дверь сарая медленно отворилась, и на пороге возникли двое.

«Вот так новость! – удивилась коза. – Знала бы, что зебры пользуются таким бешеным успехом у похитителей, обязательно родилась бы зеброй!»

Руслан Борисович и маэстро Клейкельосподина, последний с секундомером в руке, лежали среди морковных грядок и зорко наблюдали за конкурентами. Они подкарауливали минуту, когда сцепившаяся на земле пара укатится достаточно далеко, чтобы можно было добежать до сарая и выкрасть оттуда зебру. Мешок для зебры они припасли заранее, автомобиль оставили на соседней улице – короче, подготовились капитально. Конечно же, появление конкурентов для них обоих было как снег на голову. Тем более что соперники оказались не какими-нибудь подзаборными жуликами. И Люлькин, и Телепалов пользовались в Богатырке авторитетом – естественно, в определенных кругах, – и драться с ними в открытую было и опасно, и неразумно. Оставалось затаиться и ждать, когда настанет подходящий момент. Наконец такой момент наступил. Перебежками, от куста к кусту, Руслан Борисович и маэстро Клейкель проникли за заветную дверь.

В сарае было темно и сыро. Неприветливо глядели из глубины два красных немигающих глаза.

Руслан Борисович тоскливо поежился.

– Лева, – шепнул он компаньону на ухо, – ты когда-нибудь видел, чтобы у зебры в темноте светились глаза?

– Руся, она ж из Африки, – успокоил Руслана Борисовича маэстро Клейкель. – Там же все не как у людей.

Коза Бахана, услышав такую глупость, зашлась мелким, ехидным смехом.

Руслан Борисович вздрогнул от неожиданности.

– Лева, ты когда-нибудь слышал, чтобы зебра смеялась козлиным голосом?

– Я же говорю, что она из Африки. Где у тебя мешок? – Маэстро Клейкель принял из рук подельника мятую колючую мешковину, вытащил из кармана брюк заранее приготовленную морковку, откусил от нее кусок, чтобы зебра, не дай бог, не подумала, что ее собираются отравить, и вежливо протянул скотине.

Коза хрумкнула для виду морковкой и подставила голову под мешок. Она не собиралась сопротивляться. Ей было интересно до чертиков, чем же кончится это опасное приключение. Бахана, по натуре авантюристка, нисколько не сомневалась в своей удаче, она знала, что в любой переделке будет обязательно победительницей. Поэтому спокойно позволила надеть на себя мешок, дала взвалить свое массивное тело на хлипкое плечо похитителя и с легким сердцем отправилась в неизвестность.

.

Глава 10. Сколько кильки у Кольки в кульке из кальки?

Где же все это время, пока разыгрывалась трагедия у сарая, вы спросите, была супердевочка? Неужели судьба Баханы ее нисколько не волновала? Конечно же волновала – и Баханы, и Чуни, и Геркулеса. Но вы же помните рассказ про козу, про ее славные геройские подвиги. Поэтому супердевочка Уля Ляпина на этот счет была совершенно спокойна. Вместе с Геркиной бабушкой они мирно полуночничали на кухне и разговаривали о разных вещах. О погоде, об «Иванушках Интернешнл», о Герке, о ценах на простоквашу. Временами, когда шум за окном делался неприлично громким, супердевочка порывалась встать, чтобы выйти и прекратить безобразие. Но бабушка ее останавливала.

– Они ж вам весь огород повытопчут, – говорила бабушке Уля Ляпина. – Все ваши посевы и насаждения.

– Что ты, что ты! – успокаивала бабушка супердевочку. – Огороду моему, как сирени, от этого только лучше. Чем больше на нем мнешь и ломаешь, тем шибче все пускается в рост. Зинаиде, дочке моей, за это спасибо. Она у нас по части садоводства и огородничества самый главный специалист. Знаешь, какие чудеса они проделывают у себя на работе на Опытной плодово-ягодной станции в Старой Яйле?

Уля Ляпина хоть и была супердевочка, но этого, конечно, не знала.

– Возьми, к примеру, сорт огурцов – называется «богатырские незатаптываемые». По ним стадо быков прогонят, а огурцам от этого хоть бы что – ни на одном даже малюсенькой трещины. А помидоры? Сорт «дамские пальчики Присивашья» – может, слышала?

Супердевочка про такие не слышала.

– Помидоры эти мнутся, как пластилин. Какую им придашь форму, так они и выглядят на столе. Можно в виде головы поэта Есенина, можно в форме утюга или куклы Барби. Просто чудо, а не помидоры!

– Зд орово! – удивленно воскликнула супердевочка. – А сейчас Геркина мама где?

– Где ж ей быть? У себя на Опытной станции. Сегодня ночью должны поспеть первые яблоки нового сорта «рубиновая звезда». Каждое такое яблоко продлевает жизнь человека в среднем на десять дней. Вот и прикинь теперь, сколько надо съесть этих яблок, чтобы дожить до двадцать третьего века.

Когда козий ехидный смех достиг ушей стоявшего на посту Мыколы, тот спал по-лошадиному, стоя. В сонном мозгу несовершеннолетнего помощника Телепалова хрипло, как на довоенной пластинке, пропел грубый гробовой голос: «Если я мемекаю по-козлиному, значит, все удачно и зебра наша».

Мыкола моментально проснулся, быстро протер глаза – заметая у себя на лице преступные отпечатки сна, – и, насвистывая про с оски и папироски, двинулся прямиком к сараю.

Что-то шумное протопало рядом, но чернильная небесная туча, набежавшая ровно в эту минуту на созвездия Осла и Барана, не позволила разглядеть Мыколе двух крадущихся в кустах человек. Первый шел налегке, припрыгивая. Второй двигался тяжело, с одышкой. Он волок на худом плече колючий большой мешок с подозрительно выпирающими наружу круглыми раздвоенными копытами.

На площадке перед дверью сарая уже терлись Юсуп с Японцем. Они хмуро пялились друг на друга и украдкой почесывали кулаки. Увидев перед собой Мыколу, предводители двух враждующих гоп-компаний так же хмуро ему кивнули и сплюнули, не разжимая зубов. Объединившиеся в непрочный союз против будущего правителя Африки и закопавшие по этому случаю священный топор войны, они могли только плевками и взглядами выражать свое отношение друг к другу. Телепалова вместе с ними не было.

Мыкола посмотрел на сарай.

«Должно быть, начальник там». Мыкола шершавым ухом приложился к дощатой двери.

Одновременно оба его союзника проделали тоже самое.

– А ну, детушки-щукенятушки, – раздался вдруг грохочущий бас, – признавайтесь, какого олуха вы околачиваетесь возле чужих сараев?

Мыкола и Японец с Юсупом на окрик отреагировали мгновенно. Они дернулись в попытке сбежать, но тяжелая пятерня Люлькина одним махом сграбастала всех троих.

– Бежать? – рассмеялся Люлькин. – От меня, властелина воздуха, Бэтмена, инкарнации железного капитана Крюка? – Смех его ледяными иглами сыпался на обалдевшую троицу, оставляя на их неокрепшей коже мелкие пупырышки страха. – Повторяю последний раз: если вы сейчас же не скажете, кто вас сюда послал, я завяжу ваши уши бантиком и подвешу всех на этой вот груше! – Он кивнул на старое дерево, росшее впритирку к сараю.

– Мы чего, мы – ничего, – плаксиво заканючил Мыкола. – Так, стоим, загадки загадываем, а тут вы нам в наши уши кричите.

– И какие же это, интересно, загадки? Сколько кильки у Кольки в кульке из кальки?…

Договорить властелин воздуха не успел. Он был обдан вонючим дымом смертоносной телепаловской сигареты и тут же получил удар ниже печени с повтором в область среднего уха.

– Я их сюда послал. – Телепалов стряхнул пепел на Люлькина, рухнувшего от ударов ему под ноги. – Это моя группа поддержки. Так что надевай свои куриные крылышки и вали отсюда на все четыре, ужас, летящий на крыльях ночи! А про зебру забудь.

Люлькин, обидно всхлюпывая, уполз за помидорные грядки. Через секунду тень его дельтаплана промелькнула среди холодных звезд и исчезла в небесной выси.

– Один-ноль в нашу пользу. – Телепалов радостно потирал руки. В стеклах его темных очков, надетых, чтобы скрыть синяки, прыгали веселые чертики. – Как говаривал лучший друг моего трудного детства Бова Киевский, каждый рубль, не доложенный в свой карман, работает на карман противника. Мыкола, доставай хлеб.

Телепалов распахнул дверь и стал тыкать в темноту хлебом, причмокивая и пуская слюни, чтобы выманить из сарая зебру. Но зебра не желала выманиваться. Зебры в сарае не было. Зебра была далеко, в пещере за Чертовым водопадом. А героическая коза Бахана, ее четвероногий дублер, подремывала на заднем сиденье в кабине антикварного «москвича», едущего по ночной Богатырке.

Когда до несостоявшегося похитителя дошла эта обидная истина – то, что Чуни в сарае нет, – он с досады запустил хлебом в первого, кто попался под руку. Жертвой оказался Японец.

– Знаю! – заорал вдруг Японец, выковыривая из уха мякиш. – Зебру, как сестру Молдера, похитили инопланетяне!

За их спинами послышался новый голос. Это была бабушка Геркулеса, вооруженная корявым шестом с секатором для подрезки веток.

– Тише, вы, большеротые! – приказала она галдящей четверке. – Ишь, ироды, раскричались! А ну, брысь с нашего огорода!

Глава 11. Новые приключения козы Баханы

Фотограф Гоблин с козой в мешке ввалился в темную прихожую своего дома. Маэстро Клейкель шел за ним следом, подсчитывая на пальцах прибыль. Дело в том, что, пока они ехали, голову расчетливого маэстролейкель Клейкель посетила гениальная мысль.

«Какого черта, – подумал он, – отдавать Омохундроедову зебру по ушестеренной цене, когда можно очень даже легко отдать ее, ну, скажем, по усемеренной. Или даже увосьмеренной. А поэтому, – мысль его продолжала творчески развиваться, – поедем-ка мы сейчас не к профессору, поедем-ка мы сейчас к Руслану Борисовичу домой. Можно, конечно, позвонить профессору из машины, но зачем тратиться на дорогую мобильную связь, когда у Гоблина дома есть простой телефон».

Чем дальше антикварный «москвич» маэстро удалялся от места похищения зебры (козы, конечно, но похитители про это не знали), тем больше возрастали потребности машиновладельца. Когда они въезжали в ворота приусадебного участка Руслана Борисовича, цена за зебру выросла уже в одиннадцать раз.

– Ну что, так и будем впотьмах головами о мебель биться? – недовольно буркнул маэстро Клейкель, порушив ненароком в прихожей какой-то колченогий предмет. – Свет зажги, мне срочно нужно сделать один важный звонок.

Щелкнул выключатель, и в прихожей зажегся свет.

Лучше б он не зажигался совсем или перегорела б лампочка, потому что увиденная горе-похитителями картина в дрожь не бросила бы только покойника.

– К-к-козел! – запинаясь, крикнул маэстро Клейкель, увидев улыбающуюся ему из мешка простодушную козью морду.

Морда тут же из простодушной сделалась разбойничьей, хмурой. Улыбка с нее сошла.

– За козла ответишь! – угрюмо произнесла Бахана одну из немногих человеческих фраз, которые знала, сбросила с себя маскировочный тропический шлем и плюнула маэстро на его фирменный костюм от Версаче, купленный за четыре гривны прошлым летом в Сочи на барахолке. Костюм мгновенно из цвета беж сделался дерюжного цвета.

– Руся! – крикнул маэстро Клейкель фанерному фотографу Гоблину. – Эта сволочь в меня плюется! Сделай что-нибудь, ты же в доме хозяин!

– Ничего себе приключение! – ошарашенно произнес ничего не понимающий фанерный фотограф Гоблин. – И это вот рогатое чучело тянет на миллион евро?

– Оборотень! – крикнул маэстро Клейкель и неистово стал крестить себя левой и правой руками одновременно. – Никакая она не зебра. И папаша у этого Геркулеса никакой не папаша, а африканский колдун. И сам он…

Тут Бахана проблеяла троекратный козий боевой клич и заняла позицию для атаки. Ее правый, боевой, рог нацелился обидчику Клейкелю в главную болевую точку в районе коленной чашечки.

– Мир! Мир! – Увидев ее намерения, маэстро Клейкель выхватил из кармана скомканный носовой платок, стряхнул с него окаменелости и наросты и бешено завертел им в воздухе за неимением белого флага.

«Ударить, что ли, для профилактики, чтобы в другой раз не говорил глупостей, – подумала Бахана злорадно. Но злорадство тут же ушло, уступив место природной жалости. – Ладно, пускай живет. Еще рога о такого пачкать».

Она тряхнула фиолетовым выменем в знак того, что согласна на перемирие.

Маэстро Клейкель вздохнул спокойно, но про себя подумал:

«Мир-то мир, но за костюмчик ей придется ответить. Четыре гривны на дороге просто так не валяются».

Он уже понял, что стал жертвой преднамеренного коварства и вместо зебры им подсунули простую козу. В мыслях его мгновенно созрел очередной гениальный план.

– Руся, – сказал он спрятавшемуся за водные лыжи Руслану Борисовичу, – во-первых, накорми нашу гостью чем-нибудь полезным и калорийным – например, репой. Во-вторых, срочно зови сюда этого твоего художника Наливайко. Будет у нас миллион евро, будет! Это говорю тебе я, лучший твой в мире друг, товарищ и деловой партнер!

– Нет-нет-нет, даже не уговаривайте! Меньше чем по ноль целой одной десятой у. е. за полоску я рисовать отказываюсь. Краски дороже стоят.

Наливайко, местный мастер фанерной живописи, срочно вызванный среди ночи на дом к Руслану Борисовичу по неотложному делу, вот уже битый час упорствовал в своем нежелании перекрашивать козу в зебру. Заказчик в лице маэстро и исполнитель не сходились в цене. Клейкель предлагал художнику за работу плату в виде пиджака от Версаче, снятого им с собственного плеча исключительно в знак признательности перед местным Леонардо да Винчи. Художник же стоял на своем, требуя за перекраску козы вышеназванную сумасшедшую цену.

Время шло, вместе с ним утекали денежки – те, что ждали их в омохундроедовском доме. Наконец маэстро Клейкель не выдержал.

– Слушай, ты, маляр-кровопийца, – негодующе произнес он. – Добавляю к пиджаку от Версаче фирменный носовой платок от Юдашкина и оригинальную модельную пуговицу от Сен-Лорана.

– И чтобы он, – Наливайко кивнул на Гоблина, – заплатил мне восемь гривен за заказанный портрет культуриста.

– Он заплатит. – Маэстро Клейкель тайно подмигнул Руслану Борисовичу, который уже было собрался разразиться пламенной речью насчет двух листов фанеры, каждый метр сорок на метр восемьдесят, и вообще насчет халтурщиков от искусства, которые, кроме как пудрить мозги, ни на что более не способны.

Коза Бахана мирно жевала репу и слушала, как они торгуются.

«Веселые ребята, – думала она про себя, – только уж больно ушлые. Особенно этот, которому я на пиджак плюнула».

Тут она представила себя в новом имидже – с модными полосками на красивой шкуре, и как ей будет завидовать соседская коза Нюрка, и каким ошалелым взглядом будет провожать ее козел Лыковых, этот задавака и бабник, и как она повернется резко и покажет ему длинный язык: раз красивая, мол, так и слюни с бороды капают, а если скромная, так и проходи себе мимо?

– А с рогами что будем делать? – услышала она голос художника. – Отпилим?

Вопрос мгновенно вернул ее с облаков на землю. Коза насупилась и вскинула голову. В глазах Баханы читалось, как на военном плакате: кто с пилой к нам придет, от пилы и погибнет. По счастью, ответ на вопрос художника был отрицательный.

– Нет, – сказал Наливайко маэстро Клейкель, – рога оставим. Скажем: рога и вымя – это для маскировки. Чтобы не привлекать внимание конкурентов.

Еще с полчаса художник елозил кистью по шкуре терпеливой козы.

– Я – художник, – рассуждал он при этом. – У меня свое в идение мира. Я могу видеть в круге квадрат, а в квадрате круг. Крудрат и квадруг – так я их по-своему называю. Это очень мне пригодилось, когда я проходил службу в российской армии. Там ведь главный принцип какой: круглое таскать, квадратное катать. Мне, с моим видением мира, делать это было проще других.

Наконец работа была закончена. Бахану обработали феном, чтобы краской не попортить салон антикварного автомобиля маэстро Клейкеля, и побрызгали одеколоном «Тройной», чтоб не сильно воняла краской.

И вот уже за левым бортом машины потянулась невидимая полоса берега, на которой примерно в километре от Богатырки на неуютном каменном пьедестале стоял скромный трехэтажный особнячок профессора, спрятавшийся за высоким забором.

Глава 12. Сделка века

Если голову профессора Омохундроедова просветить рентгеновским аппаратом, то на экране можно было бы разглядеть следующую простую мысль: «Моя зеброчка! Где же ты, моя дорогая зеброчка? Он же слово дал, что доставит мне ее нынче вечером. А уж ночь. Почему же этот злодей так долго ее везет?»

Мысль, как потная осенняя муха, больно билась о стенки черепа, ища выхода из костяного мешка опечаленной профессорской головы. Омохундроедов мерил шагами комнату. От похожего на Мойдодыра компьютера с монитором в золотой раме до хрустального сорокаведерного аквариума, встроенного в бетонную стену, было ровно двадцать девять шагов. В аквариуме жили красная морская звезда и мелкая рыбка колюшка из верховьев реки Фонтанки. Когда профессор приближался к аквариуму, рыбка плющила свою зубастую морду о толстое аквариумное стекло и показывала плавником фигу. Но профессору было не до нее. Мысль о зебре лишила его покоя. Не хотелось даже любимой клюквы, до которой профессор был очень большой охотник.

Телефон на стенке вывел соло на милицейском свистке. Профессор тигром метнулся к трубке. Бледным ухом приложился к мембране.

– Алло! – услышал он долгожданный голос. – Товар в машине, движемся в вашу сторону. Да, – добавил после короткой заминки маэстро Клейкель, – по ходу дела пришлось столкнуться с разного рода трудностями, что, естественно, повлекло за собой незапланированные денежные затраты. Поэтому, уважаемый господин профессор, цена за зебру несколько возросла. Вы к этому готовы, профессор?

– Готов, готов! Только прибавьте скорость! – Профессор едва не плясал от счастья. – Зебра, моя дорогая зеброчка, неужели скоро ты станешь совсем моею?!

С легким сердцем профессор повесил трубку. Напевая, подошел к клюквеннице, изготовленной в виде ушата времен крепостного права, горстью зачерпнул клюквы и аккуратно положил в рот. Жуя, подумал: «А не расширить ли мне мои клюквенные плантации, не прикупить ли пару сотен акров болот в Магаданской области и не прибавить ли их к сотне уже имеющихся?» Шагнул к компьютеру, сделал зарубку в его электронной памяти, сохранил. Вспомнил про живой уголок, устроенный весной в бильярдной комнате и за лето превратившийся в мертвый, выдернул из вазы четверку траурных черных роз, отнес в бильярдную, положил на могилку кролика.

Время тянулось медленно, как груженная под завязку баржа с картины Репина «Бурлаки на Волге». Делать профессор – в предвкушении долгожданной встречи – все равно ничего не мог и, чтобы скоротать время, принялся мусолить вчерашний номер газеты «Деловой Крым».

Главный материал номера составляла большая статья под названием «Наши бычки в томате идут на нерест в Евросоюз». Пробежав глазами статью, Омохундроедов сдержанно улыбнулся. Особенно ему понравилось место про работниц Яблочко и Корябеду, которые выступили с почином в каждую десятую банку вкладывать по местному сувениру – маленькому морскому ежу. Написано было с юмором, чувствовался почерк профессионала.

Статью действительно писал профессионал, поэт из Питера Геннадий Григорьев, сменивший хмурые берега Невы на солнечные пляжи Тавриды. Заказал же материал для газеты не кто иной, как сам профессор Омохундроедов. Дело в том, что консервный бизнес приносил ему основной доход. Профессор держал под Стерлядевкой небольшой рыбоконсервный заводик, производивший бычки в томате. Отходы рыбоконсервного производства шли на нужды местных артелей. В нашатырном, паштетном, жаберном, пузырном и чешуйном цехах работали человек пятнадцать – в основном без определенного места жительства.

Кроме рыбоконсервного производства, Омохундроедов владел в Богатырке сетью рюмочных «Идеальная рюмка» и был совладельцем плавучего кафе «Секонд фуд», славящегося своими недорогими блюдами.

Конечно, ни в каких документах имя Омохундроедова не всплывало – дела и всю бухгалтерию он вел через подставных лиц. Жил профессор замкнуто, как отшельник, в Богатырке практически не бывал – еще бы, не хватит никаких на свете фломастеров, чтобы мир параллельных линий переделать в мир крестов и квадратов.

Выбирался он в исключительных случаях – когда в поселке выступала с концертом какая-нибудь заезжая знаменитость – Кристина Орбакайте, к примеру, Максим Галкин или те же митьки. Выезжал он из дома-крепости обычно в своем джипе «ниссан-патрол» в темно-серую, унылую клеточку и с решетками на поляроидных стеклах.

Поэтому, увидев в газете имя Михаила Квадратного, короля отечественного шансона, собиравшегося дать в Богатырке грандиозный гала-концерт, профессор довольно крякнул. Творчество этого человека было ему близко по духу. Профессор прошел к компьютеру и оставил в его памяти запись: «13-е. 17–00. Концерт Миши Квадратного. Обязательно заказать билет».

«Но где же этот маэстро Клейкель? Почему он так долго едет? – Профессор посмотрел на часы. – Уже начало третьего ночи, а зебры все нет и нет!»

Он вышел на широкий балкон, прислушался к голосам кузнечиков, которых почему-то на юге не по-русски называют цикадами; принюхался к ночным запахам, но подозрительного ничего не унюхал. С неба покатилась звезда. В море перешептывались дельфины. На ночной дискотеке в Стерлядевке хэви-метал сменил дрим-дэнс.

Взгляд профессора внезапно стал блеклым. Некое дурное предчувствие юркой мышью проникло в сердце и принялось, как в головке сыра, делать в нем туннели и гроты. Уверенность мгновенно ушла. Черное, как чулан, сомнение коконом оплело профессора, и если бы не знакомый голос, долетевший до его бедного уха, возможно, что наша повесть обеднела б на одного героя.

– Я Лёва безработный,

Питаюсь, как животный… -

голос был слаще ангельского, нежнее пения райских птиц. Никакой Николай Басков не годился ему даже в подметки. Божественный аккомпанемент двигателя антикварного автомобиля «москвич» вторил ему терция в терцию, как оркестр Большого театра.

Профессор Омохундроедов ожил. С балкона проплясал в комнату, выскочил, волнуясь, на лестницу и, чтобы не терять времени, съехал по перилам в прихожую. Когда он бежал к воротам, снаружи уже сигналили.

– Зебрушка моя! Наконец-то! – Непослушными от волнения пальцами профессор справился с механизмом ворот, и старый, антикварный «москвич», обклеенный, как чемодан у туриста, веселыми пейзажами и картинками, въехал на заповедную территорию.

Улыбка на лице у маэстро Клейкеля сияла ярче, чем луна в полнолуние. По-павлиньи, плавно и величаво, он покинул салон машины и жестом доброго волшебника из сказки со счастливым концом показал на заднюю дверцу. В темноте за мутным стеклом шевельнулась полосатая тень.

– Это счет. – В руке автомобилевладельца появилась бумажка с цифрой. Улыбка на лице у маэстро засияла при этом ярче ровно в двенадцать раз – на сколько подорожала зебра. – Включая непредвиденные расходы.

Слепо глянув на предъявленный счет, профессор сунул его в домашний халат, который не снимал третьи сутки, и дрожащим голосом произнес:

– Не томите! Выпускайте ее скорее! Сил нет уже никаких ждать!

– Вуал я! – Маэстро отщелкнул дверцу.

Наружу из утробы автомобиля вылезло сначала копыто, за ним – второе, за вторым – третье. За копытами показалась улыбающаяся морда Баханы с крупной надписью во весь лоб: ЗЕБРА. Надпись сделал Наливайко специально, чтобы не было никаких сомнений, что перед вами зебра, а не коза.

У профессора отвалилась челюсть.

– Это… это… – Он не мог подобрать слово, подходящее для определения рогатого чуда, которое перед ним стояло. – Это что за абракадабра такая?

– Это зебра, – нисколечко не смутившись, ответил маэстро Клейкель. – Та, которую вы заказывали.

– Но почему у нее рога? И вымя? – Профессор указательным пальцем ткнул в одну поименованную часть тела неизвестного науке животного, затем – в другую.

– На рога и вымя не обращайте внимания, это для маскировки, – успокоил заказчика поставщик. – Зато смотрите, какие на ней полоски! – Маэстро показал на полоски. – Да за каждую такую полоску полжизни отдать не жалко, – восхищенно добавил он, правда при этом не уточнив, чью жизнь он имел в виду – свою или своего клиента.

Профессор вынул из халата бумажник, набитый пятитысячными купюрами с видами городов Европы, отсчитал необходимую сумму и молча протянул Клейкелю.

Маэстро пересчитал деньги.

– Сами в хлев заг оните или помочь? – любезно предложил он профессору, пряча деньги куда-то себе под мышку.

Но профессор от помощи отказался.

Глава 13. В ловушке

– Где ты пропадала полночи? – вяло поинтересовалась Улина тетя, вылавливая из чашки с йогуртом маленькие кубики абрикосов и поштучно отправляя их в рот. Это был ее завтрак, тетя Галя блюла диету.

– Спасала зебру, – честно ответила супердевочка.

– Теперь это называется «спасать зебру». – Тетя Галя уже покончила с завтраком и копалась в переполненной косметичке, выбирая, какой помадой ей накрасить сегодня губы. День обещали ветреный, и тетя выбрала «Лип Финити» от «Макс Фактор». – До завтра меня не жди, мы собираемся на пешеходную экскурсию в Потемкинские деревни. Деньги на фрукты и на мороженое найдешь в буфете. Лишнего не трать, нам еще неделю здесь жить. Ну пока. – Тетя чмокнула племянницу в щеку. – Будь умницей, я ушла.

И, закинув за плечо рюкзачок, тетя Галя убежала с веранды.

Время приближалось к полудню, но, несмотря на беспокойную ночь, спать Уле Ляпиной не хотелось. Не потому, что она была супердевочкой, просто жаль было терять время, которого оставалось и так немного. Через неделю они уедут из Богатырки – сперва на машине до Симферополя, затем – на поезд и к себе в Петербург. Там, конечно, есть Нева и залив, но разве они могут сравниться с морем – южным, ласковым и совсем не черным.

Кусок веранды, который тете Гале с Ульяной сдавала хозяйка дома, выходил в маленький палисад, засаженный тутовыми деревьями и кустиками пахучих цветов. Место было удобное, от крыльца до дверцы в воротах вела выложенная плиткой дорожка, и для того, чтобы попасть за ворота, не надо было, как другим отдыхающим, тащиться прямиком через двор под прицелом хозяйских глаз.

Вообще-то супердевочка Уля Ляпина общей дверью почти не пользовалась. В заборе за кустами шиповника она знала секретный ход, через который обычно и выбиралась, когда требовались скрытность и быстрота.

Вот и сейчас, заперев веранду, она вышла незаметно на улицу, прошла по ней до первого поворота и свернула по направлению к морю.

Солнце было сегодня не золотое, а какое-то табачное, северное, с примесью тумана и серебра. Сзади, от Казачьего Уса, острой шапкой нависавшего над поселком, протянулись дорожки туч. Ветер вяло шевелил листья, но иногда вдруг прибавлял силы, и шумная большая волна пробегала по скучающим кронам, сбивая с них лень и пыль.

«Как там Чуня?» – думала супердевочка, по ступеням широкой лестницы спускаясь к полосе пляжа. Навстречу ей двигались отдыхающие, уже нагулявшие аппетит и подозрительно поглядывающие на небо. Тучки, что бежали с востока, до этого нестрашные и случайные, все теснее прижимались друг к другу, обещая перемену погоды.

Непогоды супердевочка не боялась, она больше переживала за Чуню и – немного – за тетю Галю, отправившуюся в пеший поход. И еще за козу Бахану – героиня-то она героиня, но все-таки животное травоядное и не обладает таким коварством, как некоторые экземпляры двуногих.

Над горой уже урчал гром, и на пляж наползала тень. Пляж пустел, как лежбище морских котиков, растревоженное криками эскимосов. Люди шумно покидали належанные с утра места, шлепали по песку шлепанцами, волокли наперегонки друг с другом прокатные лежаки и зонтики. Из спасательных кругов и матрасов со свистом вылетал воздух.

Уля Ляпина сидела на полотенце и смотрела, как меняется море. Из мирного, праздничного, веселого оно сделалось угрюмым и мутным. Плеск его сменился на ропот, словно море жаловалось на жизнь. Потом оно еще потемнело, обрастая короной пены. Тогда-то супердевочке стало ясно, почему его называют Черным.

А дальше кто-то отвернул кран, и с неба полился дождь.

Он был теплый и немного колючий и приятно щекотал кожу. Но с горы прилетел ветер, и сразу сделалось неуютно и холодно.

Супердевочки не боятся холода. Уля Ляпина нисколько б не испугалась искупаться хоть в ледяной проруби, но не все же на пляже знают, что она не простая девочка. И чтобы не привлекать внимания чересчур принципиальных родителей, усмотревших бы в ее поведении очень нехороший пример для своих ненаглядных чад, Уля Ляпина ушла под навес. А потом, чуть дождь поубавился, она набросила на голову полотенце и покинула опустевший берег.

Телепалов сидел, насупившись, под навесом кафе «Баланда» и слушал, как идет дождь. Мысли его были нерадостные. И правда, чему тут радоваться, когда завтра приезжает Миша Квадратный, а денег на оплату концерта катастрофически не хватает. Была бы зебра и нашелся б тот неизвестный псих, готовый отвалить за скотину чертову тучу бабок, тогда б, конечно, дело пошло на лад. Но зебры не было, кто-то оказался хитрее, – а нету зебры, нету и покупателя. Телепалова это злило. Особенно раздражало то, что задуманная им блестящая операция так бездарно и загадочно провалилась.

«Чучельщик похитить зебру не мог, это и таракану ясно. Кто же в таком случае похититель? – Телепалов стал прикидывать варианты. – Маэстро Клейкель? Вынюхал мой секретный план и обошел по кривой дорожке? Возможно – да, а возможно – нет. А если, возможно, нет, тогда кто же, коли не он?»

Тут случайная дождевая капля, сбившись с курса, угодила Телепалову в лоб, и в голову ему пришла мысль.

«Та девчонка, что крутилась здесь вместе с Геркой… как ее – Юля, Уля? Да, конечно, супердевочка Уля Ляпина! Она ж тоже слышала предложение маэстро Клейкеля по поводу зебры. А девчонки все как одна жадины. Возьмем, к примеру, мою барменшу Долорес Ефимовну. Уж на что я человек экономный, так и то по сравнению с ней выгляжу ужасным транжирой. Она даже тарелки за посетителями не моет – дает облизывать своей терьерихе Долли, чтоб не тратиться на собачью пищу. Про недолив спиртосодержащих напитков и недосып в чай и кофе сахару не стану и говорить…»

Телепалов поковырял в ухе и продолжил развивать свою мысль.

«Если похитительница девчонка, то и похитила она животное неспроста. Значит, есть на него богатенький покупатель. И, конечно, это тот самый псих, кто ж еще. Где найдешь второго такого Васю, готового отвалить столько денег за никчемную полосатую лошаденку. Следовательно, чтобы выйти на покупателя…»

Мысль он не докончил, потому что ровно в этот момент на главную магистраль Богатырки с мокрым полотенцем на голове вышла собственной персоной подозреваемая. Пропустив груженую фуру и короткую цепочку машин помельче, Уля Ляпина перешла дорогу и направилась по мокрому тротуару в сторону кафе «Шарабан».

Дождь ослаб и вместо тяжелых капель сыпал легкой водянистой крупой. Улица ожила, прогуливающегося народу прибавилось. Телепалов, не сводя взгляда с удаляющейся от него Ульяны, вынул из кармана мобильник.

– Злыднев, здравствуй. Короче, такое дело… – И, понизив голос до шепота, с издевательской улыбочкой на лице стал втолковывать незримому собеседнику суть своей крокодильей просьбы.

Супердевочка остановилась на полсекунды, чтобы вытряхнуть из шлепанца камешек. И только шагнула дальше, как из открытой двери кафе выкатился кругленький человек и устремился прямиком к ней.

– Девочка! На минуточку! Поздравляем! Вы у нас стотысячный посетитель! – выдал он на одном дыхании.

Уля, оторопев, попятилась. Кафе, откуда выскочил человек, называлось не по-человечески – «Шарабан». Это же нечеловеческое название имелось и на груди человека, на табличке в прозрачном пластике, нацепленной на адидасовскую толстовку.

– Я вообще-то… – начала супердевочка, честно собираясь сказать, что и не думала заходить в кафе, а просто прогуливалась по улице.

Но незнакомец ее не слушал. Цепко подхватив Улю под руку, он уже тащил ее внутрь, в прохладную полутьму «Шарабана». Тащил и бормотал на ходу:

– От администрации кафе «Шарабан» и, конечно же, от меня лично разрешите вручить вам, девочка, очень даже ценный подарок! Вот сюда пройдите, пожалуйста. В эту вот служебную дверь. Там пол учите и расп ишетесь в получении.

Уля сл ова не успела сказать, как была уже у невзрачной двери с криво вбитым в нее гвоздем и болтающейся на гвозде табличкой. На табличке было написано от руки: «Прием стотысячных посетителей». А еще через треть минуты супердевочка растерянно щурилась на грязную штукатурку стен, на помятые помойные ведра, наподобие вавилонской башни горкой вложенные одно в другое и опасно кренящиеся в ее сторону, на расставленные по полу мышеловки с окаменелыми скелетиками мышей и на какое-то существо в углу, напоминающее голодного паука, запутавшегося в собственной паутине.

Ничего похожего на подарок, обещанный администрацией заведения, в помещении явно не наблюдалось. Пропал и этот кругленький человек – галантно уступил ей дорогу и, только она переступила порог, захлопнул за Улей дверь.

«Супердевочка называется! – ругала себя Ульяна, поняв, что угодила в ловушку. – Поманили пряником, и пошла, как какая-нибудь глупая собачонка. Хорошо хоть, тетя Галя не знает, вот уж бы поиздевалась, наверное».

Впрочем, никакого испуга Уля Ляпина, естественно, не испытывала. Ни испуга, ни, тем более, страха. Ведь первое правило супердевочек, когда им грозит опасность: не вешать носа, не опускать рук и, главное, не терять голову. Не бывает безвыходных ситуаций, есть лишь люди, по слабости или лени не желающие этот выход искать.

В это время в полутемном углу раздался подозрительный звук – как будто на антикварной скрипке играли вместо смычка напильником.

– Эй, – сказала Уля Ляпина звуку, – а нельзя ли чуть-чуть потише. Вы мешаете сосредоточиться и подумать, как мне выбраться из этой ловушки.

– Извините, – ответили из угла, – это я так пою. А выбраться из этой ловушки человеку практически невозможно.

– То есть как это невозможно?! – с возмущением сказала Ульяна. – Что вы такое мелете! И вообще, кто вы такой, чтобы сеять здесь упаднические настроения?

– Спайдермен, человек-паук, – ответили из угла скромно. – Вообще-то, я Миша Семечкин, но больше меня знают как спайдермена.

Супердевочка подошла поближе и увидела прилепленного к стене высохшего до прозрачности человека. Дохлый, как вяленая чехонь, которой торговали на пляже, он и говорил как-то дохло, выдавливая слова как клей, загустевший в незавинченном тюбике.

– Бедный, – сказала Уля. – И долго вы так висите?

– Может, месяц, а может, год. Я уже потерял счет времени.

– И они вас ни разу не покормили, те, кто вас сюда посадил?

– От них дождешься, та еще шайка-лейка. Что Злыднев, что Телепалов – одним вазелином мазаны. Ресторанная мафия, одним словом. А вас, девочка, как сюда попасть угораздило? У вас, должно быть, папа миллиардер, и они с него хотят потребовать крупный выкуп?

– Нет, мой папа простой писатель, пишет книжки для больших и для маленьких. Выкупа с него не получишь. Может, это все из-за зебры?

– Из-за зебры?

– Да, из-за Чуни. Они хотели похитить Чуню, а мы с Геркой спрятали ее в надежное место. Только я не скажу в какое. Не подумайте, что я вам не доверяю. Просто лучше будет для вас самих знать об этом как можно меньше. На случай если они применят пытки.

– Пытки мне не страшны, я и так уже пытаный-перепытаный. Я ведь почему здесь сижу? Я не желаю открывать этим хамам тайну, каким таким таинственным способом я способен перемещаться по вертикальным стенкам и прочим труднопроходимым поверхностям. Вам-то, девочка, я ее открою, потому что вы такая же, как и я, слепая жертва человеческой жадности. Только обещайте не выдавать этот мой секрет по гроб жизни. Обещаете?

– Обещаю, – сказала супердевочка твердо.

– Чтобы не говорить долго, начну с событий не очень давних – с тридцать шестого года…

Минут сорок спайдермен Миша Семечкин рассказывал Уле Ляпиной историю советскогоезиновмам каучука – про то, как его случайно открыл простой московский пенсионер, когда однажды вместо картошки сварил в кастрюле резиновую галошу. Затем спайдермен Семечкин рассказал про происки японской разведки и про японского шпиона Горелова, засланного в московский цирк с целью похитить у известного акробата Рохлина его единственные в мире подтяжки, в которых тот без всякой страховки совершал свой «смертельный» номер: прыгал из-под купола цирка, останавливаясь буквально за миллиметр до стремительно приближавшегося манежа.

– Таким образом, – продолжал спайдермен Миша свой ужасно интересный рассказ, – суммировав мировой опыт и подкрепив его собственными исследованиями, я создал на базе жевательной резинки «Орбит» и отечественного клея «Супермомент» новый уникальный продукт – жвачку «Орбит-супермомент». В ней-то и заключается секрет той удивительной ловкости, с которой я перемещаюсь по стенам. Но я хочу, чтобы мое открытие принадлежало людям, а не жалкой кучке мошенников, думающих исключительно о наживе. И за это, как Прометея, они держат меня здесь, на стене, в этом темном непроветриваемом чулане, чтобы мухи и голодные комары выпивали по капельке мою кровь.

Бесхитростный рассказ спайдермена задел супердевочку за живое.

– Мы еще посмотрим, кому вскорости где сидеть – в чулане или за тюремной решеткой! – возмущенно воскликнула Уля Ляпина. – Это надо же – приклеить человека к стене и истязать его голодными комарами! Прямо средневековые инквизиторы! Ну ничего, они у меня попляшут! Отольются еще кошке мышкины слезы. Это обещаю вам я, супердевочка Уля Ляпина.

– Спасибо, – сказал спайдермен Миша Семечкин, – вы вселили в меня надежду. Огромное вам спасибо.

Внимательно присмотревшись к стенам, супердевочка заметила на одной из них тонкую паутинку света. Она подошла к стене и обнаружила чуть видимое отверстие, заложенное расшатанным кирпичом. Уля вынула оттуда кирпич и оценила размер прорехи. Кулак в нее пролезал вполне, а там, куда проходит кулак, пролезут и голова с туловищем.

– Я не прощаюсь, – сказала Ульяна Ляпина, оборачиваясь к спайдермену Семечкину. – Встретимся уже на свободе. Не унывайте, ждать осталось совсем недолго.

– Погодите, – остановил ее узник. – Здесь, у меня под мышкой, «Орбит-супермомент». Возьмите, вам он будет нужнее.

Глава 14. Ультиматум

– Как «тю-тю»? Почему «тю-тю»? Злыднев, ты что несешь? Ты хоть знаешь, во сколько баксов обойдется мне это твое «тю-тю»? Где девчонка? Где, я спрашиваю, девчонка? Протютюкал?! Продудонил?! Прозяпал?! – Телепалов, лиловый, как баклажан, мял в руке несчастный мобильник, словно это телефон был виновен в побеге супердевочки из темницы. – Ты еще обрадуй меня, скажи, что и Семечкин сбежал вместе с ней. Не сбежал? Ну хоть на этом спасибо.

Он со злостью швырнул мобильник на столик, за которым сидел; мелкие куриные косточки, из которых была искусно сложена картина художника Айвазовского «Пушкин на берегу Черного моря», от сотрясения поменяли порядок и самовольно сложились в другой шедевр отечественного искусства – картину художника Решетникова «Опять двойка».

– Вот и доверяйся таким! – Телепалов вздохнул уныло. – Вот и строй на таких растяпах основание финансовой пирамиды. А девчонка-то, оказывается, лишь с виду такой воробышек. Так ловко обвести вокруг пальца стольких воротил теневого бизнеса, включая меня! Убежать из каменного мешка, почище самого Монте-Кристо. Тот сидел в своей каталажке без малого двадцать лет, а девчонка за пять минут справилась. Пожалуй, она одна всех моих остолопов стоит. Небось лежит сейчас где-нибудь в тенечке под молодым кипарисом, пересчитывает свои зелененькие, вырученные за продажу зебры. Знать бы только, где этот кипарис растет. – Телепалов опять вздохнул. – И где, укуси ее бешеная собака, девчонка прячется?

– Не меня ли это вы ищете? – послышалось вроде бы ниоткуда.

Голос принадлежал Уле Ляпиной, но источника, сколько Телепалов ни оборачивался, он нигде разглядеть не мог.

– Где вы? – Он таращил глаза и заглядывал под стол и под стул.

– У вас под носом, – отвечал ему невидимый голос.

Но под носом у Телепалова были одни жиденькие усы, в которых не то что девочке – таракану негде было укрыться.

Голос между тем продолжал:

– Вы что это себе позволяете? Думаете, раз вымахали в такого дылду, так все вам можно? Почему вы нарушаете Всеобщую декларацию прав человека, подписанную всеми цивилизованные государствами мира, включая Украину и Мозамбик?

– Я не понимаю, о чем вы? – Телепалов продолжал озираться. – И где вы сами – тоже не понимаю. Вас, наверное, просто нет, а голос передается по радио откуда-нибудь со спутника, летящего по околоземной орбите.

– Говорите, не понимаете? Эх вы, а еще голову отрастили! Ну так вот, объясняю для непонятливых: в статье пятой Всеобщей декларации прав человека говорится о том, что никто не должен подвергаться пыткам и жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство наказаниям. Поэтому сейчас же освободите несчастного спайдермена Семечкина, которого вы незаконно держите в сыром, неотапливаемом чулане и истязаете голодными комарами! – Голос на секунду прервался, чтобы дать возможность каждому из сказанных слов достигнуть ушей Телепалова. – Это первый пункт моего ультиматума. – Голос заговорил снова: – А теперь пункт второй. Вы оставляете любые попытки похищения зебры Чуни, иначе о вашем чудовищном преступлении – а именно о бесчеловечном обращении с вышеупомянутым спайдерменом Семечкиным – узнают в правоохранительных органах, и тогда уж вам точно не избежать карающего меча закона.

– Ого! – сказал Телепалов и усмехнулся. – Карающий меч закона! Да на этого вашего спайдермена Семечкина в правоохранительных органах уже столько заведено томов, что, если их все собрать, побольше Полного собрания сочинений классика русской литературы Льва Николаевича Толстого получится. От него же весь крымский берег не знал покоя. Мало того что стены в домах изгадит, когда подошвами своими немытыми по ним елозит, так он еще и в окна жильцов заглядывает, особенно когда по телику хоккей там или футбол. Нарушая, кстати, ту же Декларацию прав человека, статья двенадцать. Поэтому, дорогая девочка, говорю вам честно: не на ту лошадку вы в этой игре поставили! Ох не на ту!

Из-за козырька крыши террасы кафе «Баланда» показалась сперва сердитая физиономия Ули Ляпиной, затем и вся она целиком. Одной рукой супердевочка держалась за большой воздушный пузырь, надутый из подаренной спайдерменом Семечкиным жевательной резинки «Орбит-супермомент». На нем-то она и висела в воздухе, как на портативном аэростате. В другой руке было зажато пляжное полотенце.

Телепалов с открытым ртом смотрел на ее странное появление. Затем, как кот, подкрадывающийся к домашней мыши, медленно достиг края террасы, и рука его, как змей с пятью головами, стремительно подскочила вверх.

И тут же была огрета влажной плетью пляжного полотенца.

– Ах ты еще и драться? – Мигом позабыв о приличиях, хозяин кафе «Баланда» с «вы» перешел на «ты». – А еще супердевочка называется. Да таких, как ты, супердевочек следует держать на короткой цепи в наморднике в специальном помещении с толстыми стенками без окошек под усиленной охраной ОМОНа. Иначе ты своим полотенцем все руки честным гражданам отобьешь.

– Я это сделала в допустимых пределах самообороны. И буду так поступать всякий раз, когда какой-нибудь нахал и мошенник станет распускать руки. А от ответа вам не уйти все равно. – Супердевочка сверкнула глазами. – Если не отпустите спайдермена Семечкина и не отстанете от Геркиной Чуни, я такое вам устрою… такое устрою… страшно даже сказать какое. Это заявляю вам я, супердевочка Уля Ляпина.

Конечно, Уля Ляпина заявила так сгоряча – никакого особого плана у нее не было. Но не могла же она, как какая-нибудь бояка или тихоня, взять да и отступиться от обещания, данного спайдермену Семечкину. Какая она после этого супердевочка, если прямо у нее на глазах буйным цветом расцветает несправедливость, а она стоит и не пошевелится, не ударит палец о палец, не почешется и не подует в ус.

В ответ на это суровое заявление Телепалов почему-то даже не побледнел. Наоборот, лоб его сложился гармошкой, а глаза – щелочкой.

– Постой, постой. – Хозяин кафе «Баланда» вдруг посветлел лицом. – Получается, что лошадку вы просто спрятали от греха подальше, чтобы никто на нее не зарился? Это меняет дело. – Снова с фамильярного «ты» он перешел на «вы». – Вы спускайтесь, чайку попьем. Чай на местных целебных травах. Белена, белладонна, болиголов… За чайком все и обсудим.

Телепалов уже было собрался дать команду кому-нибудь из обслуги, чтобы быстро приготовили чай, но тут со стороны Стерлядевки на мокром после дождя шоссе послышался нарастающий шум. Уля Ляпина сверху, Телепалов из-под навеса террасы – одновременно посмотрели туда. И вот что они увидели.

С гордо плещущейся на ветру бородой и победно растопыренными рогами по асфальту в их направлении бежало непонятное существо. Оно кричало нечеловеческим голосом, удивительно напоминающим козий. И если бы не полосатая шкура, невозможная у козьей породы, всякий бы с уверенностью сказал, что по дороге бежит коза. Следом за существом непонятным бежало вполне понятное – самая обыкновенная зебра с обыкновенными полосками поперек. Замыкал этот животный тандем тупоносый «ниссан-патрол» в темно-серую, унылую клеточку и с решетками на тонированных стеклах.

Чудо-тройка, растянувшись в цепочку и не снижая безумной скорости, влетела на территорию Богатырки. Перепуганные водители автотранспорта прижимали свои машины к обочине и таращили на чудо глаза.

Телепалов смотрел, смотрел, а потом как закричит на всю улицу:

– Это же она, зебра! Та самая! Только замаскированная под козу! Теперь-то я не упущу шанс! Теперь-то я погреюсь у костра славы короля отечественного шансона! Теперь-то вся планета узнает, что есть в Крыму такой Телепалов, продвинутый король шоу-бизнеса!

И, раскинув загребущие руки, он выскочил на середину дороги.

Глава 15. Профессор разбушевался

Отмотаем ленту кино назад, вернемся к событиям миновавшей ночи, заглянем за высокий забор с колючей проволокой и надписью на воротах «Не входить! Стреляю без предупреждения!», выясним наконец, что происходило после того, как героическая коза Бахана попала в логово безумца профессора.

Едва потрепанный антикварный автомобиль расчетливого маэстро Клейкеля растворился в темноте за воротами, профессор ученым взглядом оценил свое живое приобретение. Особенно его заинтересовали искусственное, видимо пристяжное вымя, и мощные, должно быть привинченные рога. Такого остроумного способа маскировки профессор еще не видел.

– Зер гут! – сказал он непонятно зачем и вытащил из кармана джинсов объемистый серебряный портсигар, приспособленный под походную клюквенницу.

Коза смотрела на него с интересом, копытом задней левой ноги рисуя на песчаной дорожке замысловатую абстрактную композицию в духе Поллока. Почуяв крепкий клюквенный дух, нелюбимый Баханой с детства, она капризно скривила губы, но, будучи существом терпеливым, не боднула Омохундроедова рогом и не лягнула его копытами.

Отведав клюквы и убрав портсигар, профессор приступил к делу.

– Сейчас я тебя познакомлю с одним твоим полосатым сверстником, тоже зеброй, но только мужского пола, – сообщил он Бахане по-деловому. – Будь с ним ласкова, не ссорься, не объедай и не обзывай его плохими словами. Он из очень интеллигентной семьи, его папа был вожаком стада. Звать его Давид Ливингстон в честь известного английского путешественника, но я его зову Ди-ви-ди, на манер цифрового видео. Что еще? Питанье у вас будет совместное, четырехразовое, стойла рядом. Еврохлев со всеми удобствами – эр кондишн, биотуалет с цветомузыкой. Трава и сено экологически чистые, доставляются из швейцарских Альп, овес – бельгийский, отруби – из Германии. А теперь, когда все главное сказано, добро пожаловать в наш хлев на постой! – И профессор широким жестом пригласил козу Бахану туда, где в конце тенистой аллейки, освещенное пригашенными светильниками, виднелось беломраморное строение, напоминающее античный храм.

«Посмотрим, – подумала про себя Бахана, – какая там у вас цветомузыка».

И, нравом превратившись в ягненка, она пошлепала в указанном направлении.

Конечно же, Бахана не собиралась устраиваться здесь на постоянное местожительство. Не нужны ей были ни заморское сено, ни цветомузыка, ни кофе со сливками, который, как она слышала, подают для новой русской скотины по утрам в стойло. Просто ей хотелось взглянуть на то несчастное, забитое существо, томящееся в беломраморном здании. Не может быть, чтобы нормальная лошадь, будь она хоть в шашечку, хоть в полоску, смирилась с такой незавидной участью. Это надо же – биотуалет в стойле! Да лучше вольно пастись в лугах, чем жить в неволе среди голого мрамора.

С этими свободолюбивыми мыслями, хотя и не выдавая их внешне, Бахана прошла под портик в услужливо распахнутую перед ней дверь.

Профессор был почти на вершине счастья. До самой вершины оставалось совсем немного, ведь зебра – это вам не муха и не комар, и выведение новой породы требует и времени, и терпения.

Над морем разгорался рассвет, ночь прошла непривычно быстро. Проходя мимо искусственного болота, профессор подмигнул крокодилам. Те спросонья пооткрывали пасти, и профессор в приступе добродушия бросил им по щепотке клюквы.

– Сегодня великий день! – повторил профессор, наверное, в сотый раз, возвращаясь со двора в дом.

Он удобно устроился перед монитором своего «мойдодыра», включил установленные в хлеву камеры, передающие напрямую изображение сюда, в профессорский кабинет, и приготовился наблюдать за величайшим в истории мировой науки моментом – таинством зарождения будущего чудо-животного – зебры в клеточку. Встроенный в корпус компьютера кофейный комбайн сделал ему чашечку крепчайшего бразильского кофе. Важно было не заклевать носом, не упустить момент – как-никак, а несколько бессонных ночей, плюс волнение, плюс дневная деловая текучка могли запросто подсунуть ему свинью, свалить в сон, а это было обидней всего.

Звонкая хрустящая тишина наполняла пустоту кабинета, лишь за толстым стеклом аквариума о чем-то еле слышно переговаривались красная морская звезда и мелкая рыбка колюшка из верховьев реки Фонтанки.

Профессор отхлебнул кофе и потянулся рукой к колонке, собираясь прибавить звук, идущий сюда из хлева, когда сухо застрекотал факс. Из щели шумного аппарата полезла бесконечная лента.

Это был ежеквартальный отчет компании «Хурхангырь бразерс», главным акционером которой Омохундроедов состоял уже много лет. Компания занималась тем, что по Гольфстриму сплавляла лес в Америку из России. Дело было прибыльное и важное, поэтому профессор был вынужден на время оторваться от монитора, чтобы изучить цифры.

Примерно через десять минут у профессора зарябило в глазах, затем что-то тихо переключилось, и перед радостным профессорским взором заходили океанские волны. По волнам переваливались плоты, связанные из длинных бревен, на них сидели загорелые сплавщики и, свесив ноги прямо в теплый Гольфстрим, дергали на удочку окуней и свежую атлантическую селедку. При этом было так пронзительно тихо, что профессор забеспокоился и проснулся.

Факс ворохом лежал на полу. Бледное пятно монитора растворилось в потоке дневного света, заполнявшего профессорский кабинет. Часы показывали 13.30. Проспал!

Взгляд профессора уперся в экран. Всё на месте: евросено в кормушках, стойла, биотуалет, цветомузыка. Не было лишь самого главного: драгоценных полосатых лошадок.

Стремительнее снайперской пули профессор вылетел из дома во двор, в одну секунду одолев расстояние, отделяющее его от хлева. И замер, позеленев от ужаса.

Дверь в хлев была распахнута настежь. Ни Ди-ви-ди, ни его новой подруги не наблюдалось ни внутри, ни вокруг. Ноги у профессора подкосились, и, если бы не железный характер, он рухнул бы на мраморные ступени, как секвойя под ударами топора.

«Неужели жизнепровод дал течь?» – подумал профессор зло.

– А вот ф игу! – Он погрозил небу, будто небо было виновато в пропаже. Затем круто развернулся на каблуках и отправился проводить дознание.

– Ты сожрал? Признавайся, гадина! – стал выпытывать профессор у крокодила Егора.

– Значит, ты? – не добившись от Егора признания, Омохундроедов переключился на крокодила Гену.

Неповинные в грехе крокодилы лепетали ему «честное крокодильское» и божились, что лошадок не ели.

В это время ветерок от шоссе принес слабый отголосок копыт, цокающих в направлении Богатырки. Омохундроедов посмотрел на ворота. Они были наполовину открыты, а на толстой металлической створке виднелись следы рогов.

Спустя минуту тупоносый «ниссан-патрол» уже мчался по петляющей трассе, чтобы вернуть профессору его четвероногую собственность и вправить ему вывихнутую судьбу.

Глава 16. Телепалов и Омохундроедов встретились

Телепалов, как заправский регулировщик, сделал «зебре» отмашку вправо, и Бахана, подчиняясь его руке, на полной скорости свернула к «Баланде». За ней свернул весь взмыленный Ди-ви-ди, и они скрылись на задворках кафе. Серый джип с сумасшедшим визгом затормозил в сантиметре от Телепалова, и из машины с кулаками наперевес выскочил взбешенный профессор.

– Ты кто такой? – заорал он на Телепалова.

– Я-то знаю, кто я такой, – хладнокровно отвечал Телепалов, – а вот ты кто будешь такой, это меня интересует сильнее.

– Что, давно в лобстер не получал? – забулькал-заклокотал Омохундроедов. – Я заслуженный профессор наук! А это мои подопытные животные! И никто не имеет права распоряжаться ими, кроме меня.

– Миль пардон! – Хозяин кафе «Баланда» сменил тон с прохладного на холодный. – А где справка, что ты ими владеешь?

– Это видел? – Кулак профессора сделал сальто перед телепаловским носом.

Телепалов сдул кулак в сторону.

– Ну, положим, таким аргументом напугать можно только пенсионера. Нет, папаша, эта полосатая лошадь – та, которая замаскирована под козу, – тебе не может принадлежать никак. Потому что эта полосатая лошадь однозначно принадлежит мне.

– Как тебе?! Почему тебе?! Это моя личная собственность! Я за нее деньги платил в валюте, она не может принадлежать тебе!

Телепалов почесал за ухом.

«Значит, вот кто тот богатенький Буратино, на которого намекал Клейкель. И все эти девчоночьи ультиматумы – мол, оставьте в покое зебру – чушь собачья, самый обыкновенный блеф. Ну хитрюга, ну прохинд опулос! Продала профессору чужую лошадку, а теперь строит из себя Свободу на баррикадах Франции».

Телепалов посмотрел на «Баланду». Супердевочки над верандой не было. Ну еще бы – увидела, что ее раскусили, вот и дунула на своем пузыре от греха подальше. Впрочем, это было уже не важно. Раз нашелся ходячий мешок с деньгами, про девчонку можно теперь забыть. Про зебру тоже можно теперь забыть. Хотя…

– Дорогой мой, ну конечно я пошутил. – Телепалов мигом переменил тактику. – Зебра ваша, в этом нет никаких сомнений. Но… – Тут голос владельца кафе «Баланда» надломился с участием и сочувствием. – Существует некая юридическая формальность – с точки зрения нас, людей деловых, досадный пустяк, не более, – и все же вещь значительная и важная. Дело в том, что мальчик, хозяин зебры, работая у меня в кафе, задолжал мне определенную сумму денег. И мы с ним устно договорились, что, пока он эту сумму не выплатит, зебра временно находится на моем попечении.

– Сколько денег? – Омохундроедов потянулся к карману.

– Если б дело было только в деньгах, – остановил его порыв Телепалов. – Но ведь здесь важна педагогическая сторона вопроса. Мораль, нравственность, ответственность за судьбы детей… Кстати, как вы относитесь к современной музыкальной культуре? К отечественному шансону, в частности?

Сбитый с толку профессор вспомнил вдруг, что здесь, в Богатырке, завтра должен выступать Михаил Квадратный, король отечественного шансона.

– Положительно, – ответил профессор. – Люблю страшно, особенно Мишу Квадратного. За то, что он поет про мир в клеточку: «Владимирский централ» и так далее. Ну, вы поняли, что я имею в виду. а то, что он поет не какую-нибудь муру типа

– Правда? Что ж мы тогда стоим? – Телепалов, завладев профессорским локтем, поволок Омохундроедова на веранду, к столику. – За лошадок не беспокойтесь, – успокаивал он профессора на ходу, – там они стоят, за верандой, рядом с кухней, на подсобном дворе. Эй, Долорес! – позвал он барменшу. – Мне и гостю жареной барабульки, а лошадкам дай овсяного киселя! Пить что будете – компот, пепси-колу? Морс из клюквы? Долорес, морс!

На четвертом графине морса Телепалов и Омохундроедов договорились, что попечительские права на зебру временно переходят к профессору, тот же в обмен на это будет спонсором завтрашнего концерта, прибыль от которого они честно поделят поровну. Тут же и ударили по рукам.

Звук удара еще не стих, когда на заднем дворе кафе раздалось пронзительное сопрано. Кричала барменша, Долорес Ефимовна.

– Я тебе покажу – «помои»! Отдыхающие едят, не дохнут, а ее, видите ли, вкус не устраивает! Чмо рогатое, волчье вымя! Ты, смердящий матрас с костями! У самой борода в соломе, а она тут принцессу Диану из себя строит! Эй, ты что? Ты куда? Охрана!!!

Крик сменился посудным грохотом и топотом ленивых подошв. Это, не доев третий завтрак, на крик барменши бежали охранники.

Телепалов виновато осклабился. Профессор посмотрел на него. Замешательство длилось секунду. Затем профессор, сопя и фыркая, откинул в сторону пластмассовый стул, схватил со столика графин с недопитым морсом, опорожнил его в четыре приема и с графином, как с гранатой, над головой ринулся на подсобную территорию. Телепалов поспешил за ним следом.

Картина, которая им предстала, была как сцена из фильма ужасов.

На голове Долорес Ефимовны сидела страшная алюминиевая кастрюля с кривыми ручками на месте ушей и хитрой надписью «Украдено из „Баланды“». Надпись эта была на случай, если кто-нибудь из местного населения вздумает кастрюлю похитить: чтобы легче было потом искать. По плечам, по бюсту, по широкой спине страдалицы стекала скользкая, тягучая масса, напоминающая желе из медуз. Масса эта жутко воняла на радость жадным зеленым мухам, уже кружащимся над местом побоища.

Бахана мирно стояла рядом и, судя по ее бодрому виду, чувствовала себя победительницей. Ди-ви-ди, как верный оруженосец, слизывал с Баханы компот, чан из-под которого лежал тут же, продырявленный ударом рогов.

Объясним заинтересованному читателю, что же произошло на дворе. Когда барменша по просьбе хозяина отправилась за киселем для животных, она подумала, пока шла на кухню, что глупо переводить на скотину качественный вчерашний продукт, если есть прокисший, позавчерашний. И, перелив из бака с помоями в кастрюлю с надписью «Украдено из „Баланды“» вонючую овсяную жижу, она вынесла ее Бахане и Ди-ви-ди.

Вполне понятно, что обиженная Бахана, не вынеся подобного издевательства, поддела кастрюлю рогом и вместе с подозрительным содержимым нацепила ее на барменшу. В ответ Долорес окатила козу компотом, который охлаждался на ветерке. Последствия этой недолгой схватки были неожиданны и печальны.

Полоски, делавшие в глазах окружающих Бахану зеброй уникальной породы, растворились и сошли вместе с краской. Она снова превратилась в козу с обыкновенным выменем и рогами. Ее тайна была раскрыта.

Какое-то короткое время профессор стоял не двигаясь. Затем по-детски, не скрывая обиды, срывающимся голосом произнес:

– Моя зебра! Что вы с ней сделали? Где она? Пожалуйста, ну отдайте!

И, закрыв лицо решеткой из пальцев, он затрясся в театральных рыданиях.

– Профессор, перестаньте, будьте мужчиной! Тем более я знаю, кто похититель, – оборвал его истерику Телепалов.

Омохундроедов преобразился в одно мгновение.

– Кто?!! – сказал он деловито и грубо.

– Некая супердевочка Уля Ляпина. Она из Питера, отдыхает здесь вместе с тетей. Авантюристка, каких еще поискать.

– Из Питера, говоришь? Я всех питерских авантюристок наизусть знаю – Лёлю Лялину, Вангу Вагину, Алю Луеву. А об этой слышу впервые. Ты не путаешь? Может быть, Лиза Лупина?

– Обижаете, герр профессор. – Телепалов покачал головой. – Уля Ляпина, зуб даю.

– Что ж, придется этой Улей заняться, – сказал Омохундроедов строго. – Отдыхает, говоришь, вместе с тетей? Значит, заодно займемся и тетей.

– Да, конечно. Только… – Телепалов помедлил. – Как ее поймать, вот вопрос. Она хитрая и верткая, как отвертка.

– А я старый ржавый шуруп, и чихал я на любую отвертку. – Довольный своей остроумной фразой, профессор весело рассмеялся. – В общем, так. Завтра Миша Квадратный дает концерт. На концерт супердевочка придет обязательно – пропустить такое грандиозное шоу человек культурный просто не может. Там-то мы ее и возьмем за жабры. – Профессор вытащил из кармана клюквенницу. – Возьмем за жабры и вытянем из нее, где зебра.

– А с этой что? – Телепалов показал на козу.

– На шашлыки ее! – раздался из-под кастрюли хриплый голос барменши Долорес Ефимовны.

– Дудки! – Коза подпрыгнула и, рогом протаранив забор, растворилась в пространстве улицы.

Ди-ви-ди резво устремился за нею, всем видом давая понять своему хозяину, что теперь он не какой-нибудь подопытный кролик, а птица вольная и не променяет свою свободу ни на какие в мире биотуалет с цветомузыкой, евростойло и альпийское сено.

Глава 17. Вечер того же дня

В это время на окраине Богатырки на фазенде маэстро Клейкеля за столом при занавешенных окнах сидели трое – сам маэстро, фанерный фотограф Гоблин и Наливайко, местный Леонардо да Винчи. От лампочки, висящей под абажуром, на их лица струился свет, делая картину похожей на подпольные сходки революционеров.

– Господа, зачем нам делить на всех какой-то миллион евро, когда можно устроить так, что он достанется кому-нибудь одному. – Маэстро обежал взглядом сосредоточенные лица своих подельников, но понимания на них не заметил. – Например, тебе. – Он ткнул пальцем в Руслана Борисовича. – Или тебе. – Его палец перекинулся на художника. – Бросим жребий, и, кому повезет, тот и будет единоличным его владельцем.

– Послушай, – сказал фотограф, – ты нас специально под абажур посадил? Я читал, что есть такие специалисты, которые умеют влиять на мозг собеседника через цвет абажура. Ты, случайно, не из таких?

– Боже упаси, – ответил ему маэстро. – Я подумал, так будет выгоднее. Хорошо, тогда предлагаю поделить по-другому. Самый честный, почти классический вариант. Знаете игру в «пятнышко»?

Ни фотограф, ни тем более Наливайко про такую игру не знали.

– Игра не требует особенной подготовки. Чтобы в нее играть, нужны лишь самые элементарные вещи: круглый стол, резиновая галоша и что-нибудь типа баклажанной икры – скажем, паштет из килек. Паштет выкладывается на середину стола, все участники садятся по кругу, затем водящий считает до десяти и бьет галошей плашмя по паштетной горке. Деньги делятся пропорционально количеству пятнышек на лицах участников. У кого паштетных пятнышек больше, тот и получает б ольшую сумму выигрыша.

– А что, мне нравится, – сказал Наливайко. – Просто и справедливо.

Руслан Борисович подумал-подумал и согласился тоже.

Скоро выяснилось, что в доме нету галоши.

– Может, ластой? – предложил Гоблин. – У меня в портфеле есть ласты.

– Нет, – ответил маэстро Клейкель, – все должно проходить по правилам. Галоша в данном случае обязательна!

Он задумался, затем лицо его просветлело.

– Знаю, где мы возьмем галошу. Сейчас я звякну в местный богатырский музей. Там в разделе «Национальная обувь населения Крыма периода социалистического строительства» должна храниться пара галош. Наливайко, ты из нас самый шустрый, смотайся, пока мы приготовим все остальное.

Маэстро Клейкель нащелкал на аппарате номер и заговорил в трубку:

– Дядя Коля, сейчас к тебе придет Наливайко. Выручи, выдай ему на время одну калошу из экспозиции. На какую ногу? Да какая разница, на какую ногу! Главное, не перепутай, как в прошлый раз. Магарыч с меня.

Маэстро Клейкель положил трубку.

– В прошлый раз, – объяснил маэстро, – дядя Коля вместо галоши снял с витрины сапог, в котором Толстой писал «Севастопольские рассказы». Левый, он находится в Севастополе, а правый сапог у нас, вот он его и выдал.

Посмеялись. Наливайко отправился за галошей. Вернулся он минут через сорок.

– Тебя только за смертью посылать! – накинулся на него нетерпеливый Руслан Борисович. У него были причины для нетерпения. Он-то знал, кому выпадет сегодня удача: в письме счастья все было оговорено четко.

«Вот и счастье», – думал Руслан Борисович, когда дома пару часов спустя сортировал выигранную евровалюту по картинкам с видами городов – каждый вид в отдельную стопочку: Харьков с Харьковом, Полтаву с Полтавой, Кривой Рог, соответственно, с Кривым Рогом.

Потом он нервно и протяжно вздыхал, заворачивая каждую пачку в вощеную влагонепроницаемую бумагу и запеленывая для пущей верности в мутный, непрозрачный полиэтилен. Вздохи повторялись как шум прибоя, пока он опускал свои свертки на дно пузатой пятилитровой емкости с прошлогодним ежевичным вареньем. Самый долгий и шумный вздох прозвучал в полумраке погреба, когда сонный фотограф Гоблин перенес туда свою бесценную стеклотару.

Вернемся к главной героине этой истории супердевочке Уле Ляпиной. Куда же она исчезла сразу после того, как на шоссе показалась стремительно несущаяся сумасшедшая тройка, состоящая из козы, Ди-ви-ди и преследующего их тупомордого джипа профессора, который разбушевался?

А вот куда.

Увидев козу Бахану, перекрашенную под Геркулесову Чуню, супердевочка хотела броситься ей навстречу, так она обрадовалась своей четвероногой подруге. Уля уже расправила парус из полотенца, чтобы поймать им ветер и направить аэрошар к козе, когда на самом краешке горизонта заметила блестящую точку. Глаза ее вдруг стали большими, супердевочка удивленно вздрогнула, и пузырь ее, набирая скорость, стремительно понесся в ту сторону.

Что она увидела вдалеке и почему поменяла планы, об этом мы расскажем позднее. Добавим только, что в тот же день ее летучая фигурка на шаре появлялась то там, то здесь, но особенно нигде не задерживалась – верно, чтобы не привлекать внимания. Появилась она и возле дуба у подножья горы, где в гнезде, как часовой на посту, сидел Федоров Мщу-за-Всех и отслеживал своим зорким оком творящиеся на земле безобразия. Вскоре после ее визита легонькая стрела с запиской полетела над горами и над долами по направлению к Чертову водопаду, где в пещере в дружной компании временно проживала Чуня.

День был долгим, трудным и хлопотливым, а потом, неожиданно как всегда, из-за темного Казачьего Уса выглянула украдкой ночь, убедилась, что солнце село, и пошла хозяйничать по поселку.

Глава 18, короткая, как южная ночь

Фанерный фотограф Гоблин ворочался во сне, как медведь, почуявший у себя в берлоге долгожданный приход весны. Только снилась Гоблину не весна. Ему снилась старуха-совесть, бившая костяными пальцами по клавишам музейного клавесина. Она била по несчастному инструменту, напевая истерическим голосом партию индийского гостя из оперы Римского-Корсакова «Садко».

«Не счесть алмазов в каменных пещерах…» – пела старуха-совесть, сама же печальным глазом подмигивала Гоблину со значением.

Короче, фотограф понял, что счастье заключается не в деньгах, а в чем-то неуловимо тонком, чему на человеческом языке и сл ова еще толком не подобрали.

Он отбросил в сторону простыню, которой накрывался как одеялом, и пошлепал босиком к погребу.

А еще через пятнадцать минут его темная фигура в плаще возвышалась над скалистым обрывом, что-то прижимая к груди. Плащ, конечно, никакой был не плащ, а обыкновенная прозаическая пижама, но разрушить романтическую картину этой мелкой пошловатой деталью мы не в силах, да и к чему?

Представьте только: пятно луны пляшет в в олнах, как безумная рыба. Свищет ветер… Нет, ветра не было. Если честно, не было и луны. Была тихая безлунная ночь, озаренная далекими сполохами затянувшейся ночной дискотеки.

Гоблин долго стоял у моря, словно спрашивал у волн подтверждения зародившейся в нем ночью догадки.

– Эгей! – прокричал он в даль, обращаясь неизвестно к кому – наверное, к Эгейскому морю.

Потом поднял над собой бутыль и с протяжным веселым присвистом что есть силы зашвырнул ее в волны.

Бутыль булькнула и пошла ко дну. Но фотограф этого не услышал. Он уже шагал вдоль обрыва, легкий и свободный как ветер.

Маэстро Клейкелю приснилась не совесть. Ему приснился волшебный сон, будто он на голубом «кадиллаке» в сопровождении эскорта мотоциклистов покидает еще сонную Богатырку. Солнце только вышло из-за горы, воздух легок, серебрист и прохладен, море мягкое и гладкое, как в Италии. Сам маэстро в концертном смокинге и сияющих от лака штиблетах.

Они следуют по утреннему шоссе и примерно в километре от Богатырки сворачивают на боковую дорогу. Через минуту величественная процессия плавно тормозит у ворот стоящего близ моря особняка, окруженного суровым забором. Здесь маэстро покидает машину, и услужливая рука охранника берет его легонько под локоток.

Он выходит из роскошного «кадиллака» и наблюдает со счастливым лицом, как ворота со страшной надписью «Не входить! Стреляю без предупреждения!» мирно перед ним открываются. Из них выходит бодрым шагом профессор, и в руках его расписной поднос. На подносе, как золотая рыбка, ключ от счастья маэстро Клейкеля. Щедрая профессорская душа передает ему в пожизненное владение все движимое и недвижимое имущество, которым Омохундроедов владеет.

Маэстро Клейкель тихо млеет от счастья. Сбылась заветная мечта его детства. Особнячок на берегу моря, тихая, непыльная жизнь, сад, цветник, гаражик на четыре машины – что еще человеку надо.

Только что-то в этом сне его настораживает. Какая-то малозначительная деталь. Маэстро долго и мучительно размышляет, в чем причина непонятного диссонанса, и наконец понимает в чем. На заднем плане безмятежной картины, а именно за стрелками камышей, торчащими из искусственного болота, что просвечивает в глубине за воротами, маячит две пары глаз. Крокодилы Егор и Гена улыбаются маэстро красноречиво, а их скользкие змеиные языки хищно рыщут меж опасных зубов.

Этой ночью много чего приснилось героям нашей маленькой повести. Тем, конечно, кто этой ночью спал. Спали же далеко не все участники описанных здесь событий.

Телепалов, хозяин кафе «Баланда», почти всю ночь прозанимался подготовкой завтрашнего концерта: искал электриков, готовил площадку для выступления, ругательски ругался с администрацией местного Парка отдыха, заломившей за кратковременную аренду сцены какую-то уму не постижимую сумму. Старания его были понятны: кому захочется упасть в грязь лицом перед звездой отечественного шансона.

Люлькин, здешний властелин воздуха, тот не спал по другой причине. Он сидел у себя на станции в строгой позе роденовского «Мыслителя» и вынашивал планы мести. Люлькин думал, что зебра у Телепалова. Он сидел и перелистывал в голове страницы из истории инквизиции.

«Интересно, – размышлял Люлькин, – какой размер испанского сапога лучше подойдет Телепалову – сорок третий или сорок четвертый? И какой диаметр воронки необходим для телепаловской глотки, чтобы вливать в нее расплавленное железо?»

Профессор, утомленный бессонницей, тоже этой ночью не спал. Зебра в клеточку, мечта его жизни, не давала ему покоя. Чтобы как-то скоротать ночь, он давил о монитор клюкву, потом слизывал языком с экрана ярко-красные клюквенные потеки.

Глава 19. Хэппи-энд с музыкой

Уже утром почти вся Богатырка знала о сегодняшнем выступлении. Разноцветные плакаты и постеры украшали ее улицы и заборы. С них глядела и улыбалась публике знакомая до мельчайших прыщиков, до тончайшей волосинки на подбородке благородная и одновременно простая физиономия короля шансона. В фирменной двухдневной щетине, с лакированной двурогой гитарой и в двубортном пиджаке от Версаче он был просто неотразим и великолепен.

Концерт начинался в полдень. Несмотря на сумасшедшие цены – от 200 до 500 гривен, то есть до 100 долларов за билет, – отбоя от желающих не было. Праздничные толпы людей наседали на окошечко кассы богатырского Парка отдыха, чтобы с боем приобрести билеты.

Телепалов, потирая ладони, приблизительно подсчитывал поголовье собравшейся на концерт публики. Подсчитывал и тут же переводил эту цифру на человекобаксы.

Где-то за полчаса до начала зал под открытым небом был заполнен публикой под завязку. Люди щелкали орехи и семечки и жевали на скамейках попкорн. Струйки сигаретного дыма щекотали неподвижное небо и рисовали над головами публики имя ее кумира.

До концерта оставались минуты, когда на сцене в ярко-рыжей футболке появился топ-менеджер поп-звезды. Послав воздушный поцелуй залу, он ударил по концертной тарелке. Публика ответила ревом. Тогда топ-менеджер схватил микрофон и проорал в него архангельским басом:

– Группа «Мотопила»!

Зал взорвался, как действующий вулкан.

На сцену вышли барабанщик и гитаристы. В серых робах и с нагрудными номерами, выглядели они не очень-то празднично, но таков был у группы имидж, а против имиджа никуда не попрешь.

Музыканты разошлись по местам. Топ-менеджер потребовал тишины и, когда требование было выполнено, выкрикнул на одном дыхании:

– Его величество Михаил Квадратный!

Он был такой же, как на постерах и плакатах, – только живой. Плавной королевской походкой король прошествовал к центральному микрофону. Взял гитару и поклонился публике.

– Первую песню о главном, которую я спою, – сказал он с легкой хрипотцой в голосе, – я посвящаю любимой маме. «Небо в клеточку» называется эта песня.

Он запел, а музыка заиграла. Примерно на середине песни, на словах про «малину» и про «наган», что-то вдруг тихонечко щелкнуло, и песня почему-то пропала. То есть песня продолжала звучать, но сделалась какой-то неправильной – слишком тихой и слишком грубой, непохожей на нормальную песню. Губы Михаила Квадратного продолжали шевелиться у микрофона, музыканты продолжали играть, барабанщик лупил по брюху своего слоновьего барабана, но звуков при этом не было. Звуки съелись, испарились, испортились. Превратились в огрызки звуков.

Публика с минуту ждала, молчаливо наблюдая за сценой. Затем чей-то нетвердый голос выкрикнул из зала:

– Фанера!

Телепалов, жуя усы, уже бежал за раскрашенные кулисы. Но только он взобрался по лесенке, как на сцене неизвестно откуда появилась супердевочка Уля Ляпина.

– Вот так делаются фальшивые капиталы, – сказала супердевочка громко. Голос ее был слышен во всех закоулках зала, причем без всякого микрофона.

Телепалов поначалу опешил, затем метнулся к малолетней нахалке.

– Вон с эстрады! – кричал он Уле, пробираясь между электрических проводов.

– То есть как это? – Михаил Квадратный принял пожелание на свой адрес. Музыканты, скинув с плеч ремни с инструментами, замерли в угрожающих позах – гриф гитары держа в руках, а деки занеся над плечами. Барабанщик, как атлант из известной песни, поднял над головой барабан.

Телепалов хотел сказать, что имел в виду не кумира, а эту мелкую персону на сцене, но сказать не успел. Из широкой суфлерской дырки вылезла козья морда и пропела Телепалову: «Ме-е-е!»

Только она это пропела, как на сцену из-за левой кулисы выплыл ослепительный шар чьей-то лысой, как горошина, головы.

– Здравствуйте, – сказал незнакомец, обращаясь не к маэстро, а к залу.

Публика настороженно промолчала.

Тогда лысый обратился к кумиру:

– На каком же музыкальном инструменте вы, маэстро, играете? – Он легонечко тронул струны гитары Михаила Квадратного. Те ответили пустым дребезжанием. – На струнах человеческой глупости? Прибыльное, должно быть, занятие.

– Вы… Да я… Да их… Да меня… – Вмиг щетина Михаила Квадратного из двухдневной превратилась в девятидневную. Он угрюмо смотрел на лысого, не понимая, что тому надо.

– Как вы смеете оскорблять звезду! – подскочил к обидчику Телепалов.

– Звезды не поют под фанеру, – ответил незнакомец с улыбкой.

Зал откликнулся разбойничьим свистом и не предвещающим ничего хорошего улюлюканьем.

– Ну вас в печень с этим вашим душным базаром! – Король шансона бросил гитару под ноги. – И эту вашу «Баланду» в печень! – Он погрозил Телепалову кулаком. – Кафе «Кефаль» мне предлагала площадку еврокласса после евроремонта. И ресторан «Кафель». Все, ребята, сматывай инструменты! – М. Квадратный обернулся к своей джаз-банде. – Еще успеем на пятнадцать ноль-ноль в Стерлядевку!

– Типичное поведение эстрадных жуликов, – сказала «королю» супердевочка. – Настричь денег и унести ноги.

– Да мои компакт-диски самые продаваемые в России и в странах ближнего зарубежья по Израиль включительно, – замахал руками свергнутый эстрадный король.

– Откуда такая точная информация? – усмехнулась коза Бахана, вылезая из суфлерской дыры и нацелившись на кумира рогом.

– Слон ты бурый! – сказал кумир, не разобрав породу животного. – Это данные интернет-магазина «Музон», крупнейшего из сетевых магазинов мира!

– Интересно, – заметил лысый, – а на этих ваших компактах вы поете или дублер?

М. Квадратный ничего не ответил, только фыркнул зловещим фырканьем. Телепалов, посеревший от гнева, весь затрясся и заорал на лысого:

– Что вы, собственно, себе позволяете? И вообще, откуда вы такой появились?

– Я? – ответил лысый спокойно. – Уля, ну-ка объясни публике.

Супердевочка Уля Ляпина быстрым шагом подошла к микрофону.

– А сейчас перед вами выступит звезда питерской рок-тусовки группа «Крем-брюле андеграунд» и ее постоянный лидер Лысый Брюнет!

Теперь-то вы, наверное, догадались, куда направила свой полет супердевочка после памятных вчерашних событий на террасе кафе «Баланда» и что это была за таинственная точка на горизонте, блеск которой привлек внимание нашей маленькой героини.

Конечно, это был он, Лысый Брюнет, старинный знакомый Ули, которого и вы, дорогие мои читатели, тоже хорошо знаете по первой книжке о приключениях супердевочки. Именно его голова сияла, как церковная маковка, над белой полосой автотрассы. Остались в прошлом и длинный плащ, заметающий любые следы, и пиратская серьга в ухе, и не чищенные лет двести ботинки. Это был уже не тот отпетый прохиндей и мошенник, промышляющий порошком злости. И злость, и порошок, и сама отпетость пребывали в печальном прошлом. В веселом настоящем были музыка и любовь к людям, а еще – повышенное чувство ответственности за творящиеся в жизни несправедливости. Когда Лысый и его музыканты, ехавшие на концерт в Феодосию, узнали о больших безобразиях, имевших место в маленькой Богатырке, они, нисколечко не раздумывая, согласились прийти на помощь. Результат же этой их помощи вы, читатели, сами видите.

Едва Ульяна объявила о выступлении, как зал взорвался фейерверком аплодисментов.

– Йес! – закричали в публике знакомыми читателям голосами. Это Мыкола, Юсуп, Японец и их команды приветствовали знаменитую супергруппу.

– Даешь позитивный рок вместо барачно-баландного пессимизма Мишки Квадратного! – проблеяла в микрофон Бахана.

– Йес! – отозвалась публика.

– Не йес! – перекрыл ее чей-то крик. Прямо к сцене, нервно пыхтя, пробирался профессор Омохундроедов. – Как главный спонсор концерта, требую прекратить безобразие! А вы, в смысле ты, девчонка, – ткнул он пальцем в супердевочку Улю Ляпину, – вообще не имеешь права находиться на этой сцене. Ты похитила зебру Чуню, принадлежащую лично мне! Заявляю это прилюдно и требую возвратить животное! Иначе ты будешь сурово наказана за срыв величайшего в истории мировой науки эксперимента по выведению зебры в клеточку.

Ответила профессору не Ульяна, ответил ему Лысый Брюнет.

– Где-то ваш голос, уважаемый профессор кислых щей, я уже слышал. И разговоры эти про лошадь в клеточку тоже слышал. В тех местах, где я эти разговоры слышал, все мечты только в клеточку да в квадратик. Ну, иногда – в полоску, это у тех, у кого воображение побогаче. Где эти места, вслух говорить не буду, молодежи это знать рановато, а вы, профессор, и без меня хорошо знаете.

– Не понимаю ваших провокационных намеков, – ответил ему профессор.

– Жаль, что не понимаете, – со вздохом сказал Брюнет. – Вообще-то основное мое оружие это щелбан. Но ради вас я не пожалел бы своей любимой гитары, за которую Костя Кинчев предлагал мне неделю бесплатных записей в студии у Юрика Шевчука.

– Угрожаете? – воскликнул профессор, напряженно уставясь в зал в поисках представителей власти. Но вместо представителей власти получил лобовой удар упавшей к нему с неба стрелы. Стрела была, конечно, не боевая, а с резиновой пришлепкой на наконечнике. С полминуты изумленный профессор простоял перед возбужденной публикой в роли жертвы неизвестного лучника. Затем в ярости отлепил стрелу от пустого полукружия лба. На стреле, на оперенном конце, прикрученная тугой резинкой, виднелась серая полоска бумаги. Профессор тупо уставился на нее, унял трясучку в непослушных руках и отцепил от стрелы послание.

Это была вырезка из газеты. Жирными, тяжелыми буквами, украшенными восклицательным знаком, газета «Деловой Крым» сообщала Омохундроедову следующее:

«Крупнейшая за последние двести лет афера с килькой в томате! Известная в деловых кругах компания „Хурхангырь-бразерс“ и местный килечно-томатный магнат, выдающий себя за профессора неизвестно каких наук, оказались ни чем иным, как шайкой аферистов и махинаторов…»

На полоске вверху фломастером была выведена фамилия отправителя: «Федоров Мщу-за-Всех».

Профессор пожелтел, покоричневел и отбросил газету в сторону.

– Разорен, – сказал он печально. Затем вырвал из связки ключ от трехэтажной своей недвижимости и швырнул его в удивленный зал.

Сидевший в предпоследнем ряду незаметный маэстро Клейкель, как вратарь, перехватил ключ.

«Неужели, – подумал он, – сбывается мечта моей жизни?»

И только он так подумал, как откуда-то из первых рядов подмигнули ему приятельски две пары голодных глаз. Крокодилы Егор и Гена – конечно, это были они – улыбались маэстро нежно, а их скользкие змеиные языки хищно рыскали меж острых зубов.

– Вон отсюда! – крутясь над сценой, гнал профессора кулак Телепалова. Дальновидный хозяин бала вмиг почуял перемену погоды. – «Крем-брюле»! Салют «Крем-брюле»!

– Погодите! – сказала Уля. – Перед тем как знаменитая группа даст свой сольный богатырский концерт, я хочу вам кое-что рассказать. Герка, Чуня, сюда, на сцену! – Супердевочка махнула рукой, и из темной суфлерской дырки появились сначала зебра, а за ней и ее хозяин. – Миша Семечкин, ты что там, заснул? – Уля Ляпина посмотрела вверх, на овальный козырек сцены, и оттуда, семеня по-паучьи, показался освобожденный пленник. – Ди-Ви-Ди, Васильев Кожаные Штаны, вам что, требуется особое приглашение? – И на сцену из-за разных кулис скромно вышли человек и животное.

Уля Ляпина взглянула на Телепалова и рассказала притихшим зрителям обо всех его сомнительных «подвигах».

Когда она закончила свой рассказ, небо над головами публики закрыла треугольная тень. Люлькин, властелин воздуха и по совместительству богатырский Бэтмен, шумно приземлился на сцену.

– Ну так вот, – прогрохотал Люлькин голосом капитана Крюка, обращаясь непосредственно к Телепалову. – Крышка твоей «Баланде»! Накрылась твоя «Баланда» медным – кхе-кхе-кхе – унитазом!

У ошарашенного новостью Телепалова от неожиданности отклеился ус.

– Что ты мелешь? – спросил он строго. – Почему – кхе-кхе – унитазом?

– А потому, что «однорукий бандит» выдал мне в твоем заведении сто одиннадцать джекпотов подряд. И все денежки, вложенные тобой в твой вонючий игорный бизнес, перешли по наследству мне.

Победитель, горделиво осклабившись, взирал на поверженного противника.

– Это правда? – дрожащим голосом Телепалов обратился к Долорес. Та стояла возле с амой эстрады и терзала в руках платочек.

– Да, – ответила она и расплакалась.

Телепалов рванулся к Люлькину, теряя на бегу свои сабо. Освобожденные от ига ступней, они с секунду наблюдали за ситуацией, потом помчались, обгоняя друг друга, в направлении мексиканской границы.

– Обезглавлю! – закричал Телепалов, хватая Люлькина за тощую шею. – Сейчас же отдавай мои деньги!

– Не дождетесь! – ответил Чучельщик, освобождаясь от клещей его рук. – Потому что я сегодня по почте переправил их телеграфом в Африку, чтобы мне прислали оттуда чучело неправильной зебры. Такой же, как ваша Чуня.

Последнюю фразу Люлькин адресовал Герке и супердевочке. Они стояли в глубине сцены, а рядом с ними, смущаясь от взглядов публики, стояли их четвероногие подопечные, Чуня и Ди-ви-ди.

Телепалов, опустив плечи, скорбно покинул сцену – точно так же как до этого сделали М. Квадратный и его шайка-лейка, а вслед за ними разоблаченный профессор.

На сцене остались те, кому не стыдно было здесь оставаться.

– Музыку! – Нетерпеливые слушатели уже ерзали на тесных скамейках.

И забойный «Крем-брюле андеграунд» выдал им настоящую музыку.

Глава 20. Фотография на память

Неделя промелькнула, как облачко. До отъезда оставались полдня, вечер и короткая ночь. Супердевочка Уля Ляпина лежала на пляже на полотенце и смотрела через щелочки век на Черное не черное море. Сегодня море было особенное – более солоноватое, что ли. И волны были не такими, как были, и медузы, и крабы, и ветерок. Все было какое-то грустное и ласковое и тянулось к руке. Вообще-то супердевочка понимала причину всех этих сегодняшних перемен. Раз она его полюбила, то и море отвечало ей тем же. А если ты кого-нибудь любишь, то разве можно не грустить оттого, что завтра вам придется расстаться?

– Сеньорита! – послышалось за спиной. – Прекрасная юная сеньорита! Желаете на память о летнем отдыхе запечатлеть себя в виде фотопортрета?

Супердевочка повернула голову, собираясь ответить «нет», но человек с гигантской треногой и установленной на треноге камерой вдруг восторженно задергал бровями.

– Это вы! – сказал он уверенно, втыкая треногу в тень роскошного фанерного культуриста, нарисованного в свободной технике. – Ну конечно же это вы! Та самая знаменитая супердевочка, победившая в неравном бою с зарвавшейся богатырской мафией! Я вас на концерте видел.

Уля Ляпина смущенно кивнула. Супердевочки не любят быть знаменитыми – это и некрасиво, и раздражает. Фотограф тем временем суетился вокруг трехлапого инопланетного насекомого.

– Один снимочек! На память о встрече с вами! Моя фамилия Гоблин, я ведь тоже в какой-то степени причастен к вашей победе.

Уля Ляпина хотела спросить: «В какой?» – когда сзади раздался веселый шум, и к ней, перескакивая через тела загорающих, приблизилась мальчишеская орава. Геркулес, Японец, Юсуп, Мыкола и заслуженный спайдермен Миша Семечкин обступили ее кольцом.

– Мы тут чуть-чуть подумали, – сказал за всех Миша Семечкин, – и решили каждый тебе что-нибудь подарить. Это от меня, – спайдермен протянул Ульяне упаковку «Орбит-супермомента». – Вещь полезная и в спорте, и в обороне. Хотя чего тебе говорить, ты же и сама знаешь.

– Мой подарок – вот эта гайка, – сказал Мыкола, протягивая Ульяне мелкий шестигранный предмет. – Это не просто гайка, это память об одном человеке… Короче, был один такой человек, о котором и вспоминать не хочется. Только если бы не этот хапуга, мы, наверное, никогда не встретились бы.

Юсуп вынул из штанов шестеренку, Японец – шишку от железной кровати, и каждый протянул ей.

Уля всем сказала «спасибо» и сложила подарки в сумку.

– А мы с Чуней сегодня ночью приглашаем тебя в Скалистую бухту, – пяткой разгребая песок, тихо произнес Геркулес. – Придешь?

– Конечно! – обрадовалась Ульяна.

– Всем внимание! – Рука фотографа совершила над головами вираж. – Делаю групповое фото. Встали ровно, к объективу лицом. Супердевочку пропустили вперед. Так, улыбочку! Стоим, не шевелимся!

Птичка бойко порхнула из объектива, и навеки остались вместе небо, море и шесть улыбок на счастливых и загорелых лицах.

Послесловие для недоверчивого читателя

В виду невероятности происшествий, описанных в этой повести, прошу ни на секунду не забывать смягчающее вину обстоятельство: все это происходило в Крыму. А в Крыму, точно так же как и в петербургской Коломне, даже человеческие носы перемещаются отдельно от их носителей. Так что извините, пожалуйста, – автор если что и преувеличил, то в разумно допустимых пределах.

Content

Александр Етоев
Полосатая зебра в клеточку

Глава 1. Продольно-полосатая зебра

Глава 2. Геркулес и Чуня

Глава 4. Профессор Омохундроедов

Глава 5. Черный дельтаплан

Глава 6. Фанерный фотограф Гоблин

Глава 7. Телепалов плетет интригу

Глава 9. Пир похитителей

Глава 12. Сделка века

Глава 13. В ловушке

Глава 14. Ультиматум

Глава 15. Профессор разбушевался

Глава 17. Вечер того же дня

Глава 18, короткая, как южная ночь

Глава 19. Хэппи-энд с музыкой

Глава 20. Фотография на память

Послесловие для недоверчивого читателя