Александр Етоев

Уля Ляпина против Ляли Хлюпиной

Новогодний детектив

Глава 1. Поцелуй с черепом

В Африке в пустыне Сахара в ночь на двадцать третье декабря неожиданно выпал снег. И так он валил, валил, что завалил почти всю пустыню от мавританских саванн на западе до египетских оазисов на востоке. Такого в этих жарких краях не знали уже много десятилетий, и обрадованное местное население встало наконец-то на лыжи, влезло в снегоступы и валенки и оседлало снегоходы и сани. Корабль пустыни, верблюд, был временно отправлен в запас.

В северном же городе Петербурге снега не было с конца ноября. Что-то жалкое сыпалось иногда на скучающих от бесснежья жителей, но это «что-то» мгновенно таяло, превращаясь в тоску и слякоть.

Особенно на неправильную погоду обижались петербургские школьники. Еще бы – зима, каникулы, а ни с горки на санках не покатаешься, ни залепишь снежком в товарища. Хоть, действительно, поезжай в Сахару!

Супердевочка Уля Ляпина тоже обижалась на зиму. Но у нее были причины серьезные – не какие-то там снежные бабы и разбитые на катке носы. Обижалась Уля Ляпина потому, что из некоторых районов города долетали до ушей супердевочки очень даже неприятные слухи.

Говорили, что ее, Улю Ляпину, видели то в зале музея пришлепывающей к статуе Аполлона недожеванную жевательную резинку, то в аллее знаменитого сада, куда водили гулять Онегина, героя знаменитой поэмы, а она, супердевочка Уля Ляпина, карябала там якобы на скамейках жирным маркером «Рэп – отстой!». То она пугала старушек страшной маской какого-нибудь Дартвейдера, то навешивала табличку «Продано» на шею памятнику писателю Достоевскому, то творила что-то еще, столь же пакостное и такое же возмутительное.

Но причем здесь, спросите вы, зима? Причем здесь, спросите вы, читатель, отсутствие мороза и снега и присутствие под ногами слякоти? А при том, что пару раз супердевочка выходила на след преступницы, прикрывающей свои подлые выходки ее, Ульяниным, честным именем. И всякий раз, когда это происходило, выяснялось, что следа нет.

Виновата была погода – то есть был бы снег, был бы след. А нет снега, значит, нету и следа. Такая вот простая зависимость.

– Ну подставили тебя, ну бывает. Что переживать из-за ерунды, – сказал Уле лопоухий Моржов, накладывая в школьной столовой кружок синей докторской колбасы на надкушенный квадратик печенья.

– Нет уж, Пашечка, кому ерунда, а кому принципиальное дело! – Супердевочка отхлебнула чаю и заела его соленым крекером. – Мне снегурочку на елке играть, а у меня в голове не елка, а сплошное расстройство нервов. Послезавтра генеральная репетиция, артисты из театра приедут, и если я провалю роль, то снегурочкой вместо меня сделают какую-то Хлюпину.

– Какую еще такую Хлюпину?

– Лялю Хлюпину, из какого-то там лицея для особо одаренных детей. Я ее ни разу не видела.

– Я тащусь, – сказал ей Моржов. Он был тайно влюблен в Ульяну, но умело прикрывал свое чувство маской грубости и глупыми фразочками. – Уля Ляпина против Ляли Хлюпиной! Суперлига против детского сада для особо одаренных младенцев! Может, и она тоже супер, эта Хлюпина, которая Ляля?

– Я не знаю, – вздохнула Уля. – Меня сегодня к завучу вызывали. Она сказала, что теперь уже сомневается в моем природном театральном таланте. Она сказала, что хотя и не верит, что я способна на хулиганские выходки, но если подозрения подтвердятся, она сделает определенные выводы. Она так на меня смотрела, будто точно знала, что виновата я. И про Лялю Хлюпину это она сказала.

Пашка долго жевал печенье, потом долго смотрел на Улю.

– Ой не нравится мне наша заведующая, – странным голосом произнес он. – Я однажды, когда был на продленном, заглянул в биологический кабинет, а она там стоит у шкафа и целуется с пластмассовым черепом.

– Врешь!

– Не вру. Целовалась, честно.

– Ладно, Пашка, я пошла в класс. Хочешь крекер? Что-то совсем не естся.

Глава 2. Санта-Клаус

Супердевочка шла из школы и все думала о своем, супердевичьем. Мысли ее были размытые, под стать серым, бесснежным тучам, шевелящимся в небе над головой. То она себе представляла, как выходит в праздник к деду-морозу, а его уже приветствует эта Хлюпина, одаренная выскочка из лицея, и все хлопают этой Хлюпиной, и на нее, супердевочку Улю Ляпину, никто не обращает внимания. То она, наоборот, представляла, как идет рука за руку в хороводе с Сашей Бережным и Димой Приятным, актерами из театра на Моховой, а эта неудачница Хлюпина грызет ногти, вся зеленая от досады.

Вообще-то супердевочки не ревнивы и не в их неписаных правилах завидовать победам других или радоваться чужим неудачам. Но злополучная череда событий, как на зло перед долгожданным праздником омрачившая Ульянино настроение, никому не пойдет на пользу.

Добираться домой из школы напрямую было около часа. В отличие от дороги в школу, которая занимала обыкновенно чуть больше пяти минут. Казалось бы, одно расстояние, а такая большая разница! Но не нужно быть Альбертом Эйнштейном, чтобы разобраться в причинах этого забавного парадокса. Дело было вовсе не в физике, дело было в свойствах души.

Ну, подумайте, какой человек, возвращаясь после школы домой, не сделает обязательной остановки возле новенькой глубокой траншеи, которой утром не было и в помине и в которой пускает слезы прохудившаяся отопительная труба. Или не расскажет вороне, что микробы это мелкие червячки, вроде тех, что попадаются в яблоке, только еще мельче и злее, и воду нужно пить не из лужи, а обязательно экологически чистую, чтобы не заболел живот. Или не задержится у киоска, где торгуют собачьей пищей и на витрине в пластиковых пакетиках лежат вяленые бараньи уши – по два уха в каждом пакетике, и всего-то за 50 рублей.

Вот и супердевочка Уля Ляпина, несмотря на непогожее настроение, не спешила возвращаться домой. С узким рюкзачком за плечами она шла между жилыми громадинами и смотрела одновременно вверх, влево, вправо, вперед и под ноги, а еще уголками глаз ухитрялась смотреть назад.

Пешеходная дорожка вдоль дома, отделенная широким газоном от проспекта с проносящимися машинами, пешеходной была только в теории. На практике, дорожку, как и газон, давно уже оккупировали машины. Некоторые вросли колесами в разбитую скорлупу асфальта и, как калеки в переходах метро, пытались выжать из прохожих слезу, таращась в лица виноватыми фарами. Другие, те, что поновее и понахальнее, упорно перли по асфальту дорожки, шумно фыркая вонючими газами и обдавая прохожих грязью.

Район, в котором жила Ульяна, почему-то считался спальным, хотя люди, что его населяли, не только спали, но и ели, гуляли, толпами ходили по магазинам, разводили на балконах цветы, развлекались, выгуливали собак, словом жили самой обычной жизнью, какой живут и в центре и на окраинах. Да, здесь не было театров, музеев, зоосада, филармонии и Невы, зато было много неба и много воздуха, за проспектом, через дом от их дома, начинался сосновый парк, неподалеку было сразу три озера, а уж если ты соскучился по музеям, так, пожалуйста, садись на метро, полчаса, и ты общаешься с классиками – Рафаэлем, Шишкиным, Шинкаревым…

Супердевочка обогнула дом и нос к носу столкнулась с Сизиковым, местным лидером фанатов «Поп-корма», супергруппы, играющей «йеллоу металл». Хотя нос его смотрел на Ульяну, но глаза были повернуты в сторону, и супердевочку он даже не замечал. Уля Ляпина взглянула туда, куда так пристально смотрел Сашка Сизиков, и не увидела ничего особенного. Просто древний какой-то автомобиль, приютившийся между ржавыми гаражами и бетонной стеной помойки.

Супердевочка Уля Ляпина не особенно увлекалась техникой, хотя могла, если было нужно, свободно починить пылесос, телевизор или папин компьютер. В отличие от того же папы, который дожил до седой головы, ну а сам до сих пор не знает, чем отличаются гайка от контргайки или плоскогубцы от пассатижей. Машины волновали Ульяну исключительно как средства передвижения, а то, что старые они или новые, это ее мало интересовало.

– Салют, «Поп-корм»! – поприветствовала Ульяна Сизикова.

Сашка Сизиков чуть сдвинул наушник, защищавший его бледное ухо от посторонних немузыкальных звуков, затем выставил торчком большой палец и кивнул на чудо о четырех колесах:

– Дедушка отечественного автомобилестроения! На нем, наверно, еще Пушкин катался. И декабристы. – Сизиков усмехнулся. – А нашу тачку летом бык забодал, на шоссе, когда мы из Туапсе ехали. Там, на юге, эти быки с коровами прямо на дорогах пасутся. Прикинь, «субару», тридцать тысяч зеленых, двигатель шестнадцать цилиндров, а он – рогами в лобовое стекло!

Сашка Сизиков подошел поближе к автомобилю незнакомой породы. Супердевочка подошла тоже.

Машина была ростом с ребенка, такая же, как ребенок, низенькая, но с большими пучеглазыми фарами и занавесками за синими стеклами. Занавески были в мелкий горошек.

– Я не понял. – Зоркий взгляд Сизикова попытался прочитать номер. – То ли цифры перевернуты кверх ногами, то ли это буквы такие.

Но Ульяна его не слушала. Она смотрела на маленькую снежинку, прилепившуюся к крыше автомобиля и дрожавшую на тихом ветру. Супердевочка взглянула на небо, там болталась все та же хмурь без малейшего намека на снегопад.

– Снега нет, а на машине снежинка, – удивилась Ульяна вслух.

Сашку Сизикова снежинка не интересовала. В машинах его интересовали скорость, объем двигателя, количество лошадиных сил и прочие реальные вещи, а не какие-то там призрачные снежинки, бесполезные в практическом отношении.

– Ну я тормоз! – сказал вдруг Сизиков, хлопая себя по макушке. – Меня ж Лысый с Рыжим у Бледного на квартире ждут! Я ж им диск несу, «Балдей вместе с нами», слышала?

Супердевочка такого диска не слышала и вообще к «Поп-корму» относилась, мягко говоря, равнодушно. Любых фанатов – музыки ли, «Зенита», Гарри Поттера, компьютерных игр-стрелялок – Уля Ляпина терпеть не могла за их занудство и клиническую упёртость. В этом смысле супердевочка повторяла своих родителей. Они тоже не любили фанатов, особенно фанатов политики.

Сашка резко сорвался с места и исчез в проеме между домами. Супердевочка осталась наедине с белой гостьей, неизвестно откуда взявшейся. Уля тронула снежинку мизинцем, та была холодная и живая. Затем, вытянув губы трубочкой, супердевочка сдула ее в ладонь, подержала так секунду-другую и пустила снежинку в небо. Пусть летит к своим пропащим подругам и возвращается сюда вместе с ними.

Кто-то хмыкнул у Ульяны под ухом.

Супердевочка повернула голову и увидела перед собой старичка удивительно инопланетного вида. Во-первых, ростом удивительный старичок был примерно в две трети Ули. Во-вторых, в-третьих, в-четвертых и, пожалуй, отчасти в-пятых, старичок безостановочно улыбался – беззаботно и весело, как мальчишка, – что, согласитесь, у лиц пожилого возраста встречается на Земле не часто. В-шестых, у старичка были уши необычного, прозрачного цвета, как просвечивающие дольки грейпфрута. И сквозь эти необычные уши просматривались ветви рябины, черные кусты на газоне и даже мелкий клюв воробья, заглядевшегося на какую-то воробьиху. В-седьмых, улыбчивый старичок тихонько напевал себе в бороду:

– Бэк ин Ю-эсэсэр…

Песенка была такая же непонятная, как и весь его непонятный облик.

– Здравствуйте, – сказала Ульяна. – Вы, наверно, с другой планеты?

– Что ты, что ты! – покраснев, как морковка, старичок замахал руками. – Это я немного волнуюсь, а у меня, когда я волнуюсь, всегда уши делаются прозрачные. И холодные – на, потрогай.

Супердевочка потрогала его уши, они были действительно как ледышки.

– Вот, сейчас, – старичок напрягся и задышал, фыркая по-тюленьи. – Несколько дыхательных упражнений, и уши снова станут ушного цвета. А то некоторые дети пугаются, когда видят меня с такими ушами.

– Лично я нисколько не испугалась, – успокоила супердевочка старика. – Очень даже оригинально, честно.

Тут глаза ее полезли на лоб, потому что уши у старичка засветились вдруг, как яркие лампочки, и от них повалил дымок.

– Перебор, – сказал старичок, и улыбка его сделалась чуть сконфуженной. – Такое со мной часто случается: увлекусь каким-нибудь делом и никак не могу остановиться.

«Вот так дедушка, – подумала Уля. – Уж не родственник ли он Терминатора?»

Старичок тряхнул бородой, белоснежной и пушистой, как вата, и Ульяна удивилась опять. С бороды слетела снежинка, легкой искрой промелькнула перед Ульяной и пропала за плечом старичка. В точности такая же, как и та, что была на крыше автомобиля.

– Если вы не с другой планеты, значит, вы работаете артистом. Ой, – Ульяна теперь страшно разволновалась, – вы тогда и с Сашей Бережным должны быть знакомы. Саша Бережный и Дима Приятный, мои знакомые актеры из Театральной. Вообще-то они студенты, но очень знаменитые и талантливые. Вы обязательно должны о них знать.

– Саша Бережный? – Старичок задумался, не прекращая по-мальчишески улыбаться. – Нет, не знаю, не припомню, увы, не слышал. Ни про Сашу, ни про Диму – увы, увы! А ты, девочка, что, тоже актриса?

Уля Ляпина опустила голову.

– Я хотела, только наша заведующая сомневается в моих актерских способностях. И на праздник на роль снегурочки хочет взять какую-то Лялю Хлюпину. Я готовилась, я старалась, я всю осень вживалась в роль…

Старичок заулыбался сочувственно:

– Я, конечно, никакой не актер, я всего лишь случайный зритель, но готов на что угодно поспорить – талант у тебя действительно есть. Я не знаю, какими способностями обладает твоя соперница, но, по-моему, роль снегурочки точно предназначена для тебя.

– Вы так думаете?

– Я это знаю. Я ведь… ни за что не поверишь… Я… сейчас ты прямо лопнешь от смеха… Я… Короче, я – Санта-Клаус.

Старичок, не убирая улыбки, громко шаркнул об асфальт каблуком. Стоявший рядом автомобиль-подросток выдул быструю мажорную трель и левой фарой подмигнул супердевочке.

– А это мой помощник сантамобиль, – представил ей старичок машину. – Я его зову Санчо Пансой или просто, по-приятельски, – Санчо.

– Уля Ляпина, – представилась супердевочка.

– Уж не та ли ты самая Уля Ляпина, знаменитая суперледи из Петербурга?

– Что вы, суперледи – это не я, – замотала головой Уля Ляпина. – Я… я просто супердевочка, вот и все.

– Просто супердевочек не бывает. – Санта-Клаус погрозил ей шутливо. – Как и просто Санта-Клаусов, между прочим. – Улыбка его стала заинтересованной. – Очень хорошо, что я тебя встретил. Есть проблема. – Он оглянулся, взглядом проследив за прохожим, пересекшим тупичок за их спинами. – Здесь, на улице слишком людно, а это дело не для чужих ушей. Если ты, конечно, не против, прошу пожаловать в мой сантамобиль. Санчо, – он обернулся к автомобилю, – будь любезен, впусти нас внутрь!

Глава 3. Обезьяньи часы-клепсидры

Удивительное дело, автомобиль, казавшийся снаружи ребенком, внутри имел вполне взрослые габариты. Просторное пространство салона напоминало скорее комнату, узкую и вытянутую в длину, но уютную и по-домашнему обжитую. Попади сюда Ульяна не с улицы, она бы, точно, ни за что не поверила, что под ногами у нее не фундамент, а упрятанные в шины колеса. Только водительское сиденье, да ребристая баранка руля, возвышающегося над панелью с приборами, указывали на связь помещения с современной колесной техникой.

– Не стесняйся. – Хозяин автомобиля обвел рукою свои владения. – Проходи и чувствуй себя как дома.

Он кивнул ей на низкий столик, на котором стояли чашки и громко булькал электрический чайник, словно негодуя на то, что гостья ждет особого приглашения. Возле столика расположились два скромных креслица, обитые серебристым плюшем. В одно уселся улыбающийся хозяин, в другое села изумленная супердевочка.

Чайник щелкнул и успокоился. Санта-Клаус достал заварку, пересыпал ее в маленький чайничек и добавил в него доверху кипятку.

– Вот варенье из райских яблок, вот черничное, а это из мушмулы. – Как волшебник, непонятно откуда он вытаскивал пузатые банки и рядком их ставил перед Ульяной.

Скоро в теплом воздухе над столом закружился хоровод запахов – терпкий, чайный задавал тон.

Отхлебнув из широкой чашки, Санта-Клаус погладил бороду.

– Что ж, погрели пузо чайком, теперь можно поговорить о деле. Это я про себя, ты пей. И варенье, не стесняйся, накладывай. – На мгновение лицо Санта-Клауса сделалось задумчивым и серьезным, но улыбка погасила серьезность, хотя в голосе, как легкое облачко, появилась беспокойная нота. – Ты когда-нибудь слышала про обезьяньи часы-клепсидры?

– Те, которые обезьяны носят? – удивилась в ответ Ульяна. – Нет, не слышала, а разве такие есть?

Санта-Клаус весело рассмеялся. Вместе с ним задрожал от смеха и его помощник сантамобиль. Впрочем тут же он сдержал свой порыв, потому что чашки на столике отозвались опасным звоном, грозя пролить свое горячее содержимое на колени Санта-Клауса и Ульяны.

– Что ты, что ты, обезьяны часов не носят. – Санта-Клаус кончиком бороды вытер выступившие от смеха слезы. – Разве только на представленьях в цирке. Обезьяньи часы-клепсидры это такие удивительные часы, которыми управляли временем еще древнеегипетские волшебники. Ты, конечно, умная супердевочка и в классе ходишь наверняка в отличницах, но в жизни существуют предметы, которые не проходят в школе. Не потому что они чересчур заумные. Просто знание подобных вещей дает возможность человеку управлять временем, погодой, предметами, другими людьми. А люди бывают разные. Захочет, например, человек, чтобы в мире не было больше зимы и снега, задвинет он заслоночку на часах-клепсидрах, и все – ни тебе новогодних праздников, ни веселых лыжных прогулок по январскому лесу, ни снегурочки, ничего такого… – Санта-Клаус чуть отдернул занавеску в горошек и кивнул на заоконную слякоть. – Как сейчас.

Улыбка его померкла. Уши сделались прозрачнее, чем вода. Было видно, Санта-Клаус волнуется, и рассказ его не просто рассказ, а имеет очень тесную связь с днем сегодняшним и с самим рассказчиком.

Уля Ляпина буквально застыла с полной ложечкой варенья в руке, тоже глядя на бесснежный пейзаж за стеклом «малютки»-сантамобиля.

– То есть вы хотите сказать, что кто-то с помощью обезьяньих часов хочет отменить Новый год?

– Да, моя дорогая девочка… Ой, – он тут же поправился, – супердевочка. Этот кто-то – он из дедов-морозов. Только самый главный преступник – я.

Санта-Клаус опустил голову. Улыбка вылезла на полсекунды из бороды и, виновато побродив по лицу, снова спряталась в дремучей чащобе.

– Уф! – сказала супердевочка, громко выдохнув.

Кажется, она запуталась окончательно. Сначала эти обезьяньи часы, теперь, оказывается, Санта-Клаус преступник. Ничего себе, предновогоднее приключенье!

– Я, – устало повторил Санта-Клаус. – Зазевался, потерял бдительность, понадеялся на человеческую порядочность – и вот нате вам, каков результат! Да, мой друг, меня безжалостно обманули. Утащили самое драгоценное – обезьяньи часы-клепсидры. Ну какой я после этого Санта-Клаус! На планете более шести миллиардов жителей, только одних детей около миллиарда, и каждый в новогоднюю ночь ждет от меня подарок. Невозможно, не управляя скоростью движения времени, охватить такую прорву народа. А прибор, которым ей управляют, у меня как на зло – тю-тю! Представляешь, лезут дети утром под елку искать подарок, а под елкой ничего нет! Конец света – вот что это такое. Разочарованье и вселенская скука. Черт те что, короче, и сбоку бантик из черной тряпочки!

Уля Ляпина, услышав эту страшную новость, чуть не подавилась вареньем из райских яблок и не захлебнулась остывшим чаем. Она представила безпраздничный мир, в котором, кроме занудства скучных взрослых деловых дядь и вечно недовольных стриженных под подростков теть, не существует ничего неожиданного. Ни тайн, ни блесток на карнавальном платье, ни хоровода с Сашей Бережным и Димой Приятным на праздничной новогодней елке…

Санта-Клаус словно прочитал ее мысли.

– Выше голову, – бодро воскликнул он, тут же подавая пример, как это нужно делать. – Думаешь, наша встреча с тобой – случайность? Нет, дорогая моя супердевочка Уля Ляпина, Санта-Клаус не станет без причины останавливать на улице человека, чтобы плакаться перед ним в жилетку. И мой приезд сюда, в Петербург, не какой-нибудь туристский вояж. Я точно знаю, что похититель здесь. Верный Санчо взял след, и след привел меня в этот город. Ситуация, действительно, суперсложная. Ну а там, где ситуация суперсложная, без супердевочки мне просто не обойтись.

– Я готова, – ответила Уля Ляпина.

– Аллилуйя! – выкрикнул Санта-Клаус, скатился репкой с низкорослого креслица и на руках прошелся по салону сантамобиля. – Вот теперь я стопроцентно уверен, что часы-клепсидры будут возвращены. Запомни три основных условия нашей безусловной победы. Первое – не отчаиваться, – Санта-Клаус подбежал к столику и одним махом допил свой чай. – Второе – это верить в победу и, третье, не забывать улыбаться. – Семицветная радужная улыбка вспыхнула на его лице. – У нас в запасе о-го-го сколько времени. Почти неделя. – Санта-Клаус прищурился. – За неделю, если действовать с умом и смекалкой, мы отыщем похитителей непременно.

– Похитителей?

– Возможно, и похитителей.

Супердевочка посмотрела на Санта-Клауса, не решаясь задать вопрос.

«А как вообще такое могло случиться, что обезьяньи часы похитили? – хотела спросить Ульяна. – Где они хранились, эти часы? В любом музее есть охрана, сигнализация, везде смотрители по залам сидят, так почему такая важная штука, которой можно управлять чем угодно, вдруг попала в нехорошие руки?»

– Да-да-да, тебе это нужно знать. – Санта-Клаус, похоже, снова прочитал ее мысли. – Дело в том, что…

Глава 4. Операция «С новым годом»

– Дело в том, что я у себя в Лапландии веду школу дедов-морозов. В городе Рованиеми, в помещении городской гимназии. Ко мне туда деды-морозы даже с острова Тасмания приезжают и даже из тропической Африки. Но, конечно, основная масса учеников едет из Америки, из Европы, и от вас, русских, тоже бывает много…

– Вопрос можно? – Уля Ляпина подняла руку. Санта-Клаус кивнул. – Для чего деду-морозу учиться? Разве дедами-морозами не рождаются? И вообще, я всегда считала, что настоящий дед-мороз – он один. То есть вы и есть настоящий, – супердевочка смущенно потупилась, – просто называетесь по-другому. Санта-Клаус – это ведь по-английски, а по-русски все равно дед-мороз.

– Санта-Клаус, – ответил ей Санта-Клаус, – существует в единственном экземпляре – и по-русски, и по-английски, и по любому. И этот экземпляр – я. Ну а дедов-морозов – много. Дед-мороз – настоящий, я имею в виду, а не тот, которого играют актеры, – действительно рождается дедом-морозом. Сразу дедушкой – с бородой, в тулупе, расшитом звездами, с посохом, с мешком за плечами. Профессиональный опыт ему дается с молоком матери, а вот жизненного опыта не хватает. Он же может по простоте душевной зайца произвести в тигры, а серому разбойнику волку поручить перепись лесных жителей. Представляешь, какой у серого получится результат? Потому-то мне и приходится учить бородатых школьников правильно разбираться в жизни, пока случайно не наломали дров. Кстати, Клаус по-русски Коля, так что можешь называть меня дядей Колей. Или лучше дедушкой Колей, как-никак борода обязывает… Стоп! Что-то мы ушли в сторону, так я тебе и до самых праздников не успею изложить суть. Напомни, на чем я остановился?

– На том, что у вас в Лапландии вы ведете школу дедов-морозов.

– Да, конечно, дедов-морозов. Как-то на одном из занятий я рассказывал про часы-клепсидры, те самые. И кто-то из учеников – кто, не помню – возьми меня тогда и спроси, а не мог ли я показать им это мое сокровище, в смысле устроить классу экскурсию на гору Корватунтури, где я храню часы. В Лапландии на этой горе, вернее внутри горы, находится моя загородная квартира, небольшой такой, но уютный замок, в нем я, в основном, и живу. Там я держу подарки, там мои мастерские, оранжереи, сад, музей, библиотека, гараж – все, что нужно для работы и отдыха. Постороннему туда попасть невозможно, оба входа сторожат чакли, мои друзья, маленькие подземные жители, они видят человека насквозь, неподкупны и не умеют врать. Я подумал, подумал и согласился, сделал ученикам подарок – показал им свое хозяйство и, конечно, обезьяньи часы. Я ж не знал, что среди дедов-морозов вдруг окажется обманщик и вор. И когда через какое-то время я хватился этих своих часов, их уже на месте не оказалось. А ученики разъехались по домам, срок обучения кончился, и спросить поэтому было не с кого. Слава звездам, верный Санчо взял след.

– Все понятно, – сказала Уля.

Санта-Клаус развел руками.

– А не может такого быть, – Уля Ляпина насупила брови, – что этот мой неуловимый двойник тоже пользуется часами времени?

– Этот твой неуловимый двойник? – Санта-Клаус уставился на нее. – Тоже пользуется часами времени? Ну-ка, ну-ка, объясни, я не понял.

И Ульяна ему все рассказала. Про Дартвейдера, про недожеванную резинку, и про «Продано», и про «Рэп – отстой». И, главное, про то, что она еще ни разу не застала на месте виновницу этих гнусных подвигов.

– Может, она тоже, как вы рассказывали, заслоночку на часах задвинет и убежит от меня во времени на двадцать минут назад? И потому она такая неуловимая?

– Невозможно, – ответил Санта. – Во-первых, твой двойник девочка, а девчонки дедами-морозами не бывают. Во-вторых, этого просто не может быть, потому что не может быть. Это вроде как микроскопом, который стоит безумную кучу денег, заколачивать сапожные гвозди. Ну подумай, какой резон ради какой-то таблички «Продано», пусть даже ее повесили на шею вашего национального гения, городить огород с часами.

– Есть резон, – вмешался сантамобиль. Голос его шел ниоткуда, то есть просто возникал в виде звука, существующего непосредственно в голове. Супердевочка сперва даже вздрогнула от такого неожиданного вторжения, но привыкла почти что сразу, после нескольких услышанных слов. – Не дать ей сыграть снегурочку. Эта фальшивая супердевочка специально все так подстраивает, чтобы настоящей супердевочке не досталась роль. А где снегурочка…

– Там ищи и деда-мороза! Гениально, ты не машина, а Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро и комиссар Мегре вместе взятые. – Санта-Клаус звонко проаплодировал. – Только как мы его найдем, этого пройдоху деда-мороза, ведь для этого нам нужно сначала поймать неуловимого двойника Ульяны.

– Ляля Хлюпина! – воскликнула Уля Ляпина. – Из лицея для особо одаренных детей! Ей достанется роль снегурочки, если я не докажу, что это не я устраиваю всякие пакости.

– Вот и ниточка, – сказал Санта-Клаус, – которая, возможно, нас приведет к злодею, похитившему часы-клепсидры. Я же говорил тебе, Санчо, без супердевочки нам просто не обойтись! Ай да Уля, ай да щукина дочь! Это, – пояснил Санта-Клаус, заметив Улин недоуменный взгляд, – у нас в Лапландии так называют находчивых и умных детей. Щука – царица озера, самая мудрая пресноводная рыба на белом свете, – добавил он. – Если дети отличаются умом и сообразительностью, у нас в народе их называют щукиными. Национальный лапландский комплимент. Итак, пункт первый операции «С новым годом»: выясняем, кто она, эта Хлюпина, и не связана ли она с похитителем. Твоя задача на данном этапе поисков – попытаться вытянуть из вашей школьной заведующей как можно больше информации об этой «одаренной» девице. Мы же с Санчо начнем с лицея, где обучают этих особых деток.

Санта-Клаус поднялся из-за стола.

– Как приятно было попить чайку с такой умной и находчивой супердевочкой. – Он сиял, как елочная игрушка. Словно он уже ухватил за хвост похитителя волшебных часов и впереди никаких забот, а только праздничные веселье и суматоха. – Не будем же терять ни минуты. За работу, моя юная суперледи. И запомни то, что я тебе говорил: не отчаиваться, верить в победу и никогда не забывать улыбаться.

– Я запомню, – пообещала Уля. – Мой мобильный, запишите его, пожалуйста. Если нужно, звоните в любое время.

Она собралась продиктовать номер, но Санта-Клаус замотал головой.

– Телефоны нам не понадобятся. Есть более надежные и быстрые средства связи. Ты про Нетунет знаешь?

Уля про Нетунет не знала.

– Что-то вроде Интернета, только на мозговом уровне, – проинформировал ее Санта-Клаус. – Главный плюс: источник питания – собственная твоя голова, а голова она всегда при тебе. Поэтому не нужно ни проводов, ни качественной работы сервера. В Нетунете нет слова «нет», в нем связываться можно когда угодно. Достаточно ввести мысленно необходимые логин и пароль, и практически ты уже в контакте.

– Ничего себе, – сказала Ульяна. – И это доступно любому двоечнику? Захочет, например, Сашка Сизиков получить у доски пятерку, свяжется с Серегой Калякиным, и тот ему мысленно из учебника протелепает ответ?

– Нет, конечно, не так, – успокоил супердевочку Санта-Клаус. – Нетунет доступен пока не каждому. И вообще его еще не придумали, а изобретут лишь через десять веков, когда проблемы с двоечниками не будет вовсе. В этом времени он только у нас – у меня и Санчо… Ой! – воскликнул тревожно Санта. – Санчо, если часы похищены, то ведь воры могут знать и про Нетунет!

– Это вряд ли, – ответил сантамобиль хозяину. – Во-первых, для этого нужно знать, что он вообще когда-нибудь будет изобретен, и специально настроить часы-клепсидры на тысячу лет вперед. А во-вторых, если даже они про него случайно узнали, то для чего тогда, спрашивается, пароль? Наш пароль-то они точно не знают.

– Ладно, будем надеятся на удачу. – Санта-Клаус приблизил свой красный нос к суперчуткому супердевочкиному уху: – Вот, запомни, как выходить на связь, – произнес он чуть слышным шепотом и назвал ей кодовые сигналы. – Я и Санчо тебя услышим. Только не болтай лишнего. И еще, когда работаешь в Нетунете, постарайся не шевелить губами, потому что есть профессионалы, читающие информацию по губам.

Итак, задача была поставлена, и дело оставалось за малым – найти злодея, похитившего часы.

Глава 5. Тетя Соня

Снега, снега! – молили петербургские пустыри, желая спрятать под пушистым покровом следы хищнического городского строительства.

Бесснежные дворы были голы, и гладкие, упитанные вороны гоняли между мусорными контейнерами упаковки от кефиров и йогуртов.

В лесопарках городской зоны из земли повылезали грибы. Пенсионеры, старики и старушки, прочесывали парки с корзинами, переаукиваясь, как в дремучем лесу.

Рыба в водоемах сошла с ума – перепутав времена года, она резала плавниками воду и, не чувствуя над собой льда, склевывала с поверхности водоема шарики древесной трухи.

Скульптуры в Летнем саду, как всегда упрятанные на зиму в теплые футляры из дерева, потели и просились наружу – охладиться под балтийскими сквозняками.

Ушлые туристические агентства не успевали снабжать желающих путевками за Полярный круг, где, по слухам, свирепствовали морозы.

В супермаркетах торговали снегом, доставленным, как сообщалось в рекламе, из высокогорных районов Грузии. Но это был неправильный снег, наверняка с добавлением химии, он не таял, не скатывался в снежки, из него не лепились бабы, и был он подозрительно не холодным.

Метеорологи слушали атмосферу, но в потрескивании воздушного электричества не было и намека на перемены.

Одним словом – беда.

Беда!

Снег, как Пушкин, – наше главное достояние, наше, как говорится, всё. Без зимы, без настоящей снежной зимы Россию просто невозможно себе представить. Как невозможно представить Марс без знаменитых марсианских каналов. Или без тельняшки митька. Или Хемингуэя без трубки.

Вот и папа Ульяны Ляпиной, застыв с секундомером в руке перед кастрюлькой с шевелящимися пельменями, левым глазом (правый следил за временем) наблюдал, как из рыхлой тучи, вяло проплывающей за окошком, валится непонятно что. Папа тоже переживал за родину, обойденную морозом и снегом. Ему было вдвойне обидно, потому что папа заранее, еще в середине лета, сочинил про зиму стихи. Он держал свое сочинение в тайне, раскрыть которую расчитывал в Новый год, сразу после боя курантов и звона новогодних бокалов. Стихотворение это было про снег, и папа тревожно думал, как же он будет его рассказывать, когда снега нет и в помине.

Шепотом, чтобы никто не слышал, он прочел кусочек стихотворения:

За окошком белый снег,

сосны дышат снизу вверх.

Лес – народный санаторий.

Лыжник, тише, лес насквозь

обворожен, заморожен,

будь сметлив и осторожен,

лыжи вместе, палки врозь.

Я однажды на снегу

увидал живую белку,

я ей руку протянул,

вспомнил Пушкина и сверху

зимней белке подмигнул:

"Всё, мол, песенки поёшь

да орешки всё грызешь?"…

У папы даже веки свело от счастья, пока он его читал, так ему собственное произведение нравилось. Особенно, где про лыжника и про белку. Тем временем стрелка секундомера приблизилась к счастливому финишу: пельмени были готовы. Папа выключил на плите конфорку и громко крикнул из кухни в комнату:

– Мама Маша, ура, победа! Сварил на две секунды раньше обычного! Это же мировой рекорд! Где бумажка с адресом издателей «Книги Гиннеса»?

Мама Маша равлекала Софью Прокофьевну, свалившуюся сегодня утром на головы родителей супердевочки папину двоюродную сестру. Они в двадцать первый раз перелистывали альбом с фотографиями, на которых молодые родители улыбались, стоя в обнимку перед объективом тети Сониной «мыльницы».

На папино радостное известие мама отреагировала прохладно.

– Сам на стол соберешь или как всегда? – ответила она равнодушным тоном.

В это время щелкнул замок, и в прихожей появилась Ульяна. С тихим присвистом поведя носом, она сказала:

– Опять акриды?

В их семье пельмени называли акридами – с легкой руки отца. Выражение пришло из прошлого, из папиных студенческих лет, когда он, как монах-отшельник, жил впроголодь на одну стипендию.

– Дайте мне хоть глазом потрогать мою любимую двоюродную племянницу! – Тетя Соня, позабыв про альбом, уже спешила полным ходом к Ульяне.

Та, услышав звуки знакомой речи, даже выронила из рук кроссовку.

– Здравствуй, рыбочка, здравствуй, птичка! – Тетин голос наполнял всю квартиру, как веселое весеннее половодье. – Ну-ка, ну-ка, покажись своей тете. Изменилась, изменилась-то как! Повзрослела, сколько лет мы не виделись? Ах да, в августе ты была в Москве. А мне кажется, сто лет не видала.

Уля только и сказала, что «здрасте» – в частоколе тети Сониных слов невозможно было найти хоть щелочку.

– Уши в точности как у дяди Славы. – Тетя Соня хозяйским взглядом изучала малолетнюю родственницу. – Сашка, – крикнула она в кухню папе, – помнишь, Сашка, дядины Славины уши? Из-за них он всегда опаздывал и последним прибегал к финишу. Потому что они, как парус, очень сильно тормозили движение.

Супердевочка успела раздеться, вымыть руки и причесать волосы, пока тетя, не отходя от племянницы, продолжала свои сравнения.

– Зато нос, как у тети Риммы – гибрид картофеля и крымского баклажана. Ну-ка, рыбочка, спой нам гамму.

Уля хмуро посмотрела на папу, громыхающего о стол тарелками. Тот легонько пожал плечами. Мама вышла на секунду из комнаты и сказала супердевочке:

– Спой.

– До, – запела Ульяна яростно, сверля тетю самым острым сверлом из набора своих зрительных инструментов.

– Браво, браво. – Тетя проаплодировала. – Я когда-то мечтала пойти в певицы. Ах, все эти «Ла Скала», «Гранд-опера»… Миллион, миллион, миллион белых роз…

– Всем за стол! – объявил отец, украшая веточками укропа скромную обстановку кухни. И добавил, чуть-чуть конфузясь: – Я ведь тоже суперпапа своего рода. Девушка практически вся в меня.

Чтобы доказать на примере свою причастность к лиге супергероев, папа с помощью щелчков о кадык изобразил красивое: «мо-ли-бдэн». Особенно хорошо у него получилось «бдэн».

– Рубит фишку, – сказала тетя, взгромоздясь на хлипкую табуретку и со значением подмигивая Ульяне. – Суперпапа, супермама и супердочка. Суперсонь в свою команду берете?

– А то как же, Суперсофья Суперпрокофьевна. Вот вам в качестве приемного документа суперпорция акрид со сметаной. – Папа плюхнул перед ней на тарелку пару дюжин гладкокожих пельменей. – Супермама, ты что там мешкаешь? Коллективу без тебя неуютно.

Уле нравились застольные разговоры, но сейчас она не очень им радовалась. Она думала о завтрашней встрече с Вечериной Леонардовной, завучем.

«Нужно прямо спросить заведующую, кто такая эта Хлюпина Ляля и почему, если мне нельзя, не назначить на роль снегурочки кого-нибудь из нашей же школы? Что она на это ответит?»

Уля вспомнила поцелуй с черепом. Бред, конечно, как все истории, которые рассказывает Моржов. Но почему-то этот Пашкин рассказ сильно поубавил желание задавать заведующей вопросы.

И еще она не очень-то понимала: ну получит Ляля Хлюпина роль снегурочки. А похитителю какая с этого польза? И как вообще могут быть связаны таинственный похититель часов и какая-то Ляля Хлюпина, пусть она хоть трижды одаренная из всех одаренных. Стоп, а если эта девочка из лицея и есть тот самый неуловимый двойник Ульяны, который прикрывается ее именем? Тогда… Нет, завтра надо идти к заведующей. Иначе можно совсем запутаться в этих хитростях. Тем более, Санта-Клаус ждет от нее помощи.

«Не отчаиваться, верить в победу и никогда не забывать улыбаться», – повторила она слова, сказанные ей сегодня в сантамобиле. И сразу же стянула с лица прилипчивую маску растерянности и явила на радость ближним свое истиное – приветливое – лицо.

Тетя говорила о главном.

– Вся Москва сейчас одни шопоголики. Ну еще бы, новогодние скидки от пятидесяти до ста процентов! Тут не хочешь, а поди удержись. Я в последний свой поход в магазин за полцены купила чеснокодавку, а моя приятельница в Медведках – набор строп для портативного парашюта.

– Ну мы тоже от столицы не отстаем, – папа хитро покосился на маму, отчего та вспыхнула словно лампочка и едва не подавилась пельменями.

– Прямо ужас, – сказала тетя, – никаких денег не напасешься.

Она встала и с таинственным видом на цыпочках удалилась с кухни. Затем вернулась, пряча за спину руки. На лице ее сияла улыбка.

– Начинается раздача котов.

Тетя сделала эффектную паузу.

– Братец, туш! – приказала она отцу.

Папа с помощью щелчков о кадык выдал нечто похожее на последний.

Тетя Соня сказала: «Стоп» – и достала из-за спины коробку.

– Главное в современной жизни это чувствовать себя в безопасности.

Она сдернула картонную крышку, и глазам терпеливых зрителей, то есть маме, папе и супердевочке, предстало резиновое животное непонятной полосатой породы.

– Котенок надувной говорящий. – Тетя Соня прокомментировала подарок. Затем вынула его из коробки и надавила котенку пониже шеи.

– Пожалуйста, не протыкайте меня иголкой! – жалобно пропищал котенок.

– Кто же тебя собирается протыкать? – успокоил котенка папа.

– Вот реакция нормального человека! – Тетя Соня понимающе улыбнулась. – «Кто же тебя собирается протыкать?» А такие, между прочим, найдутся, кто в ответ на эту просьбу животного продырявят его иголкой. И поплатятся за свою жестокость. Потому что это не простая игрушка. Она надута слезоточивым газом. Вот инструкция. – Тетя Соня сощурилась и достала из коробки инструкцию. – «Предназначено для защиты детей от нападения грабителей и маньяков. Не рекомендуется применять в лифтах и помещениях закрытого типа». Одним словом, дорогая Ульяна, это тебе от меня подарок на новый год. Носи с собой и чувствуй себя спокойно. Бандиты тебе больше не угрожают, маньяки тоже. Они торкнут в него иголочкой, а из дырки им в морду – пых!

– Тетя Соня, – сказала Уля, – вы такая… такая…

– Я – шопоголик. Но, бывает, и это приносит пользу.

– Такое дело надо срочно отметить, – сказал папа, разглядывая подарок. – Где у нас крыжовенное варенье?

Глава 6. Другой день, первая половина

День кончился, прошла ночь, наступил другой. Такой же тусклый и бесснежный, как и вчера. Времени до нового года оставалось меньше недели – шесть коротких, как лето, дней. Нетунет молчал, от Санта-Клауса сообщений не поступало, а сама супердевочка почему-то стеснялась пользоваться новой системой связи на мозговом уровне. Вдруг соединится не вовремя, вдруг сантамобиль ее друга совершает крутой вираж и несется сейчас бок о бок с автомобилем таинственных похитителей. Или Санта-Клаус сидит в засаде, прячется в саду за скамейкой, ждет, когда Ляля Хлюпина, замаскированная под нее, Ульяну, появится перед каким-нибудь памятником, чтобы намазать ему губы помадой. И тут ее, Ульянин, звонок. В тот момент, когда надо действовать. И Ляля Хлюпина опять исчезает. И виновата она, Ульяна.

Уля вспомнила о своем задании и переключилась на школу. Скоренько собрала рюкзак и на цыпочках, чтобы не разбудить тетю (родители ушли на работу), протанцевала в прихожую. Оделась и уже на пороге услышала тетин голос.

– Рыбка, не забудь мой подарок. И инструкцию, как им пользоваться.

– С добрым утром, – ответила ей Ульяна. – Я взяла, спасибо, тетечка Сонечка.

Она щелкнула замком и ушла.

Саша Бережный и Дима Приятный сидели в теплом полумраке кафе за два дома от родной Академии. Они прогуливали первое полупарие – лекцию профессора Ерихонова по истории мирового театра. Людей в зале, кроме них, не было. Почти не было – не считать же за человека какую-то придурочную девицу, сидевшую за столиком у окна с молочным коктейлем. Она вела себя очень странно, если не сказать вызывающе, эта подозрительная девица, – подхихикивала, строила рожи и пускала через трубочку к потолку белые молочные пузыри. Они лопались с хитрым звуком и усеивали пространство вокруг девицы мелкими молочными брызгами.

Саше Бережному и Диме Приятному было, впрочем, не до посторонних чудачеств. Если два молодых гения – практически без одной минуты короли театральной сцены – вдруг прогуливают историю театра, значит, дело, подвигшее их на это, не какое-нибудь дешевое развлечение.

– Как дуэтом? Почему двойником? – Дима хмуро смотрел на Сашу, извлекая ложечкой из стакана перепутанные чайные водоросли. – Дед-мороз в спектакле всегда один. Ты когда-нибудь видел на детском празднике двух дедов-морозов одновременно?

– Димочка, ну как ты не понимаешь! Это же гениальный ход, такого в театральном искусстве никогда не было. Сам Мейерхольд в свое время до этого не додумался. Ты представь, я выхожу на сцену, а за мной след в след идешь ты, в точности повторяя мои движения. Моя тень, тоже бородатая и с мешком. И проблема с дублером отпадает сама собой – у обоих будет главная роль.

– Ты, значит, будешь дедом-морозом, а я твоей идиотской тенью? И это называется «главная роль»? Может, меня еще и покрасить в черное, как Отелло? По Станиславскому, для пущего реализма?

– Стоп, Димон, а знаешь, это идея! Черно-белое сценическое решение. Эрька Кацман, когда узнает, будет серу из ушей есть от зависти.

– Вот пусть Эрька и работает с тобой в роли негра. Вместе серу из ушей будете есть. А я забил, я на твою тень не замазывался. Ты, когда Кощея играл, а я – Кощеево яйцо, – вспомни, сколько меня из-за этого яйца потом гнобили. А роль Есенина на вечере помнишь? Ты, как белый человек, читал на сцене «Дай, Джим, на счастье лапу мне», а я лаял, стоя на четвереньках, и по команде лапку тебе протягивал. Короче, на фиг, по любому не буду тенью! – Дима отхлебнул чая и с гордым видом сунул руки себе под мышки.

В это время мокрый белый пузырь разорвался в точности над их головами. Вслед за взрывом от столика у окна прилетел дребезжащий хрип.

– Чики-чикитам, – прослушивалось местами сквозь это хриплое дребезжание. И еще, если очень вслушиваться: – Мальчик едет в Тамбов…

Дребезжала та самая придурочная девчонка, постукивая себе для ритма коктейльной трубочкой о стакан.

Дима с Сашей поморщились, подождали с четверть минуты, пока та наконец закончит главный хит вековой давности. Но девица, как древняя виниловая пластинка со сбившейся звуковой дорожкой, все тянула это свое бесконечное «чикитам».

Первый не выдержал Саша Бережный.

– Девушка, нам с вами не по пути, нам в ваш Тамбов не надо, – вежливо объяснил он ей.

Девица будто только и дожидалась, что на нее обратят внимание.

– Ладно, – громко объявила она, – так и быть, тогда спою «Тюри-фури» – самую отпадную песню всех времен и народов!

– Может, чего попроще? – пошутил в ответ Саша Бережный. – «В лесу родилась елочка», например?

– Ноу проблем, – девчонка прополоскала коктейлем рот и завела на минорной ноте нестареющий новогодний шлягер.

Когда в песне старичок срубил елочку, она тоже рубанула ладонью воздух, при этом выметя воздушной волной позавчерашние окурки из пепельницы, стоявшей от нее через стол.

Саша Бережный и Дима Приятный терпеливо ждали финала песни, чтобы случайной репликой не обречь себя слушать что-нибудь еще из репертуара незнакомой певицы.

– Спасибо, – сказали Дима и Саша и не сговариваясь поднялись, застегивая на куртках молнии, когда песня кончилась.

– На фабрике звезд очередное сокращение штатов? – поинтересоваля Дима Приятный, надевая себе на голову вязаную шапку-чулок.

– Темпо, темпо, – торопил его Саша Бережный, – вторая пара через восемь минут, а нам еще в гардероб сдаваться.

Профессор Ерихонов имел привычку в начале второго часа устраивать проверку присутствующих.

– Погодите, а как же я? – загородила им дорогу девчонка.

– Что «ты»? – не понял ее Дима Приятный.

– Я еще стихов не читала и не показывала номер с похищением елки.

– Послушай, девочка, тебе дали неверный адрес, – ответил Дима. – Приемная комиссия – это через дорогу, в здании Академии. Школу кончишь и приходи. Там и почитаешь свои стихи. Извини, мы, правда, очень спешим.

– Моя фамилия Ляля Хлюпина. Супердевочка Ляля Хлюпина, – неожиданно постаревшим голосом с вызовом сказала девчонка. – Я с вами на новогоднем празднике выступаю. То есть это вы со мной выступаете, потому что только я – супер.

– Постой, постой, – настал черед удивляться Саше. – Ты же не Уля Ляпина. Роль снегурочки играет она. Супердевочка Уля Ляпина.

– Фигу с маком! – сморщенным кулачком Ляля Хлюпина показала фигу. – Тоже мне нашли знаменитость. Кто такая эта ваша «пупердевочка» Уля Ляпина? Детский сад, штаны на лямках! Артистка с погорелого театра! Настоящая супердевочка – это я…

– Низкий старт, – сказал Дима Саше. – Иначе опоздаем на Ерихонова.

И Саша с Димой, подхватив рюкзачки, стремительно стартовали к двери.

Тот же день. То же время. Кабинет Вечерины Леонардовны Делпогорло, завуча Ульяниной школы. В шкафах по стенам и на шкафах стоят, лежат, дожидаясь своего часа, наглядные пособия по биологии – пыльные чучела земноводных, большой скелет человека и маленький скелетик бобра – один искусственный, другой – натуральный, – макеты рыб, летучих мышей и зайцев, пластмассовый гриб-мутант, выросший в окрестностях Гатчины, цветная схема фаз деления инфузории-туфельки, фото овечки Долли и копия с картины художника Авдея Тер-Оганяна «Волк задирает овцу на колхозном поле».

Вечерина Леонардовна сидела в свободной позе на краешке учительского стола и держала перед глазами зачитанную книжку Шекспира в «Библиотеке школьника». Телефон ее отвлек в тот момент, когда она слюнявила палец, чтобы перевернуть страницу.

– Алло! – сказала она в ухо мобильника. – Вечерина Леонардовна слушает.

– Это я, Ляля Хлюпина, – ответило Вечерине ухо. – Только что разговаривала с Виктюком. Он будет в Петербурге сразу после нового года. Я все ему про вас рассказала. Виктюк буквально жаждет поскорее с вами увидеться. Так прямо и сказал, что буквально жаждет. Да, и Марк Захаров тоже заинтересовался вашей идеей… Кстати, как вы насчет кино? Я тут виделась на днях с Михалковым и подумала, а почему бы вам не попробоваться на главную роль в его новом фильме. Миллиардный бюджет. «Оскар», лимузины и все такое. Вечерина Леонардовна, вы подумайте. А надумаете, скажите мне. Михалкову я уже намекнула на эту тему…

Вечерина Леонардовна расцвела.

– Лялечка, – сказала она. – Ты такая умная, такая добрая, такая отзывчивая, такая понимающая в искусстве девочка…

– Супердевочка, – поправила Вечерину трубка. – Вечерина Леонардовна, а эта… ваша… как ее… Уля Ляпина? Вы с нее сняли роль? Нет еще? А последнюю новость знаете? Вчера вечером она протянула проволоку на дорожке перед домом номер тринадцать на бульваре Парашютистов, и несколько человек споткнулись и получили травмы различной степени тяжести. Двое лиц пожилого возраста даже госпитализированы. Факс включите, я вам перешлю фотографию, как она проволоку протягивает.

– Какая дикость! Какой позор! И это в школе, где я заведующая учебной частью! – Голос завуча сделался шершавым и жестким, будто наждачный камень. – А поначалу она казалась такой способной…

– Эта Ляпина? Казалась способной? Вечерина Леонардовна, да с такими, как у нее, способностями, только кактус в горшке играть или консервы в банке. Ну какая она снегурочка! Снегурочка это… это… Ну, вы понимаете, снегурочка это я.

– Да, конечно. Мое последнее и окончательное решение. Завтра генеральная репетиция. Я снимаю с Ульяны Ляпиной роль снегурочки. Роль снегурочки будешь исполнять ты. Никаких замен, никаких дублеров. Мое последнее и окончательное решение.

– О чики-чики-чики-чики-чикитам, – радостно прохрипел мобильник, поперхнулся и добавил на строгой ноте: – Я не подведу, обещаю.

После информатики супердевочка Уля Ляпина вместе с Ирками – Дудиной и Туркевич – спустилась в школьную столовую пообедать.

Здесь как раз шло решающее сражение между третьим «жэ» и четвертым «гэ» классами. Судя по обстановке на поле боя, «гэшники» из четвертого побеждали.

– Котлетами по врагу – огонь! – скомандовал волосатый Зуев, командир «гэшников».

В третьеклашек полетели котлеты. В дрогнувших рядах обороны сразу же появились бреши. Кто-то был ранен в лоб, кто-то выскребал из-за ворота острые комки панировки.

Ирки и Ульяна, пригнувшись, пробирались по траншее между столами в направлении раздаточного окна. Туркевич поскользнулась на макаронине и с громким стуком приземлилась на пол коленками. Следом божемойкнула Дудина. В нее попала струя компота. Ниоткуда объвился Моржов. Помаячил лопоухим пятном и тут же убежал в никуда. Уля Ляпина прикрыла подруг, отмахиваясь проворной ладошкой от шрапнели компотных косточек. Пока Ирки оправлялись от повреждений, она выхватила у командира «гэшников» из руки недоеденную котлету и заткнула ею Зуеву рот, чтобы тот не орал ей в ухо. Третьеклашки, воспользовавшись моментом, ударили по неприятелю пирожками, и густые кровопотеки джема лишили «гэшников» малейшей возможности реально оценивать обстановку.

В это время в дверях столовой появились дежурные старшеклассники во главе с Бармалеем Павловичем, учителем физкультуры.

– Снова Санту Хермандаду устроили?!! – заговорил он с ходу по-людоедски. – Всем сидеть, рты в щелочку, руки на стол!

Столовая мгновенно притихла, оставшиеся в живых воровато размазывали подошвами разбросанные по полу боеприпасы.

Физкультурник встал у стены – руки уперев в бедра, ноги на ширине плеч, лоб открыт, подбородок поднят, глаза навыкате. На плакате над его головой вставало солнце над хлебным полем. Добрый, улыбающийся медведь шел по полю, раздвигая колосья и стряхивая с них утреннюю росу. На медведе была футболка с трехцветной радугой российского флага. Вдоль полосок тянулась надпись: «Если б не единоросс, хлеб в России бы не рос». В Бармалее Павловиче, учителе физкультуры, было тоже что-то медвежье, хотя цвет его спортивного облачения не был выдержан в державных тонах.

Бармалей Павлович сделал выдох, и под кожей от плеча до колена прокатилось колесо мускулов

– Радоваться надо, что жизнь совсем хорошая стала, – сказал он неожиданно мягко. – Все теперь у вас есть, только мышкой успевай тыкать. Тыкнул на «Заказы по Интернету», и тебе хлеб в нарезке, и тебе тренажеры любого вида, и канаты из Канады тебе, пожалуйста, и мягкая интерактивная игрушечная собака, умеет лаять, двигать мордой, скулить, дрожать и которую не стыдно подарить другу на день рождения. – Бармалей теперь сделал вдох, и послушное колесо мускулов покатилось в обратный путь. – Вы спросите ваших пап или мам, было ли в их жизни такое, чтобы мягкую игрушечную собаку приносили из магазина на дом? Да им не то что игрушечную собаку, им дохлой крысы ни разу не принесли…

– Нам однажды принесли ежика, – раздался голос из-за чьей-то спины.

– А нам ореховую соню Тамарку, – сказала девочка с зелеными волосами. – Она в валенке на антресолях спала, у нее был период спячки, ее моль целиком поела.

Столовая начала оживать. Бармалей уже не торчал у стенки, а пружинящей спортивной походкой прохаживался по проходу между столами. Уля Ляпина с подносом в руках терпеливо стояла в очереди. Оставалось три человека, когда тихий щелчок в мозгу дал понять, что Нетунет заработал.

Голос Санта-Клауса был веселый.

– Как дела? – спросил он, хихикнув, и тут же выложил супердевочке главную новость дня: – Никакого лицея для особо одаренных детей в Петербурге не существует. Есть три школы, но Ляля Хлюпина ни в одной не учится. Так что все это блеф, обман и надувательство в чистом виде. – В этом месте колокольчики смеха превратились в голове супердевочки в настоящий смеховой водопад, и Ульяна огляделась тревожно, как бы кто-нибудь из стоявших в очереди не услышал этих плещущих звуков. – В общем, все идет лучше некуда. Наши шансы найти преступника увеличились на двести процентов. Ты еще не ходила к завучу? Не тяни, это очень важно. Ляля Хлюпина ее кандитат, значит завуч может знать, кто она такая. Только действуй осмотрительно, не навязываясь. Хотя что я тебя буду учить, ты же супердевочка Уля Ляпина.

– Эй, заснула? – сказали сзади, и острый край пластмассового подноса больно ткнул Ульяну под ребра.

Супердевочка даже не обернулась. Это были мелочи жизни, все эти тычки и уколы, по сравнению с тем ответственным делом, которое ей предстояло выполнить.

В коридоре никого не было, только одна Ульяна. Супердевочка стояла у двери с табличкой «Кабинет биологии» и прислушивалась к непонятному бормотанию, доносящемуся с той стороны. Она еще не решила толком, что скажет, оказавшись за дверью. Главное, сначала войти. Супердевочка почему-то вспомнила Пашкину нелепую фразу: «Я однажды, когда был на продленном, заглянул в биологический кабинет, а она там стоит у шкафа и целуется с пластмассовым черепом». Уля фыркнула, представив эту картину. Затем проговорила скороговоркой: «Не отчаиваться, верить в победу и никогда не забывать улыбаться», – постучала и, не дожидаясь ответа, шагнула за опасную дверь.

Вечерина Леонардовна Делпогорло стояла у раскрытого шкафа и целовалась с черепом. Череп был искусственный, белый, он лежал у завуча на ладонях, и слепые его глазницы отвечали равнодушием и презрением. Он был выше всего земного – поцелуев, объятий, ревности и прочих человеческих проявлений обоюдных симпатий и антипатий. Он принадлежал вечности.

Ульяна как вошла в кабинет, так и встала изваянием на пороге. Пашкина фантастическая история оборачивалась суровой правдой.

Заведующая скосила взгляд и заметила нежданного посетителя. Не выпуская из рук объект своей противоестественной страсти, завуч показала глазами, чтобы Ульяна подошла ближе.

Супердевочка переборола себя и нерешительно шагнула вперед.

Вечерина Леонардовна Делпогорло немного отступила от шкафа и, отведя от лица череп, произнесла, растягивая слова:

– Бедный Йорик! Я знала его; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине; а теперь – как отвратительно мне это себе представить!

Она взглянула на Ульяну тревожно и продолжила, убитая горем:

– У меня к горлу подступает при одной мысли. Здесь были эти губы, которые я целовала сама не знаю сколько раз. Где теперь твои шутки? – Она обращалась к черепу. – Твои дурачества? Твои песни? Твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? – Голова ее безвольно повисла, подбородок уперся в грудь. – Ничего не осталось, чтобы подтрунить над собственной ужимкой? Совсем отвисла челюсть? Ступай теперь в комнату к какой-нибудь даме и скажи ей, что, хотя бы она накрасилась на целый дюйм, она все равно кончит таким лицом; посмеши ее этим. – Вечерина Леонардовна вскинула голову, взгляд ее стал суровым. Зрачками, как насадкой электродрели, она всверливалась в ничего не понимающую Ульяну. – Прошу тебя, Горацио… то есть нет, Ульяна, скажи мне одну вещь.

Супердевочка даже вздрогнула, так неожиданен был переход от черепа к ее личности.

– Какую, Вечерина Леонардовна?

– По-твоему, нормальная девочка, претендующая на роль снегурочки, способна протянуть возле дома проволоку, чтобы несчастные пешеходы ломали себе руки и ноги, спотыкаясь о невидимую преграду?

– Вы о ком? – спросила Ульяна с наивной простотой в голосе.

– Ты еще спрашиваешь? – взволнованно сказала заведующая.

Она отложила череп и вынула из учительского стола факс с компроматом на супердевочку.

– Вот доказательство твоего злодейства. Никого здесь не узнаёшь?

Завуч показала на фотографию. На темном фоне выщербленной стены за переполненными мусорными контейнерами виднелось мутная, расплывчатая фигура не то чудовища из фильма «Чужие», не то какого-то урода в скафандре, напоминающего шемякинского Петра. Рядом к небу поднималась труба, на ней темнели поперечные скобы – должно быть, чтобы взбираться к небу было и удобно и безопасно.

– Не ты ли это? – Завуч щелкнула по фотоулике, угодив наманикюренным ногтем в голову существа в скафандре. Звук был гулкий, какой бывает, когда сторож колотит в било, созывая деревенское население на собрание или пожар.

– Нет, не я, – сказала Ульяна, внимательно изучив картинку. – Очень похоже на фоторобот, а со мной никакого сходства.

– Как не ты? Почему никакого сходства? – Теперь заведующая внимательным взглядом изучала фотоизображение. – Ноги, руки, голова – все твое. И даже пальцев на руках столько же. Так что запирательства бесполезны. Вчера вечером на бульваре Парашютистов перед домом номер тринадцать ты совершила хулиганское действие, приведшее к травматической ситуации. Поэтому роль снегурочки я с тебя снимаю, а на ближайшем педсовете намерена поставить вопрос о переводе тебя в отстающий класс.

Голова Ули Ляпиной опустилась, и если бы не звание супердевочки, которые, как известно, не плачут, Ульяна точно разрыдалась бы в три ручья от обиды на такую несправедливость. Но тут ее обиженные глаза заметили на фотографии нечто, заставившее супердевочку вздрогнуть и с надеждой обратиться к заведующей.

– Вечерина Леонардовна, вот же! – Она ткнула в фотографию пальцем. – На фасаде, разве не видите? «Проспект Котельникова, дом четыре, корпус один». А вы сказали, что на бульваре Парашютистов. И дом не тот.

– Я сказала – значит, сказала, – завуч затрясла головой. – И менять свое решение не собираюсь. Может, ты и на проспекте Котельникова учинила такое же безобразие, почем мне знать? С такой, как ты, притворщицы станется.

– Но… – Ульяна собиралась сказать, что никакая она не притворщица, и все, что завучу говорят про нее плохого, это чей-то злой умысел, и…

Сказать она не успела.

– Никаких «но»! – как мечом, отрубила завуч.

В руках у нее опять появился череп.

– Бедный Йорик! – Ульяны для нее больше не существовало. – Я знала его; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине… – Она оторвала свой взгляд от черепа: – Ты еще здесь?

Супердевочка опустила плечи, повернулась и направилась к двери.

Глава 7. Тот же день. Ближе к вечеру

Неутомимый трудяга сантамобиль колесил по улицам Петербурга, пытаясь методом случайного тыка снова выйти на след преступника. Вероятность была мала, но не терять же драгоценное время, пока хозяин его чаевничает.

«Чаевничает» – вовсе не означало, что Санта-Клаус отлынивает от дела. Это было лишь условное выражение, означающее: в голове Санта-Клауса идет сложный дедуктивный процесс.

Не будем читателям объяснять, что это за слово – «дедукция», – о гениальном Шерлоке Холмсе знает всякий образованный человек. Вот и Санта-Клаус, чаевничая, пытался выстроить из мелких деталей возможную картину событий. И вычислить по этой картине, где скрывается таинственный похититель.

Чаевничать ему помогала любимая с детства книжка – трактат «О шестиугольных снежинках», сочинение Иоганна Кеплера. Это старое доброе сочинение усиливало работу мысли, и в трудные минуты всегда он перечитывал пару главок, чтобы дедукция работала продуктивнее.

– Где мы едем? – не прекращая чаевничать, Санта-Клаус поинтересовался у Санчо.

– Проспект Котельникова, – ответил сантамобиль.

Санта-Клаус оторвался от Кеплера и отдернул на стекле занавеску.

– Тормози, – сказал он сантамобилю.

Возбуждающая сознание мысль пришла внезапно, как приходит любовь-злодейка.

«Проспект Котельникова, дом четыре, корпус один, – вспомнил он недавнее сообщение об Ульянином визите к заведующей. – Чем ни шутит мировой разум! Может, там мы натолкнемся на след?»

– Свернем к зданию, вон к тому.

Здание было очень уж специфическое. Приземленное, как мысли прагматика, оно боком выходило на гладь проспекта, а высокая прямая труба с прилепившейся завитушкой дыма словно говорила прохожему: «Здесь творятся дела сугубо земные! Кто с возвышенными запросами, тем туда» – и указывала нужное направление. Окон на непонятном сооружении – во всяком случае, на видимой его части, той, которая смотрела на них, – по какой-то причине не наблюдалось, только грубые металлические нашлепки – не то заплаты, не то веки механического дублера Вия, который глянет и из прохожего душа вон.

– Санчо, – Санта-Клаус кивнул на здание, – по Нетунету на этом месте значится фитнес-центр. Верно, проспект Котельникова, дом четыре, фитнес-центр «Силушка». Но мне это больше напоминает какую-то заштатную мыловарню. Да и запах чисто нечеловеческий. – Санта-Клаус посмотрел на трубу, на белесый завиток дыма, вылезающий из ее верхушки, и поморщился от этого зрелища. – Или здесь, в Петербурге, принято заниматься спортом в таких строениях?

– Эй, милейший, – Санта-Клаус чуть опустил стекло и, показав головой на здание, обратился к подвернувшемуся прохожему, – я ищу фитнес-центр «Силушка». Это он?

– Кочегарка это, – ответил тот, кого Санта назвал «милейшим», и торопливо зашагал дальше.

– Кочерга? Кочерыжка? Повторите, пожалуйста, я не понял, – крикнул ему вслед Санта-Клаус, но прохожего уже проглотила улица.

– «Кочегарка, – ответил сантамобиль, сверившись по словарной базе из Нетунета. – Устаревшее, означает помещение котельной, то есть место, где расположены топки паровых котлов. Прилагательные – кочегарный, кочегарная, кочегарное…»

– Стоп, достаточно, – остановил его Санта-Клаус. – Как стремительно меняется этот город. Вчера фитнес-центр, сегодня котельная, завтра какой-нибудь стоэтажный билдинг с парковочной площадкой для вертолетов на крыше. Действительно, Петербург – город будущего, так, кажется, говорилось в рекламном ролике?

– Думай о настоящем, – напомнил сантамобиль хозяину популярный древнегреческий афоризм, – а будущее придет само.

– Да, конечно, извини, я отвлекся. – Санта-Клаус потрепал бороду. Его уши меняли цвет от брусничного до цвета пареной репы, что говорило о большой амплитуде внутренних колебаний психики их носителя. Наконец цветовая гамма сменилась ровным бодрящим цветом свежеобожженного кирпича. Санта-Клаус поднялся с места. – Стоит эту кочерыжку проверить.

– Кочегарку, – поправил Санчо. – Только я бы сначала понаблюдал снаружи. Чтобы ненароком не вспугнуть похитителя, если он действительно окажется здесь.

– Время, время! – помотал головой хозяин. – Времени катастрофически мало! – И он тоже процитировал кого-то из древних греков: – Надо опережать события, а не тащиться у них в хвосте.

Санта-Клаус взял из стенного шкафа ярко-синий маскировочный плащ, снял с крючка зеленую широкополую шляпу, наскоро побрызгал на бороду из баллончика рыжей краской, переобулся в сапоги с отворотами и надел на глаза очки.

Посмотрев на себя в зеркало, Санта-Клаус остался доволен собственной неприметной внешностью, хитро подмигнул отражению и вышел из машины на улицу.

Глава 8. Супердевочка в супермаркете

Я – супер, я всегда в ударе!

Я – супер в квадрате, в кубе, в шаре!

Я супердевочка, йе-йе-йе!

Йе-йе-йе-е-е-е-е-е!

Голос, как мяч на футбольном поле, скакал, летел, бешено кувыркался в полете, переходя от игрока к игроку. Игроками были стены, витрины, высокий потолок супермаркета, где происходил этот супер-йе-йе-йе-матч.

Тетя Соня, услышав голос, оторвала взгляд от прилавка.

По проходу, пританцовывая и дергаясь в рок-н-рольном ритме, шла ее родная племянница. То есть Софья Прокофьевна так решила, увидев знакомую фигурку в знакомой куртке со знакомым рюкзачком за плечами.

Хотя с голосом было что-то не так. Голос был не родной, Ульянин, а какой-то вроде бы не такой. С какими-то визгливыми нотками, что ли, с дребезжанием, с ржавчинкой, с сухотцой.

«Ага, – подумала тетя Соня, – уже успела простудить горло».

Она собралась было окликнуть нерадивую родную племянницу, как вдруг увидела совсем уже невероятную вещь. Ее племянница, продолжая дергаться, резко выбросила руку к прилавку, мимо которого проходила, и выдернула из связки воздушных шаров-смешариков длинный узкий зеленый шар в виде нильского крокодила. Продавщица еще «ах» сказать не успела, а девчонка, совершив свой первый хулиганский поступок, тут же совершила второй – завязала крокодила петлей и надела ее на голову проходившей мимо особе в модном фиолетовом парике.

– Приятно сделать человеку приятное, – сказала малолетняя хулиганка, приседая в шутовском реверансе перед жертвой своего хулиганства. И прибавила, резко выпрямившись и довольно хохоча на весь зал: – Но неприятное делать человеку куда приятнее!

– Куд… куда… – хором закудахтали и жертва и продавщица.

Что они имели в виду, собственно говоря, не важно. Важно, что в поле зрения опешившей тети Сони попал странного вида дядечка, стоявший у прилавка напротив. Пока прочие посетители супермаркета глазели на неприятную сцену, он ножиком оттяпывал крылышки у игрушечного ангела на прилавке из компании таких же, как он, рождественских подарочных небожителей. Быстренько обескрылив первого, он продолжил обескрыливать следующего. Должно быть, это пакостное занятие доставляло ему страшное удовольствие, и лицо его буквально горело, как конфорка на электроплите.

Градус возмущения тети Сони достиг критического предела, и она уже хотела кричать продавщице у прилавка с подарками, чтобы та наконец разула глаза и хватала безобразника за руку. Но тут она услышала фразу, до того ее смутившую и взбесившую, что судьба обезображенных херувимов отодвинулась на второй план.

– Всем привет от супердевочки Ули Ляпиной! – заявила хулиганствующая девица, раздавая продавщицам и покупателям откровенно издевательские улыбки.

Лишь сейчас взбешенная тетя Соня рассмотрела племянницево лицо.

Лицо было сложено в кулачок и такое же ссохшееся, как голос. Возраста на нем не читалось, но оно явно не отличалось молодостью. И уж точно это была никакая не Уля Ляпина.

– Врешь! – закричала тетя. – Леди, джентльмены, граждане дорогие! Эта… девочка?… просто лгунья!

Но на нее не обратили внимания из-за общей суеты в зале.

Сквозь толпу уже спешила охрана. Продавщица вместе с женщиной в парике и с напяленным на голову крокодилом, видимо, опомнились от удара и, как два загонщика в лесной чаще, наступали на возмутительницу спокойствия. Даже этот подозрительный дядечка, тот, что полминуты назад так жестоко поступил с ангелами, штопором ввинтился в толпу и заорал, будто вампиром укушенный:

– Значит, вот ты какая есть, супердевочка Уля Ляпина! Хватайте хамку и хулиганку Ляпину! В милицию ее, хамку! Бандитку Ляпину хулиганку к ответу!

В кармане его серенького пальто что-то тикало и одновременно булькало. А может быть, в животе урчало – тете Соне было не до того, чтобы вдумываться в характер звуков. Она хотела объяснить окружающим, что Уля Ляпина совсем ни при чем и эта наглая безбашенная девица просто прикрывается ее именем.

Только тут произошло непонятное. Когда плотное кольцо из людей затянулось тугой петлею и не то что человек, даже ящерица не смогли бы ускользнуть незамеченными, псевдоУля ухмыльнулась злорадно, потом сморщилась, как пленка на молоке, и исчезла, будто ее и не было.

И, конечно же, никто не заметил, как сейчас же испарился и дядечка, уличенный тетей Соней в ангелофобии.

Глава 9. Ляля Хлюпина и ангел Аэрозоль

В помещении стояла жара и сидели на низких стульях две скрюченные человеческие фигуры. Первая человеческая фигура в профиль походила на собачонку, в фас – на сморщенную сливу из сухофруктов, а с затылка напоминала школьницу, беспардонно прогуливающую уроки. Другая была в сером пальто с оттопыривающимся левым карманом. В кармане что-то тикало – или булькало? За гулом парового котла и мелким перезвякиваньем приборов невозможно было с уверенностью сказать, какой звук доносится из кармана. Судя по покрою пальто, с пуговицами на правую сторону, фигура принадлежала мужчине – весьма солидному и возраста пожилого. Чего нельзя было сказать о второй, той, что в профиль походила на собачонку.

Ляля Хлюпина, а это была она, временами втягивала ноздрями жаркий воздух приватизированной котельной, вскакивала и бежала к плите. Там, в огромной трехведёрной кастрюле, что побулькивала на газовом факелке, шевелилось что-то круглое и железное, гулко билось о борт посудины и канючило на разные голоса. Ляля Хлюпина сдергивала лопату, дремлющую на пожарном щите, и, как грешников в адском вареве, перемешивала пожарным инвентарем громыхающую в кастрюле массу.

– Лист лавровый положить не забыла? – поднял голову человек в пальто. – Соль, укроп, чеснок две головки? Перец черный? Селедочные хвосты?

– Тихо, чайник! – сказала Ляля. – Кто готовит, ты или я?

– Я не чайник, я – ангел! Ангел! – взъерепенился человек в пальто. – Сколько можно повторять тебе, бестолочь!

– Пусть я бестолочь, а ты неудачник! – Ляля Хлюпина черенком лопаты покрутила издевательски у виска. – С неба рухнуть это круче, чем с дуба! Это круче, чем с горы Арарат! Это супер, Прометей недоклеванный!

– Все, не будет тебе молодости ни грамма! Так и будешь ходить в старухах, пока не ссохнешься до горохового стручка!

– Тихо-тихо, то ж я шучу! То ж я ради поддержания аппетита. – Ляля Хлюпина вернула лопату на ее место на пожарном щите. – Ты же знаешь, что французы перед едой нарочно портят себе аппетит конфетой. Здесь, в России, примерно то же, только русские вместо конфеты устраивают перед едой скандал.

– И едят стоя, чтоб больше влезло, – кивнул тот, кто называл себя ангелом. – «Раз уж оказался в этой стране, так и жить надо по ее законам». Знаю, слышал, сто раз уже говорила. Ничего, немного терпеть осталось. Остановим время на этой слякоти, и – как это по-русски: одна нога здесь, другой – нет?

– Мерин драный! И тут не въехал! Клоп дремучий волосатый космический! Это я чтоб лучше елось, для аппетита! – Ляля Хлюпина, увидев его гримасу, тут же сбавила ругательную волну. – Супчик, кстати, уже готовый. Так что мойте, как говорится, руки, и айда, как говорится, к столу.

Руки мыть никто, конечно, не собирался – это было фигуральное выражение. Ангел встал и, не снимая пальто, устремился к трехведерной кастрюле. Подойдя, он широкой ложкой, непонятно откуда взявшейся, зачерпнул из обжигающей гущи и отправил свой улов в рот.

Пожевав с задумчивым выражением, «Недосолила», – сказал он хмуро и выплюнул изо рта в ладонь недоеденный циферблат часов.

– Вон солонка, макай и ешь, – огрызнулась сморщенная кухарка. – Ишь нашел себе стряпуху дешевую – суп-харчо ему из часов вари! Ты б еще из утюгов суп заказывал или из пудовых гантелей. Вот бы сам бы поворочал бы поварешкой, надорвался б, небось, ворочавши. А то, видите ли, новость – «недосолила»!

– Цыц, болванка! – Ангел насупился, но ругаться со старухой не стал. Чувство голода пересилило раздражение. Он ворочал в кастрюле ложкой и выхватывал оттуда часы. Выхватит, обмакнет в солонку и закинет в свое ангельское нутро. Последней жертвой его странного аппетита был пузатый, еще тикающий будильник. Ангел с нежностью схватил его за головку и отправил в свой безразмерный рот.

Насытившись, он вернулся к стулу, плюхнулся на него устало и, довольный, замурлыкал себе под нос:

По небу полуночи ангел летел

И тихую песню он пел…

На стенке на гвоздиках и булавках были развешаны надувные ангелы. Ангел, не прерывая пения, тянул руку к горшочкам с кактусами, выставленным на подоконнике и под ним, затем выдергивал из горшка растение и, прицелившись, пулял им по стенке. Попадая в надувную игрушку и слыша резкий щелчок и свист от выходящего из мишени воздуха, он прищелкивал от радости языком, и сразу песня становилась мажорнее. Наоборот, попав мимо цели, он сменял мажор на минор.

Скоро это ему надоело. Из-под стула он достал уповальню и стал выкладывать из нее свой ангельский инструмент. Первым вытащил на свет раздражало, потом – злило, далее – пресмыкало, после пресмыкала – страшило, повертел им с полминуты возле лица и, вздохнув, положил на место. Затем вынул комплект задрипышей в ярко-красном пластиковом пенале, побренчал ими немного над ухом и с рассеянной улыбкой убрал.

– Скучно. – Ангел громко зевнул. – Лялька, Хлюпина, где ты там? Почему так долго тянется время?

– Это уж тебе лучше знать, – просипела ему Хлюпина из-за стула. – Ты ж у нас по этой части специалист. Одних будильников сожрал миллион. Толк бы был от этого хоть какой.

– Увянь, женщина! – заткнул ее ангел. – Каждый съеденный часовой механизм разжижает вещество времени. Скоро, скоро, может быть, послезавтра над планетой взойдет звезда, которая называется Энтропия. Она черная, этой звезды не видно, и лучи ее тоже черные. Едва луч от черной звезды попадет на это вот стеклышко этих обезьяньих часов, – ангел вынул из кармана пальто тикающе-булькающее устройство, скрученное, как лента Мёбиуса, в какую-то немыслимую спираль, – разжиженное вещество времени устремится по лучу вверх, звезда всосет его до последней капли и времени на Земле не будет. – Ангел улыбнулся мечтательно. – Будет одна вечная слякоть – ни снега, ни солнца, только грязь под ногами, противный дождик, а вокруг хлюпающие носы.

Он засунул часы обратно.

– Ой, я счастлива, когда грязь и слякоть. – Ляля Хлюпина от удовольствия даже всхлюпнула. – Мне стихи писать хочется, так мне бывает радостно, и всякие хорошие рифмы так и лезут, так и просятся на бумагу: «слякоть – плакать», «навзрыд – болит», «младость – гадость», «розы – неврозы».

Ляля Хлюпина схватила лопату и прижала ее к груди. Затем выбежала на площадку перед котлом и закружилась в счастливом вальсе, как юная Наташа Ростова на первом в своей жизни балу. Вдруг она остановилась в тревоге. Лопата звякнула о бетонный пол.

– А не получится как тогда – с небом? Когда ты сверзился из ангельских кущ вверх тормашками в Маркизову лужу. Может, лучик не попадет в стеклышко. Или ты сожрешь по ошибке не будильник, а эти часики, и нечем будет этот лучик ловить.

– Ну уж нет уж, – ответил ангел. – Как говорили негры в государствах колониальной Африки – «сесибон», что в переводе значит «соси банан». Все расчитано с точностью до мгновения. И в себе я уверен как никогда. Что я, дикий, – упускать такой шанс? Грызть веревку, на которой качаюсь?

Ангел выдернул из горшка растение и, сощурившись, метнул в стену. С тихим звуком из очередного страдальца отлетел его мирный дух.

– Да не любите и не любимы будете! – философически заключил стрелок. И прибавил, перекрестясь: – Аминь.

– Я как вспомню, – сказал он через минуту, – эту тухлую небесную жизнь, эти вечные небесные смотры, эти «Ангел первый пошел! Ангел второй пошел!», да еще коленкой тебе под зад, – до сих пор пятки от злобы чешутся. А как по первому году службы над нами старики измывались! Квадратные облака катать, круглые таскать на горбу. А сколько грязных ангельских нужников я перечистил зубной щеткой за время службы. Это только апостол Петр мог наивно заявлять на все небо: никакой, мол, дедовщины не существует, я специально, мол, объехал все облака и не видел ни одного примера. Это ж смех один: он не видел. Да перед тем, как его встречали, даже тучи в облака перекрашивали и обрызгивали импортными духами! А архангелы, птицы в перьях? Летишь, гуляешь, а он, как коршун: это что, мол, за амбре изо рта? Да после ангельской столовской амброзии чем я должен пахнуть, какао?

Ангела всего передернуло, слишком живы были воспоминания. Он продолжил, уняв волнение:

– Я однажды летел по делу, сопровождал чью-то душу в рай, так подлетает кто-то из ихней банды и приказывает мне: «Ангел Аэрозоль…»

– Аэрозоль? Нормальное имячко! Пемолюкс, Аэрозоль – просто супер! Всякий раз радуюсь, когда слышу.

– Тьфу, засада! – плюнул в сердцах рассказчик. – Сбила с мысли своим ля-ля. А, ну да, архангел приказывает. Вверенную мне для доставки душу срочно выкрасить в обезьяний цвет. То есть как это, говорю, в обезьяний? Нет такого цвета в природе. Синий знаю, зеленый знаю, а обезьяньего, извините, – нет. Ну и знаешь, что они мне ответили?

– Да, конечно, трудно не догадаться. – Ляля Хлюпина коварно хихикнула. – Тебе сказали: на себя посмотри. Твой и есть – обезьяний цвет. Рожа, кожа – все, как у обезьяны.

– Я не понял! – Ангел оторопел. – Ты что, тоже тогда присутствовала? Слово в слово, не может такого быть. А не засланный ли ты ихний разведчик?

Он сурово посмотрел на старушку. Та схватила с пола лопату и заняла оборонительную позицию.

– Дурень, пень, динамо без провода! Две извилины и те буквой «гэ». Я у этой твоей тухлой истории знаю каждую дурацкую запятую. Вот сейчас ты станешь мне заливать, будто ты им на это – нет, а они тебя – цапэ и в болото.

– Не в болото, а в воду, в Балтику! Никогда им этого не прощу! Буду мстить этим уродам до посинения! До окончательной ликвидации их как класса. – Ангел вынул из кармана часы и поцеловал их горячо и с любовью в половину, издающую бульканье. И расцвел, словно болотная роза, когда вспомнил, как ловко он объегорил предыдущего их владельца. – Это ж надо быть таким робин-бобином – подарить мне ту единственную дубину, которой можно их накрыть одним махом. Ой, спасибочки вам, Санта-Баланда, чтоб вам веселее икалось! – Он снова поцеловал часы, теперь в место, где они тикали, и потряс ими в воздухе, как гранатой. – Вот мое орудие мести. И удар мой будет жесток, как жестока нанесенная мне обида. Жесток и стратегически точен. Раз ангелы, в отличие от людей, питаются энергией времени, то я и жахну по их желудкам, чтобы ангельской системе пищеварения больше не было что варить. Уморю этих тварей голодом. Сплавлю время на звезду Энтропию, и оставлю их, юродивых, на бобах. А энергии человеческих душ – она у ангелов навроде десерта – на всех не хватит при такой-то погоде. Когда серо вокруг и скучно, то и настроение у людей соответствующее – серое и скучное, как погода.

– Поскорей бы, – всхлипнула Ляля Хлюпина после страстного рассказа Аэрозоля, хотя и слышала его уже в двадцать такой-то раз. – Пойду добавлю в огонек порошочка, чуток подгажу небесным жителям.

– Хе-хе-хе, поди поработай, – лукаво рассмеялся Аэрозоль. – Надо, надо отрабатывать денежки за всемирное потепление климата. И за всемирное поглупение тоже. – Он убрал часы-клепсидры в карман. – Сколько, кстати эти дурни снеготорговцы отвалили в последний раз? Сколько капнуло на наш снежный счетец?

– Сколько капнуло, все мое. Я придумала этот малый бизнес, потому и не мути своим рылом мою личную предпринимательскую лохань.

– Ох и жадина ты, Хлюпина Ляля, ох и жадина, жаднее меня. Не была б ты такая жадная, никогда не взял бы тебя в помощницы. Ну и вредина, это само собой. Без вредности не бывает жадности. Но послушай, вредина и жадина Ляля Хлюпина, порошочек-то, которым мы небу гадим, вроде тоже имеет цену. Он мне ой как не задаром дается. Так что, вычтя из дохода процент, получаем, что счетец общий.

– Хам, обмылок, сельпо валдайское, раскладушечник, повидло из мух…

Пока они друг с другом собачатся, расскажем заинтересованному читателю причину их загадочного конфликта.

Дело в том, что при аренде котельной главным пунктом в договоре был следующий: «эсклюзивными угарными средствами обеспечить потепление климата на территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области, а также прилегающих к ним территорий по Арктику и Антарктиду включительно». Инициатором такого почина была действительно Ляля Хлюпина. Аэрозоль вынашивал планы мести, котельная ему нужна была для того, чтобы дымом из вонючей трубы трепать нервы небесным жителям. Для этого он использовал порошок, придуманный еще Бен Бецалелем, знаменитым средневековым алхимиком и известным ученым-ангеловедом. Не сидеть же, думал Аэрозоль, в ожидании звезды Энтропии, не пакостя крылатым мерзавцам хоть таким примитивным способом.

Разумеется, к потеплению климата их работа отношения не имела. Это Хлюпина, стяжательская душа, оценила выгоду ситуации и предложила на партнерских началах торговать прошлогодним снегом. Мы вам, значит, подогреваем воздух «эсклюзивными угарными средствами», а вы, пользуясь отсутствием снега, продаете дефицитный товар. То есть нанимаете дальнобойщиков, и те гонят свои шаланды с «высокогорным качественным продуктом» хоть откуда, хоть с вершины Килимаджаро.

Настоящая причина того, что погода повредилась рассудком, крылась, как вы уже понимаете, в ловких манипуляциях временем при помощи волшебных часов. Точно так же как и хамские выходки, кончавшиеся всегда одинаково, – таинственным растворением в воздухе вредной хулиганствующей особы.

Вот такие чудовищные дела творились на проспекте Котельникова в обыкновенной вроде бы кочегарке.

– Компрачикос, скрыпидон, гроб повапленный… – продолжала Ляля Хлюпина вдохновенно жечь глаголом сердце падшего ангела. И вдруг замерла с зависшим на языке непонятным «Бовой-конструктором».

В дверь, закрытую на восемь ключей, позвонили, причем настойчиво.

Ляля Хлюпина и ангел Аэрозоль мягким шагом поспешили к глазку и, отталкивая друг друга лбами, заглянули в его хрусталик.

Перед дверью обнаружился человек очень даже неприметного облика. В сильно синем болониевом плаще, надувающемся, как парус на бригантине, в ядовито-зеленой шляпе, которая из-за широких полей была похожа на планету Сатурн, как ее рисуют в учебниках, в пиратских сапогах с отворотами, он стоял и прятал глаза за кругленькими джон-ленноновскими очками. Рыжая колючая бородища выпирала во все стороны ото рта – впрочем, не скрывая улыбки, хитроватой и какой-то дурашливой.

Ляля Хлюпина и ангел переглянулись.

Незнакомец по ту сторону двери громко хмыкнул и вынул из бороды половинку ярко-красного языка. Облизнул им ушные раковины, чтобы лучше было слышно ответ, и, сложив из ладони трубочку, прокричал в нее раздельно и четко:

– Извиняюсь за непредвиденное вторжение, фитнес-центр «Силушка» это здесь?

Но напрасно его чуткие уши вслушивалась в глухое молчание, что просачивалось в дверные щели, не на таких человек напал, не на лохов с разинутыми карманами, кричащими: «Бумажничек не желаете ли?»

«Я тащусь, – ухмыльнулся ангел. – Щас все брошу и пойду открывать».

Хотя бросать ему было нечего, кроме часиков, булькающих в кармане.

И идти ему было некуда, ведь стоял-то он фактически рядом с дверью.

«Что за типус?» – спросила Ляля на беззвучном языке мимики.

На что ангел ответил коротко: «Объявился-таки, щучий скелет!»

И добавил с кривой улыбочкой: «Ишь как вырядился, будто на похороны».

Он достал краденые часы и, нащелкав на них «минус двенадцать», надавил на незаметную кнопочку. И в мгновение они со старухой провалились в недалекое прошлое – на двенадцать часов назад.

Глава 10. Черная звезда

Слух у Санта-Клауса был отменный – он, особенно при тихой погоде, слышал даже в воздухе стрекозу, пролетающую в милях от уха, и жужжанье метеорита в космосе – если не было магнитных помех. И, конечно, он расслышал за дверью тихий-тихий знакомый-знакомый звук.

Сердце ёкнуло в груди Санта-Клауса, едва тиканье, переплетенное с бульканьем, уловило его чуткое ухо.

Звук был сладок, как дыхание ландыша. Жаль, по-русски нет такого глагола, в одиночку способного передать его тикающе-булькающую основу.

На лапландском все много проще, в нем любым сочетаниям звуков существуют глагольные соответствия – а порою даже несколько видов. И для тикающе-булькающих созвучий на лапландском есть с десяток глаголов, выражающих их точно и весело. Главные среди них два: первый – «тилькать» и, второй, – «букать» (с ударением на слог «бу»).

Сам источник лапландского языка – удивительная природа севера, и лапландцы, ее добрые дети, прежде чем придумать слова, говорили на языке деревьев, просыпающихся под звон капели, бормотали голосами медведей, с которыми не враждовали, а ладили, пели в хоре с озерными камышами, наполняя разноцветными красками великую симфонию жизни.

И письменность у лапландцев древняя – пожалуй, самая древняя на планете. Только вот одна незадача – жители этой славной страны не использовали писчей бумаги; письма, расчеты, памятки, всевозможные деловые записи, даже стихи и сказки они писали на вяленой и сушеной рыбе, из которой варили себе потом похлебку – не пропадать же понапрасну еде. Это, кстати, описывается у Андерсена – помните его «Снежную королеву», место, где лапландка пишет финке письмо на сушеной треске.

Поэтому в культуре лапландцев памятников древней письменности, увы, практически не осталось.

Санта-Клаус унял волнение. По Нетунету связавшись с Санчо, он сообщил ему счастливую новость: мошенники скрываются в кочегарке. Брать нахрапом их было никак нельзя, брать их нужно было исключительно хитростью. Умной хитростью, хитростью деликатной, а не той, которой бездельник двоечник пытается уберечь себя от справедливого отцовского наказания.

Главное – не наломать дров. Спугнуть мошенников ничего не стоит (знал бы Санта – но он не знал! – что разоблачен коварным Аэрозолем). Поэтому, еще потоптавшись и для проформы подавив на звонок, Санта-Клаус вернулся к сантамобилю.

День решительно приближался к вечеру.

Уля Ляпина тоскливо кивала, слушая и не слыша, как тетя Соня рассказывает о происшествии в супермаркете.

– Самозванка! – возмущалась их московская родственница. – Я-то сразу раскусила эту нахалку! Она еще к прилавку не подошла, а я уже точно знала, что это не она, то есть – ты…

Уля Ляпина невпопад кивнула. Теперь, когда роль снегурочки отобрали у нее окончательно, мир как-будто обеднел красками, обеззвучел, лишился запахов, стал неинтересен и плосок. Супердевочки тоже люди; бывает, и на них, как на всех, накатывает колесо обстоятельств и давит, давит, хоть волком вой, – тем больнее, чем несправедливей обида.

– Парик фиолетовый, натуральный, волосы европейские, фирма «Далила Стиль». А она туда – крокодила!

– Крокодила?!! – ужаснулся Ульянин папа.

– Крокодила, – подтвердила Софья Прокофьевна. – Завязала его петлей и напялила на голову этой несчастной даме.

– Прямо бедствие какое-то, живем словно в джунглях! – Мама Ули возмущенно швырнула в раковину недомытую крышку от сковородки. – Скоро в ванну нужно будет влезать в специальном скафандре, чтобы из сливного отверстия не вылезла какая-нибудь рептилия и тебе ногу не откусила. Тут показывали передачу про олигархов, так они для своих детей покупают вместо игрушек всяких там молоденьких крокодильчиков, львят, горилл, анаконд, удавов, а потом, когда этим балбесам звери надоедают, выпускают их за порог, на улицу. И куда только правительство смотрит!

– Пустяки! – успокоил маму Ульянин папа, доедая цыплячье крылышко. – Вот недавно, по пятому каналу передавали, что сбежала из зоопарка пума. Ну и что? Съели ее бомжи, слопали и косточек не оставили.

Папа сплюнул в тарелку куриный хрящик, предварительно его обсосав.

– А на пляже у Петропаловки? – Мама хмуро посмотрела на папу. – Это надо же, до чего мы дожили – акула напала на иностранца! Хорошо он оказался профессиональным ныряльщиком с Соломоновых островов!

– Это оттого, что Нева все никак не может замерзнуть, – ответил на это папа. – Был бы лед, была бы зима, никакие акулы из-подо льда не лезли б. А вообще, конечно, полное безобразие. Экология совсем никуда. Всемирное потепление климата.

– Нет, а этот-то! – возмущалась тетя. – Тот, который крылья ангелам резал. Сам-то, хам, небось из тюрем не вылезает, а туда же: мол, хватайте бандитку! Вроде как она это ты. – Тетя пальцем показала в Ульяну. Затем грозно потрясла кулаком. – Обознался, так и пасть свою схлопни. Выясни сначала, потом ори. А то – племянницу родную позорить! Обвинять ее на весь магазин! Даже в сердце пересохло, как вспомнила. – Тетя Соня хлебнула кофе. – Я им объяснила, что это ложь, только эти двое уже исчезли. Будто испарились – момент, и нету.

– Как исчезли? – спросила Уля.

В этом месте тети Сонин рассказ вдруг вернул ее отсутствующее внимание. Что-то щелкнуло в голове Ульяны. Мигом вспомнилась вчерашняя мысль про заслоночку на часах времени: «А не пользуется ли ими ее двойник? Не потому ли он… то есть она такая неуловимая?»

А еще из памяти выплыла фраза Санчо: «Эта фальшивая супердевочка специально все так подстраивает, чтобы настоящей супердевочке не досталась роль».

И вот тут она впервые задумалась: а не одна ли это персона – самозванка, что ее подставляет, и Ляля Хлюпина, таинственный вундеркинд из заведения, несуществующего в природе.

«Что ж, – сказала себе Ульяна. – Завтра генеральная репетиция. Эта Хлюпина появится в школе. Там и выясним, что она за фигура. Разберемся, где гений, а где злодейство».

– Шут гороховый, – ругался Аэрозоль, вспоминая кольцо Сатурна из полей бутафорской шляпы и пронзительные дула очков, нацеленные в дверной глазок. – Ишь как вырядился, думает, не узнали! Хило дело, – добавил он и поцокал своим ангельским зубом. – Нет, не хило. – Ангел почесал кончик носа. – Мы ему устроим такой шпильгаген, никакое чаромутие не поможет.

– Кто он хоть, этот барбудос в шляпе? – вяло спросила Хлюпина. Эти муторные прыжки во времени – из сегодня во вчера и обратно – укатали ее, как Сивку, – поэтому и голос был вялый.

– Так, один провинциальный учителишко. Вел в Лапландии школу дедов-морозов, – воровато отмахнулся Аэрозоль, явно что-то скрывая от своей ругливой помощницы.

– Ага, провинциальный учитель. А ты не выучил формулу глюконата кальция, поэтому и слинял в прошлое. – Ляля Хлюпина злорадно расхохоталась. – Чтобы не поставили двойку. – Ее буквально трясло от смеха. – Сами кушайте позавчерашнюю лягушатину. И снимайте лапшу с ушей. Думаешь, такая я идиотка, чтобы верить сказкам из секонд-хенда. А ну колись, налим без костей, чем так страшен этот бородатый дедуля? Не то устрою культурную революцию, уволюсь на фиг из твоей унылой шараги, вот и колдуй тогда один-одинешенек.

Последний довод, видимо, озадачил ангела. С досадой крякнув и уныло поморщившись, Аэрозоль зашевелил ртом.

– Санта-Клаус, – сказал он тихо. – А приперся он сюда за часами. – Ангел хлопнул по карману пальто. – Типа хочет возвратить собственность.

– Санта-Клаус! Мужчина моей мечты! – Ляля Хлюпина так и взвизгнула от восторга. Даже тусклая кожа ее тронутого молью лица раскраснелась на некоторых участках. – О! И я от него бежала! Ангелочек Аэрозольчик, миленький! Ну пожалуйста, только одним глазком, ну хоть маленьким сегментом зрачочка! Санта-Клаус – это же как Париж – раз увидеть и умереть от счастья!

– Ишь, расквакалась: «Париж», «умереть»… Ну насчет последнего это просто. Умереть? Пожалуйста, в чем проблема! Вот сорвет нам Санта-Клаус наш праздник, и покатимся мы оба в тартарары. Ты останешься по жизни старухой, я… – Он плюнул под ноги и замолк. – Ладно, хватит, возвращаемся в будущее. Чем травить себя досужими разговорами, будем думать, как избежать сложностей.

Ляля Хлюпина продолжала хлюпать.

– Ты ревнуешь меня к этому человеку, – неожиданно сказала она. – Ну конечно, интересный мужчина, модный, видный, в шляпе, очках. Не какой-нибудь грубиян, как некоторые.

– Я? Ревную? – рассмеялся Аэрозоль. – К этому занюханному хмырьку? К этому «дорогие деточки, ой, а что это под елочкой за коробочка»? Было бы к кому ревновать! – Ангел снова плюнул себе под ноги. – И из-за кого, выдра!

– Я-то? Выдра? А ты – удод! Штопанный удод в огороде!

– От такого же удода и слышу. – Ангел вынул из кармана часы. – Всё, отставить, болтовню по боку! Вот отправлю вплавь на голодный остров, будешь тень свою с пола языком слизывать.

Ляля Хлюпина мгновенно умолкла, испугавшись предложенной перспективы.

Ангел щелкнул на часах кнопочкой и, пока они летели сквозь время, наставлял свою напуганную помощницу:

– Завтра генеральная репетиция. Ты должна быть на недосягаемой высоте. Танцевать, как Майя Плисецкая. Очаровывать публику, как Мэрилин Монро. Петь, как Верка Сердючка в дуэте с Эдитой Пьехой. И смешить смешнее, чем Клара Новикова. Ты должна им всем показать, что самая лучшая снегурочка это ты. Чтобы не было никаких сомнений. Не то отыщется какой-нибудь злобный критик, напишет кляузу министру по новогодним праздникам и поломает весь наш замечательный план.

– «Что общего у снега с животным?» – прочитал Санта-Клаус вслух.

Он чаевничал, лениво листая знаменитое сочинение Кеплера, – то есть думал и делал выводы.

Санта снова был в привычной одежде, маскировочные очки и шляпа, длинный плащ и флибустьерские сапоги воротились на обычное место, борода была отмыта до белизны и искрилась, будто снежная вата…

Санчо тоже поменял цвет. Если кузов был до этого радужный, то теперь стал долматинской породы – в черных пятнах на белом поле. Занавески тоже стали другие – не в горошек, а в веселую дрипушку. И покрышки вместо угольно-черных превратились в шаловливо-сиреневые.

Все эти серьезные перемены имели целью отвлечь внимание нежелательных посторонних глаз – если таковые имелись – от примелькавшегося средства передвижения.

Кеплеров трактат о снежинках неожиданно был отложен в сторону. Санта вырвал из усов волосинку и пустил ее летать по салону.

– Ляля Хлюпина! – сказал он уверенно. – Похититель часов она. Доказательства? Первое – фотография с изображением и адресом кочегарки. Ляля Хлюпина в качестве компромата подсовывает фотографию завучу. Та уверена, что на фото Ляпина, и лишает ее роли Снегурочки. То есть эта Хлюпина таким способом убирает претендента на роль. И второе доказательство – главное: сегодняшний мой визит в котельную. Украденные клепсидры там, я их слышал, они со мной говорили. Складываем первое со вторым и получаем: преступник – Хлюпина…

– Стоп-стоп-стоп, – остановил его Санчо. – Получается какая-то неувязка. Получается, что в школе дедов-морозов целый год проучилась девочка и никто этого не заметил. Но девчонок там в принципе быть не может – она, что же, так удачно маскировалась?

– Ну, не знаю. Накладные усы, брови, борода – что тут сложного? В любой лавке такого добра навалом. Нарумянила нос румянами, посох в руку, и все дела.

– А обязательный для всех медосмотр? Традиционная сауна по субботам? Общежитие? Тренажерный зал? Не поверю, чтобы никто ни разу не обратил на нее внимание.

– Все, я понял! Хлюпина не девчонка. – Санта-Клаус чуть не прыгал от возбуждения. – Она просто переоделась в девочку. Сбрила бороду, причесала брови, наманикюрилась, напедикюрилась, пирсинг, дансинг… В общем, полная перемена облика от носков до ушей и пяток. Оригинальный криминальный прием, но мы тоже не подбородком думаем. Раскусили тебя, дедушка-отморозушка, – как веревочке, как говорится, не виться…

– Вот так новость, – перебил его Санчо, слушая одновременно и Санту и новостные сообщения из Нетунета. – Астрономы обнаружили в космосе одинокую кочующую звезду. Звезда абсолютно черная. Движется в направлении Солнца. Ты когда-нибудь о подобном слышал?

Санта-Клаус наморщил лоб. Переключка с Ляли Хлюпиной на Вселенную потребовала промежутка секунды в три. Наконец он поднялся с места и потопал по салону сантамобиля к шкафчику с походной библиотекой. Открыл дверцу и с дальней полки, где хранились древнеегипетские папирусы, взял какой-то из драгоценных свитков. Развернул его, пробежал глазами. И мгновенно уши у Санта-Клауса сделались прозрачными, как аквариум. Что, напоминаю, показывало высший градус Санта-Клаусова волнения.

– Катастрофа, – сказал он тихо и, задумавшись, поплелся к столу.

Нос у Санты обвис и съежился. Санта дернул его за кончик и вернул в первоначальное положение. Никая катастрофа на свете еще не повод, чтобы вешать носы. Это он понимал четко.

– Не отчаиваться и верить в победу, – повторил он скороговоркой вслух. И закончил медленно и уверенно: – И никогда не забывать улыбаться.

Глава 11. Разные нехорошие разности

Перенесемся в просторы космоса.

Черная звезда Энтропия тихо кралась по задворкам вселенной. То, что попадалось ей под руку, – звездочка ли размером с муху или зазевавшаяся комета, – все она ощупывала лучами и бессовестно запихивала себе в рот. Энтропия была всеядная, но главным ее лакомством было время. Она нюхом чуяла его запах, выскребала, как медведица из колоды, до последней крохотули-секундочки и летела, ненасытная, дальше. Там, где проходила звезда, оставались лишь трухлявые оболочки, словно выпитые извергом пауком пустотелые мушиные тушки.

Так она скиталась годами – но годами не простыми, а световыми. И ни разу не находилось витязя, чтобы выскочил на лихом коне, размахнулся проворной сабелькой и скосил чумной звезде ее головешку. То ли вымерли они подчистую, то ли все попрятались по чуланам, не желая рисковать жизнями.

И в какой-то неприятный момент – не простой, а световой, ясно дело – вдруг унюхала звезда Энтропия маленькую, чуть заметную точечку, звездочку под именем Солнце, и вблизи этой бледной звездочки мелкую зелененькую планетку, называвшуюся скромно – Земля. Времени там было – заешься!

Энтропия облизнулась по-волчьи и тишком заковыляла в ту сторону.

Но вернемся с небес на Землю, в ту ее низинную часть, где из серых балтийских волн встает над миром лучший на свете город.

В Петербурге настало утро. Уля Ляпина разжмурила веки и прислушалась к разговорам с кухни. Голосов было сразу несколько – мамин, папин и тети Сони, но последний заглушал прочие.

– Мне приснилось, – говорила она, – что на мне очки с линзами, каждая толщиной в палец. И во рту нет семнадцати зубов! Интересно, к чему бы это?

– Зубы к счастью, – сказала мама. – Я имею в виду финансовое.

– Я не понял, – вмешался папа. – Я вот до сих пор в своей жизни финансового счастья не испытал, хотя зубов во рту имею четырнадцать… Нет, пятнадцать. – Он пересчитал языком.

– То ж во сне, – утешила папу мама.

– А, во сне, – уныло ответил папа. – Я сегодня спал, как лохматый, и практически ни разу не просыпался. И не храпел… – Он взглянул на маму и добавил осторожно: – Практически.

– Это все тепличный эффект, – сказала тетя Соня вприхлебку. – Мегаполисы уродуют человека. Отрицательное психическое давление. Орудуют энергетические вампиры. Все эти ночные дозоры и прочая эзотерическая возня. – Она хрустнула поджаренным тостом. – Дождусь мая, уеду на чистый воздух сажать луковичные растения на огороде. Уже купила двадцать пакетов натурального почвогрунта «Родина», хочу вырастить на участке араукарию…

Уля Ляпина вскочила с постели.

«Репетиция!» – вдруг щелкнуло в голове, но мгновенно, будто бы в телефоне, зазвучали гудки отбоя. Супердевочка, погасив обиду, начала собираться в школу. Новый день обещал быть хлопотным. И ей надо быть ко всему готовой. А для начала хорошенько позавтракать.

Ранним утром, город еще потягивался, а в котельной на Котельникова, 4, уже кипела суетливая деятельность. Черная звезда была близко, по приблизительным рассчетам Аэрозоля она должна была зависнуть над Петербургом во второй половине дня – но не раньше трех часов пополудни. Точно угадать было трудно, с таким характером, как у мадам Энтропии (и с таким, как у нее, аппетитом), делать ставки на ее пунктуальность заведомо означало проигрыш.

Ангел нервничал, хватаясь одновременно за великую прорву дел и бросая на середине каждое. То готовил телескопическую пешню, чтобы сделать в атмосфере над школой, где сегодня репетирует Ляля Хлюпина, незаметную озоновую дыру, сквозь которую пройдет луч звезды. То всухую жевал будильники. То латал специальные рукавицы, чтобы не обжечься, удерживая нагревающиеся часы-клепсидры, когда время устремится по лучу в небо. То чертил на бумаге схему незаметного проникновения в школу.

Ни одна живая душа, даже въедливая его помощница, не должна была знать о том, что он рядом и готов действовать, когда начнется эта чертова репетиция. Ляле Хлюпиной он наплел с три короба про какую-то мифическую задержку – мол, звезда по причине лени появится не раньше, чем послезавтра. Хитрый ангел вовсе не собирался возвращать своей помощнице молодость. С этой вредины довольно было того, что он тратился на нее столько времени. И к тому же, думал Аэрозоль, дай возможность этой жадной старухе приложиться к лучу звезды, чтобы скинуть с себя лишние годы, ее ж трактором потом не оттащишь. Она ж будет молодеть до тех пор, пока не сделается грудным младенцем. Пока вовсе не уменьшится до микроба. Хотя, возможно, это будет и к лучшему – прилетит какой-нибудь воробей и склюет ее, как вредное насекомое.

В хитроумной плане Аэрозоля Ляля Хлюпина была лишь прикрытием. Она должна была… Впрочем, стоп! Не интересно открывать раньше времени все коварные ангельские уловки.

– Молчать в тряпку! – орал он Ляле, когда та, как вздорная собачонка, что-то вякала на него со стула, пока ангел разрывался в делах. – Репетируй молча свою снегурку, тебе сегодня на людях выступать. – Ему было не до ее вякания.

Одну целую и две десятых секунды Ляля Хлюпина выдерживала молчание.

– А мне плевать на людей, плевать! – вновь соскакивала она с стопора. – На ангелов, на людей, на мух, на слонов, на крокодилов, – на всех! Я самая из самых, я – супер! У меня даже тень – отпад! Смотри, сидор, какая у меня тень клевая!

Она вставала напротив лампы и начинала выгибаться, как гусеница.

– Что, красиво? Скажи, не супер?

– Ладно, супер, змея очковая, – чтоб отделаться, говорил он Ляле. – Ты еще повыгибайся, я скоро.

Ангел понял, как просочится в школу, – карлик носа не подточит, так просто.

«В замороченные леса Валахии! – Он уже отщелкивал на клепсидрах три кубических хронолюкса времени. – Набрать мороку из Дракуловых колодцев и нагнать его на школьные помещения! Шахтно-вентиляционным путем. И частично воздушно-капельным».

– Без меня чтобы все тихо! Ни-ни! – наказал он на прощание старушенции.

Но ответа не услышал, пропал.

После русского был урок труда. Однорукий трудовик Сидор Львович скрипучим голосом объявил тему: «Обтесанность как высшая ступень деревянности». И затем на примере Буратино-Пиноккьо долго и занудно рассказывал о процессе получения из простого полена высококачественного художественного изделия. Сегодняшний урок был теория. Практикой предполагалось заняться самостоятельно на зимних каникулах.

Уля Ляпина торопила время. Школьные часы текли медленно. Репетицию назначили на пятнадцать, и нужно было еще придумать, как на нее попасть. Посторонних в зал не пускали, а она теперь причислена к посторонним.

На переменке к ней подошел Сосиськин. Официально его звали Данила Спицын, но на Данилу он откликался редко, уже отвык. Сосиськин был серьезен как никогда, и это было на него не похоже.

– Если бы ты оказалась закупоренной в избушке, висящей на краю пропасти, стала бы ты от голода есть ботинки? – спросил Сосиськин.

Вопрос был задан что говорится в лоб.

– Есть ботинки? – переспросила его Ульяна.

Она взглянула сперва на свои кроссовки, потом на сменную обувь любителя коварных вопросов.

– Твои бы точно не стала, – сказала она, поморщившись.

– Я не про свои, я вообще. В принципе, – не отставал от нее Сосиськин. – В избушке, висящей на краю пропасти.

– Вообще ботинок не бывает, Сосиськин. И в принципе не бывает тоже. Есть твои, есть мои, есть Пашкины.

Как раз мимо бежал Моржов, и она ткнула для примера в него.

– Ну, хорошо, а человека смогла бы? – нервным голосом прошептал Сосиськин.

– Что значит человека? Не понимаю. – Она взглянула на него, как на психа.

– Ну, человека, например, съела бы?

– Сосиськин, у тебя крыша съехала? Что это сегодня с тобой? Или с утра не завтракал? На, возьми, у меня есть сушки.

– А я думаю, что, наверное, съел бы.

Он стал бледный, как мясо рыбы, и тихонько отошел в сторону.

«Что-то с ним сегодня не правильно, – подумала Ульяна с тревогой. – Отрицательное психическое давление? Орудуют энергетические вампиры?»

На литературе Владислава Мартыновна запустила вдруг в Моржова туфлей. Пашка увернулся, конечно, и туфля попала в Ирку Туркевич. Ирка, не долго думая, отфутболила туфлю дальше. Так она летала по классу, будто первый советский спутник, пока вновь не возвратилась к преподавательнице. Владислава, как ни в чем не бывало, вдела ногу в возвратившуюся туфлю и, как будто ничего не случилось, продолжала вести урок.

Проходили «Сказку о рыбаке и рыбке». Владислава вслух прочла сказку, и каждый должен был своими словами изложить ее содержание – письменно, в рабочей тетради.

Уля Ляпина, как и положено супердевочке, быстро справилась с таким пустяком. Пашка вяло ковырял ручкой в неподатливом тетрадном листе. К концу урока он написал следующее: «Помню желтоглазого окуня как он спрятался в траве под лопух поднял жабру и слушал речку». И подписался под этим: Пушкин.

– Пашечка, – сказала ему Ульяна. – Пушкина убили на Черной речке, зимой. А зимой травы и лопухов не бывает. Никакого желтоглазого окуня он тоже видеть не мог, в Черной речке рыба вообще не водится, там один мазут.

– Ляпина, снова вместо урока занимаешься болтовней? – Владислава, как заправская снайперша, уже прицеливалась в нее туфлей. – Давно родителей в школу не вызывали?

Слава богу, громко прозвеневший звонок, не позволил материализоваться ее угрозе.

Со школой явно происходило что-то неладное. В школьную атмосферу будто впрыснули какой-то микроб, какие-то семена безумия, отчего и ученики, и даже преподаватели вели себя неадекватно и странно.

Метан Хлоридович, ведший химию в старших классах, брызгал кисточкой из ведра с водой на всех, кто попадался ему в коридорах школы, – должно быть, изгонял бесов.

Физкультурник Бармалей Павлович печатал коридоры спортивным шагом и на ходу обрывал пуговицы у встречных и поперечных. У кого их не было, тем он выдавал по звонкому щелбану и шагал дальше.

Из кабинета математики на втором этаже раздавались нечеловеческие удары. В промежутках между ударами тихий голос математички интересовался: «Так сколько сторон у треугольника, спрашиваю в последний раз?»

И только кабинет биологии, святая святых заведующей учебной частью, молчал, как партизан на допросе.

С супердевочкой все было в порядке, на нее, наверное, этот микроб не действовал, но все равно она передвигалась с опаской. В школьной улье, растревоженном неизвестно кем, Уля Ляпина чувствовала себя инородным телом. Она спустилась по лестнице в вестибюль, надеясь выяснить обстановку в зале, где должна быть генеральная репетиция. До начала оставалось совсем немного – урок с хвостиком.

Охранник Вова, когда она проходила мимо, выглянул из-за журнала с кроссвордами.

– Стой, Ляпина, ты куда?!! – Он вдруг выпучил тюленьи глаза и испуганно заорал, как рупор: – Ты ж на друга моего наступила!

Уля вздрогнула, посмотрела под ноги, но не нашла там ничьих друзей.

– Извините, – извинилась она. И подумала: «Еще одна жертва».

Охранник Вова наклонился над полом.

– Эй, Серега, ты как, живой? – произнес он тревожным голосом. – Жив, Серега, отвечай, или умер?

Он вздохнул и, выпрямив спину, укоризненно скосился на супердевочку.

– Жаль Серегу, если ты его раздавила. Мы с ним вместе служили под Таганрогом. Он же гений маскировки, мой друг Серега. Так мог спрятаться, комар не заметит. Типа Штирлица и Рихарда Зорге.

– Извините, – повторила Ульяна.

Вова сделал вдруг испуганные глаза.

– Не маньяки! – Он затравленно озирался. – Зря ты, мама, меня учила, зря. – Вова бросил на стул журнал. – Самое опасное не маньяки! – Вова медленно отступал к выходу. – А маньячки! – И с криком «А-а-а!» Вова бросился из вестибюля на улицу.

Уля Ляпина пожала плечами и осторожно обошла место, где лежал невидимый друг Серега. Она хотела заглянуть в зал, но была оттеснена в сторону каким-то странным человеком в пальто, вошедшим с улицы в вестибюль школы. На человеке был зеленый противогаз с большущим хоботом в гармошечный рубчик. Из кармана пальто вошедшего раздавались непонятные звуки – то ли бульканье, а может быть, тиканье, или первое и второе одновременно.

Дядька шел и бормотал на ходу, видно, думая, что его не слышат:

– Исключительно удачная заморочка! Вот что значит качественный продукт! Фирма веников не вяжет, как обещали!..

Он легонько потянул ручку двери и, как мышка, юркнул в актовый зал.

– …И частично воздушно-капельным… – долетела до ушей супердевочки незаконченная дядькина фраза.

Дверь захлопнулась у ней перед носом, и больше она дядьку не слышала.

Глава 12. Генеральная репетиция

Пипл-дрипл,

Рашен-квашен,

Я сегодня заколбашен,

У меня сегодня стресс.

Хомо хомини люпус эст*

*(Сноска: В переводе с латинского «Человек человеку – волк».)

– пели дружно Саша Бережный и Дима Приятный, и, судя по веселому выражению физиономий обоих, никакой заколбашенности и, тем более, стресса ни первый, ни второй не испытывали. Что касается фразы про волка в конце куплета, то существовала она исключительно для того, чтобы показать образованность неизвестного сочинителя песни.

Дело в том, что Дима и Саша только что сдали зачет по технике сценического движения и не какому-нибудь там аспирантишке из позавчерашних студентов, а самому Жижину-Гущину, профессору с сорокапятилетним стажем, перед которым трепетала вся Академия, начиная от первогодков и до матерых зубров с выпускных курсов включительно.

Звездный номер, принесший им праздник в зачетной книжке, был подсмотрен на петербургских улицах. Это была профессорская причуда, особый пунктик – Жижин-Гущин больше всего ценил в актере профессиональную наблюдательность, способность выхватить из окружающей жизни яркую какую-нибудь картинку и суметь ее передать зрителям.

Прошлым летом Дима с Сашей на выходе из метро «Владимирская» наблюдали, как какой-то усатый дядечка рвал у себя на спине рубаху. Не на груди, как все нормальные люди, а в том и фокус, что на спине. Перед тем, как ее порвать, он орал, как рыночный зазывала, привлекая к себе прохожих: «Рву рубаху на спине! Рву на спине рубаху!». Люди естественно подходили, тогда он тылом поворачивался к толпе, просовывал руки себе под мышки, хватал на спине рубаху и действительно ее рвал. При этом никакой шапки для сбора денег рядом с человеком не наблюдалось. Работал он из любви к искусству.

Этот номер Дима и Саша репетировали не меньше месяца. И вот сегодня на зачете перед профессором они с триумфом его исполнили. Саша Бережный играл усача в рубахе, Дима изображал толпу.

Жижин-Гущин прослезился от умиления – как Державин, слушая лицеиста Пушкина. Сашу он назвал Смоктуновским, а Диму – нашим будущим Оливье (не салатом, а английским актером). Затем лично благословил обоих на сегодняшнюю репетицию в школе.

Вечерина Леонардовна Делпогорло проверяла елочные гирлянды, чтобы не было никакого сбоя, когда волшебный посох деда-мороза заколдует над зеленой красавицей.

– Что за дикость! – удивилась она, вдруг увидев на елке ангелов с изуродованными, жалкими крыльями. Завуч тут же позвонила завхозу, чтобы срочно заменил на других.

Она прошла на пустую сцену, оглядела пространство зала и сказала себе громко: «А что?!»

– А что, – проговорила она, – вот возьму на зло ханжам и невежам и осчастливлю все человечество новым гениальным прочтением великой драмы Шекспира.

Завуч гордо подняла голову и спросила у небесного покровителя:

– Быть или не быть?

Прислушалась и, не дождавшись ответа, решила твердо для себя: «Быть!».

– Я же не виновата, – справедливо рассуждала она, – что родилась на свет женщиной. Каждая эпоха прочитывает Шекспира по-своему. Сейчас время свободных женщин, а право каждой свободной женщины – самой, без чьей-либо дурацкой подсказки, выбрать, какого Гамлета ей играть. Мой Гамлет – женщина. Решительная, устремленная к цели современная образованная женщина, для которой «быть или не быть?» однозначно решается в пользу «быть». Это новое видение Шекспира, это революция в театре, это – новая я.

Она растрепала волосы. Лицо ее раскраснелось.

– Новая я, – повторила она довольно, словно пробуя фразу на вкус.

– Я, – продолжила она вдохновенно, – натуральная поволжская гречка! Голос Древней Эллады звучит в моем сердце – Софокл, Домокл, Эмпедокл! Дева Мельпомена зовет меня, трагическая муза поэзии! О-о!

Вечерина Леонардовна Делпогорло окончательно вошла в роль. Она сложила на груди руки и голосом, устремленным к небу, прочитала монолог Гамлета от начала и почти до конца.

– Браво, браво! – Струйка аплодисментов пролилась из-за искуственного сугроба, возведенного по случаю репетиции.

Вечерина Леонардовна вздрогнула. Краска с лица сошла. Руки соскользнули с груди и по-военному легли возле бедер.

– Кто здесь? – спросила завуч.

Из-за сугроба показалось сооружение, отдаленно напоминающее скворечник. Пристроенный на тонкую жердь какой-то ящик с дыркой посередине.

– Кто вы? – спросила завуч.

– Я? Великий умывальник, разве не видно? – Существо сложилось в полупоклоне.

– Вон из зала, – сказала завуч. – Тема сказок Чуковского была осенью. А сегодня новогодняя репетиция.

– Это я же, Ляля Хлюпина же, снегурочка! – Неизвестное существо хихикнуло. – Умывальник это такая шутка. Типа театральное превращение. Вот, смотрите. – И Ляля Хлюпина отделила ящик от головы.

– Ляля Хлюпина? – удивилась завуч. – По телефону я видела вас другой. Наяву вы какая-то… старомодная.

– Старомордая? – не расслышала Ляля Хлюпина. «От такой же старомордой и слышу», – уже собралась сказать она, но подумала, что будет скандал. А скандалить с этим Гамлетом в юбке было вроде бы еще рановато. Репетиция пока что не началась. – Это грим, «Лореаль Пари», эксклюзивные поставки из Франции. Главный писк сегодняшнего сезона – «Нежный бархат твоих морщин».

Вечерина Леонардовна улыбнулась.

– Ох уж молодость, – сказала она. – Все мы были легкокрылыми, как стрекозы. – На лицо ее набежала тень. Она сделалась задумчивой и вздохнула. – Волны моды накатывают, откатывают, а искусство остается навеки.

– Это точно, – кивнула Ляля, поправляя на голове парик.

– Пахнет мороком, – сказал Санта-Клаус, когда они подъезжали к школе. – Знаем, знаем этот старый злодейский способ заморачивания воздушной среды. Зуб даю и полбороды впридачу – этот негодяй уже там. Значит, времени почти не осталось.

Санчо сделал заборы воздуха и мгновенно выдал его состав:

– Корень бделлы, пар болотный сухой разжиженный, истолченая в медной ступке статуя священного бегемота, пыль из склепа Выйдивона Валашского нефильтрованная с примесью кардамона…

– Стоп-стоп-стоп, можешь не продолжать, – перебил его Санта-Клаус. – Морок набран в Дракуловых колодцах. Этот ушлый похититель часов применил перескок во времени. Вот что значит деликатному инструменту угодить в лапы неандертальца. Как звезда? – Он взглянул на небо, словно слабым человеческим зрением можно было переместиться в космос.

– На подходе, – ответил Санчо, прощупывая пространство вокруг планеты специальным звездолокационным щупом. – Вот мерзавец! – Мотор машины заурчал, как недовольный живот. – Он проделал в атмосфере над школой маленькую озоновую дыру. Дырочка размером с таблетку, но, думаю, и такой достаточно для голодного луча этой хищницы.

– Разрыв в счете угрожающе увеличивается. – Санта-Клаус покачал головой. – Вот и школа. – Он удивленно хмыкнул. – Это еще что за бегун? Ну и чешет, будто гвоздь проглотил.

Вокруг школы, взмыленный и взъерошенный, бегал Вова, школьный охранник. Обежав школьную территорию уже двадцать четыре раза, он пошел на двадцать пятый заход, как какое-нибудь вредное насекомое, выбирающее на теле жертвы самую кровеобильную точку.

– Не монах? – спросил его Санчо, выбирая поиском в Нетунете сайт со всякими народными суевериями. – Бабы с ведрами рядом не наблюдается? – Он как преданный хозяину механизм должен был предусмотреть все – вплоть до мелочи, включая приметы. – Черный кот? Катафалк с музыкой? Милиционер, калека на костылях?

– Нет, какой-то человек просто. Формы нет, но типа спортсмена.

Санта-Клаус проводил взглядом скособоченную спину бегущего.

Вова скрылся за углом школы.

– Ну, ни пуха ни пера, раз спортсмен. Про спортсменов никакой информации. – Просмотрев сетевой ресурс, Санчо выудил оттуда еще примету. – Посидеть на дорожку, таков обычай. Пути не будет, если не посидеть.

– Что-то больно тебя циклит на суевериях, – усмехнулся Санта-Клаус, но все же сел.

Слишком деликатная операция предстояла им сегодня с Ульяной, и отмахиваться даже от пустяков могло выйти себе дороже. Это как в древнем Риме – не обратили бы внимания римляне на ночной гусиный переполох, так бы и продолжали спать, пока враги не захватили их тепленькими.

Древний Рим, он по определению древний. Был и сплыл, и осталась одна история. Нынче же, когда всей планете грозит полная хмурь и слякоть, нужно быть предельно сосредоточенным и действовать с умом и расчетом.

Роковой поворот событий, связанный с безумной звездой, мог любого выбить из колеи, и Санта-Клаус здесь исключением не был.

Шансов выиграть в жестокой схватке с похитителем волшебных часов было ровно один на тысячу. И вот этот-то единственный шанс упустить было никак не возможно.

План был прост, как Пифагорова теорема. И непредсказуем, как камнепад.

Часы следует отобрать в момент, когда ангел, завладевший клепсидрами, их настроит на частоту луча. Ни секундой раньше, ни мигом позже. Если раньше, то, как обычно, похититель ускользнет в прошлое. Если позже, то энергия времени безвозвратно поглотится звездой. А уж далее – дело техники. Санта-Клаус перенастроит часики, и они-то не позволят звезде совершить ее поганое дело.

Но откуда, удивится читатель, Санта-Клаус мог знать об ангеле? Как откуда? А папирусный свиток? В нем хранилось одно древнее предсказание… Впрочем, стоп, пока еще рановато открывать все повороты сюжета.

Уля Ляпина пряталась за щитом с нарисованным на нем зимним лесом. Щит, весь в дырочках от маленьких пулек (он полжизни прослужил в тире), укрывал ее от ненужных глаз и при этом давал возможность видеть зал практически целиком.

Санта-Клаус был уже на подходе – Санта, Санчо и супердевочка связь поддерживали каждые две минуты.

Уля Ляпина проникла на репетицию вместе с девочками-снежинками, первоклашками. А укрыться за дырявым щитом было делом пустяковым для супердевочки.

«Значит, вот ты какая, Хлюпина! – Уля глазом припала к дырочке, хмуро глядя на вертлявую выскочку, что козлихой прыгала возле завуча. – Значит, вот на какую хряпу променяла меня наша заведующая!»

Ляля Хлюпина в костюме снегурочки вяло тужилась шевелить ушами – видимо, изображая локатор. Получалось у нее не ахти, у Ульяны получилось бы лучше. Затем эта вялоухая Ляля попыталась изобразить подсвечник. Она вставила в рот свечу и зажгла ее от газовой зажигалки.

– Вальш швечей, – сказала обманщица, шепелявя и корежа слова. – Так шкажать, практичешки шкажка и практичешки, так шкажать, танец*(СНОСКА: Если бы не свеча во рту, фраза Ляли прозвучала бы так: Вальс свечей. Так сказать, практически сказка и практически, так сказать, танец.).

– Сарабанда? – не расслышала завуч.

– Шами вы шара… шарабанда. – Ляля Хлюпина сказала и ойкнула – воск со свечки протёк в ноздрю, вмиг избавив Лялю от шепелявости. – Это Штраус в обработке Малинина. Самый супер сегодняшнего сезона.

В это время дверь зала хлопнула, и сквозь дырочку Ульяна увидела двух вошедших дедов-морозов. Саша Бережный в белой шубе и с серебряной искусственной бородой как вошел, так сразу выставил посох и сказал, обращаясь к завучу:

– Снега! Снега! Полцарства даю за снег!

Девочки-снежинки на это чудо прореагировали радостными смешками. Вечерина Леонардовна Делпогорло поаплодировала – впрочем, довольно хило. Ляля Хлюпина схватилась за сердце и сиплым тенором восклинула:

– Гениально!

Саша Бережный обернулся к Диме и сказал ему:

– Все, приехали!

Если Саша был во всем белом, то его суровое альтер-эго нарядился, наоборот, в черное. Этот образ был частью замысла их великого новогоднего представления. Скрепя сердце, Дима Приятный дал согласие на Сашино предложение, и теперь семенил за Сашей, как его неотделимая тень.

Ляля Хлюпина балетной походкой совершила марш-бросок вокруг елки и застыла, ожидая рукоплескний.

– На Плисецкую, конечно, не тянет, но, по-среднему, неплохо, неплохо. – Саша Бережный был краток, но справедлив.

– То есть как это «не тянет-не плохо»? А как вам нравится такое вот фуэте?

Ляля Хлюпина стремительно завращалась, резко делая свободной ногой агрессивные пинательные движения.

Супердевочка недовольно хмыкнула.

«Эка невидаль, – подумала Уля Ляпина, – на такое и идиот способен».

Если честно, то ей было обидно, что какая-то захожая супервыскочка выкобенивается перед Сашей и Димой.

– Повторите, пожалуйста, про полцарства, – попросила любительница Шекспира, Вечерина Леонардовна то есть.

– Это так, невольный экспромт. – Саша Бережный обернулся к Диме: – Тень, ну что ты молчишь, не переставая? Повтори, пожалуйста, если просят.

Дима честно повторил реплику:

– Снега, снега! Полцарства и все такое

И вот тут-то Уля Ляпина и услышала новый голос, сказавший шепотом: «Что, ботаники, снежка захотели? Будет вам снежок, как же, ждите!».

Супердевочка настроила ухо и проследила направление голоса. Он шептал из тупичка возле сцены, где обычно перекуривают уборщицы. И естественно никто, кроме Ули, этой реплики из тупичка не услышал.

Ровно в три появилась тетя. Почему она пришла, неизвестно. И с порога, увидев Хлюпину, заорала на всю Ивановскую:

– Интересное кино получается! Мало ей пространства для безобразий, так она уже и к школе примеривается. Кто здесь главный? – спросила тетя, глазом целясь в растерявшуюся заведущую. – Где моя родная племянница? Почему не вижу родной племянницы? Уля? Ляпина? Ау, моя рыбка!

– Значит, вы ее, извиняюсь, родственница? – Вечерина Леонардовна Делпогорло усмехнулась сухой усмешкой и сухим педагогическим тоном ткнула в тетю сухой вопрос: – А вы знаете?…

– Да, я знаю! – Тете было не до ее вопросов. Ей вполне хватало своих. – Да я знаю, что эта вот самозванка, прикрываясь именем Ули Ляпиной, совершила хулиганский поступок в супермаркете «Товары для счастья»! – Она яростно взглянула на Хлюпину. – Я свидетель, вчера…

– Вчера? – Ляля Хлюпина подмигнула тете и сказала как ни в чем не бывало: – Это самый натуральный поклеп. И вообще, я имею алиби. Я все утро и половину дня тусовалась в Театральной библиотеке. Я штудировала пьесу «Снегурочка», я готовилась к новогоднему представлению, я не знаю никаких супермаркетов, у меня духовные интересы.

«Что, урылась?» – читалось в ее глазах.

– И вообще, как говорится в народе, тетя от племянницы недалеко катится, одного огорода фрукты. – Ляля Хлюпина заломила руки и печально посмотрела на завуча. – Тяжело нести свой талант, когда вокруг тебя завистники и невежи.

Тетя медленно, но угрожающе багрянела, пунцовела и бледнела одновременно. Уля видела, еще полсекунды и терпение ее лопнет со страшным треском.

И вот тут появился Санта.

Он был в новеньком, с иголочки, полушубке в синих звездах и с серебряными снежинками. Колокольчик на его колпаке что-то тихо лепетал по-лапландски, а тепло от румяных щек ощущалось даже на расстоянии.

Вечерина Леонардовна Делпогорло посмотрела на Диму с Сашей.

– Этот с вами? – кивнула завуч на нежданного-негаданного пришельца.

– Этот с нами, – сказала Ляля, прикрывая ладошкой рот. – Санта-Клаус! Мужчина моей мечты! Раз увидеть и умереть от счастья! – Ляля Хлюпина буквально дрожала, поедая Санта-Клауса взглядом. – Как с открытки, ну прямо вылитый. Ой, а вы автограф мне не дадите?

– Ну вообще-то… – Санта-Клаус замялся, не рассчитывая на подобные нежности. Он собрался сказать нахалке, что мошенницам автографы не дает, но в последнюю секунду вдруг передумал. – Да, конечно, почему бы и нет.

Он достал из кармана «Паркер» и написал золотым пером на визитке с гербом Лапландии: «С новым годом!». И подписался: «Санта».

– «Санта-Барбара», Санта-Клаус… Какая пошлость! – Вечерина Леонардовна громко фыркнула. – Сюда добавить Сантану и диверсанта, и будет полный новогодний комплект. Бедный Йорик, куда мы катимся?

Только она сказала про диверсанта, как Санта-Клаус посмотрел вверх. Там, вверху, на верхушке елки мягким золотом отсвечивала звезда.

– Мисс Вселенная две тысячи семь, – произнес он непонятную фразу.

– Ой, ну что вы, так уж и мисс Вселенная. – Ляля Хлюпина притворно смутилась, принимая его фразу за комплимент – ей, естественно, кому же еще. Потом звонко хлопнула себя по лбу и стремительно повернулась к завучу: – Надо срочно зажечь звезду. Он сказал, без звезды нельзя… – Ляля тут же прикусила язык, осознав, что сболтнула лишнее.

– Кто сказал? Почему нельзя? – подозрительно осведомилась заведующая. – Елку будем включать на празднике. На репетиции не положено по бюджету. Я, как завуч, не собираюсь тратить дорогие киловатты электроэнергии.

– Ну, пожалуйста, – тонкими голосами попросили заведующую снежинки.

– Ну, пожалуйста, – сказали деды-морозы Сережа Бережный и Дима Приятный.

– Ну, пожалуйста, – сказал Санта-Клаус. – Я отдельно оплачу счет.

– Ну, раз так, – сказала заведующая, – то конечно.

И включила гирлянды.

Елка вспыхнула, как сказочная жар-птица. Разноцветные цепочки огней по спиралям побежали по лапам. Высоко, под потолком зала, ярким светом засияла звезда. Она была такая веселая, что всем сразу же захотелось праздника, даже Ляля Хлюпина позабыла, для чего она оказалась здесь.

Еле слышно лязгнул рубильник, кто-то отключил верхний свет. Впрочем, этого никто не заметил, все, кто был, любовались елкой.

Нет, не все. И Санта, и Уля Ляпина любовались елкой лишь краем глаза. Санта знал и супердевочка тоже, что на это и расчитывал похититель – когда все участники репетиции отвлекутся на елочные огни, он, дождавшись появления Энтропии, совершит свое коварное дело.

Санта-Клаус всматривался в тупик, выжидая, когда этот мерзавец вылезет оттуда на сцену. Он-то и погасил свет, чтобы дольше его, гада, не замечали.

Наконец Нетунет дал знать, что черная звезда совсем близко. Как мальчиш-плохиш у Гайдара, Энтропия уже сладко облизывалась; еще бы этой жадине не облизываться, когда на блюдечке с золотой каемочкой вся обсыпанная облачной пудрой перед ней лежала Земля.

«Такое сладкое наливное яблочко, – думала, облизываясь, пришелица. – Такая кругленькая спеленькая черешенка! Где же эта чертова обезьяна с распроклятыми ворованными часами?»

Она глазом прочесала планету и нашла среди лесов и болот странный город на берегу моря. Город весь состоял из ровных, по линейке нарисованных улиц и блестящих полосок рек. Где пошире, а где потоньше, эти реки, речушки, лужицы расползались среди каменных островов, оживляя городские картины.

Если бы звезда Энтропия имела в сердце хоть крупицу поэзии, она, возможно, ощутила бы прелесть этих выщербленных временем стен, гранитных спусков, дворов, решеток – всего того, что называется Петербургом.

Но звезда была натурой непоэтической и бессмысленным порывам не поддавалась, да и не было у нее порывов, одни инстинкты – хватать и в рот.

Вот и место на городской окраине, бледно-серое здание школы, вот и маленькая озоновая дыра, что проделал для звезды этот прихвостень.

«Где ты сам-то, урод хвостатый?! Ну же, лапоть, уже пора! Сколько можно истязать мой желудок!»

Энтропия устала ждать. Не найдя Аэрозоля с часами, она выпустила тонкую ниточку никому невидимого луча.

Аэрозоль кристализовался из ниоткуда. Как безумный чертик из табакерки, он возник на площадке сцены, прокатился перед публикой колесом и уселся в позе дохлого лотоса. В своем сером подвытершемся пальто он похож был на мышиного короля из упраздненного мышиного королевства. Противогаза на мошеннике больше не было. Зато были жаростойкие рукавицы, похожие на рачьи клешни, – ими, если вы еще помните, он собирался защитить свои руки от перегрева, когда часики заработают.

– Что, ботаники, снежка захотели? – прошептал Аэрозоль громким шепотом заранее отрепетированную фразу. – Будет вам снежок, как же, ждите! И снежок, и лимузин в шашечку. Много, правда, придется ждать – пока рак на саксофоне не заиграет.

Все, кто только что любовался елкой, повернули головы в его сторону. Вечерина Леонардовна с возмущением, остальные с удивлением и растерянностью.

– Этот с вами? – обернувшись к студентам, повторила она прежний вопрос.

Те, конечно же, такого не знали.

Вечерина Леонардовна Делпогорло ткнула пальцем в «безбилетного пассажира».

– Это что еще за левая самодеятельность! – Она сделала решительное лицо. – Роль злодея по сюжету не предусмотрена. Так что, как там вас, господин хороший, быстро встали и покинули помещение. Вова, Вова, Владимир Батькович! – позвала она из вестибюля охранника. – На репетицию проник посторонний! Эй, товарищ, не знаю имени, вы что, ждете когда вас выведут? Педалируете общественное терпение? Моментально покиньте зал!

– Ухти-тухти я покину ваш зальчик! – Аэрозоль переменил позу лотоса на позу пальмы в привокзальном буфете.

– То есть как это? – опешила завуч от такого неуправляемого упрямства.

– А вот так это, – ответил Аэрозоль. – Не покину ваш зал, хоть тресни. Эй, старуха, – обратился он к Ляле Хлюпиной, – получилась маленькая накладочка. Энтропивица-то уже над нами. Так что вот тебе мой расчет, ты уволена без выходного пособия.

– Да молчала я на тебя в тряпочку, если ты такой конь облезлый, – авиабомбой взорвалась Хлюпина, осыпав ангела осколками оскорблений. – Заузелую вот в чертов узел и повешу на прищепку сушиться. Плюс устрою подсветку под правым глазом, это уж к врачу не ходить.

– Знаем-знаем, перед кем мы тут пыжимся. – Ангел хитро посмотрел на нее. – Санта-Клашечка, милашечка, обнимашечка. Мисс Вселенная в масштабе микроба. Видишь часики? – Он вынул клепсидры.

Санта-Клаус весь спружинился, но сдержался – не метнулся к негодяю на сцену, не желая раньше времени рисковать.

«Здесь не в бане, – понимал Санта-Клаус, – шайками злодея не закидаешь».

А злодей между тем все ёрничал, все оттягивал решающую секунду, не откнопывал на крышечке кнопочку, не пускал в часы невидимый луч.

«Злись, старушка, – подзуживал он помощницу, – больше злости, вернее будет. Месть должна иметь научную базу, без малейшего намека на дилетанство. Чтобы ангелам земным и небесным вышел полный натуральный кердык».

Дело в том, что дополнительной составляющей его тщательно продуманной авантюры был, условно говоря, компонент под названием аккумулятор злости. Мало было разжижить время поеданием вареных часов, надо было напитать атмосферу концентратом человеческой злости – для того он и выбрал Хлюпину как идеальный для этого экземпляр.

– Видишь часики? – повторил злодей. – Вот сейчас я откноплю кнопочку и впущу сюда черный луч. Звезда выпьет на Земле время, и настанет сплошная склякоть. Только ты за свое ничтожество не получишь ни капли молодости и будешь вечно ходить в старухах.

– Пень трухлявый, сам ты старуха. – Ляля Хлюпина угрожающе усмехнулась. – Я теперь королева сцены, я теперь сама по себе и не нуждаюсь в твоих потных услугах. – Она сжала свои желтые кулачки. – Вот сейчас как гвоздану промеж зыркал!

– Фас, Каштанка, ату, вперед! – Ангел бодро поманил рукавицей.

Ляля Хлюпина, трепеща от гнева, уже готова была броситься на обидчика.

Санта-Клаус придержал ее за плечо.

«Начинаем операцию по захвату», – передал он Уле по Нетунету.

Вслух же, громко хохотнув на весь зал, обратился к самоуверенному нахалу:

– Помнится, на курсе дедов-морозов вы ходили в отпетых двоечниках. Даже посох не способны были держать как надо. Вот уж ни за что не поверю, что при ваших-то нулевых способностях вы сумеете совладать с часами. Вы с игрушкой надувной вряд ли справитесь, что уж говорить про клепсидры.

– Я? С игрушкой? – возмутился Аэрозоль.

– Вы! С игрушкой! – подтвердил Санта-Клаус.

И сейчас же из-за задника сцены появилось надувное животное непонятной полосатой породы.

– Вот, извольте! – с победным видом Санта-Клаус показал на игрушку. – Докажите на простейшем примере, что вы хоть что-то в этой жизни умеете.

– Издеваетесь? – воскликнул Аэрозоль и не занятой часами рукой схватил с пола надувного котенка.

– Ой, пожалуйста, не протыкайте меня иголкой! – умоляюще пропищал котенок.

– Вот уж нет, – усмехнулся ангел и умудрился, не выпуская часов, отцепить от пальто булавку. – Как раз это я с удовольствием и проделаю. И точно так же, как из этой игрушки вытечет наружу весь воздух, ровно через десять секунд испарится с планеты время. И тебе, новогодний клоун, не останется ничего другого, как поменять свой карнавальный наряд на одежду разгребателя слякоти.

Понятно, что последняя фраза относилась непосредственно к Санта-Клаусу.

Произнеся эту напыщенную тираду, Аэрозоль острием булавки проткнул резиновую кожу игрушки. Весьма нетрудно себе представить последствия столь опрометчивого поступка. Нехитрый тети Сонин подарок сработал, как описывалось в инструкции. Струя слезоточивого газа облаком распространилась вокруг злодея. Он отбросил игрушку в сторону и рукавицей закрыл лицо. Часы-клепсидры он из руки не выпустил.

Супердевочка, оставив свое укрытие, уже бежала обезвреживать негодяя. Санта-Клаус со скоростью метеора мчался к сцене со стороны зала. Не хватило им секунды, не более. В часах-клепсидрах что-то щелкнуло едва слышно, и будто тонкая невидимая струна зазвенела, распространяя в воздухе неуловимое навязчивое дрожание.

– Не успели, – выдохнул Санта-Клаус, в сердцах срывая с головы свой колпак.

Маленький колокольчик на колпаке звякнул гулко и печально, как колокол.

Борода у Санта-Клауса потемнела, и впервые супердевочка не увидела на лице его привычной улыбки.

Черная блудница-звезда дотянулась своим щупальцем до планеты.

Глава 13. Тайна Аэрозоля

А стоявшего на сцене Аэрозоля буквально распирало от гордости. Хамоватый победитель был счастлив – наконец-то его мстительная мечта облекалась чешуей и щетиной.

– Что, несчастные пожиратели кислорода, протютюкали свое золотое времечко? – хохотал он все безумней и яростней. – Поздно рыпаться, забудьте коньки и санки, лыжи, горки, всю эту чепуху! Новый год отменяется навсегда! Наступает эра слякоти и простуды! Там и здесь, на небе и на земле!

Он смеялся, он брызгал смехом, щелки глаз на его лице обрастали обезьяньими складками, губы вывернулись наизнанку, набухли, лоб сложился и выдвинулся вперед.

Санта-Клаус даже свистнул от изумления, когда на месте шишковатого носа образовалось нечто сплющенное, размытое, что-то среднее между нюхалкой поросенка и простуженной носопыркой бобика.

Была харя, а вышло рыло, но и это бы еще ничего. Потому что следующим этапом этой странной и нелепой метаморфозы стало быстрое обрастание рыла рыжеватым волосяным покровом. Когда из кожи полезла шерсть, первоклассницы, стоявшие кучкой, стали прятаться одна за другую.

– Обезьяна! – сказала завуч почему-то бесцветным голосом. Потом схватилась рукой за сердце, но от расстройства перепутала стороны, и рука ее оказалась справа.

– Бабуин, – кивнул Санта-Клаус. На лицо его вернулась улыбка, Санта снова был прежним Сантой – с непрозрачными человеческими ушами и младенчески-веселым румянцем в необъятную ширину щек. – Храмовый египетский бабуин. Оттого его и тянет к часам. Ведь когда-то, наблюдая вот за такими, хитроумные древнеегипетские волшебники научились измерять время.

Ангел, нет, уже не ангел, а обезьяна суетливо осмотрелась по сторонам, почесала часами в ухе и лизнула языком рукавицу. Чуть заметное дрожание воздуха от невидимого звездного щупальца прекратилось, звезда насытилась. Только высосала она не время, то, которое течет на Земле, не питательную его энергию. Звезда выпила из хитрого ангела те пять тысяч его столетий, что он мыкался на ней и над ней, меняя тело, имя и место жительства. Ангел снова стал той храмовой обезьяной, с которой начинал свое поприще при египетском царе Скорпионе. Только храмы те остались в далеком прошлом, ну а память о царе Скорпионе сохранилась лишь в ветхих музейных свитках да названии ядовитой членистоногой твари из породы паукообразных.

Часы-клепсидры тоже имели сердце. Они увидели печаль Санта-Клауса и в тот момент, когда луч звезды проник в утробу их волшебного механизма, перенаправили его на Аэрозоля. И он стоял теперь, лишенный всего – не исключая человеческой речи, – пожилая обезьяна в пальто и нелепых рукавицах на лапах.

Часы-клепсидры смущенно булькали и виновато смотрели на Санта-Клауса. Их ела совесть, а это хуже чем соль и ржавчина, обида и кислота. Часам казалось, что не будь их вины, не доверяй они бесконечно людям, – то не сграбастала б рука похитителя их, мирно спящих в замке внутри горы.

– Батюшки! – сказала вдруг Ляля Хлюпина. – И ради этой вот облезлой макаки я горбатилась не покладая спины? В смысле, не разгибая рук. – Она плюнула в сердцах себе под ноги. – Ненавижу!

– Остыньте, Ляля. Успокойтесь. Не плюйте на пол, не забывайте про санитарию и гигиену. – Санта-Клаус вытащил из-за пазухи кожаный баульчик с аптечкой. – Вот, примите эту розовую пилюлю, и всю злость вашу как рукой снимет. Она сахарная, можно не запивать.

– Вы еще, оказывается, и доктор. – Ляля кисло посмотрела на Санта-Клауса. Злость по-прежнему бурлила в ней, будто в чайнике.

– Так, чуть-чуть, дулиттлствуем помаленьку. Как это по-вашему? Айболитствуем?

Ляля сунула нос в аптечку.

– Сколько здесь у вас всяких всячин. Ой, а это еще что за штуковина?

– Это градусник для измерения температуры сердца – горячее оно у человека или холодное. Одновременно применяется как магнит, если сердце уходит в пятки. Здесь микстура для разжижения жадности. В этой банке мазь от мурашек. Здесь, в коробочке, таблетки от страха – черные, когда пугаешься темноты, эти, синие, – от водобоязни…

– А у вас для гениальности нету? – заинтересованно спросил Саша Бережный. – Чтобы принял, и сразу гений?

– Нет, таких еще пока не придумали, – улыбнулся Санта-Клаус сочувственно. – Может, лет через двести-триста…

– Ой, подействовало! – подпрыгнула Ляля, проглотив Санта-Клаусову пилюлю. – Злости, кажется, ни в одном глазу. – Она достала из косметички зеркальце и проверила свои ощущения. – Оп-ля-ля! Какая я стала добрая! Уля! Ляпина! Прости меня, дуру! Все от зависти, от нее чернючей. – Ляля Хлюпина подошла к Ульяне и похлопала ее по плечу. – Я всю жизнь мечтала стать супердевочкой, только эта распроклятая зависть не давала мне и шагу ступить. Представляешь, возьмусь за что-нибудь, а все валится у меня из рук. Потому что думала всякий раз: у кого-то вдруг получится лучше? И чем больше озиралась я на других, тем нелепей все у меня выходило. Ну и злилась на всех, и мучалась, и копила свою злость, и копила. А еще и окружающие подзуживали – обулюлюкивали, охмыкивали, хамили… Вот тебя обулюлюкивали когда-нибудь? Нет, наверное, а меня постоянно…

– Я не знала, простите, Ляля… – Уля Ляпина потупилась виновато.

– Погоди, не сбивай, дай высказаться. Накопилось, понимаешь, на сердце, – не дала ей договорить Ляля. – Ну так вот, на чем я остановилась? Ах, ну да, обулюлюкивали, хамили. Этот тоже… вернее, эта… – Ляля Хлюпина показала на обезьяну, уже успевшую выбраться из пальто и пытающуюся снять рукавицы. – Ангел то есть, то есть Аэрозоль. Нет, послушать, так действительно ангел. – Она хмыкнула и дернула головой. – Заливал мне о каких-то там небожителях, как они его в воду скинули. Врал, конечно, не может такого быть, чтобы обезьяна и – ангел.

Бабуин на сцене набычился и обиженно посмотрел на Лялю.

– Дыр-бул-щыл, – забормотал он по-бабуински, – убещур скум вы-со-бу р-л-эз.

– «Человек произошел от обезьяны, так почему обезьяне нельзя стать ангелом»? – перевел с обезьяньего Санта-Клаус. – Ну по-своему он, в общем-то, прав. Действительно, почему нельзя?

Они немного поговорили по-обезьяньи. Бабуин волновался и, брызжа пеной, колошматил себя лапами в грудь. Санта-Клаус кивал и морщился, улыбался и уворачивался от брызг.

– Я, конечно, понимаю, я в курсе, – отвечал ему Санта-Клаус по-бабуински, – там, на небе, не идеальная обстановка, но ведь, право, не настолько плохая, чтобы так низко пасть. Я не в смысле вашего падения в Балтику, я про ваше хулиганское робингудство, вашу дикую, несправедливую месть. Да, над вами издевались, подшучивали, есть и среди ангелов недоумки, ставящие свою ангельскую природу выше обезьяньей и человеческой. Где их нет, и небо не исключение. Но лишить всех детей праздника! Это, братец, ни в какие ворота. Вы же все же не какая-нибудь мартышка, вы же все же не с Лимпопо к нам пожаловали, вы же все же при египетском фараоне занимали государственный пост…

– Я в июне отдыхала в Египте, – своевременно подключилась тетя, – так они там все свои пирамиды без единого гвоздя делали.

– Да, в Египте с гвоздями были тогда проблемы, – отозвался Санта-Клаус на эту реплику. Затем вернулся к разговору с Аэрозолем: – Хорошо, в моей походной библиотеке оказался один древний папирус с предсказанием о приходе черной звезды. Вы догадываетесь, о чем я. Такой же свиток с записью предсказания хранился в храме, где вы служили. Там же, как святыня святынь, хранились часы-клепсидры, способные управлять временем.

Санта бережно, как берут младенца, поднял с пола драгоценные часики, и те, булькая и тикая благодарно, приникли плотно к груди хозяина. Он погладил их и спрятал за пазуху, а в руке его появился свиток. Санта развернул его осторожно и неторопливо прочел:

«Земля имеет форму тыквы, приплюснутой с полюсов и, как бутыль, наполненной живительным веществом времени. Горлышко же этой бутыли находится на севере, на границе ночи, в далеком государстве гипербореев, на крохотном пятачке суши, затерянном среди озер и болот. В году таком-то в небе взойдет звезда, черная, как душа грешника, и невидимая смертному глазу. Ее приход означает ночь, и падший ангел, свергнутый своими неразумными братьями, станет ее верным слугой, и снимет печать с бутыли, и звезда выпьет земное время, и имя этой звезде Энтропия»

Пристыженный бабуин на сцене готов был провалиться сквозь пол – так мерзко ему было и совестно. От стыда он рвал шерсть у себя под мышками и с яростью запихивал ее в рот – вместо кляпа, чтобы окружающие не слышали стонов сердца и криков больной души. Он так сильно переживал, бедняга, что отдельные участки его волосяного покрова поседели и из палево-рыжих превратились в туманно-пепельные.

Санта-Клаус убрал папирус.

– Тот крохотный пятачок суши в далеком государстве гипербореев как раз оказался здесь, на территории современного Петербурга, в этом самом актовом зале, в котором мы с вами сейчас находимся. Он и есть горлышко той бутыли с живительным веществом времени. Слава богу, предсказание осуществилось не до конца, благодаря моим находчивым часикам, земля-тыква по-прежнему запечатана, и Новый год, – Санта-Клаус взглянул на елку, на верхушку, украшенную звездой, – наступит ровно в тот день и час, когда ему и следует наступить.

– Ура! Я знаю! – воскликнула Ляля Хлюпина. – Вечерина Леонардовна, ура, я придумала! – Она схватила Улю Ляпину за руки и закружилась с ней в каком-то безумной танце. – Очень просто, раз деда мороза два, и снегурочек тоже должно быть столько же. – Она резко остановила танец и, как птичка, запорхала к студентам. – В общем, я выбираю… Нет. – Ляля Хлюпина обернулась к Уле. – Раз уж я теперь исправилась окончательно, то предоставляю этот выбор тебе. Выбирай. – И широким жестом Ляля Хлюпина указала ей на студентов.

Саша Бережный и Дима Приятный не ожидали такого резкого поворота темы.

– Хотите, лучше мы сыграем вам сцену, как Мальчик-с-пальчик купил у цыгана лошадь Пржевальского, – попробовал отвертеться Саша. – Дима будет мальчиком-с-пальчик, я – цыган, роль лошади…

– Можно я? – Вечерина Леонардовна Делпогорло робко потянула вверх руку. – Вот увидите, у меня получится. Особенно голос.

Новогодняя репетиция продолжалась.

Глава 14. Снег

Ночью в городе выпал снег! Не та жиденькая манная каша, робко хлюпающая под подошвами пешеходов и стекающая в лужицы на асфальте. Настоящий густой снежище, какой бывает настоящей зимой при настоящем петербургском морозе. Утром жители разжмурили веки и от льющейся с улицы белизны моментально их зажмурили снова. Трудно было после хмури и слякоти привыкать к несказанно зимнему, долгожданно белоснежному виду.

– Машка! Улька! – проорал папа. – Всем на лыжи, кончайте спать! Соня, быстро, Москву проедешь! Чай готов, бутерброды поданы.

Он внимательно смотрел за окно, на искрящееся снежное поле, не мелькнет ли где та зимняя белка, героиня его летних стихов.

– Летом скучно, – сказала тетя, ледоколом выплывая на кухню. – Летом воду отключают горячую. И не действуют новогодние скидки. То ли дело, когда зимой!

Мама вышла в ярко-синем халате, как какая-нибудь морская царица.

– Лично я погоды не чувствую, лично я живу по календарю. Как декабрь, одеваюсь в шубу. Как апрель – надеваю плащ.

Уля быстро проглотила свой завтрак и стремглав выбежала на улицу.

Шар земной под ее ногами проминался и легонько похрустывал. Мягкий снег лежал на земле и не думал оставлять ее скоро. Воробьи и прочая мелочь из беспечной пернатой братии голосили ошалелыми голосами.

В спину Уле попал снежок.

– С новым годом! – сказали сзади.

Супердевочка повернула голову.

Над заснеженными сказочными деревьями, над галдящими в снегу воробьями, над сугробами, наросшими за ночь, над укрытой белым снегом планетой плыл по небу белоснежный сантамобиль. Он помедлил над притихшим двором, и из-за белой занавески в горошек глядела белая веселая борода и ярким светом разгоралась улыбка.

– С новым годом! – ответила супердевочка и помахала на прощание варежкой.

Content

Александр Етоев
Уля Ляпина против Ляли Хлюпиной

Глава 1. Поцелуй с черепом

Глава 2. Санта-Клаус

Глава 3. Обезьяньи часы-клепсидры

Глава 4. Операция «С новым годом»

Глава 5. Тетя Соня

Глава 6. Другой день, первая половина

Глава 7. Тот же день. Ближе к вечеру

Глава 8. Супердевочка в супермаркете

Глава 9. Ляля Хлюпина и ангел Аэрозоль

Глава 10. Черная звезда

Глава 11. Разные нехорошие разности

Глава 12. Генеральная репетиция

Глава 13. Тайна Аэрозоля

Глава 14. Снег