Старджон Теодор

Рассказы-2

Теодор Старджон

РАССКАЗЫ

МИСТЕР КОСТЕЛЛО, ГЕРОЙ

— Заходите, интендант. И плотнее прикройте дверь!

— Прошу прощения, сэр? — Капитан никогда и никого не приглашал в свою каюту. В кабинет — да, но не в каюту.

Капитан резко взмахнул рукой, и я вошел, закрыв за собой дверь. Это была самая роскошная каюта, какая только может быть на космическом корабле. Я старался не показать, что впервые вижу такое убранство, и не пялиться по сторонам.

Я сел. Капитан облизнул губы и свирепо уставился на меня.

Прежде я никогда не видел его в таком состоянии… Я решил, что мне лучше всего помалкивать.

Капитан вытащил из верхнего ящика стола колоду карт и швырнул ее через стол:

— Сдавайте!

— Прошу про… — начал я.

— Отставить извинения! — взорвался он. Ладно. Если капитан хочет развлечься картами и джином, пока парсеки пролетают мимо… Я заерзал на стуле. Шесть лет я служил под началом этой хладнокровной счетной машины с рыбьими глазами, и вдруг…

— Сдавайте, — повторил он. Я мельком взглянул на него. Сдавайте по пять карт. Вы ведь играете в покер, интендант?

— Да, сэр. Я раздал карты и отложил остаток колоды. У меня оказались три тройки и пара фигур. Капитан вперился в свои карты, потом сбросил пару и пристально посмотрел на меня.

— У меня три тройки, сэр, — сказал я. Капитан отбросил карты, словно мусор, с грохотом встал, повернулся ко мне спиной и уставился на приборную панель, где высвечивались скорость, время, положение в пространстве и пройденный путь. До финиша — планеты Боринкуин — оставался всего день пути или около того, а Земля была далеко-далеко позади. Я услышал странный звук и опустил глаза. Капитан сцепил перед собой пальцы и так их стиснул, что они хрустнули.

— Почему вы не берете? — проскрежетал он.

— Прошу про…

— Когда я играю в покер, а я чертовски часто это делаю, я жду, что сдающий спросит, сколько карт хочет каждый игрок, и даст каждому столько, сколько он сбросил. Вы когда-нибудь слышали об этом, интендант?

— Да, сэр. Слышал.

— Слышали, — он снова отвернулся. Я представил, что он смотрит на приборную панель так же, как на меня, и удивился, почему он просто не разобьет ее вдребезги.

— Тогда почему, интендант, — допытывался он, — вы говорите о своих картах не сбрасывая, не снимая и, главное, не спрашивая, сколько карт нужно мне?

Я задумался.

— Я… мы… я хочу сказать, сэр, мы никогда раньше не играли в покер так, как сейчас.

— Вы играете в покер, не снимая колоду! — он вновь сел и устремил на меня свирепый взгляд. — И кто же изменил правила?

— Я не знаю, сэр. Мы просто… просто мы так играем. Он задумчиво кивнул. — А теперь скажите мне вот что, интендант: долго ли вы дежурили на камбузе в прошлый раз?

— Около часа, сэр.

— Около часа?

— Да, сэр, — и я поспешил объяснить, — была моя очередь. Он ничего не сказал, и до меня дошло, что эти дежурства не входят в обычный корабельный распорядок. Я быстро добавил:

— Это ведь не противоречит вашим приказам, не так ли, сэр? — Нет, — ответил он, — не противоречит. Его голос был приторен до отвращения. — Скажите, интендант, а кок не возражает против таких дежурств?

— О нет, сэр! Он даже благодарен нам за это. — Я знал, он думает о размере камбуза: там и двое — уже толпа. — Он знает, что так все будут доверять ему.

— Вы хотите сказать, что он не сможет вас отравить?

— Эээ… да, сэр.

— А теперь скажите, — продолжал он, и его голос стал еще слаще, — кто придумал, что он может вас отравить?

— Даже не знаю, капитан. Это пришло как-то само собой. Кок не против, — добавил я. — Он знает: если за ним постоянно наблюдают, никто не будет подозревать его. Все в порядке.

— Все в порядке… — снова повторил он за мной. Я очень хотел, чтоб он перестал все повторять за мной, как попугай, перестал так смотреть на меня.

— И давно ли у нас вахтенные офицеры приглашают свидетеля, заступая на вахту?

— Не могу сказать, сэр. Это вне моей компетенции.

— Не можете сказать? Так подумайте, подумайте хорошенько, интендант! Вы когда-нибудь раньше, до этого рейса, несли вахту на камбузе, видели офицера, требующего свидетеля, чтобы принять вахту, или игроков в покер, играющих без прикупа?

— Ммм… нет, сэр. Не думаю. Должно быть, раньше мы просто не додумывались до этого.

— И никогда раньше у нас на борту не было мистера Костелло, да?

— Не было, сэр. Я думал, он хочет спросить что-то еще, но он только сказал: — Хорошо, интендант. Это все. Я вышел и пошел к себе в корму, озадаченный и огорченный. Капитану не следовало намекать на мистера Костелло. Мистер Костелло прекрасный человек. Как-то капитан поспорил с ним. Это было в комнате отдыха, они кричали друг на друга; точнее, кричал только капитан, мистер же Костелло — нет. Это был большой добродушный человек с мягким голосом и открытым лицом. Открытым и честным. Раньше, на Земле, он был Триумвиром, самым молодым из всех, как он нам рассказывал.

Вы не представляете, каким энергичным мог быть этот добродушный человек! Триумвиры назначаются пожизненно, но мистера Костелло и это не удовлетворило. Понимаете, он должен был постоянно двигаться вперед. Все время кого-то наставлять, пожимать руки всем вокруг, быть вместе с людьми. Он любил людей.

Не знаю, отчего капитан не переносит его. Мистер Костелло всем нравится. И потом, он ведь сам не играет в покер, так чего ради ему волноваться, как мы играем? Он не питается с камбуза, у него в каюте были собственные запасы, так какая ему печаль, если кок отравит кого-нибудь? Но он заботится о нас. Он любит людей. Как бы то ни было, в покер лучше играть без прикупа. Покер — хорошая игра, но с плохой репутацией. «Из-за чего, по-вашему, эта плохая репутация? Из-за мухлежа. А как мухлюют в покере? При раздаче карт, и никак иначе. Если шулер знает, какие карты у него, он знает, что нужно дать другим для своей выгоды. Прекрасно! Откажитесь от сдач, и вы избавитесь от шулеров в девяти случаях из десяти. Избавьтесь от жульничества, и честный человек сможет доверять партнеру.

Вот что говорил нам мистер Костелло. И беспокоился он вовсе не о себе. Сам он не играл в карты.

Я вошел в комнату отдыха, там сидели мистер Костелло и третий помощник. Когда я вошел, мистер Костелло встретил меня широкой улыбкой и помахал мне рукой.

— Входите, садитесь, интендант, — сказал он, — завтра я схожу с корабля. Вряд ли у нас еще будет случай поговорить.

Я уселся. Третий помощник закрыл книгу, что лежала на столе, и убрал ее на колени.

Мистер Костелло рассмеялся:

— Ну же, третий, покажите интенданту. Вы вполне можете доверять ему, он хороший парень. Я горжусь, что лечу вместе с ним.

Третий поколебался, а потом поднял книгу с колен. Это был Космический Кодекс с комментариями. Каждый офицер, чтобы получить патент, должен долго его зубрить. Но эта книга не из тех, что помогут вам скоротать время.

— Третий объяснял мне, что может и чего не может капитан, — сказал мистер Костелло.

— Да, вы спрашивали меня, — ответил третий помощник.

— А теперь — минуточку, — произнес мистер Костелло, — теперь — одну минуточку.

Это была одна из его привычек. Она была его неотъемлемой частью, как небольшая лысина на макушке, широкая улыбка, как манера склонять голову набок и переспрашивать, если он не расслышал, что вы сказали.

— Минутку. Вы же хотели показать этот параграф?

— Да, мистер Костелло, — сказал третий.

— Вы хотите преодолеть ограничения, налагаемые на вашу свободную волю капитанской властью, правильно?

— Да, пожалуй, — ответил третий. — Да, конечно.

— Конечно, — со счастливым видом повторил мистер Костелло. — Прочитайте интенданту тот параграф, который вы только что читали мне.

— Тот, что вы нашли?

— Вы знаете, какой. Вы сами мне его прочли, верно?

— О-оо, — протянул третий. Он взглянул на меня как-то неуверенно, потом обратился к книге.

Мистер Костелло положил на нее свою ладонь.

— Не трудитесь читать, — сказал он, — вы должны помнить это наизусть.

— Да, я помню, — согласился третий. — Это что-то вроде гарантии на тот случай, если капитану власть ударит в голову. Считается, что нельзя исключать возможность безрассудных действий со стороны капитана, и тогда команда решает, насколько он вменяем. Если на капитанском мостике сумасшедший, команда имеет право выбрать офицера и послать его к капитану для проверки. Если капитан против или если команда недовольна результатами, она имеет право заточить капитана в каюте и взять корабль в свои руки.

— Кажется, я слышал об этом, — сказал я, — но капитан тоже имеет свои права. Я хочу сказать, что команда сразу же должна доложить обо всем по косморадио, тогда капитана и команду рассудят в ближайшем порту.

Мистер Костелло с уважением посмотрел на нас и покачал своей большой головой. Когда он считал вас молодцом, вы бывали счастливы.

Третий посмотрел на часы и встал.

— Заступаю на дежурство. Пойдете со мной, интендант?

— Я бы хотел немного поговорить с ним, — сказал мистер Костелло. — Вы не могли бы найти другого свидетеля?

— О, конечно, если вам угодно, — ответил третий.

— Так вы найдете кого-нибудь?

— Обязательно, — заверил помощник.

— Самый безопасный корабль из всех, что я видел, — сказал мистер Костелло. — Здесь каждый уверен, что вахтенный не получит плохих приказов.

Я и сам так считал и только удивлялся, почему мы раньше до этого не додумались. Я видел, как третий помощник вышел и встал на его место. Я ощущал и гордость, и радость, и восхитительную защищенность — ведь со мной, простым интендантом, хотел поговорить мистер Костелло, бывший Триумвир.

Мистер Костелло одарил меня широкой улыбкой и кивнул в сторону двери:

— Этот молодой человек далеко пойдет. Хороший парень. Вы все здесь — хорошие парни.

Он подогрел кофейник и передал мне:

— Кофе, — сказал он, — мой собственный сорт. Всегда пью только этот.

Я глотнул — кофе был замечательный. Удивительный человек. Он сидел и лучезарно улыбался мне, пока я пил.

— Что вы знаете о Боринкуине? — поинтересовался он. Я рассказал все, что знал. Боринкуин — чудесная планета, «четыре девятки Земли», это означает, что климат, гравитация, атмосфера и экология составляют 0,9999 земных. Известно всего шесть таких планет. Я рассказал, что там один город, а основное занятие жителей — охота с капканами. Верхнюю одежду они шьют из меха гланкеров. Она отсвечивает зеленым на белом фоне и теплым цветом тлеющих угольков — на синем. Вы можете взять целое пальто, свернуть его, и оно уместится в ладонях, до того оно легкое. Такой мех — идеальный груз для космических кораблей.

Конечно, на Боринкуине теперь много и всякого другого редкие изотопы в слитках, пищевые продукты, лекарственные травы. Полагаю, истощись торговля мехом гланкеров прямо сейчас, Боринкуин сохранит свое значение. Но именно мех привлек первопоселенцев, мех первое время поддерживал город, и до сих пор половина населения живет в дикой местности и ставит капканы.

Мистер Костелло слушал меня так, что я не мог не уважать его. Помню, я кончил словами: — Мне жаль, что вы сходите, мистер Костелло; Мне бы хотелось подольше общаться с вами. Я хочу навестить вас на Боринкуине, когда мы туда прибудем, хотя не думаю, что у такого человека, как вы, много свободного времени.

Он опустил свою большую ладонь на мою руку:

— Интендант, даже если у меня не будет времени, когда вы прибудете, я сотворю его. Слышите?

Да, он умел делать людей счастливыми. А потом, представляете, он пригласил меня в свою каюту. Он усадил меня, налил мне полный бокал слабого красного вина со странным коричным ароматом и показал кое-что из своих вещей.

Он был истинным коллекционером. У него хранились несколько цветных листочков бумаги. Он мне объяснил, что они назывались марками и использовались до Космической Эры для оплаты бумажных писем. Он говорил, что где бы он ни был, одна из этих вещей неизменно приносит ему удачу. Еще у него были драгоценности, не кольца и украшения, а одни камни плюс занимательная история о каждом из них.

— Тот, что вы держите, — говорил он, — стоил одному королю жизни и половины такой огромной империи, как Объединенная Земля. А вот этот камень так хорошо охраняли, что большинство людей толком не знали, существует он вообще или нет. На немосновывалась целая религия. Потом он ушел с Земли, и вместе с ним ушла религия.

Удивительно было это чувство близости с человеком, который был так богат, и в то же время сердечен, словно ваш любимый дядюшка.

— Если вы дадите гарантию, что переборки звуконепроницаемы, я покажу вам кое-что еще из своей коллекции, — добродушно сказал он.

— Строители кораблей хорошо усвоили, — успокоил я его, что человеку иногда надо побыть наедине с собой.

Он по привычке склонил голову на бок:

— Еще разок, пожалуйста.

— Иногда человеку просто необходимо быть наедине с собой, — повторил я, — короче, большая у вас каюта или маленькая, дорогая или дешевая, но корабельные переборки строятся так, чтобы человек мог побыть в одиночестве.

— Прекрасно, — сказал он, — сейчас я покажу вам эту штуку.

Он отпер портфель, открыл его и вытащил из маленького внутреннего отделения коробочку, куда могли бы уместиться карманные часы. Она была квадратной, с красивой решеткой наверху и двумя маленькими серебряными кнопками сбоку. Он нажал на одну из них и с улыбкой повернулся ко мне. Я почувствовал себя не в своей тарелке, потому что в каюте раздался голос капитана, такой же громкий, — как если бы он был рядом с нами. И знаете, что он говорил?

— Моя команда сомневается в моем здравом уме, — говорил он. — Можете быть уверены, если хоть один человек на борту подвергнет сомнению мои права, он быстро выучит, что хозяин тут я, даже если ему придется учить это под дулом.

Меня удивил не столько голос, сколько слова, и особенно удивило, что я сам недавно слышал, как капитан их говорил в споре с мистером Костелло. Я хорошо помнил эти слова, ведь я вошел в комнату отдыха в тот момент, когда капитан начал кричать.

— Мистер Костелло, — говорил он тогда резким и сильным голосом, — хоть вы считаете, что моя команда сомневается в моем здравом уме… — Остальное, насколько я помню, звучало так же, как и на записи мистера Костелло.-…даже если ему придется учить это под дулом. Это, сэр, относится к пассажирам; у команды есть законные методы.

Я хотел напомнить мистеру Костелло, как именно звучали последние слова капитана, но раньше, чем я открыл рот, он спросил:

— Теперь скажите, интендант — это голос капитана корабля?

— Верно. Если не его, то я не интендант, — ответил я. — Я слышал, как он говорил это.

Мистер. Костелло хлопнул меня по плечу:

— У вас хороший слух, интендант. Как вам нравится моя маленькая игрушка?

Он показал мне механизм, скрытый в ювелирной булавке, которую он носил на пиджаке, тончайший проволочный волосок тянулся к пусковой кнопке в боковом кармане.

— Моя любимая коллекция, — произнес он. — Голоса. Любого, в любое время, в любом месте.

Он взял булавку, вытащил из оправы крохотную бусинку, вставил ее в коробочку и нажал кнопку.

Я услышал свой собственный голос.

— Мне жаль, что вы должны сойти, мистер Костелло. Мне бы хотелось подольше общаться с вами.

Я рассмеялся. Это была самая удивительная штука из всех, что я слышал.

Я, помнится, подумал, что мой голос попал в одну коллекцию с голосом капитана и один космос знает с какими великими и знаменитыми людьми.

У него был и голос третьего помощника.

— На капитанском мостике сумасшедший. Команда недовольна.

Все-таки интересно побывать у него в гостях. Потом он попросил меня выправить его таможенные документы. И я пошел к себе, чтобы взять их. В течение всего полета документы пассажиров хранятся в сейфе интенданта. Я с удовольствием взглянул на бумаги мистера Костелло. Их было больше, чем у большинства людей.

Я обнаружил среди них бумагу из Земного Центра, она просто взбесила меня. Я решил, что это ошибка. Это был приказ «О полной информации», он обязывал официального консула каждые шесть месяцев сообщать на Землю о деятельности мистера Костелло.

Я принес документы мистеру Костелло, и он сказал, что это и вправду ошибка. Я вырвал приказ из паспортной книжки и вклеил официальную заметку о случайной порче страницы в проштампованной визе. За это он дал мне очень красивый синий самоцвет.

Тогда я сказал:

— Лучше не надо: мне не хочется, чтобы вы думали, будто я беру взятки с пассажиров.

Он засмеялся, положил одну из бусинок в свой аппарат, и оттуда раздался мой голос:

— Я беру взятки с пассажиров. Он был большим шутником.

Мы стояли на Боринкуине четыре дня. Ничего не происходило, кроме того, что я был занят. Это один из минусов интендантской службы. В космосе вы неделями маетесь от безделья, а потом, в космопорте, оказываетесь так завалены работой, что не можете поднять головы.

По-настоящему это никогда меня не волновало. У меня есть математические способности, и я горжусь своей работой, хотя, признаться, не слишком хорошо разбираюсь во всем остальном. Думаю, у каждого должна быть своя область, где он специалист. Я не смогу объяснить, как работают устройства, позволяющие космическим кораблям лететь быстрее света, но я никогда не доверю главному инженеру мои декларации межпланетных грузов или таблицы курса шкурок гланкеров к долларам Объединенной Земли.

На борт поднялся зануда с мандатом следователя Космического Флота и диктофоном, он велел мне и третьему помощнику пересказать множество бредовых историй для какого-то теста, уж не знаю, зачем. Следователи Флота постоянно делают уйму бесполезных и загадочных вещей.

Я поспорил с портовым агентом и сошел с корабля вместе с коком, чтобы немножко выпить. Потом пришлось сверхурочно работать, регистрируя нового третьего помощника, поскольку мне сказали, что старого переводят на «Корвет».

Да-а, это был рейс, после которого капитан ушел в отставку. Думаю, прошло его время:-он сделался каким-то нервным. Сходя с корабля, он бросил на меня такой жуткий взгляд, будто раздумывал, убить меня или разразиться слезами. Ходили слухи, что он ушел в бешенстве, угрожая команде оружием, но я не прислушивался к сплетням. Как бы то ни было, командующий портом назначил нового капитана. Меня это мало трогало, ибо не сулило сверхурочной работы.

Мы стартовали и совершили полный круг: Бутес — Сигма, Найтингейл — Карано и Земля — изделия из химического стекла, семена шо, сверкающие кристаллы, парфюмерия, музыкальные записи, шкурки глиззардов, обычный утиль в обычное время. Сделав круг, мы вновь опустились на Боринкуин.

Н-да, вы даже не поверите, что город может так сильно измениться в такой короткий срок. Боринкуин был милой, почти нетронутой планетой. На ней был лишь один крупный город и лагеря трапперов. Если вам нравилось общество, вы селились в городе и работали на фабрике или еще где-нибудь. Если вам это не нравилось, вы ставили капканы на гланкеров. На Боринкуине для каждого находилось дело.

Но на этот раз все было по-другому. Во-первых, на борт поднялся человек со значком Планетарного Правительства, чтобы — господи боже! — подвергнуть цензуре музыкальные записи, предназначенные для города, у него был мандат на это. Потом оказалось, что городские власти конфисковали склады — . мои склады — и превратили их в бараки.

А где были товары — шкуры и слитки на экспорт? Куда девать наш новый груз? Почему в домах, сотнях домов, расходящихся во все стороны и снабженных табличками новых контор, было полно призывников и добровольцев? Впервые с того времени, как я вышел в космос, мне пришлось запросить длительную остановку, чтобы собрать вещи.

Так я получил редкую возможность побродить по городу. На это стоило взглянуть! Казалось, все ушли из домов. А большие здания превратились в пустые раковины, заполненные несчетными рядами матрасов. Поперек улицы были протянуты транспаранты:

«Ты человек или одиночка?»

«Один камень — еще не дом!»

«Дьявол боится толпы!»

Все это ничего мне не говорило. Потом я заметил белую надпись на стеклянной двери закусочной —

«Трапперам не входить»

— и счел это самым большим изменением.

На улицах не было охотников — ни одного. А ведь они считались одной из главных туристских достопримечательностей Боринкуина — одетые в мех гланкеров, с развевающимися при ходьбе «крыльями» и широко расставленными глазами, каких не встретишь даже у потомственных астронавтов. Надписи

«Трапперам не входить»

были везде: на магазинах, ресторанах, отелях и театрах.

Я стоял на углу улицы, смотрел вокруг, гадал, какого черта тут произошло, и тут меня окликнул из патрульной машины местный полицейский. Я не расслышал и лишь пожал плечами. Он развернулся и подъехал ко мне:

— В чем дело, деревенщина? Потерял капкан?

— Что? — переспросил я. Он продолжал: — Если будешь бродить в одиночестве, — продолжал он, мы посадим тебя в одиночку, и она будет для тебя в самый раз. Я только таращил на него глаза. И тут, к моему удивлению, из патрульной машины высунулся второй полицейский. Из одноместной-то машины! Представляю, как им было удобно на ходу.

— Где твой капкан, парень? — крикнул второй.

— У меня нет капканов, — сказал я и указал на величественную башню корабля, что поднималась над космопортом. — Я интендант с этого корабля.

— Господи! — сказал первый. — Я должен был узнать. Слушай, космолетчик, ты бы лучше шел с кем-нибудь, иначе на тебя может напасть толпа. У нас не любят одиночек.

— Не понимаю. Я же просто…

— Я беру его, — сказал кто-то. Я обернулся и увидел высо кую женщину, она стояла у открытой двери одного из пустых домов.

— Я вернулась забрать кое-какие вещи, — сказала она. — А когда собрала все, не оказалось никого, чтоб идти со мной. Я целый час жду здесь кого-нибудь.

— Ты ведь знаешь, когда- лучше ходить сюда, — заметил полицейский.

— Знаю, знаю. Я только хотела забрать вещи, я не собиралась оставаться, — она вытащила мешок и выставила перед собой. — Только забрать свои вещи, — испуганно повторила она.

Полицейские переглянулись.

— Ладно. Но следи за собой. Пойдешь вместе с интендантом. Лучше объясни ему все, похоже, он не знает, в чем правда.

— Хорошо, — сказала она с благодарностью в голосе. Патрульная машина взвыла и потащила дальше свой двойной груз. Я посмотрел на женщину. Она не была хорошенькой, наоборот, казалась мрачной и туповатой.

— Теперь все будет в порядке. Идемте.

— Куда?

— В Центральные Бараки, конечно. Там теперь большинство.

— Я должен вернуться на корабль.

— О, дорогой, — сказала она несчастным голосом, — прямо сейчас?

— Нет, не сразу. Я схожу с вами в город, если хотите. Она подняла свою ношу, но я взял у нее мешок и взвалил на плечо.

— Здесь что, все спятили? — мрачно спросил я.

— Спятили? — она двинулась вперед, я следом. — Не думаю.

— Но вот это все! — настаивал я, указывая на плакат, гласивший: «У лестницы не бывает одиночных пролетов». — Что это значит?

— Только то, что написано.

— Много придется сделать, чтобы объяснить…

— А-ааа, — произнесла она, — вы хотите спросить, что это означает? — Она странно посмотрела на меня. — Мы узнали новую правду о человечестве. Хорошо, постараюсь объяснить, как вчера объясняли Люсили.

— Кто это, Люсиль?

— Люсили, — сказала она слегка шокированно. — Я думаю, на самом деле она одна, хотя, само собой, в студии в это время есть еще кто-нибудь, — добавила она быстро, — но по трайдио появляются четыре Люсили и говорят они разом, как в хоре.

— Продолжайте, — сказал я, когда она замолчала. — До меня медленно доходит.

— Вот что они говорят. Они говорят, что в одиночестве человек ничего, не может сделать. Нужны сотни пар рук, чтоб построить дом, десятки тысяч — чтоб построить корабль. Они говорят, что одна пара рук не просто бесполезна — она вредна. Человечество состоит из многих частей. Ни одна из них не может быть интересна сама по себе. Любая часть, желающая идти самостоятельно, наносит вред основной части, которая могла бы стать великой. И мы следим, чтобы никто не отделялся. Что хорошего было бы для руки, если бы ее пальцы решили стать самостоятельными?

— И вы верите в это… э… как вас зовут?

— Нола. Верю ли? Но это же правда! Разве вы не видите, что это правда? Каждый знает, что это так!

— Хорошо. Может, это и правда, — неохотно сказал я. — Но что вы делаете с теми, кто хочет жить сам по себе?

— Мы помогаем им.

— Предположим, они не хотят помощи?

— Тогда они — трапперы, — решительно сказала она. — Мы выгоняем их обратно в лес, откуда они и пришли, эти злые одиночки!

— Хорошо, но как же быть с мехом?

— Никто больше не носит мех. Вот значит, что случилось с нашим товаром. А я подумал, эти бюрократы-дилетанты потеряли его где-нибудь. Она произнесла, словно про себя; — Все грехи начинаются в тоскливой тьме. Я посмотрел вперед и увидел, что она просто прочла очередной транспарант. Мы завернули за угол, и я зажмурился от яркого света. Это был один из наших складов. — Это Центральные Бараки, — сказала она. — Хотите взглянуть? — Пожалуй. Я пошел за ней ко входу. У ворот сидел мужчина. Нола подала ему карточку, он отметил ее и вернул женщине. — Посетитель, — сказала она, — с корабля. Я показал парню карточку интенданта, и он произнес: — 0'кей, но если захотите остаться, вы должны будете зарегистрироваться. — Я не хочу оставаться. Я должен вернуться, — ответил я и последовал за Нолой. Помещение было забито до предела. Остались только те вертикальные перегородки, без которых рухнуло бы перекрытие. Здесь не было укромных уголков, ниш, драпировок, навесов, Должно быть, тут были тысячи две кроватей, коек и матрасов, стоящих бок о бок дт самой двери так, что между ними с трудом прошла бы рука.

Свет слепил глаза. Мощные лампы изливали желтоватое пламя на каждый квадратный дюйм площади.

— К свету привыкают, — сказала Нола. — После нескольких ночей вы уже не замечаете его.

— Свет никогда не выключают?

— Никогда, дорогой! Я посмотрел в угол. Душ, ванны, раковины выставлено вдоль стены. Нола проследила за моим взглядом:

К этому тоже привыкают. Лучше держать все открытым, чем дать дьяволу шанс единой минутой уединения. Так говорят Люсили. Я положил мешок и сел на него, думая только об одном. — Чья это идея? С чего все началось? — Это Люсили, — неуверенно сказала она. — А кто до них, не знаю. Люди только начинают выполнять это. Кто-то купил склады… нет, был голод… нет, не знаю, — сказала она, изо всех сил стараясь вспомнить. Она села рядом со мной. — Вообще-то, вначале многие не хотели этого, — она оглянулась. — И я не хотела. Я хочу сказать, по-настоящему не хотела. И те, кто верил, и те, кто делал вид, что верит — все так или иначе пришли сюда, — она махнула рукой.

— А что случилось с теми, кто не захотел жить в бараках?

— Люди злились на них. Они теряли работу, школы не принимали их детей, в магазинах отказывались учитывать их рационные карточки. Потом полиция стала забирать их, вот как сегодня — вас, — она вновь оглянулась вокруг, — Все случилось очень быстро.

Я отвернулся от нее, но обнаружил, что вновь уставился на всю эту сантехнику. Потом вскочил.

— Я должен идти, Нола. Спасибо за помощь. Да, как же я доберусь до корабля, если полиция забирает всех одиночек?

— О, вы просто скажите парню у ворот. Там люди ждут возможности выйти в вашу сторону. Всегда кто-нибудь ждет, чтобы куданибудь пойти.

Она вышла со мной. Я переговорил с человеком у ворот, и Нола пожала мне руку. Я встал у маленького стола, Нола тоже. Потом она подошла к какой-то женщине и они вместе пошли в барак. Страж ворот подтолкнул меня к появившейся группе, собиравшейся выходить.

— Север! — крикнул он. Мне достался маленький толстый человечек с испорченными зубами, который всю дорогу молчал. Мы эскортировали друг друга две трети пути в космопорт, а потом он свернул на фабрику. В одиночестве я испуганно промчался оставшуюся часть пути, чувствуя себя преступником. Я поклялся никогда больше не ходить в этот сумасшедший город.

На следующее утро, едва рассвело, в бронированном автомобиле, с эскортом из шести двухместных патрульных машин прибыл сам мистер Костелло!

Как было здорово вновь увидеть его! Он был таким же, как раньше: большой, красивый и добродушный. Он был не один. Весь угол на заднем сиденье занимала самая красивая блондинка из всех, которые когда-либо лишали меня дара речи. Она почти не говорила, только временами поглядывала на меня и слегка улыбалась, потом смотрела то в окно автомобиля, чуть покусывая нижнюю губу, то на мистера Костелло и совсем не улыбалась.

Мистер Костелло не забыл меня. У него была такая же бутылка красного вина, что и раньше, он предался воспоминаниям, словно был моим дядюшкой. Мы совершили что-то вроде экскурсии. Я рассказал о прошлом вечере, о визите в Центральные Бараки, и он очень радовался. Он был уверен, что мне там понравилось. А я все время прикидывал, нравится мне это или нет.

— Думайте об этом! — сказал он. — Все человечество — союз одиночек. Вы знаете о принципе кооперации, интендант?

Поскольку я думал слишком уж долго, он сказал:

— Вы знаете. Два человека, работающие вместе, могут произвести больше двух, работающих поодиночке. Верно? А что будет, если тысячи, миллионы работают, спят, едят, думают, дышат вместе?

То, что он говорил, звучало здорово. Мистер Костелло взглянул через плечо, и его глаза слегка расширились. Он нажал на кнопку, и водитель мягко остановил машину.

— Взять его, — сказал мистер Костелло в микрофон, который был перед ним.

Две патрульные машины помчались по улице и с двух сторон зажали какого-то мужчину. Тот метнулся вправо, потом влево, но патрульные схватили его и сбили с ног.

— Бедняга, — произнес мистер Костелло и нажал на кнопку «Вперед». — Некоторые из них упрямо не желают учиться.

Я решил, что он слишком это переживает. Не знаю, как блондинка. Она просто не смотрела в ту сторону.

— Вы мэр? — спросил я его.

— Нет-нет, — ответил он. — Я что-то вроде посредника. Немного — то, немного — это. Я могу вывести этот мир из трудного положения.

— Из трудного положения?

— Интендант, — доверительно сказал он, — теперь я гражданин Боринкуина. Эта земля приняла меня, и я ее люблю. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей. Цена меня не волнует. Эти люди нашли истину, интендант. Это внушает мне благоговение, делает меня смиренным.

— Я…

— Говори, парень. Я твой друг.

— Я ценю это, мистер Костелло. Да, что я хотел сказать… Я видел Центральные Бараки и все остальное. Это не укладывается в моей голове. Я не знаю, хорошо это или нет.

— Придет время, придет время, — сказал он сильным и мягким голосом. — Никто не должен принуждать людей уверовать в истину, верно? В настоящую истину! Человек должен найти ее сам.

— Да, — согласился я. — Да, наверное, это так и есть. Иногда трудно было ответить ему. Автомобиль остановился между зданиями. Женщина стала еще сдержаннее. Мистер Костелло собственноручно открыл ей дверцу. Она вылезла. Он легонько ударил, по кнопке трайдео.

— Работай хорошенько, Люсиль, хорошенько. Я буду смотреть. Она серьезно посмотрела на него, мимолетно улыбнулась мне, потом к ней подошел какой-то мужчина, и они вошли в здание.

Мы поехали дальше. — Это самая красивая женщина, какую я видел, — произнес я. — Вы понравились ей, интендант, — сказал он. Я задумался. Это казалось невероятным. — Хотели бы вы заполучить ее? — спросил он. — О-о-о, еще бы, — протянул я. Но она не захочет. — Интендант, я обязан вам и хотел бы отплатить. — Вы ничего не должны мне, мистер Костелло! Мы выпили еще немного вина. Большая машина медленно скользила по дороге в космопорт.

— Мне нужна помощь, — сказал, наконец, мистер Костелло. — Я знаю вас, интендант. Вы как раз тот человек, что-мне нужен. Говорят, вы математический гений.

— Ну, не совсем, мистер Костелло. Только цифры, статистика, переводные таблицы и тому подобное. Я ничего не понимаю в астронавигации или теоретической физике. Но у меня лучшая работа, на какую я мог рассчитывать.

— Нет, не лучшая. Буду откровенен. Сами понимаете, мне не нужно большей власти на Боринкуине, чем я получил. Но люди давят на меня. Они хотят порядка, мира и аккуратности. Они хотят быть такими же красивыми и аккуратными, как один из ваших многочисленных отчетов. Я могу прекрасно организовать их, но, чтобы держать их в руках, нужны такие аккуратные мозги, как у вас. Мне нужна статистика: от дат рождения до дат смерти, я хочу знать их, чтобы вырабатывать политику. Мне нужен учет калорий и рационирование для правильного распределения продовольственных запасов. Я хочу… в общем, вы знаете, чего я хочу. Раз дьявол обнаружен…

— Какой дьявол?

— Трапперы, — мрачно сказал он.

— Они действительно вредят горожанам? Он взглянул на меня, явно шокированный.

— Они уходят из города, проводят целые недели наедине с собой, со своими вредными мыслями. Это блуждающие, дикие клетки в организме человечества. Их нужно уничтожить.

Я не мог не вспомнить о своем товаре.

— А как же торговля мехом? Он посмотрел на меня так, будто я сморозил адскую чушь. — Мой дорогой интендант, — терпеливо объяснил он, — не поставите же вы прибыль от нескольких шкурок выше бессмертной души народа?

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Мистер Костелло настойчиво продолжал: — Это только начало, интендант. Боринкуин — только трамплин. Этот великий союз — Человечество — станет известен по всей Вселенной!

Он закрыл глаза. А когда открыл, трубного голоса уже не было, он говорил прежним дружеским тоном.

— Вы и я, мы покажем им, как это сделать, а, парень? Я наклонился вперед, чтоб разглядеть верхушку сверкающей иглы нашего корабля.

— У меня работа, и мне она нравится. Но… мой контракт истекает через четыре месяца.

Машина въехала на территорию космопорта и захрустела колесами по шлаку.

— Думаю, я могу положиться на вас, — проникновенно сказал мистер Костелло и засмеялся. — Помните ту маленькую шутку, интендант?

Он щелкнул выключателем и неожиданно кабину заполнил мой голос:

— Я беру взятки с пассажиров.

— А, это, — сказал я и даже выпустил одно «ха» из длинного «ха-ха-ха», пока до меня не дошло, к чему он клонит. — Мистер Костелло, вы ведь не используете это против меня?

— А что я буду иметь за это? — удивленно спросил он. Мы подъехали к кораблю. Мистер Костелло вышел вместе со мной, протянул мне руку. Она была теплой и дружественной.

— Если переменишь мнение об интендантской службе, когда истечет твой контракт, сынок, позвони мне по полевому телефону. Тебя сразу же соединят со мной. Думай об этом. Думай до возвращения на Боринкуин. Вот твой срок.

Он пожал мне руку так сильно, что я сморщился.

— Ты ведь не собираешься думать дольше, верно, мой мальчик?

— Пожалуй, нет, — ответил я. Он сел на переднее сиденье, рядом с шофером, и уехал. А я стоял, глядя ему вслед, и когда машина превратилась в темное пятнышко, более-менее пришел в себя. Я стоял в одиночествеу пусковой установки и чувствовал себя совершенно беспомощным. Я повернулся и побежал в тамбур, спеша оказаться поближе к людям. В этом рейсе мы везли сумасшедшего. Его звали Хайнес. Он был консулом Объединенной Земли на Боринкуине и возвращался домой для отчета. Первоначально у него не было трудностей, поскольку дипломатические паспорта обрабатываются быстро. На пятую вахту со времени старта с Боринкуина он постучал в мою дверь. Одиночество угнетало меня, и я был рад его обществу.

Но он не был хорошим собеседником, он был ненормальным. В первый раз он ввалился в мою каюту и сказал:

— Надеюсь, вы не против, интендант. Если я не расскажу об этом кому-нибудь, я сойду с ума.

Он сел на край моей койки, опустил голову на руки, долго раскачивался из стороны в сторону, а потом извинился и вышел. Сумасшедший, уверяю вас.

Но вскоре он пришел опять. Я думаю, вы никогда не слышали подобного бреда.

— Знаете вы, что случилось на Боринкуине? — допытывался он. В ответе он не нуждался. У него был свой ответ. — Я расскажу вам, в чем дело. На Боринкуине все сошли с ума.

Я взялся за работу, хотя в космосе ее было не так уж много, но Хайнес не мог выкинуть Боринкуин из головы. Он говорил:

— Вы не поверите, если сами не видели этого, — говорил он. — Первый маленький клин был загнан именно в то место, где еще могла быть рознь — между горожанами и трапперами. Между ними никогда не было конфликтов, никогда! И вдруг трапперы оказались опасными. Как это случилось? Почему? Бог его знает! Сначала смехотворные попытки доказать, что они-де оказывают на город нездоровое влияние. Смех, да и только! Как прикажете понимать такой вздор? Дальше — больше. Вам не требовалось доказывать, что траппер совершил что-то незаконное. Нужно было только доказать, что он траппер. Этого было достаточно! А потом… как можно было предусмотреть подобное сумасшествие?! — пронзительно кричал он. — Начали хватать каждого, кто хотел быть самостоятельным, их приравнивали к трапперам. Все это случилось так быстро… пока мы спали. Все вдруг начали бояться даже краткого одиночества. Они покинули свои дома и выстроили бараки. Все боялись всех, боялись, боялись… Знаете, что они сделали? Они сожгли картины, все картины на Боринкуине, которые смогли найти. А те немногие, что остались художниками! Я видел их. Они работают вдвоем или втроем одновременно, на одном холсте.

Он плакал. Просто сидел и плакал.

— В магазинах есть продовольствие. Поспели зерновые. Бегают грузовики, летают самолеты, учат школы. Желудки набиты, машины вымыты, люди богатеют. Я знаю человека по имени Костелло, он несколько месяцев как с Земли, а может, около года, так он уже владеет половиной города.

— Я знаю мистера Костелло, — сказал я.

— Знаете? Как так? Я рассказал о нашем рейсе с мистером Костелло. Хайнес отшатнулся от меня: — Так это были вы!

— Кто? — в замешательстве спросил я. — Человек, который свидетельствовал против своего капитана, сверг его, заставил уйти… — Я не делал ничего такого.

— Я консул. Я проводил расследование, парень! Я был там! Запись капитанского голоса, как он грозит команде оружием, если она отвергнет его. Потом ваши показания, заявление, что это голос капитана, что вы присутствовали, когда он говорил это. И заявление третьего помощника о том, что на капитанском мостике все из рук вон плохо. Парень отрицает, но голос-то был его.

— Подождите, подождите, — сказал я. — Я не верю. Должен же быть суд. Суда не было, меня никто никуда не вызывал!

— Суд был, идиот! Но капитан стал бредить о покере без прикупа, о команде, опасающейся, что кок их отравит, о людях, желающих иметь свидетеля при смене вахт. Подобного бреда я никогда не слышал! Капитан неожиданно выложил все это. Он был стар, болен и измучен. Он винил во всем Костелло, а тот уверял, что получил записи от вас.

— Мистер Костелло не мог так поступить! — взъелся я на мистера Хайнеса. Я рассказал ему о мистере Костелло, какой это замечательный человек. Он стал говорить, как мистера Костелло изгнали из Триумвирата за попытку помешать Верховному суду, но это была явная ложь, и я не желал ее слушать. Я рассказал о покере, как мистер Костелло спас нас от жульничества, как он спас нас от отравления, как он обеспечил безопасность корабля. Я помню, как Хайнес смотрел на меня.

— Что случилось с человеком? — шептал он. — Что мы сделали с собой в эти столетия мира, доверия, сотрудничества и бесконфликтности? Здесь человек не доверяет человеку, всей тонкой кожей ждет укуса вампира, везде ждет ненависти и гибели… — Господи! — неожиданно закричал он на меня. — Знаете, что меня поддерживало?

Мысль, что несмотря на весь этот бред, всю эту глупость, идея об едином человечестве была на Боринкуине главным нравственным принципом. Я ненавидел его, но раз это был принцип — уважал. Но этот Костелло, который не играет в карты, но использует ваш страх, чтоб изменить покерные правила, Костелло, который не питается с вами, но заставляет вас бояться отравления; Костелло, который знает о трех столетиях безопасных межзвездных полетов, но заставляет вахтенного офицера сомневаться в самом себе, если нет свидетелей; Костелло, незаметно манипулирующий вами!

Господи! Костелло заботился не о вас! И это не было нравственным принципом! Костелло распространял страхи когда угодно, где угодно и только для своей выгоды! Он выбежал, плача от ярости и ненависти. Признаться, я был ошеломлен. Возможно, его рассказ озадачил бы меня, но Хайнес покончил с собой, так и не долетев до Земли. Сумасшедший, вот и все.

Мы завершили круг точно по расписанию, словно пригородный монорельс. Погрузка, выгрузка, старт, полет и посадка. Запасы топлива, оплата счетов, декларации грузов. Еда, сон, работа. По поводу смерти Хайнеса было проведено расследование. Мистер Костелло, как только узнал об этом, прислал космограмму с соболезнованиями. На следствии я ничего не говорил, кроме того, что мистер Хайнес был сильно расстроен, а в таком состоянии с человеком всякое может случиться. Мы наняли второго инженера, он хорошо играл на гармонике. Один из пассажиров сошел на Корано. Все было по-прежнему, но я готовился уйти и уже написал заявление о расторжении контракта.

Мы вновь достигли Боринкуина, но там оказался Космический Флот Объединенной Земли. Никогда не думал, что в нем так много кораблей. Нам приказали сменить курс. Вот он, Флот во всей своей красе: одни приказы и никакой информации. Боринкуин молчал, внизу, похоже, шло сражение. Из-за карантина мы не могли ни получить, ни передать никакой информации. Это бесило капитана, а ему еще пришлось использовать часть груза на топливо, что испортило мои документы больше, чем обычно. Свое заявление я спрятал до поры до времени.

Мы подошли к Сигме и провели там пару дней, а потом, как всегда, пошли обратно. Точно по расписанию на курсе появился Найтингейл.

Там меня ждал сам Барни Роутиль, он служил врачом на моем первом корабле много лет назад, когда я только-только вышел из Академии. Теперь у него был животик, и он выглядел по-настоящему преуспевающим человеком. С дороги нам было не до веселья. Барни сел и как-то холодно посмотрел на меня. Я пошутил в том смысле, что Найтингейл — тесная планета. Я знал, что здесь у него большая практика и представить не мог, что он окажется в космопорте, в то же время, что и я.

— Я приехал сюда из-за тебя, — ответил он. Прежде, чем я смог разобраться, что к чему, он стал задавать. мне вопросы: что я делаю, да что я собираюсь делать.

— Я уже многие годы служу интендантом, — ответил я. — Почему ты считаешь, что я хочу заняться чем-нибудь другим?

— Просто интересуюсь. Мне тоже стало интересно. -1 Ладно, — сказал я. — Я еще не решил окончательно… в общем, у меня есть приглашение. В общих чертах я рассказал ему, какой большой человек на Боринкуине мистер Костелло, как ему хочется заполучить меня.

— Но приходится ждать. Вокруг Боринкуина кружит весь Космический Флот. Они не объясняют, почему. Но как бы там ни было, мистер Костелло поднимется на самый верх. Вот увидишь!

Барни раздраженно посмотрел на меня. Никогда не видел у него такого взгляда. Хотя нет, видел. Так смотрел старый капитан в день, когда сошел с корабля и подал в отставку.

— Барни, в чем дело? - спросил я. Он встал и указал через стеклянную дверь на белый монобиль, стоящий у станции.

— Пошли, — сказал он.

— Эээ… я не могу. Я получил…

— Пошли! Я пожал плечами. Работа или нет, это дело Барни, а не мое. В случае чего, он меня прикроет.

Барни подержал дверь открытой и вдруг сказал, словно прочел мои мысли:

— Я прикрою тебя. Мы забрались в монобиль и рванули с места. — Куда мы едем? Барни не отвечал, только правил машиной. Найтингейл — красивое место. Я думаю, одно из самых красивых, если не считать Сигму. Оно соответствует Объединенной Земле на все сто процентов. Это единственная планета, не обладающая никакими политическими правами. Найтингейл настоящий сад, он и содержится для этих целей.

Мы поднялись на гору, потом спустились по извилистой дороге, обсаженной настоящими итальянскими тополями с Земли. Внизу виднелось маленькое озеро с песчаным берегом. И никаких людей.

Дорога повернула, ее пересекла желтая полоса, потом красная, а после этого — прозрачная мерцающая завеса. Она тянулась во все стороны, далеко, насколько хватало взгляда.

— Силовая ограда, — пояснил Барни и резко нажал на кнопку.

Завеса исчезла с дороги, но осталась по сторонам. Мы миновали ее, и она закрылась за нами. Потом мы съехали с холма к озеру. На нашей стороне пляжа стоял самый красивый коттедж, какой я когда-либо видел. Может, когда я состарюсь, мне дадут пожить в таком, или хоть наполовину таком домике.

Барни не дал мне толком разглядеть это архитектурное чудо.

— Иди, — сказал он. Я удивленно посмотрел на него, и Барни указал мне, куда надо идти. Внизу у воды сидел мужчина большой, сильно загорелый, чем-то похожий на космический буксир. Барни махнул в его сторону, и я спустился вниз.

Человек поднялся и повернулся ко мне. У него были те же огромные, глубокие глаза, тот же звучный мягкий голос.

— Да это же интендант! Привет, старина! Вот ты и пришел наконец!

На какой-то миг мне стало неприятно. Потом я выдавил из себя:

— Привет, мистер Костелло. Он хлопнул меня по плечу. Потом схватил меня за руку и притянул поближе к себе. Он посмотрел на холм, где Барни что-то делал с машиной. Потом взглянул поверх озера и выше, на небо. Мистер Костелло понизил голос:

— Интендант, вы тот человек, который мне нужен. Я говорил это и раньше, верно? — он вновь оглянулся вокруг. — Мы сделаем это, интендант. Вы и я, мы попадем на самую вершину. Идемте со мной. Я хочу кое-что вам показать.

Он пошел на край пляжа. На нем были только плавки, но двигался и говорил он так, будто все еще владел бронированной машиной и шестью патрульными. Я плелся за ним.

Вдруг он выставил перед собой руку и остановил меня, а потом. опустился на колени.

— Смотрите, — сказал он, — кажется, что они одинаковы, правда? Вот так, сынок. Сейчас я покажу тебе…

Я посмотрел вниз. Он указывал на муравейник. Муравьи совсем не походили на земных. Они были больше размером, медлительнее, какие-то синие, да к тому же с восемью лапками. Они строили жилище из песка со слизью, прокладывали под ним ходы, так что гнездо поднималось над землей на дюйм или два и казалось стоящим на маленьких сваях.

— Они одинаково выглядят, одинаково работают, но сейчас… — говорил мистер Костелло, — сейчас ты увидишь.

Он открыл пластиковый мешок, что лежал рядом на песке. Вытащил из него мертвую птицу и еще что-то похожее на плотву с Корано, но размером с руку. Он положил птицу рядышком, а плотву в стороне.

Муравьи толпами помчались к птице, они толкались, ползали вокруг. Словом, занимались делом. Но двое или трое помчались к плотве, метались вокруг нее, что-то рыли. Мистер Костелло взял муравья с плотвы и бросил его на птицу. Тот перевернулся и, толкаясь среди других муравьев, помчался по песку обратно к рыбешке.

— Видите? Видите? — с энтузиазмом говорил он. — Смотрите дальше…

Мистер Костелло взял муравья с птицы и положил на плотву. Муравей не стал тратить времени и проявлять любопытство. Он повертелся, сориентировался и 'направился прямо к мертвой птице.

Я смотрел на синих муравьев, на плотву с двумя или тремя прожорливыми мусорщиками, на мистера Костелло.

— Понимаете, что я имею в виду? — с восхищением произнес он. — Один из тридцати питается не так, как другие. Нам больше ничего не нужно. Говорю вам, интендант, вы всегда найдете способ заставить большинство напасть на оставшихся.

— Но они не воюют!

— Подождите немного, — быстро сказал он. — Подождите. Нужно только втолковать тем, что едят птиц, что другие опасны для них.

— Но они же не опасны, — сказал я. — Они просто другие.

— Да какая разница, если вы сведете все к этому?! Мы напугаем большинство, и они убьют тех, других.

— Да, но почему, мистер Костелло?

— Ты мне нравишься, парень. — Он усмехнулся. — Я буду думать, а ты — работать. Я все тебе объясню. Они все выглядят одинаково. Однажды мы заставим тех выгнать этих, — он указал на меньшинство вокруг плотвы, — они будут знать, что есть плотву нельзя. Они будут беспокоиться, и сделают все, чтоб их не заподозрили в пристрастии к плотве. И когда они будут хорошенько напуганы, мы заставим их делать все, что пожелаем.

Он сидел на корточках и наблюдал за муравьями. Потом взял любителя плотвы и бросил на птицу. Я встал.

— Ну, мне пора, я ведь только вас навестить, мистер Костелло…

— Я не муравей, — произнес мистер Костелло. — Пока мне наплевать, чем они питаются, я в силах заставить их делать все, что хочу. ,

— Я вижу, — ответил я. Он продолжал говорить сам с собой, а я пошел прочь. Он наблюдал за муравьями, мечтал и не обращал на меня никакого внимания. Я вернулся к Барни. Признаться, я ничего не понимал. — Что он делает, Барни? — спросил я. — То, что хочет, — ответил он. Мы сели в монобиль, поднялись на холм и проехали силовые Bоpoтa. Через некоторое время я снова спросил:

— Он долго здесь будет?

— Сколько захочет, — коротко ответил Барни.

— Никто не захочет долго оставаться взаперти. Он посмотрел на меня прежним странным взглядом.

— Найтингейл не тюрьма.

— Но он же не может выйти.

— Слушай, приятель, мы можем переделать его, можем даже сделать из него интенданта. Но мы не делаем ничего такого уже много лет. Мы даем человеку делать то, что он хочет.

— Он никогда не хотел быть хозяином муравейника.

— Разве? Должно быть, он увидел, что я ничего не понимаю и поэтому добавил:

— Всю жизнь он притворялся, будто он — единственный человек, а все остальные — букашки. Теперь это стало явью. Ему больше не придется ворошить человеческий муравейник, не будет случая.

Я посмотрел сквозь ветровое стекло на сверкающий шпиль моего корабля.

— Что стряслось с Боринкуином, Барни?

— Часть его людей проникла в Систему. Его идею нужно было остановить.

Он помолчал, размышляя.

— Не обижайся, но ты — просто глупая обезьяна. Я должен сказать тебе это, раз никто другой не решается.

— А почему? — спросил я.

— Нам пришлось вторгнуться на Боринкуин, который когда-то был царством свободы. Мы добрались до резиденции Костелло. Это был настоящий укрепленный форт. Мы взяли и его и его ребят. Но девушку мы спасти не успели. Он убил ее. И парней полегло предостаточно.

— Он всегда был хорошим другом, — сказал я через несколько минут.

— Разве? Я ничего не ответил. Мы подъехали к космодрому, и он остановил машину.

— Он бы еще не так развернулся, если бы ты на него работал. У него была запись твоего голоса: «Иногда человеку просто необходимо побыть наедине с собой». Если бы ты работал на него, он все время держал бы тебя в страхе, угрожая огласить ее.

Я открыл дверцу.

— Почему ты показал мне его?

— Потому, что мы верим: надо позволить человеку делать то, что он хочет, если это не причиняет вреда другим. Если хочешь вернуться на озеро и работать на Костелло, я отвезу тебя к нему.

Я осторожно закрыл за собой дверцу и поднялся на корабль.

Я выполнил всю работу, и мы стартовали точно по расписанию. Я не находил себе места. Я не думал о словах Барни и не особенно беспокоился о мистере Костелло и о том, что с ним случилось: ведь Барни — лучший психиатр Флота, а Найтингейл самый красивый госпиталь во Вселенной.

Но меня еще долго сводила с ума мысль, что никогда не будет на моем пути другого такого значительного человека, как мистер Костелло, который подарит тепло, ласку и крепкую дружбу простофиле вроде меня.

МНЕ ОТМЩЕНИЕ…

— Темное пиво есть?

— Да откуда здесь темное пиво?

— Тогда какое есть.

Бармен наполнил глиняную кружку и пододвинул ее посетителю.

— Я раньше работал в городе. Темное пиво, «Гиннесс», другие всякие — я все их знаю. А темное здесь только мужичье, — закончил он невольным каламбуром.

Посетитель был невысокого роста, в очках и с небольшой бородкой. Голос у него был приятный.

— А что, человек по имени Гринни…

— Гримми, — поправил бармен. — Значит, вы тоже слышали. Он и его брат.

Посетитель ничего не ответил. Бармен демонстративно протирал стойку. Посетитель предложил бармену налить и себе.

— Обычно я не пью. — Но все-таки плеснул себе в мерный стаканчик. Гримми и его брат Дейв. Этот будет еще похуже. — Он выпил. — Все мне здесь не нравится. Из-за таких вот дикарей, вот почему.

— Вы можете опять вернуться в город.

— Да что я… Все дело не во мне, а в моей жене…

— М-м… — Посетитель ждал.

— Они много врали. Приходили, напивались, рассказывали про свои подвиги, больше по бабской части. Жуткие вещи они рассказывали. Еще страшней, если бы что-то из этого было правдой. Еще одну?

— Нет пока.

— А не врали они про девочку Фанненов, Мерси. Ей было всего четырнадцать, может быть, пятнадцать лет. Затащили за амбар Джонсонов… что они с ней делали! Когда сказали, что убьют, она им обещала все что угодно. Она никому ничего не сказала. Ни в этот раз, ни потом — все два года. Пока не заболела в прошлом ноябре. Тогда она матери все и рассказала. Она умерла. Мать мне рассказывала перед отъездом.

Посетитель ждал.

— Послушать их, они получали любую женщину в долине, будь то чья-то жена или дочь, когда хотели.

Посетитель деликатно высморкался. Случайный покупатель зашел за дюжиной бутылок пива и бутылкой ликера и уехал на пикапе.

— Понедельник день тяжелый — так я это называю, — сказал бармен, оглядывая пустую комнату. — А сегодня среда. — Хотя его никто не просил, он налил своему единственному посетителю еще пива. — Чтобы было с кем поговорить, — объяснил он. Потом какое-то время хранил молчание.

Посетитель выпил немного пива.

— Так, значит, они донимали только местных жителей.

— Гримми и Дэвид? Ну да. У них была полная свобода. Большинство мужчин надолго уезжает из этих мест рубить лес — тут в скалах ничего не растет. Кроме, может быть, цыплят. А кто будет возиться с цыплятами? Только старики да женщины. А этот Грим, плечи во-от такие широкие. Глаза Во-от так близко друг от друга, и брови нависают мохнатые. Брат его может сойти за симпатягу рядом с ним, но, знаете, испугаешься. — Он кивнул в подтверждение своих слов и повторил:

— Испугаешься.

— Сумасшедшие глаза, — сказал посетитель.

— Точно. Бывало, они не врали. Женщины не хотели говорить, а мужчины просто не знали. Но они не трогали никого, кроме жителей этой долины. А кого здесь еще трогать? Ну, они похвалялись про разных там проезжих, которых они встретили на дороге. Про блондинку в автомобиле с откидным верхом — строила им глазки, угощала виски, развлекала. Все вранье, вы же понимаете. У них такой большой старый фургон. Девочка ехала автостопом, они говорят, была первой женщиной, которая воспользовалась ими. Все похвальба, вранье. Схватили двух городских на маленьком универсале, издевались над ними, пока муж не стал просить их взять свою жену. Я вообще в это не верю.

— Вы не верите?

— Какой нормальный человек может сказать такое двоим волосатым дикарям? Да что бы там ни случилось! Нужно быть совсем чокнутым или полным извращением.

— Что произошло?

— Ничего не произошло, я говорю вам, я в это не верю! Это все вранье. Хвастовство и вранье. Рассказывают, что увидели их на дороге, в той стороне. Обогнали и встали на обочине пропустить, посмотреть на них. Так вот, обогнали, проехали вперед, а когда те подъехали, Дэвид лежал на дороге, а Гримми делал ему это, искусственное, ну вы знаете. Спасатели делают.

— Дыхание.

— Да, вот-вот. Те увидели, остановились, вышли из машины. Гримми и Дэвид бросились на них. Рассказывали, муж был маленький, как козявка, и похож на перфессора; жена — красотка, слишком хороша для него. Но это они говорили. Я не верю ни единому слову.

— Вы хотите сказать, что они никогда бы не сделали ничего подобного?

— О, они бы, конечно, сделали. Большим старым тесаком для разделки туш разрезали одежду на женщине, чтобы посмотреть, что у нее там. Не сразу управились. Они рассказывали, что изрядно потешились. Дэвид заломил ей руки за спину одной рукой и резал ее одежду другой, отпуская шутки. Гримми держал перфессора за шею и ржал. Потом муж поднатужился и сказал: «Пусть получат что хотят». И она говорит: «Побойся Бога, не проси меня об этом». Я не поверю, чтобы человек мог сказать такое своей жене.

— Вы не верите?

— Да никогда. Потому что, знаете, когда муж взбоднул головой и сказал это, а жена сказала не просить ее об этом, тогда уже этот мужик, перфессор, попытался сопротивляться Гримми. Вы понимаете? Если бы Гримми отдубасил его, тогда, конечно, было бы понятно, чтобы он стал умолять свою жену сдаться и уступить. А Гримми рассказывал на этом самом месте, где вы стоите: что муж сказал это, когда он, Гримми, еще ничего не делал, а только ухватил его за шею. Гримми повторял это раз за разом, хохоча.

«Пусть они получат», — все твердил муж. А Гримми еще ни разу не ударил его. Конечно, когда этот коротышка попробовал рыпаться, Гримми хватило всего разок его стукнуть, чтобы тот отрубился. Тут жена совсем с цепи сорвалась. Дэвид едва удерживал ее, не говоря уже о чем-то другом. Гримми оставил брата возиться с ней, а сам пошел шарить у них в машине. Учтите, я не могу знать, было ли это все на самом деле, я просто повторяю его слова. Я слышал эти байки три или четыре раза за ту неделю.

Так вот, он открыл багажник, а там — стопка картин, вы знаете, ну, краской на холсте. Он выкинул их все оттуда, расшвырял по земле и стал ходить взад-вперед, разглядывая их. Потом и говорит: «Дэвид, они тебе нравятся? А, Дэвид?» Он и отвечает: «Да ты что, к черту!» И Гримми стал ходить по ним, наступая ботинками на каждый холст прямо посредине. И как он рассказывает, с первого же его шага женщина заголосила так, будто он наступал ей на лицо, и все кричала потом: «Не смейте! Они так много значат для него!» Она имела в виду перфессора, но Гримми все равно не остановился. А потом она сразу сдалась: делайте что хотите, сказала. Дейв втащил ее в фургон, а Гримми сидел верхом на перфессоре, пока Дейв делал свое дело. Потом Гримми принял участие и получил свою порцию, пока Дейв держал мужа, а после они сели в свой фургон и приехали сюда, чтобы напиться и трепаться про это. Вы правда хотите знать, почему я во все это не верю? Ведь эти люди не стали заявлять в полицию. — И бармен кивнул головой и выпил залпом.

— Так что стало с ними?

— С кем, с городскими? Я говорю вам: я даже не верю, что они вообще были.

— Гримми.

— А, с ними. — Бармен издал странный смешок и с напускной набожностью произнес:

— Никто не минует кары небесной.

Посетитель молча ждал продолжения рассказа. Бармен налил еще пива и своему единственному клиенту, и себе в мерный стаканчик.

— В следующий раз я видел Гримми то ли неделю, то ли десять дней спустя. Как и сегодня, ни души народу не было. Он заходил купить выпить.

Идет как-то странно, ноги подгибаются. Сначала я подумал — дурачится, на него это похоже. Но при каждом шаге он как-то странно крякал, будто в него нож втыкают. У него было такое лицо… я никогда не видел его таким. Говорю вам, я испугался. Я пошел за виски и услышал снаружи крик.

Он рассказывал, и взгляд его был прикован к дальней стене. Казалось, он смотрел сквозь нее, глаза его округлились и стали выпуклыми.

Я сказал: «Боже, что это?» И Гримми сказал: «Это Дейв, он там в фургоне, ему плохо». И я сказал: «Так отвези же его к доктору». А он ответил, что они только оттуда, накачанные обезболивающим. Но этого оказалось мало, он схватил виски и вышел этой своей походкой, крякая на каждом шагу, а потом уехал. Это был последний раз, что я его видел. Взгляд постепенно возвращался из мысленного мира в реальный. — Он так и не заплатил за свое пойло. Я не думаю, что он хотел меня обмануть, за ним такое не водилось. Просто тогда ему было совсем не до этого.

— Что же такое с ним стряслось?

— Я не знаю. И даже доктор не знал. — Доктор Маккейб?

— Маккейб? Я не знаю здесь никакого доктора Маккейба. Это был доктор Тетфорд в Аллервиль-Корнерз.

— А-а. А как они сейчас, Гримми и Дейв?

— Мертвы, вот как.

— Мертвы?.. Вы не говорили этого.

— Не говорил?

— Нет еще. — Посетитель встал со стула, положил деньги на стойку бара и вынул ключи от машины. Не повышая голоса, он сказал:

— Муж не был слабоумным… и извращением тоже. Все было гораздо хуже.

Не обращая внимания на реакцию бармена, он вышел и сел в свою машину.

Он доехал до первого таксофона в одной из тех редких теперь будок с дверцей. Сначала позвонил в справочную службу и узнал нужный номер, затем набрал его.

— Доктор Тетфорд? Здравствуйте… У меня для вас хорошая новость. У вас недавно было два несчастных случая, братья…

Нет, своего имени я вам не скажу. Минутку терпения, пожалуйста. Вы оказали помощь этим двоим и, вероятно, даже делали вскрытие… Хорошо. Я так и думал. Вы не могли поставить диагноз, правильно? Вы, вероятно, указали перитонит и имели на это все основания… Нет, я не скажу вам своего имени. Я звоню не для того, чтобы ставить под сомнение вашу компетентность.

Наоборот. Моя цель снять камень с вашей души, так как я высоко ценю ваш высокий профессионализм и интерес к медицинским аномалиям. Мы понимаем друг друга? Нет еще? Тогда выслушайте меня… Хорошо.

Уже спокойнее он продолжал:

— Аналогией может служить паховая гранулема, которая, мне не нужно напоминать вам, может разрушить все половые органы, вызывая язвы и омертвения. Она распространяется по всему телу через брюшину… Да, я знаю, что вы рассматривали этот вариант и отвергли его, также знаю почему… Верно. Слишком, черт побери, быстро. Я уверен, вы искали характерные бактерии и вирусы, подтверждающие эту версию, но ничего не обнаружили.

Да, конечно, доктор, вы правы, прошу прощения, хватит слов, перехожу к сути. На самом деле это гормонный токсин, возникающий в результате биохимической мутации у носителя. Он синергический, быстродействующий, как вы сами могли убедиться. Эффект, о котором вы можете не знать: токсин воздействует на тактильные нейроны таким образом, что морфин и его производные оказывают обратное действие, подобно тому, как амфетамины действуют успокаивающе на детей. Короче, морфин усилил и обострил боль… Я знаю, я знаю, мне очень жаль. Я пытался выйти на вас и рассказать об этом вовремя, чтобы хоть немного облегчить их агонию, но, как вы говорите, черт побери, слишком быстро.

…Инфекция? Ну, об этом не стоит беспокоиться. Крайне маловероятно, доктор, что вы еще когда-нибудь узнаете об аналогичном случае.

…Откуда токсин? Я могу рассказать. Два брата напали и изнасиловали женщину, очень вероятно, единственную женщину на земле с таким мутировавшим гормонным токсином… Да, я могу быть уверенным. Я интенсивно занимаюсь этой темой последние шесть лет. Было еще только два таких случая, тоже скоротечных с летальным исходом. Оба имели место, когда этой женщине еще ничего не было известно о токсине. Она из тех, кто не может оставаться равнодушной к страданиям других людей. Она в полной мере осознает, какой груз ответственности лег на ее плечи. Хорошо, что первой жертвой оказался человек малознакомый, и она не сильно переживала. Тем не менее все это не могло не отразиться на ее психике, ну, вы можете себе представить.

Она человек чуткий и эмоциональный и к тому же ответственный. Прошу вас поверить мне, во время этого нападения она бы сделала все, что в ее силах, для защиты этих людей от последствий такого… контакта. Когда ее муж, да, у нее есть муж, я подойду к этому, когда он пришел в ярость от унижений, которым они подвергали ее, и стал просить ее сдаться и позволить им получить то, что они заслужили, она пришла в ужас, даже возненавидела его в этот момент за то, что он скатился до такого. Только после того как преступники осквернили особо дорогие для ее мужа вещи, бесценные вещи, только тогда она тоже испытала ту же смертоносную ярость и не стала оказывать им сопротивление.

Последствия для нее были самыми ужасными: сначала увидеть своего мужа, охваченного жаждой мести, когда она была убеждена, что он выше этого, — и вскоре обнаружить, что она сама может поддаться тем же чувствам… Но, прошу прощения, доктор Тетфорд, я слишком отдалился от медицинского аспекта. Я только хотел убедить вас, что перед вами не какая-нибудь новая загадочная эпидемия чумы. Вы можете быть уверенным, что принимаются все меры предосторожности во избежание повторения чего-либо подобного… Я допускаю, что абсолютные защитные меры в таких случаях невозможны, но вероятность, что нечто подобное когда-нибудь повторится, крайне мала. И это, уважаемый доктор, все, что я хотел вам сказать, так что всего.

Что? Нечестно?.. Пожалуй, да, вы правы, я так много говорил и так мало сказал. Да, я действительно не могу не объяснить вам, какое имею к этому отношение. Пожалуйста, дайте мне минуту собраться с мыслями.

…Да, так вот. Эта леди поручила мне осторожно выяснить, что стало с теми двумя негодяями, и, если возможно, вовремя найти их лечащего врача, чтобы предупредить об обратном действии морфина. Шанса спасти им жизнь все равно не было, но можно было облегчить их страдания. Ее угнетала неизвестность — какая участь постигла этих негодяев. Эта новость будет для нее тяжелым ударом, но как-нибудь она переживет: не в первый раз. Самым тяжелым для нее и для ее мужа будет смириться с тем фактом, что с моральной точки зрения они не могут считать себя безупречными. Ей казалось — и он соглашался с ней, — что месть не должна быть мотивом их поступков. Но все вышло иначе. — Он невесело рассмеялся. — Мне отмщение, сказал Господь. Я не стану пускаться здесь в рассуждения, доктор, или спорить с вами.

Все, что я могу понять в этой истории, — это что месть есть. И это все, что я хочу сказать. Что?

…Еще один вопрос?..Ах, муж. Да, вы имеете право спросить об этом. Вот что я скажу вам. Они обручились семь лет назад.

Прошло три года до свадьбы, обратите внимание. Три года самых интенсивных исследований и самых тщательных экспериментов.

Вполне можно считать установленным фактом, что она — единственная женщина в мире, которая так опасна, а он — единственный мужчина, у которого иммунитет к этому токсину.

Доброй ночи, доктор Тетфорд.

Он повесил трубку и некоторое время стоял, прислонившись к холодному стеклу телефонной будки. Потом передернул плечами, потянулся, вышел и уехал.

МУЗЫКА

Больница…

Отсюда не выпускают, даже когда звон тарелок и бессмысленная болтовня и жалобы раздражают меня. Они знают, что это раздражает меня, должны знать. Кругом крахмал, скука и ярко-белый запах смерти. Они знают. Знают, что я ненавижу это, поэтому каждый вечер повторяется одно и то же.

Я могу уйти. Не на самом деле, не туда, где люди ходят не в серых халатах и не в длинном белье, вызывающем зуд во всем теле. Но я могу выйти во двор, где видно небо, где пахнет рекой, где можно выкурить сигарету. Если плотно закрыть дверь, направиться прямо к забору, осторожно смотреть и осторожно вдыхать воздух, можно забыть о том, что творится внутри здания и внутри меня самого.

Я люблю вечера. Зажигаю сигарету и смотрю на небо. Оно покрыто облаками, а между ними — просветы. Холодный воздух бодрит меня, а внизу, на реке, длинная золотая лента лежит на воде и тянется к свету на другом берегу. И снова ко мне приходит моя музыка, потихоньку, потихоньку, настраивается. Я горжусь этой музыкой, потому что она моя. Она принадлежит мне, а не больнице, как какое-нибудь белье, от которого чешется тело, или серые халаты. Больница — это старые здания и заборы красного кирпича и множество санитарок, которые ловко справляются с подкладными суднами, но ни в ком, ни в чем там нет никакой музыки.

Легкая полоса тумана лежит над самой землей; туда, подальше, где стоят рядком мусорные баки, туман не может проникнуть, потому что он очень чистый. Раздается музыка: она предваряет и сопровождает появление кота.

Кот черно-белый, облезлый. Он вылезает на прогалину перед баками и стоит, склонив голову на бок, помахивая хвостом. Он худ, и движения его прекрасны.

Затем появляется крыса, жирный маленький комочек с длинным хвостом, похожим на червя. Крыса выскальзывает из щели между баками, замирает, припадает к земле. Музыка становится напряженнее и громче: кот готовится к прыжку. Я ощущаю боль и смутно понимаю, что впился ногтями в собственный язык. Моя крыса, мой кот, моя музыка. Кот бросается на крысу, она взвизгивает и затихает на открытом пространстве, где ей видна собственная кровь. Кот припадает к ее ране, и мяучит, и рвет дрожащее тельце. Кровь на крысе, кровь на коте, кровь у меня во рту.

Музыка эхом повторяет тему смерти, и я оборачиваюсь, потрясенный и ликующий. Из здания выходит она. Там, в больнице, это мисс Крахмальный Чепчик. А сейчас — просто коричневый комочек, маленький жирный комочек. Я худ, и движения мои прекрасны… Улыбнувшись мне, она направляется куда-то. Я очень доволен, я иду рядом, поглядывая на ее нежную шейку. Мы вместе входим в полосу тумана. Около мусорных баков она останавливается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

Кот продолжает есть, с любопытством наблюдая происходящее. Мы продолжаем есть и слушать музыку.

НАСТОЯЩЕЕ НИЧТО

Генри Меллоу вышел из личной, сообщающейся с кабинетом туалетной комнаты, владельцем которой он смог стать лишь достигнув определенного этапа своей блестящей карьеры, и сказал в черную коробочку селектора у себя на столе:

— Зайдите ко мне, мисс Принс. Я буду диктовать. Через несколько секунд секретарша была уже в кабинете.

— Ой!.. — вырвалось у нее.

— На протяжении всей своей истории человечество постоянно сталкивалось с…

— В данный момент, — перебила мисс Принс, — я столкнулась с одним из случаев так называемого непристойного обнажения. У вас спущены штаны, мистер Меллоу. И еще: зачем вы размахиваете этой туалетной бумагой?..

— Сейчас я к этому перейду, мисс Принс. Так вот:

…человечество постоянно сталкивалось с явлениями и фактами самого элементарного порядка, которые оно, тем не менее, каждый раз оказывалось не в состоянии ни разглядеть, ни понять, ни оценить. Вы успеваете за мной, мисс Принс?..

— Нет, — ответила мисс Принс и поджала губы. — Будьте добры, сэр, наденьте сначала брюки!

Мистер Меллоу долго смотрел сквозь нее, стараясь приостановить полет собственной мысли. Наконец до него дошел смысл сказанного; он опустил глаза и посмотрел на свои ноги.

— Архимед, — сказал Меллоу, кладя туалетную бумагу на стол. Натянув брюки, он добавил:

— Во всяком случае, мне кажется, что это был именно Архимед. Однажды он купался в ванне и вдруг заметил, как вытесненная его телом вода льется на пол. Это подсказало ему ответ на вопрос, над которым он тогда бился, а именно: как высчитать количество посторонних примесей в золотой тиаре местного царя. Тогда он выскочил из ванной и нагишом промчался через весь город, крича: «Эврика!», что в переводе с греческого означает: «Я нашел!» Вы, мисс Принс, присутствуете сейчас при одном из таких исторических моментов… Или то был Аристотель?..

— Может Аристотелю и прилично было бегать нагишом, но от вас я этого не ожидала, — отрезала мисс Принс. — Я работаю у вас уже довольно давно, но вы не перестаете меня удивлять. И при чем тут туалетная бумага?..

— Человеческая история знает немало фундаментальных открытий, сделанных в уборной, — парировал Генри Меллоу. — Протестантская реформация начиналась в туалете, когда Лютер сидел там, силясь… Я вас не шокирую, мисс Принс?

— Н-не знаю… Все зависит от того, что вы скажете дальше, — пробормотала секретарша, слегка отнимая ладони от ушей, но не опуская рук совсем. Вытянув шею, она с напряженным вниманием следила за каждым движением Генри Меллоу, который расстелил на столе полосу туалетной бумаги и, прижав ее ладонями к гладкой полированной поверхности, принялся рвать на кусочки.

— Взгляните-ка сюда, мисс Принс. Видите, в чем дело?

Секретарша подняла с пола блокнот, выпавший у нее из рук, пока она затыкала уши.

— Нет, сэр, не совсем.

— Тогда я, пожалуй, начну с самого начала, — сказал Генри Меллоу и продолжил диктовать свой знаменитый меморандум, которому суждено было вселить панический ужас в сердца и души воротил военно-промышленного комплекса. Да-да, у них есть и сердца, и души, просто до Генри Меллоу они никогда не пользовались ни тем, ни другим.

«До Генри Меллоу…» — обратите внимание на этот оборот речи. Все дело в том, что в какой-то момент Генри Меллоу перестал быть просто человеком — он стал историческим событием. Ведь мы не говорим «Уилбур и Орвилл Райт и их первый успешный полет», мы говорим просто «Братья Райт», и всем все сразу становится ясно. Точно так же, когда мы хотим, чтобы нас поняли, мы говорим «после Хиросимы», «после Далласа» или «со времен Пастера или Дарвина». Вот и после Генри Меллоу военно-промышленный комплекс уже не был таким, каким он был до него.

* * *

В Пентагон меморандум Меллоу попал обычным путем. Агент Федерального бюро, регулярно просматривавший содержимое мусорных корзин, поступавших из офиса Генри Меллоу, наткнулся на три отпечатанных на машинке странички. (Набранные новой машинисткой, они содержали в себе сорок три опечатка и потому были отправлены в корзину для бумаг.) Пройдя все уровни бюрократической машины ФБР, они наконец попали на стол к самому шефу, приказавшему агенту проникнуть в офис Меллоу и сделать фотокопию оригинала. Выполняя задание, агент дважды был задержан (замками особой конструкции) и один раз легко ранен (он прищемил палец ящиком шкафа-картотеки), о чем, однако, стало известно далеко не сразу из-за вмешательства «неодолимой силы» (как и следовало ожидать, агент оставил похищенные материалы в такси, и ему потребовалось три недели, чтобы выследить таксиста и вломиться к нему в дом). Тем временем меморандум Меллоу был послан в «Тайме» в виде письма, где и послужил основой для редакционной передовицы. Но, как это обычно бывает, появление подобного материала в широко доступных средствах массовой информации не привлекло внимания ни общественности, ни военных.

Воздействие, произведенное меморандумом на Пентагон и в особенности на отдел, который возглавлял генерал-майор Фортни Голованн, можно сравнить разве что с землетрясением, приправленным для пущей остроты письмом со словами: «Прости, любимый, я ухожу к другому…» Реакция Голованна была немедленной и вполне соответствовала лучшим традициям военного ведомства. В первую очередь генерал привел отдел в состояние полной боевой готовности и присвоил всем материалам по меморандуму высшую степень секретности, дабы слухи не просочились даже в соседние подразделения и отделы.

Последовавшая пауза, длившаяся ровно два часа сорок пять минут, была вызвана решением генерала лично убедиться в правильности выводов Меллоу. Для повторения эксперимента ему нужна была только туалетная бумага, однако несмотря на то что в распоряжении генерала Голованна имелся такой же, как у Генри Меллоу, прекрасно оборудованный личный туалет, куда можно было попасть прямо из кабинета — ему удалось из уважения к воинской дисциплине подавить в себе естественный импульс, пройти туда и отмотать столько бумаги, сколько нужно. Вместо этого генерал вызвал адъютанта, который выслушал приказ, лихо козырнул и вышел в приемную. Оттуда он позвонил сержанту, ведавшему материально-техническим снабжением, и приказал ему лично прибыть в приемную (как вы помните, теперь на всем, что имело отношение к меморандуму Меллоу, стоял гриф «Совершенно секретно»), но сержант оказался в отпуске, а замещавший его капрал не обладал допуском к материалам высшей степени секретности, и его пришлось в спешном порядке переаттестовывать. Наконец с формальностями было покончено, и адъютант выписал капралу официальное требование-заказ (с ошибкой в четвертой копии из шести положенных), так что бумаги пришлось еще раз переоформить, прежде чем в кабинет генерала внесли запертый на два замка и опечатанный черный секретный чемоданчик, внутри которого лежал рулон туалетной бумаги.

Именно в этот момент генерала прервал джентльмен из Джеймстауна, которого (по его собственным словам) звали мистер Браун. Одетый в черный костюм, черные ботинки и черный галстук, мистер Браун имея в нагрудном кармане черный кожаный футляр. Футляр на мгновение приоткрылся, и генерал Голованн увидел внутри массивный блестящий значок с орлом и прочими причиндалами.

— Вот дьявольщина! — воскликнул генерал. — Как это вам, парни, удалось так быстро обо всем пронюхать?

За это он удостоился улыбки, ибо если мистер Браун и ему подобные когда-либо чему-либо улыбались, то это были именно такие слова.

Потом мистер Браун взял со стола фотокопию меморандума Меллоу, подхватил запертый чемоданчик с рулоном туалетной бумаги и вышел. Что касалось генерала, то он, с чисто солдатской практичностью сообразив, что от него забрали в высшей степени беспокойное дело, вернул отдел в нормальный режим работы и отменил свой приказ о принятии особых мер по обеспечению высшей степени секретности. Только после этого генерал Голованн почувствовал себя вправе пойти в туалет и произвести свой собственный эксперимент с туалетной бумагой. Отмотав ярд или около того, он вернулся в кабинет, разложил бумагу не своем девственно чистом столе, прижал ее ладонями и потянул в разные стороны. Бумага разорвалась криво, и генерал побледнел.

* * *

Влияние, которое оказал меморандум Меллоу на промышленность, было более глубоким и не столь очевидным. Несомненно, что он послужил причиной шестипроцентного сокращения объемов заказов на импорт сырья со стороны крупнейшей на внутреннем рынке «Инленд корпорейшн», а когда столь мощная и многопрофильная корпорация сокращает заказы на шесть процентов, рынок начинает трясти, как тонну фруктового желе в грузовике с квадратными колесами. Меморандум также стал истинной причиной того, что транснациональная «Аутленд индастриз» начала с «Инленд» переговоры о добровольном слиянии. Один из шпионов «Аутленд» доложил хозяевам о меморандуме, но не смог добыть сам документ, и большие шишки из руководства транснационального гиганта рассудили, что если они купят «Инленд» со всеми потрохами, то меморандум перейдет к ним естественным путем. Каково же было их удивление, когда председатель совета директоров «Инленд» не только сразу согласился на предложение о слиянии, но и выслал руководству «Аутленд» бесплатную копию меморандума.

Не существует никаких записей или стенограмм ночного совещания директоров и крупнейших пайщиков этих двух индустриальных гигантов, но, по свидетельству очевидцев, когда магнаты наконец разошлись, они выглядели очень и очень испуганными.

Излишне говорить, что рассвет пришел в респектабельные пригороды, шикарные особняки, роскошные гостиничные номера и элитные клубы под негромкий шорох рвущейся туалетной бумаги.

И бумажных полотенец.

И чеков из чековых книжек.

Что касается самого слияния, то его решено было приостановить на стадии переговоров, не доводя дела до конца, но и не отказываясь от него совершенно. По обоюдной договоренности «Инленд корпорейшн» сокращала свои закупки сырья на три процента вместо шести; это положение должно было сохраняться по крайней мере до тех пор, пока мир — настоящий мир, а не беспечно спящие в своих домах простые люди — не увидит перед собой более или менее ясную перспективу.

* * *

Но наибольший переполох меморандум Меллоу произвел в секретной штаб-квартире в Джеймстауне. (Возможно, это самая секретная штаб-квартира в мире или даже во всей вселенной. На дверях там нет никакой вывески; подъезжающие и отъезжающие машины не имеют никаких опознавательных знаков и надписей, а бесчисленные обеды доставляются в приемную административного корпуса на имя одного и того же мистера Брауна. Никто в точности не знает, как они там разбираются, кому — что; все обитатели Джеймстауна свято хранят эту тайну.) Агенты сделали все, что могли. Дом, офис, сам Генри Меллоу и его ближайшие деловые партнеры были распределены между оперативными работниками. За каждым из них была установлена круглосуточная слежка; их дома, автомашины и рабочие кабинеты были нашпигованы звукозаписывающей техникой, а все возможные действия и поступки Меллоу — равно как и соответствующие им контрмеры Агентства [1] — были скрупулезно просчитаны на компьютере. После этого агентам оставалось только сидеть и ждать, чтобы что-нибудь случилось.

Всего делом Меллоу занимались три агента высшего ранга: Ред Браун,[2] Джо Браун и темнокожий Браун Икс — внедрившийся в Агентство лазутчик из организации «Власть черных». В данный момент, учитывая исключительно взрывоопасный характер меморандума, Ред Браун отослал Брауна Икс искать ветра в поле, а точнее — разыскивать и опрашивать бывших школьных учителей и детсадовских воспитателей Генри Меллоу, которые рассеялись от Энамкло и Вашингтона до Тэртл-Крик, штат Пенсильвания.

Ред Браун встал из-за своего утыканного блестящими тумблерами и сигнальными лампочками стола и, подойдя к двери кабинета, плотно ее закрыл, разом оборвав шорох работающих компьютеров, скрип вращающихся магнитофонных бобин, шелест мягких шагов и бормотание голосов, вещавших в прикрытую ладонью трубку: «Браун слушает… К приему готов. Скремблер[3] два… Браун принял».

Джо Браун внимательно наблюдал за коллегой. Он отлично понял, что сейчас им предстоит обсудить текущее задание. Ему было также хорошо известно, что из соображений секретности им обоим полагается называть Генри Меллоу не иначе как «подозреваемый». Не «тот самый подозреваемый», не «мистер Подозреваемый», а просто — «подозреваемый».

Тем временем Ред Браун вернулся на свой капитанский мостик — ни у одного человека язык бы не повернулся назвать это сооружение просто столом — и сказал:

— Мозговой штурм. Краткий обзор. Джо Браун включил диктофон, спрятанный в потайном кармане его черного пиджака, и повторил:

— Краткий обзор, мозговой штурм.

— Итак, кто подозреваемый?

Поняв, что от него требуется заново перечислить все, что известно Агентству о Генри Меллоу, чтобы, исходя из этих фактов, попытаться очертить новые, пусть даже весьма отдаленные, перспективы и, быть может, найти новые блестящие идеи и ходы (а также и то, что он, Джо Браун, проходит под магнитозапись еще одну рутинную проверку из серии «Сейчас посмотрим, как ты приготовил свое домашнее задание!»), Джо Браун произнес четкой, профессиональной скороговоркой:

— Белый американец; рост — пять футов десять дюймов; холост; возраст тридцать шесть лет; глаза — светло-карие; вес…

— О'кей, о'кей. Род занятий?

— Писатель, свободный художник. Опубликовал также несколько научных и технических статей и книжных рецензий. Работает не по найму. Также известен как изобретатель, владелец патентов за номерами…

— Не надо, не надо, иначе ты будешь полдня перечислять эти никому ненужные цифры, — остановил его Ред Браун. — К тому же ты хвастаешься. Я отлично помню, что у тебя феноменальная память на числа.

Джо Браун был бесконечно разочарован, но постарался не показать своего огорчения. Запоминать цифры — это было единственное, что он умел, и умел хорошо, и Джо Браун рассчитывал блеснуть, перечисляя по памяти номера патентов Генри Меллоу.

–..Известен как владелец нескольких патентов, относящихся к кухонному оборудованию, химическим процессам, ручным инструментам и оптическим системам.

— Разносторонний талант. Может быть очень опасен, — подвел итог Ред Браун. — ФБР уже полтора года роется в его мусоре.

— Кто их навел на него?

— Департамент налогов и сборов. Подозреваемый получает авторские гонорары со всего мира, но никогда не забывает указать их в своей налоговой декларации.

Джо Браун поджал губы.

— Должно быть, он что-то скрывает.

— Да, подобная честность — это ненормально. Как насчет политических пристрастий?

— Никаких. Зарегистрирован в качестве избирателя, регулярно голосует, но не высказывает никаких суждений или оценок… — Джо Браун снова поджал губы в точности, как минуту назад, потому что эта гримаса сопровождала те же слова:

— Должно быть, он что-то скрывает. А что будет, если он обнародует свое открытие?

— Плохо будет. Хуже чем водородная бомба, нервно-паралитический газ, сибирская язва и так далее…

— А если он будет единолично владеть этим секретом?

— Тогда он станет владыкой мира.

— Минут на десять, не больше, — проговорил Джо Браун и, прищурившись так, словно смотрел в оптический прицел воображаемой снайперской винтовки, нажал воображаемый спуск.

— Может и больше, если Агентство будет на его стороне.

Несколько долгих, долгих секунд Джо Браун испытующе смотрел на коллегу. До того как стать агентом, и даже после, проходя курс начальной подготовки, он очень ясно представлял себе, на кого работает Агентство. Но по мере того как шло время, это казалось ему все менее и менее важным. Агенты работали на Агентство, и этого было вполне достаточно, тем более что ни в Агентстве, ни вне его, ни в правительстве, ни где бы то ни было еще, ни один человек не осмеливался даже задаться вопросом, на кого все-таки работает Агентство. Так что, если бы Агентство вдруг решило поддержать владыку мира, что ж… Почему бы, собственно, нет? В конце концов, любой владыка — обыкновенный человек, а позаботиться соответствующим образом об одном человеке было проще простого. Главное, что Агентство уже давно знало совершенно точно, как должен быть устроен мир, а став единственным обладателем секрета Генри Меллоу, оно могло воплотить двое знание на практике, для всех и везде.

Ред Браун сделал рукой быстрый замысловатый жест, который Джо Браун, однако, отлично понял. Не обменявшись ни словом, оба достали из карманов свои диктофоны и тщательно стерли последнюю фразу. Потом они снова убрали диктофоны и переглянулись, причем их лица решительно изменились.

Оба буквально сияли, и было от чего: если они двое будут единственными, кто знает тайну Эффекта Меллоу, тогда их прямого начальника (тоже мистера Брауна) и даже директора всего Агентства в ближайшее время ждет сюрприз.

Все так же молча Ред Браун снял с пояса связку ключей, выбрал один из них, отпер ящик, отделение или ячейку своего внушительного стола и выдвинул оттуда увесистый стальной сундучок, похожий на ящик депозитного сейфа. Бросив быстрый взгляд на своего коллегу и убедившись, что он не сможет увидеть ничего важного, Ред Браун принялся осторожно вертеть рукоятку цифрового комбинационного замка — сначала в одну сторону, потом назад и снова вперед. В заключение он нажал на ручку, крышка сундучка открылась, и Ред Браун достал оттуда две фотокопии меморандума Меллоу.

— Сейчас, — сказал он специально для записи, — мы должны еще раз перечитать меморандум Меллоу.

А вы прочтите его вместе с ними:

МЕМОРАНДУМ МЕЛЛОУ

На протяжении всей своей истории человечество постоянно сталкивалось с явлениями и фактами самого элементарного порядка, которые оно, тем не менее, каждый раз оказывалось не в состоянии ни разглядеть, ни понять, ни оценить из-за своей близорукости, невнимательности, предубежденности и обыкновенной глупости. Разумеется, иногда человечество неплохо справлялось с довольно сложными вещами — такими, как каменный календарь майя или навигационная система полинезийцев, но при этом оно упорно отказывалось замечать тот факт, что все сложные вещи состоят из вещей простых и что эти простые, элементарнейшие вещи и явления окружают нас со всех сторон и только и ждут того, чтобы мы присмотрелись к ним повнимательней. В своем открытии очевидного человечество движется черепашьим шагом. И для подтверждения этого достаточно будет двух простых примеров.

В любом магазине игрушек, на любой ярмарке всего за несколько центов можно приобрести вертушку на палочке. Мне, к сожалению, так и не удалось установить, когда и кем было изобретено это простейшее устройство, однако, насколько я знаю, науке не известен ни один достаточно древний аналог этой игрушки. Еще более простым устройством, которое любой восьмилетка может вырезать из простой сосновой дощечки, является двухлопастной пропеллер, способный свободно вращаться на ветру — для этого его достаточно просто насадить на спицу или гвоздь.

Казалось бы, это изобретение легко могло быть сделано и пятьсот, и пять тысяч лет назад, так как уже в те времена египтяне создавали устройства куда более сложные. Достаточно было только зафиксировать пропеллер на оси и привести ось во вращение, чтобы он сам начал производить ветер. Стоило погрузить его в воду, и человечество получило бы насос и гребной винт. Все эти шаги представляются совершенно логичными и очевидными, и тем не менее на протяжении тысячелетий никто до этого так и не додумался. Вообразите же себе (впрочем, вам это вряд ли удастся), какой могла бы быть история человеческой цивилизации и каких высот достигли бы сейчас наши техника и технология, если бы тысячу или две, или пять тысяч лет назад у нас были насосы, пропеллеры и гребные винты! И этого не произошло только потому, что среди всех живших тогда на Земле людей не нашлось ни одного достаточно смышленого ребенка, ни одного любопытного дикаря, который обратил бы внимание на то, как кувыркается на ветру застрявший в паутине листок.

Приведу еще один пример, только на этот раз мы начнем с дня сегодняшнего, с окружающих нас современных материалов, а потом спроецируем ситуацию на прошедшие века. Итак, если вы просверлите в кусочке жести отверстие диаметром в одну шестнадцатую дюйма и аккуратно посадите на него капельку воды, она повиснет. Сила тяжести будет тянуть ее вниз, уравновешивая силу поверхностного натяжения, которая стремится придать капле форму купола. Если взглянуть на капельку воды сбоку, со стороны ребра жестяной пластинки, можно увидеть, что она имеет форму линзы, и это и есть настоящая оптическая линза. Если теперь вы посмотрите на каплю сверху, посмотрите с достаточно близкого расстояния предварительно поместив под отверстие какой-либо хорошо освещенный предмет, вы увидите, что наша жидкая линза обладает пятидесятикратной увеличивающей способностью и фокусным расстоянием равным, примерно, половине дюйма. (Кстати, если вам вдруг понадобится дешевый микроскоп, просверлите такое же отверстие в донышке суповой жестянки, потом вырежьте в стенке три стороны квадрата верхнюю, левую и правую — и загните жесть внутрь под углом, примерно, в сорок пять градусов, чтобы попадающий в банку свет отражался вверх. Потом возьмите кусочек стекла, установите внутри банки под просверленным отверстием, и положите на стекло объект вашего исследования — мушиную лапку, конский волос, словом, все, что вам угодно. Теперь вам остается только капнуть на отверстие водой, и вы сможете рассматривать ваш объект при пятидесятикратном увеличении. Воду, кстати, можно заменить глицерином, который также работает вполне удовлетворительно — правда, он не так прозрачен, но зато и испаряется гораздо медленнее.) Номы знаем, что микроскопы и их ближайшие родственники телескопы появились не раньше восемнадцатого столетия. Почему это произошло? Разве на протяжении веков бесчисленные пастухи не выгоняли свои стада в росистые утренние луга? Или, может, они не видели, как сверкают первые лучи солнца в капельках воды, застрявших в паутине или в отверстиях, прогрызенных гусеницами в зеленых древесных листах? Почему ни один из них ни разу не взглянул сквозь водяную капельку хотя бы на капилляры своего собственного большого пальца? Почему искусные стекольщики Тира, Флоренции и древнего Вавилона только любовались своими графинами и вазами со стороны и ни разу не поглядели сквозь свои дутые или отлитые в формах изделия? Можете ли вы представить себе, каким бы был сейчас наш мир, если бы увеличительное стекло, микроскоп, телескоп и очки были изобретены тремя тысячелетиями раньше?

Надеюсь, что теперь вы хотя бы отчасти разделяете мое удивление человеческой слепотой и человеческой глупостью. В этой связи я позволю себе упомянуть еще об одной, совершенно особой разновидности нашей общей близорукости, которая состоит в убеждении, будто все простые и простейшие факты и явления уже давно исследованы, классифицированы и надлежащим образом утилизованы, и что механизм их действия также давно изучен и понят. Это далеко не так! В природе существует еще бесчисленное множество простых явлений, которые пока только ждут своего исследователя, и большинство из них таковы, что первооткрывателем феномена может стать и неграмотный пастух!

Но и это еще не все. В дополнение к этим, чисто природным явлениям, наша цивилизация порождает десятки новых явлений, фактов, заметить которые по силам только внимательному глазу и непредвзятому уму. Лишь такой человек способен не отвернуться от того, что находится перед самым его носом, лишь такой человек способен открыть очевидное и найти применение общеизвестному.

Один из таких феноменов буквально взывает к вам каждый день, взывает, по меньшей мере, из трех мест: из вашей ванной, из туалета и — если, конечно, у вас есть счет в банке — из вашего собственного кармана.

Когда вы отрываете листок туалетной бумаги, бумажное полотенце или страничку чековой книжки, в двух случаях из пяти бумага разорвется как угодно, но только не по линии перфорации. То же самое относится к блокнотам для записей, листам почтовых марок, блокам квитанций, которые заполняются через копирку, и прочему, где только есть перфорация, призванная обеспечивать аккуратную линию отрыва.

Насколько известно автору этой записки, еще никто никогда не изучал это явление достаточно глубоко и всеобъемлюще. Рискну предложить одно из его объяснений.

Начнем с того факта, который легко подтверждается Простейшим экспериментом, а именно: в значительном количестве случаев бумага рвется в любом месте, но только не по линии перфорации. Вывод должен быть очевиден: перфорированная часть бумаги крепче, чем все остальное.

Теперь давайте разберемся, что такое перфорация или — проще — что происходит, когда какой-либо материал подвергается перфорации? Все элементарно: часть материала при этом удаляется.

Значит, если удаление некоей небольшой части вещества делает материал прочнее, логично было бы предположить, что чем больше вещества будет удалено, тем прочнее станет материал. Если довести эту мысль до ее логического завершения, мы придем к вполне разумному и рациональному выводу, который заключается в следующем: чем больше материала мы будем удалять, тем прочнее будет остаток. Когда же мы удалим все, мы получим новый материал, который будет состоять практически из ничего, и при этом будет неразрушимым!

Если же ваше традиционное мышление не позволяет вам понять эту простую логику, — или, поняв ее, вы обнаруживаете, что не в состоянии ее принять, тогда мне придется напомнить вам слова, произнесенные когда-то давно одним корсиканским дворянином по имени Наполеон Бонапарт: «Чтобы убедиться в том, что то-то и то-то невозможно, надо сначала попробовать». Именно это я и попытался сделать, и получил весьма и весьма многообещающие результаты.

До тех пор пока моя исследовательская работа не будет завершена, я не стану ни вдаваться в подробное описание моих методов, ни говорить о том, с какими материалами я теперь работаю — упомяну только, что это не бумага. Я, однако, убежден в правильности и неопровержимости моей теории, и не сомневаюсь, что мне удастся добиться полного успеха.

Скажу несколько слов в заключение, хотя каждый этап процесса, о котором я только что рассказал, жестко определяет его результат. И все же, давайте вкратце упомянем об основных преимуществах нового материала, который я, в соответствии с его природой, должен назвать Ничто — именно Ничто, с заглавной буквы.

Исходный материал, который я предлагаю подвергнуть перфорации, достаточно дешев и столь широко распространен, что недостатка в нем не будет. Процесс обработки хотя и требует значительной точности при пробивке отверстий, легко поддается автоматизации: стоит один раз настроить оборудование надлежащим образом, и дальше оно будет работать практически само по себе. И самая важная, кто-то может даже сказать, самая приятная особенность этого процесса, заключается в том, что по самой своей природе (напомню, что это — удаление лишнего вещества) он позволяет сэкономить почти сто процентов исходного материала. Отходы производства могут быть переработаны в новые листы или пластины, которые путем повторной перфорации можно превратить в новое Ничто, и так — практически бесконечно. Иными словами, из определенного количества исходного вещества можно получать Ничто в количествах совершенно неограниченных.

Дальнейшая обработка Ничто также не представляет никакой сложности. Для этого легко могут быть созданы простейшие портативные устройства, способные перерабатывать Ничто и делать из него листовой прокат, прутки, трубы, профили, арматуру и детали машин и узлов, обладающие заранее заданной гибкостью, упругостью, жесткостью и ковкостью.

В своей окончательной форме Ничто неразрушимо. Его тепло- и электропроводность, химическая стойкость к кислотам и щелочам практически равны нулю. Ничто может быть превращено в тонкие прозрачные листы наподобие фольги, так что завернутые в него скоропортящиеся продукты могут без всяких опасений выставляться на полках и прилавках, сделанных из того же Ничто. Административные здания, жилые дома, фабрики, школы — все это может быть выстроено из него. При этом Ничто не будет иметь никакого веса, а себестоимость его транспортировки — даже в неограниченных количествах — будет совершенно мизерной. Грузить его также крайне удобно и просто, хотя мне пока не удалось найти способ, чтобы точно подсчитать, сколько Ничто войдет в заданный объем, скажем — в кузов грузовика или трюм самолета. Очевидно, что даже одно транспортное средство способно нести Ничто в таком количестве, что из него можно построить, замостить и снабдить всем необходимым целый город.

И последнее. Поскольку Ничто (если нам того захочется) неуничтожимо и совершенно инертно, оно, несомненно, является самым подходящим материалом для строительства временных или постоянных защитных куполов над домами, городами или даже над целыми географическими областями. Другое дело, однако, защитить с его помощью, скажем, самолет, поскольку вопрос о проникновении воздушных потоков, необходимых для создания подъемной силы, сквозь невидимый барьер из Ничто представляет серьезную проблему. С другой стороны, защита орбитальных станций никакой сложности не представляет.

Подведем краткий итог: умозрительные выкладки, подводящие нас к производству такого материала, как Ничто, нисколько не выходят за рамки формальной логики, а выгоды от его использования человечеством делают движение в этом направлении вполне оправданным.

В голосе мисс Принс, раздавшемся из черной коробочки селектора, звучали почтительные нотки:

— Здесь мистер Браун, сэр. Он хотел бы поговорить с вами о важном деле.

Генри Меллоу нахмурился, как бы говоря: «О, Боже!..», потом сказал:

— Пригласите.

Через секунду мистер Браун — черный костюм, черные туфли, черный галстук и пустота в глазах — появился на пороге кабинета, но Генри Меллоу не встал навстречу гостю. Он лишь любезно улыбнулся и взмахнул рукой, указывая на кресло.

— Прошу вас, мистер Браун, садитесь. Кресло для посетителей было только одно, однако оно стояло достаточно удобно, и мистер Браун сел. Потом он подтвердил свои полномочия, взмахнув перед лицом Генри Меллоу кожаным футляром, напоминавшим пасть клювастой черепахи, у которой полон рот медалей.

— Чем обязан? — поинтересовался Меллоу.

— Вы — Генри Меллоу. — Мистер Браун не спрашивал, он констатировал факт.

— Да.

— И вы написали меморандум о… Об одном новом материале, из которого можно делать разные вещи.

— Ах это… Это — Ничто.

— Как сказать, — без тени улыбки отозвался мистер Браун. — С тех пор вы несомненно продвинулись в своих исследованиях.

— Разве?

— Именно это мы хотели бы узнать.

— Мы?..

Мистер Браун снова сунул руку в карман пиджака и повторил фокус с черепахой.

— О!.. — протянул Генри Меллоу. — Что ж, я не хочу ничего скрывать. Давайте назовем мои выкладки своего рода игрой, интеллектуальным упражнением, и поместим их в каком-нибудь журнале под видом… под видом фантастики.

— Мы не можем этого допустить.

— Отчего же не можете?

— Мы живем в реальном мире, мистер Меллоу. И в этом мире существуют вещи, которые люди, подобные вам, просто не могут понять до конца. Откровенно говоря, я не знаю ни того, есть ли у вашей идеи какие-нибудь достоинства, ни того, как далеко вы уже зашли в своих исследованиях. Я здесь, чтобы посоветовать вам прекратить все работы в этом направлении. Прекратить раз и навсегда.

— Вот как? А почему, мистер Браун?

— Известно ли вам, сколько крупных корпораций пострадает из-за этой вашей штуки?.. Если она, конечно, вообще существует в природе. Строительство, добыча полезных ископаемых, транспорт, промышленность — словом, все. Не то чтобы мы действительно принимали всерьез ваше изобретение, просто нам о вас кое-что известно, и потому мы не можем относиться к происходящему, как к пустяку.

— Что ж, благодарю за совет, однако я, пожалуй, все же опубликую результаты моих исследований.

— Тогда, — сказал мистер Браун голосом, в котором совершенно неожиданно прорезались грозные интонации пророка, — тогда остается военный аспект.

— Военный?

— Да, мистер Меллоу. Я имею в виду вопрос обороноспособности страны. Мы не можем допустить, чтобы планы создания защитных куполов над нашими городами попали в руки непосвященных. Представьте, что будет если кто-нибудь из наших заокеанских недоброжелателей построит такие купола раньше нас?

— Вы всерьез думаете, что если одновременно тысячи людей прочтут об этом в журнале, то кто-то кого-то сможет опередить?

— Приходится думать… — Мистер Браун немного помолчал, потом наклонился ближе. — Неужели вам, мистер Меллоу, ни разу не пришло в голову, что вы наткнулись на золотую жилу и что она принадлежит вам одному? Ведь не откажетесь же вы от собственной выгоды ради абстрактной пользы всего человечества?

— Мне не нужна эта золотая жила, мистер Браун. Я вообще не хочу, чтобы кто-либо разрабатывал какие-либо жилы, копи, рудники. Я не хочу, чтобы люди продолжали вырубать леса и копать новые ямы, чтобы достать из-под земли то, что они никогда не смогут вернуть обратно — особенно теперь, когда у них есть лучший выход. И я не хочу, чтобы мне платили за то, что, найдя этот выход, я буду о нем молчать. Я хочу только одного, мистер Браун: чтобы люди могли получить все, что им необходимо, не насилуя и не убивая свою планету; я хочу, чтобы они были в состоянии защитить себя, если потребуется; я хочу, чтобы они могли как можно скорее и с минимальными затратами начать жить нормальной жизнью, даже если кое-каким жирным котам придется прежде расстаться с частью своих богатств. Это не значит, мистер Браун, что они будут нищенствовать просто они будут жить нормально, как все.

— Что ж, чего-то в этом роде я ожидал, — промолвил мистер Браун. Его рука нырнула в карман и вернулась с каким-то устройством, отдаленно напоминавшем игрушечный пружинный пистолет. — Выбирайте, мистер Меллоу: либо вы пойдете со мной добровольно, либо мне придется применить эту штуку.

— Тогда применяйте, — со вздохом сказал Генри Меллоу.

— Это очень хорошее оружие, — утешил его мистер Браун. — Не беспокойтесь, оно не оставит никаких следов.

— Не сомневаюсь, — успел сказать Генри Меллоу. В следующий миг пистолет выстрелил. Раздалось короткое жужжание, из ствола вылетела тонкая игла и… прямо в воздухе разлетелась на куски.

Мистер Браун побледнел и снова поднял пистолет.

— Не трудитесь, мистер Браун, — спокойно промолвил Генри Меллоу. — Между нами находится лист моего нового материала, и он совершенно непробиваем.

Не выпуская из рук оружия, мистер Браун вскочил с кресла и попятился, но вдруг остановился, наткнувшись на невидимое, неподатливое Ничто. Обернувшись, он ощупал его руками, потом стремительно бросился в сторону и, налетев головой на новый невидимый барьер, с размаху сел на ковер. Лицо у него было такое, что казалось мистер Браун вот-вот расплачется.

— Прошу вас, сядьте, в кресло, — сказал Генри Меллоу, сохраняя вполне светский тон. — Пожалуйста, там вам будет удобнее… Вот так, хорошо. А теперь выслушайте меня…

С ним вдруг словно что-то случилось; во всяком случае, Генри Меллоу внезапно показался мистеру Брауну более высоким, массивным и гораздо более реальным, чем в начале. Можно было даже подумать, что профессия мистера Брауна мешала ему видеть людей такими, какие они есть на самом деле, а теперь он неожиданно прозрел.

— У меня было гораздо больше времени, чем у вас, чтобы как следует все обдумать, — сказал Генри Меллоу. — И к тому же, я думаю не так, как вы. Наверное, мой образ мышления существенно отличается от того, как думает большинство людей — так, во всяком случае, мне говорили. И все же я скажу вам, к чему я в конце концов пришел. Например, если бы я попытался сохранить свое изобретение для себя одного, я, наверное, не прожил бы и десяти минут… (Что с вами, мистер Браун? Неужели вы уже слышали это от кого-то другого? Что ж, этого следовало ожидать…) Я мог бы так же убрать свои материалы куда-нибудь подальше и постараться забыть о них. Скажу вам откровенно: я пытался поступить подобным образом, но у меня ничего не вышло. Я не мог забыть о своем изобретении, зная, что без него множество людей может умереть сегодня, сейчас и, несомненно, умрет в будущем. В конце концов я даже начал думать о том, чтобы заказать сколько-то листовок с подробным описанием моего открытия и попробовать разбрасывать их с самолета, но потом отказался от этой мысли. Вы ведь помните, что я писал о сотнях тысяч пастухов, которые оказались настолько не любопытны, что ни один из них ни разу не взглянул на свой палец сквозь каплю росы? То же самое может повториться снова, а я не настолько богат, чтобы повторять свой эксперимент с разбрасыванием листовок тысячи и тысячи раз. Вот поэтому, как я вам уже говорил, я решил поместить отчет о своем открытии в журнале, но без всяких подробностей! Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто журнал украл мой секрет, как не хочу и того, чтобы кто-то воспринял это настолько всерьез, чтобы явиться ко мне, и либо попытаться уничтожить меня, либо заставить поделиться прибылью. Все дело в том, что я не желаю делиться своим изобретением ни с одним человеком, ни с двумя, ни с целой группой людей. Я хочу разделить его со всеми, разделить все его плюсы и минусы, все отрицательные и положительные стороны. Но вы, я вижу, этого не понимаете, не так ли, мистер Браун?

Тогда боюсь, через минуту-другую вам придется познакомиться с моим другом-доктором. Он даст вам лекарство, которое поможет вам забыть о нашем разговоре. Оно совершенно безвредно — вы просто не будете ничего помнить, поэтому прежде чем это случится, я хочу сказать вам еще одну вещь.

Там, этажом ниже, у меня уже есть один мистер Браун — он сказал, что вы называли его Браун Икс. Ему нужно было подробное описание моей технологии нет, не для себя, не для Агентства, но для его единомышленников, которые, по его словам, действительно знают, как распорядиться таким материалом, как Ничто. — Тут Меллоу улыбнулся. — Я не хотел бы вас расстраивать, мистер Браун, но ваше Агентство действует не так расторопно, как вы, наверное, думали. Еще на прошлой неделе у меня побывал человек, который говорил по-английски с европейским акцентом. Следом появился другой, который говорил на чистом украинском. Кроме них я принял еще двух азиатов и какого-то бородатого типа с Кубы. Не сочтите за обиду, просто мне казалось, что я должен вам об этом сказать…

А теперь — до свидания, мистер Браун. Скоро вы навсегда забудете о нашем разговоре, но, быть может, когда-нибудь, когда вы будете выписывать чек и нечаянно разорвете его пополам, что-то заставит вас остановиться и задуматься о том, почему перфорация оказалась прочнее, чем все остальное. И таких возможностей очень много — вы можете задуматься об этом каждый раз, когда вам понадобится марка или бумажное полотенце, чтобы вытереть руки… — Меллоу снова улыбнулся и ткнул пальцем одну из кнопок селектора.

— Ты готов, док? — спросил он.

— Готов, — донеслось из динамика.

И тогда Генри Меллоу нажал что-то под столом. В следующее мгновение кресло, в котором сидел мистер Браун, провалилось под пол. Через несколько секунд оно вернулось уже пустым. Меллоу нажал другой рычаг, и колпак из невидимого, неуничтожимого Ничто поднялся к потолку до следующего посетителя.

* * *

Так что, когда с вами случается нечто в этом роде, не говорите «черт!..» и не спешите забыть об этой маленькой неприятности. Остановитесь хоть на минутку и задумайтесь. Кто-то ведь должен рано или поздно изменить мир — так почему не вы?

НЕРАСТОРЖИМАЯ СВЯЗЬ

Баджи проскользнула в лабораторию как всегда без стука. Она порозовела и запыхалась, в се глазах сверкало нетерпение и любопытство. — Ну, что там у тебя, Мули?

Муленберг ногой захлопнул дверь покойницкой, не дав Баджи заглянуть внутрь.

— Ничего, — ответил он с напускным равнодушием. — А в списке тех, кого я не хочу видеть — сейчас это все на свете — ты стоишь первой. Уходи.

Баджи сунула перчатки в большую сумку, висевшую через плечо, и бросила ее на прозекторский стол в дальнем конце лаборатории:

— Меня не проведешь. Я же видела у ворот «мясницкий» фургон. И знаю, что в нем. Там были два трупа из парка. Эл рассказал.

— Этому Элу, который только и делает, что жмуриков по городу катает, не мешало бы заштопать рот, — с горечью буркнул Муленберг. — Нет, эту парочку ты не увидишь.

Баджи подошла к нему вплотную. Несмотря на раздражение, он не мог не заметить, какие мягкие и пухлые у нее губы. «Но всегда ли они такие?» подумал он и расстроился еще больше, вспомнив — Баджи запросто может прикинуться такой соблазнительной, что у любого мужика пар из ушей повалит. Ее чары и на него подействовали — за это он себя возненавидел.

— Отойди от меня, — проворчал Муленберг, — ничего не выйдет.

— Что именно? — промурлыкала Баджи. Муленберг заглянул ей прямо в глаза и промямлил, что предпочел бы Баджи, даже возведенной в двенадцатую степень, кусок сырой печенки.

Ее губы утратили мягкость, но и жесткими не стали. Она лишь добродушно рассмеялась:

— Раз обольстить тебя не удается, попробую убедить.

— Пустое, — отозвался Муленберг. — К тем двоим я тебя все равно не пущу, ничего о них не скажу и тебе не удастся накормить обывателя очередной порцией кровавой стряпни, которая у вас в газете именуется репортажем с места события.

— Как хочешь, — вдруг сдалась Баджи, прошла к прозекторскому столу и вытащила из сумки перчатки. — Прости, что оторвала тебя от работы. Тебе явно хочется побыть одному.

Муленберг уставился на нее молча — от удивления у него отвисла челюсть. Он стоял и смотрел, как Баджи вышла из лаборатории, как притворила за собой дверь, но тут же вновь се распахнула и обиженно спросила:

— Может, скажешь хотя бы, почему не хочешь говорить об этом убийстве? Он почесал в затылке.

— Ладно, скажу, — если будешь паинькой. — Муленберг умолк, затем продолжил:

— Не твоя это епархия, вот и все. Лучше, пожалуй, не выразишься.

— Двойное убийство на Лавер-лейн — не моя епархия? Да я только и пишу о том, как «вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…».

— Баджи, на сей раз дело нешуточное. Оно ужасное. Попросту отвратительное. И очень серьезное — но по соображениям, совершенно отличным от тех, какие ты хочешь обрушить на читателей.

— Что же это за соображения?

— Медицинские. Биологические. Социальные.

— В моих статьях биологии всегда хоть отбавляй. И социального пафоса тоже: они пестрят банальностями о пороках общества — так я разбавляю сексуальные сцены. Или ты не знал? В общем, у нас остались только медицинские соображения. Что в них особенного?

— Уходи, Баджи.

— Брось, Мули. Меня уже не проймешь ничем.

— Знаю. В твоих репортажах больше клинических подробностей, чем в учебнике анатомии. Но все же, Баджи, об этом деле я лучше помолчу.

«Доктор Муленберг, подающий надежды молодой биолог и медэксперт городского полицейского управления заявляет: сам факт жестокого убийства двух человек и нанесения им тяжких увечий — мелочь по сравнению с теми ужасами, что таятся за этим преступлением. С медицинской точки зрения оно необъяснимо, считает Муленберг». Тут Баджи ему подмигнула:

— Ну как, звучит? — Она взглянула на часы:

— Успею вставить в утренний выпуск, если удачную «шапку» придумаю. Что-нибудь вроде: «Врач теряет дар речи от ужаса». И подзаголовок: «Медэксперт скрывает подробности двойного убийства». А внизу твоя фотография.

— Только посмей такое напечатать, — взревел Муленберг. — Да я тебя!..

— Ладно, остынь, — взмолилась Баджи, стремясь его успокоить. — Не стану. Правда, не стану!

— Обещаешь?

— Клянусь, Мули, если только…

— С какой стати мне с тобой торговаться? — воскликнул он. — Ну-ка вон отсюда! — Он хотел захлопнуть дверь у Баджи перед носом, но девушка сказала: «А что, если в редакционной статье поднять вопрос: «Имеет ли право мед-эксперт утаивать сведения о маньяке-убийце и его методах?». Произнеся эту тираду, она захлопнула дверь сама. Муленберг закусил губу — да так сильно, что чуть не вскрикнул от боли. С возгласом «Погоди!» он выскочил в коридор.

Баджи закуривала, прислонясь спиной к дверному косяку.

— А я и так, — резонно заметила она.

— Ну-ка, пойдем! — рявкнул он, схватил ее за руку, втащил в лабораторию и хлопнул дверью.

— Что за грубости? — пожаловалась Баджи, потирая руку и ослепительно улыбаясь.

— От тебя иначе, как все рассказав, не отделаешься.

Так?

— Так. Лучше всего будет, если ты дашь мне эксклюзивное интервью.

— А ты потом извратить каждое мое слово, — хмуро отозвался Муленберг и, взглянув на Баджи, буркнул:

— Ладно, садись.

— Слушаю и повинуюсь.

— Не отвлекайся. — В словах медика впервые промелькнула характерная ирония. Рассеянно закурив, он спросил:

— Что ты уже знаешь о случившемся?

— Совсем немного, — ответила Баджи. — Жертвы, что называется, общались без слов в парке, как вдруг на них напали хулиганы и убили — чуть более жестоко, чем обычно. Но, взглянув на трупы, санитар «скорой» распорядился отвезти их не в городской морг, а прямо к тебе.

— Откуда такие сведения?

— Если хочешь знать, я сама была в парке в момент убийства. Шла кратчайшим путем в музей и, пройдя по тропинке метров сто… — Баджи внезапно осеклась.

Муленберг учтиво ждал, когда она продолжит, но слова как будто застряли у нее в горле. Она сидела не шевелясь, с отсутствующим взглядом.

— Что было дальше? — не выдержал-таки медик.

-., как вдруг услышала крик, — бесстрастно произнесла Баджи… и разрыдалась.

— Вот тебе и раз, — вздохнул Муленберг, присел перед ней на корточки и положил руку ей на плечо. Баджи сердито отмахнулась и спрятала лицо в мокрый носовой платок. А когда убрала его, Муленбергу показалось, что она хочет посмеяться над собственной слабостью. Но попытка оказалась столь жалкой, что девушка отвернулась, дабы скрыть неподдельный стыд.

— Прости, — выдавила она срывающимся шепотом. — Этот крик, вернее, вопль, до сих пор звучит у меня в ушах. Ничего подобного я раньше не слыхала. Во мне словно что-то перевернулось. Вопль был исполнен такой боли, какую человек, кажется, просто не в состоянии испытать.

— Кричали мужчина или женщина? Баджи пожала плечами.

— Итак, — бесстрастно продолжил Муленберг, — что было дальше?

— Ничего. Я отключилась, и даже не знаю, надолго ли. — Она ударила кулачком по столу и воскликнула:

— Журналистка я, черт побери, или нет?! Стояла там как кукла, как помойная крыса, контуженная взрывом газов! — Она облизнула губы. — Я пришла в себя у каменной стены, вцепившись в кладку. Вот, взгляни, — она растопырила пальцы. Я два ногтя сломала. Очнувшись, я побежала туда, откуда слышался вопль. Но наткнулась лишь на примятые кусты. Тут я заметила толпившихся за оградой людей и пошла к ним. «Мясницкий» фургон стоял там же, подле него суетились Эл и этот молодой костолом. Регал… Рагглз…

— Регално, — подсказал Муленберг.

— Точно, он. Они грузили в машину два тела, накрытые простынями. Я поинтересовалась, в чем дело. Регалио погрозил пальцем, сказал: «Это не для слабонервных» и осклабился так, что мне стало не по себе. Тогда я пристала с расспросами к Элу. Он ответил, что какие-то грабители убили двоих, очень жестоко их покалечив. И добавил, что Регалио приказал отвезти трупы к тебе, даже не дожидаясь полиции. Оба санитара показались мне здорово выбитыми из колеи.

— Еще бы, — изрек Муленберг.

— Я попросила их взять меня с собой, но они отказались. Тогда на первом же такси — а его пришлось ждать минут пятнадцать — я приехала сюда сама. Вот и все. Сижу здесь и выжимаю из тебя сведения каким-то безумным способом. Не я расспрашиваю тебя, а ты меня. — Она встала. — Может, ты и статью за меня напишешь, Мули? А я пойду в покойницкую жмуриков резать. Он схватил ее за рукав:

— Не надо! Тебе же объяснили — это не для слабонервных.

— То, что лежит у тебя в морозилке, явно не хуже того, что я себе уже навыдумывала! — огрызнулась Баджи.

— Извини, но ты сама виновата: не стоило загонять меня в угол, не дав времени поразмыслить. Видишь ли, жертвы — не два отдельных человека.

— А кто же? — спросила Баджи с усмешкой. — Сиамские близнецы, что ли?

Муленберг рассеянно посмотрел на нее:

— Вот именно. Странно, правда? Впервые девушка не нашлась, что ответить. Прикрыла рот ладонью, да так и оставила ее там.

— Здесь и кроется самое жуткое. Их… оторвали друг от друга. — Муленберг прикрыл глаза. — Это зрелище, как назло, не выходит у меня из головы. Вот бредут по парку хулиганы, ищут, чем бы поживиться. Вот они учуяли добычу… видимо, наткнулись на тех двоих. А потом…

— Ну, хватит, хватит, — хрипло прошептала Баджи.

— Нет, черт возьми, — рассердился Муленберг, — не хватит! Я давно занимаюсь подобными причудами природы, знаю обо всех сиамских близнецах на планете. И просто не верю, что кто-то из них мог жить в полной безвестности. Родись они хоть в сталинской России, сведения о них все равно просочились бы в печать.

— Конечно, сиамские близнецы — большая редкость. И все же об их появлении газеты вряд ли стали бы писать на первых полосах.

— Об этих — стали бы, — ответил он убежденно. — Во-первых, сиамские близнецы — не просто соединенные друг с другом двойняшки. Довольно часто они бывают разнояйцевыми. Еще чаще случается, что один рождается недоразвитым. Но такие обычно быстро умирают. А эти…

— Что?

Муленберг развел руками:

— Они были развиты прекрасно. Соединялись реберно, общих органов почти не имели…

— Сбавь обороты, профессор. Ты сказал «реберно», имея в виду «в области грудной клетки»?

— Верно. И связь эта не очень крепкая. Вообще удивительно, почему их не разделили при рождении. Возможно, объяснение еще отыщется, но придется подождать до вскрытия.

— Зачем ждать?

— Другого выхода нет. — Неожиданно Муленберг улыбнулся. — Честно говоря, Баджи, ты и не представляешь, как здорово выручаешь меня. Меня так и подмывает заняться «сиамцами», да раньше завтрашнего утра нельзя. Регалио сообщил об убийстве в полицию, а заманить сюда коронера среди ночи может лишь появление целой пятерки сиамских близнецов, соединенных общей пуповиной как сосиски. Мало того, у меня нет ни их имен, ни разрешения родственников на вскрытие. Поэтому мне пришлось ограничиться поверхностным осмотром, беспочвенными догадками и возможностью выговориться перед тобой, чтобы не сойти с ума от нетерпения.

— Значит, ты хочешь просто воспользоваться мною?

— Разве это плохо?

— Да, если мне от этого нет никакого удовольствия. В ответ Муленберг расхохотался:

— Мне всегда нравились твои зажигательные речи. Но распалить меня тебе не удастся.

Она скосила на него глаза:

— Никогда?

— Во всяком случае, сейчас.

Баджи призадумалась. Взглянула на свои руки так, будто именно они мешали ей соблазнить Муленберга. Повернула их ладонями вверх и сказала:

— Иногда мне по-настоящему нравится, что нас объединяют не только постельные «охи» и «ахи». Может, нам стоит сблизиться сильнее?

— Не понял.

— У нас нет ничего общего, — пояснила она. — Вообще ничего. Мы разные до мозга костей. Оба охотимся за фактами, но из совершенно разных побуждений. Ты пользуешься фактами просто для поиска истины.

— А ты?

Она улыбнулась:

— Сразу и не скажешь. Хороший журналист не просто описывает происходящее. Он передает и собственные впечатления — а они могут идти вразрез с фактами. В общем…

— Интересно, возникали ли подобные мысли у наших друзей, лежащих там, — он ткнул большим пальцем за спину, на дверь покойницкой.

— Наверняка. И разобраться в них было непросто. Кстати, это двое мужчин, две женщины или разнополые близнецы?

— Разве я не сказал? — искренне изумился Муленберг.

— Нет, — ответила Баджи.

Он открыл было рот, но не успел ничего сказать. Помешал вопль.

* * *

Он донесся и снизу, и снаружи, и отовсюду, и ниоткуда — из мира, которому нет названия. Он обволок их, проник в их души, наполнил и пространство, и время. Он казался отголоском их собственного первородного крика, который они издали, потеряв, как и все мы, тепло материнской утробы, вырвавшись в неуютный мир. В нем слышалась боль — отчасти из-за утраты, отчасти из-за лихорадочного осознания нестерпимого великолепия жизни. Долго ли он длился, понять было нельзя. Наконец он стих, боль отступила, но сколько еще после этого время стояло как зачарованное, они не знали.

Муленберг вдруг ощутил, как ноют икры и мышцы спины. Они недвусмысленно жаловались на усталость. Он осознал это и дал им отдохнуть — сел. Тогда рука Баджи вытянулась. Муленберг опустил глаза и увидел, что девушка вцепилась ему в предплечье. Тут и она пришла в себя, отпустила его, оставив на коже красные пятна — поутру они превратятся в синяки.

— Вот какой он, этот вопль, — сказала наконец Баджи. — В парке раздался точно такой же. Дважды его выдержит не всякий…

Только теперь Муленберг нашел в себе силы разглядеть ее лицо; на нем, белом как полотно, едва выделялись бескровные губы. Муленберг вскочил. — Как, опять?!

И потащил Баджи в коридор.

— Неужели ты не понимаешь? — воскликнул он в ответ на ее немой вопрос. Это случилось снова! Такое просто немыслимо, и все же…

— Ты уверен что это не… — Баджи кивнула в сторону покойницкой.

— Не городи чушь, — хмыкнул Муленберг. — Они — мертвее мертвого. — Он подтолкнул ее к ступенькам.

Там царил полумрак. Лаборатория находилась в захудалом административном здании, тусклые лампочки над лестницей висели только на нечетных этажах. Баджи и Муленберг почти ощупью пробирались мимо разношерстных заведений нотариальной конторы, фабрики игрушек и импортно-экспортной фирмы, единственным товаром которой служили телефонные звонки. В здании не было ни души, редкие плафоны под потолком едва теплились. Да и тишина стояла подстать потемкам — непроницаемая, как глухой ночью. Гробовая.

* * *

Наконец они спрыгнули с каменных ступенек на мостовую и остановились, сгорая от любопытства, но побаиваясь оглядеться. Впрочем, опасаться не стоило. Улица пустовала: одинокий фонарь, приглушенный звук автомобильного клаксона за углом… Тихонько щелкнуло реле светофора и никому не нужное изумрудное ожерелье огней сменилось столь же бесполезным в этот час рубиновым.

— Дойдем до угла, — предложил Муленберг, указав на него пальцем, и разделимся. Ведь кричали совсем близко.

— Нет, — уперлась Баджи, — Я с тобой.

— Ладно, — согласился Муленберг, да так легко, что сам себе удивился. Они добежали до угла. Улица была пуста. Редкие машины стояли у обочины, одна припарковывалась, но никто не уезжал.

— Куда теперь? — спросила Баджи.

Муленберг молчал, обдумывая ответ. Баджи терпеливо ждала, а он прислушивался к далеким звукам, из которых и соткана ночная тишина. Вдруг он сказал:

— Спокойной ночи, Баджи.

— Спокойной… о чем ты!?

Оп отмахнулся:

— Пошли-ка лучше по домам.

— А как же?..

— Устал я, — признался Муленберг. — И вымотался. Этот вопль все жилы из меня вытянул, да и по лестницам скакать я не мастак. В этом уравнении слишком много неизвестных, с наскока его не решить. Так что пойдем спать.

— Ну Мули…

— Понимаю, — ответил он вздохнув. — Ты печешься о своем репортаже. Клянусь тебе, Баджи, ты получишь эксклюзивное интервью, как только мне будет что сказать.

Она внимательно оглядела его лицо в тусклом свете фонаря и удовлетворенно кивнула.

— Хорошо, Мули. Больше не стану на тебя наседать. Позвонишь?

— Обязательно.

Он поглядел ей вслед и подумал: «Хороша!». Потом спросил себя, почему она вдруг заговорила о том, что им нужно сильнее сблизиться. Раньше такое ее не волновало. Впрочем, в этой мысли что-то есть. Когда берешь нечто, называемое обтекаемым словом «все», подчас кажется, что ты получил не так уж много… Пожав плечами, Муленберг двинулся назад, к лаборатории, размышляя о морфологии, тератологии и случаях, когда чудовище, получившееся в результате ошибки природы, может ужиться с чудовищем, созданным по злому умыслу.

Внезапно он заметил свет. Мерцающий, мягкий, теплый. Муленберг остановился и задрал голову. Свет лился из окна четвертого этажа. Оранжево-желтый, но с ярчайшим голубым оттенком. Красивый, но… это полыхала лаборатория. Вернее, покойницкая.

Муленберг застонал. Потом решил поберечь силы. Они еще понадобятся — в лаборатории.

Добравшись до двери покойницкой, он распахнул ее. В лабораторию выметнуло облако горячего дыма. Муленберг захлопнул створку, сорвал с вешалки халат и намочил его под краном в умывальнике. Потом вытащил из шкафа два ценных огнетушителя, закутал лицо и шею халатом, сунул огнетушители под мышку и снял со стены еще один — насосного типа.

Потом, уже не торопясь, он вскочил на подоконник, вытянулся в струнку и поглядел сквозь материю поверх облака дыма. Спрыгнул на пол, пригнулся, заглянул под дым. Удовлетворенно выпрямился, нацелил огнетушители — один прямо, другой вправо и вниз — и исчез в дыму, держа третий огнетушитель наготове.

Когда Муленберг вбежал в покойницкую, там что-то завыло, волна горячего воздуха ударила его в грудь, словно живая, и ушла в лабораторию. Дым немного рассеялся, и оказалось, что Муленберг стоит, задыхаясь, у стены близ рубильника. Включив с его помощью метровый вентилятор в верхней фрамуге крайнего окна, Муленберг быстро избавился от остатков дыма — их вытянуло на улицу.

Вдоль левой стены стояли полки с реактивами и стеклянные шкафы, в которых блестели хирургические инструменты. Рядом находились четыре массивных стола с мраморными крышками. Остальное пространство занимали стеллажи для химических опытов, раковины, отделенная светонепроницаемыми шторами проявочная и громадная центрифуга.

На одном из столов лежала куча чего-то, напоминавшего горелое мясо, вперемешку с топленым животным жиром. Это месиво дурно пахло — но не гнилью, а кислятиной и сыростью, если к запаху подойдет такая характеристика. Кроме того, ощущалась резкая вонь едких химикатов, от нее свербило в носу.

Муленберг снял с головы сырой халат и бросил в угол. Потом приблизился к столу, мрачно оглядел лежавшее на нем. И вдруг заметил в месиве кость.

— Ну и дела, — прошептал он.

Потом обошел вокруг стола, ткнул пальцем куда-то в середину кучи и тут же отдернул руку. Тогда он взял со стола щипцы и вытащил ими кусок твердого вещества, похожего на застывшую вулканическую лаву или шлак. Внимательно рассмотрев его при свете настольной лампы, Муленберг воскликнул:

— Это же термит!

Какое-то время он стоял не шевелясь, только желваками поигрывал. Наконец медленно шагнул прочь от омерзительной кучи и что было сил швырнул щипцы в угол. Затем вернулся в лабораторию, снял телефонную трубку и набрал номер:

— Это «скорая»?.. Привет, Сью. Регалио здесь? Муленберг беспокоит. Спасибо… Здорово, док. Лучше сядь, а то упадешь. Сел? Тогда слушай. Только что меня лишили сиамских близнецов. Их больше нет… Заткнись, и все поймешь! Я сидел в лаборатории, разговаривал с журналисткой, как вдруг услышал дьявольский вопль. Мы выбежали на улицу, но ничего не нашли. Я простился с журналисткой и вернулся в лабораторию. Меня не было минут пятнадцать-двадцать. За это время сюда кто-то проник, положил оба трупа на один стол, распорол им животы и нафаршировал смесью оксида железа и гранулированного алюминия — этого добра тут полно, добавил немного магниевой фольги и поджег. В общем, сделал из жмуриков термитные бомбы… Нет, черт возьми, конечно, от них ничего не осталось. Они минут десять жарились при трех тысячах градусов… Проспись, Регалио. Не знаю я, кто это сделал, и даже думать не хочу. Я устал как собака. Увидимся завтра, с утра… Какой смысл посылать сюда людей? Это же не поджог хотели просто уничтожить трупы и выбрали очень надежный способ… Коронер? Я не знаю, что ему сказать. Пойду выпью и завалюсь спать… Просто хотел ввести в курс дела тебя. С журналистами лучше помалкивай. Ту репортершу, что была здесь, я беру на себя. На кой черт нам огласка, заголовки вроде:

«В лаборатории медэксперта при таинственных обстоятельствах сгорели два трупа жертв умышленного убийства».

И это всего в квартале от полицейского участка… Водитель пускай тоже держит язык за зубами. Ладно, Регалио. Я хотел поставить тебя в известность… Мне тоже очень досадно. Рождения очередной такой же парочки придется ждать лет двести.

Повесив трубку, Муленберг вздохнул и вернулся в покойницкую. Выключил вентилятор и свет, запер дверь, вымыл руки в раковине лаборатории и ушел.

До его квартиры было одиннадцать кварталов — неблизко, если учесть, что Муленберг не жаловал прогулки на свежем воздухе. Впрочем, и не так далеко, чтобы нанимать такси. Добравшись до седьмого квартала, он ощутил сильнейшую жажду и ужасную усталость — у него словно все батарейки сели. Будто магнитом потянуло его в мексиканский бар «У Руди», где музыкальный автомат играл Иму Су мак и Вилла-Лобос.

— Привет, амиго, — сказал Руди. — Сегодня ты что-то невесел.

Муленберг устало сел за стойку.

— Дай-ка мне уна сухая текила, а вишенку можешь оставить себе, — попросил он на ужасной смеси испанского с английским и добавил:

— А чего веселиться… — Но вдруг замер, выпучив глаза, и прошептал:

— Руди, поди-ка сюда.

Бармен отложил, недорезав, лимон и подошел к Муленбергу.

— Не стану указывать пальцем, но кто она такая?

Руди взглянул на незнакомку и восторженно сказал:

«Ке чучин».

Муленберг вспомнил, что «чучин» точно на английский не переводится, а означает приблизительно «куколка». Он покачал головой и поднял ладонь. — Нет, так не пойдет. Куда ты лезешь со своим испанским? Скажи по-человечески.

Тогда Руди лишь пожал плечами.

— Пришла одна?

— Си.

Муленберг подпер подбородок ладонью.

— Неси выпивку. Тут надо подумать. Руди ушел, втянув смуглые щеки, загадочно улыбаясь.

Муленберг посмотрел на сидевшую в зале девушку. Она перевела взгляд на бармена и тихо спросила:

— Руди, ты готовишь сухую текилу?

— Си, сеньорита.

— Сделай порцию и для меня.

Руди весь так и вспыхнул. Он не повернул голову к Муленбергу, лишь скосил на него темные глаза, и тот понял, что бармен сильно заинтригован. Муленберг покраснел и ощутил себя полным идиотом. Ему вдруг померещилось, что уши у него стоят торчком как у собаки, а бархатный голос незнакомки угнездился в мыслях словно теплый пушистый зверек.

Муленберг встал с табурета, пошарил в карманах в поисках мелочи и пошел к музыкальному автомату. Но незнакомка опередила его — опустила монетку и выбрала изысканно-красивую мелодию — мексиканскую версию номера «Приходи ко мне домой».

— Ее-то я и хотел заказать! — воскликнул Муленберг. И, взглянув на музыкальный автомат, спросил:

— Вам нравится Има Сумак?

— Еще как!

— Хотели бы слушать ее часами?

В ответ она улыбнулась, и он прикусил язык. Опустил в автомат «четвертачок» и заказал сразу полдюжины песен Сумак. Между тем Руди с подносом в руках, на котором стояли два стакана с текилой, подошел к столику, где раньше сидела девушка. Лицо у бармена было совершенно непроницаемое, лишь в глазах стоял вежливый вопрос — куда поставить текилу Муленберга. Тот встретился взглядом с незнакомкой, и она едва заметно — то ли кивнув, то ли чуть опустив ресницы — дала понять, что согласна с его невысказанным предложением. Он сел за ее столик.

В ушах у него звучала музыка. И не только та, которую играл автомат. Муленберг сидел как зачарованный. Внезапно Руди принес вторую порцию выпивки, хотя ее никто не заказывал. Только тогда до Муленберга дошло, как давно сидит он здесь, не сводит глаз с лица незнакомки, любуется им, словно последней картиной любимого художника. А девушка не пытались ни привлечь его, ни оттолкнуть… Она не заглядывала восхищенно ему в глаза, но и не прятала взор. Казалось, она даже не хотела, не ждала от него ничего. Просто сидела рядом, и это было прекрасно.

Муленберг размышлял: «Ты отводишь в сокровенных мечтах укромный уголок, а потом ждешь то, что поселится в нем, заполнит весь, до последней пяди. И они приходят; но одна там не помещается, для другой уголок оказывается слишком велик, а третью окутывает столь густой туман, что не сразу и разберешься, где она поселилась… Потом они уйдут, лишь в памяти останется неизгладимый след. Но вот появляется та, что проскользнет к тебе в мысли незаметно, исподволь, а останется там навсегда. Она и станет твоей судьбой.

— О чем ты думаешь? — спросила незнакомка. И он рассказал ей все без утайки. В ответ она кивнула — так, словно речь шла о кошках, церквях, машинах; обо всем, что таинственно и прекрасно. Потом сказала:

— Ты прав. Но это не самое главное. Этого мало. Впрочем, остальное без этого вообще теряет смысл.

— Что значит «остальное»?

— Ты же сам знаешь.

Да, по-видимому, он знал. Но не наверняка. И решил подумать об этом позже.

— Пойдем ко мне?

— Хорошо.

Незнакомка стала у двери, глядя, как он направляется к стойке, на ходу вытаскивая бумажник.

— Сколько с нас? — спросил Муленберг по-испански. Взгляд Руди внезапно обрел несвойственную ему глубину.

— Нисколько.

— Угощаешь?! Мучиссимо грасиас, амиго. Он понял: бармен денег не возьмет, сколько его ни уговаривай.

Муленберг привел незнакомку к себе. Пока он разливал коньяк — а хороший коньяк прекрасно уживается с текилой — девушка спросила, известно ли ему заведение «У Шэнка», что в квартале складов. «Кажется, да, — ответил он. Во всяком случае, отыскать его я сумею».

— Встретимся там завтра, в восемь, — предложила она.

— Договорились, — ответил он улыбаясь и поставил графин с коньяком на место. Его переполняла тихая радость — он догадывался, что завтра станет ждать встречи с незнакомкой с самого утра. Он заводил ей пластинки, рассказывал о достоинствах своей аппаратуры, ощущая себя и строгим специалистом по звуку, и хвастливым мальчишкой. Он показал ей шкатулку сандалового дерева, хранившую томик «Аналектов» Конфуция, отпечатанный на рисовой бумаге и проиллюстрированный от руки; «потчевал» финским кинжалом с затейливой резьбой, составлявшей множество законченных оценок, и часами в виде четырех стеклянных дисков — стрелки были нарисованы на двух внутренних, а механизм находился в основании, поэтому казалось, что часы идут как бы сами по себе.

Незнакомка внимала ему с удовольствием. Она сидела в большом кресле и, пока он наблюдал, как за окном сгущаются сумерки, читала ему классику: из Шекспира или Тербера — для веселья и из того же Шекспира и Уильяма Морриса для благодатной грусти.

Однажды она даже спела. И наконец сказала:

— Пора спать. Пойди приготовься.

Муленберг отправился в ванную, принял душ и хорошенько обтерся. Потом прошел в спальню и услышал, как незнакомка переменила пластинку. Зазвучала вторая часть классической симфонии Прокофьева — та, где к спящему оркестру на цыпочках подкрадываются струнные. Незнакомка заводила эту запись уже в третий раз. Муленберг подождал ее окончания, но когда музыка смолкла, а девушка так и не появилась, он заглянул в гостиную.

Незнакомка исчезла.

От неожиданности он замер, рассеянно осмотрел комнату. Удивительное дело: все «достопримечательности», которые он показывал незнакомке, были аккуратно расставлены по своим местам. Только усилитель работал — видимо, она ушла раньше, чем доиграла пластинка. А проигрыватель выключился сам. Конверт с портретом Прокофьева стоял на полу, прислоненный к усилителю; ждал, когда в него уберут виниловый диск, оставшийся на «вертушке».

Муленберг выключил усилитель. И вдруг сообразил, что почти разрушил этим созданное незнакомкой очарование. Поэтому он лишь взглянул на обложку пластинки; не тронув ее, погасил свет и пошел спать, сказав себе:

«Ты встретишься с незнакомкой завтра». Мелькнула мысль о том, что он ни разу к ней не прикоснулся — даже за руку не взял. Если бы завтра ему перед свиданием завязали глаза и заткнули уши, он бы ее просто не узнал.

Вскоре нечто, покоившееся в сокровенных глубинах его души, перевернулось на другой бок и томно вздохнуло. А затем осведомилось у Муленберга: «Ты отдаешь себе отчет в том, что за весь вечер тебе ни разу не пришло в голову: «А вдруг это Она, Та Самая?». Ни разу. А ведь все прошло как по маслу».

Засыпая, он вспомнил, что не спросил даже, как зовут незнакомку.

Проснулся он посвежевшим, взглянул на будильник и изумился. Было восемь утра, и если учесть происшедшее ночью в лаборатории, выпитое у Руди и дома, да еще то, что спать Муленберг лег с рассветом, он чувствовал себя великолепно. Он быстро оделся и пошел на работу раньше обычного.

Телефон в лаборатории уже звонил. Муленберг попросил коронера приехать поскорее и взять с собой Регалио.

Объяснить им случившееся оказалось нетрудно — помогли закопченные стены покойницкой. Потом часок поговорили о причинах поджога, по безрезультатно. Поскольку Муленберг работал бок о бок с полицией, дело решили замять, надеясь, что ни родственники погибших, ни владелец какого-нибудь цирка, где могли работать близнецы, не объявятся. Так что лучше держать язык за зубами. Ведь мертвых уже ничто не воскресит.

Когда Регалио и коронер ушли, Муленберг позвонил в газету. Оказалось, Баджи на работу не приходила и не звонила. По мнению дежурной, она могла заняться чем-то, ее заинтересовавшим, самостоятельно.

День пролетел незаметно. Муленберг привел в порядок покойницкую, поработал над своей диссертацией. Но безрезультатно позвонив в редакцию четвертый раз (было уже пять вечера), он забеспокоился. Попробовал связаться с Баджи по домашнему телефону, но ему сказали, что она ушла па работу с утра пораньше.

Тогда Муленберг вернулся домой, принял душ, переоделся, нашел в справочнике адрес бара «У Шэнка» и отправился туда на такси. Приехал задолго до срока — было только четверть восьмого.

Заведение «У Шэнка» оказалось старомодным баром в угловом здании зеркальные стекла, засиженные мухами панели. Сев за столик, посетитель видел перекресток за окнами, и наоборот — с улицы были хорошо видны столики. Если примоститься у самых окон, попадешь в яркий свет фонарей на улице. Зато в глубине зала всегда царил полумрак. Рассеивал его только призрачный синий и зеленый свет неоновых реклам пива, развешанных по стенам.

Войдя в бар, Муленберг бросил взгляд на часы и остался недоволен. Внезапно он понял, что весь день придумывал себе заботы лишь для того, чтобы отогнать мысли о Баджи, о том, куда она могла запропаститься. И вот результат: делать ему больше нечего, приходится сидеть, ждать и беспокоиться.

Он выбрал столик на границе темной и светлой половинами бара, заказал пиво и призадумался:

«Некто — назовем его, как водится, господином Икс — пустился во все тяжкие, дабы уничтожить два трупа в покойницкой. Видимо, он из тех, кто привык доводить дело до конца. Однако, если господин Икс всерьез желает утаить о двух раскуроченных половинах убитого в парке чудовища, он не остановится на полпути. О преступлении знаем Регалио, Эл, Баджи и я. С Регалио и Элом сегодня утром все было в порядке, на меня тоже не покушались. Впрочем, и они, и я весь день находились неподалеку от полицейского участка, а это не лучшее место для нападения.

Между тем Баджи…

Мало того, что она беззащитна перед искушенным убийцей — ее еще и хватятся не сразу, такая уж у нее работа. Она же журналистка! Журналистка, а значит, представляет наибольшую опасность для того, кто хочет скрыть преступление!

Отсюда вывод: если Баджи уже убрали, на очереди я. Иначе и быть не может. Кроме меня никто трупы хорошенько не рассматривал. Именно я рассказал обо всем журналистке и могу проболтаться еще раз. Иными словами, если с Баджи уже расправились, покушение на меня самого надо ждать с минуты на минуту».

Он, слегка прищурившись, оглядел бар, подумал: «Заведение находится отнюдь не в самом безопасном районе. Кстати, что я тут делаю?».

Его вдруг словно обухом по голове ударило. Неужели незнакомка тоже участвует в заговоре? Нет, не может быть. Впрочем, он сидит здесь, как живая мишень, именно из-за нее.

Внезапно ему расхотелось мусолить в мыслях исчезновение Баджи.

«Не надо», — произнес он вслух.

А если убежать? Но стоит ли — вдруг он ошибается?

Муленберг представил, как незнакомка приходит сюда, тщетно ждет его, может быть, даже попадает в беду — такое в этой забегаловке вполне возможно, — и все только потому, что он попался на удочку собственных фантазий.

Нет, уходить нельзя. Раньше восьми, по крайней мере. А потом? Если его укокошат, кто станет следующей жертвой? Регалио, скорее всего. Затем Эл. И наконец коронер.

* * *

Телефонная кабинка была, конечно, занята. Звонила женщина. Муленберг выругался, распахнул дверь и… изумленно воскликнул:

— Баджи!

Он судорожно ухватил ее за руку и вытащил из кабинки. Она безжизненно упала ему в объятия, и на миг его худшие опасения подтвердились. Но нет! Баджи зашевелилась, подняла ошеломленный взгляд, прижалась к Муленбергу.

— Мули, Мули! Как я рада, что это ты!

— Эй, чокнутая — куда ты запропастилась?!

— Я провела самый ужасный… нет, самый восхитительный…

— Слушай, вчера ты уже плакала. Разве годовой лимит слез еще не исчерпан?

— Заткнись, Мули. Я просто не знаю, что и думать…

— Неужели? — усмехнулся он. — Тогда пойдем выпьем.

Они уселись за столик.

— Бармен! Два виски с содовой, — властно заказал Муленберг, а про себя усмехнулся, подумав, как сильно меняется мужчина, едва ощутит себя защитником женщины. Он взял Баджи за подбородок и спросил:

— Во-первых, где ты пропадала? Я до смерти за тебя перепугался.

Она подняла умоляющий взгляд и заглянула Муленбергу в глаза — в каждый поочередно. — Ты не станешь смеяться надо мной, Мули?

— Тут такие дела творятся, что не до смеха.

— Можно поговорить с тобой по душам? Я еще никогда этого не делала. — И как ни в чем не бывало переменила тему. — Не могу понять, что со мной.

— Тогда разберемся вместе.

— Все началось утром, — повела свой рассказ девушка, — когда я проснулась. Погода стояла чудесная. Но пути на остановку автобуса я решила купить газету, сказала продавцу «Пост» пожалуйста» и бросила десятицентовик ему в кружку одновременно с молодым человеком… она осеклась.

— С молодым человеком, — напомнил Муленберг.

— Да, с молодым человеком лет… впрочем, я не знаю, сколько ему лет. И продавец не мог решить, кому отдать газету, поскольку у него оставался всего один помер «Поста». Мы переглянулись — я и тот парень — и громко расхохотались. И продавец — то ли будучи истинным джентльменом, то ли потому, что я смеялась громче — отдал газету мне. Тут подошел автобус, мы с парнем вошли, он хотел сесть сам по себе, но я сказала: «Раз вы помогли мне купить газету, так помогите и прочесть ее».

Баджи умолкла, пока одноглазый бармен обносил их выпивкой.

Затем продолжила:

— В газету мы так и не заглянули. Мы просто… разговорились. Я еще не встречала человека, с которым было бы так приятно беседовать. Даже с тобой сейчас мне приходится трудней, хотя я стараюсь изо всех сил. Вскоре стало казаться, будто мы знаем друг дружку давным-давно… Впрочем, нет, — она энергично тряхнула головой, — все не гак просто. Но я не могу это выразить, слов не хватает. Нам было хорошо друг с другом, вот и все.

Мы миновали мост, автобус поехал мимо луга, где обычно проходят ярмарки. Небо было синее-синее, трава — зеленая-презеленая, и меня прямо-таки распирало. От добрых чувств. Я сказала, что поиграю в хоккей на траве. Именно «поиграю», а не «мне хочется поиграть». И он ответил: «Давай», хотя я его не приглашала, это подразумевалось само собой. Мне даже в голову не пришло спросить, куда он едет и не пропустит ли работу из-за меня — мы просто остановили автобус и отправились гулять по лугу.

Она пригубила виски, и Муленберг спросил:

— Чем же вы весь день занимались?

— Гонялись за кроликами. Бегали взапуски. Грелись на солнышке. Кормили уток. Много смеялись. Болтали. Словом, общались. Черт возьми, Мули, но потом, когда он ушел, я попыталась понять, что же произошло между нами — и не смогла! Если бы такое случилось не со мной, я бы не поверила.

— И все закончилось в какой-то паршивой телефонной кабине?

Баджи мгновенно спустилась с небес на землю.

— Мы условились встретиться здесь. Дома мне не сиделось, от мысли о работе мутило, вот я и пришла сюда пораньше. Села и стала дожидаться его. Не пойму, зачем он позвал меня именно сюда… Что с тобой?!

— Ничего, — выдавил Муленберг. Поначалу мне подумалось просто: «Мир тесен». Баджи хотела расспросить, что это значит, но он отмахнулся:

— Не стану тебя перебивать. Скажу только, что с нами творятся диковинные дела. Ну, продолжай.

— На чем я остановилась? Ага… Значит, сидела я здесь вся такая счастливая, ждала, но мало-помалу в сердце закралась тоска. Потом я вспомнила о тебе, об убийстве в парке, о вчерашних фантастических событиях, и мне стало страшно. Захотелось убежать, но потом я решила взять себя в руки и не поддаваться панике. Вдруг мы с ним разминемся? Нет, такое допускать нельзя. Потом я испугалась вновь — мне взбрело в голову, что он имеет какое-то отношение к убийству сиамских близнецов и прочему. И я возненавидела себя за такие мысли. В общем, я места себе не находила. Наконец пришла к выводу, что самое разумное — позвонить тебе. Но в лаборатории телефон не отвечал. Коронер вообще не знал, где ты, и я… о-о, Мули!

— Неужели я тебе так дорог? Она кивнула.

— Ну ты и вертихвостка! Не успела с одним любовником проститься, как…

Баджи закрыла ему рот рукой и возмущенно воскликнула:

— Как тебе не стыдно! Это не измена, Мули. Так, такое случилось со мной впервые. Он ко мне ни разу не прикоснулся и даже не выказал такого желания. Да это было и не нужно. Наша случайная встреча не переросла ни во что большее, ни к чему нас не обязала. Мы просто… черт, слов не хватает.

Муленбергу вспомнилась обложка с портретом Прокофьева, стоящая около усилителя. «Верно, слов не хватает», — подумал он и ласково спросил:

— Как звать незнакомца?

— Звать?.. — Она вскинула голову, медленно повернулась к Муленбергу и прошептала:

— Я так его и не спросила. — Ее глаза округлились.

— Так я и знал, — произнес Муленберг и спохватился:

«Зачем я это сказал? Наверно, потому, что был почти уверен в… чем?».

Внезапно он поинтересовался:

— Баджи, ты влюбилась в него? На ее лице отразилось недоумение.

— Я об этом не думала. Может, я просто не знаю, что такое любовь. Раньше мне так не казалось. Но случившееся со мной было меньше, чем любовь… — Она вдруг нахмурилась. — А в чем-то, возможно, и больше.

— Скажи-ка мне вот что. Когда он ушел, проведя вместе с тобой чудесный день, ты ощутила… утрату? Она призадумалась.

— Нет, пожалуй, не ощутила. Он наполнил меня до краев и не унес особой ни капли. В этом все дело. Любовь такой не бывает. С тобой, во всяком случае, я никогда такого не испытывала. Он не отнял у меня ничего.

— Она у меня тоже, — сказал Муленберг, кивнув.

— Что?!

Но он ее уже не слушал. Он медленно поднимался, не сводя глаз с входной двери.

* * *

Там стояла незнакомка. Она была по-иному одета, казалась спокойной и собранной. Только выражение лица и взгляд необыкновенных глаз остались прежними. На ней были джинсы, мягкие кожаные полусапожки на низком каблуке, просторный свитер из толстой шерсти, поверх которого лежал мягкий воротничок рубашки. Волосы у нее едва превышали по длине собственную шевелюру Муленберга, но были гораздо красивее.

Он отвернулся от незнакомки как от яркого света. Взглянул на часы. Восемь. И тут он заметил, что Баджи не сводит глаз со стоявшей в дверях, и лицо ее расцветает от радости.

— Мули, взгляни, — пролепетала она. — Взгляни, вот он!

Незнакомка заметила их и улыбнулась. Помахав им, она указала на крайний столик близ окон, выходивших на разные улицы. Муленберг и Баджи направились туда.

Когда они подошли, незнакомка уже села.

— Привет, — сказала она. — Присаживайтесь. Оба. Они устроились бок о бок напротив нее. Баджи разглядывала девушку в полном восторге. Муленберг стал тоже присматриваться к ней, и в глубине сознания зародилась безумная догадка…

— Быть не может… — изумленно пробормотал он.

— Может, — ответила незнакомка, обращаясь прямо к нему. — Так оно и есть. — И бросив взгляд на Баджи, спросила:

— Она еще ничего не знает?

Муленберг покачал головой:

— Я не успел ей рассказать.

— Может быть, и не стоило раньше времени, — откликнулась незнакомка.

Баджи повернулась к Муленбергу и выпалила:

— Так ты его знаешь!

— Да, знаю… — только и сумел выдавить он.

— Не можешь подобрать местоимение, да? — расхохоталась незнакомка.

— О чем это он, — заволновалась Баджи. — Хватит говорить загадками!

— Вскрытие развеяло бы тайну, верно? — догадался Муленберг.

— Разумеется, — кивнула незнакомка. — Все и так висело на волоске.

Глаза Баджи бегали от одного собеседника к другому.

— Объяснит мне кто-нибудь, в чем дело, или нет, черт побери!

Муленберг встретился взглядом с незнакомкой. Та кивнула. Он обнял Баджи. Слушай же, журналистка. Наш приятель — существо новое, на нас не похожее.

— Нет, не повое, — возразила девушка. — Мы появились здесь много тысяч лет назад.

— Неужели? — Муленберг пытался переварить услышанное, а Баджи съежилась и запротестовала:

— Но… но… но…

— Тихо, ты, — цыкнул Муленберг и крепче прижал ее к себе. — Ты весь день гуляла не с мужчиной, Баджи, да и я провел полночи не с женщиной. Так?

— Так, — подтвердила незнакомка.

— И убили вовсе не сиамских близнецов, а таких же, как ты. И они…

— Они находились в состоянии конъюгации. — В голосе незнакомки, охарактеризовать который можно было и как контральто, и как тенор, зазвучала неизбывная скорбь.

— В каком состоянии? — переспросила Баджи. Муленберг решил ей объяснить:

— Некоторые формы жизни, — начал он, — и одноклеточный организм под названием парамеция — хороший тому пример — размножаются простым делением. Клетка и ядро удлиняются, потом ядро разделяется надвое и половинки расходятся в разные концы клетки. Наконец она тоже делится, и готово! — получаются две парамеции.

— Но ты… он…

— Помолчи, — оборвал ее Муленберг. — Я еще не закончил. Недостаток простого деления в том, что оно не допускает обновления генов. Прямые потомки парамеции размножались бы, пока по теории вероятности гены вырождения не стали бы доминантными, и на этом род парамеций прекратился бы. Но простейшие обрели механизм зашиты от таких неприятностей. Заключается он в том, что две парамеции становятся вплотную и стенки клеток в месте соприкосновения постепенно исчезают. Сюда же передвигаются и ядра. В конце концов они сливаются, их содержимое перемешивается, затем они разделяются вновь и уходят каждая в свою клетку. Стенки парамеций восстанавливаются, парамеции отрываются друг от друга и расходятся.

Этот процесс и называется конъюгацией. Его ни в коем случае нельзя путать с половым размножением, ведь у простейших нет пола. Конъюгация вообще не связана с размноженном — оно может протекать и без нее. — Тут он обратился к незнакомке. — Но я никогда не слышал о конъюгации у высших форм жизни.

Незнакомка едва заметно улыбнулась.

— На вашей планете конъюгация присуща только нам.

— А остальное? — спросил он.

— Вас интересует способ нашего размножения? Мы — партеногенетические особи женского пола.

— Так вы… вы — женщина? — пролепетала Баджи.

— Нет, это просто подходящее название, — пояснил Муленберг. — У каждой их особи есть и женские, и мужские половые органы. Она оплодотворяет сама себя.

— Тогда они — как это называется? — гермафродиты? — спросила Баджи и, стушевавшись, поспешила извиниться перед незнакомкой, чем сильно рассмешила и ее, и Муленберга. Впрочем, незнакомка была столь обаятельна, что даже смех ее не мог никого обидеть.

— Нет, такое определение здесь неуместно, — заговорил наконец Муленберг. Гермафродиты — это люди. А наша собеседница — не человек.

— Более человечного существа я еще не встречала! — вдруг выпалила Баджи.

Незнакомка протянула руку через стол и тронула девушку за плечо. «Она прикоснулась к нам впервые, — подумал Муленберг, — и это, видимо, большая редкость и огромная честь».

— Спасибо, — тихо молвила незнакомка. — Большое спасибо тебе за эти слова. — И кивнула Муленбергу. — Продолжай.

— Теоретически — впрочем, о таких случаях я не слышал — гермафродиты могут иметь сношения с представителями обоих полов. В отличие от партеногенетических женщин. Они никогда не пойдут на это — такие контакты им просто не нужны. У людей гены обновляются во время размножения. А при партеногенезе это отдельный процесс. — Он обратился к незнакомке:

— Скажите, как часто вы размножаетесь?

— Когда захотим.

— А коньюгирусте?

— По мере надобности.

— Как это происходит?

— Трудный вопрос. В принципе так же, как парамеции, но на более высоком уровне. Происходит взаимопроникновение сначала десятков, потом тысяч, сотен тысяч и миллионов клеток. А начинается оно отсюда, — незнакомка приложила руку к тому месту, где у человека сердце, — и идет по нарастающей. Ты же видел результаты процесса у тех, кого я сожгла. Помни, на твоем месте оказывались считанные единицы людей.

— Нет, я видел результаты другого процесса, — сдержанно напомнил он. Незнакомка кивнула — вновь с глубокой печалью в глазах.

— Это убийство — чудовищная глупость!

— Почему они занялись этим в парке? — спросил Муленберг хриплым от сострадания голосом:

— У всех на виду, беззащитные перед каждым мерзавцем.

— Они пошли на такой риск неспроста, — устало ответила она и подняла на собеседников искрящиеся глаза. — Мы обожаем простор. Любим землю — на ощупь и запах — и всех, кто живет на ней, всех, кого она кормит. Особенно при конъюгации. А те, о ком ты говоришь, уединились в самой чаще кустов, в очень укромном уголке. И эти… эти хулиганы наткнулись на них совершенно случайно. А двигаться их жертвы не могли. Они находились… с медицинской точки зрения в бессознательном состоянии. Но признаться, во время конъюгации нас охватывают такие чувства, какие в здравом уме и твердой памяти не дано испытать никому.

— Ты можешь их описать?

Она медленно покачала головой и никто не усомнился в ее искренности.

— Ты же не сможешь описать мне оргазм, правда? Мне не с чем его сравнить, нельзя провести никакие аналогии. И это, — незнакомка обвела взглядом собеседников, — изумляет меня. Отчасти я вам даже завидую, хотя подобных чувств мы из врожденной мягкости характера стараемся избегать. У вас же есть способность наслаждаться соперничеством друг с другом, а горе, страдания, бедность и жестокость — суть краеугольные камни всего, что вы создали. А создали вы больше, чем кто бы то ни было во всей Вселенной. Баджи распахнула глаза:

— Вы завидуете лам?! Вы?! Незнакомка улыбнулась.

— Поймите — качества, что восхищают вас во мне, для нашей расы вполне заурядны. Просто они редко встречаются у людей.

— А в каких отношениях вы с человечеством? — медленно произнес Муленберг.

— В симбиотических, разумеется.

— Вот как? Вы живете с нами, а мы с вами как разлагающие целлюлозу бактерии в термите? Как мотылек юкка, который питается только нектаром кактуса юкка, а кактус в свою очередь опыляется только при помощи этого мотылька?

— Да, кивнула незнакомка, — чистейший симбиоз. Но объяснить его суть не так-то просто. Мы питаемся тем, что отличает людей от животных…

— А взамен…

— Мы развиваем это свойство в людях.

— Ничего не понимаю, — призналась Баджи.

— Вспомните предания. В них мы упоминаемся довольно часто. Кем были бесполые ангелы? Кто этот пухленький купидон на открытках к дню святого Валентина? И откуда берется вдохновение? Кому известны три очередных такта новой симфонии, и кто напевает их, проходя под окнами композитора? Наконец для вас это главный вопрос — кто, как не мы, знает толк в том аспекте любви между мужчиной и женщиной, который не связан с сексом? Ведь иных, не платонических чувств нам испытать вообще не дано. Перечитайте свою историю, и вы поймете, какое место в ней занимаем мы. Взамен мы пользуемся вашими достижениями — мостами, самолетами, а с недавних пор — и космическими кораблями. Есть и другое, что нам по сердцу; стихи и песни, а в последнее время — ощущение единства, постепенно охватывающее человечество. Пока оно воплотилось в идее ООП, а когда-нибудь придет черед и межгалактического союза человеческих рас. Тогда на нашей улице наступит истинный праздник.

— Можешь ли ты охарактеризовать получаемое от нас — то, что по-твоему и отличает людей от зверей?

— Точно не могу. Назовем это способностью творить. Если она приносит вам радость, тогда насыщаемся и мы. А наибольшую радость человек испытывает, когда созданное им нравится другим.

— Почему вы скрываетесь? — вдруг заинтересовалась Баджи. — Зачем? — она даже руки заломила. — Вы же так прекрасны!

— Иначе нельзя, — ласково ответила незнакомка. — Ведь вы по-прежнему уничтожаете то, что считается… отклонением от нормы. Муленберг взглянул в открытое симпатичное лицо незнакомки, и ему стало так тошно, что он едва не разрыдался.

— Разве вы никогда не убиваете? — спросил он, повесив голову: его слова прозвучали как бы в защиту заложенной в некоторых людях тяги к убийству. Впрочем, почему «как бы»? Так оно и было.

— Да, — ответила незнакомка очень тихо, — убиваем.

— Разве вы умеете ненавидеть?

— Это нельзя назвать ненавистью. Та в первую очередь подразумевает отвращение к самому себе. Есть другое чувство. Назовем его праведным гневом. Только оно может толкнуть нас на убийство.

— Не могу представить себе подобную ситуацию.

— Который час?

— Почти без двадцати девять.

Незнакомка поднялась из-за столика и выглянула в окно. Уже стемнело, иод фонарями колобродили группки молодых людей.

— Сегодня я встречаюсь еще с тремя представителями вашей расы. Это убийцы.

Внезапно двое из стоявших под ближайшим фонарем подростков заспорили. Из окружавшей их толпы раздались несколько протестующих окриков, но потом она умолкла и расступилась, образовав кольцо. Внутри него, кроме двух споривших, оказался еще один — меньше ростом, грузнее и гораздо беднее одетый, чем прилизанные спорщики: рукав его суконной куртки был разорван почти до локтя.

События развивались стремительно. Один из забияк ударил другого по зубам. Тот отшатнулся, выплюнул кровь, и его рука молниеносно мотнулась в карман плаща за ножом. В пульсирующем свете неоновой лампы лезвие сверкнуло как золоченый веер. Раздался крик, но быстро захлебнулся, перешел в глухой звериный вой; противники, сцепившись, покатились по мостовой. Полилась кровь, испортила хорошо отутюженные брюки и яркие галстуки.

С другого конца улицы донесся полицейский свисток. И место схватки вдруг стало для толпы полюсом отталкивания. Подростки бросились врассыпную, и сверху картина стала похожа на ту, какая возникнет, если бросить камень в болотную жижу: пойдут круги, но быстро улягутся, и все станет как прежде… На мостовой остались только трое: два бездыханных окровавленных тела лежали у фонарного столба, третий переминался с ноги на ногу, не зная куда податься. Затем послышался звук пары бегущих ног — они принадлежали изрядно запыхавшемуся полисмену, пронзавшему воздух резким свистом.

Молодец в куртке пустился-таки наутек. Полицейский что-то крикнул вдогонку, не выпуская свистка изо рта. Потом грохнули два выстрела. Парень вскинул руки и со всего маху грохнулся ничком, проехался по асфальту лицом и замер, выпростав одну ногу и поджав другую.

* * *

Девушка в толстом свитере и джинсах отвернулась от окна и снова уселась за столик, спокойно заглянула в осунувшиеся лица собеседников и пояснила:

— Эти двое и совершили убийство в парке. — Помолчав, она добавила:

— Вот так убиваем мы.

— Совсем как люди, — устало отозвался Муленберг, вытащил платок и промокнул губы. — Трое наших за двоих ваших.

— Нет, вы ничего не поняли. — В голосе девушки зазвучала жалость. — Мы уничтожили их не за то, что они убили тех двоих. А за то, что они их разделили.

* * *

Постепенно смысл сказанного дошел до изумленного Муленберга, и он изумился еще больше. Раса, представитель которой сидел перед ним, не только отделила оплодотворение от обновления крови, но и обрела еще одну ярко выраженную способность — к внушению. Именно благодаря ей незнакомка подарила Муленбергу незабываемый вечер, а Баджи — волшебный день. То были безмятежные часы, не омраченные недопониманием или честолюбивыми устремлениями.

И если человек — а его не зря называют венцом божественного творения, едва соприкоснувшись с этим даром, сохраняет добрые воспоминания о нем на всю жизнь, то какие же страдания должны испытывать мыслящие существа, наделенные им в полной мере, когда их телепатическое общение безжалостно прерывают? Это хуже самого изуверского надругательства над обычными людьми; между тем, если человек ничтоже сумняшеся сажает себе подобных в тюрьму на целый год лишь за кражу пары башмаков, то эти существа за самое страшное кощунство стремятся отплатить одним ударом ножа в сердце. Они не наказывают, а уничтожают врагов. Им чужда сама мысль о наказании.

Муленберг неспешно встретился глазами со спокойным, открытым взглядом незнакомки:

— Почему ты открылась нам?

— Я оказалась вам нужна, — ответила она безыскусно.

— Но ты же уничтожила трупы, чтобы никто не узнал…

— И столкнулась с вами двумя. Каждому из вас хотелось получить от другого то, что тот запросто мог дать, но вы этого не сознавали. Впрочем, нет, сознавали. Я помню, ты сказал: если у людей есть что-то поистине общее, они могут стать очень близки. — Она рассмеялась. — Вспомни, как ты говорил об укромном уголке, который человек создает в сокровенных мечтах, а потом ждет того, кто поселится в нем. Тогда я ответила, что нельзя просто заполнить этот уголок кем-то, как нельзя обойтись совсем без него. А ты, — она с улыбкой обратилась к Баджи, — вообще не скрывала свои устремления. Словом, вы стремились заполучить то, что уже имели, и не обращали внимания на то, что вам было по-настоящему нужно.

— Я придумала хорошую «шапку» для статьи, — заявила Баджи. -

«Духовное родство — это главное».

Муленберг решил ей подыграть и с улыбкой воскликнул:

— Подзаголовок:

«Мужчина с укромным уголком встречает девушку с устремлениями».

Незнакомка встала из-за столика.

— У вас все получится.

— Подожди! Неужели ты уходишь навсегда?! Неужели мы больше не встретимся?

— Разве что невзначай. Но тогда вы меня не узнаете, потому что скоро забудете обо всем.

— Как тебе удастся?..

— Тс-с, Мули. Ты же видел, на что они способны.

— Да, видел… но постой! Ты на многое открыла нам глаза, а теперь вновь хочешь погрузить нас в неведение? Какой во всем этом смысл?

Незнакомка пристально на них посмотрела. Она казалась гораздо выше своих собеседников — наверное, потому, что они сидели, а она стояла. На миг у Муленберга закружилась голова, ему почудилось, что он смотрит на ослепительный свет, льющийся с высокой горы.

— Ах, бедняжка — неужели ты опять ничего не понял? Знания и способность понимать — не подпорки друг другу. Первые похожи на кирпичики, а второе способ построить из них законченное здание. Так стройте же для меня!

* * *

Оказавшись свидетельницей тройного убийства, Баджи быстренько накрапала о нем репортаж и передала в газету по телефону. Только тогда они с Муленбергом покинули бар «У Шэнка».

— Мули, — внезапно спросила она, — что такое конъюгация?

— Почему тебя вдруг заинтересовала такая заумь, черт побери?

— Не знаю. Просто в голову взбрело.

— Так знай: это бесполый обмен содержимым ядер двух организмов.

— Такого я еще не проделывала, — задумчиво произнесла девушка.

— И не начинай, пока мы не поженимся. Они шли по улице, крепко держась за руки.

НОЧНЫЕ ГОСТИ

Мы хотели пошутить, честное слово. Мы хотели всего лишь разыграть ее. Мы это я и Томми. Томми — радиоинженер, причем не из последних, я-то знаю. Ну да, он рассеянный, он может явиться на работу в разных ботинках, может в кафетерии опустить чек в кофе, но дело свое знает, у него первоклассное оборудование и он увлекся моей идеей. А что? Какой мужчина устоит перед соблазном шарахнуть по мозгам Мириам Йенсен?

Должен вам сразу сказать: у Мириам стальные нервы. Так-то она очень милая; на нее приятно смотреть, у нее легкая походка, говорить с ней — одно удовольствие. Она брюнетка, довольно высокая; ну, вы такой тип женщин знаете. Головка маленькая, шея довольно длинная. И мозги у нее есть, причем она умеет ими пользоваться. На что хотите готов спорить, что сердце у нее бьется с частотой два удара в минуту, а три бывает только после тяжелой физической нагрузки. Мне как-то пришло в голову, что я мог бы стать ее супругом, но она меня переиграла, представляете? Как вы думаете, что она мне ответила, когда я попросил ее нежнейшей ручки? Что она согласна быть мне сестрой? Что мы не подходим друг другу? Или ей было лень произносить несколько слов сразу, и она ограничилась выразительным «нет»? Ха! Она заявила: «Билл, ты прелесть. Тебе раньше женщины не говорили, что ты прелесть?» И захихикала. И ушла, а я остался стоять с открытым ртом. И вот тогда я поклялся себе, что вышибу из нее высокомерие, чего бы мне это ни стоило. Если бы для того, чтобы сбить с нее спесь, мне пришлось бы ее прикончить, я бы и на это пошел, ей-богу.

Я вернулся домой (в те времена я обитал в меблированных комнатах), а в холле меня дожидался Томми. Я затащил его в квартиру, выставил на стол виски со льдом и битых полчаса плакался ему в жилетку — в переносном смысле, естественно. Он все это время тряс головой, что отрицательно сказывалось на его, с позволения сказать, прическе, и наблюдал за пузырьками, образующимися на поверхности кубика льда.

— И чего т-ты от меня х-хочешь? — спросил он, когда мои излияния подошли к концу.

— Я же тебе сказал — щелкнуть ее по носу! — воскликнул я. — Хорошо бы было, конечно, щелкнуть ее так, чтобы я от этого что-нибудь выиграл. Хотя я понимаю, что щелкнуть женщину по носу — не лучший способ завоевать ее сердце.

— Как знать, как з-знать, — протянул Томми. — Разные б-бывают женщины.

— Насчет этой женщины я твердо уверен, — проворчал я. — Нет, приятель, мне совершенно необходимо напугать ее до чертиков и тем самым сбить с нее гонор. Напугать, а затем, к примеру, спасти. Или показать, что я не боюсь того, чего боится она. В общем, ты понял.

— Короче, ты втюрился, Б-билл.

— Не будем сейчас обо мне, хорошо? Я обратился к тебе потому, что у тебя, как всегда считалось, имеются серые клетки. Предлагаю тебе устроить мозговой штурм.

Томми уставился в потолок. Когда ему вздумалось стряхнуть пепел с сигареты, он, естественно, стряхнул его на стол, в двух дюймах от пепельницы. Промахнулся.

— К-как ты д-думаешь, — процедил он минут через пять, — чего она м-может испугаться?

Я немедленно вскочил и стал расхаживать по комнате, усиленно морща лоб. Ответа на поставленный вопрос мне найти не удалось.

— Ничего она не боится, — вздохнув, признал я наконец. — Она способна прыгнуть в воду с шестидесятифутовой вышки, загнать дикого мустанга и тут же принять участие в авторалли по пустыне. Я же тебе говорю, если у Мириам и есть нервы, то они сделаны из чистого иридия.

— Она должна испугаться нечистой силы, — неожиданно изрек Томми.

— Нечистой силы? Привидений? — Я был ошарашен. — Гм-м… В этом что-то есть. Только как?..

— Очень просто, — перебил меня Томми и поставил почти пустой стакан на пол. Поставил — это значит просто выпустил из рук. — Мы устроим ей встречу с п-привидениями, а ты ее от них спасешь.

— Блестящая идея, — фыркнул я. — И как мы такую встречу устроим? Начертим магический квадрат и прочтем заклинание?

— Не-а. Нам нужен старый д-дом, громко… г-го-воритель, п-проводка и цветные лампы, штук пять. Дом с привидениями я тебе г-гарантирую. Ты туда приведешь свою иридиевую п-подружку, а остальное я беру на себя.

— Это неглупо, Томми. — Это было именно то, что надо. Идея Томми настолько поразила меня, что я вспомнил о своем все еще нетронутом стакане виски. Мириам будет в восторге, если отвести ее в опасное место. Только если она узнает об обмане, мне не поможет и сам Господь Бог.

Томми равнодушно взглянул на меня и ухмыльнулся.

— Это не мое дело, Б-билл. К-когда все будет г-готово, я к тебе загляну. Спокойной ночи.

С этими словами он поднялся, открыл дверь и вышел. Мне оставалось только поблагодарить его, вывести из ванной комнаты и довести до входной двери, так как сам он был явно не в состоянии найти дорогу. Это с ним случается.

* * *

Примерно неделю спустя Томми заявился ко мне с сообщением о том, что он подыскал подходящий дом и оборудовал его. Нечего и говорить, что я охотно согласился осмотреть его немедленно. Дом оказался особняком середины прошлого века, из тех, где высокие потолки, футов одиннадцать. Когда-то его окружал забор, от которого до наших дней сохранились покосившиеся колья. Зеленая краска под воздействием времени превратилась в серую, а жалюзи на окнах пребывали в столь плачевном состоянии, что я не берусь их описывать. Не знаю, где Томми раздобыл этот дом. Важно, что он его все-таки раздобыл — и оборудовал!

— У этого д-дома хорошая история, — втолковывал он мне. — Ч-четыре убийства и т-три самоубийства. П-п-последний хозяин умер в погребе от г-го-лода. Пошли.

Томми почему-то двинулся не к крыльцу. Он решил обойти дом вокруг, и я не преминул спросить его о причинах.

— В прихожей полно пыли, — объяснил он. — Там такой вид, как будто туда лет д-двадцать никто не заходил. Н-не нужно портить к-картину. — Он открыл крышку погреба. — Заползай.

Я заполз, и Томми втиснулся следом за мной. Затем мы долго брели куда-то, натыкаясь на кучи всякого хлама, и в конце концов оказались в аккуратно прибранной комнате.

— Видишь лампочки? — Томми гордо указал на нечто вроде диспетчерского пульта. — На к-каждой двери есть реле и фотоэлемент, так что я всегда буду знать, в к-какой вы к-комнате. Вот микрофон, а ф-фонограф вон там. Д-дом отапливается г-горячим воздухом. Я подношу г-г-громкоговоритель к трубе и включаю запись, т-тогда во всем доме будет слышно. Стоны и вздохи у меня первоклассные.

— Не сомневаюсь. — Я невольно заулыбался. — А скажи, для чего тебе знать, в какой комнате мы находимся?

— К-куда пускать подсветку, — ответил Томми и кивнул на другой пульт, где я увидел с полдюжины тумблеров и реостат. — Я некоторые стенки флуоресцентной краской покрасил. Если пустить на такую стенку ультрафиолетовый луч, краска будет светиться в темноте. Ты направляешь туда фонарь — и ничего нет. И еще у меня тут кое-где фотовспышки есть. Закачаешься!

— Закачаюсь, — подтвердил я.

— Значит, так, — принялся инструктировать меня Томми. — Ты проведешь свою ледяную куклу (насколько я понял, так он непочтительно назвал Мириам) через парадный вход и проведешь по всем к-ком-натам. Обязательно расскажи ей обо всех таинственных смертях. Я записал все истории. — Он протянул мне несколько листков с напечатанным на машинке текстом. — Что твоя Мириам увидит, ты теперь знаешь. Больше я для тебя ничего сделать не могу.

— Ты сделал немало, — заверил я и хлопнул Томми по спине. Его очки свалились с носа и разбились. Томми невозмутимо достал из нагрудного кармана другие очки и водрузил на нос. — Благодаря тебе ее лед быстро растает.

Томми дал мне еще несколько ценных указаний, после чего мы с ним совершили обзорную экскурсию по дому. Затем я отправился домой, чтобы как следует изучить перепечатанные Томми страшные рассказы. По дороге я думал о том, что Мириам ждет незабываемый вечер.

* * *

Два дня спустя я подкараулил Мириам на одной из тех вечеринок, которые Реджи Джонс любит устраивать для совершенно незнакомых ему людей (то есть приглашает он дюжину знакомых, а приходит человек пятьдесят), положил руку ей на плечо и прошептал на ухо:

— Ты выйдешь за меня замуж?

Не поворачивая головы, она откликнулась:

— Привет, Билл.

— Мириам, я задал тебе вопрос, — сказал я севшим от волнения голосом.

— Я же ответила: «Привет, Билл». Ее плечо выскользнуло из-под моей руки. Мне оставалось стиснуть зубы и сохранять спокойствие.

— Тебе нравятся привидения? — спросил я как можно более небрежно.

— Не знаю. Я с ними не встречалась. Послушай, Билл, тебе случалось когда-нибудь приглашать девушку на танец?

— Нет, — отрезал я. — Обычно я сшибаю с ног всех девушек, которые со мной танцуют. А сейчас мне танцевать не хочется. Мне хочется поговорить с тобой о привидениях.

— Милая тема, — заметила Мириам. Я кивнул Мириам в сторону канапе. Когда мы, протолкавшись сквозь толпу гостей, сели, я торжественно начал:

— В тысяча восемьсот пятьдесят третьем году домовладелец Иоахим Грандт — , фамилия пишется с буквой «д» — был убит неизвестным лицом или лицами на первом этаже своего особняка на Гроув-стрит. По городу пошли слухи, что в доме нечисто. В результате состоятельные горожане не желали покупать этот особняк, и внучатый племянник покойного по имени Харрисон Грандт — эта фамилия тоже пишется с буквой «д» — решил провести там ночь, дабы опровергнуть россказни о нечистой силе. Наутро его обнаружил там некий Гарри Фортунато. Харрисон Грандт был задушен, причем вновь неизвестным лицом или лицами, точно таким же образом, как и его родич. Фортунато был столь озадачен своим открытием, что опрометью бросился прочь из дома и сломал шею на крыльце.

— Очень забавная история, — ровным голосом произнесла Мириам, — но все же не настолько, чтобы рассказывать мне ее на ухо жарким шепотом, тогда как мы могли бы танцевать.

— Дорогая моя! — взмолился я.

— Это слово тоже пишется с буквой «д», — вставила Мириам.

— Дай я расскажу тебе все до конца. После смерти Фортунато в том доме еще двое были убиты, а двое, как предположила полиция, покончили с собой. Причины смертей те же: удушье либо сломанная шея. Так что сейчас никто уже не сомневается, что над тем домом тяготеет проклятье. Там появляются призраки, слышатся потусторонние голоса и так далее, все как полагается. И я узнал адрес.

— Вот как? И какое же отношение все это имеет ко мне?

— К тебе? Видишь ли, я когда-то слышал, что тебя не может испугать ни человек, ни зверь. Вот мне и стало интересно, как обстоят дела с привидениями.

— Не пори чепуху, Билл. Все привидения обитают в головах дураков и выскакивают оттуда, когда дуракам хочется чего-нибудь испугаться.

— Я говорю о настоящих привидениях. Мириам оценивающе оглядела меня.

— Может быть, ты их видел? Я кивнул.

— Это лишний раз подтверждает мой тезис о дураках. Пойдем потанцуем.

Она приподнялась, но я удержал ее за запястье. Боюсь, это ей не понравилось.

— Железная леди, неужто вы откажетесь рискнуть съездить туда и во всем убедиться?

— Мне этого никто не предлагал.

— Мириам, я тебя приглашаю. Обдумывая мое предложение, она уже не порывалась встать.

— Мысль неплохая, — наконец сказала она, причем сказала великосветски-рассеянно. — Поехали.

— Мы съездим туда и все увидим сами, — бормотал я. — Честное слово, мне хочется посмотреть, как у тебя волосы встанут дыбом.

— Давай-ка внесем ясность, — жестко сказала Мириам. — Мы с тобой на ночь глядя отправляемся вдвоем в пустой дом, чтобы поглазеть на призраков? Кого мы обманываем?

Она подмигнула мне.

— Никакого обмана! — решительно воскликнул я. — Даю слово!

Конечно, трюки Томми, в сущности, и были обманом, но подмигивание Мириам означало совсем не то.

— Значит, настоящие привидения, — промурлыкала Мириам. — Билл, если это глупая шутка…

— Миледи, я ни за что не стал бы шутить с вами, — заявил я так торжественно, что сам себе поверил. Мириам поднялась на ноги и сказала мне:

— Жди меня тут. Я скажу Реджи, что мы уходим. Я вообще-то пришла с Роджером Сайксом, но ему о нашем путешествии знать необязательно.

Когда она отошла, я захихикал. Все точно, как в аптеке: именно в этот вечер Томми обещал ждать нас на Гроув-стрит. Я и надеяться не смел, что Мириам так охотно клюнет на приманку. Если мне удастся как следует ее напугать, может быть, мы отправимся во дворец бракосочетаний. Не исключено. Очень даже не исключено.

Она уже манила меня рукой. На ней было что-то обтягивающее и в то же время воздушное; не умею объяснить, я все-таки не модельер. В общем, черное платье с широкой белой полосой на спине и на груди, а поверх него — черная накидка. Когда она двигалась, накидка развевалась на манер крыльев. Ах, какая женщина! Я завидовал самому себе — ведь это я проведу в ее обществе несколько часов!

Мы забрались в мой старый добрый «фольксваген», и я завел мотор. Мириам спросила:

— Так где это?

Краем глаза я наблюдал, как она кутается в свою накидку. Каждое движение шедевр!

— Я же тебе сказал, — процедил я сквозь зубы. — Дом на Гроув-стрит, напротив свалки.

— Кажется, представляю себе, — отозвалась она. — Не жми на тормоза, ковбой. Всю жизнь я мечтала увидеть привидение.

Я уже слышал этот тон. В тот день, например, когда один ее приятель развлекался тем, что пытался набросить на колышек веревочную петлю. Мириам тогда отобрала у него лассо и сказала: «Джо, это не так делается. Смотри». И набросила петлю с первой попытки. И еще был случай в манеже, когда лошадь не справилась с препятствием и сломала ногу. На глазах у нескольких человек Мириам подобрала острый камень и прикончила животное. И еще объяснила: «А что мне оставалось? Идиоты, никто из вас даже не побежал за ружьем! Может, вы хотели, чтобы лошадь тут валялась целый час, корчась от боли?»

— Что у тебя за характер? — спросил я. Мириам непонимающе повернулась ко мне. — Ну почему тебя вечно тянет на авантюры? Почему бы тебе не научиться вязать?

— Я умею вязать, — сказала она таким тоном, словно говорила: «Не приставай».

И я не стал к ней приставать. До самой Гроув-стрит я молча любовался ее профилем в изменчивом свете фонарей и думал о том, что подло с моей стороны так жестоко разыгрывать даму.

Мы подъехали к дому. Мириам выбралась из машины и замерла, не сводя глаз с особняка, который казался в приглушенном лунном свете особенно зловещим. Он смотрел на нас, угрюмо насупившись, словно старый опустившийся скряга, молча утверждающий свое право существовать на этой земле.

Через несколько мгновений Мириам стряхнула оцепенение и подошла к забору. Я не мог с уверенностью сказать, почему она остановилась: потому ли, что не решалась пройти дальше, или же просто поджидая меня. Так или иначе, мы подошли к крыльцу вместе.

Я с удовлетворением отметил, что Томми либо оставил машину на другой улице, либо приехал на такси. Я, честно говоря, немного волновался по этому поводу; Томми умен как черт, но порой не слишком предусмотрителен.

Взойдя на крыльцо, я тайком нажал на кнопку звонка. Никакого звука, разумеется, не последовало, зато я знал, что на пульте у Томми загорелась лампочка, известившая его о нашем прибытии. После этого я протянул Мириам один из запасенных мною фонариков и толкнул входную дверь. Но Мариам задержала меня.

— Пропусти вперед даму, — потребовала она и скользнула в дверь первой.

Пол в» холле просел под ее ногами на добрых два дюйма. Она непроизвольно взмахнула рукой, чтобы удержать равновесие, и повернулась ко мне, насмешливо улыбаясь.

— Билл, не отставай.

Ускорив шаг, я вскоре оказался в узком коридоре, в конце которого можно было разглядеть лестницу. Бросалось в глаза, что ступени этой лестницы были чересчур высокими.

— Э-эй! Кто-о-о-о зде-е-е-есь?

— Что? — одновременно вырвалось у Мириам и у меня.

Мы услышали не голос даже, а тень голоса, даже тень эха, но слышали мы именно то, что слышали.

— Я ничего не сказал, — прошептал я, и Мириам в унисон со мной:

— Я ничего не сказала. — И невозмутимо добавила:

— Два варианта: мы здесь не единственные охотники за привидениями или же местные привидения не любят терять время. Оба варианта меня устраивают. Куда идем?

Я подумал, что первое впечатление Мириам могло бы быть и более сильным. Вслух я произнес:

— Начнем сверху.

Мы беспрепятственно дошли до лестницы и начали подъем, освещая себе дорогу фонариками, как оказалось, довольно-таки мощными. Когда мы миновали первый пролет, Мириам оказалась впереди, так как лестница в этом месте заметно сужалась, и идти рядом и дальше было бы непросто. Вдруг я заметил, что Мириам ступила на прогнившую доску, и подхватил ее, не дав ей скатиться кубарем с лестницы и сломать себе шею. Она же, не поворачивая головы, бросила:

— Спасибо, Билл. Я в долгу перед тобой. И глазом не моргнула!

На верхней ступеньке я вдруг замер.

— Тс-с, Мириам. По-моему, я слышал, как кто-то смеется.

Мы оба затаили дыхание, стараясь уловить слабый звук.

— Это не смех, — прошептала Мириам. Я еще раз прислушался и возразил:

— Смех. Судя по всему, кто-то смеется по такому поводу, по которому следовало бы плакать. Господи, это смех безумца!

Звук был тихий-тихий, едва различимый, но у меня не оставалось сомнений, что некто невидимый веселится от души. Мириам поморщилась, как будто от неприятного запаха. Я вытер мгновенно вспотевшие ладони о брюки. Ради всего святого, где мог Томми раздобыть такую запись?

На цыпочках мы миновали холл второго этажа, и Мириам толкнула ближайшую дверь. От колебания воздуха поднялась пыль, и из темноты поднялся неясный силуэт огромных размеров.

Звон и грохот.

Звон и грохот сзади и нечто невообразимое впереди. Я отпрыгнул вправо, Мириам — влево, и на долю секунды мы увидели пляшущую в лучах фонариков пыль. Мириам, надо отдать ей должное, опомнилась первой. Опомнилась, во всяком случае, настолько, что смогла посветить фонариком туда, откуда раздавался грохот. Всего лишь старая гравюра; она висела в коридоре и свалилась на пол, когда я протопал мимо, потому что гвоздь держался в Прогнившей стене на честном слове. Стекло, конечно, разлетелось вдребезги. Опомнившись, я посветил фонариком в дверной проем и увидел массивный письменный стол, покрытый пыльным белым полотном.

— Тут трудно соскучиться, а, Билл?

Мириам уже стояла рядом со мной.

Я закусил язык, чтобы не было слышно стука зубов, и попытался изобразить улыбку. Надеюсь, мне это удалось — благодаря скудости освещения. Мириам позволила мне войти в ту комнату первым; значит, она решила, что со мной все в порядке.

Ничего особенного мы там не заметили, если не считать двух сломанных стульев и несметного количества пыли. В глубине комнаты обнаружилась другая дверь. Я открыл ее и остановился на пороге, освещая фонариком черное пространство и ничего не видя. Мириам следовала за мной, поэтому я посторонился, чтобы дать ей пройти. Что-то тронуло меня за плечо…

Бам! Ку-ку! Бам! Ку-ку! Бам!

Мириам ахнула и вцепилась в мою руку так, что я выпустил фонарь, который, упав на пол, выкатился из помещения. Мириам же непроизвольно нажала на кнопку своего фонарика, и чернота ударила нас по глазам. Мои колени подогнулись, а моя хладнокровная подруга вцепилась обеими руками в мою голову — первый подвернувшийся ей предмет. И еще она пищала, как вполне взрослый цыпленок, вылупившийся из яйца целых два часа назад. А звуки не умолкали до тех пор, пока пальцы Мириам не оставили в покое мой висок и не нащупали кнопку, включающую фонарь. Тогда и выяснилось, что перед нами старинные часы с кукушкой. И эта самая кукушка лгала нам, будто сейчас одиннадцать часов. Наверное, я в темноте напоролся на маятник и привел механизм в действие.

Глупая деревянная птица уже успокоилась, а Мириам все еще обнимала меня. Черт возьми, я был в неподходящем настроении. Затем Мириам отпустила меня и, вымучив улыбку, произнесла:

— Билл, это же нелепо. Давай посмеемся, а? Я провел сухим языком по влажной от холодного пота верхней губе и отозвался:

— Ха-ха.

Мириам твердо сказала мне:

— Тот смех — это шум воды в трубах. Потом картина упала со стены, мы же все видели. Та… фигура — стол, покрытый пыльной скатертью. А последнее из твоих привидений — часы с кукушкой. Верно?

— Верно.

— Тогда объясни мне, что означает: «Эй, кто здесь?» Мы ведь это услышали, когда вошли.

— Игра воображения, — быстро ответил я. — Хотя могу поклясться, что мне это не пригрезилось.

— Значит, пригрезилось мне, — не сдавалась Мириам. — По-моему, хватит с нас обоих привидений.

На ее кривую улыбку в эту минуту стоило посмотреть.

— Наверное, хватит, — согласился я и поднял фонарь. Пальцы меня не слушались, но каким-то непостижимым образом мне все же удалось отвинтить защитное стекло и заменить лампочку. — Кстати, а там тебе случайно ничего не грезится?

Я указал, где именно. Мириам мгновенно повернулась.

Ей «пригрезилось» очень бледное пятно света на стене. Мгновение назад ее фонарик освещал противоположную стену, в ином случае я бы ничего не разглядел. Я смотрел не дыша на стену; в очертаниях этого пятна угадывалось что-то знакомое.

— Это же… шея, — прошептала Мириам, отшатываясь.

Это в самом деле была шея, бледно-розового телесного цвета, и на ней имелись четкие иссиня-черные следы душивших пальцев. Видение продержалось несколько секунд, после чего пропало.

Я выдохнул:

— Ай, класс!

Мириам осветила фонарем другую стену. Она не говорила ни слова, и луч света немного дрожал.

— Мириам, я хочу потанцевать.

— Музыки нет, — тихо откликнулась она, — придется пойти еще куда-нибудь.

— Угу, — сказал я и икнул. — Значит, договорились?

Ни я, ни она не двигались с места.

В конце концов Мириам решилась заговорить вновь.

— Билл, чего ты ждешь? Идем!

— Танцевать?

— Танцевать! — услышал я ее издевательское контральто. — Мы приехали сюда, чтобы осмотреть дом, так? Ну и пошли!

Мне пришло в голову, что спектакль удался на славу, и очень хорошо, что я наслаждался зрелищем в обществе Мириам, а не другой, более впечатлительной дамы. Этот дом уже начинал действовать мне на нервы. Представить страшно, что моя спутница вдруг потеряла бы голову, упала в обморок, устроила истерику или что-нибудь в этом роде. А если бы она убежала, оставив меня одного?

Я двинулся следом за Мириам.

Мы обошли весь второй этаж, и ничего особенного не случилось. Бодрость Мириам мне здорово помогла. Мы без труда объяснили друг другу, что отдаленные стоны и выстрелы на самом деле вызваны завыванием ветра в трубах, хлопанием ставень и проседанием. Мы бодро проигнорировали тот факт, что ночь выдалась безветренной и что дом, построенный сто двадцать пять лет назад, проседать не должен. Иными словами, мы сочли, что ничто нас не тревожит. И мы были уверены в этом до тех пор, пока не возобновился тот смех, похожий на всхлипывание. Жуть, право слово. Я понял, что Мириам держит меня за руку только тогда, когда ее кости хрустнули, потому что я чересчур сильно сжал ее пальцы. Смех постепенно менял тембр, и у меня мелькнула мысль о безумном пианисте, играющем гаммы на рыдающем инструменте.

— Тебе все еще нравится здесь? — спросил я у Мириам.

— Мне и в школе не нравилось, но я же ее закончила, — последовал ответ.

Чтобы выйти на лестницу и подняться на третий этаж, нужно было открыть дверь. Лестница была узкая, и посредине она сворачивала; в этом месте имелась небольшая квадратная площадка. Я шел впереди, весьма жалея об этом — мне было уже не до рыцарского благородства. Я не дошел до той площадки двух ступенек, когда из стены справа вышла женщина — очень красивая, между прочим, женщина в прозрачном одеянии, — пересекла площадку и скрылась в стене слева. Ее красоту портили два обстоятельства: вытекающая из уха струйка крови и ее абсолютная прозрачность; сквозь нее я отлично видел грязную стену. «Я, конечно же, шагнул назад и наступил на ногу Мириам. Она вскрикнула и ухватилась за перила.

Кусок поручня немедленно отвалился и с грохотом полетел вниз, в черную бездну.

— Ты в порядке? — спросил я, стараясь перекричать шум и поддержать Мириам.

Поддержать ее мне не удалось, я только угодил пальцем ей в глаз. Мириам произнесла несколько слов, которым явно научилась не у мамы, и спросила, зачем мне понадобилось пятиться.

— Ты ее видела? — вырвалось у меня прежде, чем я сообразил, что не должен ничего говорить.

— Кого?

— Девушку… Ой, нет, Мириам, я ничего не говорил. Мне опять что-то пригрезилось. Идем.

Мы миновали лестничную площадку, после чего что-то неизъяснимое заставило нас обернуться. Во всяком случае, когда я оглянулся, то увидел затылок Мириам. А еще я увидел прозрачную даму. Она пересекала площадку в обратном направлении спиной вперед, и кровь не вытекала из ее уха, а втекала обратно. Жуткое было зрелище, и все-таки я слегка успокоился. В первый раз Томми переиграл. Слишком киношный трюк. Значит, он просто прокрутил кинопленку — в нормальном направлении и в обратном. Может, где-то под лестницей спрятан киноаппарат. Теперь понятно, почему девица прозрачна: ее изображение попросту проектируется на стену. Но, черт возьми, как ему удалось добиться такого потрясающего стереоэффекта?

— В это, — упавшим голосом произнесла Мириам, — я отказываюсь верить. Билл, что это задом? Ради всего святого!

— Дом с привидениями, вот что это такое! — весело воскликнул я. Мне стало намного легче после того, как хотя бы один из призраков получил вполне удовлетворительное разъяснение. — Осмотрим его и уедем. Идем скорей!

Я не очень-то хорошо видел ее лицо и фигуру в свете наших фонариков. Но то, что я разглядел, заставило меня почувствовать себя подлецом. Она была почти раздавлена. Нельзя было подвергать замечательную девушку таким кошмарным испытаниям.

— Мириам, — ласково сказал я, беря ее за руку, — я не…

Но тут холодный смех достиг, пожалуй, крещендо, а снизу донесся самый леденящий, самый чудовищный вопль, какой мне когда-либо доводилось слышать. Как будто человек от страха сжал зубы так, что из десен потекла кровь, и голова его ходила ходуном. Смех, сдается мне, прекратился из-за этого вопля; во всяком случае, какое-то время мы с Мириам слышали только отголоски крика. Мы не дышали, дабы не принять за эхо услышанного нами крика звуки собственного дыхания. Так не кричат обитатели этой земли. Значит, есть где-то в глубинах ада душа, измученная крайне и все же сохранившая достаточно сил для такого крика.

Мы с Мириам отпрыгнули друг от друга — для того лишь, чтобы стряхнуть с себя воспоминания об услышанном. И все-таки мы оба не могли противиться желанию поскорее закончить безумное исследование. Почему-то мы не могли оставить его незавершенным. Я как-никак понимал, что встретившие нас здесь ужасы, какими бы они ни были, являются плодами редкостной изобретательности Томми, всего лишь радиоинженера. А про стальные нервы Мириам я уже говорил вам. Чего стоит хотя бы то, что она до сих пор не забилась в истерике.

Третий этаж нам понравился. Там ничего не было, кроме старинных столов и стульев, пыли в больших количествах и поскрипывающих половиц. Поэтому, когда мы опять вышли на лестницу, чтобы спуститься, нам стало весело. Почти. Почти, так как возобновился тот самый звук — всхлипывающий смех. Он никак не прекращался, и очень скоро мы уже не могли выносить его. А он не прекращался. Мы спускались по лестнице, бежали трусцой по коридорам, распахивали двери комнат и заглядывали внутрь, в общем, носились по дому, как дети, а смех между тем становился… не то, чтобы громче, но явственнее. Мы не могли понять, следует ли его источник за нами, или же этот смех попросту царит во всем доме сразу. Нас он настолько захватил, что мы вообще позабыли про дом. Мы не просто слышали его — мы дышали им. От него одежда прилипала к телу. Он окружал нас, мы жили в нем, и ему не было конца, не было предела. Выбежать из дома? Как наивно! Этот смех вошел в нас, в нашу кровь, в наши кости. Когда мы были уже на первом этаже, Мириам стукнулась о какую-то дверь и отшатнулась, упав в мои объятия. Я посветил ей в лицо. Боже правый, тот смех… Это смеялась она. И еще кто-то, должно быть.

— Мириам! — завопил я и дважды ударил ее по щеке. Смех теперь доносился откуда-то сверху, а Мириам, дрожа, прильнула ко мне. — Мириам, зачем я… Любимая, опомнись! Послушай меня!..

— Билл, — шепнула она, как будто удивляясь. — Билл, мне страшно. Мне страшно, Билл.

А затем она расплакалась, и можете выколоть мне глаза, если плакала она не в первый раз за всю свою сознательную жизнь. Я по тому могу судить, с каким трудом ей давались слезы.

Я подхватил ее и перенес в комнату, в которой мы еще не побывали. Оказалось, что там есть колоссальный диван из красного дерева, обитый красным плюшем. Я опустил на него Мириам, а она вдруг обвила руками мою шею. Клянусь вам, она внезапно превратилась в маленькую девочку, испугавшуюся темноты. Я склонился над нею. Не знаю, по-моему, я тоже плакал.

А смех приближался.

— Билл, — простонала Мириам, — прекрати это. Я прошу тебя, Билл!

Я решил тогда, что спектакль пора кончать, зажег торшер, стоявший около дивана, и направился к двери.

Крик Мириам остановил меня. Я вернулся, обнял ее и поцеловал, а потом все-таки отпустил и выскочил из комнаты. Она так и осталась на диване, безмолвная и беспомощная. А я со всех ног помчался вниз.

В ту минуту я думал только о том, что Томми зашел слишком далеко. Я ворвался к нему в подвал, в его логово, где он засел со своими приборами. Знаете, иногда случается, что человек выполняет свои обязанности слишком хорошо. Я хотел ему об этом сказать, и несколько минут тыкался вслепую в поисках дверной ручки. Когда я нашарил наконец дырку на месте замочной скважины, то сумел открыть дверь. Да, я провел лучом фонаря по всей комнате. Там никого не было!

— Томми! — рявкнул я. — Томми!

Говорю вам, там вообще никого не было! Ни у пульта управления, ни у фонографа.

А смех продолжался. Да, представьте себе. Я посмотрел на фонограф повнимательнее. Ну правильно, громкоговоритель подключен к аппарату, но аппарат-то не работает! Я подобрался к фонографу и опрокинул его, он с грохотом рухнул на пол… А смех все продолжался.

Томми! Ну где же он? Наверное, только что вышел. Прячется где-то в подвале.

Я подошел к двери и позвал его. Ответа не было. Я подскочил к оснащенному лампочками пульту и нажал на все кнопки по одному разу. И все это время всхлипывающий смех слышался повсюду. Это же не я смеялся, правда?

Я тряхнул головой, чтобы хоть сколько-нибудь прийти в себя. Неужели этот растяпа мог забыть и не явиться? Господи, да был ли он сегодня здесь?

* * *

Вторник. Сегодня вторник. Разве Томми во вторник планировал здесь появиться? Вот о чем я тогда подумал. И стал припоминать, как Томми давал мне инструкции. Он секунд тридцать говорил «с-с-с» и больше ни звука. Так, но ни он, ни кто другой не станет говорить «с-с-с», желая выговорить слово «вторник». Такой звук получается, когда заика хочет сказать «среда». Господи, как же глупо вышло! И с чего мне взбрело в голову, что он назначил вечер привидений на вторник? Что-то про вторник он определенно говорил. Ну конечно! Он сказал мне: «Позвони своей снежной королеве во вторник и убедись, что она будет с-свободна в с-с-с…» Вот как было дело!

От досады я закусил губу. Ну ладно, пусть это не Томми. Значит, нашелся другой сукин сын, который вот уже битый час развлекается тут с этой дьявольской аппаратурой, и мне плевать, как этого сукина сына зовут! Я направил луч фонаря на приборную доску, нашел аккумулятор и перерезал проводку. Так будет лучше.

Лучше не стало. Сначала до меня донесся все тот же смех, а потом я услышал, как Мириам кричит. Я рванулся к двери, не беспокоясь в общем-то о судьбе всяких электрических штучек Томми. Когда я выбежал из подвала и бросился вверх по лестнице, то оставил за собой кучу оборванных проводов, разбитых лампочек и тому подобного мусора. Мириам находилась все в той же дальней комнате первого этажа, куда я ее привел. В той самой комнате, где четыре человека были найдены задушенными!

Времени я не терял. Я вбежал в комнату так стремительно, что оставил на дверном косяке хороший кусочек собственного плеча, и мне открылась истина. Этому дому не нужен был Томми, в нем и без Томми водились привидения.

Мириам лежала на диване, голова ее была свернута на сторону, а на горле явственно были видны лиловые пятна.

Я завопил и бросился прочь. Врача! Полицию! Надо было делать хоть что-нибудь! Мириам! Это я виноват! Если она мертва, значит, я — ее убийца!

Входная дверь открывалась внутрь, только это ненадолго задержало меня. Я распахнул дверь, рванулся на крыльцо и замер. Вот оно, значит, как. Вот что случилось с Грандтом. Фортунато нашел его там же, где я нашел Мириам. Счастливец Фортунато сломал себе шею, сбегая с этого вот крыльца. Я позавидовал ему. Если я тоже сломаю себе шею, мне не придется казнить себя за смерть Мириам всю оставшуюся жизнь. На этих вот ступенях нашли свою смерть трое. Почему бы не четверо? А смех за моей спиной прекратился, и я слышал глухой утробный вой. История повторяется. Один человек задушен, второй погибнет сейчас на ступенях. Здесь всегда так бывает. И…

— Нет, — проскрипел я и поплелся обратно в дом.

Смех замер — сам собой.

Я ощупью прошел длинный коридор. Мириам по-прежнему лежала в дальней комнате. Я долго стоял в дверном проеме и смотрел на нее. Мне не хотелось приближаться, не хотелось прикасаться к ней. Ничего мне не хотелось. Я просто тупо смотрел на нее, на ее неестественно вывернутую шею с темными отметинами. И вдруг я увидел, что вовсе она не задушена — ее душат на моих глазах!

С хриплым воплем я рванулся вперед, подхватил ее на руки, провел ладонью по горлу. Никого и ничего! Я взвалил ее на плечо и хотел было вынести из комнаты, но не смог, потому что ее держали за горло! Изо всех сил я вырывал ее у невидимого противника, но тщетно! А потом еще что-то произошло, и зрачки Мириам закатились, ее уже не слепил свет подвешенного мной фонаря. Но внезапно все кончилось, и каким-то чудом я, спотыкаясь и шатаясь, вынес ее из комнаты, прочь из проклятого дома, подальше, в машину.

Отъехав на порядочное расстояние, я затормозил. После всего случившегося Мириам не могла остаться в живых. Так почему же она шевелится и даже бормочет что-то? Я прижал ее к себе, взял за запястье. Она силилась выговорить мое имя. Я едва не рассмеялся. Она пыталась ругаться, а язык ее не слушался. Тогда я действительно рассмеялся.

— Привет, — произнесла она и облизала губы. — Меня немножко помяли.

Она дотронулась до горла и улыбнулась.

— Дорогая моя, прости, что я тебя туда притащил. Не знаю, что за дурь…

— Помолчи, — прошептала она и опустила голову на сиденье.

Она молчала так долго, что я испугался.

— Мириам…

— Кстати о птичках, — перебила она меня, и голос ее прозвучал так спокойно и естественно, что я был вновь поражен. — Ты недавно задал мне один вопрос. Так вот, я выйду за тебя замуж, если хочешь.

Я все-таки не мог прийти в себя, настолько был изумлен.

— За что? — удалось мне проговорить. Мириам припала ко мне.

— Дело в том, что я всегда мечтала о том, чтобы муж рассказывал мне по вечерам страшные истории.

Добавить к этой истории могу вот что. Томми отказался быть шафером на моей свадьбе, так как разозлился за попорченное оборудование. А я купил этот особняк на Гроув-стрит и распорядился снести его. Сейчас на том месте уже построен новый дом, и мы с Мириам в нем счастливы.

ОБРАЗ МЫШЛЕНИЯ

Для начала я хотел бы рассказать одну-две истории, которые вы, наверное, уже от меня слышали, но, раз уж мы заговорили о Келли, то не лишним будет их напомнить.

Мне приходилось плавать с Келли, когда я был еще совсем молодым. В те времена я служил матросом на каботажных танкерах, которые загружались где-нибудь в нашем «нефтяном треугольнике» — к примеру, в Новом Орлеане, Арансасе или Порт-Артуре, а разгружались в портах к северу от мыса Гаттерас. В среднем — плюс-минус от шести часов до суток на всякие обстоятельства — каждый рейс занимал восемь дней, а каждая стоянка — восемнадцать часов. Таков был ритм моей тогдашней жизни.

Келли был обычным матросом палубной смены, что часто казалось мне чьей-то злой шуткой, потому что он знал о море гораздо больше, чем любой из членов экипажа нашей пропахшей нефтью калоши. Но он никогда не кичился этим, уважая во мне такого же матроса третьего класса, каким был сам. Чувство юмора у Келли, конечно, было, но совсем тихое, не показное; во всяком случае, он никогда не тешил его, доказывая очевидное, — что он гораздо лучший моряк, чем я могу надеяться когда-нибудь стать.

В Келли вообще было много необычного — даже то, как он смотрел или двигался, но самым удивительным было то, как он думал. Своим образом мышления Келли напоминал одного из тех космических пришельцев, о которых вы наверняка читали: они, как и люди, наделены способностью думать, но при этом думают совсем не так, как люди.

Возьмем, к примеру, тот вечер в Порт-Артуре. Я сидел с одной рыжей девчонкой, которую прозвали Ржавой, у стойки бара в портовом гадюшнике и пытался делать свои дела, одновременно поглядывая за другой цыпочкой, известной в тех краях под именем Бутс. Она сидела в одиночестве возле музыкального автомата и внимательно наблюдала за дверью, время от времени принимаясь скрежетать зубами от бешенства.

Я-то знал, в чем дело, и это не могло меня не беспокоить. Когда-то Келли регулярно встречался с Бутс, но в этот раз решил взять тайм-аут. Все бы ничего, но до Бутс дошли слухи, что Кел путается с девчонкой из бара Пита. Слухи подобного рода не могли, разумеется, привести Бутс в восторг, и теперь она поджидала Келли, чтобы свести с ним счеты. С минуты на минуту ждал его и я, так как сходя на берег мы договорились встретиться именно в этом баре.

И вот он пришел, легко, точно кошка, взбежав по длинной деревянной лестнице и толкнув дверь. Стоило Келли появился на пороге, как в баре сразу стало тихо, и даже музыкальный ящик зазвучал, казалось, немного испуганно.

А надо вам сказать, что как раз за плечом Бутс стоял на специальной полке мощный вентилятор с лопастями длиной в шестнадцать дюймов и без всякой предохранительной решетки. И в ту самую секунду, когда высокая фигура Келли показалась в дверях, Бутс, словно кобра из корзинки, вскочила на ноги, схватила вентилятор за подставку и со всей силы швырнула в него.

Келли действовал совершенно спокойно, словно все происходящее виделось ему, как в замедленной съемке. Ноги его, во всяком случае, не сдвинулись с места. Он лишь слегка отклонился в сторону, да чуть-чуть развернул свои широкие плечи. Я услышал, как три бешено вращающихся лопасти с отчетливым клик! клик! клик! задели пуговицу его рубашки, после чего вентилятор с грохотом врезался в косяк двери.

Тут, кажется, заткнулся даже музыкальный автомат, потому что в баре наступила мертвая тишина. Келли не произнес ни слова, и все посетители тоже молчали.

Если вы верите в принцип «око за око», и кто-то бросает в вас адскую машину, вы поднимете ее и швырнете обратно. Но Келли мыслит не так, как вы. Он даже не взглянул на вентилятор — он смотрел на побледневшую Бутс, которая, гадая, что может быть у Келли на уме, ответила ему неуверенным, испуганным взглядом.

Наконец, Келли двинулся к ней через зал — быстро, но не особенно торопясь. Вытащив Бутс из-за стола, он поднял ее в воздух и швырнул.

Он швырнул ею в вентилятор!

Бутс грохнулась на пол, заскользила по нему, врезалась головой в косяк двери и, зацепив по дороге вентилятор, вылетела на лестницу, вертясь, как волчок. А Келли, как ни в чем не бывало, перешагнул через нее, спустился по лестнице и вернулся на судно.

В другой раз мы меняли главное передаточное колесо правой бортовой лебедки. Палубный инженер провозился с ней всю утреннюю вахту, пытаясь снять старое колесо с оси. Он разогревал ступицу. Отбивал ее кувалдой. Мудрил с клиньями. Пытался сдернуть колесо ручными талями (кто не знает, это компактная подвесная лебедка с системой из четырех блоков), но добился только того, что сломал крепежный болт.

И тут, протирая глаза, на палубу вышел заспанный Келли. Чтобы принять решение, ему хватило одной секунды. Вразвалочку подойдя к лебедке, он взял ключ и освободил четыре болта, державшие кожух вала. Потом поднял двенадцатифунтовую киянку, примерился и нанес один-единственный удар по заднему торцу оси. Ось вылетела с противоположной стороны лебедки, словно торпеда, передаточное колесо упало на палубу, а Келли молча повернулся и пошел к штурвалу, и уж больше не вспоминал об этом, хотя вся палубная смена таращила глаза ему вслед.

Понимаете, что я хочу сказать? Есть проблема: снять колесо с оси. Но Келли поступает наоборот — он выбивает ось из колеса!

Как-то раз я следил за тем, как Келли играет в покер. На моих глазах он сбросил две пары и собрал неубиваемый «стрейт флеш».[4] Почему он сбрасывался? Потому что именно в этот момент понял, что колода подтасована. Откуда он знал, что будет именно «флеш»? Одному Богу известно. Келли оставалось только собрать выигрыш, кстати, весьма немалый, после чего он подмигнул растерявшемуся шулеру и ушел.

У меня в запасе есть еще немало подобных историй, но основную идею вы наверняка уже уловили. Келли обладал совершенно особенным строем мышления, и он никогда его не подводил.

Потом мы расстались, и я потерял Келли из виду. Время от времени я вспоминал его и жалел, что связь между нами прервалась, потому что он произвел на меня очень сильное впечатление. Порой, когда передо мной вставала та или иная заковыристая проблема, я вспоминал Келли и спрашивал себя, как бы он поступил на моем месте? Иногда это помогало, иногда нет, но, наверное, только потому, что я не был Келли и не обладал его способностью к оригинальному мышлению.

После службы на танкере я, как говорится, окопался на берегу, женился и перепробовал много разных профессий. Годы летели совершенно незаметно. Война успела начаться и кончиться, когда одним теплым весенним утром я заглянул в известный мне бар на Сорок восьмой улице. Мне хотелось выпить текилы, а я знал, что здесь ее можно найти всегда и в любом количестве. И кто, как вы думаете, сидел в одном из полукабинетов, приканчивая внушительный обед из нескольких мексиканских блюд?..

Нет, это был не Келли. Это был Милтон собственной персоной. Со стороны его легко принять за хорошо обеспеченного студента последнего курса какого-нибудь престижного колледжа — в основном, благодаря соответствующего покроя костюмам, которые он все время носит. Впрочем, обычно Милт ведет себя гораздо тише, чем горластые школяры. Когда он отдыхает, у него бывает такой вид, словно студенческое землячество только что вынесло ему благодарность, и для него это жуть как важно. Когда же он обеспокоен, он вертится, как на иголках, а вас так и подмывает спросить, уж не прогуливает ли он занятия? По случайному совпадению Милтон — чертовски хороший врач.

В тот день он был обеспокоен, но поздоровался со мной достаточно приветливо и даже пригласил за свой столик. Мы немного потрепались, и я хотел угостить его стаканчиком текилы, но Милтон скорчил кислую мину и отрицательно покачал головой.

— Через десять минут я должен быть у больного, — сказал он, поглядев на свои наручные часы.

— Но ведь это, наверное, недолго, — возразил я. — Сходи к своему больному и возвращайся.

— Знаешь что, — сказал он, вставая. — Давай-ка сходим туда вместе, а? Тебя, кстати, этот случай может заинтересовать — здесь есть, о чем подумать.

Он взял свою шляпу и расплатился с Руди, а я сказал «Luego», и Руди ухмыльнулся в ответ и похлопал ладонью по бутылке с текилой. Приятное это все-таки местечко, бар Руди…

— Так что там с твоим пациентом? — спросил я, когда мы уже шли по улице.

Милтон ответил не сразу; мне даже показалось, что он меня не слышит, но тут он неожиданно сказал:

— Я установил перелом четырех ребер, сложный перелом фемуральной кости, а также небольшое внутреннее кровотечение, которое может указывать, а может и не указывать на разрыв селезенки. Ну и всякая мелочь, вроде некроза подъязычного френума… Пока у него еще был френум.

— Френум — это что?

— Уздечка. Такая тонкая полоска соединительной ткани под языком…

— Кляк!.. — сказал я, попытавшись дотронуться кончиком языка до собственного френума. — Чувствуется, этот парень здоровьем не обижен. Просто богатырь!

–..Пульмонарная адгезия, — продолжал перечислять Милтон задумчиво. — Пока не особенно серьезная и, определенно, не туберкулезная, что радует. Но эти спайки чертовски болят, кровоточат, и ужасно мне не нравятся. И еще — acne rosacea.

— Это, кажется, когда нос начинает светиться красным, как стоп-сигнал?

— Парню, о котором я тебе рассказываю, не до смеха.

Это заставило меня присмиреть.

— Что же с ним случилось? На него напали бандиты?

Милтон отрицательно покачал головой.

— Тогда, может быть, его переехал грузовик?

— Нет.

— Значит, он просто откуда-нибудь упал. Милтон остановился и, повернувшись ко мне, посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет, — сказал он. — Ниоткуда он не падал. И ничего с ним не случалось, добавил он, снова трогаясь с места. — Вообще.

Я промолчал, потому что сказать мне было нечего.

— Просто как-то вечером он почувствовал, что у него пропал аппетит, задумчиво промолвил Милтон, — и пораньше лег спать. И все эти вещи случились с ним одна за другой.

— В кровати? — не поверил я.

— Ну, — проговорил Милтон скрипучим голосом врача-педанта, — если быть абсолютно точным, то его ребра треснули, когда он шел из туалета в спальню.

— Ты шутишь! — вырвалось у меня.

— Нисколько.

— Тогда твой пациент лжет. Милтон снова покачал головой.

— Я ему верю.

Он верил своему пациенту, а я поверил ему. Я хорошо знаю Милтона: раз он допускает, что такое возможно, значит, у него есть к тому веские основания.

— Сейчас я много читаю о психосоматических расстройствах, — сказал я. — Но перелом фе… как ты ее назвал?

— Фемуральной кости, — повторил он. — Говоря по-человечески, у него перелом бедра. Сложный перелом. Да, это действительно бывает достаточно редко, но все-таки бывает. Ты ведь знаешь, что мускулы бедра очень сильны? Когда человек просто поднимается по лестнице, они развивают усилие в двести пятьдесят — триста фунтов при каждом шаге. При некоторых спастически-истерических состояниях эти мускулы легко могут сломать даже самую крепкую кость.

— А как насчет всего остального?

— Функциональные расстройства, все до единого. Никаких вирусов, никаких инфекций.

— Похоже, дружище, теперь тебе есть о чем подумать! — воскликнул я.

— Да, — согласился Милтон.

Расспрашивать дальше я не стал. Дискуссия была закрыта — я понял это так ясно, как если бы услышал щелчок замка, замкнувшего уста доктора.

Через несколько минут мы остановились перед неприметной дверью, почти не бросавшейся в глаза благодаря соседству двух магазинных витрин, и по узенькой лестнице поднялись на третий этаж. Милтон поднял руку к кнопке звонка, но сразу же опустил, так и не позвонив. К двери квартиры была приколота записка, гласившая:

«Ушел за лекарством. Входите».

Записка была не подписана. Милтон неопределенно хмыкнул, повернул ручку, и мы вошли.

Первым, что я почувствовал, был запах. Он был не особенно силен, но любой человек, которому когда-либо приходилось копать траншею на том самом месте, где на прошлой неделе была захоронена целая гора трупов, сразу бы его узнал. Такие вещи не забываются.

— Это некроз, черт бы его побрал! — пробормотал Милтон. — Ты пока присядь, я скоро вернусь.

И с этими словами он направился в дальнюю комнату, еще с порога бросив кому-то жизнерадостное:

«Салют, Гэл!..»

В ответ послышалось неразборчивое, но радостное бормотание, услышав которое я почувствовал, как у меня ком встал в горле. Этот голос казался настолько усталым и измученным, что он просто не имел права звучать так приветливо.

Некоторое время я сидел, прилежно рассматривая рисунок на обоях и изо всех сил стараясь не слышать доносившихся из спальни характерно докторских, бессмысленно-бодрых междометий и ответного мучительно-радостного мычания. Обои в гостиной были совершенно кошмарными. Помнится, в одном ночном клубе я видел номер Реджинальда Гардинера, который переводил на язык музыки самые разные образцы обойных рисунков. Сейчас я прибег к его методу, и у меня получилось, что обои в этой квартирке должны звучать примерно так: «Тело плачет, уэк-уэк-уэк… Тело плачет, уэк-уэк-уэк…» Мелодия была очень тихая, как бы полустертая, причем последний слог напоминал по звучанию сдавленную отрыжку.

Я как раз добрался до особенно любопытного стыка в обоях, где они поменяли свою мелодию на противоположную и затянули «Уэк-уэк-уэк; плачет тело…», когда входная дверь отворилась, и я от неожиданности вскочил, чувствуя себя совсем как человек, которого застали там, где ему совершенно не полагается находиться, и который не может достаточно коротко и внятно объяснить свое присутствие.

Вошедший — высокий, легко и неслышно ступавший мужчина со спокойным лицом и прищуренными зеленоватыми глазами — успел сделать целых два шага, прежде чем заметил меня. Тогда он остановился — опять же не резко, а очень плавно и мягко, словно его организм был снабжен невидимыми рессорами и амортизаторами и спросил:

— Кто вы такой?

— Черт меня побери!.. — вырвалось у меня. — Да ведь это Келли!

Он взглянул на меня пристальнее, и на его лице появилось точно такое же выражение, какое я видел уже много, много раз, когда во время наших вылазок в бары мы вместе сражались с «однорукими бандитами», и Келли напряженно всматривался в маленькие квадратные окошечки. В какое-то мгновение я почти услышал щелчки рычагов и увидел вращающиеся барабаны: лимон… вишенка… вишенка… Щелк!.. Танкер, прошедшие годы. Щелк!.. Техас, Келли. Щелк!..

— Будь я проклят! — протянул он, и я понял, что Келли удивлен еще больше моего. Потом он переложил в левую руку маленький сверточек, который принес с собой, и мы крепко пожали друг другу руки. У него была такая большая ладонь, что он с легкостью мог обхватить мою, а остатка пальцев вполне хватило бы, чтобы завязать полуштык [5].

— Где ты скрывался все это время? Как сумел меня выследить? — спросил он.

— И не думал, — ответил я. (Произнося это, я невольно вспомнил, с какой легкостью я всегда усваивал чужую манеру выражаться. Чем большее впечатление человек на меня производил, тем сильнее мне хотелось ему подражать. Были времена, когда я копировал Келли лучше, чем его собственное зеркальце для бритья.) При этом я улыбался так, что у меня заныли лицевые мышцы.

— Рад тебя видеть, — сказал я и в телячьем восторге снова тряхнул его руку. — Я приехал с доктором.

— Так ты теперь врач? — уточнил Келли, и по его тону я понял, что он готов к любым неожиданностям и чудесам.

— Я писатель, — возмутился я.

— Ах да, я слышал, — припомнил Келли и прищурился, как когда-то. И точно так же, как много лет назад, его взгляд напомнил мне хорошо сфокусированный луч мощного прожектора.

— Да, я слышал о тебе, — повторил он с нарастающим интересом. — Ты пишешь рассказы о гремлинах, летающих тарелках и прочем.

Я кивнул.

— Паршивый способ зарабатывать себе на жизнь, — без осуждения заметил Келли.

— А как насчет тебя?

— Я-то по-прежнему имею отношение к морю. Одно время я работал в сухих доках, занимался чисткой нефтяных танков, регулировал компасы, даже занимал должность страхового инспектора. Ну, в общем, ты знаешь…

Я бросил взгляд на его большие руки, которые, как я отлично помнил, умели с одинаковой легкостью вести сварной шов, держать курс и производить сложнейшие подсчеты, и снова поразился тому, что сам Келли не видел в этом ничего из ряда вон выходящего. Лишь с некоторым трудом мне удалось вернуться из прошлого к настоящему, и я кивнул на дверь спальни.

— Я, наверное, тебя задерживаю.

— Нет, нисколько. Милтон и сам знает, что делать. Если я ему понадоблюсь, он свистнет.

— Кто же болен? — удивился я. Его лицо потемнело как море перед штормом потемнело внезапно и сильно.

— Мой брат, — промолвил Келли и окинул меня изучающим взглядом. — У него…

Тут он, похоже, сделал над собой усилие и сдержался.

— Он болен, — зачем-то повторил Келли и тут же добавил с какой-то неуместной поспешностью:

— Впрочем, он скоро поправится.

— Ну разумеется, — так же торопливо ответил я; при этом у меня сложилось впечатление, что мы оба лжем друг другу, и ни один из нас не знает, зачем.

Милтон появился из дверей спальни с довольным смешком, который оборвался лишь только он отошел достаточно далеко, и больной уже не мог его слышать. Келли повернулся к нему. При этом он двигался так медленно, словно это нарочитое спокойствие было единственным, что он мог противопоставить своему жгучему желанию схватить врача за горло и вытрясти из него последние новости.

— Привет, Кел. Я слышал, как ты вернулся.

— Как он, док?

Милтон быстро поднял голову, и взгляд его круглых, ясных глаз встретился с напряженным взглядом прищуренных глаз Келли.

— Тебе нельзя так волноваться, Кел, — спокойно сказал Милтон. — Подумай о брате: что будет с ним, если ты откинешь копыта?

— Не откину, док, не беспокойтесь. Скажите лучше, что я должен делать?

Милтон огляделся и заметил маленький сверточек, который Келли успел положить на стол. Взяв его в руки, он развернул бумагу. Внутри оказался черный кожаный футляр и два пузырька с лекарством.

— Приходилось когда-нибудь пользоваться этой штукой, Кел?

— Прежде чем стать матросом, Келли прослушал подготовительный курс при медицинском колледже, — неожиданно вставил я.

Милтон удивленно воззрился на меня.

— Так вы знакомы? Я посмотрел на Келли.

— Иногда мне кажется, что я его выдумал. Келли фыркнул и хлопнул меня по плечу. К счастью, я устоял, схватившись за встроенный шкафчик для посуды, а гигантская рука Келли продолжила движение и плавно перехватила у доктора набор для инъекций.

— Простерилизовать иглу и тубу, — продекламировал Келли монотонным, размеренным голосом, словно цитируя выученную назубок инструкцию. — Собрать шприц, не прикасаясь пальцами к игле. Для наполнения проткнуть иглой пробку флакона с лекарством и вытянуть поршень. Перевернуть иглой вверх и выдавить воздух во избежание эмболии. Затем, найти главную вену и…

Милтон расхохотался.

— Достаточно, достаточно!.. Да и вену искать не придется — это средство вводится подкожно, так что можешь вколоть его в любое место, куда тебе будет удобнее. Здесь я записал точную дозировку для каждого из возможных симптомов. Только, ради Бога, не спеши и смотри, не переборщи! Вспомни, как солят пищу: немного соли придает блюду вкус, но это не значит, что оно будет еще вкуснее, если ты высыплешь в него полную солонку…

Келли слушал с чуть сонным, не выражавшим никакой особой сосредоточенности лицом, которое, насколько я помнил, означало, что он, как магнитофон, фиксирует в памяти каждое слово.

Потом он слегка подбросил кожаный футляр со шприцом и ловко его поймал.

— Может, лучше начать сейчас? — спросил он.

— Ни в коем случае! — ответил Милтон самым категорическим тоном. — Только если не будет другого выхода.

Келли, казалось, был несколько разочарован, и я неожиданно понял, что ему отчаянно хочется действовать, бороться, даже рисковать. Все, что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки и не ждать, пока терапевтические методы Милтона принесут хоть какой-нибудь результат.

— Послушай, Келли, — сказал я. — Твой брат для меня, это… В общем, ты понимаешь. Мне хотелось бы повидать его, если, конечно, он…

Келли и доктор заговорили одновременно.

— Ну разумеется, только лучше не сейчас, а потом — когда он немного оправится и будет вставать, — сказал один.

— Лучше в другой раз, я только что дал ему снотворное, — сказал другой, и, неуверенно переглянувшись, они оба замолчали.

— Тогда пошли выпьем, — предложил я, прежде чем они успели придумать новую отговорку.

— Вот теперь ты говоришь дело, — воодушевился Милтон. — Ты тоже с нами, Келли, тебе это полезно.

— Я не пойду, — сказал Келли. — Гэл…

— Я его вырубил, — откровенно признался доктор. — Ему нужно поспать, а если ты останешься с ним, ты будешь кудахтать над ним, как курица, и сдувать с него пылинки, пока в конце концов не разбудишь. Идем, Келли, я тебе как врач говорю.

Я наблюдал за этой сценой и испытывал самую настоящую боль, оттого что ко множеству моих воспоминаний о Келли я вынужден было добавить еще одно воспоминание о Келли колеблющемся. Впервые на моей памяти он в чем-то мучительно сомневался, и мне было тяжело на это смотреть.

— Ладно, — сказал он наконец. — Дайте только я сначала еще разок на него взгляну.

И он исчез в спальне. Я перевел взгляд на Милтона, но сразу же отвернулся. Думаю, ему не хотелось, чтобы я видел на его лице это выражение болезненной жалости и бессильного недоумения.

Вскоре, двигаясь по своему обыкновению бесшумно, вернулся Келли.

— Да, Гэл уснул, — подтвердил он. — Сколько он проспит?

— Я бы сказал, четыре часа минимум.

— Ну ладно. — Келли снял с рогатой вешалки для шляп поношенную инженерскую фуражку с потрескавшимся козырьком из лакированной кожи. Я невольно рассмеялся; Келли и Милтон обернулись, как мне показалось, с легким раздражением.

Когда мы вышли на лестничную площадку, я объяснил, в чем дело.

— Эта твоя кепка… — сказал я. — Помнишь, в Тампико?..

— А-а!.. — протянул Келли и слегка хлопнул фуражечкой по руке.

— Кел оставил ее на стойке в одной тамошней забегаловке, — сказал я Милтону. — И хватился только у трапа. Он ее так любил, что хотел непременно за ней вернуться, и мне пришлось поехать с ним.

— У тебя ко лбу была прилеплена этикетка от те-килы, — вставил Келли. — Ты все пытался убедить таксиста, что ты — бутылка.

— Он все равно не понимал по-английски. Келли слегка улыбнулся. Эта улыбка была почти похожа на его прежнюю улыбку.

— Думаю, основную идею он уловил.

— В общем, — продолжал объяснять я Милтону, — когда мы подъехали, заведение было уже закрыто. Мы проверили сначала парадное, потом пожарный и черный ход, но все было заперто, как в форте Алькатрас.[6] Впрочем, мы так шумели, что если даже внутри кто и был, он все равно побоялся бы нам открыть. Но через окно мы заметили фуражку. Она все так же лежала на стойке; очевидно, на нее никто не польстился…

— Но-но, — перебил Келли. — Вещь-то хорошая.

— Келли решил действовать, — сказал я. — Ты знаешь, он мыслит не как все люди. Сначала он посмотрел сквозь стекло на дальнюю стену бара, потом обошел забегаловку кругом, уперся ногой в угловой столб, подсунул пальцы под лист гофрированного железа, которым была обита стена, и говорит мне: «Я его отогну немного, а ты лезь внутрь и хватай мою фуражку».

— Железо было прибито полудюймовыми гвоздями, — уточнил Келли нарочито серьезным тоном.

— Так вот… — Я ухмыльнулся. — Келли дернул изо всех сил, и вся эта чертова стена обрушилась. В том числе и на втором этаже. Готов спорить, ты в жизни не слышал такого грохота!

— Как бы там ни было, я получил назад свою вещь, — сказал Келли и пару раз негромко хохотнул. — На втором этаже был публичный дом, а единственная лестница оторвалась вместе со стеной.

— Таксиста уже не было, — подхватил я. — Он исчез, но машину почему-то оставил. Келли сел за руль и отвез нас в порт. Я вести не мог. Я смеялся.

— Ты был пьян.

— Ну, разве что совсем чуть-чуть, — признался я. Некоторое время мы не торопясь шли рядом и молчали. Потом, выбрав момент, когда Келли отвлекся, Милтон незаметно ткнул меня кулаком под ребра. Это был достаточно красноречивый жест, и я почувствовал себя довольным. Дружеский тычок доктора означал в том числе и то, что Келли впервые за много, много недель начал улыбаться и даже рассмеялся. Наверное, он уже давно не думал ни о чем другом, кроме болезни брата.

Похоже, мы с доком чувствовали себя примерно одинаково, когда Келли словно дождавшись, пока даже эхо моего рассказа затихнет в отдалении, — вдруг спросил без тени веселости:

— Кстати, док, что у Гэла с рукой?

— Ничего страшного. Думаю, все будет в порядке, — быстро ответил Милтон.

— Но ты наложил шину. Милтон вздохнул.

— Ну хорошо, хорошо… У него три новых перелома. Два на среднем пальце, и один — на безымянном.

— Я видел, что они распухли, — проговорил Келли.

Я посмотрел сначала на него, потом на Милтона, и выражение их лиц мне настолько не понравилось, что я невольно пожалел, что не могу оказаться где-нибудь подальше, например — в урановой шахте или в налоговой инспекции в день подачи декларации о размерах годового дохода. К счастью, мы уже почти пришли.

— Ты когда-нибудь бывал у Рули, Келли? — спросил я.

Он поднял голову и поглядел на небольшую красно-желтую вывеску.

— Нет.

— Тогда вперед, — сказал я и добавил заветное слово:

— Текила!

Мы вошли, взяли отдельный полукабинет, но Келли заказал пиво. Тут я уже не выдержал и принялся обзывать его разными забористыми словечками, которых понабрался в портовых тавернах от Нью-Йорка до Огненной Земли. Док — тот смотрел на меня разинув рот, а Келли следил за его непроизвольно подергивавшимися руками. Через пару минут Милтон не утерпел, выхватил из кармана книжку с бланками рецептов и стал записывать на ней кое-какие выражения. Я почувствовал прилив гордости.

Постепенно до Келли дошло, что если я угощаю, а он — отказывается, значит, он поступает хуже, чем un pufieto sin cojones (что испано-английский словарь стыдливо переводит как «слабый человек без яичек»), и его почтение к поколениям предков в конце концов возобладало, хотя и приняло несколько своеобразную форму. Короче говоря, я сумел добиться своего, и уже очень скоро Келли увлеченно опустошал огромное блюдо, на котором лежали говяжьи tostadas, цыплячьи enchiladas и свиные tacos. Он очаровал даже Руди, когда, потребовав к текиле соль и лимон, сноровисто и без ошибок исполнил положенный ритуал: зажав лимон между большим и указательным пальцами левой руки, он смочил языком ее тыльную сторону, насыпал на влажное место соли, поднял правой бокал с текилой, лизнул соль, залпом выпил текилу и откусил лимон. Еще немного погодя Келли принялся очень похоже копировать акцент нашего второго помощника-немца, которого одним вечером мы волокли на себе из Пуэрто-Барриос после того, как он съел четырнадцать зеленых бананов и, натурально, вернул их природе вместе со своими вставными зубами. Слушая в исполнении Келли эти гортанно-шамкающие звуки, мы чуть животики не надорвали от смеха, и больше всех смеялся он сам.

Но после того неожиданного вопроса о сломанных пальцах, который Келли задал нам на улице, нас с Милтоном уже нельзя было провести. И хотя все мы старались изо всех сил (впрочем, дело того стоило), все же хохотали мы не от души. Каждый раз наш смех замирал слишком быстро, а под конец мне и вовсе захотелось плакать.

Потом нам принесли по большому куску «нес-сельроде» — десерта, который приготовила очаровательная, светловолосая жена Руди. Это такой воздушный пирог, который можно сдуть с тарелки, неосторожно взмахнув салфеткой. Нет, это даже не пирог — это сладкий дым с уймой калорий… И тут Келли спросил, который час и, негромко выругавшись, встал из-за стола.

— Но ведь прошло всего два часа, — возразил Милтон.

— Все равно, мне уже пора, — ответил Келли. — Спасибо за угощение.

— Погоди, — остановил я его и, вытащив из бумажника какой-то листок, написал на нем свой телефон.

— Вот, возьми, — сказал я. — Мне хотелось бы как-нибудь встретиться с тобой еще. Теперь я работаю дома и сам распоряжаюсь своим временем. Сплю мало, так что можешь звонить, когда тебе захочется.

Он взял бумажку.

— Ты паршиво пишешь, — сказал он. — Я всегда знал, что из тебя вряд ли выйдет что-нибудь путное.

Но я слышал, как он это сказал, и мне стало капельку легче.

— На перекрестке есть газетный киоск, — сказал я. — Там ты найдешь журнал «Удивительные истории» с одним из моих мерзких рассказиков.

— Разве их печатают не на туалетной бумаге? — ухмыльнулся Келли в ответ, потом махнул нам на прощание, кивнул Руди и ушел.

Ожидая пока дверь за ним закроется, я сгреб в кучку рассыпавшийся по столу сахарный песок и выравнивал ее до тех пор, пока не получился правильный квадрат. Потом я подбил его грани ребром ладони, и квадрат превратился в ромб. Милтон молчал. Руди, наделенный редкостным для бармена чутьем, тактично держался от нас на почтительном расстоянии и лишь изредка поглядывал в нашу сторону.

— Что ж, эта вылазка действительно пошла ему на пользу, — сказал наконец Милтон и вздохнул.

— Тебе виднее, — с горечью произнес я.

— Келли кажется, что мы думаем, будто ему это было полезно, и от этого ему становится лучше, хотя, быть может, сам он этого и не сознает.

Я невольно улыбнулся его извилистой логике, и разговаривать стало намного легче.

— Этот парнишка… его брат… Он выживет? Прежде чем ответить, Милтон немного помедлил, словно стараясь найти другой ответ, но так и не нашел.

— Нет, — сказал он решительно.

— Ты просто отличный врач, Милт! Опытный, знающий и все такое…

— Прекрати! — резко бросил он и, вскинув голову, посмотрел на меня. — Если бы это был один из случаев… скажем, фиброзного плеврита с потерей воли к жизни, я бы знал что делать. Обычные больные, находящиеся в угнетенно-депрессивном состоянии, в глубине души страстно желают, чтобы их кто-то утешил и подбодрил. Это желание бывает так сильно, что излечить их можно буквально одним словом, нужно только правильно его подобрать. И как правило это удается. Но с Гэлом все обстоит по-другому. Он отчаянно хочет жить, только это его и поддерживает. В противном случае, он умер бы еще три недели назад. То, что его убивает, имеет чисто соматическую природу. Следующие один за другим переломы, цепочка непонятных воспалений, последовательно отказывающие внутренние органы… организм с этим просто не справляется.

— И кто в этом виноват?

— Да никто, черт побери! — воскликнул он, и я прикусил губу. — Никто. Ведь если один из нас брякнет, что это Келли сломал брату четыре ребра, другой тут же даст ему в зубы. Правильно?

— Правильно.

— Так вот, чтобы этого не случилось, — рассудительно продолжал Милтон, давай я сам скажу тебе то, о чем ты все равно спросишь меня через минуту-другую. Почему Гэл не в больнице… Ведь ты об этом хотел спросить?

— Хорошо, почему?

— Он там был, провалялся несколько недель. И все это время с ним продолжали случаться те же самые вещи, только гораздо, гораздо хуже. Чуть не каждый день обнаруживалась новая патология, так что я поспешил забрать Гэла, как только его разрешили снять с вытяжки, на которой он лежал по поводу перелома бедра. С Келли ему гораздо лучше. Келли не позволяет ему пасть духом, Келли готовит для него еду, дает лекарства, словом — обеспечивает необходимый уход. С утра до вечера Келли только этим и занимается.

— Я догадался. Должно быть, ему чертовски нелегко приходится.

— Так и есть… Знаешь, я немного завидую твоему умению браниться. Хоть так, но ты все-таки его уломал. А я… Я не могу ни дать, ни одолжить этому человеку ровным счетом ничего. Келли слишком… горд, он не принимает помощи, он взвалил на свои плечи все, и главное — ответственность… О Господи!..

— Знаешь, ты только не обижайся, но… Ты консультировался со специалистами? Милтон пожал плечами.

— Конечно, много раз. И в девяти случаев из десяти мне приходилось действовать за спиной Келли, что было совсем не просто. Мне пришлось проявить чертовскую изобретательность. Однажды я сказал ему, что Гэлу просто необходимо попробовать иранских арбузов, которые получают только в одной маленькой лавке в Йонкерсе. Келли помчался туда, и пока он отсутствовал, мне удалось собрать двух-трех специалистов, показать им Гэла и выпроводить до того, как Келли вернулся. В другой раз я выписал Гэлу сложную микстуру, а сам заранее сговорился с аптекарем, чтобы он готовил ее не меньше двух часов. За это время я успел показать Гэла Грандиджу, — это наш известный остеопат, — зато провизор Анселович из аптеки получил от Келли здоровенного пинка за то, что слишком долго копался.

— Ты молодец, Милт! — сказал я от души.

Он недовольно рыкнул, потом продолжал, слегка понизив голос:

— Как бы там ни было, никакой пользы эти консультации Гэлу не принесли. Я узнал чертову уйму полезного и нового, научился паре врачебных приемов, о существовании которых прежде не подозревал, но… — Он покачал головой. Знаешь, почему ни я, ни Кел не разрешили тебе сегодня увидеть Гэла?

Тут Милт облизнул губы и огляделся по сторонам, словно подыскивая подходящий пример.

— Помнишь фотографии тела Муссолини, после того как толпа с ним расправилась? Я вздрогнул.

— Да, помню.

— Так вот, именно так и выглядит Гэл, только он, в отличие от Муссолини, жив. Что, впрочем, вовсе не делает картину приятнее. Главное, сам Гэл не сознает, как он плох, и ни я, ни Келли не хотели бы, чтобы он понял это по твоему лицу. Да что там, по твоему!.. Я бы не пустил к нему и деревянного индейца!

Он все говорил и говорил, и, незаметно для себя, я начал постукивать кулаком по столу — сначала негромко, потом все сильней и сильней. В конце концов Милтон схватил меня за запястье, и я замер, чувствуя себя крайне неуютно под взглядами множества посетителей, которые смотрели на меня. К счастью, волнение улеглось довольно быстро, и в притихшем на несколько секунд баре снова стало шумно.

— Извини, — сказал я.

— Ничего, все в порядке.

— Но ведь должна быть какая-то причина!

Его губы чуть заметно изогнулись в язвительной улыбке.

— Вот, значит, к чему ты в конце концов пришел? Причина!.. Всему на свете должна быть причина, и если мы ее не знаем, то, по крайней мере, можем найти. Не ты один так считаешь, но истина заключается в том, что один-единственный необъяснимый факт способен потрясти нашу веру в разумность и рациональность всего сущего. И тогда наш страх становится много больше, чем то, с чем мы в действительности имеем дело; он вырастает до размеров целой вселенной, об устройстве и законах которой мы можем сказать только одно: это необъяснимо. И в первую очередь это свидетельствует о том, как слабо мы на самом деле верим во что бы то ни было.

— Жалкая философия, Милт.

— Да, возможно. Но если у тебя будет подходящая идея, как объяснить то, что случилось с Гэлом, я готов у тебя ее купить за сколько ты скажешь. Пока же мне остается только продолжать биться над этой загадкой и бояться… А боюсь я, пожалуй, даже больше, чем следовало бы.

— Давай-ка лучше напьемся.

— Отличная идея.

Но никто из нас не сделал заказ. Мы просто сидели и смотрели на ромб из сахарного песка, который я оставил на столе. Какое-то время спустя я снова спросил:

— А Келли понимает, в чем дело?

— Ты же знаешь Келли. Если бы у него была хоть какая-то идея, он бы землю рыл, чтобы подтвердить ее или опровергнуть. Нет, он просто сидит и смотрит, как тело его брата гниет и пухнет, точно тесто в квашне.

— А Гэл?

— В последнее время он редко бывает в полном сознании. Я стараюсь держать его на снотворных и на болеутоляющих.

— Но, может быть, он…

— Послушай, — сказал Милтон, — я вовсе не хочу, чтобы ты принял меня за психа, но мне тоже не дают покоя самые дикие догадки и предположения. Например…

Он внезапно замолчал и, вытащив из кармана свой образцово-показательный носовой платок, внимательно на него посмотрел, потом убрал обратно.

— Извини, — промолвил он, — но ты, похоже, не понимаешь, что я уже давно занимаюсь этим случаем. Скоро будет ровно три месяца, как я ломаю голову над этой задачей, так что я успел подумать обо всем, что тебе еще даже не пришло в голову. Да, я устроил Гэлу настоящий допрос, я заходил то с одной, то с другой стороны, но все было напрасно. Я не нашел ничего, что стоило бы внимания. Ни-че-го!

Последнее слово он произнес так странно, что я сразу насторожился.

— Ну-ка, рассказывай, — потребовал я.

— Что рассказывать? — ответил Милтон и посмотрел на часы, но я накрыл их ладонью.

— Давай, Милт, выкладывай.

— Я не понимаю, о чем ты… Черт, оставь меня в покое! Неужели ты думаешь, что я не разобрался бы во всем до конца, если бы это было хоть сколько-нибудь важно?!

— Расскажи мне о том, что ты считаешь не важным.

— Нет.

— Почему — нет?

— Будь я проклят, если это сделаю! Ведь ты просто шизик. Ты отличный парень и ты мне нравишься, но ты — самый настоящий тронутый шизик! — Он неожиданно рассмеялся, и его смех ослепил меня, как свет фотографической лампы-вспышки. — Я не знал, что у тебя может быть такая озадаченная морда! воскликнул Милтон. — А теперь успокойся, приятель, и послушай, что я тебе скажу. Например, какой-нибудь человек, выходя из ресторана, специализирующегося на мясных блюдах, наступает на ржавый гвоздь, а потом берет и умирает от столбняка. Но все повернутые вегетарианцы будут клясться и божиться, что он остался бы жив, если бы не отравлял свой организм мясом; больше того, они станут использовать этот случай в качестве доказательства своей правоты. Преданный сторонник сухого закона, если только он узнает, что погибший запил свой бифштекс кружкой пива, назовет того же человека очередной жертвой пьянства. И с той же искренностью и жаром сердечным другие люди будут объяснять ту же самую смерть недавним разводом, приверженностью той или иной религии, политическими пристрастиями или наследственной болезнью, передавшейся бедняге от его пра-пра-праде-душки, соратника Оливера Кромвеля. Ты неплохой парень, и ты мне нравишься, — снова повторил он, — и поэтому я не хочу сидеть и смотреть, как ты сходишь с ума.

— Не понимаю, — сказал я раздельно и громко, — о чем ты толкуешь. А теперь тебе придется мне обо всем рассказать.

— Боюсь, что так, — печально согласился Милтон и глубоко вздохнул. — Ты веришь в то, что пишешь. Нет, — добавил он быстро, — это не вопрос, а просто констатация факта. Ты фантазируешь, выдумываешь всякие ужасы и веришь каждому выдуманному тобой слову. Я чувствую, что по складу характера ты больше склонен верить в outre, в так называемое «непознаваемое», больше, чем в то, что я называю реальными вещами. Ты, наверное, считаешь, что я несу чушь…

— Да, — сказал я. — Но продолжай.

— Если бы завтра я позвонил тебе и радостно сообщил, что нам удалось выделить вирус, вызывающий такую болезнь, как у Гэла, и что соответствующая вакцина вот-вот будет готова, ты был бы рад не меньше моего, но в глубине души ты продолжал бы сомневаться и спрашивать себя, действительно ли во всем повинен вирус, и сможет ли сыворотка действительно помочь. Но если бы сейчас я признался тебе, что в самом начале заболевания видел на шее Гэла следы двух еле заметных уколов и что как-то раз я заметил выползающий из его комнаты язык тумана… Ты ведь понял, о чем я, верно? Клянусь Богом, понял!.. Посмотри на себя — у тебя даже глаза заблестели.

Я быстро опустил веки.

— Не позволяй мне перебить тебя сейчас, — сказал я холодно. — Если ты не веришь в след от клыков Дракулы, то что ты готов признать? Что у тебя на уме, Милт?

— Примерно год назад Келли привез своему брату подарок — кошмарного маленького уродца, гаитянскую куклу. Некоторое время Гэл держал ее у себя, просто для того, чтобы было кому состроить рожу в тоскливую минуту, а потом подарил одной девице. Несколько позднее у Гэла были с ней серьезные неприятности, и теперь она его ненавидит. По-настоящему ненавидит. И, насколько нам известно, эта кукла все еще у нее. Ну, теперь ты доволен?

— Доволен, — сказал я, не скрывая своего отвращения. — Но, Милт, ты ведь не можешь просто игнорировать эту историю с гаитянской куклой. Наоборот, она может служить основой всего… Эй, ну-ка, сядь! Куда это ты намылился?

— Я же сказал, что не стану слушать, если ты оседлаешь своего любимого конька. Когда речь заходит о пристрастиях, здравый смысл исчезает. — Он отпрянул. — Эй, прекрати!.. Сам сядь! Сядь сейчас же.

Я успел схватить его за лацканы пиджака.

— Сейчас мы оба сядем, — сказал я ласково. — Иначе, как ты и хотел, я докажу тебе, что все разумные аргументы я уже исчерпал.

— Так точно, сэр, — добродушно отозвался он и сел. Блеск в его глазах погас, и я почувствовал себя дурак-дураком.

Наклонившись вперед, Милт сказал:

— Теперь, надеюсь, ты будешь держать себя в руках и слушать, что я тебе скажу. Ты, наверное, знаешь, что во многих случаях куклы-вуду оказываются не такими уж безобидными. А знаешь почему?

— Да, знаю. Просто я не думал, что ты тоже в это веришь.

Его тяжелый, как камень, взгляд, остался непроницаем, и я, — с некоторым опозданием, правда, — сообразил, что поза непререкаемого авторитета и всезнайки, которую писатели-фантасты любят принимать каждый раз, когда дело касается подобных вопросов, вряд ли уместна, если имеешь дело с квалифицированным и, в каком-то смысле, передовым врачом. И я добавил несколько менее уверенно:

— В данном случае дело, видимо, в том, что обычно именуется субъективной реальностью или, иными словами, в том, во что верят некоторые люди. Если твердо верить, что нанесение увечий кукле, с которой ты себя отождествляешь, принесет вред тебе самому, в конце концов так и случится.

— Да, речь идет именно об этом и о многих других вещах, которые даже писатель-фантаст мог бы узнать, если бы не ограничивал свой кругозор рамками собственной субъективно ограниченной фантазии. Например, знаешь ли ты, что в Северной Африке до сих пор живет племя кочевых арабов, которым мало кто решается нанести серьезное — по их собственным меркам, конечно, — оскорбление. Когда араб из этого племени чувствует себя оскорбленным, он угрожает тебе… собственной смертью, и если ты скажешь, что это чушь, то прямо на твоих глазах он сядет на корточки, накроет голову платком и умрет, умрет по-настоящему, без дураков. С точки зрения науки это чистой воды психосоматический феномен наподобие стигматов или крестных ран, которые время от времени появляются на руках, на ногах и на груди у некоторых истово верующих. Я думаю, тебе известно много таких случаев, — добавил он неожиданно, очевидно прочтя что-то по выражению моего лица. — Но я от тебя не отстану до тех пор, пока ты не признаешь, что я по крайней мере способен не только принять подобные явления во внимание, но и подробнейшим образом их исследовать.

— Должно быть, я упустил это из виду потому что еще никогда у тебя не лечился, — пробормотал я. В моих словах заключалась лишь доля шутки, и Милтон это понял.

— Вот и славно, — сказал он с видимым облегчением. — А теперь я расскажу, что именно я предпринял. Когда я узнал об этой истории с куклой, я набросился на нее с таким же рвением, как ты сейчас. Кстати, докопался я до этого случая довольно поздно, хотя и расспрашивал Гэла обо всем. А это, между прочим, означает, что для него кукла не имела никакого значения.

— Но, может быть, подсознательно…

— Заткнешься ты или нет?! — Милт ткнул меня своим острым пальцем куда-то в область ключицы. — Сейчас говорю я, а не ты! Так вот: я допускаю, что вера в колдовство действительно может быть спрятана где-то в подсознании Гэла, но если это так, то она находится в таких дебрях, на такой глубине, что ни амитал натрия,[7] ни метод ассоциаций, ни светотерапия, ни глубокий гипноз, ни добрая дюжина других, столь же эффективных приемов, не в силах ее выявить. И я считаю это достаточно убедительным доказательством того, что никакой веры в колдовство вуду в нем нет. — Милтон внимательно посмотрел на меня. — Судя по твоей ухмылке, мне придется еще раз напомнить, что я занимался этим вопросом достаточно долго, много дольше, чем ты, и применял методы и средства, которых в твоем распоряжении просто нет. И мне кажется, что для нас обоих результаты должны быть одинаково убедительны.

— Пожалуй, мне действительно лучше помолчать, — сказал я жалобно.

— Давно пора. — Он усмехнулся. — Нет, для того чтобы порча или сглаз привели к болезни или смерти, сам человек должен глубоко верить в могущество колдунов и колдуний. Только через эту веру он сможет развить в себе чувство полной тождественности с куклой. Кроме того, жертве желательно доподлинно знать, что именно проделывает колдун с его восковым или глиняным двойником: плющит, ломает конечности, колет иголками и так далее. А я готов поклясться, что до Гэла не доходило абсолютно никаких сведений подобного рода.

— А как насчет куклы? — не удержался я. — Может, для полной уверенности, было бы все-таки лучше забрать ее у той девицы?

— Я тоже думал об этом. Увы, я так и не смог придумать, как вернуть куклу не возбудив ее подозрений и не дав ей понять, что эта восковая фигурка имеет для нас такую ценность. Если она поймет, что кукла нужна Гэлу, она никогда ее не отдаст.

— Гм-м… Кто она вообще такая, и в чем ее сила?

— Она такая же никчемная и такая же мерзкая, как тополиный пух в пору цветения. Одно время они с Гэлом встречались, но между ними не было ничего серьезного. По крайней мере, с его стороны. Гэл… он всегда был просто большим ребенком с широкой и открытой душой, который искренне верил, что единственные негодяи на свете, это те, кого непременно убивают в конце фильма. Келли в это время был в плавании; когда он неожиданно вернулся, то обнаружил, что эта дрянь вертит Гэлом как хочет. Сначала она действовала лаской, потом пустила в ход угрозы… В общем, налицо был старый, добрый шантаж, но Гэл оказался здорово сбит с толку. Келли взял с него слово, что между ними не было ничего такого, а потом заставил дать ей от ворот поворот. Но девчонка их раскусила, и дело попало в суд. Это была ее ошибка. Келли легко добился медицинского освидетельствования и выставил девицу на всеобщее посмешище. Экспертиза ясно показала, что она не только не носит во чреве никакого ребенка, но и вообще никогда не сможет быть матерью. Именно тогда она и поклялась поквитаться с Гэлом, но… У нее нет ни мозгов, ни образования, ни денег, что, впрочем, не мешает ей быть дрянью. Ненавидеть она, во всяком случае, умеет.

— Значит, ты ее видел? Милтон как-то передернулся.

— Да, я ее видел, когда пытался забрать подарки Гэла. Мне пришлось сказать, чтобы она отдала их все, потому что я не осмелился сказать, что конкретно мне хотелось бы получить… Быть может это тебя удивит, но на самом деле мне была нужна только эта проклятая кукла. Как ты сам недавно сказал просто на всякий случай, хотя в глубине души я уже тогда был убежден, что эта безделушка не имеет и не может иметь никакого отношения к странной болезни Гэла. Ну, теперь ты понимаешь, что я хотел сказать, когда говорил о том значении, которое может иметь для нас один-единственный необъяснимый факт, одно-единственное проявление иррационального?

— Боюсь, что да, понимаю. — Я чувствовал себя подавленным и дезориентированным, к тому же Милтону почти удалось меня убедить, и это не нравилось мне больше всего. Слишком часто мне приходилось читать об ученых, которым не хватало способности к нетрадиционному, непредвзятому мышлению, чтобы решить ту или иную загадку. А как было бы здорово добиться успеха там, где спасовал такой башковитый парень, как Милт!

Потом мы вышли из бара на улицу, и впервые в жизни я почувствовал очарование ночи — почувствовал сам, без того, чтобы какой-нибудь болван-писатель насильно вбивал его мне в башку в своих писательских целях. Я смотрел на чистенький, к звездам тянущийся кубистический ландшафт вокруг Радио-Сити, на живые змеи его неоновых реклам, и неожиданно мне на ум пришел рассказ Эвелин Смит, главная идея которого была такова: «После того как всем стало известно, что атомная бомба была создана не наукой, а магией, из своих потайных укрытий выбрались все колдуны и колдуньи, которые приводили в действие холодильники, посудомоечные машины и городскую телефонную сеть». Потом я почувствовал на щеке дыхание ветра и спросил себя, что это дышало? Я услышал сонное сопение огромного мегаполиса, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что вот сейчас город заворочается, откроет глаза и… заговорит.

На углу я сказал Милтону:

— Спасибо, ты немного прочистил мне мозги. Наверное, я в этом нуждался. Я посмотрел на него. — Но, клянусь Богом, мне бы очень хотелось найти, в чем ты ошибся.

— Я буду только рад, если тебе это удастся, — серьезно ответил он.

Я хлопнул его по плечу.

— Ну вот, так всегда! Всегда ты получаешь все на блюдечке!

Милтон не ответил. Вскоре он остановил такси и укатил, а я пошел дальше один. В эту ночь я еще долго бродил по улицам, не имея никакой особой цели, и думал о множестве вещей. Когда я, наконец, вернулся домой, у меня в спальне зазвонил телефон. Это был Келли.

Пожалуй, я не стану подробно, слово в слово, пересказывать вам весь наш разговор с Келли. Через полчаса после его звонка мы встретились в крошечной гостиной той самой квартирки, которую он снял после того, как Гэл заболел (раньше Гэл жил в другом месте), и проговорили до самого утра. Впрочем, умолчу я только о том, что Келли говорил о брате и что вам и так уже известно: о том, как сильно он привязан к Гэлу, о том, что состояние его безнадежно и что он непременно найдет что или кто в этом виноват, и разберется с ним по-своему. Что ж, даже очень сильный человек имеет право на минутную слабость, которой он может поддаться где пожелает и когда пожелает, и это будет только еще одним доказательством его силы. Но если это случается в угрюмом и безрадостном месте, в котором приходится постоянно поддерживать атмосферу бодрости и оптимизма и где необходимо всхлипывать и вздыхать как можно тише, чтобы не потревожить умирающего в соседней комнате, то рассказывать об этом не очень приятно. Так что какие бы чувства я ни испытывал к Келли теперь, я не стану описывать ни его переживания, ни его чувства, ни то, в какие слова он их облекал. В конце концов, это принадлежит ему и только ему.

Он, впрочем, сообщил мне имя девицы и где ее можно найти, однако я узнал, что он вовсе не считает ее виноватой. Правда, в какой-то момент мне показалось, что кое-какие подозрения у него все же возникли, однако при ближайшем рассмотрении это оказалась просто глубокая уверенность Келли в том, что дело не в болезни и не в каком-либо внутреннем функциональном расстройстве. И тогда я невольно подумал, что если бы ненависть и бесконечная решимость могли решить эту задачу, Келли сумел бы с ней справиться. Если бы нужны были научная подготовка и логика, то ответ на этот вопрос смог бы найти Милтон. Но они спасовали, значит, проблему должен решить я. Если только смогу…

Она работала гардеробщицей в грязном ночном клубе, расположенном в том отдаленном районе, где Квинс и Бруклин, смыкаясь, по обоюдному согласию принимают название Лонг-Айленда. Завязать знакомство оказалось проще простого: я подал ей свою весеннюю куртку таким образом, чтобы видна была фирменная этикетка на подкладке. Это была очень хорошая этикетка, которая говорила сама за себя. Когда же девица повернулась, чтобы повесить куртку на крючок, я окликнул ее и пьяненьким голосом попросил достать из правого кармана деньги. Она пошарила в кармане куртки и сразу нашла искомое. Это была сотенная.

— У чертова таксиста наверняка нет сдачи, — пробормотал я и схватил деньги прежде чем она оправилась настолько, что оказалась в состоянии продемонстрировать мне фокус с исчезновением банкноты. Не переставая пьяно ухмыляться, я достал бумажник и небрежно затолкал в него смятую сотенную, проделав это настолько неловко, чтобы девица могла заметить внутри еще две банкноты такого же достоинства. Убирая бумажник за пазуху, я специально положил его мимо кармана, и, когда он выпал, повернулся, чтобы идти в зал.

К счастью, я успел вернуться за ним до того, как девица, приподняв на петлях часть перил гардероба, сумела им завладеть. Подобрав бумажник, я улыбнулся ей самой глупой улыбкой, на какую был способен.

— Если бы кто-нибудь знал, сколько визиток я потерял подобным образом, сказал я и, правдоподобно покачиваясь, сфокусировал на ней взгляд.

— Эй, да ты просто чудо!.. — «Чудо» было одним из тех кратких, эмоционально насыщенных слов, которые характеризовали ее лучше всего. — А как нас зовут?..

— Черити [8], - сказала она. — Только пусть это не наводит тебя на всякие мысли…

Она была так густо напудрена, что я никак не мог разобрать черт ее лица, зато мне были хорошо видны следы помады на ее бюстгальтере, ибо теперь Черити стояла наклонившись вперед и опираясь локтями о перила гардероба.

— Я еще не выбрал свой любимый вид благотворительности, — пробормотал я. Ты постоянно здесь работаешь?

— Нет, — кокетливо ответила она. — Время от времени я ухожу домой.

— И во сколько это бывает?

— В час.

— Давай сделаем так, — сказал я заговорщическим тоном. — Встретимся у входа в четверть второго и проверим, кто кого перепьет. О'кей?

Не дожидаясь ответа, я отправился в главный зал, предварительно засунув бумажник в задний карман брюк так, чтобы пиджак зацепился за него фалдой, и она могла его видеть. Пока я шел, я чувствовал устремленный на бумажник взгляд ее глаз, похожих на блестящие от жира шляпки только что поджаренных грибов, и в результате чуть не потерял его по настоящему, наткнувшись в дверях на старшего официанта.

В четверть второго она была на месте, да я и не сомневался, что она придет. С шеи у нее свисало боа из поредевших желтоватых перьев, каблуки были такими тонкими и острыми, что их можно было забивать в сосновые доски, а руки до самых локтей скрывали блестящие латунные и хромированные браслеты, позвякивавшие при каждом движении.

Когда мы оказались в такси, Черита сразу бросилась на меня, хищно разинув свой ярко-алый ротик. Я никогда не отличался особенно хорошей реакцией, но на сей раз я не сплоховал и так быстро наклонил голову, что она чувствительно врезалась скулой мне в лоб. Черити возмущенно пискнула, но я сказал, что я, кажется, снова уронил бумажник, и она поспешила принять участие в поисках.

Довольно долго мы кочевали по барам и ночным заведениям, которых Черити знала великое множество. В каждом таком месте ей, не задавая лишних вопросов, приносили то херес, то виски, без зазрения совести удваивая стоимость заказов и подавая совершенно фантастические счета, по которым я без малейшего звука расплачивался. В одном баре я оставил официанту восемь долларов на чай, но Черити ухитрилась прикарманить пять из них. В другой забегаловке она вытащила у меня из кармана кожаную записную книжку, приняв ее за бумажник, который к этому времени я для пущей безопасности спрятал в трусах, и все же мне пришлось расстаться с авторучкой и одной эмалевой запонкой со вставкой из горного хрусталя.

Это была настоящая дуэль. Я был по брови нагружен цитратом кофеина и тиамингидрохлоридом, однако изрядная порция алкоголя все же просочилась сквозь эту блокаду, и я держался из последних сил. К счастью, мне удалось довести мою игру до логического завершения. Перекрывая Черити все возможные пути к отступлению, я в конце концов поставил ее в такое положение, что она вынуждена была пригласить меня к себе. Ей просто не оставалось ничего другого, и это привело Черити в ярость, которую она не особенно старалась скрыть.

Помогая и поддерживая друг друга, мы долго поднимались по едва освещенным первыми лучами рассвета ступеням, то и дело пьяно шикая и прикладывая палец к губам. На самом деле мы оба были гораздо трезвее, чем казалось по нашим движениям и жестам, и каждый втихомолку клялся себе не дать другому того, что подразумевала ситуация. Наконец мы достигли нужной двери, и Черити, относительно быстро справившись с замком, распахнула ее передо мной.

Откровенно говоря, я не ожидал, что в квартирке будет так чисто и так холодно.

— Окно открылось! — жалобно воскликнула Черити. Быстро подойдя к окну, она захлопнула створку и поплотнее замотала шею своим боа. — О, как неудачно вышло… — простонала она.

Я тем временем успел оглядеться по сторонам. Это была длинная комната с низким потолком и тремя окнами. В дальнем ее конце, отгороженная подъемными жалюзи, угадывалась кухня. Дверь во внутренней стене вела, очевидно, в ванную.

Черити перешла к кухонным жалюзи и подняла их.

— Сейчас будет теплее, — пообещала она.

Я оглядел открывшуюся моему взгляду кухоньку.

— Как насчет кофе? — спросил я, когда она зажгла небольшую плитку.

— Хорошо, хорошо, — хмуро отозвалась она. — Только говори потише, ладно?

— Ш-ш!.. — Я помахал возле губ пальцем и обошел комнату кругом, мимоходом отметив дешевый проигрыватель с набором пластинок, телевизор с крошечным экранчиком, широкий кожаный диван казенного вида и книжный шкаф, где вместо книг на полках красовались пыльные фарфоровые собачки. Вероятно, понял я, грубовато-примитивные манеры Черити способны были привлечь не так много клиентов, как ей хотелось.

— Эй, мне нужно попудрить нос! — заявил я.

— Ванная вон там, — ответила она. — Ты не можешь потише?

Я прошел в ванную комнату. Она оказалась совсем крошечной. В углу находилась мелкая сидячая ванна, над которой был укреплен металлический обруч с веселенькой пластиковой занавеской, испещренной крупными ярко-алыми розами.

Прикрыв за собой дверь, я осторожно заглянул в аптечку. Ничего необычного здесь не было, и я так же бесшумно ее закрыл, стараясь, чтобы не щелкнул замок. Во встроенном шкафу тоже ничего кроме полотенец не оказалось.

«В комнате, наверное, есть чулан, — подумал я. — Придется проверять все шляпные картонки, чемоданы, сундуки. А где бы я спрятал дьявольскую куклу, если бы хотел напустить на кого-нибудь порчу?»

«Я бы не стал убирать ее далеко», — ответил я себе. Объяснить это я не мог, но я действительно держал бы подобную вещь под рукой, почти на открытом месте.

Машинально я сдвинул в сторону душевую занавеску, потом снова задернул. Ванна была квадратной, а обруч над ней — круглым.

Есть!..

Я снова сдвинул занавеску, собрав ее у внешнего края ванны, и увидел в углу, прямо на уровне глаз, треугольную металлическую полку. На ней стояли четыре грубых фигурки, вылепленных, судя по всему, из глины и пчелиного воска. На головах у трех из них топорщились пряди волос, прилепленные с помощью капелек воска со свечи. Четвертая фигурка была лысой, но зато ее пальцы заканчивались слегка изогнутыми роговыми чешуйками, в которых я признал обрезки ногтей.

Несколько мгновений я в задумчивости рассматривал эту странную выставку. Потом, выбрав лысую куклу, я повернулся к двери, но вовремя остановился. Спустив воду в унитазе, я снял с вешалки полотенце и, развернув, небрежно бросил на край ванны и только потом вернулся в большую комнату.

— Эй, крошка, смотри, что я нашел! — радостно провозгласил я.

— Ты не можешь не орать? — с досадой откликнулась она. — Сколько раз тебе повторять! И положи, пожалуйста, эту штуку на место.

— А все-таки, что это такое?

— Не твое дело, — отрезала она. — Положи на место, я сказала.

Я погрозил ей пальцем.

— Ты обещала быть со мной нежной и ласковой, — проговорил я обиженно.

Черити не без усилия взяла себя в руки и, вооружившись остатками терпения, сказала:

— Это просто… игрушка. Дай-ка ее сюда. Я отдернул руку.

— Нет, ты все-таки не хочешь быть со мной нежной и ласковой! — С этими словами я запахнул куртку и стал неловко застегивать ее одной рукой, продолжая удерживать куклу вне пределов досягаемости Черити.

Она со вздохом закатила глаза и шагнула ко мне.

— Ну ладно, пупсик, идем пить кофе, и давай не будем ссориться. — Она потянулась к кукле, и мне снова пришлось отдернуть руку.

— Ты должна сказать мне, — надулся я.

— Но это… личное.

— Вот и скажи, чтобы я знал, как ты ко мне относишься.

— Хорошо… — Она снова вздохнула. — Когда-то я снимала квартиру пополам с одной девчонкой, которая умела делать такие куколки. Она говорила, что, если тебе кто-то разонравился или ты с кем-нибудь поссорилась, надо сначала слепить такую куклу, потом взять волосы или обрезки ногтей твоего дружка и… Вот, допустим, тебя зовут Джордж. Кстати, как твое имя?

— Джордж, — быстро сказал я.

— Хорошо. В общем, я называю куклу Джорджем и начинаю втыкать в нее иголки или вязальные спицы. И все. А теперь дай мне ее сюда.

— А это кто?

— Это Эл.

— Гэл?

— Эл. Но Гэл у меня тоже есть, ты его наверняка видел в ванной. Его я ненавижу больше всего.

— Ага, ясно… — пробормотал я. — А что бывает с Элом, Джорджем и прочими, когда ты втыкаешь в них иголки и булавки?

— Считается, что они должны заболеть. И даже умереть.

— А они…?

— Нет, никто из них не заболел, — сказала Черити совершенно искренним тоном. — Говорят тебе, это просто игра, вернее — не совсем игра, но что-то вроде… Если бы это срабатывало, то, можешь мне поверить, старина Эл уже давно бы истек кровью. Но он по-прежнему жив и здоров, хозяйничает в своей кондитерской.

Я молча отдал ей куклу, и Черити посмотрела на нее с сожалением.

— Честно говоря, мне хотелось бы, чтобы колдовство иногда срабатывало. По временам я как будто даже верю в это. Представляешь, я втыкаю в них иглы, и они просто орут!

— А ну-ка, представь меня своим друзьям! — потребовал я.

— Что?

— Представь меня Элу, Гэлу и Джорджу, — повторил я, пьяно усмехаясь, и, схватив ее за руку, потащил в ванную. Черити раздраженно фыркнула, но подчинилась.

— Это — Фриц, это — Бруно, а это… А где же еще один?

— Который?

— Может быть, он упал за… — Черити встала коленями на край ванны и заглянула за нее, в узкий промежуток между ней и стеной. Когда она выпрямилась, ее лицо было пунцовым от усилий и гнева.

— Что тебе от меня надо? — прошипела она. — Прекрати валять дурака, слышишь? Я только развел руками.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, хватит… — сказала она сквозь зубы и ловко ощупала сначала мою куртку, потом — пиджак. — Куда ты ее спрятал?

— Кого? — удивился я. — Здесь было только четыре куклы. — Я показал пальцем. — Эл, Фриц, Бруно и Гэл. Кстати, я так и не понял, который из них Гэл? Вон тот, крайний?

— Это Фредди, — отрезала Черити. — Он дал мне двадцатку, а сам вытащил у меня из сумочки двадцать три доллара. Грязная, грязная… Нет, Гэла здесь нет, а ведь он был самым лучшим. Ты точно не врешь, пупсик?

Внезапно она с размаху хлопнула себя по лбу.

— Окно!.. — воскликнула она и выбежала в комнату.

Я опустился на четвереньки, чтобы еще раз заглянуть под ванну, и только тут понял, что имела в виду Черити. В последний раз оглядевшись по сторонам, я вышел вслед за ней. Черити стояла возле открытого окна и, заслонив глаза ладонью, смотрела вниз.

— Кто бы мог подумать! — проговорила она в недоумении. — Кому могла понадобиться эта безделица?..

Я почувствовал, как под ложечкой у меня засосало от предчувствия неудачи.

— Ну и черт с ней, — продолжала Черити. — Я слеплю нового Гэла, хотя, конечно, у меня он вряд ли выйдет таким уродом. Идем, кофе уже, наверное… Эй, что с тобой, тебе нехорошо?

— Да, мне нехорошо, — ответил я.

— Из всех вещей, которые можно было украсть, — проговорила она уже из кухни, — этот ворюга выбрал именно восковую куклу. Хотела бы я знать, кто бы это мог быть?

Неожиданно я понял, кто это мог быть и, хлопнув кулаком по раскрытой ладони, расхохотался.

— Что с тобой? Ты спятил?

— Да, — ответил я. — У тебя есть телефон?

— Нет. Эй, ты куда?..

— Домой. Прощай, Черити.

— Постой, дорогой, не уходи. Я же только что сварила тебе кофе!

Я распахнул дверь, но она схватила меня за рукав.

— Ты не можешь уйти просто так! Как насчет того, чтобы дать Черити что-нибудь на память?

— Никак. Завтра ты подцепишь нового кавалера и наверстаешь все, что упустила сегодня. Если, конечно, после сегодняшних коктейлей из виски и хереса тебя не замучит похмелье, — бодро ответил я. — И не забудь те пять долларов, которые ты стащила с тарелки для чаевых. На твоем месте я бы в этом кабаке больше не появлялся — по-моему, официант видел, как ты лишила его честно заработанной пятерки.

— Ты не пьян!.. — ахнула она.

— Да и ты не такая уж красавица, — парировал я с ухмылкой и, послав ей воздушный поцелуй, выскользнул за дверь.

Наверное, я еще долго буду помнить ее такой, какой она была в этот момент — ее удивление и обиду, ее карие глаза, жалобно вытаращенные вслед уплывавшим из рук долларам, даже жалкое и бесполезное движение бедрами, которое она послала мне вслед, как последнюю мольбу.

Вы когда-нибудь пробовали найти телефонный автомат в пять часов утра? Мне пришлось пройти не меньше девяти кварталов, прежде чем я поймал такси. А к тому времени, когда мы с водителем отыскали, наконец, работающий аппарат на одной из ночных бензоколонок, мы уже переехали мост Триборо и оказались в Квинсе.

— Алло? — послышалось в трубке, когда я набрал номер.

— Келли! — радостно завопил я. — Почему ты ничего мне не сказал? Я бы сэкономил не меньше шестидесяти долларов и избавил бы себя от самого сомнительного удовольствия, какое я только…

— Это не Келли, — сказал в трубке голос Милтона. — Гэл только что умер.

Это сообщение застало меня с открытым ртом, и я, наверное, некоторое время оставался в таком положении. Во всяком случае, когда я его закрыл, во рту у меня было холодно и сухо.

— Я сейчас приеду, — пробормотал я.

— Лучше не надо, — ответил Милтон. Голос у него дрожал, и я понял, что ему не вполне удается владеть собой. — Если только ты не хочешь… Нет, лучше не приезжай. Ты все равно ничем не сможешь помочь, а я в ближайшее время буду… очень занят.

— А где Келли? — прошептал я.

— Я не знаю.

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Позвони мне, когда освободишься.

Я снова сел в такси и велел везти меня домой. Дороги я не запомнил.

* * *

Иногда я думаю, что в то утро Келли мне просто приснился.

Большое количество спиртного, сильное волнение и тридцать часов без сна способны вырубить человека как наркоз, после которого он ничего не помнит. И все же просыпался я неохотно, чувствуя, что этот мир — далеко не самый лучший и не самый счастливый, чтобы спешить к нему возвращаться. Во всяком случае, не сегодня.

Несколько минут я лежал, тупо разглядывая свой книжный шкаф. Потом я закрыл глаза и, перевернувшись на другой бок, зарылся головой в подушку. Когда я снова их открыл, то увидел Келли, который с непринужденной грацией расположился в моем кресле: длинные ноги свободно вытянуты, длинные руки лежат на поручнях, зоркие глаза до половины прикрыты веками.

Я не стал спрашивать, как он попал в квартиру — какой смысл, раз он все равно уже вошел? Я вообще ничего не сказал, ожидая, пока он заговорит сам, ибо мне вовсе не хотелось быть первым, кто сообщит Келли о смерти брата. К тому же я еще не совсем проснулся, так что я просто лежал и смотрел на него.

— Милтон мне сообщил, — сказал Келли. — Я этого ждал, так что все в порядке. Я кивнул.

— Я прочел твой рассказ, — неожиданно добавил Келли. — Я нашел и другие твои рассказы, и прочел их тоже. У тебя богатое воображение.

Он сунул в рот сигарету, тотчас прилипшую к его нижней губе, и не торопясь прикурил.

— Милт много знает, и до какого-то момента вы оба соображаете очень неплохо. Но потом знания заставляют Милтона отклоняться к северо-западу, а твое воображение уводит тебя на северо-восток…

Некоторое время он молча курил.

— Я способен удерживать прямой курс, — сказал он наконец. — Но, чтобы дойти до цели, мне требуется время.

Я потер глаза.

— Не понимаю, — сказал я. — О чем ты говоришь?

— Неважно, — отозвался Келли. — Я хочу добраться до того, что убило Гэла.

Я закрыл глаза и увидел перед собой смазливое, пустое, злобное личико Черити.

— Я провел с ней большую половину сегодняшней ночи, — сказал я.

— Жаль, что ты не видишь ее сейчас.

— Слушай, Келли, — начал я. — Если ты собираешься ее наказать, то лучше оставь эту затею. Черити, конечно, просто мерзкая маленькая шлюха, но на самом деле она еще ребенок, которому с самого начала не повезло в жизни. Она не убивала Гэла.

— Я знаю, что не убивала, и она мне совершенно безразлична. Но я знаю, что убило Гэла, и не остановлюсь ни перед чем. И, насколько мне известно, у меня есть только один путь…

— Ну хорошо, — сказал я, снова роняя голову на подушку. — Что же его убило?

— Милтон рассказал тебе о гаитянской кукле, которую Гэл ей подарил?

— Да, разумеется, рассказывал, но, можешь мне поверить, это пустой номер. Для того чтобы стать жертвой сглаза или порчи, Гэл сам должен был верить в колдовство.

— Хе-хе, Милтон и мне рассказывал то же самое. Мы проговорили с ним несколько часов.

— Тогда в чем же дело?

— Ты наделен богатым воображением, — повторил Келли спокойно. — Давай повоображаем вместе. Милт рассказывал тебе о людях, которые умирают, даже если выстрелить в них из ружья, заряженного холостыми патронами?

— Нет, ноя, кажется, где-то об этом читал. Общая идея, разумеется, та же.

— А теперь вообрази, что все перестрелки или убийства с применением огнестрельного оружия, о которых ты когда либо слышал — все были именно такими, то есть, стрельба велась только холостыми патронами.

— Ну, вообразил. И что дальше? Но он как будто не слышал меня.

— Представь, что каждый раз, когда кого-нибудь убивают, — сказал Келли, ты собираешь множество свидетельств, улик, экспертных оценок, которые неопровержимо доказывают, что стреляли именно холостыми и что человек погиб, потому что верил…

— Я понял. Дальше?..

— А теперь давай представим, что в городе появился преступник, чье оружие заряжено настоящими, боевыми патронами. Как ты думаешь, какая для пули разница, кто во что верит?

Я молчал.

— На протяжении долгого времени люди лепили кукол и пронзали их булавками. Там, где в это верят, это непременно начинается снова. А теперь представь, что кому-то в руки попала кукла, с которой были скопированы все остальные фигурки. Настоящая кукла. Я продолжал лежать неподвижно.

— Тебе вовсе не обязательно знать, что именно у тебя в руках, неторопливо продолжал Келли. — И не обязательно обладать какими-то особенными способностями. Тебе не надо понимать, как работает эта механика, не надо даже ни во что верить. Все, что тебе нужно, это задать кукле определенное направление и слетка подтолкнуть.

— Как? Как ее подтолкнуть? — шепотом спросил я. Келли пожал плечами.

— Назвать куклу чьим-нибудь именем. Или ненавидеть ее.

— Господи Иисусе, Кел, ты спятил!.. Откуда ты знаешь? Ведь этого просто не может быть!

— Ты ешь бифштекс, — медленно сказал Келли. — Откуда твой желудок знает, что нужно усвоить, а что — выбросить вон? Ты это знаешь?

— Некоторые люди знают.

— Но не ты. И тем не менее твой желудок работает нормально. Существует множество естественных законов, которые действуют вне зависимости от того, понимает ли кто-нибудь механизм их действия или нет. Сколько матросов стоит у штурвала, даже не зная толком, как устроен рулевой механизм? Так и я… Я знаю, куда идти и знаю, что достигну своей цели. Какое мне дело, как это действует, и верит в это кто-нибудь, или нет.

— Хорошо, — согласился я. — И что ты собираешься делать?

— Я должен прикончить то, что прикончило Гэла. Голос его по-прежнему звучал сонно, почти лениво, но тон его показался мне очень серьезным, и я не решился расспросить Келли поподробнее. Вместо этого я не без раздражения спросил:

— А зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что?

— Во-первых, тебе придется некоторое время молчать о том, что я только что тебе говорил. Кроме того, я хочу, чтобы ты сохранил для меня одну вещь.

— Какую? И как долго?

— Я тогда тебе сообщу.

Я, наверное, вскочил бы и как следует на него рявкнул, если бы Келли не выбрал это же самое мгновение, чтобы встать и выйти из спальни.

— Что мне не дает покоя, — сказал он из соседней комнаты, — это мысль о том, мог ли я догадаться об этом полгода назад, или не мог.

Потом я уснул, даже сквозь сон стараясь уловить момент, когда он уйдет. Но Келли двигался тише, чем любой другой человек его габаритов.

Когда я проснулся во второй раз, было уже за полдень. Кукла сидела на каминной полке и злобно смотрела на меня. Такого уродства я не видел еще никогда в жизни.

В следующий раз я встретился с Келли на похоронах Гэла. После похорон мы втроем, включая Милтона, слегка выпили за упокой его души. О куклах никто из нас не говорил. Насколько мне известно, вскоре после этого Келли ушел в рейс так, во всяком случае, думаешь о моряках, когда они вдруг надолго пропадают. Что касается Милтона, то он был занят как всякий доктор, то есть — очень, и мне так и не удалось спросить у него, что он обо всем этом думает.

Чудовищную куклу я оставил на каминной полке, где она пролежала неделю или две. И все это время я гадал, когда Келли вернется, чтобы взяться за осуществление своего плана. Мне казалось, что он явится за куклой, как только будет готов. Выполняя свое обещание, я никому не рассказывал о том, что он мне поведал, и когда ко мне пришли какие-то гости, убрал куклу на верхнюю полку стенного шкафа. Там она и осталась, и со временем я стал о ней забывать.

Примерно месяц спустя я заметил, что в комнатах появился какой-то странный запах. Он был еще очень слаб, и мне не удалось сразу определить, что это такое. Я знал только одно: что бы это ни было, запах мне не нравится. В конце концов я определил, что он исходит из стенного шкафа, и вспомнил о кукле.

Встав на цыпочки, я снял ее с верхней полки и понюхал.

Запах действительно исходил от нее, и меня едва не стошнило. Это был тот самый запах, который многие люди тщетно стараются забыть — запах некротического разложения, как определил бы его Милтон, и я едва сдержался, чтобы не отправить куклу в мусоросжигатель. Но обещание — есть обещание, и я положил куклу на стол, где она сразу же повалилась на бок. Ее странная податливость и мягкость были отвратительны. Одна нога оказалась сломана чуть выше колена и выглядела так, словно у куклы было два коленных сустава. Вся она казалась распухшей и не вызывала ничего, кроме омерзения.

Где-то в кладовке у меня хранился высокий стеклянный колпак, которым когда-то накрывали часы. Я отыскал его, положил куклу на кусок мозаичного линолеума и накрыл колпаком, чтобы не сойти с ума от запаха.

Некоторое время я напряженно работал, встречался с людьми (один раз даже пообедал с Милтоном), и дни летели незаметно. И вот как-то вечером мне пришло в голову снова взглянуть на куклу.

Состояние ее было весьма плачевным. Я старался держать колпак в прохладном месте, но кукла продолжала таять и оплывать, растекаясь по линолеуму омерзительной лужей. В первый момент я подумал о том, что скажет мне Келли, но потом проклял и его, и его мстительные планы, и отнес куклу в подвал.

Со дня смерти Гэла прошло почти два месяца, когда я впервые спросил себя, с чего я вообще решил, что Келли должен вернуться за своей кошмарной куклой до того, как начнет осуществлять свой замысел. Он сказал, что собирается разделаться с тем, что погубило Гэла, и, насколько я его понял, гаитянский божок и был истинным виновником смерти его брата.

Что ж, он добрался до куклы, и я нисколько об этом не жалел. Однажды я даже принес из подвала часовой колпак и, подставив к лампе, вгляделся в то, что осталось от куклы. В луже на линолеуме еще можно было угадать очертания человеческой фигурки и какие-то не до конца оплывшие куски, но все остальное превратилось в отвратительную, гниющую массу.

— Ай да Келли! — злорадно воскликнул я. — Добей его, дружище!

Потом мне позвонил Милтон и спросил, могу ли я встретиться с ним у Рули. Голос его мне очень не понравился, но я не знал, что могло случиться. За последнее время мы только раз с ним выпили, да и то немного.

Когда я вошел, Милтон сидел в самом дальнем углу и, втягивая то одну, то другую щеку, нервно закусывал их зубами. Губы у него были какими-то серыми, и, поднося к ним стакан, он расплескал его содержимое.

— Что это с тобой? — ахнул я. Милтон страдальчески сморщился.

— Я знаменит, — сказал он, и я услышал, как стекло звякнуло о его зубы. Я так часто приглашал к Гэлу консультантов, что теперь меня считают чем-то вроде эксперта по этой… по подобным состояниям.

И Милтон двумя руками поставил стакан на стол. Он явно пытался улыбнуться, и я сказал, что лучше бы он этого не делал. Тогда он бросил насиловать себя и чуть не заплакал.

— Пойми! — почти выкрикнул он. — Я не могу, просто не могу выхаживать еще одного такого больного. Я просто не выдержу!

— Скажешь ты наконец, что случилось? — резко спросил я. Иногда подобные приемы оказываются самыми действенными.

— Д-да… Да. Недавно в отделение общей патологии привезли… еще одного такого больного. Естественно, вызвали меня. Клиническая картина в точности такая же, как у Гэла. В точности!.. Все дело только в том, что я не могу снова заниматься этим. Не могу и не хочу! К счастью, через шесть часов она умерла.

— Она?.. Это была женщина?

— Знаешь, что нужно сделать с человеком, чтобы довести его до такого состояния? — спросил Милт, не ответив на мой вопрос. — Нужно туго перевязывать конечности и ждать, пока они не омертвеют и не начнут разлагаться. Нужно сдирать кожу рашпилем, расплющивать ткани дубинкой и втирать в раны грязь, чтобы вызвать заражение. Нужно ломать кости тисками, нужно…

— Ну хорошо, хорошо, но ведь никто не…

–..И все это нужно было повторять ежедневно на протяжении, наверное, двух месяцев, — закончил Милтон и принялся тереть кулаками глаза. Он проделывал это с таким ожесточением, что я не выдержал и схватил его за запястья.

— Я знаю, что никто этого не делал! Разве я сказал, что это — дело человечески рук? — рявкнул Милтон. — Разве Гэла кто-нибудь тронул хоть пальцем?

— Выпей, — сказал я, но он не стал пить. Вместо этого он наклонился вперед и зашептал:

— Каждый раз, когда с ней кто-нибудь заговаривал, она отвечала одно и то же. Например, когда ее спрашивали, что случилось и кто сделал с ней такое, она отвечала только одно: «Он называл меня куколкой». Вот и все, что она говорила: «Он называл меня куколкой»!..

Я встал из-за стола.

— Пока, Милт.

Он ошарашенно поглядел на меня.

— Постой, куда же ты? Не уходи! Ты должен…

— Мне пора идти, — сказал я и вышел не оглядываясь. Мне необходимо было как можно скорее остаться одному, чтобы задать себе несколько вопросов и как следует пораскинуть мозгами.

Кто виноват в убийстве, спрашивал я себя, ружье, или тот, кто спустил курок? Я вспоминал пустое, смазливое, маленькое личико, алчный взгляд карих глаз и слова Келли, который сказал: « Она мне совершенно безразлична».

Потом я подумал, что испытывала кукла, когда Черити ломала, выкручивала, колола ее. Готов спорить, она об этом даже не задумывалась.

Я думал: «Действие: девушка бросает в человека вентилятором. Ответное действие: человек бросает девушку в вентилятор. Проблема: колесо не снимается с оси. Решение: выбить ось».

Это — образ мышления.

Как убить человека? Использовать восковую куклу.

А как убить куклу?..

Кто виноват: ружье, или тот, кто спустил курок?

Он называл меня куколкой.

Он называл меня куколкой.

Он называл меня куколкой…

Когда я вернулся домой, в комнате надрывался телефон.

— Привет… Это был Келли.

— С ней покончено, — сказал я. — Твоя кукла умерла. И еще, Келли… Знаешь, держись от меня подальше.

— Хорошо, — ответил Келли.

ОКАЖИСЬ ВСЕ МУЖЧИНЫ БРАТЬЯМИ, ТЫ БЫ ВЫДАЛ СЕСТРУ ЗА ОДНОГО ИЗ НИХ?

Солнце стало сверхновой в тридцать третьем году П. И. «П. И.» означает «после Исхода». А Исход начался лет через сто пятьдесят от Р.Х., что значит «рождение Хода». Отбросив технические тонкости, можно сказать, что Ход — это туннель в пространственно-временном континууме. Его создает устройство, по сложности несколько уступающее женщине, но значительно превосходящее секс. Оно делает так, что космический корабль исчезает здесь и мгновенно появляется там, где надо, преодолевая тем самым ограничения, налагаемые скоростью света. Я мог бы долго рассказывать о Ходовой астрогации, дотошно описывать способы ориентации здесь и там, где надо, философствовать о трудностях в общении миров, лежащих за много тысяч световых лет друг от друга. Но это уже совсем другая научно-фантастическая история.

Полезнее упомянуть, что Солнце стало сверхновой не в одночасье, что первые пятьдесят лет от Р.Х. были потрачены на совершенствование Хода и поиски (посредством беспилотных звездолетов) планет, пригодных для жизни, а оставшиеся сто ушли на подготовку человечества к переселению. В то время появилось, разумеется, множество идеологов, каждый предлагал свой план построения Идеального Общества и воевал с конкурентами не на жизнь, а на смерть. Впрочем, с помощью Хода было найдено столько пригодных для колонизации миров, что их хватило на сторонников всех идеологий. Стоило подать заявление в соответствующее ведомство, и вам выделяли целую планету. Я мог бы проанализировать различные идеологические течения и прийти к поразительным выводам… Но это уже другая научно-фантастическая история. Совсем другая.

Короче говоря, произошло вот что: за тридцать лет с гаком с Земли к сотням миров направились тысячи космических кораблей, имевших на борту почти все население планеты (кроме, конечно, горстки старожилов, решивших умереть па родной земле, что им благополучно удалось). Колонисты выказали себя людьми упорными, и вскоре новые миры были освоены — где с большим, а где и с меньшим успехом.

Но кое-что земляне все-таки упустили из виду — но причинам столь туманным, что я не стану описывать их здесь. Дело в том, что координаты всех колонизируемых планет остались в астрогационном центре на Земле, вернее, в его компьютерном банке данных, поэтому когда ставшее сверхновой Солнце поглотило свою третью спутницу в пламени, новым мирам пришлось отыскивать друг друга почти вслепую, при помощи все тех же беспилотных звездолетов. И хотя построить и отладить такие корабли колонистам удалось далеко не сразу (были другие неотложные дела), в конце концов на планете Террадва (или Терра-2, если хотите, — ее окрестили так потому, что она была третьим спутником в системе звезды того же класса, что и Солнце) возникло что-то под названием Архив. Туда стекались сведения о всех обитаемых мирах. Посему Террадва стала центром связи и главным перевалочным пунктом в межгалактической торговой сети, что здорово упростило жизнь всем и каждому. Побочным результатом такого положения вещей стало убеждение жителей Террадвы в том, что, раз уж их планета является основным связующим звеном между остальными, значит она — «пуп» Вселенной и обязана повелевать ею. Впрочем, подобные претензии — неизбежная «производственная болезнь» всех властей предержащих. Но пора объяснить, о чем же все-таки идет речь в нашей научно-фантастической истории.

— Чарли Бэкс! — рявкнул Чарли Бэкс. — К Архивариусу.

— Одну минуту, — ответила секретарша с прохладцей. Таким тоном красивая девушка разговаривает с торопыгой или задавакой, который не обращает внимания на ее прелести.

— Вам назначено?

Хотя посетитель ужасно спешил и был полон негодования, он казался довольно приятным молодым человеком. Однако у секретарши пропали к нему остатки симпатии, когда он прищурился и поглядел на нее сверху вниз, ничуть не тронутый ее миловидностью, которая даже поблекла от такого невнимания.

— Разве у вас, — произнес он ледяным тоном, — нет книги записи на прием?

Секретарша промолчала — книга лежала перед ней на столе. Найдя фамилию посетителя, девушка с деланным равнодушием взглянула на него и провела золотистым холеным ноготком до конца строчки, где было указано время приема. Потом посмотрела на встроенные в столешницу часы, щелкнула рычажком селектора и сказала:

— К вам мистер Чарли Бэкс, господин Архивариус.

— Пусть войдет, — откликнулся селектор.

— Можете войти, — проговорила девушка.

— Сам знаю, — отрезал посетитель.

— Какой вы грубый, — не удержалась секретарша.

— Чего? — рассеянно переспросил Чарли, думая о чем-то постороннем, и, не успела она повторить, как он исчез за дверью.

Архивариус занимал свою должность давно, поэтому привык и любил, когда посетители относились к нему вежливо, уважительно и даже заискивали перед ним. Однако Чарли бесцеремонно ворвался в кабинет, ухнул на стол пухлую папку, без приглашения сел, подался вперед и, покраснев от натуги, рявкнул:

— Черт зияет что!

Архивариус ничуть не удивился — его насчет Бэкса предупредили, и он выработал целую стратегию, как обуздать этого непоседу. Но, увидев перед собой настоящего верзилу, понял, что от стратегии пользы не будет ни па грош. И вдруг удивился по-настоящему — его изумленно разинутый рот и задрожавшие руки (а ведь он считал, что его уже ничем не проймешь) сделали больше любого заранее продуманного плана.

— Вот… вот тебе и раз! — недоуменно проворчал Пэкс и его негодование как рукой сняло. — Ну и дела, звездолет мне в глотку! — Он оглядел брови Архивариуса, в ужасе взлетевшие чуть ли не на макушку, и простецки улыбнулся. — Пожалуй, не стоило на вас кидаться, вы же ни в чем не виноваты. — И уже без улыбки добавил:

— Просто моя бюрократическая одиссея побивает все рекорды глупости и разгильдяйства. Знаете, сколько порогов я обил, таскаясь с ней, — он ткнул пальцем в пухлую папку, — по инстанциям после возвращения?

Архивариус знал, по все-таки спросил:

— Так сколько?

— Предостаточно, и все же хлопот было гораздо меньше, чем тогда, когда я собирался на Вексфельт. — Чарли внезапно захлопнул рот, щелкнув челюстями, и пронзил старика взглядом, подобным лазерному лучу. Архивариус изо всех сил старался не опустить глаза — даже стал подаваться назад, но вскоре уперся в спинку кресла, задрав подбородок к потолку. Он понял, что оказался в дурацком положении — как если бы его втянули в драку с незнакомцем.

Первым отвел глаза Чарли, но не по воле Архивариуса. Взгляд Бэкса был столь пронзителен, что в тот момент, когда посетитель опустил глаза, старику показалось, будто его перестали давить ладонью в грудь, и он чуть не упал на столешницу.

Однако Чарли не подозревал о своей маленькой победе Он напряженно над чем-то поразмыслил и произнес:

— Пожалуй, вам стоит узнать, как я очутился на Вексфелые. Сначала я не хотел об этом рассказывать — вернее, думал поделиться только тем, что, па мой взгляд, вам следовало знать. Но потом вспомнил, сколько мне пришлось попортить крови, чтобы попасть туда. А сколько еще, чтобы достучаться до вас!.. В общем, одно другого стоит. Но с меня хватит. Я уже здесь и не намерен больше хороводы водить. Как избежать этого, я еще не знаю, но клянусь рогами всех чертей в аду — меня эта бодяга уже достала! Поймите!

Последний возглас недвусмысленно призывал Архивариуса к примирению, но старик не мог взять в толк, с чем ему следует примириться. Поэтому он, как истинный дипломат, предложил:

— Расскажите обо всем, да по порядку, — и добавил, не повышая голос, но очень веско:

— Только не шумите. Чарли Бэкс громогласно расхохотался.

— Наверное, нет такого человека, который, поговорив со мной минуты три, не захотел бы на меня цыкнуть. Так что добро пожаловать в «Клуб любителей цыкать на Чарли». Одна половина населения Вселенной уже состоит в нем, а вторая с нетерпением ждет вступления. Впрочем, простите меня. Я родился и вырос па планете Бнлули, где нет ничего, кроме ураганных ветров, песчаных бурь и штормов. Приходится орать, даже когда хочешь что-нибудь прошептать. — Он немного понизил голос. — Но цыкали на меня не только те, кто был недоволен моими шумными речами. Я имею в виду нечто совсем иное. Исходя из разных мелочей, я пришел вот к какому выводу: есть никому не известная планета.

— Таких тысячи…

— Я хочу сказать, что есть планета, о которой никто не хочет знать.

— Классический тому пример — Магдилла.

— Да, воздух там населен галлюцпногенными бактериями четырнадцати видов, а вода вызывает рак. Никто не полетит туда сам и другому путь закажет, однако сведения о ней получить проще простого. Нет, я имею в виду планету, подходящую для колонизации па девяносто девять процентов. И на девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Или… Словом, после запятой можно написать столько девяток, что в конце концов покажется, будто она по природным условиям превосходит саму матушку-Землю.

— Это все равно, что сказать о человеке: он нормальный ни сто два процента, заявил Архивариус.

— Только если вы любите статистику больше правды, — возразил Бэкс Поймите: воздух, пода, флора, фауна, полезные ископаемые — в общем, все на этой планете как нельзя более пригодно для жизни людей; добраться до нее не сложнее, чем до любой другой, а о пей никому не известно. Или бюрократы притворяются, что не знают о ней. А если припрешь их к стенке, тебя отфутболят в другое ведомство.

Архивариус пожал плечами:

— Ничего удивительного. Если мы не торгуем этим, э…э, замечательным миром, значит, все, что он способен предложить, можно получить по другим, более налаженным каналам.

— Черта с два! — взревел было Бэкс, но осекся и покачал головой.

— Еще раз простите, однако подобной чепухой мне уже все уши прожужжали, и она не перестает приводить меня в ярость. Вы рассуждаете как неандерталец, убеждавший сородича в том, что дома строить ни к чему, поскольку все живут в пещерах. — Заметив, что старик, прикрыв глаза, массирует побелевшие виски, Бэкс взмолился:

— Я же попросил прошения за то, что раскричался.

— В каждом городе, — не спеша начал Архивариус, — на каждой обитаемой планете есть бесплатные больницы, где диагностируют и лечат последствия стресса — быстро, качественно и не унижая пациента. Надеюсь, вы извините меня за нахальство, если я, ничуть не скрывая невежество в области медицины, отважусь заметить: человек подчас не сознает, что потерял контроль над собой, в то время как окружающим это очевидно. Поэтому не стоит считать грубияном или невежей того, кто отважится посоветовать ему…

— Хватит словесной шелухи. Вы предлагаете мне отправиться к мозгоправу?

— Ни в коем случае. Я же не специалист. Однако если вы обратитесь в больницу, а до нее рукой подать, нам, по-моему, станет гораздо легче общаться. С удовольствием побеседую с вами еще раз, как только вам станет лучше. То есть как только вы… э — э… — он с кислой улыбкой потянулся к рычажку селектора.

Бэкс повел себя почти как Ходовой звездолет. Он исчез из кресла для посетителей и тут же появился у стола, перехватив толстыми пальцами подкрадывавшуюся к селектору руку.

— Сначала выслушайте меня до конца, — произнес он тихо. По-настоящему тихо. Но, даже затрубив как слон, Бэкс не добился бы более ошеломляющего результата. — Выслушайте меня. Прошу вас.

Старик высвободил руку, переплел ее пальцы с пальцами на другой и сложил их аккуратной стопкой на краю стола. Этот жест должен был олицетворять нетерпение.

— У меня мало времени, — сказал Архивариус, — а ваше досье очень толстое.

— Это потому, что у меня собачий нюх на подробности. Я считаю его не достоинством, а недостатком — мне иногда изменяет чувство меры. Суть я ухватываю быстро, но доказать ее пытаюсь слишком основательно. Папка могла бы похудеть наполовину, не будь я таким дотошным. До безумия дотошным. Но хватит об этом, вы только что подобрали ключ к моей душе, сказав: «Нам станет гораздо легче общаться». Что ж, хорошо. Не буду ругаться и кричать, постараюсь быть кратким.

— А получится?

— Черт вас возьми… — Он осекся, одарил старика улыбкой в тридцать тысяч свечей, покачал головой и глубоко вздохнул. — Удалось-таки меня подловить… Потом он взглянул Архивариусу прямо в глаза и тихо сказал:

— Несомненно получится, сэр.

— Что ж, посмотрим, — Старик жестом пригласил его сесть обратно в кресло: стоя, даже укрощенный, Чарли Бэкс казался слишком высоким и широкоплечим. Но усевшись, вдруг замолчал, да так надолго, что Архивариус в конце концов нетерпеливо заерзал. Чарли окинул его взглядом, в котором читалась напряженная работа мысли, и пояснил:

— Я пытаюсь расставить все по местам, сэр. И все-таки многое в моей повести вызовет у вас желание упрятать меня в психушку — да-да! Вам даже не придется оправдываться невежеством в вопросах медицины. Но знаете, в детстве я читал рассказ о девочке, которая боялась темноты, ссылаясь на то, что в чулане живет заросший шерстью лиловый гном с ядовитыми клыками, а все кругом уверяли ее, что таких не бывает, и просили набраться благоразумия и смелости. В конце концов девочку нашли мертвой со следами укусов, похожих на змеиные, а ее пес расправился с лиловым гномом и все такое прочее. А я заявляю, что существует заговор с целью скрыть от меня сведения об одной планете, но я, столкнувшись с ним, разозлился настолько, что решил попасть на эту планету во что бы то ни стало. «Они», дабы мне помешать, сделали псе: подтасовали результаты какой-то лотереи, и мне достался суперприз — путешествие на другую планету, так что отпуск у меня оказался бы занят; я отклонил приз — тогда мне сказали, что на Вексфельт не организован Ход, а лететь туда обычным путем слишком долго (все это наглая ложь, сэр!); однако я нашел способ добраться до Вексфельта на перекладных — тогда «они» аннулировали мои кредитные карточки, чтобы мне не удалось купить билеты… Словом, можете считать меня чокнутым, я не обижусь. Но помните: я не преувеличиваю и не выдаю сны за явь, хотя все вокруг и даже две трети меня самого (после того, что «они» со мной сделали) в этом давно усомнились. Щепотку доводов в защиту моей гипотезы, которым я поверил, опровергали вагон и маленькая тележка доказательств. Словом, сэр, надо было побывать на Вексфельте, постоять, утопая по колено в его ласковой траве, ощутить смолистый дым костра и теплый ветер, овевали лицо, а ладони девушки по имели Тинг в своих руках, и волшебный трепет надежды в сердце, и потрясающее чудо, разноцветное как рассвет и сладкое как слезы радости». Только тогда я поверил бы, что существует такая планета, а на ней есть все, чего я ожидал еще многое, очень многое, о чем я никогда не расскажу тебе, старик». Он умолк, потупив заблестевшие глаза.

— С чего началась ваша… одиссея? Чарли Бэкс вскинул голову, как будто вспомнив о чем-то почти позабытом.

— Да, да! Совсем из головы вон. Работал я в фирме «Интеруолд Бэнк энд Траст» программистом в таможне. Кстати, не такое уж скучное занятие, как может показаться па первый взгляд. Я увлекаюсь минералогией, поэтому каждый груз означал для меня не просто табличную строку с названием, количеством и ценой. Вот так-то! — выпалил он, подражая архимедовскому «Эврика!». — До сих пор помню этот груз. Полевой шпат. Используется для изготовления стекла или фарфора по старинным рецептам. А память у меня цепкая, и я прекрасно знал, что этот минерал стоит около двадцати пяти кредитов за тонну. А за эту партию просили по восемь с половиной франке борт. И я позвонил на фирму для проверки; поймите, тогда я еще ничего не заподозрил, просто цена была удивительно низкой. Тамошний бухгалтер сверился с отчетностью и подтвердил: все правильно, восемь с половиной за тонну, высококачественный полевой шпат, измельченный и упакованный. Продавал его какой-то дилер с планеты Лэте. Потом фирме так и не удалось связаться с ним.

Я бы забыл об этом, если бы вскоре не наткнулся на новый, столь же диковинный груз. На сей раз ниобия. Некоторые называют его колумбием. Он, кроме всего прочего, нужен для легирования стали. Я никогда не слышал, чтобы проволоку из него продавали дешевле ста тридцати семи за тонну, и вдруг вижу, что за ее партию, причем небольшую, просят всего девяносто, да еще с доставкой. Был там и листовой ниобий но цене на треть ниже вселенской. И тоже с доставкой. Прочерка показала, что ошибки нет. «Прокат высококачественный!», — сообщил посредник. Об этом случае я тоже забыл — или посчитал, что забыл. Пока не повстречал одного астронавта. Звали его (верите ли?) Мокси Магдилл. Косоглазый коротышка, он хохотал так, что стены в космопорте дрожали. Пил вес, что горит, но на иглу не садился. Рассказывал об одном парне, у которого в пупок был вдернут большой шуруп из чистого золота. Вечно болтал о других временах и планетах — классный был рассказчик». Как-то раз он заикнулся о том, что на Лэте закон один: «Развлекайся!» и его никто не нарушает. Вся планета представляет собой гигантский перевалочный пункт и, так сказать, санаторий. Она покрыта водой целиком, если не считать одного острова в тропических широтах. Климат теплый, благодатный. Ни промышленности, ни сельского хозяйства, одна, мягко выражаясь, сфера обслуживания. Тысячи людей тратят там сотни тысяч кредитов, а единицы зарабатывают миллионы. И все довольны. Тогда я упомянул о полевом шпате — просто так, чтобы козырнуть своими знаниями о Лэте. «И опростоволосился. Мокси взглянул на меня так, словно видел впервые и зрелище ему не понравилось. Сказал: «Если ты решил приврать, то сглупил. Из болота полевой шпат не добудешь. Так ты меня разыгрываешь или себя дурачишь?». Вечер был безнадежно испорчен». Астронавт заявил, что полевого шпата на Лэте нет и быть не может, ведь там кругом вода. Я бы и об этом забыл, если бы не кофе. Сорг назывался «Блю маунтин». На ярлыке значилось, что он выведен еще на старушке Земле, на острове Ямайка. А еще там утверждалось, что растет он только в тропиках, на высокогорье. Вкуснее кофе я не пил, но когда решил прикупить его снова, он уже кончился. Я заставил торгового агента проследить его путь от оптового продавца на Террадве до импортера — вот как мне полюбился этот сорт!

По словам импортера, его выращивали на Лэте. На прохладных склонах высоких гор и прочее. Остров на Лета и впрямь находится в тропиках, но горы гам не настолько высокие, чтобы на склонах царила прохлада.

Полевой шпат, добытый якобы на этой же планете — а его там в принципе быть не могло — напомнил мне о сверх дешевом ниобии. Я проследил его происхождение, и что бы вы думали? Он тоже прибыл с Лэте. А получить чистый ниобий нельзя нельзя! — не имея горнорудной промышленности.

Очередные субботу и воскресенье я провел здесь, в архивах, и вскоре выучил историю и географию Лэте назубок. Оказалось, этот мир был, есть и будет болотом. Получалась неувязка.

Вполне возможно, она объяснялась очень просто. Однако я был заинтригован. «Мало того, я выказал себя ослом перед одним чертовски хорошим парнем. Эх, старик, если поведать тебе, сколько я слонялся по космопорту в поисках этого косолапого коротышки, ты тут же препроводишь меня к мозгоправам. Тайна Лэте не давала мне покоя — нет, не так, как зелье притягивает наркомана: скорее как заноза в пятке: вроде бы не болит, но напоминает о себе при каждом шаге. В конце концов, несколько месяцев спустя. Мокси Магиддл объявился снова и, так сказать, вытащил занозу. Э-хе-хе… Старина Мокси… Поначалу он даже не узнал меня — не узнал, и все тут! Забавный он, право, — приучил свои мозги забывать все неприятности. Честное слово! После того трепа о полевом шпате с собутыльником, который решил показать себя всезнайкой и наврал с три короба, да так бездарно, что его тут же вывели на чистую воду… — после этого рейтинг собутыльника (то есть мой) упал до нуля минус цена пяти человеко-часов, проведенных в баре. А когда я загнал Мокси в угол — мы чуть не подрались — и рассказал о полевом шпате, ниобии и сказочно вкусном кофе, да еще показал накладные, подтверждающие, что товар прибыл именно с Лэте, он хохотал до слез: отчасти над собой, отчасти над сложившимся положением, но больше всего надо мной. Потом мы решили обмыть это дело, я здорово надрался и знаете что? Понятия не имею, как Мокси удается не пьянеть, но он весь вечер был как стеклышко, и только после пятой рассказал, откуда взялись те грузы и намекнул, почему никто не хочет это признать. А еще он проболтался о прозвище, которым наделили всех вексфелътиин мужского поля. Но Архивариусу Бэкс сказал вот что:

— Однажды я заикнулся об этом диспетчеру. И он разъяснил неувязку, сказав, что полевой шпат, ниобий и кофе прибыли с Вексфсльта, но через Лэте, а тамошние брокеры часто перекупают товары и придерживают их в ожидании прибыльной сделки.

Но если планете выгодно продавать посредникам сырье такого качества и по таким низким ценам, какую же прибыль она может получить от прямых поставок?! Кроме того, ниобии в таблице Менделеева стоит на сорок первом месте, а, согласно гипотезе Элкхарта, если в месторождении встречается один элемент из третьего или пятого периода, то там же скорее всего залегают и остальные. А кофе! Я ночи напролет размышлял, что же вексфельтиане приберегают для себя, если с такими потрясающими зернами они расстаются без сожалений.

Посему неудивительно, что я пришел сюда разузнать все о Вексфельте. Разумеется, в компьютере он числился, но если Террадва и торговала с ним, то сведения об этом были стерты из памяти машины давным-давно — мы очищаем «мертвые» файлы каждые пятьдесят лет. Я узнал, что с файлами о Вексфельте такая процедура проводилась уже четырежды; впрочем, три последних раза мы могли обнулять уже и так пустые ячейки. Кстати, знаете, что есть по Вексфельту у вас?

Архивариус не ответил, хотя знал, какие сведения о Вексфельте находятся в его секретных досье и где они хранятся. Он знал и о том, сколько раз этот настырный парень приезжал сюда, желая раскрыть тайну, сколько остроумных подходов к ней он изобрел и как много ему удалось выведать — по сравнению с тем, сколько выведал бы на его месте любой другой, возьмись он за это дело сейчас. Но Архивариус промолчал.

Чарли Бэкс начал считать, загибая пальцы:

— Во-первых, результаты астрономических наблюдений. Последние два года, кстати, такие наблюдения не проводились вообще. По старым данным, в радиусе двух световых лет от Вексфельта есть лишь несколько сестер-планет (жизнь на них невозможна) и спутников типа земной Луны. Во-вторых, итоги космологических исследований. Однако если Вексфельт и сканировали компьютеры (а как же иначе в противном случае сведения о нем не попали бы в архив вообще), то результаты сканирования были изъяты, и теперь определить координаты планеты невозможно. О геологических и антропологических исследованиях не упомянуто вовсе. Есть кое-какие данные о напряженности магнитного поля и спектре излучения тамошнего солнца, но пользы от них ни на грош. Существует торговый прогноз, из которого следует, что вести деловые отношения с Вексфельтом нецелесообразно. Но ни слова о том, кому конкретно принадлежит такое мнение и на чем оно основано. Я попытался выудить что-нибудь из результатов пилотируемых экспедиций на Вексфельт. Но нашел имена лишь трех астронавтов, высаживавшихся туда. Первым в списке стоял некий Трошан. Вернувшись с Вексфельта, он попал в серьезную передрягу и был казнен: шестьсот-семьсот лет назад мы, оказывается, убивали преступников. Представляете?! Что это была за передряга, я не знаю. Ясно одно: его ухлопали раньше, чем он успел составить отчет об экспедиции. Вторым был Барлау. Он написал-таки отчет. Но какой! Я помню его наизусть: «Ввиду особых условий контакты с Вексфельтом нецелесообразны». Все! Если разделить стоимость экспедиции Барлау па число слов в отчете, он окажется самым дорогим на свете литературным произведением. «Верно», — подумал Архивариус, но промолчал.

— Затем некто по имени Оллмэн высадился на Вексфельте опять, но, как гласит заключение медкомиссии, «по возвращении у Оллмэна развилась клаустрофобия, в связи с чем выводы, сделанные им в отчете, нельзя принимать во внимание». Означает ли это, что сей документ уничтожен?

«Да», — подумал старик, но сказал:

— Не знаю.

— Вот такие дела, — подытожил Чарли. — Если бы мне захотелось «закосить» под страдающего манией преследования, достаточно было бы рассказать о моих злоключениях всю правду А потом добавить, что «они» не случайно выбрали на роль искателя истины именно меня, нарочно подбросили мне зацепки для расследования — полевой шпат по баснословно низкой цене и отличный кофе, которыми я не мог не соблазниться. Может быть, и этот Мокси-черт-побери-Магиддл — живая пародия на человека — тоже работает на «них»? Как вы думаете, что произошло, когда в анкете я без обиняков заявил о своем желании провести очередной отпуск на Вексфельте? Мне сообщили, что туда не проложен Ход, до Вексфельта можно добраться только по реальному космосу. Это, конечно, ложь, но опровергнуть ее нельзя ни здесь, ни, как утверждал Мокси, даже на Лэте. Тогда я попросил доставить меня на Вексфельт через Лэте обычным транспортом, но мне сказали, что останавливаться на Лэте туристам не рекомендуется, да и обычные звездолеты оттуда не летают. Тогда я попросился на Ботил — настоящую туристскую планету, откуда можно заказать транспорт до любой точки Вселенной, а находится она в соседнем с Лэте секторе. Тут-то мне и выпал суперприз — бесплатный тур на Зинин, воистину райский уголок с крытым кортом для гольфа и молочными ваннами. Передав путевку какой-то благотворительной организации, я вновь заказал билет до Ботила — вновь потому, что «они» аннулировали прежний заказ, едва узнав о моем выигрыше. Вроде бы ничего необычного, однако пока я заново оформлял билет, очередной корабль до Ботила улетел и неделя отпуска пропала впустую. А когда я пришел платить за поездку, оказалось, что мой счет в банке обнулен и на устранение досадного недоразумения ушла еще неделя. В конце концов получилось, что поездка продлится на пол месяца дольше моего отпуска, и туристическая фирма сняла мой заказ, уверенная, что я не рискну опоздать на работу, — Чарли опустил взгляд на руки и сжал кулаки. Раздался громкий хруст. Бэкс пропустил его мимо ушей.

— Думаю, к тому времени всякий, у кого оставалась хоть капля здравого смысла, смекнул бы, что к чему, и отступился от задуманного. Но только не я Позвольте объясниться. Я отнюдь не считаю себя человеком из стали, который добивается намеченного любой ценой. И не кичусь дерзостью собственных убеждений. Их просто нет. Я убедился лишь в одном: существует цепь совпадений, которые никто не хочет объяснить, хотя сделать это, скорее всего, проще простого. Да и дерзким я себя никогда не мнил.

Я просто испугался. Конечно, я был зол и раздосадован, но главное испугался. Стоило кому-нибудь логически объяснить мне происходящее, и я бы обо всем забыл. Если бы Вексфельт оказался непригодной для житья планетой с мощными залежами полевого шпата и одним горным склоном, подходящим для кофейной плантации, я бы просто посмеялся над своими подозрениями. Но последние события — и особенно неразбериха, связанная с покупкой билета, вселили в меня страх. Развеять его могло лишь одно — возможность увидеть Вексфельт воочию. Именно это мне и не позволяли.

Не сумей я побывать там — где гарантия, что «заноза в пятке» не стала бы мучить меня до конца дней? Ведь можно страдать как от самой неизлечимой болезни, так и от опасения заболеть ею.

— Боже мой! — вырвалось у Архивариуса. Он молча слушал Чарли столь долго, что его неожиданный возглас прозвучал как гром среди ясного неба. — По-моему, есть гораздо более простой выход. В каждом городе существуют бесплатные больницы, где…

— Вы повторяетесь, — перебил Бэкс. — На этот довод я отвечу, но не сейчас. Скажу лишь, что к мозгоправам обращаться бессмысленно, и вы понимаете это не хуже меня. Психиатры ничего не меняют. Они просто примиряют вас с собственными мыслями.

— Какая разница? А если она и есть, что в этом плохого?

— Однажды ко мне прямо на улице подошел один знакомый и сообщил, что через месяц умрет от рака. «Как раз успею, — сказал он и хрясь меня по плечу, да так, что искры из глаз посыпались, — как раз успею подготовиться к своим похоронам». И пошел дальше, подвывая как чокнутый.

— Л вам бы хотелось, чтобы он корчился от боли и страха?

— Не знаю. В одном я уверен: то, что с ним сделали, — противоестественно. Словом, если мир под названием Вексфельт существует, психиатрам незачем убеждать меня в том, что его нет — а ни на что иное они не способны.

— Неужели вы не понимаете: тогда вам бы не пришлось…

— Считайте меня ретроградом. Или экстремистом, или невеждой, — в гневе Чарли забылся и снова повысил голос:

— Слыхали старинное присловье: «Из каждого толстяка с криком хочет вырваться тощий»? А у меня не выходит из головы вот какая мысль. Человеку можно заморочить голову настолько, что он в конце концов откажется от своих самых твердых убеждений и даже начнет произносить опровергающие их речи, но в глубине его души объявится некто связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту; он будет биться головой о внутренности, дабы выбраться и доказать-таки, что изначальные убеждения были верны. Однако я сюда не философствовать пришел. Я здесь, чтобы говорить о Вексфельте.

— Сначала признайтесь: вы и впрямь считаете, что кто-то пытался помешать вам попасть туда?

— Нет, конечно. По-моему, я просто напоролся ни извечную глупость, укоренившуюся и привычную. Потому в досье и не было сведений о Вексфельте. Заговорщики действовали бы хитрее. Мало того, жители Террадвы способны заглянуть правде в лицо, не пугаясь. А если поначалу испугаются, им хватит благоразумия, чтобы перебороть страх. Что касается путаницы с билетами, то она объясняется очень просто. Теория вероятности с легкостью описывает длительное везение или полосу неудач — жаль только, что она не знает, как удлинить одно и сократить другое.

— Понятно, — Архивариус сложил руки домиком и посмотрел на его крышу. Как же вам все-таки удалось добраться до Вексфельта?

Бэкс широко улыбнулся.

— Я слышу много разговоров о свободном обществе, о тех, кто этой свободой злоупотребляет, и о том, что ее надо ограничить. К счастью, никто не в силах лишить людей возможности повалять дурака. Уволиться с работы, например. Я только что назвал неразбериху с билетами полосой невезения. А невезение можно перехитрить — точно так же, как таинственных и могущественных заговорщиков. По-моему, человек чаще всего виноват в собственных неудачах сам. Он действует как бы в противофазе с событиями и постоянно оступается. Стоит ему попасть с происходящим в унисон, и брод окажется у него прямо под ногами. Но для этого иногда бывает нужно пройти вверх по течению жизненной реки, что не всегда просто — можно столкнуться с неожиданностями. Одно несомненно: такой подход способен раз и навсегда избавить человека от многих неприятностей.

— Как же вы все-таки попали на Вексфельт?

— Я уже сказал, — Чарли выдержал паузу и улыбнулся. — Но если нужно, повторюсь. Я уволился. «Они» или «полоса неудач», или «невезение» — называйте как хотите — могли настичь меня лишь потому, что знали, где я в данную минуту, куда отправлюсь потом и зачем. Неудачам легко было меня подстеречь. Поэтому я решил двинуть вверх но течению. Дождался конца отпуска, ушел из дому, не взяв с собой почти ничего, отправился и местный банк и, пока не поздно, снял со счета все деньги. Потом на Ходовом челноке добрался до Лунадвы и взял билет на грузопассажирский корабль до Лэте.

— Но на корабле так и не появились?

— Откуда вы знаете?

— Догадался.

— А-а, — протянул Чарли Бэкс. — Да, моя нога так и не ступила в его уютную каюту. Я поступил иначе — по грузовой шахте скользнул в трюм помер два и очутился наедине с тонной овсяных хлопьев. Положение мое было довольно забавным. Я даже слегка пожалел о том, что меня не нашли и не допросили. «Зайцем» путешествовать запрещено, однако но закону — его я знаю досконально «заяц» — это безбилетник. Между тем билет я купил, заплатил за него сполна и документы у меня были в порядке. Мое положение облегчалось еще и тем, что на Лэте документы не стоят и ломаного гроша.

— Значит, вы решили добираться до Вексфельта через нее?

— Иного пути не было. Грузы с Вексфельта доходили до Лэте — иначе вся эта каша вообще не заварилась бы. Я понятия не имел, кому принадлежит доставляющий их транспортник — вексфельтианам или каким-нибудь бродягам (если бы им владела официальная астрокомпания, то я бы об этом знал), — когда он приходит на Лэте и куда отправляется после разгрузки. Мне было известно лишь, что Лэте связывает его с остальными планетами. Кстати, вы в курсе того, что творится на Лэте?

— Ее репутация давно подмочена.

— Значит, вам все известно?

На лице Архивариуса отразилось раздражение. Он привык не только к уважению и послушанию со стороны других, он привык читать нравоучения, а не выслушивать их.

— О Лэте известно всем, — отрезал он.

— Нет, не всем, господин Архивариус. Старик развел руками:

— Без подобной планеты не обойтись. Людям всегда нужно…

— Значит, вы одобряете происходящее там?

— Не одобряю, но и не осуждаю, — сухо ответил Архивариус. — Об этом все знают и относятся как к неизбежному злу, понимая, что Лэте не претендует на роль благороднее той, какую играет. Мы миримся с нею и спокойно занимаемся другим. Но как вы добрались до Вексфельта?

— На Лэте, — гнул свое Чарли Бэкс, — можно заниматься чем угодно. И с женщинами, и с мужчинами, и с несколькими людьми сразу — были бы деньги.

— Не сомневаюсь. Итак, на очередном отрезке вашего пути…

— А некоторых, — произнес Чарли зловещим шепотом, — привлекают уродства язвы или культи. И на Лэте есть люди, нарочно выращивающие уродов. Мутантов с чешуей вместо кожи, мальчиков с…

— Может, обойдемся без тошнотворных подробностей?

— Сейчас, сейчас. Один из неписаных, но непререкаемых законов на Лэте гласит: если кто-то платит за то, чтобы чем-то заняться, найдется другой, готовый заплатить за то, чтобы понаблюдать, как этот «кто-то» занимается этим «чем-то».

— Закончите вы когда-нибудь?! — на этот раз кричал уже не Бэкс.

— Вы миритесь с существованием Лэте. И потакаете происходящему там.

— Но я не утверждал, что одобряю его.

— Вы же с ней торгуете.

— Разумеется. Но это не значит, что мы…

— На третий день, вернее, третью ночь моего пребывания там, — Бэкс решил перевести беседу в новое русло, дабы не дать ей превратиться в «сказку про белого бычка», — я свернул с главной улицы в какой-то закоулок. Я понимал, что это неразумно, однако другого выхода не было: прямо перед моим носом завязалась драка со стрельбой. К тому же до ближайшего проспекта было рукой подать — он виднелся в конце переулка.

Дальше события развивались молниеносно. Откуда ни возьмись в переулке появились человек восемь — хотя за миг до этого он, не очень темный и довольно узкий, был совершенно пуст.

Меня схватили, подняли, бросили навзничь, и в лицо ударил луч фонарика.

— Черт побери, это не он, — раздался женский голос. А потом мужской скомандовал, чтобы мне дали встать.

Меня поставили на ноги. Женщина с фонариком в руке извинилась, причем довольно вежливо. Потом сказала, что они караулят там одного… Стоит ли, господин Архивариус, называть вещи своими именами?

— Если без этого нельзя обойтись…

— Тогда, пожалуй, не стоит. На любом звездолете, во всякой бригаде строителей или у фермеров — словом, там, где вместе работают или выпивают мужчины, — есть одно словечко-бомба, неминуемо приводящее к драке. Если тот, к кому оно относилось, не защитит свою честь кулаками, он в глазах остальных навсегда останется слюнтяем. Женщина произнесла его так же легко, как сказала бы «терранец» или «Лэтенянин». Потом добавила, что один такой находится в городе, и они собираются его прищучить. «Ну и что?» — буркнул я. Сдается мне, это единственная фраза, какую можно без опаски произнести по любому поводу. Тогда другая женщина, отметив, что я парень крепкий, спросила, не хочу ли помочь им в этом деле. Один из мужчин намекнул, что сначала неплохо было бы посоветоваться с шефом. Другой стал с ним спорить. Завязалась потасовка. Тогда вмешалась третья женщина — сняла туфлю, грязной подошвой надавала мужикам по щекам и пригрозила в следующий раз побить их каблуком. Та, у которой в руках был фонарик, рассмеялась и сказала, что Элен в роли укротительницы неподражаема. У нее был довольно забавный акцент. А еще она заявила, что для Элен вырвать глаз — раз плюнуть. Вдруг сама Элен воскликнула:

«Глядите, собачье говно!» — и попросила посветить. Оказалось, «кренделя» давно засохли. Один из мужчин вызвался обмочить их. Элен остановила его, сказав: «Я сама их нашла, сама и обмочу». И тут же занялась этим. Потом опять попросила посветить ей. Луч фонаря упал на ее лицо, и оказалось, она писаная красавица… Что-нибудь не так, сэр?

— Я просил рассказать, как вы установили контакт с Вексфельтом, — выдавил старик, задыхаясь от негодования.

— Так я и рассказываю! — воскликнул Чарли Бэкс. — Тут один из мужчин протиснулся вперед и стал разминать кренделя руками. Вдруг, словно повинуясь шестому чувству, женщина погасила фонарик… и пропала вместе с остальными. Просто исчезла. Невесть откуда взявшаяся рука приперла меня к стене. Я не услышал ни звука — все как будто затаили дыхание. Только тогда в переулке показался вексфельтианин. Как они его учуяли — понятия не имею.

Рука, прижавшая меня к стене, принадлежала, как вскоре выяснилось, женщине с фонариком. Не поверив, что ее ладонь нарочно легла туда, куда… гм… легла, я взял ее в свою, но женщина отдернула руку и вернула на то же самое место. Потом я ощутил удар фонариком по бедру. Всксфельтианин направлялся к нам. Высокий, стройный, он был одет в светлое, что показалось мне проявлением не смелости, а бравады: мужчина ясно выделялся в сумраке переулка. Шагал он легко, стрелял глазами во все стороны, но нас не замечал.

Если бы то же самое случилось сейчас — после всего, что мне стало известно о Вексфельте и Лэте, — я бы действовал не задумываясь. Но поймите, тогда я еще ничего не знал. Меня просто разозлило, что они ввосьмером нападали на одного, — он задумчиво помолчал, потом добавил:

— А может, все дело в кофе. Одним словом, тогда я с бухты-барахты поступил так же, как сделал бы сейчас, но уже осознанно.

Вырвав фонарик у женщины, я в два прыжка преодолел метров десять и осветил то место, откуда убежал. Показались двое мужчин. Они распластались спиной к стене, готовые броситься на незнакомца. Красавица присела, опираясь оземь одной рукой, а второй собираясь запустить в незнакомца пригоршней собачьего дерьма. Испустив чисто звериный рык, она так и сделала, по промахнулась. Остальные, захваченные светом врасплох, еще сильнее вжались в стену. Я бросил через плечо:

— Осторожней, дружище. По-моему, тебя хотят встретить с почестями.

А он в ответ знаете что? Просто рассмеялся.

— Я задержу их, — сказал я тогда, — а ты сматывайся.

— Зачем? — удивился он, протискиваясь между мною и кирпичной стенкой. — Их всего восемь. — И смело шагнул им навстречу.

Я поднял что-то, подкатившееся к ногам. Оказалось, это обломок кирпича. Тут меня ударило в грудь — видимо, второй его половинкой, да так сильно, что я вскрикнул. Высокий буркнул, чтобы я погасил фонарик, а то стою как живая мишень. Я послушался и когда глаза привыкли к сумраку, заметил силуэт мужчины в дальнем конце переулка, за большим мусорным баком. Он держал нож с руку длиной; занес его для удара, когда мимо проходил высокий. Я запустил в мужика кирпичом и попал точно в темечко. Услышав, как тот грохнулся наземь, а нож со звоном покатился по мостовой, высокий даже не обернулся. Он миновал одного из распластавшихся на стене так, словно забыл о нем. Однако он ничего не забыл: схватил того за обе лодыжки, оторвал от стены и ударил им, словно цепом, по второму, притаившемуся рядом. Они проехались пузом по переулку, сбив с ног остальных членов шайки.

Незнакомец, уперев руки в бока, поглядел немного на кучу-малу, оглашавшую переулок ругательствами. Он даже не запыхался. Я стал рядом с ним. Нападавшие один за другим поднимались на ноги и ковыляли кто куда. Одна из женщин завопила что-то — наверно, ругательства; слова было не разобрать. Я навел на нее луч фонарика, и она тут же заткнулась.

— Цел? — спросил высокий.

— Грудь кирпичом промяли, только и всего, — ответил я. — Но вмятина сойдет за вазу для фруктов, когда лежишь.

Рассмеявшись, он повернулся к нападавшим спиной и повел меня из переулка тем же путем, каким вошел туда. Тут мы и познакомились. Он назвался Воргидиным с Вексфельта. Я представился и сказал, что разыскиваю вексфельтиан, по не успел объяснить, зачем — слева вдруг открылась здоровенная дыра, кто-то прошептал: «Скорей, скорей». Воргидин легонько подтолкнул меня в спину и произнес: «Полезай, Чарли Бэкс, житель Террадвы». И я очутился в дыре, тут же споткнулся о невесть откуда взявшиеся ступеньки и спустился по ним. Сзади захлопнулась тяжелая дверь. Забрезжил тусклый желтый свет. Показался коротышка с блестевшими, словно промасленными, усами и кожей оливкового цвета. «Черт возьми, Воргидин, — проворчал он, — я же просил тебя не соваться в город, если жизнь дорога». На это Воргидин откликнулся так: «Это Чарли Бэкс, мой друг». Коротышка осторожно шагнул вперед и стал ощупывать Воргидина, проверяя, все ли кости целы. Тот со смехом отогнал его.

— Бедняга Третти! Вечно ты всего боишься. Оставь меня в покое, суета несчастный. Поухаживай лучше за Чарли. Он принял удар, предназначавшийся мне. Коротышка пискнул что-то в ответ, в мгновение ока расстегнул на мне рубашку, вынул из моих рук фонарь и направил на синяк. «Твоя новая девушка обалдеет от его переливов», — заметил Воргидин, а Третти молниеносно отыскал нужное снадобье и сбрызнул мне грудь чем-то освежающим. Боль сразу отступила.

«Чем порадуешь?» — спросил Воргидин, и Третти перенес лампу в соседнее помещение. Оно было завалено тюками и ящиками. Я разглядел кучу тридеокассет, в основном с музыкой и пьесами, но находилась среди них и пара-тройка романов. Остальное было, чаще всего, в одном экземпляре. Воргидин поднял двадцатикилограммовый ящик, крутанул его в руках, ища ярлык, и прочел:

«Молярный спектроскоп».

Поставив ящик на место, он сказал:

«Мы таким барахлом обычно не пользуемся, однако хотим знать, что творится на свете, далеко ли шагнула жизнь. Иногда наши товары превосходят здешние, иногда уступают им. Нам просто хочется сравнить их». Он вынул из кармана пригоршню камешков, засверкавших так, что глазам стало больно. А один, голубой, светился сам. Воргидин взял руку Третти, притянул к себе, насыпал ему полную ладонь самоцветов и спросил: «За все, что здесь есть, этого хватит?». Меня так раззадорило, что я огляделся, подсчитал в уме примерную цену сваленных в комнате товаров: они не стоили и сотой доли одного только голубого камня. Третти от изумления вытаращил глаза. Он потерял дар речи. Воргидин тряхнул головой, расхохотался и сказал: «Ну, ладно», — снова запустил руку в карман штанов и выудил еще несколько камушков. Мне показалось, что Третти вот-вот расплачется. Так оно и случилось — он залился слезами.

Потом мы сели перекусить, и я поведал Воргидину о том, каким ветром меня занесло на Лэте. Он сказал, что мне лучше всего ехать с ним. Куда, спросил я. На Вексфельт, ответил он. Тут настал мой черед расхохотаться. Воргидин уставился на меня в недоумении. Я пояснил, что уже давно ломаю голову над тем, как заставить его сказать это. Тогда он тоже засмеялся и ответил, что я нашел самый лучший способ, даже два. «Во-первых, я твой должник, — напомнил он и кивнул на дверь в переулок. — Во-вторых, тебе на Лэте и до утра не дожить». Я поинтересовался, почему, ведь мне много раз доводилось видеть, как люди, еще полчаса назад дравшиеся не на жизнь, а насмерть, мирно лакают виски из одной бутылки. Но Воргидин заявил, что на сей раз дело обстоит иначе. Вексфельтианам здесь помогают только их сопланетники. На Лэте обычай такой: выручил вексфелтианина — значит, сам стал таким же. Тогда я спросил, почему у местных жителей зуб на соотечественников Воргидина. Тог перестал жевать и долго смотрел на меня непонимающим взглядом. Потом его осенило: «Ты, видно, ничего о нас не знаешь, да?». «Почти ничего», — признался я. Тут он говорит: «Вот и третья веская причина свозить тебя к нам».

Третти распахнул двойные двери в дальнем конце склада. За ними, вплотную к другим, точно таким же, стоял фургон.

— Мы загрузили в него ящики и забрались в кабину. Воргидин сел за штурвал. Третти поднялся на приступок, прильнул к окулярам и стал крутить какую-то рукоятку. «Перископ, — пояснил Воргидин. — Снаружи он смотрится как флагшток». Третти помахал нам рукой. По его щекам опять текли слезы Наконец он щелкнул рубильником и наружные двери распахнулись. Фургон выскочил из склада, и двери тут же захлопнулись. Дальше Воргидин ехал как старая дева. Стекла у фургона были односторонние, и я спросил себя, что подумали бы толпами шатавшиеся по улицам алкоголики и извращенцы, если бы им удалось заглянуть внутрь. «Чего они опасаются?» — обратился я к Воргидину. Он не понял, пришлось пояснить: «Если люди гуртом нападают на одного, значит, они его боятся Так что же, по их мнению, ты мог у них отнять?». Он усмехнулся, сказал: «Приличия», — и замолк до самого космопорта.

Звездолет вексфелтианина стоял в нескольких милях от главного здания где-то у черта на куличках, на самом краю взлетного поля близ рощицы. Около него пылал костер. Но когда мы подъехали ближе, оказалось, что костер полыхает не рядом с кораблем, а под его днищем. Рядом толпилось человек пятьдесят: в основном женщины и по большей части пьяные. Одни плясали, другие бесцельно бродили, пошатываясь, третьи подбрасывали дрова в костер. Звездолет стоял вертикально, как ракета из старинной сказки, работавшая на химическом топливе. Воргидин буркнул: «Идиоты!» и повернул что-то, висевшее на запястье. Звездолет зарокотал, и толпа с криками бросилась врассыпную. Потом из-под днища вырвался мощный столб пара, головешки разметало во все стороны, и на взлетной площадке воцарилась неразбериха: люди метались, спотыкаясь и падая, вопили, а сновавшие туда-сюда воздушные челноки и автомобили врезались друг в друга. Наконец все стихло, и мы подъехали к звездолету. В днище открылся продолговатый люк, высунулась лебедка. Воргидин зачалил фургон, жестом скомандовал мне забраться в кабину, сел за штурвал, пощелкал тумблерами на приборной панели, коснулся браслета на запястье. И фургон въехал внутрь звездолета.

— Из экипажа там была только молоденькая радистка, — сказал Чарли, тщательно подбирая слона. «С длинными черными как вороново крыло волосами и кусочками неба в раскосых глазах, с полным чувственным ртом. Она долго л крепко обнимала Воргидина, радостным смехом выражая без слов понятную мысль: «Ты невредим». Воргидин сказал: «Тамба, это Чарли с Террадвы. Он спас мне жизнь». Тогда она подошла к Бэксу, поцеловала его… Ах, эти чудесные губы теплые, сильные! Хотя поцелуй длился всего мгновение, Чарли ощущал его вкус еще час. Целый час ее губы, казалось, принадлежали ему, совершенно ошеломленному».

— Корабль стартовал и двинулся к северу от местного солнца. Этим курсом он летел двое суток. У Лэте два спутника: меньший просто кусок скалы, астероид. Воргидин скорректировал скорость так, чтобы наш звездолет завис в километре над ним.

«В первую ночь Чарли перенес койку к кормовой переборке и лежал там без сна — его сердце перегружала не только тяга реактивных двигателей, но и тяга, исходящая из причинного места и присущая любому нормальному мужчине. Никогда еще не встречалась ему такая женщина — едва перешагнувшая девичество, полная счастья, совершенно неповторимая и естественная. Через полчаса после старта она сказала: «Согласись, одежды на корабле только мешают. Но Воргидин попросил посоветоваться на этот счет с тобой — ведь на каждой планете свои обычаи». «Здесь я буду жить по вашим», — с трудом выдавил Чарли. Тамба поблагодарила его — его тронула нечто, блестевшее на шее, и платье упало к ее ногам. «Так гораздо больше ценишь личную жизнь, — сказала она уходя. — Закрытая дверь для обнаженного гораздо важнее, чем для одетого, поскольку связана с чем-то посерьезнее нежелания быть застигнутым без исподнего». Одежду она отнесла в одну из кают. Увидев, что там обосновался Воргидин, Чарли без сил прислонился к переборке и закрыл глаза. Соски у Тамбы оказались такие же полные и чувственные, как губы. Воргидин запросто ходил голышом, но Чарли оставался в одежде и вексфельтиане не обращали на это внимания.

Ночь казалась нескончаемой. Потом вожделение переросло в гнев, и Чарли стало легче: «У Воргидина уже виски серебрятся, а он все туда же. Да она ему в дочери годится!». И Чарли вспомнил свою первую поездку на лыжный курорт. Публика там собралась разношерстная — молодежь и старики, богатые бездельники и пожелавшие развеяться труженики. Но курорт по самой сути своей был призван уравнять их всех — седеющие сутулые старперы и обрюзгшие сибариты не очень выпадали из общей картины: глаза у них прояснились, спина выпрямилась, тела омолодил загар. Люди не слонялись, а куда-то целеустремленно шли. А кто не двигался, тог наслаждался благодатной усталостью. Воргидин тоже олицетворял целеустремленность — причем не только осанкой и открытым взглядом чистых глаз, хотя все это, разумеется, присутствовало. Жажда деятельности — вот что пронизывало его до мозга костей, он буквально излучал ее. Утром второго дня, будучи в рубке наедине с Чарли, Воргидин шепнул ему на ухо: «Не хочешь ли ты переспать с Тамбой завтра?». Бэкс ахнул, словно ему за шиворот снегу насыпали. Потом покраснел и забормотал: «Если она… если только она сама…», — лихорадочно соображая, как спросить ее об этом. Оказалось, он волновался напрасно — увидев выражение его лица, Воргидин прокричал: «Он с радостью это сделает, голубушка!». Тамба просунула голову в дверь рубки я улыбнулась Бэксу. «Большое тебе спасибо», — сказала она. А когда после нескончаемой ночи наступил самый долгий день в его жизни, Тамба не стала томить Чарли ожиданием, пришла к нему через час после завтрака. Их мощной волной захлестнула нежность, не омраченная спешкой. После он посмотрел па Тамбу со столь откровенным изумлением, что она расхохоталась, залила его лицо сначала черными как смоль волосами, а потом поцелуями и снова разожгла в нем страсть: на этот раз Тамба была неистова и требовательна, пока он с криком не упал с вершины наслаждения прямо в пропасть самой сладостной дремы… Минут через двадцать он очнулся, глядя в бездонную синь ее глаз — они были так близко, что щекотали ресничками его веки. Потом он взял ее за ладони и заговорил, но вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел стоявшего у порога Воргидина. Тот шагнул к ним, обнял обоих за плечи. Слова оказались не нужны. В атом деле, что тут скажешь?».

— Я долго расспрашивал Воргидина, — сказал Чарли Бэкс Архивариусу. Никогда не доводилось мне встречать человека, более уверенного в себе и лучше знающего, чего он хочет, что любит и во что верит. Когда я заговорил о торговле, он первым делом спросил: «А зачем?». За всю мою сознательную жизнь этот вопрос не пришел мне в голову ни разу. Я только и делал, что пытался купить подешевле, продать подороже — как все. А Воргидин допытывался у меня: «Зачем это нужно?». Тогда я вспомнил о пригоршне самоцветов, ушедших в оплату какого-то ширпотреба; о чистом ниобии, проданном по цене марганца. Один перекупщик назвал бы Воргидина за это дураком, другой бы воспользовался его щедростью, чтобы обогатиться: как в старину европейцы за дешевые бусы выменивали у туземцев слоновую кость. Впрочем, случаи бескорыстной торговли известны — она ведется по этическим или религиозным соображениям. А может быть, просто-напросто сопланетники Воргидина богаты. Может быть, на Вексфельте всего навалом и единственная цель торговли его с другими планетами поглядеть, как сказал Воргидин, «что творится на свете, далеко ли шагнула наука»? Тогда я спросил у него об этом без обиняков.

Он взглянул на меня так, « что мне показалось, будто я утонул в бездонных озерах голубых глаз Тамбы… но гляди, дружище, не вздумал проболтаться об этом старику», как будто хотел просветить меня рентгеном. И наконец ответил: «Да, мы, наверное, богаты. Нам не хватает совсем немногого». И все же, сказал я ему, торговать нужно с выгодой. Он усмехнулся и покачал головой: «Надо лишь окупать затраты, иначе игра потеряет смысл. Если же заняться тем, что ты именуешь настоящей торговлей, в конце концов получишь больше, чем имел изначально, а это несправедливо. И так же неестественно, как уменьшение энтропии во Вселенной. — Он помолчал, потом спросил:

— До тебя не доходит?».

Я признался, что не доходит и, видно, никогда не дойдет.

— Продолжайте.

— К спутнику Лэте вексфельтиане подвели ответвление Хода, ведущее напрямик к их родной планете. Я уже говорил, что мне казалось, будто Вексфельт находится вблизи Лэте, но это не так.

— Ничего не понимаю. Ходовые туннели общественная собственность. Почему же Воргидин не воспользовался тем, который есть на самой Лэте.

— Не знаю, сэр. Если только…

— Что?

— Я просто вспомнил о пьяной толпе, пытавшейся поджечь звездолет.

— Да, конечно. Значит, ответвление на спутнике Лэте просто мудрая предосторожность. Я всегда считал — а вы подтвердили мое мнение, — что на других планетах вексфельтиан недолюбливают. Но вернемся к сути дела. Итак, вы совершили Ходовой скачок.

— Да, — отозвался Чарли и смолк, вспомнив, как у него захватило дух, когда черное, осыпанное крупинками звезд небо в мгновение ока сменилось огромной дугой окруженного лиловым ореолом горизонта. То тут, то там виднелись зеленые, золотистые и серебристые извивы — как у мрамора дорогих сортов. Внизу поблескивало хромом безбрежное море. Быстро подошел тягач, и мы сели без труда. Космопорт значительно уступал тому, что на Лэте: десяток ангаров, под ними склад, а вокруг помещения для пассажиров и работников порта. И никаких таможеннкой — видимо потому, что инопланетные корабли на Вексфельт почти не летают.

— Разумеется, подтвердил старик.

— Мы разгрузились прямо в ангар и ушли. Первой шла Тимба. День выдался солнечный, дул теплый ветерок, л если сила тяжести на Вексфельте отличается от земной, Чарли этого не заметил. Никогда еще не дышал он таким свежим, прозрачным, опьяняющим и одновременно теплым воздухом. Тамба остановилась у бесшумного фуникулера, оглядывая подножие сказочно красивой цепи гор: ровные склоны, колючий хвойный лес па полпути к вершине, серые, коричневые и охряные утесы да слепящая белизной снежная шапка, вывешенная на макушку сушиться. Словом, хоть сейчас снимай видовую открытку. Перед горами лежала равнина, окаймленная с одной стороны их подножием, л с другой стороны рекой. Дальше начиналось морс; его словно ласковой рукой обнимала полоска пляжа. Когда Чарли подошел к погрустневшей девушке, разыгрался проказник-ветер, закружил вокруг них, и ее короткое платьице поднялось и опало подобно тучке. У Бэкса одеревенели ноги, зашлось сердце и перехватило дух — такая красивая картина получилась. Он стал рядом, бросил взгляд на людей внизу и в фуникулерах и понял, что одежда в здешних местах отвечает лишь двум требованиям — красоты и удобства. Все вокруг — мужчины, женщины, дети носили то, что им нравилось: ленты или халат, сабо или пеней, кушак, кильт или вообще ничего. Ему вспомнилась удивительная строка Рудовского, давно умершего поэта-землянина, и он вполголоса прочел ее: «Скромность не так доступна, как честность». Тамба с улыбкой повернулась к нему — она, видимо, решила, что эту крылатую фразу придумал он сам. Чарли тоже улыбнулся и не стал разубеждать девушку.

«Ты не против немного подождать? — спросила она. — Мой отец вот-вот подойдет и мы двинемся домой. Ты поживешь у нас. Договорились? «

О чем речь?! Кто откажется еще немного постоять в окружении разноцветных гор, послушать неумолчное адажио моря?!

У него не хватило слов для ответа — он лишь взметнул сжатые кулаки и закричал во всю мощь легких, а потом расхохотался и на глаза ему навернулись слезы счастья. Не успел Чарли успокоиться, как к ним подошел покончивший с формальностями Воргидин. Бэкс встретился взглядом с Тамбой, она охватила его локоть обеими руками, а он все хохотал и хохотал. «Вексфельтом объелся», пояснила она Воргидину. Тот положил мощную ладонь Чарли на плечо и засмеялся вместе с ним. Наконец Бэкс успокоился, смахнул слезы, застлавшие глаза, и Тамба сказала:

«Ну, пошли».

«Куда?».

Она тщательно прицелилась и указала на росшие вдали три стройных дерева, похожие на тополя. Они ясно выделялись на изумрудной зелени луга.

«Но я не вижу там никакого дома…». В ответ Воргидин и Тамба рассмеялись: замечание позабавило их.

«Пойдем».

«Но разве не надо ждать?».

«Больше не надо. Вперед».

Хотя до их жилища было рукой подать, рассказывал Чарли Архивариусу, из космопорта его не видно. Кстати, это просторный дом, со всех сторон окаймленный деревьями. Они даже сквозь него растут. Я жил там и работал. Он указал на папку:

— Работал над всем этим. И мне никто не отказывал в помощи.

— Неужели? — казалось. Архивариус впервые заинтересовался рассказом Чарли всерьез. Или, может быть, по-новому? — Они, говорите, помогли вам? Как, по-вашему, им хочется торговать с нами?

Ответ на этот вопрос должен был, по-видимому, стать решающим. Поэтому Чарли заговорил, осторожно подбирая слова:

— Могу лишь сказать, что я попросил перечень и прейскурант экспортируемых с Вексфельта сырья, товаров и материалов. Почти все они пользуются на вселенской бирже большим спросом, а отпускная цена их столь низкая, что может оставить не у дел многие другие планеты. Причин тому несколько. Во-первых, это природные богатства — они разнообразны и практически неисчерпаемы. Во-вторых, вексфельтиане разработали такие методы их добычи, какие нам просто не снились. То же можно сказать о методах сбора урожая и сохранения скоропортящихся продуктов… да о чем угодно. Пасторальной эта планета кажется только на первый взгляд. Она — кладезь природных богатств, а добываются они упорядоченнее, планомерно и как нигде с толком. Ведь ее жители никогда не враждовали, так что им не приходилось отступаться от первоначального замысла освоения планеты, а он оказался правильным, господин Архивариус, верным! В результате выросла раса здоровых людей, без остатка отдающихся избранному делу и выполняющих его — простите за старомодное слово, однако подход вексфельтиан оно характеризует как нельзя лучше — с радостью… Но вам, кажется, наскучили мои речи.

Старик открыл глаза и заглянул посетителю прямо в лицо. Пока Бэкс ораторствовал, Архивариус избегал его взгляда — веки сомкнул, губы скривил, а его руки блуждали у висков, словно он изо всех сил сдерживал желание зажать уши ладонями.

— Пока я слышу в них только одно: жители Вексфельта, отверженные всеми и какое-то время мирившиеся с этим, решили воспользоваться вами, чтобы навязать остальным планетам связь, которую наше содружество упорно отвергает. Так или нет? Если я прав, то их замысел обречен на неудачу. Однако догадаются ли они о том, во что превратится их мир, если факты, собранные здесь — он указал на папку, — подтвердятся? Сумеют ли они устоять против захватчиков? В деле защиты своей родины от вторжения извне они так же искусны, как во всем остальном?

— Этого я не знаю.

— Зато знаю я! — Архивариус вдруг не на шутку рассердился. — Их лучшая защита — сам жизненный уклад. К ним никто и близко не подойдет — никто и никогда. Даже если они выгребут из планеты все богатства и предложат остальным мирам даром.

— И даже если научат нас лечить рак?

— Большинство раковых заболеваний уже излечимо.

— Но они могут вылечить любую его форму.

— Новые методы лечения появляются каждую…

— А их методы существуют давным-давно. Столетия. Поймите, на Вексфельте пет вообще.

— И вам известна формула лекарства?

— Нет. Но группа хороших врачей найдет ее за педелю.

— Неизлечимые формы рака не поддаются объективному анализу. Они считаются психосоматическими.

— Знаю. Именно это и подтвердит группа хороших врачей.

Наступила долгая напряженная тишина. В конце концов ее прервал Архивариус:

— По-моему, вы что-то недоговариваете, молодой человек.

— Совершенно верно, сэр.

Собеседники умолкли вновь. И вновь первым заговорил старик:

— Вы намекаете на то, что главная причина отсутствия рака на Вексфельте это образ жизни тамошнего населения?

На сей раз Бэкс не ответил — он дал возможность Архивариусу призадуматься над собственными словами. Наконец их потаенный смысл дошел-таки до старика, и он, трясясь от гнева, прошипел:

— Позор! Позор! — он брызнул слюной, она повисла на подбородке, но Архивариус этого не заметил. — Да я лучше соглашусь, чтобы меня живьем съел рак, — сказал он, чеканя каждое слово, я лучше умру безумцем, чем примирюсь с тем, что предлагаете вы!

— Думаю, с вами не все согласятся.

— А я уверен, что все! Да стоит вам высказать такие мысли во всеуслышание, как вас просто растерзают! Именно такая участь постигла Эллмана и Барлау. А Трошана уничтожили мы сами — он был первым, и мы не подозревали, что всю грязную работу способна сделать за нас толпа. С тех пор прошла уже тысяча лет, понимаете? Но и еще через тысячу лет толпа обойдется с человеком вроде вас точно так же. А эта, он брезгливо кивнул в сторону папки, эта мразь будет лежать в архиве вместе с остальным ей подобным, пока очередной не в меру любопытный идиот с извращенным мышлением и бесстыдный не будет донимать очередного Архивариуса, как вы сейчас донимаете меня, и этот Архивариус тоже посоветую ему держать язык за зубами, иначе толпа просто-напросто разорвет его на куски. А потом он его выгонит Как я вас. Убирайтесь! Вон отсюда! — Старик зашелся в крике, потом всхлипнул, прохрипел что-то и умолк — глаза горели, на подбородке висела слюна.

Побелевший от потрясения Чарли Бокс медленно поднялся и тихо сказал:

— Воргидин предупреждал меня, но я не поверил. Не мог поверить. И, помнится, возразил ему: «О жадности мне известно больше, чем вам, и я убежден — наши цены их соблазнят. И о страхе я осведомлен получше вашего — перед лекарством от рака им не устоять». В ответ Воргидин лишь посмеялся, но в помощи не отказал. Как-то я заговорил с ним о том, что знаю толк в человеческом благоразумии, и оно, по-моему, рано или поздно восторжествует. По, даже не закончив мысль, я понял, что заблуждаюсь. А теперь сознаю, что обманывался насчет всего — даже страха и жадности. Прав оказался Воргидин. Однажды он заявил, что Вексфельт обладает самой надеж-нон и неприхотливой системой обороны. Она основывается на человеческой косности. Он оказался прав и в этом.

Тут до Чарли Бэкса дошло, что старик, вперившийся в него безумным взглядом, мысленно отключил слух. Он откинулся на спинку кресла, склонил голову набок и задышал часто, словно пес па жаре. Бэксу почудилось, что Архивариус вот-вот раскричится вновь. Но Чарли просчитался — старику едва удалось выдавить хриплое: «Вон! Вон!» И Бэкс ушел. Папка осталась на столе: подобно Вексфельту, она пребывала под защитой собственной уникальности выражаясь языком химиков, можно было сказать, что она, как благородные металлы, не окисляется.

Но сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в просторный дом, располагавшийся рядом с остальными и все же такой уединенный и уютный, Чарли познакомился с семьей Тамбы. У Бриго и Тинг были одинаково рыжие, словно раскаленные, волосы, и становилось понятно, что их обладательницы — мать и дочь. Сыновья Воргид и Стрен (первый — еще ребенок, второй — подросток лет четырнадцати) пошли в отца — были стройные и широкоплечие, а у сестер, Тинг и Тамбы, позаимствовали разрез очаровательных глаз.

Были там еще двое детей — чудесная двенадцатилетняя девочка по имени Флит (когда Чарли вошел в дом, она пела, поэтому знакомство с домочадцами пришлось ненадолго отложить) и коренастый карапуз Гандр (наверно, самый счастливый малыш во Вселенной). Потом Чарли встретился с их родителями, причем черноволосая Тамба была гораздо больше похожа на их мать, чем жгучая шатенка Бриго.

Поначалу имена сыпались на него как горох; он не успевал их запоминать, они вертелись у него в голове подобно калейдоскопическим картинкам — как и сами домочадцы вокруг Чарли, отчего ему становилось неловко. Впрочем, атмосфера гостиной дышала любовью и застой, и ответные чувства переполняли Чарли, чего раньше с ним не случалось.

Не успели миновать день и вечер, а Бэкс уже ощущал себя полноправным членом большой семьи. А поскольку Тамба тронула его сердце и разбудила в нем страсть — жгучую, от которой перехватывало дух, — он сосредоточил внимание именно на этой девушке. Она тоже не сводила с него восхищенных глаз, не отходила от него ни на шаг. Наконец наступила ночь. Сначала зевая разбрелись по своим комнатам малыши, потом разошлись и взрослые. Когда Чарли остался с Тамбой наедине, он стал просить, вернее, умолять ее провести с ним ночь. Она ласково, с любовью… отказалась наотрез.

— Пойми, дорогой, — объяснила она, — сегодня я не могу. Не могу. Я слишком долго не была на Лэте, но вот вернулась и должна сдержать слово, данное перед отлетом.

— Кому?

— Стрену.

— Но он же… — Чарли захлестнули слишком противоречивые мысли, чтобы разобраться в них в тот миг. Возможно, он просто не понял, кто из домочадцев братья и сестры — их было ни много ни мало десять человек: четверо взрослых и шестеро детей. Чарли дал себе слово выяснить это завтра же, иначе… нет, не стоит об этом.

— Ты пообещала Стрелу не спать со мной?

— Какой ты дурачок! Нет, я дала Стрену слово провести эту ночь с ним. Только, пожалуйста, не сердись, дорогой. У нас впереди уйма времени. А хочешь, завтра? Завтра утром? — она засмеялась, положила свои ладони ему на щеки и заставила повертеть головой, чтобы он стряхнул с лица недовольную мину. Завтра утром, рано-рано. Согласен?

— Может показаться, что я в вашем доме без году неделя, а уже качаю права, но пойми, мне слишком многое неясно, — промямлил он с досадой. А потом волной накатилось отчаяние и он, послав к чертям этикет и приличия, воскликнул:

— Я же люблю тебя! Неужели не видишь?

— Конечно, вижу. И тоже люблю тебя. Мы будем любить друг друга крепко-крепко. Разве ты не догадался? — Она столь неподдельно стушевалась, что он заметил это даже сквозь боль, дымкой застлавшую глаза, и, едва сдерживая слезы, недостойные мужчины, признался, что ничего не понимает. — Со временем, любимый, тебе все станет ясно. Мы растолкуем тебе все, не жалея часов на беседы, — И с невинной жестокостью закончила:

— Но начнем завтра. А теперь мне пора, Стрен заждался. Спокойной ночи, любовь моя.

Ее речь задела самые нежные струны в душе Чарли, и он не нашел в себе сил рассердиться на Тамбу. Ему просто стало больно. Еще вчера он и представить не мог, что способен страдать так сильно, что обида бывает такой невыносимой. Он зарылся лицом в подушку дивана, стоявшего… в гостиной? В этом мире понятия «изнутри» и «снаружи» были так же запутанны, как и чувства, переполнявшие сердце Чарли, но не столь противоречивы. Итак, он зарылся лицом в диванную подушку, упиваясь обидой. Потом кто-то присел перед ним на корточки и легонько тронул за шею. Он слегка повернул голову и увидел Тинг. Ее волосы переливались в сумерках, а па лице отражалось сочувствие.

— Позволь мне остаться с тобой вместо нее, — попросила она, и Чарли воскликнул с искренностью безнадежно влюбленного:

— Тамбу мне никто не заменит!

Тинг неподдельно разочаровалась и обиделась. Она призналась в этом Бэксу, прикоснулась к нему еще раз и пропала. Где-то заполночь он заставил себя встать с дивана и разыскать отведенную ему комнату. Изнеможенно упав на постель, он тут же забылся глубоким сном без сновидений.

На другой день он решил искать забвение в работе и начал составлять перечень природных богатств планеты. Домочадцы время от времени пытались заговорить с ним, но если их речи не касались его перечня, он отвечал неохотно (всем, кроме неотступного Гандра, быстро ставшего закадычным другом Чарли). Тинг все чаще подворачивалась ему под руку, и не без пользы, а он был не настолько высокомерен, чтобы отвергнуть вовремя поданный фломастер или справочник, открытый на нужной странице. Так Тинг провела с ним многие часы готовая услужить, но молчаливая, и он оттаял, начал советоваться с ней — к примеру, о местной системе мер и весов или о принципах расчета производительности труда. И если Тинг не могла ответить сама, то быстро находила нужные сведения. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он от нее ожидал. И к концу дня они уже весело болтали, обсуждая то, что необходимо сделать завтра.

Зато с Тамбой он не обмолвился ни словом. Он не хотел обижать ее, но вместе с тем не мог без боли смотреть, как она стремится попасться ему на глаза. В конце концов она поняла это и отошла в тень.

Два дня и две ночи бился Чарли над одной особенно запутанной статистической выкладкой Тинг не отходила от пего ни на шаг, ни разу не возроптала… Но в предрассветные часы третьей бессонной ночи она, закатив глаза, упала без чувств. Тогда Чарли, с трудом поднявшись на одеревеневшие от долгого сидения ноги, отвлекся от плясавших перед глазами цифр, переложил девушку на пушистый меховой коврик и вправил ей подвернувшееся колено. В тусклом свете торшера, который случайно забыли выключить, ее красота казалась гораздо изысканней, чем в ярких лучах солнца, как он привык ее видеть. Сумрак по-особенному оттенил алебастровую кожу, бледные губы стали почти незаметны, отчего девушка обрела диковинное сходство с античной статуей. Платье на ней было похоже на те, что носили древние жительницы Крита: тугой лиф, поддерживающий полуобнаженную грудь, и полупрозрачная юбка. Опасаясь, что лиф мешает ей дышать, Чарли расстегнул его. Там, где кромка врезалась в плоть, кожа немного сморщилась, и Чарли нежно разгладил ее. Он устал настолько, что не мог отделаться от бессвязных мыслей о пирофиллите, Лэте, брате, месторождениях ванадия, Воргидине, осадках химических реакций и о Тинг, смотревшей на него, Чарли. Она едва могла разглядеть его в сумраке. Он перевел взгляд с ее лица на собственную руку, что разглаживала кожу девушки. Несколько минут назад рука замерла и как будто уснула — сама по себе. А его глаза — они открыты или закрыты? Он хотел встать, посмотреть на себя в зеркало, но потерял равновесие. Голова упала на грудь Тинг, и они уснули, почти соприкасаясь губами, но так и не поцеловавшись.

До-Исходовый мыслитель Платон утверждал, что люди поначалу были четвероногими гермафродитами. Но однажды ужасной ночью силы зла наслали на них страшную бурю и всех людей разорвало пополам. С тех пор каждый ищет потерянную половинку. Во всем, что создают одни мужчины или женщины, ощущается незавершенность. Но если одна половинка найдет вторую, ничто и никто не сможет их разлучить. А в ту ночь друг друга нашли Чарли и Тинг — это произошло с ними во сне, и они не помнят, когда именно их души слились. Им просто показалось, будто они попали куда-то, где до них никто не бывал, и остались там навсегда. Но главное — Чарли смирился с происходившим на Вексфельте, памятуя о заповеди «не судите да не судимы будете», стал не осуждать его, а изучать. Это было нетрудно — жизнь вокруг не стыдилась посторонних глаз. Дети спали где хотели. В эротические игры молодежь играла столь же часто и увлеченно, как в мяч, и ни от кого не скрываясь. О сексе вексфельтиане говорили гораздо меньше, чем жители любой другой планеты. Чарли по-прежнему упорно работал, но перестал закрывать глаза на многое из происходившего. И увидел немало такого, на что прежде запрещал себе смотреть, и с удивлением обнаружил, что подобные вещи отнюдь не свидетельствуют о конце света.

Но вскоре ему случилось пережить ужасное потрясение.

Иногда он спал у Тинг, иногда — она у него. Однажды ранним утром он проснулся в одиночестве и, вспомнив о недоделанной с вечера работе, встал и направился в комнату Тинг. Оттуда слышалось мелодичное пение, но смысл его дошел до Чарли слишком поздно; лишь потом он понял, как сильно рассердился, когда сообразил, что Тинг поет кому-то другому. Не удержавшись, он зашел к ней в комнату… и тут же выскочил в коридор, трясясь от гнева.

Воргидин отыскал его в саду — сидящим на росистой траве в овражке под ивой. (Чарли так и не понял, почему оказался там и как вексфельтианину удалось его найти.) К тому времени Чарли столь долго смотрел в никуда, что глаза воспалились, но он смаковал это болезненное ощущение. А пальцы с такой силой вонзил в землю, что руки вошли в нее но запястья. Три ногтя сломались, а он все давил и давил. Воргидин молча сел рядом. Выждал ровно столько, сколько подсказывала интуиция, и окликнул молодого человека по имени. Чарли не шевельнулся. Воргидин обнял его за плечи, и это было ужасно. Чарли вновь не повернул к нему голову, но его вытошнило, едва вексфельтианин дотронулся до него. Вернее, вырвало. Но и облитый с ног до головы остатками завтрака, он все так же сидел, глядя в никуда воспаленными глазами. Воргидин — а он прекрасно понимал, что произошло, и, возможно, даже готовился к подобной сцене — тоже не двинулся с места, не убрал руку с плеча молодого человека. Лишь приказал:

— Говори!

Чарли взглянул на вексфелтианина. Проморгался. Выплюнул кислятину, скривил губы. Они задрожали.

— Говори, — тихо, но настойчиво потребовал Воргидин, понимая: Бэксу нельзя оставлять эти слова у себя в душе, однако ему легче облеваться, чем произнести их, — Говори!

— Т-ты… — Чарли вновь сплюнул. — Ты-ы… — прохрипел он и наконец возопил:

— Ты же ее отец'. — И вне себя от ярости вскочил, задергался, словно шаман у костра, и набросился на Воргидина как разъяренный тигр, забыв даже сжать в кулаки перепачканные кровью и землей руки. Воргидин не стал защищаться, лишь съежился немного и отвернулся, спасая глаза. Ведь синяки заживут, а Чарли, если не сорвет на нем злость, может сойти с ума. А тот все бил и бил вексфелтианина, не ощущая усталости. Но вдруг повалился наземь в полном изнеможении. Воргидин, крякнув, подался вперед, с трудом встал, нагнулся над потерявшим сознание Бэксом, поднял его и, заливая кровью, капавшей из ран на лице, понес в дом. Мало-помалу Воргидин объяснил ему все. На это ушло очень много времени: поначалу Чарли не хотел слушать вообще никого, потом стал разговаривать со всеми, кроме Воргидина, но в конце концов выслушал и его. Вот краткая выжимка из их бесед.

— Кто-то из древних утверждал, — сказал однажды Воргидин, — «Возмутительно не то, чего ты не знаешь, а то, что противоречит твоим убеждениям». Посему ответь на несколько вопросов не раздумывая. Впрочем, я сказал глупость. Твои сопланетники никогда не задумываются о кровосмешении. Зато много и гладко говорят о нем. Итак, я спрашиваю, ты быстро отвечаешь. Многие ли животные включая и зверей, и птиц, и насекомых — не практикуют кровосмешение?

— Признаться, не знаю. Не помню, чтобы читал об этом, да и кто о таком станет писать? Наверное, многие. Это же вполне естественно.

— А вот и не правильно. Причем вдвойне. Во-первых, патент на это держит лишь человечество. Только оно, Чарли, одно во всей Вселенной. Во-вторых, это неестественно. Не было и не будет естественно.

— Ты подменяешь понятия. Под словом «естественно» я подразумеваю, что это в людях не нужно воспитывать.

— Опять ты не прав. Это необходимо воспитывать в человеке. В подтверждение своих слов я мог бы привести результаты специальных исследований, но ты ознакомишься с ними сам — они есть в библиотеке. Так что поверь мне на слово.

— Что ж, поверю.

— Спасибо. А как по-твоему, много ли людей испытывают влечение к близким родственникам — братьям или сестрам?

— Сколько лет этим людям?

— Не имеет значения.

— Но половое влечение просыпается в определенном возрасте, не так ли?

— Каков, по-твоему, этот возраст? В среднем?

— Зависит от человека… Но ты сказал «в среднем»… думаю, лет восемь. Или девять.

— Нет. Вот подожди, появятся у тебя дети, и ты все поймешь. На мой взгляд, половое влечение проявляется у них минуты через две-три после рождения. Но я почти уверен, что оно возникает еще в утробе матери.

— Не верю!

— Еще бы ты поверил! — воскликнул Воргидин. — Хотя на самом деле все именно так, как я говорю. А как насчет влечения ребенка к родителю противоположного пола?

— Оно не проявится, пока младенец не осознает разницу между полами.

— Та-а-ак! На этот раз ты недалек от истины, — заметил Воргидин без тени сарказма. — Но ты и представить себе не можешь, сколь рано это происходит. Дети начинают чувствовать эту разницу задолго до того, как увидят ее собственными глазами. Скажем, через неделю после рождения.

— Я об этом и не подозревал.

— Разумеется. Теперь забудь обо всем, с чем ты столкнулся на Вексфельте, представь, что мы еще на Лэте и я спрашиваю тебя: как изменится общество, если все его члены станут запросто доступны друг другу?

— В смысле совращения? — нервно усмехнулся Чарли. — Тогда я назвал бы это извращением, излишеством.

— Такое слово здесь неуместно, — отрезал Воргидин. — Пресытившись сексом, мужчина теряет способность заниматься им, а женщина — получать от него удовольствие. Одному вполне достаточно испытывать оргазм дважды в месяц, а другому — восемь-девять раз в день.

— Последнее я не посчитал бы естественным.

— А я бы посчитал. Необычным — да, но такое нормально на все сто процентов, если происходит без переутомления. Словом, у каждого свои возможности: у одного они измеряются чайными ложками в час, а у другого лошадиными силами. В этом смысле человек — та же машина: повредить ему способны лишь перегрузки. А наиболее пагубно для него чувство вины и сознание греховности содеянного — если грехом общество считает нечто вполне естественное. Я читал о мальчиках, покончивших с собой из-за того, что у них были поллюции или потому, что они поддались искушению позаниматься онанизмом после полуторамесячного воздержания — воздержания, которое зацикливало их на мысли, не стоящей, в общем-то, выеденного яйца. Мне бы очень хотелось заверить тебя, что столь жуткие истории встречаются только в древних рукописях, но увы — подобное происходит на многих планетах в эту самую минуту.

Кое-кому понятия вины и греха осознать легче, если вывести их из области секса. Поэтому и существуют религии, требующие от приверженцев соблюдения строгой диеты, полностью исключающей некоторые продукты. Хорошенько промыв человеку мозги, можно заставить его есть, например, только постную пищу. И он станет впроголодь сидеть на одной постнице, даже когда вокруг полно свежей и вкусной скоромницы; вы можете довести такого фанатика до недуга — и даже уморить, — если сумеете убедить его, что та постная пища, которую он недавно съел — это лишь хорошо замаскированная скоромница. А еще его можно свести с ума, внушая, что скоромная пища вкусна до тех пор, пока он не купит ее, а потом спрячет и станет питаться ею тайно, когда не сможет устоять перед искушением.

Теперь представь, какое сильное чувство вины должно вызывать не разрешение религиозных табу, а отказ от подавления естественных потребностей организма. Представь, что в неком безумном обществе наложен запрет на употребление витамина В или кальция. Как тогда быть?

— Но, прервал его Чарли, — ты же заговорил о насущных потребностях, без которых невозможно выжить.

— Это как пить дать. — Воргидин употребил любимую поговорку Чарли, а потом быстро и точно сымитировал его широкую улыбку. — Теперь перейдем к тому, о чем я уже упоминал и что способно возмутить тебя гораздо сильнее того, чего ты не знаешь — к тому, что противоречит твоим убеждениям. — Он вдруг усмехнулся. Забавно все это, черт побери. Я побывал на множестве планет, культуры которых отличались Друг от друга как небо от земли, однако стоило затронуть интересующую меня тему, как собеседники, словно сговорившись, отключали глаза и уши. А ты готов побеседовать со мною откровенно? Тогда скажи мне, что дурного в кровосмешении? Нет, не мне, я и так знаю ответ. Представь, что ты разговорился с каким-нибудь пьяницей в баре. — Он вытянул руку, скрючив пальцы точь-в-точь так, как если бы они обнимали рюмку. И заплетающимся языком произнес:

— 11-ну, парень, чего плох-хого в кр-ровосмешении? — Один глаз он закрыл, второй скосил на собеседника. Чарли призадумался, потом спросил:

— Ты имеешь в виду моральные соображения?

— Давай отбросим начало объяснения. Ведь понятия «плохо» и «хорошо» разнятся от планеты к планете. Представим, что вы уже согласились: кровосмешение — это ужасно, и продолжаете разговор. Какие же доводы вы приводите друг другу?

— От брака близких родственников рождаются неполноценные дети. Идиоты, уроды и прочее.

— Так я и знал! Так и знал! — воскликнул вексфельтианин. — Ну разве не забавно? Человечество прошло долгий путь от каменного века через войны и опереточные монархии к компьютерной технократии, научилось вживлять в мозг электроды и записывать мысли, однако на вопрос о кровосмешении отвечает полной чепухой. И она столь прочно укоренилась в людском сознании, что никто даже не пытается подтвердить ее фактами.

— А где их искать?

— Да па обеденном столе — когда вы едите мясо глупой свиньи и бестолковой коровы. Всякий, кто занимается разведением домашнего скота, скажет: если хочешь вывести новую породу, найди особь с нужными качествами и скрещивай с родственниками — с дочерью или внучкой, с братом или сестрой — до тех пор, пока вызывающий эти качества рецессивный ген не станет преобладающим. Впрочем, такое удается далеко не всегда. Но вероятность того, что из-за кровосмешения уже в первом приплоде начнутся неполадки, очень невелика; однако вы, сидящие в баре, уверены именно в этом. И даже готовы заявить, что любое отклонение от нормы связано с кровосмесительными узами. Так или нет? Но не спешите с подобными заявлениями, иначе вы обидите немало хороших людей. Дети с отклонениями могут появиться в любой семье — даже если их родители не являются самыми дальними родственниками.

Наконец упомяну о самом забавном… или, может быть, самом диковинном противоречии. Секс — довольно популярная тема на многих планетах. Но в связь с продолжением человеческого рода он ставится очень редко. На каждое упоминание о нем как о причине беременности и деторождения найдутся сотни материалов о сексе как таковом. Но стоит заговорить о кровосмешении, и тебе тут же напомнят о детях-уродах. Обязательно! Видимо, чтобы обсуждать прелести любви между кровными родственниками, нужно сделать над собой усилие; большинству оно дается нелегко, а некоторым и вовсе невмоготу.

— Признаться, я никогда его не делал. И все-таки, почему человек не приемлет кровосмешение, даже безотносительно к деторождению?

— Если отбросить моральные соображения, суть которых в том, что мысль о кровосмешении спокон веку внушала людям ужас, ничем, в общем-то, не обоснованный, я отважусь утверждать: ничего плохого в этом нет. Ничего. По крайней мере, с биологической точки зрения. Но пойдем дальше. Вы слышали о докторе Фелвельте?

— Кажется, нет.

— Это биолог-теоретик, один из трудов которого запрещен на планетах, никогда прежде не имевших цензуры — даже там, где свобода слова и науки считается краеугольным камнем всей цивилизации. Одним словом, Фелвельт отличался очень раскованным образом мыслей, всегда был готов сделать очередной шаг к истине и не огорчался, если случалось замарать ноги. Он прекрасно мыслил, отлично писал, знал невероятно много из находившегося за пределами той области науки, в которой работал, и на редкость хорошо умел раскапывать нужные сведения. Он пришел к выводу, что влечение кровных родственников друг к другу — фактор, способствующий выживанию.

— Что натолкнуло его на эту мысль?

— Множество внешне разрозненных фактов. Всем известно (и это правда!), что эволюция видов без изменчивости невозможна. Однако мало кто до Фелвельта задумывался о факторах устойчивости вида. И кровосмешение — один из них. Неужели непонятно?

— Пока нет.

— Раскинь мозгами, старик. Возьмем, к примеру, стадо коров. Бык покрывает их, они рожают телок, которых потом покрывает тот же бык. Иногда проходит четыре поколения, прежде чем его сменит более молодой производитель. И все это время характеристики стада улучшаются. У потомков сохраняются особенности родительского обмена веществ, и они не ищут новых пастбищ. Телки не вырастают выше определенного предела, и его величеству быку не приходится таскать с собой приступочек, чтобы становиться на него во время любовных игр.

Чарли расхохотался, а Воргидин как ни в чем не бывало продолжил:

— Итак, картина ясная — порода улучшается, у нее увеличиваются шансы выжить, и все только потому, что ее представители не чураются кровосмешения.

— Теперь понятно. То же самое относится к львам, рыбам, древесным жабам…

— И ко всем остальным животным. О природе мы говорим много обидного — и безжалостной называем, и жестокой, и расточительной. А, на мой взгляд, она просто разумна. Не отрицаю — подчас она добивается своих целей ценою огромных жертв. Но все-таки добивается, и это главное. Вызвать у живых существ влечение, способствующее закреплению в особях полезных признаков, а свежую кровь вливать лишь раз в несколько поколений — это, по-моему, самый разумный подход.

— Да, он гораздо эффективнее того, какой применяем мы, люди, — пришлось согласиться Бэксу. — Если, конечно, посмотреть на проблему с твоей точки зрения. У нас кровь обновляется в каждом поколении, поэтому все время проявляются свойства, мешающие выжить.

— По-видимому, — продолжил Воргидин, — мне можно возразить, сказав, что запрет на кровосмешение вызвал в душах первобытных людей некое беспокойство, которое и вывело их из пещер, но этот довод я бы посчитал чересчур упрощенным. Мне больше по душе человечество, которое идет вперед не столь поспешно, как наше — зато верной дорогой и не сбивается с пути. Я считаю, что ритуальная экзогамия и закон «о сестре покойной жены», направленные против кровосмешения, лишь наделали бед. — Воргидин посерьезнел. — Существует теория о том, что некоторые особенности поведения человека не стоит даже пытаться изменить. Возьмем к примеру сосательный инстинкт. Говорят, что из младенцев, отлученных от материнской груди слишком рано, вырастают люди, которым все время хочется найти собственному рту какое-нибудь занятие — пожевать соломинку, выкурить трубку, попить из горлышка бутылки, покусать губы и прочее. Подобными аналогиями можно объяснить всю историю человечества. Кто, как не горстка людей, комплексующих по поводу того, что им запретили проявлять любовь к близким родственникам, мог придумать выражение «Родина-мать», а потом жертвовать ради нее жизнью? Еще пример. Сын очень часто разрывается между любовью к отцу и стремлением занять его место в семейной иерархии. Так и человечество — одной рукой оно возводило своих Отцов и Старших Братьев на трон, обожало и боготворило их, другой же безжалостно отправляло их на эшафот, а потом заменяло другими точно такими же. Отрицать не стану — большинство свергнутых заслуживало казни, но не лучше ли было судить их «да по делам их», а не из глубоко потаенной, неразрывно связанной с сексом страсти, о которой предпочитают помалкивать, потому как эта тема негласно объявлена запретной?

Нечто подобное происходит и в семьях. Всем известно так называемое родовое соперничество, а ссоры между членами одной семьи столь распространены, что давно стали «притчей во языцех». И лишь немногие психологи отваживаются утверждать, что чаще всего такие трения — лишь результат извращенного любовного влечения, изрядно сдобренного страхом и чувством вины. Посему конфликтов между близкими родственниками избегать не удается — если отказаться от способа их разрешения, который напрашивается сам собой… Ты читал Вексворта? Нет? Тогда почитай — думаю, он тебя заворожит. Крупный эколог, он в своей области такой же исполин, как Фелвельт в своей.

— Экологи занимаются проблемами окружающей среды?

— Скорее, влиянием человека на окружающую среду и наоборот — окружающей среды на людей. Главная цель и задача живого существа — выжить. Это прописная истина. Однако данный термин потеряет смысл, если не учитывать особенности среды, в которой это существо обитает. Ведь перемены в ней заставляют изменяться и живые организмы — подчас коренным образом. Но наиболее рьяно Природу изменяет человек, чаще всего не задумываясь о последствиях. А они бывают ужасны — перенаселение вкупе с нехваткой жилья, хищническая вырубка лесов, загрязнение источников питьевой воды. И еще одно: извращение и подавление естественных половых нужд в угоду общественному мнению.

Воргидин перевел дух и заговорил на новую тему:

— Вексфельт основали двое ученых — Фелвельт и Вексворт. Их фамилии и дали планете имя. Насколько я знаю, во Вселенной нет другого мира, который бы, как наш, зиждился на уважении экологии. В основе морали моих сопланетников тоже лежит отклик на зов природы, но это лишь одна из многочисленных граней нашей жизни, и далеко не главная. Однако именно из-за нее жители других миров объявили нас неприкасаемыми.

Усвоить эти идеи Чарли смог далеко не сразу; а на то, чтобы найти в них рациональное зерно, ушло еще больше времени. Однако помогло окружение: Чарли жил в атмосфере красоты и довольства, среди людей, которые — и стар, и млад с одинаковым рвением отдавались искусству, наукам и ремеслам, а друг другу и окружающему миру возвращали чуть больше, чем брали у них. Свой отчет Чарли закончил только потому, что любил доводить всякое начинание до конца: одно время он просто не знал, что с ним делать.

В конце концов он пошел к Воргидину и заявил, что хотел бы остаться на Вексфельте. Воргидин улыбнулся и, покачав головой, сказал:

— Я догадывался об этом, Чарли. Но истинно ли твое стремление?

— Не понимаю, о чем ты говорить, — Бэкс поглядел на ствол осокоря неподалеку. Под деревом стояла Тинг, похожая на прекрасную орхидею. Чарли продолжил:

— Дело не только в том, что мне хочется стать Вексфельтианином. Я нужен вам.

— Мы тебя полюбили, — откровенно признался Воргидин. Но сказать, что ты нам нужен…

— Если я вернусь, — начал объяснять Чарли, — и на Террадве прочтут мой отчет, как по-твоему, что станет с Вексфельтом?

— А по-твоему?

— Сначала с вами начнет торговать сама Террадва. Потом другие миры. Прибыль будет большая, поэтому рано или поздно они начнут грызться между собой. И в конце концов втянут в войну вас самих. Тут-то я вам и пригожусь. Мне известны повадки жителей других планет, и я помогу вам выиграть схватку с ними. А схватка все равно начнется — даже если мой отчет никто не увидит. Рано или поздно кто-нибудь повторит мою одиссею. И Вексфельту придет конец.

— Инопланетяне к нам и близко не подойдут.

— Это вам так только кажется. На самом деле жадность перевесит все моральные соображения.

— Только не на этот раз, Чарли. Именно эту мысль я никак не могу тебе втолковать. Но если ты это не осознаешь, то не уживешься здесь. Пойми, Чарли: нас превратили в отщепенцев. Для тех, кто родился здесь, сознание этого не столь мучительно. Однако если свою судьбу с нами разделишь ты, тебе придется нелегко. Ведь ты должен будешь смириться с тем, что окажешься полностью отрезан от мира, в котором прожил столько лет.

— А почему ты уверен, что я это еще не осознал?

— По-твоему, нам нужна система обороны, дабы не попасть в рабство к жителям других миров. Значит, ты еще ничего не понял. Послушай мой совет, Чарли: возвращайся па Террадву, попробуй убедить тамошних жителей завязать с нами торговлю и посмотри, как они на это отреагируют. А уж потом решай, что делать дальше.

— Неужели ты не боишься, что я могу оказаться прав и Вексфельт из-за меня разорят дотла?

Воргидин покачал большой головой и с улыбкой ответил:

— Ничуть не боюсь, старик. Ни капельки. И Чарли поехал на Террадву. После неизбежных проволочек он встретился с Архивариусом, разобрался во всем… Наконец он вышел из Архива, огляделся вокруг, словно хотел окинуть взглядом сразу все миры, созданные по тем же законам, что и Террадва. Потом отправился в укромное место, где стоял звездолет вексфельтиан. Там его ждали Тинг, Тамба и Воргидин. Чарли уселся рядом с ним и заявил: «Отвези меня домой». Перед самым прыжком в иное измерение он бросил прощальный взор на сверкающее лицо Террадвы и воскликнул:

— Ну почему, почему? Откуда у людей эта способность возненавидеть какую-то идею настолько, что они вместо примирения с ней предпочтут безумие или мучительную смерть. Как же так, Воргидин?

— Не знаю, — был ответ.

ОСОБАЯ СПОСОБНОСТЬ

По мере приближения 2300 года в гостиных все чаще забавляются тем, что выбирают «самую замечательную личность века». Одни стоят за Бела бен-Герсона, заново написавшего Конституцию Мира. Другие вспоминают Икихару и его труд о лучевой болезни. Однако особенно часто вы можете услышать имя капитана Рили Ригса, и это довольно правильный выбор.

Тем не менее он бьет мимо цели. Я старый космический волк, рядовой служака, и знаю, что говорю. Надо вам сказать, я служил офицером связи при Ригсе и, хотя дело происходило ни много, ни мало шестьдесят лет назад, помню все, словно это было в прошлом месяце. Я имею в виду третью экспедицию на Венеру, тот космический рейс, что преобразил лицо Земли: этим рейсом с Венеры были доставлены кристаллы, навсегда превратившие и вас и меня в счастливых мотыльков. В те давние дни все шло по-иному. Мы знали, что значит работать по пять часов в день. Личных роботов еще не было, и утром нам приходилось одеваться самим. Но, пожалуй, тогда жило более закаленное племя.

Так или иначе, самой выдающейся личностью века я считаю одного из тех, кто летал на нашем космическом корабле, на нашем милом «Зове звезд», но не самого Ригса.

Экипаж у нас подобрался великолепный. Более искусного командира корабля, чем Ригс, нельзя было и пожелать; то же можно сказать и о его помощнике Блеки Фарреле. Был у нас бортмеханик Зипперлейн, крупный, спокойного нрава мужчина с крохотными глазками. Назову еще его помощников, электронных техников Гривса и Пурчи, отчаянных парней, каких не видели черные бездны космоса. Летела с нами также моя девушка, чудесная девушка — Лорна Бернгард, лучший в мире штурман. На корабле находились еще две женщины: Бетти Ордуэй, специалист по анализу излучений, и Хони Лундквист, инженер по ремонту. Интересовались они только своими обязанностями, сами же ни у кого не вызывали интереса.

И словно для развлечения нам подсунули Слопса. Его взяли как знатока венерианских кристаллов. Мне и до сих пор непонятно, зачем он нам был нужен. Всю научную работу по этим кристаллам должны были проделать на Земле… при условии, что мы возвратились бы на Землю. Вероятно, Слопса взяли потому, что для него нашлось место, ну и впоследствии он мог пригодиться при поисках кристаллов. Пока от него не было никакой пользы. Все мы придерживались этого мнения и довольно часто его высказывали, чтобы Слопс не зазнавался.

Впрочем, нельзя сказать, что он кому-либо мешал. Вся штука в том, что он был смешон, смешон сам по себе. Ну просто комик. Не из тех, что суют под скатерть антигравитационную пластинку и включают ее, когда ктонибудь садится есть суп. И не «душа общества» из тех, кто засовывает за воротник пучок флуоресцентных трубок и выдает себя за марсианина. Наш Слопс смешил людей невольно. Ростом он был маловат и хотя не урод, но и не ахти какой красавец. Мне кажется, что для его описания лучше всего подходит слово «почти». Он был чистейший «почти». Разница между «почти настоящим» и «совсем настоящим», по крайней мере применительно к Слопсу, очень смешила нас. А у него эта разница была заметна во всем.

Никто из нас не знал его до того, как он в штатской одежде поднялся на борт за два часа до отлета. Первую ошибку он совершил, явившись в таком костюме. Кстати… почему это ошибка? В конце концов он был гражданский техник. Мы же все принадлежали к той или иной отрасли Космической службы, и это с самого начала настроило нас против него. Пурчи, второй электронный техник, гулял по коридору, когда Слопс со всеми своими пожитками вышел из грузового лифта. Пурчи сразу определил, кто перед ним. Пурчи был высокий, неторопливый и невозмутимый малый. Он повел Слопса в кормовую часть (другими словами, вниз, так как на земле «Зов звезд» стоял торчком на хвостовых плоскостях) и предложил ему сложить багаж. Ящик, на который указывал Пурчи, «случайно» оказался люком для мусора, автоматически опорожнившимся при входе в ионосферу. Большой беды в этом не было: в ларях нашлось много летной одежды более или менее по росту Слопсу. Во всяком случае, он был одет вроде как по форме. Но все-таки вид у него был препотешный. Выражение его лица, когда он подошел к этому мусорному люку через шесть часов, не поддается описанию. Я и теперь начинаю хохотать, вспоминая об этом. На протяжении всего рейса стоило ему только спросить, где взять ту или иную вещь, как кто-нибудь отвечал: «Посмотри в мусорном люке!», и весь экипаж покатывался со смеху.

Пожалуй, занятнее всего было, когда мы перестали ускорять ход и перешли на свободное падение. Ради Слопса мы решили выключить искусственную гравитацию, и все, кроме Зипперлейна, который управлял движением, собрались в каюткомпании, чтобы полюбоваться зрелищем. От одного к другому — обходя Слопса — шепотом передавали, когда именно будет выключена гравитация, и, поверьте мне, нелегко было удержать публику от взрывов смеха, которые испортили бы всю затею. Мы заняли позиции кто у какой-нибудь стойки, кто у закрепленного стола, где было бы за что держаться, когда придет время. И вот Слопс в младенческом неведении вошел и сел неподалеку от окошка для раздачи еды. Гривс, полуприкрыв часы рукой, следил за секундной стрелкой. Секунды за три до выключения гравитации он крикнул:

— Слопс, поди-ка сюда!

Слопс, моргая, посмотрел на него.

— Вы — меня?

Он нерешительно встал и только сделал два или три шага, как выключили тягу.

Я считаю, что человек никогда не сможет по-настоящему привыкнуть к невесомости. В желудке у вас начинает легонько сосать, а полукружные каналы во внутреннем ухе бешено сопротивляются такому состоянию. Все тело напрягается до предела: еще немного — и вы забьетесь в судорогах. Вас охватывает растерянность. Вы знаете, что падаете, но не знаете, в каком направлении. Невольно ждете быстрого и внезапного удара (ведь вы падаете), а никакого удара нет, и вы чувствуете себя глупо. Ваши волосы взлохмачены, и хотя вы отчаянно паникуете, но в то же время вас охватывает какая-то идиотская веселость и чувство полного благополучия. Это состояние называют эйфорией Велсбаха. Психологический термин. Нервная разрядка, вызываемая невесомостью.

Но я рассказывал про Слопса.

Когда Зипперлейн выключил тягу, Слопс попросту поплыл. Он лишь едва коснулся ногами пола, потом закинул руки за спину: вероятно, ему показалось, что он падает назад. Но когда он попытался, работая плечами, приостановить это движение, его голову занесло вниз, а ноги взлетели кверху. Он проделал замедленное сальто-мортале и продолжал бы кувыркаться, если бы не задел ногами потолочную балку. Так он висел в воздухе вниз головой, ожидая, что кровь прихлынет к голове. Но этого не случилось. Вдруг ему померещилось, что все вокруг него — это верх, а низа никакого и нет. Он начал изо всех сил рваться к переборке, к потолочной балке, к двери, но не мог дотянуться до них. Потом смирился и только дрожал, а мы тем временем оправились от мгновенного перехода к состоянию невесомости — ведь эти ощущения уже были нам знакомы — и могли вдоволь насладиться потехой.

— Я сказал — пойди сюда! — рявкнул Гривс.

Слопс молотил ногами по воздуху и лягался. Но он не продвинулся вперед, а продолжал беспомощно висеть на том же месте, головой вниз. Мы ревели, как быки. Он пошевелил губами, но мог лишь пробормотать: «М-м-м-м!»

Я думал, что лопну от смеха,

— Не зазнавайся! — окликнула его эта девчонка Лундквист, ведающая ремонтом. — Спустись и расцелуй нас всех.

— Прошу… прошу…. - шептал Слопс.

— Пусть скажет «умоляю», — предложила Бетти Ордуэй.

Мы весело засмеялись.

— Может, он нас не очень любит? — протянул я. Спускайся и побудь с нами, Слопси!

— Угости нас мусором! — сказал кто-то, и все опять захохотали.

Держась руками за мебель, в каюту влез Зиппер-лейн.

— Взгляните, — своим нудным, жеманным голосом произнес он. — Человек может летать!

— И голова у него в облаках, — вставил капитан. Все опять рассмеялись, не потому, что было смешно, а потому, что это сказал капитан.

— Прошу, спустите меня, — стал умолять Слопс. — Ктонибудь — спустите меня!

— Мои люди должны твердо стоять на ногах. Слопс! сказал Гривс. — Я тебя по-хорошему, вежливо просил присоединиться к нам.

Зипперлейн засмеялся.

— Э, он вам нужен? — Перебирая волосатыми руками, он переправился от двери к бачку с питьевой водой, от обеденного стола к рубильнику освещения и теперь мог дотронуться до ноги Слопса. — Тебя Гривс зовет! — сказал он и толкнул ногу.

Слопс сделал еще одно сальто-мортале.

— О-о-о! О-о-о! — завыл он, не переставая вертеться.

Так его понесло через всю кают-компанию, из конца в конец, и он очутился возле Гривса. А Гривс уже приготовился встретить его, уцепившись обеими руками за поручень трапа и согнув ноги в коленях. Когда Слопс поравнялся с ним, он обеими ногами уперся в спину бедняги и отпихнул его в сторону капитана. Теперь Слопс больше не вращался. Ригс двинул плечом и послал его ко мне, а я отшвырнул его назад к Гривсу. Гривс хотел его толкнуть, но промахнулся, и Слопс с треском налетел на переборку. Вес такая штука, что вы можете от него избавиться. А вот от массы избавиться нельзя. Все полтораста с лишком фунтов были при нем, а скорость — большая. Он так и остался возле переборки, хныча от боли.

— Зип, — сказал капитан, — включи гравитационные пластины. Эта комедия может продолжаться целый день.

— Есть, — ответил механик и начал выбираться из каюткомпании.

Я держался около Лорны: во-первых, я знал, что она уцепится за что-нибудь прочное, а во-вторых, мне просто приятно было находиться возле нее.

— Ас, — спросила она меня, — чья это была идея?

— Угадай!

— Ас, — сказала она тогда, — знаешь что? Ты подлец.

— Легче на повороте! — усмехнулся я. — Видела бы ты, что проделывали со мной, когда я был новичком!

Она обернулась ко мне, и в глазах у нее было такое выражение, какое я видел раньше всего два раза. В обоих случаях мы были друг другу чужими.

— Выходит, что каждый день узнаешь что-нибудь новое. Даже о людях, очень хорошо знакомых, — заметила Лорна.

— Ну, что ж, — ответил я. — Это чудесно. В полете можно сколько угодно любоваться звездами или смотреть телевизионные фильмы. Но иногда хочется внести в жизнь хоть небольшое разнообразие. Мы все должны горячо поблагодарить Слопса. Он очень забавный человек.

Она сказала еще что-то, но ее слова заглушил раскатистый хохот. Зипперлейн включил искусственную гравитацию, и Слопс шмякнулся на пол. Он корчился от боли и в то же время гладил рукой пол, как любимое существо. Слопс и вправду питал к нему нежные чувства, как и всякий, кто выходит из состояния невесомости.

Ох, и повеселились же мы в тот вечер! Никогда его не забуду.

В полете мы часто обсуждали цель своего путешествия. Теперь, когда в нашем распоряжении сотни миллионов таких же кристаллов, как те, что на Венере, вам трудно понять, как высоко они ценились шестьдесят лет назад. Вторая экспедиция на Венеру добыла всего две штуки, да и те разрушились во время испытаний. Первый кристалл был намеренно превращен в порошок. Его подвергли химическому анализу, приготовили из него раствор и хотели вырастить в нем новые кристаллы. В то время никто не знал, что кристаллы с Венеры не растут. Второй кристалл начали испытывать на высокочастотный резонанс. Кто-то немного переусердствовал с этой самой высокой частотой, и кристалл взорвался. Данные взрыва показали, что перед нами открывались пути к беспроволочной передаче энергии, энергии настолько дешевой, что потребитель получал бы ее практически даром. Вообще-то у нас уже было много энергии, с тех пор как разработали технологию ядерного расщепления атомов меди. Но беспроволочная передача — дело очень сложное. Нужно нацелить тонкий луч с силовой станции на приемник и удерживать его, что особенно трудно, если приемник установлен на автомобиле или вертолете. А вот кристаллы с Венеры давали такую возможность. Они вибрировали в ответ на подводимую к ним высокочастотную мощность и превращали ее в излучение, передаваемое направленным лучом. Имея много таких кристаллов, можно было отказаться от миллионов километров медных проводов и превратить эту медь в горючее, чтобы обеспечить Землю энергией на сотни лет вперед. Не забудьте, что человечество четыреста лет прокладывало сети электрических проводов и меди накопилось несметное количество.

Так что для Земли, изнывающей от топливного голода, эти кристаллы были необходимы, как воздух. Если не считать трудностей, связанных с путешествием на Венеру, единственным ожидавшим нас препятствием были лопотуны.

Первая экспедиция на Венеру открыла существование лопотунов и почтительно ретировалась с планеты. Вторая экспедиция обнаружила, что лопотуны владеют запасами драгоценных кристаллов, и, добыв всего две штуки, едва унесла ноги. Наша задача состояла в том, чтобы привезти домой побольше кристаллов, как бы этому ни препятствовали лопотуны. Хотя нас снабдили множеством разнообразных наставлений, суть дела была такова: «Вступите с лопотунами в переговоры и получите кристаллы. Если лопотуны не пойдут на сделку, добудьте кристаллы любыми средствами».

— Только бы нам получить их мирным путем! — часто говорила Лорна. — Люди достаточно разрушали и убивали.

А я отвечал ей:

— Не все ли равно, каким путем, это ведь не люди.

— Но они разумные существа.

— Дикари, — фыркал я. — И вообще чудовища. Прибереги свою симпатию для славных, нежных, изголодавшихся по ласке человеческих созданий, вроде меня.

Она хлопала меня по рукам и возвращалась к своим вычислительным машинам.

Как-то раз Слопс спросил меня, кто такие лопотуны. Настоящие ли они люди?

— Человекообразные, — коротко ответил я ему. Я почемуто всегда испытывал неловкость при разговоре с ним. Зато меня очень забавляли его смехотворные повадки.

— Они ходят на двух ногах, — пояснил я. — Большие пальцы на их руках противопоставлены остальным. Носят у крашения. Кристаллы им только для этого и нужны. Но они дышат не кислородом, а аммиаком. Бог знает, какой у них обмен веществ! А что, Слопси? Захотелось порыться в их мусоре?

— Я только так спросил, — мягко ответил Слопс. Лицо его озарилось кроткой почти-улыбкой. Он отошел. Помню, как я смеялся, представив себе стычку между ним и двумя-тремя лопотунами, самыми ужасными существами, какие только известны истории. Когда вторая экспедиция совершила посадку на Венере, весь экипаж, кроме двух человек, при одном виде лопотунов побросал тюки и пустился бежать со всех ног. Двое смельчаков держались, пока лопотуны не подняли крик. Психологов очень заинтересовал этот звук. Нормальное человеческое ухо не может его вынести. Одному из космонавтов стало плохо, и он убежал. Ничего постыдного в этом не было. Другой оказался отрезанным от корабля и стоял, парализованный страхом, а лопотуны орали и дудели и так стучали по земле чешуйчатыми кулаками, что все вокруг тряслось. Чтобы отпугнуть этих разъяренных чудовищ, космонавт выстрелил в воздух.

Трудно сказать, что на них подействовало. Он помнил только одно: начался настоящий бедлам. Поднялся такой оглушительный звериный рев и вой, что космонавт похолодел от ужаса и потерял сознание. Когда он пришел в себя, лопотуны уже исчезли. Около него лежали два кристалла. Он схватил их и, ничего не видя перед собой, сломя голову помчался к кораблю. Лучшие в мире психотерапевты потратили восемь месяцев, чтобы вылечить его, и говорят, что он до сих пор не вполне нормален, хотя и дожил до старости. Какие фантастические излучения применяют лопотуны для психического воздействия на врага, этого мы не знаем, но если представить себе Слопса в бою с ними, сцена получится неповторимая!

Когда на борту такой забавник, вахты проходят быстро, и экипаж не скучает.

Никогда не забуду тот вечер, когда Гривс сунул в бутерброд Слопса ложку помады для волос, самой клейкой вещи на свете. Слопс куснул, и его верхние зубы слиплись с нижними. Он забегал по кругу, издавая жалобные звуки. Бутерброд торчал у него изо рта, а Слопс бессмысленно размахивал руками. Люди прямо с ума посходили. Сама помада совершенно безвредна. Она химически инертна и легко поддается слабому бета-излучению, разрушающему молекулярное сцепление. Мы облучили его лишь после того, как вволю навеселились. Жаль, что вы не видели этой картины!

Мы совсем забыли про Слопса, когда вошли в атмосферу Венеры. Я наладил для Лорны инфракрасные телевизионные экраны. Изображения на них немного яснее, чем те, которые давал радиолокатор в аммиачном тумане, и Лорна очень ловко повела нас. Вставив в автопилот фотосъемочную карту и соединив его с телевизионным экраном, мы нашли место посадки космического корабля «К звездам».

Лорна подняла нос корабля и переключила управление на гироскопы. Мы начали спускаться хвостом вперед, садясь на постепенно укорачивавшийся столб пламени. Глаза Лорны были прикованы к эхолоту — он указывал плотность грунта под кораблем. Дайте только такому космическому кузнечику упасть на бок, и пиши пропало! В те времена еще не изобрели антигравитационной тяги. Все было очень примитивно. Но теперешняя молодежь не знает нашего пыла и наших дерзаний!

Про Венеру мало что можно рассказать. Тогда она была такая же неприглядная и ни к чему не годная, как и теперь. Не считая того, что где-то на ней находились кристаллы, за которыми мы прилетели. В иллюминаторы нам ничего не было видно — только туман да туман. Но с помощью радиолокации и инфракрасных лучей удалось разглядеть холмистую местность, утесы, слабую синеватую растительность. Кое-где попадались гигантские деревья. Пришлось терпеливо просидеть двенадцать часов, чтобы почва под нами остыла и закончились химические реакции в смеси из связанного и свободного азота, азотной кислоты, азотнокислого аммония, озона и воды, взбудораженной нами при посадке. Большая часть команды спала. Но Слопс, кажется, даже не вздремнул. Он ходил от инфракрасного аппарата к радиолокатору, заглядывал с той и с другой стороны, справа и слева, сверху и снизу. Он подолгу торчал у запотевших от тумана иллюминаторов, напряженно всматриваясь в вихрь горячих реагирующих газов, лишь бы хоть урывками увидеть унылый и нелепый ландшафт. Слопс потом и разбудил нас.

— Лопотуны! — взволнованно закричал он. — Идите посмотреть! Капитан Ригс! Капитан Ригс!

Он был возбужден, как десятилетний мальчуган, и, должен сознаться, заразил и нас. Мы столпились перед экранами.

В двухстах метрах от корабля из-за скал и голубых кустов вынырнули какие-то фигуры. И, несмотря на основательную подготовку, мы только ахнули и отвернулись. Лопотуны были крупнее людей, намного крупнее. Почему-то я этого не ожидал. А в остальном-Мне запомнились желтые клыки, злые красные глаза и серо-зеленая чешуя. Я вижу все это, как сейчас, и мне не хочется описывать их подробнее.

— Дайте-ка звук! — сказал капитан.

Я пошел в радиорубку и включил усилитель. Потом я включил наружный микрофон и дал мощность на переговорное устройство. Корабль наполнился фоновыми шумами планеты, похожими на гул и свист ветра, что нас удивило, так как туман казался неподвижным. К этому шуму добавлялся еще какой-то, доносившийся издалека и переменчивый, вроде птичьего писка или чириканья. Но все это заглушалось странными звуками — отвратительной болтовней лопотунов, изза которой они и получили свое прозвище. Это был дикий, хриплый, ничем не сдерживаемый рев. Он покрывал всю гамму прочих звуков и отличался от трескотни обезьян тем, что казался осмысленным.

— На электронной панели! — рявкнул капитан. — Достать снаряжение и костюмы! Спарксу — стать к рубке! Штурману следить за экранами! Четырех добровольцев сюда, к выходу. Пошли!

Должен сказать, что я совсем не хочу принижать храбрость людей Космической службы. Хотелось бы написать, что все, кто был на борту, щелкнули каблуками и отчеканили: «В вашем распоряжении, сэр!» С другой стороны, рассказывая вам, как люди с корабля «К звездам» не вынесли вида лопотунов и бежали, я, кажется, объяснял» что при таких обстоятельствах в этом не было ничего позорного. Ригс вызвал четырех добровольцев. Откликнулись двое: Пурчи, которому на самом деле все было нипочем, — он вовсе не рисовался, — и Хони Лундквист, которой, я думаю, хотелось чем-нибудь отличиться, хотя она уже отличилась — тем, что была на редкость уродлива. Что до меня, то, к моему удовольствию, мне велено-было смотреть за радиотелефонным устройством, так что делать выбор не пришлось. А что касается других, которые не откликнулись, я их не винил. Даже Слопса, хотя по-прежнему думал, что неплохо бы выпустить его против двух-трех голодных лопотунов — так, просто для смеха.

Ригс ничего не сказал. Он разделся и влез в космическое обмундирование. Двое других последовали его примеру. Остальные помогли им напялить на себя плотно прилегавшую одежду и закрепить шарообразные прозрачные шлемы. Они проверили подачу воздуха и систему связи. Затем подошли к внутренней двери воздушного шлюза. Я отпер ее.

— Мы установим контакт, — с каменным лицом произнес Ригс. Голос его, казалось, исходил из репродуктора, а не от него самого. Это звучало как-то непривычно и тревожно. — Мы испробуем сначала мирные пути. Поэтому идем без оружия. Впрочем, на всякий случай я беру с собой маленький пистолет. Один из вас пойдет рядом со мной и один — за мной. Мы останемся у самого корабля. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нас отрезали. Проверить связь!

— Есть проверить! — гаркнул Пурчи.

— Есть проверить! — прошептала Хони Лундквист.

Капитан шагнул в шлюз, те двое — за ним. Я захлопнул внутреннюю дверь шлюза и при помощи телеуправления открыл наружную. Все оставшиеся на борту кинулись к экранам.

Лопотуны — их было двадцать или тридцать — не отходили далеко от кустов. Мы не могли видеть ни капитана, ни его двух добровольцев, но их, несомненно, заметили лопотуны. Они всей толпой бросились вперед, и, клянусь, мои старые глаза в жизни не видали более страшного зрелища. По радиотелефону я услыхал голос Пурчи: несметной толпой они двигались к кораблю.

— Капитан! — крикнул я. — Не пора ли нам в путь? Спалим на них чешую.

— Заткни свою дурацкую глотку! — возмутилась Лорна. Она говорила шепотом, но я уверен, что ее было слышно по всему кораблю. — Они несут Слопса назад!

Она была права! В самом деле, она была права! Обхватив ногами шею бегущего вприпрыжку лопотуна, немного посинев кислород у него уже кончался — и все-таки широко улыбаясь, Слопс подъехал к кораблю, окруженный сотнями чешуйчатых чудовищ. Лопотун, принесший Слопса, опустился на колени, и Слопс, у которого закоченели все члены, слез на землю. Он помахал рукой, и добрых полсотни лопотунов, сев на корточки, принялись бить кулаками по земле. Слопс устало направился к кораблю, и четыре лопотуна пошли за ним, неся на головах по огромному узлу.

— Люк открыт? — догадался кто-то спросить. Я проверил: да, он был открыт.

Из люка донеслись глухие звуки, словно упало что-то тяжелое. Тут же послышалось терзающее слух лопотание. Потом красная лампочка погасла и загудел воздушный насос. Наконец дверь отворилась. Мешая друг другу, мы кинулись стаскивать со Слопса шлем и костюм.

— Я хочу есть, — сказал он, — и ужасно устал. И, наверное, на всю жизнь останусь глухим.

Мы растерли его, закутали и накормили горячим супом. Пока мы хлопотали вокруг него, он уснул. Меж тем подошло время старта. Мы привязали Слопса к койке, закрепили его четыре тюка, дали несколько коротких вспышек, чтобы отогнать лопотунов, и унеслись к звездам.

В тюках оказалось восемьсот девяносто два великолепных кристалла. На обратном пути мы так старались воздать Слопсу за все его мучения, что стали ревновать его друг к другу. А Слопс — он больше не был «почти». Он безусловно был «совсем настоящим». В голосе — металл, в походке — упругость.

Он работал над добытыми кристаллами, как одержимый. Вначале он только твердил, что совершенно необходимо научиться синтезировать их. Мы помогали ему. И мало-помалу история его успеха всплыла наружу. Чем дальше он подвигался в изучении сложной решетки кристаллов, тем больше нового сообщал нам. Таким образом, к тому времени, как мы достигли Луны, нам уже было известно, что произошло.

— У вас неверное представление о лопотунах! — сказал Слопс. — У людей есть один ужасный недостаток: они боятся всего, чего не понимают. Это довольно естественно. Но почему, встретив странное живое существо и поразившись его видом, они воображают, что оно непременно нападет на них?

Представьте себе, что вы маленькое животное, скажем бурундук. Вы спрятались под стол, подбираете крошки от печенья и занимаетесь, так сказать, своим делом. В комнате сидят пять или шесть человек, и один из них цедит длинную историю про фермера и дочку бродячего торговца. Наконец он дошел до соли, и все хохочут. А что же почтенный бурундучок? Он знает только, что животные за столом разразились громким ревом. И чуть не помирает со страху.

В точности то же самое происходит между людьми и лопотунами. Только люди тут для разнообразия играют роль бурундуков.

Кто-то не выдержал:

— Не хочешь ли ты сказать, что эти полуящерицыполуобезьяны смеялись над нами?

— Вот послушайте, — произнес Новый Слопс. — Как легко мы приходим в негодование! Да, я хотел сказать именно то, что сказал. Человеческие существа — это самое смехотворное, что когда-либо видели лопотуны. Когда я вышел к ним, они отнесли меня в свой поселок, созвали соседей со всей округи и устроили бал. Что бы я ни сделал, все их забавляло. Помашу рукой — они гогочут. Сяду на землю — их корчит от смеха. Побегу и прыгну — они лежат пластом.

И вдруг он отложил в сторону работу и спросил очень искренне:

— Вам больно слушать? Нельзя смеяться над людьми? Они должны быть царями Вселенной, исполненными достоинства и силы? Человеку непростительно быть смешным — разве только когда он сам этого захочет? Так разрешите мне кое-что вам сказать: лопотуны пробудили во мне то, чего до сих пор не мог сделать никто из людей, — чувство принадлежности к человечеству. То, что испытали вы, когда лопотуны, хохоча, впервые помчались к вам, я испытывал всю жизнь. И этого больше не случится. Во всяком случае, со мной. Ибо благодаря лопотунам теперь я знаю, что все вы самоуверенные спесивцы и не менее смешны, чем я.

Лопотуны — кроткий и признательный народ. Они наслаждались происшествием и осыпали меня подарками. Когда я дал им понять, что мне. нравятся кристаллы, они побежали и принесли мне больше, чем я мог унести. Я тоже благодарен им. И я позабочусь, чтобы теперь эти кристаллы можно было производить на Земле, притом настолько дешево, что больше не потребуется отправлять за ними экспедицию на Венеру. Неужели вы не видите, как это важно? Если человек еще раз столкнется с существами, смеющимися при одном взгляде на людей, он их всех истребит.

Но если хорошенько подумать, может быть, Слопса и не объявят «самой замечательной личностью века». Возможно, он не захочет, чтобы о лопотунах стало широко известно. А кроме того, он свинья — женился на моей девушке.

ПУШОК

Рэнсом лежал в темноте и посмеивался, думая о хозяйке дома. Будучи непревзойденным рассказчиком, Рэнсом всюду был желанным гостем. Этот талант выработался у него как раз благодаря тому, что он часто бывал в гостях, ведь именно остроумные описания людей и их отношений с себе подобными и составляли соль его рассказов. Ныне его тонкая ирония была направлена на тех, у кого он гостил в прошлые выходные. Если он ненадолго останавливался у Джонсов, то самые пикантные подробности их семейной жизни он мог пересказывать в следующие выходные в гостях у Браунов. Думаете, мистер и миссис Джонс обижались? О, нет! Надо же послушать все сплетни о Браунах! Так и шло, маятник общественного мнения качался из стороны в сторону.

Однако речь не о Джонсах или Браунах. Речь пойдет о хозяйстве миссис Бенедетто. Для поистощившего свой запас шуток Рэнсома вдова Бенедетто была настоящей находкой. Она жила в своем мирке, также обильно заполненном якобы важными предками и родственниками, как ее гостиная — безвкусными поделками викторианского рококо.

Миссис Бенедетто жила не одна. Отнюдь. Вся ее жизнь, говоря собственными словами этой леди, была закручена, захвачена, отдана и посвящена ее малютке. Ее малютка был ее «любовью», ее «маленьким красавчиком», ее «дорогим моим крошечкой» и — помоги Господи! — ее «лапулечкой-симпопулечкой». Он представлял собой любопытный тип. Он откликался на имя Пузырь, хотя оно ему не шло и было его недостойно. При рождении его назвали Пушок, но сами знаете, как привязчивы прозвища, был он крупный и гладкий, хоть сейчас на выставку.

Интересные существа — эти кошки. Кошка — единственное животное, которое может вести паразитический образ жизни, но при этом полностью сохранять независимость и способность к выживанию. Знаете, как часто говорят о потерявшихся собачках, но вряд ли вы когда-либо слышали о потерявшейся кошке. Кошки не теряются, потому что они никому не принадлежат. Правда, миссис Бенедетто невозможно было в этом убедить. Ей ни разу не пришло в голову, что можно проверить преданность ее Пушка, приостановив на десять дней выдачу консервированного лосося. Если бы она это сделала, то столкнулась бы с независимостью, какая бывает только у постельных клопов.

Все это сильно забавляло Рэнсома. Миссис Бенедетто служила флегматичному Пушку самозабвенно. Когда Рэнсом поглубже разобрался в ситуации, ему стало казаться, что Пушок — действительно замечательный кот. Кошачьи уши — необыкновенно чувствительные органы. Живое существо, способное от зари до вечера терпеть неумолчную болтовню миссис Бенедетто, с наступлением темноты — слушать колыбельную песенку ее заливистого храпа, несомненно, редкий феномен. А Пушок выдерживал такое уже четыре года. Кошкам не свойственно терпение. Однако они отличаются прагматизмом. Пушок кое-что выигрывал от такой жизни — кое-что, не сравнимое с немногими неудобствами, которые ему приходилось терпеть. Кошки не упускают своего.

Рэнсом лежал без движения, захваченный нарастающей силой вдовьего храпа. Он мало знал о покойном мистере Бенедетто, но полагал, что тот, несомненно, был или святым страстотерпцем, или мазохистом, или глухонемым. Вряд ли голосовые связки одной старой дамы способны произвести столько шума, однако факт был налицо. Рэнсом с удовольствием представил себе, что нёбо и горло этой женщины покрылись мозолями от постоянной болтовни. Они скреблись друг о друга, и это объясняло своеобразный скрипучий тембр ее храпа. Рэнсом решил приберечь эту идею для будущих анекдотов. Она пригодилась бы ему в следующее воскресение. Нельзя сказать, что храп убаюкивает, но любой звук становится привычным, если он регулярно повторяется.

Есть старая история о смотрителе маяка. На маяке, где он служил, стояла автоматическая пушка, стрелявшая каждые пятнадцать минут круглые сутки. Однажды ночью, когда старик спал, пушка не выстрелила. Через три секунды после положенного времени для выстрела смотритель вскочил с постели и заметался по комнате, крича: «Что случилось?». То же самое произошло и с Рэнсомом.

Он не мог определить, прошел ли час после того, как он заснул, или он вообще не спал. Но вот он привстал на краю кровати, напрягая все чувства, силясь определить, что — звук или что-то другое? — его разбудило. Старый дом был тих, как городской морг после закрытия, и ничего нельзя было рассмотреть в его просторной комнате, кроме посеребренного лунным светом подоконника и тяжелых темных портьер. Черт знает, кто мог бы спрятаться за такими портьерами, некстати мелькнуло у него в голове. Он поскорее подтянул ноги с пола, отодвинулся к стенке. Там, под кроватью, конечно, конечно, ничего не было, но все-таки…

Что-то белое кралось по полу сквозь лунный свет, приближаясь к нему. Он не издал ни звука, но собрался и был готов к атаке и защите, к маневрам и отступлению. Рэнсом не был, конечно, идеальным героем, но свою репутацию он поддерживал во многом благодаря способности трезво мыслить и ничему не удивляться. Попробуйте как-нибудь поспорить с таким человеком.

Белое существо остановилось и посмотрело на Рэнсома прищуренными желто-зелеными глазами. Это был всего лишь Пушок — флегматичный и добродушный, совсем не настроенный пугать людей. В самом деле, он посмотрел на постепенно приходящего в себя Рэнсома и вопросительно приподнял мохнатую бровь, как бы наслаждаясь его замешательством.

Рэнсом твердо выдержал кошачий взгляд и вытянулся на кровати, не уступая в легкости движений Пушку. «Однако, — сказал он с улыбкой, — ты меня разбудил. Неужели тебя не учили стучаться, когда входишь в чужую спальню?»

Пушок поднял бархатную лапу и лизнул ее алым языком. «Считаешь меня варваром?» — спросил он.

Рэнсом опустил глаза — это был у него единственный признак удивления. С минуту он не мог поверить, что кот заговорил, но в прозвучавшем голосе что-то показалось ему очень знакомым. Конечно, его кто-то разыгрывает!

О, боже, это же просто розыгрыш!

Так-так, надо было еще раз послушать этот голос, чтобы определиться. «Ты, конечно, ничего не говорил, но если сказал, то что именно?» обратился Рэнсом к коту.

— Ты же услышал меня с первого раза, — сказал кот и прыгнул к его ногам на кровать. Рэнсом инстинктивно отодвинулся от зверя. «Да, — ответил он, — вообще-то услышал». Да где же он мог слышать этот голос? Он снова попытался шутить: «Знаешь, тебе бы следовало прислать мне записку, перед тем как приходить».

— Я не признаю этих так называемых достижений цивилизации, — заявил Пушок. Его пушистая шуба была чистой, как на рекламе пуховых одеял, но он опять начал старательно мыться. — Ты мне не нравишься, Рэнсом.

— Спасибо, — усмехнулся удивленный Рэнсом. — Ты мне тоже.

— Почему? — спросил Пушок.

Черт возьми, подумал Рэнсом. Он узнал этот голос и мог гордиться своей наблюдательностью. Это был его собственный голос. Его версия рассыпалась. Он, как обычно, попытался скрыть растерянность под непринужденной болтовней.

— Есть миллион причин, по которым ты мне не нравишься, — заявил он. Впрочем, их можно выразить в двух словах: ты — кошка.

— Я уже, по меньшей мере, дважды от тебя это слышал, — ответил кот. Правда, раньше ты вместо «кошка» говорил «женщина».

— Ты придираешься. Неужели от повторения истина становится менее справедливой?

— Нет, — невозмутимо ответил кот. — Она становится избитой.

Рэнсом расхохотался:

— Даже если бы ты не был говорящим котом, мне с тобой было бы интересно. Пока еще никто не критиковал мое умение вести полемику.

— Просто никто еще не оценил, чего ты на самом деле стоишь. Почему ты не любишь кошек?

Рэнсом словно ждал подобного вопроса, чтобы полились отточенные фразы.

— Кошки, — начал оратор, — несомненно, самые эгоцентричные, неблагодарные и лживые существа на этом, да и на том свете. Порождение Лилит и Сатаны…

Пушок сузил глаза:

— О, знаток древностей, — прошептал он.

— …От обоих родителей они унаследовали худшие черты. И даже их лучшие качества, красота и грация, служат злу. Женщины — самые непостоянные среди двуногих, но даже из них мало кто сравнится в непостоянстве с кошками. Кошки лживы. Они обманчивы, как обманчиво совершенство. Никакое другое существо не двигается с такой совершенной грацией. Только мертвые могут быть так раскованны. И ничто, ничто на свете не превзойдет их несравненного лицемерия.

Пушок фыркнул.

— Котик! Сидит у камина и мурлычет! — презрительно продолжал Рэнсом. Жмурит зеленые глаза, ластится к тем, у кого есть печенка, лосось или валерианка. Пушистый мячик, источник радости, играет с фантиком на ниточке, дети хлопают в ладоши от удовольствия, а ты тем временем оцениваешь своим прагматичным умишком, что ты будешь за это иметь. Укусишь до крови, придушишь, грациозно перешагнешь через жертву, подтолкнешь ее своей мягкой лапкой, а как только она задвигается, снова набросишься. Схватишь в когти, подкинешь, перевернешь и безжалостно вонзишь в нее зубы, выцарапаешь внутренности. Фантик на ниточке. Лицемер!

Пушок зевнул:

— Говоря твоим же языком, все это — типичнейший набор дешевых трескучих фраз, который мои старые уши когда-либо слышали. Триумф заученных экспромтов. Симфония цинизма. Поэма всезнания. Бездарный…

Рэнсом кашлянул. Его глубоко возмущал беспардонный плагиат его любимых фраз, но он еще улыбался. Этот кот, однако, оказался наблюдательной тварью.

— …сборник банальностей, — невозмутимо закончил Пушок. — Послушать тебя, ты хотел бы уничтожить все семейство кошачьих.

— Хотел бы, — сквозь зубы бросил Рэнсом.

— Премного обяжешь, — ответил кот. — Мы бы здорово повеселились, ускользая от тебя и потешаясь над твоими потугами. Людям не достает фантазии.

— О, всемогущее создание, — иронически усмехнулся Рэнсом. — Почему же вы не уничтожите людей, если мы так вам наскучили?

— Думаешь, мы не смогли бы? — парировал Пушок. — Мы могли бы подавить вас и физически, и морально, довести до вырождения всю человеческую породу. Но с какой стати? Все последние тысячелетия вы кормите нас, ухаживаете за нами и не требуете взамен ничего, кроме возможности нами любоваться. Пока вы так себя ведете, отчего же, можете оставаться.

Рэнсом громко расхохотался:

— Очень мило. Но хватит абстрактных рассуждений. Лучше расскажи мне то, что меня интересует. Почему ты можешь говорить и почему пришел побеседовать именно ко мне?

Пушок уселся поудобнее.

— Я отвечу на твой вопрос по Сократу. Сократ был греком. Я начну с твоего последнего вопроса. На что ты живешь?

— Я… Ну, у меня есть кое-какой неплохо вложенный капитал, проценты… — Рэнсом запнулся, впервые не находя слов. Пушок понимающе кивал:

— Выкладывай, говори начистоту, не бойся.

Рэнсом хмыкнул.

— Ну, если тебе надо знать, хотя, похоже ты и так знаешь, я постоянно бываю в гостях. У меня большой запас историй, которые я умею рассказывать. Я презентабельно выгляжу и веду себя, как джентльмен. Иногда мне удается взять взаймы…

— Взять взаймы — значит, собираться отдать, — уточнил Пушок.

— Назовем это «взаймы», — не останавливаясь, продолжил Рэнсом. — И иногда я беру умеренную плату за оказанные услуги.

— Вымогательство, — сказал кот.

— Не будь бестактным. Как бы то ни было, я нахожу жизнь приятной и увлекательной.

— Что и следовало доказать! — торжествующе произнес Пушок. — Ты зарабатываешь на жизнь приятной внешностью и манерами. И я тоже. Ты живешь для себя, и ни для кого более. Ты живешь так, как тебе нравится. И я тоже. Тебя не любит никто, кроме тех, кто тебя содержит. Тобой все восхищаются и тебе завидуют. И мне тоже. Улавливаешь?

— Думаю, что да. Кот, ты приводишь неприличные сравнения. Другими словами, ты считаешь, что я живу по-кошачьи.

— Точно, — ответил Пушок сквозь усы. — Именно поэтому я могу говорить с тобой. Твое поведение и образ мыслей сближают тебя с кошками, твоя жизненная философия — кошачья. Вокруг тебя сильная кошачья аура, она соприкасается с моей, и поэтому мы находим общий язык.

— Я этого не понимаю.

— И я не понимаю. Но это так. Тебе нравится миссис Бенедетто?

— Нет, — Рэнсом ответил сразу и однозначно. — Она совершенно невыносима. Она меня раздражает. Она меня утомляет. Единственная женщина, которая производит это одновременно. Слишком много говорит. Слишком мало читает. Совсем не думает. Истощенно-истеричный склад ума. Лицо похоже на обложку книги, которую никто никогда не хотел читать. Похожа на игрушечную бутылку из-под виски, в которой виски никогда и не наливали. Голос монотонный и грубый. Происходит из заурядной семьи, не умеет готовить, редко чистит зубы.

— Надо же, — проговорил кот, разводя лапами от удивления. — В этом чувствуется доля искренности. Приятно слышать. То же самое я думаю о ней уже несколько лет. Правда, на ее кухню я никогда не жаловался, она для меня покупает специальные продукты. Мне это надоело. Я устал от нее. Я ее возненавидел до предела. Так же, как и тебя.

— Меня?

— Конечно. Ты подражатель. Подделка. Твое происхождение тебе мешает. Ни одно существо, которое потеет и бреется, открывает двери женщинам, одевается в жалкие подобия звериных шкур, не может рассчитывать стать настоящей кошкой. Ты чересчур самонадеян.

— А ты — нет?

— Я — другое дело. Я — кот, и я имею право делать все, что я захочу. Сегодня вечером, когда я тебя увидел, ты мне так опротивел, что я решил тебя убить.

— Что же не убил? Что же… не убиваешь?

— Я не мог, — спокойно ответил кот. — Ты же спал, как кошка… нет, я придумал кое-что позабавнее.

— Да?

— Да, да. — Пушок вытянул переднюю лапу, показывая когти. Подсознательно Рэнсом отметил, что они кажутся очень длинными и сильными. Луна ушла, ночь кончалась, комната заполнялась прозрачно-серым светом.

— Отчего ты проснулся? — спросил кот, перепрыгивая на подоконник. Перед тем, как я пришел.

— Не знаю. От какого-нибудь шума?

— Не совсем, — ухмыльнулся в усы Пушок, взмахнув хвостом. — От прекращения шума. Замечаешь, как сейчас тихо?

Было действительно тихо. В доме не раздавалось ни звука — о, вот он услышал тяжелые шаги горничной, направлявшейся из кухни в комнату миссис Бенедетто, легкое позвякивание чашки. Но в остальном… Внезапно его осенило:

— Старая корова перестала храпеть?

— Перестала, — ответил кот.

Дверь в другом конце холла открылась, послышался негромкий голос горничной, затем звук падающей посуды, самый ужасный крик, какой Рэнсом только слышал, стремительный стук шагов через холл, более удаленный крик, тишина. Рэнсом сорвался с постели.

— Что за чертовщина?

— Это горничная, — ответил Пушок, вылизывая когтистую лапу, но не спуская глаз с Рэнсома. — Она обнаружила миссис Бенедетто.

— Обнаружила?

— Да. Я разорвал ей горло.

— Боже, боже. Почему?!!

Пушок выпрямился, балансируя на подоконнике.

— Чтобы тебя в этом обвинили, — сказал он, мерзко рассмеялся, выпрыгнул в окно и растворился в утренних сумерках.

РАКЕТА МЯУСА

«Прерываем наши передачи. Слушайте экстренное сообщение…».

— Джек! Ну что ты вскинулся как ужаленный? И пепел у тебя сыплется.

— Ох, Айрис, дай послушать.

«…тело, первоначально принятое за комету, продолжает беспорядочный полет в стратосфере, временами снижаясь до…».

— Джек, ты мне действуешь на нервы! Нельзя быть таким рабом радио. Ты бы лучше мне уделял столько внимания…

— Дорогая, я готов все это обсудить и уделять тебе сколько угодно внимания, только после. Ради Бога, дай послушать!!!

«…телям восточного побережья предлагается следить за приближением этого…».

— Айрис, не надо! Щелк!

— Ну, знаешь, это просто невежливо, это уж такое…

— Хватит, Джек Герри! Приемник не только твой, но и мой. Захотела — и выключила, имею полное право.

— Скажи, пожалуйста, а почему тебе понадобилось именно сейчас его выключать.

— Потому что если сообщение важное, его повторят еще сто раз, и ты каждый раз будешь на меня шипеть, а мне это неинтересно, и так все уши прожужжали, хватит. Вечно ты слушаешь какую-то ерунду, которая нас ни капельки не касается. А главное, еще кричишь на меня!

— Ничего я не кричал.

— Нет, кричал! И сейчас кричишь.

— Мама! Папа!

— Молли, детка, мы тебя разбудили…

— Бедный детеныш… эй, а почему ты босиком?

— Сегодня не холодно, пап. А чего там по радио?

— Что-то летит в небе, малышка, я не слышал до конца.

— Спорим, космический корабль!

— Вот видишь, забил ей голову своей научной фантастикой…

— По-твоему, это фантастика? Молли рассуждает куда разумнее тебя.

— А ты рассуждаешь как семилетний ребенок. И… и еще на… настраиваешь ее против ме… меня!

— Ой, мам, ну чего ты плачешь!

И в эту минуту словно какой-то великан сшиб кулаком двухкомнатный мезонин приморского коттеджа и расшвырял обломки по пляжу. Лампы погасли, а снаружи весь берег озарила яркая вспышка голубого слепящего света.

— Джек, милый, ты ранен?

— Мам, у него кровь!

— Джек, родной, скажи хоть слово! Ну, пожалуйста!

— Уф! — послушно отозвался Джек Герри и сел; с него шурша посыпалась дранка и обвалившаяся штукатурка. Обеими руками он осторожно взялся за голову и присвистнул:

— Дом рухнул.

— Не совсем, милый. — Жена обняла его, попыталась стряхнуть пыль с его волос, погладила по затылку. — Я… мне страшно, Джек.

— Страшно? — Он неуверенно огляделся; в комнату едва сочился лунный свет, все казалось смутным. И вдруг затуманенный взгляд наткнулся на яркое сияние в самом неожиданном месте. Он стиснул руку Айрис. — Верх снесла… — выговорил он хрипло и, шатаясь, через силу поднялся на ноги. — Комнату Молли… Молли!

— Я тут, пап. Ой! Ты меня раздавишь!

— Счастливая семейка, — дрожащим голосом сказала Айрис. — Проводим лето в тихом домике у моря, чтобы папочка без помех писал статьи о технике, а мамочка успокаивала нервы… Телефона нет, до кино сто лет добираться, а теперь еще крыша улетела. Джек… Что это в нас попало?

— Одна из тех самых штук, про которые ты не желаешь слушать, — язвительно ответил Джек. — Ты же их не признаешь, потому что они нас никак не касаются. Припоминаешь?

— Это про нее говорили по радио?

— Возможно. Давай-ка выберемся отсюда. Пожалуй, дом еще рухнет па нас или сгорит, мало ли.

— И-нас-у-бьет! — пропела Молли.

— Замолчи, Молли! Айрис, я пойду погляжу, что к чему. А ты бы присмотрела место, где можно поставить палатку… если только я ее отыщу… Тише, Молли!

— А я молчу. Мя-а-у!

— Разве это не ты мяукаешь?

— Не я, пап, честно!

— Как будто кошку придавило, — сказала Айрис. — Только откуда тут взяться кошке? Они умные, они сюда не полезут.

Уу-ууа-ау!

— Ну и воет, прямо жуть берет!

— Джек, это не кошка… Мммм-ау, ммммм… ммм.

— Не знаю, что там за зверь, но уж, наверно, не очень большой, если он так мяукает, — сказал Джек. — И совершенно нечего трусить.

Он сжал локоть Айрис, потом осторожно перешагнул через груду обломков и начал всматриваться. Молли полезла туда же.

Вой больше не повторялся, и за пять минут они ни до чего не доискались. Джек вернулся к жене, она шарила среди обломков и мусора в гостиной, бесцельно поднимала и расставляла опрокинутые стулья.

— Я ничего не нашел…

— Ух!!!

— Молли! Что такое?

Молли копошилась в кустах у самого дома.

— Ой… ой, пап, иди скорей!

Это прозвучало так, что отец стремглав выбежал наружу. Молли стояла вся вытянувшись в струнку и старалась запихнуть себе в рот оба кулака разом. А у ее ног лежал на земле человек с кожей серебристо-серого цвета; рука у него была сломана, он поглядел на Джека и замяукал.

«…Военно-морское министерство дало отбой тревоги. Пилот почтового самолета сообщил, что неизвестный предмет скрылся в зените. В последний раз его заметили в восемнадцати милях восточнее Норманди-Бич, штат Нью-Джерси. По сообщениям из этого района, он летел очень медленно, издавая громкий свистящий звук. Хотя несколько раз неизвестный предмет снижался до каких-нибудь четырех-пяти футов над землей, по имеющимся сведениям, никакого ущерба он не причинил. Расследование продолжа…».

— Надо же, — фыркнула Айрис, выключая транзистор. — Это называется «никакого ущерба».

— Угу. И раз никто не видел, как эта штука ударила в наш дом, значит, никакие расследователи сюда не явятся. Так что смело можешь удалиться в палатку и залечь, никто не пристанет к тебе с вопросами.

— Ложиться спать? Ты с ума сошел, спать в тоненькой палатке, когда тут валяется это чудовище и мяукает?

— Ну, что ты, мам! Он больной. Он никого не тронет. Они сидели у веселого костра, который разожгли дранкой с крыши. Джек без особого труда поставил палатку. Серебристо-серый человек дремал, растянувшись поодаль в тени, и порой тихонько стонал.

— Обожаю, когда ты болтаешь глупости, лапочка, — усмехнулся Джек, глядя на Айрис. — До чего ловко ты ему вправила руку, любо-дорого было смотреть. Пока ты с ним нянчилась, ты вовсе не думала, что он чудовище.

— Вот как? Может быть, чудовище — не то слово. Знаешь, Джек, у него в предплечье только одна кость.

— Что? Чепуха, дружок. Наука такого не допускает. Тут нужно гибкое сочленение, иначе кисть не будет подвижной.

— Кисть у него подвижная.

— Посмотрим, — пробормотал Джек, взял фонарик и направился к распростертой на земле долговязой фигуре.

В луче фонаря мигали серебристо-серые глаза. Какие-то они были странные. Джек посветил фонарем поближе. В луче зрачки были не черными, а темно-коричневыми. И очень узкими — просто еле заметные щелочки, сдавленные с боков точно у кошки. Джек перевел дух. Потом осветил тело лежащего. Надето на него было что-то вроде широченного купального халата, ярко-синее, с желтым поясом. У пояса — пряжка: но виду словно две пластинки желтого металла лежат рядом, совершенно непонятно, как они скреплены. Просто держатся вместе — и все. Когда они нашли этого человека и он сразу лишился чувств, Джеку пришлось пустить в ход всю свою силу, чтобы разделить эти пластинки.

— Айрис!

Она поднялась и подошла.

— Не мешай бедняге, пускай спит.

— Айрис, какого цвета был его балахон?

— Красный с… да он синий!

— Теперь синий. Айрис, что за чертовщина такая на нас свалилась?

— Не знаю… не знаю. Какой-то несчастный сбежал из приюта для… для…

— Для кого?

— Я почем знаю? — огрызнулась Айрис. — Наверно, если вот такие родятся, их куда-нибудь отдают.

— Люди такими не родятся. Айрис, он не урод. Просто совсем другой.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Сама не знаю почему, но понимаю. Только вот что я тебе скажу… — она запнулась и молчала так долго, что Джек в недоумении обернулся. Айрис медленно докончила:

— Он такой странный, такой безобразный, я должна бы его бояться, но… я не боюсь.

— А я тоже не боюсь!

— Молли, ложись сейчас же! Молли скрылась в палатке. Серый человек замяукал.

— Чего ты, приятель?

Здоровой рукой человек потрогал стянутое лубками предплечье.

— Ему больно, — сказала Айрис, опустилась на колени подле раненого и отвела его руку от повязки.

Он не сопротивлялся, только лежал и смотрел на Айрис, щуря страдающие глаза.

— У него шесть пальцев, — сказал Джек, опустился на колени рядом с женой и осторожно взял запястье раненого. И удивленно присвистнул:

— Еще какая подвижная кисть!

— Дай ему аспирина.

— Это мысль… Постой-ка, — Джек озадаченно выпятил губу. — Думаешь, можно?

— А почему нет?

— Мы же не знаем, откуда он. Понятия не имеем, какой у него обмен веществ. Мало ли, как на него могут подействовать наши лекарства.

— Он… то есть как это — откуда?

— Айрис, дай ты себе труд хоть немного подумать, — с досадой сказал Джек. — Не станешь же ты и теперь закрывать глаза на очевидное и уверять, что этот человек с нашей Земли! Что ты, анатомии не знаешь? Где ты видела уродов с такой кожей и с такими костями? А эта пряжка? А одежда? Что это за материя? Будет тебе, право. Не цепляйся за старые предрассудки, шевельни мозгами, сделай милость.

— Ах, оставь! Этого просто не может быть!

— Вот так же рассуждали до Хиросимы… Так рассуждал в старину какой-нибудь воздухоплаватель, сидя в корзине аэростата, когда ему толковали про аппараты тяжелее воздуха. Так рассуждали…

— Ну, довольно, Джек! Я знаю все, что ты скажешь. Поспал бы лучше, сколько осталось до утра. А угодно философствовать — пожалуйста. Все, что ты говоришь, относится к людям. Покажи мне любой новый пластик, новый металл, новую невиданную машину, пускай я в них ничего не пойму, но они не вызовут у меня противодействия, потому что их изобрели люди. А этот… этот человек или уж не знаю кто…

— Понимаю, — сказал Джек мягче. — Это страшно, потому что чужое, а где-то в глубине души у нас всегда сидит: чужое — значит, опасное. Поэтому мы с чужими ведем себя лучше, чем с друзьями… и все-таки, по-моему, не стоит давать этому серому аспирин.

— Но он дышит тем же воздухом, что и мы. И в пот его бросает. И говорить он, наверно, умеет…

— Пожалуй, ты права. Что ж, надо попробовать, может, хоть немного снимет боль. Дай ему только одну таблетку.

Айрис отошла к колонке, налила воды в алюминиевый стаканчик. Опустилась на колени подле своего пациента и, одной рукой поддерживая серебристую голову, осторожно сунула ему в рот таблетку аспирина и поднесла к губам стакан. Он жадно выпил воду и вдруг весь обмяк.

— Ах, черт… вот этого я и опасался! Айрис приложила ладонь к груди больного — послушать сердце.

— Джек!!!

— Неужели он… что с ним, Айрис?

— Нет, не умер. Но послушай…

Джек приложил рядом свою ладонь. Сердце билось тяжело, медленно каких-нибудь восемь ударов в минуту. А за этими размеренными ударами, совершенно не в такт, частили другие — резкие, страшно быстрые, должно быть, около трехсот в минуту.

— У него какой-то сердечный приступ, — сказал Джек.

— Да, и с двумя сердцами сразу!

Неожиданно этот странный человек вскинул голову и испустил протяжный, пронзительный, с переливами вой. Глаза распахнулись во всю ширь, в них трепетала, то затягивая, то вновь открывая зрачок, прозрачная пленка. Он лежал совершенно неподвижно и все вопил, захлебывался криком. И вдруг схватил руку Джека и поднес к губам. Молнией сверкнул острый светло-оранжевый язык, дюйма на четыре длиннее, чем полагается, и лизнул ладонь. Потом удивительные глаза закрылись, вопли перешли в слабое хныканье, а там и вовсе утихли, и он мирно свернулся калачиком.

— Уснул, — сказала Айрис. — Ох, надеюсь, мы ничего плохого не натворили.

— Что-то мы с ним явно сотворили. Будем надеяться, что это не очень опасно. Во всяком случае, рука его сейчас не мучает. А мы того и добивались.

Айрис подложила подушку под серую, непривычной формы голову, проверила, удобно ли незнакомцу лежать на надувном матрасе.

— Какие у него красивые усы, — сказала она. — Совсем серебряные. С виду он очень старый и мудрый, правда?

— Вроде филина Иди ложись.

Джек проснулся рано; ему снилось, что он с зонтиком вместо парашюта выбросился из летающего мотоцикла и, пока падал, зонтик обратился в леденец на палочке. Он приземлился среди острых зубчатых скал, но они спружинили мягко, как губка. Его тотчас окружили русалки, очень похожие на Айрис, кисти рук у них были в форме шестеренок. Но во сне ему было все нипочем. Проснулся он улыбаясь, необычайно веселый и довольный.

Айрис еще спала. Где-то звонко смеялась Молли. Джек сел, огляделся раскладушка Молли была пуста.

Тихонько, стараясь не разбудить жену, он сунул ноги в шлепанцы и вышел из палатки.

Молли стояла на коленях напротив странного гостя, а он сидел на корточках и…

Они забавлялись детской игрой в ладоши: кто не успеет отдернуть руку, получает шлепок.

— Молли!!!

— Да, пап?

— И не совестно тебе? Ведь у него сломана рука!

— Ой, я забыла! Ты думаешь, ему больно?

— Не знаю. Очень может быть, — сердито сказал Джек Герри. Он подошел к гостю, взял его за здоровую руку. Тот поднял голову и улыбнулся. Очень славная, обаятельная у него оказалась улыбка. А зубы — острые, до странности редко расставленные.

— Иии-у мау мадибу Мяус, — сказал он.

— Это его так зовут, — живо пояснила Молли, наклонилась и потянула пришельца за рукав:

— Мяус! Эй, Мяус! И ткнула себя пальцем в грудь.

— Мооли, — сказал Мяус. — Мооли Геери.

— Видишь, пап, видишь? — в восторге закричала Молли. И ткнула пальцем в отца:

— А это папа. Па-па.

— Баа-ба, — сказал Мяус.

— Не так, глупый! Папа!

— Баба.

— Да папа же!

Джек, тоже увлекшись, показал на себя пальцем:

— Джек Герри!

— Шек Герц, — повторил пришелец.

— Недурно. Молли, он просто не выговаривает «п» и «ж». Это еще не так плохо.

Джек осмотрел лубки. Айрис очень толково их наложила. Поняв, что вместо двух костей — локтевой и лучевой, как должно быть у обыкновенного человека, у Мяуса только одна, Айрис закрепила ее в нужном положении при помощи двух дощечек вместо одной. Джек усмехнулся. Умом Айрис не допускает самого существования Мяуса; но как нянька и сиделка она не только признала его странную анатомию, но и вышла из положения.

— Наверно, он очень вежливый, — сказал Джек смущенной дочери. — Раз тебе вздумалось играть с ним в шлепки, он будет терпеть, даже если ему больно. Не надо пользоваться его добротой, пичуга.

— Не буду, пап.

Джек развел костер, и, когда из палатки вышла Айрис, на перекладине из свежесрезанных палок уже бурлила в котелке вода.

— Понадобилось стихийное бедствие, чтобы ты взялся готовить завтрак, проворчала жена, стараясь скрыть довольную улыбку. — Как наш больной?

— Процветает. Они с Молли утром состязались в шлепки-ладошки. Кстати, балахон на нем опять стал красный.

— Слушай, Джек… Откуда он взялся?

— Я еще не спрашивал. Когда я научусь мяукать или он научится говорить, может быть, мы это выясним. Молли уже дозналась, что его зовут Мяус. — Джек усмехнулся. — А он меня зовет Шек Герц.

— Вот как? Он шепелявит?

Айрис занялась стряпней, а Джек пошел осматривать дом. Все оказалось не так уж плохо — честь и слава нелепой постройке. Мезонин в две комнатки, видимо, надстроенный позже, попросту насадили сверху на старый одноэтажный домишко. Старая крыша, обнажившаяся после того, как слетела сбитая на скорую руку верхотура, выглядела вполне сносно. Они с Айрис прекрасно разместятся в гостиной, а постель Молли можно поставить в кабинете. В гараже есть инструмент и доски, денек выдался теплый и безоблачный, и Джек Герри, как всякий литератор, радовался тяжелой работе, за которую не заплатят ни гроша, — лишь бы только не писать. К тому времени, когда Айрис позвала его завтракать, он почти очистил крышу от обломков и составил план действий. Главное — перекрыть дыру там, где еще недавно была лестничная площадка, да еще проверить крышу, не протекает ли. Ну, это мигом покажет первый же хороший дождь.

— А как быть с Мяусом? — спросила Айрис, подавая мужу благоухающую яичницу с ветчиной. — Вдруг от нашего меню с ним опять случится припадок?

Джек посмотрел на гостя. Сидя по другую сторону костра, бок о бок с Молли, тот круглыми глазами уставился на еду.

— Сам не знаю. Дадим немножко, пусть попробует. Мяус одним духом проглотил «пробу» и жалобно взвыл, прося добавки. Он уплел и вторую порцию, — а когда Айрис отказалась жарить еще яичницу, кинулся на подсушенный хлеб с джемом. Каждое новое блюдо он сперва пробовал очень осторожно: отщипнет крошку-другую, мигнет раза два и потом уплетает за обе щеки. Единственным исключением оказалось кофе. Хватило одного глотка. Он поставил чашку на землю и с величайшей осторожностью перевернул ее вверх дном.

— Ты сумеешь с ним поговорить? — спросила вдруг Айрис.

— Он умеет говорить со мной, — объявила Молли.

— Это я слышал, — сказал Джек.

— Да нет, я не про то! — горячо запротестовала Молли. — Я ничего не разберу, что он лопочет.

— А про что же ты?

— Я… я не знаю, мама. Просто… просто он мне говорит, вот и все.

Джек и Айрис переглянулись.

— Наверно, это какая-то игра, — сказала Айрис. Джек покачал головой и внимательно поглядел на дочку, будто видел ее впервые. Но не нашелся, что сказать, и встал.

— По-твоему, дом можно залатать?

— Ну конечно!

Молли и Мяус пошли за ним по пятам к дому и, стоя рядышком, во все глаза смотрели, как он поднимается по приставной лестнице.

— Пап, ты чего делаешь?

— Обвожу края этой дыры, где лестница выходит прямо под ясное небо. А потом подровняю края пилой.

— А-а.

Джек наскоро очертил куском угля квадрат, обрубил топориком, где можно было, торчащие углы и зазубрины и огляделся в поисках пилы. Пила осталась в гараже. Он спустился по приставной лестнице, взял пилу, снова вскарабкался наверх и начал пилить. Через двадцать минут пот лил с него в три ручья. Джек устроил передышку: спустился вниз, к колонке, подставил голову под струю, закурил сигарету и опять полез на крышу.

— Почему ты не прыгаешь туда и обратно? Работа кровельщика оказалась тяжелой, и день — жарче, чем думалось полчаса назад, а пыл Джека — обратно пропорционален обоим этим обстоятельствам.

— Не говори глупостей, Молли, — проворчал он.

— Но Мяус хочет знать!

— Вон что. Скажи ему, пускай сам попробует. Он снова взялся за работу. Через несколько минут, когда он разогнулся, чтобы перевести дух, Молли с Мяусом нигде не было видно. «Наверно, пошли в палатку и путаются под ногами у Айрис», — подумал он, берясь за пилу.

— Папа.

К этому времени у папы с непривычки отчаянно ломило руку и плечо. Пила то увязала в мягкой древесине, то шла вкось. И он спросил с досадой:

— Чего тебе?

— Мяус говорит, иди сюда. Он тебе что-то покажет.

— Что покажет? Мне сейчас некогда играть, Молли. И пусть Мяус подождет, сперва надо починить крышу.

— Но это же для тебя!

— Что именно?

— Та штука на дереве.

— А, ладно.

Движимый не столько любопытством, сколько ленью, Джек слез с крыши. Внизу у лестницы ждала Молли. Мяуса не было.

— Где он?

— Под деревом, — с необычайной кротостью сказала Молли и взяла отца за руку. — Идем. Это близко.

Она повела его вокруг дома, потом — через ухабистую, шишковатую полосу земли, из вежливости именуемую дорогой. По ту сторону дороги лежало поваленное дерево. Джек оглянулся и увидел, что по прямой линии между упавшим деревом и проломленной крышей его дома есть и другие сломанные деревья; словно что-то сорвалось с неба и промчалось наискось, задевая вершины, постепенно опускаясь. А потом снесло верх его дома и опять взмыло ввысь, все выше… куда?

Минут десять они шли дальше и дальше в лес, порой огибая обломанную ветвь или снесенную напрочь верхушку дерева, и наконец увидели Мяуса — он стоял, прислонясь к стволу молодого клена. Мяус улыбнулся им, показал пальцем на вершину клена, на свою руку, потом на землю. Джек озадаченно смотрел на него.

— Он свалился с этого дерева и сломал руку, — сказала Молли.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, просто это так было.

— Очень приятно. А теперь можно мне вернуться к работе?

— Он хочет, чтоб ты достал эту штуку!

Джек поднял голову. В развилке ветвей, примерно в двух третях высоты клена, что-то блестело — палка длиной около пяти футов с какими-то обтекаемой формы придатками на концах вроде топливных баков на крыльях самолета.

— Это еще что такое?

— Не знаю… не могу объяснить. Он мне говорил, только я все равно не знаю. Но это для тебя, чтобы ты не… не… — Молли оглянулась на Мяуса. Серебряные усы пришельца словно бы распушились — ..чтоб не надо было столько лазить по лестнице.

— Молли… а как ты это поняла?

— Просто он мне сказал. Ох, пап, не злись. Честное слово, не знаю, как. Просто он сказал, вот и все.

— Хоть убей, не понимаю, — пробормотал Джек. — Ну, ладно. А для чего мне эта штука с дерева? Чтобы тоже сломать руку?

— Сейчас не темно.

— То есть?

Молли пожала плечами:

— Спроси его.

— А, кажется, дошло. Он упал с дерева, потому что было темно. Он думает, я могу влезть и достать эту штуку и ничего со мной не стрясется, потому что сейчас светло и видно, куда лезешь… А все-таки, чего ради мне доставать эту штуку?

— Э-э… чтоб ты мог прыгать с крыши.

— Глупости. Впрочем, надо ее разглядеть. Поскольку его корабль улетел, нам больше не по чему судить об их технике… Разве еще по одежде…

— А какая это техника?

— Троюродная тетушка потехе. Ну, старт! Джек уцепился за нижний сук и подтянулся. Ему уже много лет не приходилось лазить на деревья, и теперь, осторожно высматривая, за какую ветку дальше хвататься, он мельком подумал, что существуют, наверно, более удобные способы набирать высоту. Хотя бы эскалатор. И почему это при деревьях не растут эскалаторы?

Клен начал вздрагивать и качаться под его тяжестью. Джек глянул было вниз и тут же решил больше этого не делать. Глянул вверх — и с удовольствием убедился, что цель уже совсем близка. Взобрался еще на три фута и ужаснулся тому, как до нее далеко, потому что ветки тут были совсем тонкие. Весь извиваясь, он вскарабкался еще немного, протянул руку, пальцы его скользнули по блестящей палке. Он заметил, что близко к ее середине с двух сторон укреплено по кольцу, достаточно широкому, чтобы продеть руку до плеча. Одно кольцо наделось па сук. Джек напрягся так, что едва не лопнули мышцы, еще чуть подтянулся одной рукой, а другой ухватил кольцо.

Подтягиваться одной рукой не так-то просто. Джек почувствовал, что непривычные мышцы слабеют. Он повис уже на обеих руках и своей тяжестью сдернул зацепившееся кольцо. Вокруг радостно затрещали ломающиеся ветки. Падая, Джек прикусил язык. Невольно он продолжал сжимать блестящую штуковину, хоть она и соскочила с того сука. Он падал и всем существом ждал: вот сейчас рухнет наземь и переломает себе все кости.

Ничего подобного не случилось. Сперва он падал камнем, а потом непонятная штука, которую он все еще сжимал в руке, придержала его. Он подумал, что каким-то чудом она опять зацепилась. Ничего подобного! Он опускался плавно, наподобие пушинки одуванчика, свисая с блестящей штуки, которая невесть как и почему держалась в воздухе. Два веретенца, торчащие под прямым углом по концам палки, тоненько, негромко свистели. Джек поглядел вниз, смахнул пот, катившийся со лба, поглядел еще. Мяус расплылся в счастливой улыбке, Молли рот раскрыла от изумления.

Чем ниже, тем медленней он опускался. Кажется, вечность миновала, пока он наконец блаженно ощутил под ногами твердую почву, и тут ему пришлось встать и с некоторым усилием притянуть палку книзу. Она поддалась не вдруг, точно электрический тормоз на вихревых токах. Под веретенцами, пристроенными по концам, плясали и кружились сухие листья.

— Ой, пап, до чего здорово!

Джек дважды с трудом глотнул — в горле пересохло — и вернул на место вылезшие на лоб глаза.

— Угу. Забавно… — насилу выговорил он.

Подошел Мяус, взял у него из рук палку и отпустил. Оставаясь в строго горизонтальном положении, она медленно снизилась и легла наземь. Мяус показал на палку, на дерево и ухмыльнулся.

— Прямо как парашют! Вот здорово!

— Держись от этой штуки подальше, — сказал Джек, услыхав в голосе дочери хорошо знакомые нотки. — Кто знает, что это такое. Еще взорвется, — мало ли.

И с опаской покосился на загадочную палку. Она мирно лежала на земле, наконечники больше не свистели. Мяус вдруг наклонился и одной рукой высоко поднял ее. Потом преспокойно поджал ноги и повис. Палка бережно опустила его и усадила наземь, в вихрь крутящихся листьев, потому что, едва он ее поднял, из веретенец на концах снова ударили воздушные струи.

— В жизни не видал такого дурацкого механизма. Ну-ка, посмотрим…

Палка парила на уровне его пояса. Джек нагнулся и стал разглядывать одно веретенце. Оно заканчивалось маленьким круглым отверстием, затянутым мельчайшей сеткой. Джек протянул было руку. Мяус поспешно перехватил ее и покачал головой. Видимо, соваться ближе к этим наконечникам было небезопасно. И вдруг Джек Герри понял: это какие-то крохотные, но мощные реактивные двигатели. Если их мощности хватило, чтобы выдержать вес взрослого человека, то, конечно, тяга у них бешеная: наверно, из ладони просто выхватит кусок, пробьет сквозную дыру, точно огромным компостером в билете.

Но что управляет этим аппаратом? Каким образом подъемная сила его соразмеряется с весом груза и с высотой? Без особого удовольствия Джек припомнил, что с клена он поначалу падал очень быстро, а чем ближе к земле, тем медленней. Но когда Мяус поднял палку над головой, она тотчас удержала его на весу и опустила медленно и осторожно. И потом… откуда такая устойчивость? Почему эта штука не перевернется и не врежется вместе с пассажиром в землю?

— С возрастающим почтением Джек посмотрел на Мяуса. Видно, там, откуда он явился, наука ушла далеко вперед.

Вот если бы разузнать у гостя поподробнее об их технике… Но еще удастся ли его понять? Правда, Молли как будто нашла с ним общий язык.

— Он хочет, чтобы ты взял это па крышу, — сказала Молли.

— Как же этот выходец из сочинений Каттнера мне поможет?

Мяус мигом перехватил «палку», поднял, нырнул под нее и продел руки в кольца, так что она легла ему на спину как коромысло. Потом он огляделся, стал лицом к просвету среди деревьев и на глазах у ошеломленной публики подскочил вверх футов на тридцать, описал в воздухе широкую дугу и мягко приземлился за добрых двадцать ярдов от Джека с Молли.

Молли запрыгала на одном месте и захлопала в ладоши, она даже онемела от восторга. Джек Герри тоже не находил слов…

Мяус стоял и ждал их, улыбаясь своей милой, покоряющей улыбкой. А когда они подошли совсем близко, опять подскочил, взмыл вверх и плавно полетел дальше к дороге.

— Ну что с ним делать? — пробормотал Джек. — К кому с этим пойдешь и как про это расскажешь?

— Пап, давай оставим его у нас! Он ведь ручной! Джек взял ее за руку, и они пошли вдогонку серебряно-серому человеку, который опять и опять взлетал и парил впереди. Ручной! Пришелец из какого-то чужого мира, из какой-то неведомой цивилизации и уж, конечно, выдающийся пилот и ученый, ведь заурядная личность едва ли совершила бы такое путешествие. Как он сюда попал? Быть может, он только прокладывал путь и за ним придут другие? Или… или он единственный, кто уцелел, последний из всего своего народа? Откуда он — с Марса, с Венеры?

Они так и не догнали его, пока не подошли к дому. Он стоял возле приставной лестницы. Странный летательный аппарат мирно лежал на земле. Мяус с увлечением подбрасывал мячик Молли. Увидав отца с дочерью, он отшвырнул мячик, подобрал с земли свой аппарат, пристроил за плечи, подпрыгнул и взлетел на крышу.

— Иии-йю-у — сказал он с выражением и, даже не обернувшись, не глядя, прыгнул с крыши. «Коромысло» так надежно держалось в воздухе, что пока Мяус опускался, его долговязое тело раскачивалось взад и вперед.

— Очень мило, — сказал Джек. — Впечатляющее зрелище. А теперь мне пора браться за дело.

И он направился к лестнице.

Мяус бросился за ним, схватил за руку; он хныкал и присвистывал, пытаясь что-то объяснить на своем непонятном языке. Потом взял «коромысло» и протянул Джеку.

— Он хочет, чтоб ты прыгнул с этой леталкой, сказала Молли.

— Нет, спасибо, — сказал Джек (у него слегка закружилась голова — отзвук ощущений, испытанных недавно на дереве). — Уж лучше я поднимусь по лестнице.

И взялся рукой за ступеньку.

Мяус, подпрыгивая от досады, метнулся мимо него и опрокинул лестницу. Падая, она ударилась о ящик и заодно больно стукнула Джека по щиколотке.

— Пап, ты лучше прыгни с этим… с летательным поясом.

Джек посмотрел на Мяуса. Серебряный человек глядел так приветливо, как только можно при такой странной физиономии; а потом, разумно ли перечить доставим ему это удовольствие… Для начала у вас под ногами твердая почва, и не беда, если эта фантастическая штука не сработает. А если свалится с крыши… в конце концов дом не такой уж высокий.

Рассудив так, Джек продел руки в кольца. Мяус показал пальцем на него, на крышу и слегка подпрыгнул. Джек набрал полную грудь воздуха; старательно нацелился и, от души надеясь, что аппарат не сработает, прыгнул.

Он взвился вверх совсем близко к дому… чересчур близко. И с треском ударился о карниз ногой, тем самым местом, по которому его уже хлопнула упавшая лестница. Но это почти не замедлило взлета. Мгновение Джек не дыша парил высоко над крышей, потом начал спускаться. Он отчаянно болтал ногами в надежде найти точку опоры на дальнем конце крыши. Но промахнулся — самую малость. И только изо всей силы ударился все тем же местом, той же злополучной щиколоткой о карниз по другую сторону крыши. Он снижался и яростно сыпал проклятиями и, наконец, стал обеими ногами… в корзину с только что выстиранным бельем. Айрис как раз повесила что-то на веревку, обернулась — и они очутились лицом к лицу.

— Джек! Что ты здесь делаешь? Грязными ногами — прямо на белье…

Он хотел отскочить и сейчас же очутился в воздухе. На этот раз ему больше повезло. Он перемахнул через крыло дома, где помещалась кухня, и опустился на землю возле Молли и Мяуса.

— Пап, ты прямо как птица!

Из-за угла появилась Айрис. Пока он продирался сквозь хаос в гостиной к парадной двери, до него донесся радостный возглас Молли:

— Папа побежал вон туда!

Джек прыгнул. На сей раз он рассчитал безошибочно и легко перемахнул через дом, хотя чуть было не уселся верхом на веревку с бельем. Когда из дома, задыхаясь, выбежала разъяренная Айрис, Джек усердно развешивал мокрые простыни.

— Ты что делаешь? — спросила она голосом, не предвещавшим ничего доброго.

— Да вот, помогаю тебе развесить белье, дорогая.

— Что это за… штука у тебя на спине?

— Еще одно доказательство того, что изобретения научной фантастики вездесущи, — учтиво объяснил Джек. — Сие есть многоканальный, действующий в трех измерениях переносчик массы, или так называемый палкошют. С его помощью я могу парить чайкой, избегая земных трево!..

Айрис не выдержала и расхохоталась.

Джек вздохнул с облегчением:

— Извини, родная. Я совсем одурел от страха, — пока болтался на этой штуке. Я просто не заметил корзины, а если бы и заметил, наверно, не сумел бы свернуть в сторону.

— А что это такое, Джек? Как оно действует?

— Понятия не имею. На концах что-то вроде ракетных двигателей. Когда солидный груз тянет к земле, они работают вовсю. Чем ниже, тем сильнее. А когда тяжесть ослабевает, они сбавляют обороты. Как это получается, отчего, на какой энергии они работают — в толк не возьму. С виду они просто верхним концом всасывают воздух, а из нижнего выбрасывают его сильной струей. Да, и еще: как эту палку ни верти, они всегда направлены вниз.

— Откуда ты ее взял?

— Снял с дерева. Это аппарат Мяуса. Видно, Мяус на нем спускался, как на парашюте. Пока спускался, одно кольцо наделось на сук и аппарат соскользнул, а Мяус упал и сломал руку.

— Что мы будем с ним делать, Джек?

— Ума не приложу. Не в цирк же его продать. — Джек помолчал в раздумье. Безусловно, у него есть много такого, что очень пригодилось бы людям. Да что там, один этот аппарат может преобразить весь мир! Нет, ты послушай: я вешу сто семьдесят фунтов. Я свалился на эту штуку совершенно неожиданно, когда сорвался с дерева, — и она тут же меня удержала. Судя по виду, Мяус весит еще больше моего. И она удержала его на весу, когда он просто поднял ее над головой и поджал ноги. Тогда, значит, этот аппарат или такой же, но покрупнее, может служить двигателем для самолета, а пожалуй, и этаким самолетным парашютом при аварии. А если и нет, так уж наверняка мощности этих маленьких двигателей хватит, чтобы вращать турбину.

— И белье эта штука стирать будет? — хмуро спросила Айрис.

— Вот это я и имею в виду! Штука легкая, портативная, мощность прямо баснословная — конечно же, она будет стирать. И заменит моторы, и генераторы, и… Айрис, что полагается делать, когда на тебя свалится открытие такой важности?

— Пожалуй, надо позвонить в какую-нибудь газету.

— И чтоб сюда заявилось сто тысяч зевак и любопытных, и конгресс начнет расследование и еще невесть что? Брр!

— А может, посоветуешься с Хемфри Зинсером?

— Черт возьми, ты попала в самую точку! Хемфри наверняка сообразит, что делать. Сейчас к нему съезжу.

— Ничего подобного! Не починив крышу? Пока ты обернешься, будет уже темно.

Меньше всего Джеку хотелось лезть сейчас на крышу и подпиливать ощеренные края треклятой дыры. Но приходилось считаться еще и с логикой, и с угрозой в голосе Айрис. Он вздохнул и отошел, бормоча себе под нос, что счастливейший и ни с чем не сравнимый в истории человечества шаг вперед откладывается из-за женской прихоти. Он совсем позабыл, что на плечах у него высотонаборный аппарат Мяуса, и только первые два шага прошел по земле. Айрис неудержимо расхохоталась, глядя, как он неуклюже вышагивает по воздуху. Наконец он вернулся на твердую почву, стиснул зубы и с легкостью махнул на крышу.

— Доберись-ка до меня теперь! — поддразнил он и взялся за пилу.

За работой он не сразу обратил внимание на шум внизу.

— Ба-аба! Мр-рру эллю-у… Он со вздохом отложил пилу.

— Что у вас там?

— Мяус хочет свой летательный пояс!

— Джек оглядел крышу, примыкающий к дому невысокий сарай и решил, что хоть он и достиг солидного возраста, но еще способен слезть отсюда и без лестницы. Он взял реактивное «коромысло» и сбросил вниз. Оно падало, держась в воздухе строго горизонтально; ничуть не быстрей и не медленней, чем в тот раз, когда он сам на нем спускался. Мяус подхватил «коромысло», ловко продел в кольцо сломанную руку, потом здоровую и прыгнул на крышу к Джеку.

— Что скажешь, приятель?

— Уо-он йю-у у ни.

— Вполне разделяю ваши чувства. Джек понимал: серебристый человек пытается что-то объяснить, но как тут поможешь? Он ответил широкой улыбкой и снова взялся за пилу. Мяус отобрал пилу и швырнул с крыши, старательно примерясь, чтобы не задеть Молли.

— Это еще зачем?

— Деллийюу хини, — сказал Мяус. — Бенто дее нюминью ххэ. — И показал на «летательный пояс» и на дыру в крыше.

— По-твоему, лучше мне не работать, а улететь на этой штуке? Верно, брат. Но, боюсь, придется мне все-таки…

Мяус повел рукой вокруг дыры в крыше, потом опять показал на свой аппарат, на один из ракетных наконечников.

— Не понимаю, — сказал Джек.

Мяус, видимо, уловил смысл сказанного, и на подвижном лице его мелькнуло изумление. Он опустился на колени, сбоку взялся здоровой рукой за один из ракетных моторчиков, нажал два крохотных штифта — и кожух раскрылся. Внутри оказалось очень компактное, наглухо закрытое и с виду необыкновенно простое устройство — должно быть, это и был двигатель. Видимо, он ничем больше не закреплялся. Мяус вынул его и протянул Джеку. Величиной и формой эта штука походила на электрическую бритву. Сбоку была кнопка. Мяус показал на нее, нажал что-то сзади, потом повернул руку Джека так, чтобы маленький механизм был направлен в сторону от них обоих. Готовый к чему угодно — что вовсе ничего не произойдет или, напротив, вырвется «ослепительная вспышка яростной, всесжигающей энергии», столь милая сердцу писателей-фантастов, — Джек нажал кнопку.

Машинка засвистела, и отдача мягко вжала ее в ладонь Джека.

— Прекрасно, — сказал Джек. — А что же с этим делать «3 Мяус показал на то место, где пилил Джек, потом на машинку.

— Вот оно что, — сказал Джек. — Он нагнулся, нацелил машинку туда, где кончался распил, и нажал кнопку. Снова свист, легкая равномерная отдача — и доску прорезала тонкая черта. Разрез был вдвое тоньше того, что оставила пила, чистый, ровный и, пока у Джека не дрогнула рука, безукоризненно прямой. Над крышей поднялось и развеялось по ветру облачко тончайшей древесной пыли.

На пробу Джек поднес машинку ближе к доске, потом отвел подальше. Выяснилось: чем ближе, тем тоньше разрез. Чем дальше отводить руку, тем шире разрез и тем медленнее режет машинка, а примерно в восемнадцати дюймах от доски она совсем перестает резать. Вот это здорово! Джек быстро обошел дыру кругом и подровнял края. Мяус смотрел и улыбался до ушей. Джек широко ухмылялся в ответ, отлично понимая, какое у него самого было бы чувство, если бы он познакомил с пилой дикаря, который пытается перепилить дерево ножом.

Кончив работу, Джек отдал машинку серебряному гостю и похлопал его по плечу.

— Большущее спасибо, Мяус!

Тремя быстрыми ловкими движениями Мяус вложил крохотный моторчик в кожух, взялся одной рукой за «коромысло», шагнул с крыши и все с той же удивительной легкостью, точно пух одуванчика, опустился на землю. И, едва став на ноги, бросил «коромысло» обратно. Джек с испугом смотрел, как оно летит вверх, словно самая обыкновенная палка. Попытался ухватить его на лету, промахнулся. «Коромысло» достигло вершины своей траектории, начало падать — и в этот миг включились двигатели и мягко опустили его к ногам Джека. Он продел руки в кольца и слетел к Мяусу.

Серебряный гость пошел за ним в гараж, где у Джека хранились кое-какие доски и дощечки. Джек отобрал несколько сосновых досок толщиной в дюйм и выволок наружу: надо отмерить и отрезать куски нужной длины, а потом он сколотит самую простую крышку, вроде как для чердачного люка, и прикроет ею ненужный теперь лестничный проем. Мяус с большим интересом наблюдал за его работой.

Джек поднял «летательный пояс» и попытался открыть обтекаемый кожух, чтобы достать резак. Ничего не получилось. Он давил, крутил, тянул, поворачивал. Аппарат не поддавался никаким ухищрениям, лишь засвистал тихонько, когда Джек в какую-то минуту опустил его пониже.

— Ээк, Шек, — сказал Мяус.

Отобрал у Джека аппарат, надавил в нужном месте. Джек внимательно следил. Потом улыбнулся Мяусу и взял резак.

В два счета он распилил доски, с язвительной ухмылкой поглядывая на пилу, праздно висевшую на стене. Потом скрепил доски вместе двумя поперечинами и одной косой планкой между ними, аккуратно подпилил неровности по краям и, отступив на шаг, полюбовался делом своих рук. И тут же сообразил, что крышка слишком тяжела, одному ее не дотащить, тем более не взгромоздить на крышу дома. Вот если бы у Мяуса обе руки были целы или если бы… Джек почесал в затылке.

— Пап, а ты отвези ее на летательном поясе.

— Молли! Как ты до этого додумалась?

— Мяус сказал… То есть… я…

— А ну, давай в конце концов разберемся! Как Мяус с тобой разговаривает?

— Не знаю, пап. Я вроде вспоминаю, что он сказал… только не… не словами. Просто я… просто…

Молли окончательно запуталась, потом сказала с жаром:

— Ну, я не знаю, пап! Вот честное слово!

— А сейчас что он говорит?

Молли смотрела на Мяуса. Опять Джек заметил, как странно распушились у того серебряные усы. Девочка сказа.

— Ты положи эту дверку на летательный пояс и подними. На поясе она будет падать медленно, а ты толкай вперед, пока… пока она падает.

Джек поглядел на дверку, на аппарат — и понял.

Стал подсовывать аппарат под дверку; Мяус нагнулся и помог ему. Вся конструкция всплыла в воздух, и Мяус, придерживая ее, чтоб сохраняла равновесие, вывел ее из гаража, прежде чем она окончательно опустилась наземь. Еще раз подняли, еще раз без труда подтолкнули — и так прошли еще футов тридцать. Таким образом они добрались до самого дома; Молли со смехом вприпрыжку бежала за ними, упрашивала ее прокатить и на все лады восхваляла Мяуса, а он широко улыбался.

У дома Джек сказал:

— Hу-c, Эйнштейн-младший, а как нам теперь поднять все это на крышу?

Мяус поднял с земли мячик и, ловко подкидывая и ловя его, направился за угол дома.

— Эй!

— Он не знает, пап. Ты уж сам придумай.

— Так что ж, по-твоему, он сумел изобрести такой хитрый фокус, чтобы дотащить крышку сюда, а теперь у него мозги отказали?

— Ага, наверно.

Джек Герри посмотрел вслед серебристому человеку и покачал головой. Он уже приготовился получить от Мяуса совет, продиктованный разумением, превосходящим человеческое, хоть и несколько иным. Но Мяус попросту отмахнулся от задачи это не укладывалось у Джека в голове. Конечно же, такой знающий и находчивый человек, остроумно подсказавший, как притащить сюда тяжелую крышку, не мог не понимать, что это только половина дела.

Пожав плечами, Джек вернулся в гараж, достал небольшой блок и веревки. Надо было еще ввернуть но большому крюку в скат крыши и в будущую крышку люка; немалого труда стоило втянуть груз наверх, еще больше пришлось попыхтеть, пока удалось перетащить его через карниз и приладить на место. Мяус, видно, потерял к работе Джека всякий интерес. Два часа спустя Джек довернул последний винт, с облегчением разогнулся, и вдруг внизу послышались уже знакомые пронзительные вопли. Джек выронил инструменты, второпях пристроил за плечи «коромысло» и прыгнул с крыши.

— Айрис! Айрис! Что случилось?

— Не знаю… Этот Мяус… Он…

Джек ринулся за угол, к парадному крыльцу. На земле в каком-то судорожном припадке валялся Мяус. Он лежал на спине, выгнувшись дугой, пятки ушли глубоко в дерн, голова запрокинулась под немыслимым углом, он только и опирался на пятки да на лоб. Здоровой рукой он колотил по земле, но та, что в лубках, лежала спокойно. Губы кривились, испуская пронзительный, прерывистый, поистине ужасающий вой. Мяус, видимо, способен был одинаково громко вопить и на вдохе и на выдохе. Рядом стояла Молли и не сводила с него зачарованного взгляда. Она улыбалась. Джек опустился на колени и попытался сдержать дергающееся в конвульсиях тело.

— Молли! Перестань смеяться над беднягой.

— А он не бедняга, пап. Он счастливый.

— Что-о?

— Глупый, ты разве не видишь? Ему очень хорошо. Он смеется!

— Айрис, что с ним творится, как по-твоему?

— Одно могу сказать: он опять глотал аспирин.

— Четыре штуки съел, — вставила Молли. — Он их очень любит.

— Что делать, Джек?

— Понятия не имею, — озабоченно сказал Джек. — Оставим его в покое, как-нибудь само пройдет. Дать рвотного или снотворного опасно — не ровен час совсем его отравим.

Приступ слабел и неожиданно прекратился, Мяус обмяк и затих. И опять, положив руку ему на грудь, Джек ощутил странное двойное биение сердца.

— Обморок, — сказал он.

Каким-то не своим, приглушенным голосом Молли возразила:

— Нет, пап. Он смотрит сны.

— Сны?

— Там небо оранжевое, — сказала Молли. Джек вскинул голову. Глаза девочки были закрыты, — Много Мяусов, целые толпы… и они большие. Как мистер Торндайк. (Торндайк, старый знакомый семейства Герри, редактор городской газеты, мог похвастать ростом в шесть футов и семь дюймов.) Дома круглые, и большие самолеты, и… и у них вместо крыльев палки.

Не говори глупостей, Молли! — тревожно сказала мать. Джек поспешно зашипел на нее, чтобы не перебивала.

— Ну-ну, малышка, что там еще?

— Какое-то место… комната. Это… тут Мяус, и еще, их много. Они все линиями… рядами. Один большой, в желтой шапке. И он… держит их в рядах. А вот Мяус. Не в ряду. Прыгнул из окна со своей леталкой.

Молли умолкла. Мяус тихонько простонал.

— Hу?

— Ничего не видно, пап… ой, погоди! Все такое… мутное… Теперь какая-то штука, вроде подводной лодки. Только не в воде, а на земле. Дверь открыта. И Мяус… он внутри. Много кнопок и часов. Нажимает на кнопки. Толкнул какую-то… ой… ой! Больно! Молли прижала к вискам стиснутые кулаки.

— Молли!!!

Девочка открыла глаза.

— Ты не волнуйся, мам, — преспокойно заявила она. — Это все ничего. Просто от той штуки во сне стало больно, только не мне. Был целый веник огня, и… и вроде спать захотелось, только очень-очень сильно. И больно.

— Джек, он погубит ребенка!

— Сомневаюсь, — сказал Джек.

— И я тоже, — с недоумением произнесла Айрис и прибавила чуть слышно:

— А почему я это сказала?

— Мяус спит, — неожиданно объявила Молли.

— А снов больше не видит?

— Нет, не видит. Ух, как это было… чудно!

— Пойдем перекусим чего-нибудь, — сказала Айрис, голос ее слегка дрожал.

Она ушла с Молли в дом. Джек посмотрел на Мяуса, тот блаженно улыбался во сне. Может, следовало бы уложить это странное существо в постель? А впрочем, день теплый, трава густая, лежать ему мягко… Джек покачал головой и тоже вошел в дом. Огляделся по сторонам.

— Да ты просто волшебница!

Вокруг все преобразилось. Мусора, щепок, обвалившейся штукатурки как не бывало, на столике, на спинках дивана и кресел победоносно сверкали салфетки и накидки — рукоделие Айрис. Она сделала реверанс:

— Вы очень любезны, милорд.

Они подсели к круглому столику и принялись уничтожать сандвичи с языком.

— Джек!

— М-м?

— Что это было? Телепатия?

— Да, наверно. Что-то в этом роде. Ого, вот я скажу Зинсеру! У него глаза на лоб полезут!

— Ты прямо сегодня поедешь на аэродром?

— Ясно! Пожалуй, и Мяуса прихвачу.

— Перепугаешь там всех. Уж очень у него вид… такое не каждый день встретишь.

— Ни черта! Посидит с Молли на заднем сиденье.

— Джек… а не опасно Молли общаться с этим, — с этим существом?

— Нет, конечно! Ты беспокоишься?

— Я… да, Джек. И не из-за Мяуса. Из-за себя. Беспокоюсь потому, что как-то слишком мало беспокоюсь… понимаешь?

Джек наклонился и поцеловал ее.

— Вот что значит материнское сердце, — усмехнулся он. — Мяус — существо чужое, непривычное, значит, надо его опасаться. А при этом он беспомощный и безобидный, и где-то в глубине души ты готова его опекать и нянчить.

— М-может быть… — задумчиво протянула Айрис. — Он такой же огромный и безобразный, как ты, и, вне всякого сомнения, гораздо умней тебя. Но тебя мне вовсе не хочется нянчить.

— Еще чего! — усмехнулся Джек, залпом проглотил кофе и встал из-за стола. — Ешь скорей, Молли, и поди вымой лицо и руки. А я погляжу, как там Мяус.

— Значит, едешь в аэропорт? — спросила Айрис.

— Если Мяус пришел в себя. Я очень много всякого хочу выяснить, и многого мне просто не понять, не хватит мозгов. Зинсер вряд ли на все сумеет ответить. Но вдвоем мы хотя бы сообразим, как с этим быть дальше. Айрис, это же грандиозно!

Полный самых смелых предположений и дерзких замыслов, он вышел на лужайку перед домом. Мяус сидел в траве и самозабвенно созерцал гусеницу.

— Мяус!

— Баб?

— Как насчет того, чтобы прокатиться?

— Хоррршо, шшалуста, Шек!

— Боюсь, что ты меня не совсем понял. Пошли.

И Джек махнул рукой в сторону гаража. Очень бережно и нежно Мяус опустил гусеницу на травинку, поднялся и пошел следом, и тут в гараже раздался дикий грохот и треск. На миг все застыли, потом завизжала Молли — опять и опять, да так, что волосы у Джека стали дыбом. Он сам не заметил, как домчался к гаражу.

— Молли! Что случилось?

При звуке его голоса девочка сразу замолчала, будто повернули выключатель.

— Молли!

— Я здесь, пап, — голос ее прозвучал на удивление тихо и смиренно. Она стояла возле отцовского автомобиля, и в эту минуту выражением всего ее существа была выпяченная дрожащая нижняя губа. Машина застряла носом в дыре, пробитой в задней стенке гаража.

— Пап, я не хотела… я только хотела помочь тебе вывести машину. Ты меня отшлепаешь? Пап, ну, пожалуйста, я ведь не…

— Что на тебя нашло? Почему ты это сделала? Ты же прекрасно знаешь, что я не велю трогать стартер!

— Пап, я понарошку… будто это подводная лодка, только она умеет летать… Ну, как Мяус улетел.

С некоторым усилием Джек сообразил, о чем речь.

— Поди сюда, — сказал он сурово.

Молли подошла крохотными шажками, еле передвигая ноги, прижав руки к тому месту, где, как она догадывалась, они ей сейчас больше всего пригодятся, Надо бы тебя выдрать, — сказал Джек.

— Ага… — дрожащим голосом согласилась Молли. — Наверно, надо. Только разочка два — и хватит, а, пап?

Джек закусил изнутри щеки, но не выдержал и ухмыльнулся. — «Ах ты хитрюга!» — подумал он.

— Вот что я тебе скажу, — проворчал он, оглядывая машину. По счастью, гаражик был отнюдь не капитальной постройки, несколько новых вмятин на капоте и крыльях будут недурно гармонировать со старыми. — Тебе причитается три увесистых раза. Я их приплюсую к следующему Деру.

— Хорошо, пап.

Она взобралась на заднее сиденье, подальше от отца, и села там прямо и чинно, как пай-девочка. Джек как мог расчистил щепки и обломки, сел за руль и осторожно, задом вывел свой старый тарантас из продырявленного сарая.

Мяус стоял в почтительном отдалении, серебряные глаза со страхом уставились на рычащий автомобиль.

— Прошу, — сказал ему Джек и поманил пальцем. Мяус попятился.

— Мяус! — окликнула Молли, выглянув из машины.

— Йоук! — отозвался Мяус и тотчас подошел.

Молли отворила заднюю дверцу, он забрался внутрь и… скорчился на полу. Хохоча во все горло, Молли заставила его сесть как следует. Джек объехал дом, остановился, подобрал ракетное коромысло Мяуса, послал в окно воздушный поцелуй Айрис — и они покатили.

До аэродрома ехали сорок минут, и все сорок минут не утихали восторги: Молли трещала как пулемет, подмечая и разъясняя все чудеса проносящихся мимо земных ландшафтов. Мяус ее слушал как зачарованный, с круглыми глазами и раскрытым ртом, порой тихонько взвизгивал, изумленно мяукал и вопросительно попискивал… в иные минуты Джек готов был поклясться, что серебряный человек понимает каждое слово девочки.

Джек остановился на краю летного поля.

— Ну, — сказал он, — вы оба пока посидите в машине. Я поговорю с мистером Зинсером, может быть, он выйдет познакомиться с Мяусом. Молли, сумеешь ты объяснить Мяусу, что он должен сидеть в машине и не высовываться? Понимаешь, если его увидят чужие люди, они станут задавать всякие глупые вопросы, а зачем же смущать Мяуса, верно?

— Конечно, пап. Мяус будет послушный. Мяус! — она обернулась к своему соседу, посмотрела на него в упор, глаза в глаза. Серебряные усы распушились и задрожали. — Мяус, ты будешь послушный, правда? Ты не будешь высовываться?

— Шек, — сказал Мяус. — Шек мр-реди.

— Он говорит, ты — старший.

Джек вылез из-за баранки, засмеялся.

— Так и говорит? («Любопытно, вправду она что-то знает или это больше игра?») Ну вот, сидите смирно. Я скоро вернусь.

И, прихватив коромысло, он скрылся в дверях. У Зинсера, как всегда, дел было по горло. Аэродром был невелик, но им постоянно пользовались владельцы собственных машин и доставляли Зинсеру, который ведал взлетом и посадкой, немало хлопот. Он как раз говорил по телефону и, увидев Джека, свободной рукой прикрыл трубку.

— А, Герри! Что новенького? — весело проскрипел он. — Садитесь, я сейчас. — И, не переставая улыбаться Джеку, так же весело загудел в трубку. Джеку не сиделось и не терпелось, но что поделаешь, надо было подождать.

— Ну? — сказал Зинсер, положив трубку, и тотчас же телефон вновь зазвонил.

Едва раскрыв рот, Джек с досадой его закрыл. Зинсер положил трубку, но тут раздался новый звонок. Зинсер снял трубку полевого телефона, пристроенного на краю стола.

— Зинсер слушает. Да…

«Ну, хватит», — подумал Джек. Поднялся, пошел к двери и тихонько прикрыл ее, чтобы никто не помешал. Взял коромысло и, к изумлению Зинсера, залез на стол, встал во весь рост, поднял коромысло над головой и шагнул в пустоту. Из крохотных ракет со свистом ударили воздушные струи. Джек повис на руках, коромысло мягко, неторопливо опускало его; он оглянулся через плечо. Лицо Зинсера было точно багровая луна в снежном вихре взметенных докладных, входящих и прочих бумаг и бумажонок, накопившихся за последние две недели.

Когда Зинсеру удалось перевести дух, он первым делом повесил трубку.

— Так я и думал, что это подействует, — ухмыльнулся Джек.

— Вы… вы… что это у вас такое?

— Разговорный поляризатор, — сказал Джек, становясь на ноги. — При помощи сего аппарата можно беседовать с аэродромным начальством, которое иначе не оттащишь от телефона.

Необычайно легко и проворно большой толстый Зинсер выскочил из-за стола и очутился перед Джеком.

— Дайте-ка посмотреть. Джек подал ему аппарат.

* * *

— Смотри, Мяус! Самолет садится!

Оба внимательно следили, как машина скользнула вниз, и радостно завизжали, когда из-под шасси взвились и тотчас развеялись подхваченные ветром облачка пыли.

— Л вот еще один! Этот сейчас взлетит!

По полю пробежала легкая спортивная машина, голубая, с низко расположенными крыльями, развернулась, с ревом понеслась прямо на них, круто взмыла вверх — протяжный вой ввинтился в небо и замер. Молли громко загудела, подражая взревевшему над головой мотору.

Мяус в точности изобразил свист прорезающих воздух плоскостей. Молли захлопала в ладоши и завизжала от восторга. Над полем уже описывал круг еще один самолет. Оба жадно следили за ним.

* * *

— Выйдем, взгляните на него, — предложил Джек. Зинсер посмотрел на часы.

— Не могу. Кроме шуток, я обязан проторчать у телефона еще самое малое полчаса. Надеюсь, с ним ничего не случится. Ведь на поле, можно считать, никого нет.

— Думаю, не страшно. С ним Молли, а я ведь говорил, что они отлично ладят. Вот в этом я тоже хотел бы разобраться — что тут за телепатия, — Джек неожиданно рассмеялся. — Ох, уж эта Молли! Знаете, какую она сегодня штуку отколола? И рассказал Зинсеру, как Молли выводила машину из гаража через заднюю стену.

— Вот бесенок! — фыркнул Зинсер. — Все детишки одинаковы. Наверно, каждый мальчишка и каждая девчонка хоть раз да схватятся за какую-нибудь баранку и крутанут не в ту сторону. Вот у моего брата сынишка на днях пошел пылесосом косить лужайку перед домом… — Зинсер еще посмеялся. — Так вот, о вашем… как его… Мяусе и этой его игрушке. Джек, этим надо заняться вплотную. Понимаете, ведь он сам, его одежда и этот аппаратик — единственные ключи, по которым можно будет дознаться, что он такое и откуда к нам попал.

— Да я-то понимаю. Но послушайте, ведь он очень умен.

Он наверняка сумеет многое нам сообщить.

— Еще бы не умен! — подхватил Зинсер. — Надо полагать, на своей планете он был не из середнячков. Не всякого пошлют в такое странствие. Вот жалость, что к нам не попал его корабль.

— Возможно, корабль еще вернется за ним. А как вы считаете, откуда он?

— Может, с Марса?

— Ну, бросьте. Конечно, на Марсе есть атмосфера, но очень разреженная. Живому существу ростом с Мяуса там потребовались бы легкие громадного объема. Нет, Мяус привык к атмосфере, очень похожей на нашу.

— Тогда Венера тоже отпадает.

— Здесь он превосходно себя чувствует в своей одежде. Очевидно, у его планеты не только атмосфера, очень схожая с земной, но и климат такой же. Почти всякая наша еда ему подходит, хоть кое-что он и не принимает… а от аспирина становится пьяный в дым. На него нападает этакое буйное веселье.

— Вот оно что?.. Дайте подумать. Он не мог явиться с Юпитера — не такое у него сложение, чтобы выдержать тамошнюю силу тяжести. Внешние планеты слишком холодные, на Меркурии слишком жарко. — Зинсер откинулся на спинку кресла, рассеянно утер платком лысину. — Джек, этот малый родом явно не из нашей солнечной системы!

— Ух, черт! Пожалуй, вы правы. Хемфри, как по-вашему, что собой представляет эта реактивная игрушка?

— Судя по вашим рассказам о том, как она пилит доски… кстати, нельзя ли на это поглядеть?

— Извольте!

Джек Герри взялся за наконечник «коромысла». Нашел нужные кнопки, разом нажал. Кожух легко раскрылся. Джек вынул внутренний механизм и, действуя с величайшей осторожностью, отпилил от верхней доски зинсерова стола крохотный уголок.

— В жизни не видал такого странного инструмента — сказал Зинсер. — Дайте поглядеть поближе. Он повертел машинку и руках.

— Не видно, чтобы тут использовалось какое-либо топливо, — раздумчиво сказал он.

— По-моему, горючим служит воздух, — сказал Джек.

— Л как этот воздух сюда загружается?

— Воздухом. Нет-нет, я не шучу. По-моему, этот аппаратик каким-то способом разлагает часть воздуха, и высвобожденная энергия приводит в действие крохотное реактивное устройство. Если это устройство заключить в футляр, чтобы один конец всасывал воздух, а из другого выбрасывалась струя, вся эта штука будет работать как вакуумный насос, пропуская все больше и больше воздуха. Или как прямоточный воздушный реактивный двигатель, — сказал Зинсер и заглянул в решетчатое отверстие.

У Джека кровь застыла в жилах.

— Ради всего святого, не нажимайте ту кнопку!

— Не нажму. А знаете, вы правы… Там концентрическая трубка. Черт подери, хотел бы я понять, как это делается! Атомный реактор, который умещается в кулаке и ничего не весит!

— Я весь день над этим голову ломаю, — сказал Джек Герри. — И нашел только один ответ. Можете вы принять совершенно фантастическое объяснение, если оно логично?

— Ну, вы же меня знаете, — усмехнулся Зинсер и ткнул рукой в книжную полку, забитую старыми журналами и сборниками научной фантастики. — Валяйте.

— Так вот, — осторожно подбирая слова, начал Джек. — Вы ведь знаете, что такое энергия связи. Благодаря ей не распадается на части атомное ядро. Если я не запутался в тех крохах, которые мне известны из теории атома, мне кажется, возможно создать вполне устойчивую, нераспадающуюся сферу из этой самой энергии связи.

— Сферу? А что будет внутри?

— Та же энергия связи… а может быть, просто ничего… Пустота. Так вот, если эту сферу окружить другой — силовым полем, которое способно проникнуть во внутреннюю сферу, либо пропустить в нее материю извне, то, насколько я понимаю, все постороннее, что попадет во внутреннюю сферу, будет разрушено. Во внутренней сфере возникнет огромное давление. И если проникающее силовое поле позволит высвободить это внутреннее давление, произойдет выброс материи. Теперь заключите комбинацию сфер в механизм, способный контролировать количество материи, поступающей внутрь с одной стороны внешней с4)еры, и способный менять ширину отверстия, дающего выход рвущейся наружу энергии, с другой ее стороны, и все это окружите оболочкой, которая обеспечит вам поступающую внутрь сильную струю воздуха — вроде вакуумного насоса, который мы тут поминали, — тогда вот это самое у вас и получится!

И Джек постучал пальцем по крохотному реактивному двигателю. Зинсер покачал головой.

— Очень остроумно, — сказал он. — Даже если вы и ошибаетесь, это остроумнейшая теория. В сущности, ваши слова означают: надо только открыть природу энергии связи да найти способ прочно удерживать ее в сферической форме — и мы построим такую же машинку. А затем надо еще установить природу поля, способного пронизывать энергию связи и пропускать сквозь нее любую материю, да притом пропускать в одном определенном направлении. — Зинсер развел руками. Только и всего. Научитесь, мол, практически использовать то, что еще и не снилось даже премудрым теоретикам, — и все в порядке.

— Чепуха! — возразил Джек. — Мяус нам подскажет, что и как.

— Надеюсь. Герри, а ведь это будет настоящая революция в промышленности!

— И не только, — усмехнулся Джек. Зазвонил телефон. Зинсер посмотрел на часы.

— Ага, вот этого я и ждал.

Он сел за стол, снял трубку и повел длинный подробный разговор с какой-то, видимо, важной персоной о счетах за погрузку, о прокате машин и об ограничениях в торговле между штатами; а Джек, прислонясь к подпиленному углу стола, предавался мечтам. Мяус — великий посланец великой цивилизации, бесконечно обогнавшей земную, — поможет человечеству выбраться на верный путь, вырваться из оков несовершенной техники и расточительной экономики… Любопытно, каков Мяус у себя дома, среди своего удивительного народа. Наверно, он еще молод, но, конечно, это уже зрелый ум, человек богато и разносторонне одаренный — недаром же он избран посланником на Землю, к молодому, бурно развивающемуся человечеству. Ну, а космический корабль? Сбросив Мяуса на Землю, возвратился ли он со своим пилотом в загадочный уголок Вселенной, откуда прибыл? Или кружит где-то в пространстве, терпеливо ожидая вестей от смелого посланца?

Зинсер положил телефонную трубку, облегченно вздохнул и поднялся.

— Честь и слава моему самообладанию, — сказал он. — Совершается величайшее событие в моей жизни, а я все-таки довел работу до конца. Чувство такое, как у малыша в канун елки. Ну, пойдем, поглядим на него.

— Уипиийоооу-у! — пронзительно взвыл Мяус, когда над ними пронесся, набирая высоту, еще один самолет.

Молли в восторге запрыгала на сиденье — уж очень выразительная у Мяуса была физиономия.

Гибким движением серебряный человек перегнулся вперед, через спинку водительского сиденья, чтобы лучше видеть, что делается за углом ближнего ангара. Туда недавно подкатила приземлившаяся спортивная машина, до нее было рукой подать, пропеллер еще вращался.

Молли облокотилась на спинку переднего сиденья, вытянула шею, ей тоже хотелось поглядеть. Мяус нечаянно задел ее, с головы у нее слетела панамка. Мяус нагнулся за панамкой, стукнулся головой о приборную доску, и тут распахнулось отделение для перчаток. Мяус сунул туда руку, зрачки его сузились, в глазах затрепетала тонкая пленка. Не успела Молли опомниться, как он выскочил из машины и бегом помчался прочь; он высоко подпрыгивал, испускал какие-то странные крики и через два-три прыжка, покачиваясь, наклонялся и колотил по земле здоровой рукой.

В ужасе Молли вылезла из машины и побежала вдогонку.

— Мяус! Мяус! Иди сюда сейчас же!

Широко раскинув руки, он поскакал ей навстречу.

— Мрр-рауу! — завопил он и пронесся мимо. Приподняв одну руку и опустив другую, точно самолет на вираже, он пробежал широким полукругом, перескочил через низенькую бетонную ограду и помчался к ангару.

Задыхаясь, всхлипывая, Молли остановилась и топнула ногой.

— Мяус! — охрипшим голосом беспомощно позвала она. — Папа не велел…

Два механика, стоявших неподалеку от машины с невыключенным мотором, обернулись на странный звук: как будто африканская виверра вздумала подражать воинственному кличу диких индейцев. Обернулись — и увидели длинноногий призрак с серебристо-серым лицом, серебристо-белыми усами и глазами-щелочками, облаченный в ярко-алый, отливающий синим, балахон. Даже не ахнув, оба разом повернулись и кинулись бежать со всех ног. А Мяус, издав напоследок устрашающий радостный вопль, вскочил в самолет и скрылся внутри.

Молли прижала к губам стиснутые кулаки, отчаянно вытаращила глаза.

— Ой, Мяус! — прошептала она. — Что ты наделал! Позади затопали, и Молли обернулась. К ней бежал отец, за ним вперевалку мистер Зинсер.

— Молли! Где Мяус?!

Она без слов показала на самолет, и, словно это был условный знак, маленькая машина затарахтела и поползла прочь от ангаров.

— Эй! Стой! Стой!!! — тщетно взывал Джек Герри, пускаясь вдогонку.

Маленькая машина уже катила вперевалку далеко по полю, и вдруг мотор взревел на полных оборотах. Хвост оторвался от земли, и машина ринулась прочь от них — наперерез ветру, поперек взлетной дорожки. Джек обернулся к Зинсеру, на лице толстяка застыл невыразимый ужас.

Джек проследил за его взглядом: на посадку шел другой самолет, большая многоместная машина.

Никогда за всю свою жизнь Джек Герри не ощущал такого бессилия. Сейчас две машины столкнутся в воздухе. Тут никто и ничто не поможет. Он смотрел не мигая, каким-то отрешенным взглядом. Машины неслись на огромной скорости, а казалось — еле ползут. Мгновение длилось целую вечность. А потом в каких-то двадцати футах над землей Мяус сбавил газ и накренил крыло. Скорость упала, машина развернулась по ветру и проскользнула под встречной почти вплотную: будь на одной из них лишний слой краски, им бы уже не разминуться.

Джек сам не знал, сколько времени простоял, затаив дыхание; с трудом он перевел дух.

— Что-что, а летать он умеет, — прошептал Зинсер.

— Еще бы не уметь — огрызнулся Джек. — Такая допотопная древность как самолет — детская игрушка для него. Просто детская игрушка…

Маленький самолет устремился вверх. На высоте сотни футов его круто занесло вбок, так что у зрителей душа в пятки ушла, и вдруг он описал мертвую петлю и ринулся вниз, прямо на них. Мяус промчался над ними вниз головой на бреющем так низко, что Зинсер ничком бросился наземь. Джек и Молли стояли как истуканы и смотрели остановившимися глазами. На полторы нескончаемые минуты все вокруг заволокла густая туча пыли. Потом они опять увидели самолет уже на высоте полутораста футов, он нелепо болтался из стороны в сторону.

И вдруг Молли закрыла лицо руками и пронзительно закричала.

— Молли! Что ты, девочка?!

Она обхватила отца за шею и зарыдала так, что Джек ощутил за нее рвущую боль в горле и в груди.

— Перестань! — прикрикнул он, потом спросил с нежностью:

— Ну что ты, родная?

— Ему страшно! Мяусу очень, очень страшно, — дрожащим голосом жалобно выговорила Молли.

Джек поднял голову. Самолет рыскнул, завалился на крыло.

— Скорость! — надрывно закричал Зинсер. — Скорость! Прибавь обороты, болван!

Мяус выключил мотор.

Безжизненный самолет перевернулся кверху брюхом и рухнул вниз. И вдребезги.

— Все Мяусины картинки пропали, — очень спокойно сказала Молли и, теряя сознание, тихо опустилась наземь.

Его доставили в больницу. Это была работа не для белоручек — вытащить его из груды обломков, перенести в карету скорой помощи…

Больше всего на свете Джеку хотелось, чтобы Молли этого не видела; но она как раз пришла в себя, села и громко заплакала, когда Мяуса проносили мимо. И пока они с Зинсером шагали по приемной из угла в угол, каждый в своем направлении, Джек думал, что, когда все это кончится, с девочкой будет не мало хлопот.

Вытирая руки полотенцем, в приемную вышел врач — маленький толстоносый человечек.

— Кто из вас привез сюда этого… летчика, который разбился?

— Мы вдвоем, — отозвался Зинсер.

— Что это за… кто он такой?

— Один мой приятель. Он… он выживет?

— Откуда я знаю? — резко ответил врач. — За всю свою практику не видал ничего подобного. — Он шумно фыркнул носом. — У этого молодца двойная система кровообращения. Две замкнутые кровеносные системы, у каждой свое сердце. И кровь в артериях выглядит как венозная, вся синяя. — Как его угораздило разбиться?

— Он съел полкоробкн аспирина из моей аптечки, — сказал Джек. — От аспирина он пьянеет. Ну и вот… схватил машину и полетел.

— Пьянеет от аспирина? — Врач внимательно посмотрел на Джека, потом на Зинсера. — Не стану спрашивать, не дурачите ли вы меня. Всякий врач почувствует себя дурак-дураком, стоит только посмотреть на этого… на это существо. Давно у него рука в лубке?

Зинсер посмотрел на Джека.

— Примерно восемнадцать часов, — ответил Джек.

— Часов?! — врач покачал головой. — Я бы сказал, восемнадцать дней, псе отлично срослось. — И, прежде чем Джек успел вставить хоть слово, прибавил:

— Ему нужно сделать переливание крови.

— Но вы же не можете!.. То есть… у него такая кровь…

— Знаю. Сделал анализ. У меня там два лаборанта стараются получить плазму, более или менее подходящую по химическому составу. Они не поверили ни единому моему слову. Но переливание необходимо. Я дам вам знать. И он вышел.

— Удаляется сбитый с толку медик, — пробормотал Джек.

— Он хороший доктор, — сказал Зинсер, — я давно его знаю. А вам каково было бы в его шкуре?

— Господи, ну, конечно, я бы тоже растерялся! Хемфри, я просто не знаю, что буду делать, если Мяус погибнет, — Вы так к нему привязались?

— И привязался, конечно. Но подойти вплотную к встрече с новой культурой, с иным разумом, и тут же остаться ни с чем — это уж чересчур.

— Да, эта его ракета… Джек, если не будет Мяуса, чтобы растолковать нам, как она устроена, я думаю, ни одному ученому не создать такую. Все равно, как… как, скажем, вручили бы оружейному мастеру из древнего Дамаска, допустим, вольфрам и сказали — сделай нить для лампочки накаливания. Останется у нас этот аппарат и будет посвистывать, когда тянешь его к земле… точно в насмешку.

— А телепатия? Наши ученые-психологи ничего бы не пожалели, лишь бы в ней разобраться!

— И потом, откуда он? — взволнованно подхватил Зинсер. — Он ведь не из нашей солнечной системы. Значит, они там нашли какую-то энергию для межзвездных перелетов или даже научились искривлять пространство и время, вон как наши фантасты пишут…

— Он должен жить, — сказал Джек. — Должен, вот и все, или пет на свете никакой справедливости. Нам столько всего надо узнать! Слушайте, Хемфри… раз он на Земле… Значит, когда-нибудь с его планеты прилетят и другие.

— Гм… А почему они раньше не прилетали?

— Может, и прилетали…

— Слушайте, — сказал Зинсер, — надо нам докопаться… Тут вернулся врач.

— Похоже, что он выкарабкается.

— В самом деле?!

— Как сказать. В этом красавце нет ничего всамделишного. Но, судя по всем признакам, он поправится. Отлично поддается лечению. Что ему можно есть?

— Да то же, что и нам, я думаю.

— Ах, думаете. Кажется, вам не так уж много про него известно.

— Совсем мало, — сказал Джек. — Он только недавно явился. Откуда явился, понятия не имею. Это вы у него самого спросите.

Врач почесал в затылке.

— Он родом не с Земли. В этом я уверен. По-видимому, взрослый, но все переломы, кроме одного, — в сущности, не переломы, а односторонние надломы, так бывает у трехлетних детей. Прозрачная пленка на глазах… Чего вы смеетесь?

Джек сперва просто хихикнул втихомолку, но сдержаться не удалось. Он захохотал во все горло.

— Прекратите, Джек, — сказал Зинсер. — Тут все-таки больница…

Джек оттолкнул его руку.

— Я… мне просто необходимо, — беспомощно вымолвил он и опять покатился со смеху.

— Что необходимо?

— Отсмеяться, — задыхаясь сказал Джек. И отрезвел. Даже больше, чем отрезвел. — Условимся, что это очень забавно, Хемфри. Ничего другого я не допущу.

— Какого черта…

— Послушайте, Хемфри. Мы насочиняли столько теорий насчет Мяуса — про его культуру, и про технику, и откуда он родом… так вот, мы никогда ничего не узнаем!

— Почему? Вы думаете, он нам не расскажет?

— Нет. То есть да. Наговорит-то он с три короба. Но что толку? Сейчас объясню. Он одного роста с нами, он явно прилетел на космическом корабле, при нем есть вещичка, какие могли появиться, безусловно, только при очень высоко развитой цивилизации… и по всему по этому вы вообразили, что он сам создатель этой цивилизации, выдающаяся личность, посланец внеземного разума.

— Так ведь иначе просто быть не может.

— Ах, не может? Уж не скажете ли вы, Хемфри, что Молли изобрела автомобиль?

— Нет, но…

— Но она села за руль и проломила стенку гаража. На круглой, как луна, физиономии Зинсера забрезжил свет догадки.

— Вы хотите сказать…

— Все сходится! Вспомните, Мяус сообразил, как перетащить тяжелую крышку для люка, а потом бросил задачу на полдороге! Вспомните, он до самозабвения увлекся мячиком Молли! А как они друг друга понимают! Ни с кем другим у него не получилось такой поразительной близости. По-вашему, это не проясняет дела? А как к нему отнеслась Айрис — почти по-матерински, хотя она и сама не могла понять, откуда это берется!

— Бедный малыш, — прошептал Зинсер. — Может, он думал, что опустился на своей планете?

— Да, бедный малыш, что и говорить… — Джек не выдержал и опять засмеялся. — Сумеет Молли рассказать нам, как работает двигатель внутреннего сгорания? Сумеет она объяснить, что такое ламинарное обтекание самолетного крыла? — Он покачал головой. — Вот увидите, Мяус нам расскажет примерно столько, сколько рассказала бы Молли:

«Мы с папой ехали в машине и делали шестьдесят миль в час».

— Но как же он к нам попал?

— А как Молли проехала сквозь стену гаража? Врач безнадежно пожал плечами.

— Тут я ничего вам не могу сказать. Но биологически его организм на все реагирует как детский… а если он в самом деле ребенок, все ткани восстановятся очень быстро, и я ручаюсь, что он будет жить. Зинсер даже застонал.

— Не очень-то много нам от этого радости, и бедному малышу тоже. Всякому ребенку свойственно верить, что все взрослые — умные и сильные. Он, должно быть, ни капельки не сомневается, что мы уж как-нибудь доставим его домой. А у нас ничего для этого нет и неизвестно, когда будет… Мы так мало знаем, мы понятия не имеем, с чего начать, чтобы сработать такую ракету-парашют… а на его планете это просто детская игрушка!

— Пап…

— Молли! Разве ты не с мамой?..

— Пап, ты только снеси это Мяусу, — она подала отцу старый, потрепанный мячик. — Ты скажи, я его жду. Скажи, пускай скорее поправляется, мы с ним будем играть.

Джек Герри взял мячик.

— Скажу, дружок.

РУКИ БЬЯНКИ

Рэн впервые увидел Бьянку, когда мать привела ее с собой в лавку. Она была приземистой, широкой в кости, с редкими сальными волосами и гнилыми зубами. Из безвольно распущенного рта стекала на подбородок беловатая струйка слюны. Двигалась она так, словно была слепой, или же ей было совершенно наплевать, на что она налетит через следующие два шага. Ей и в самом деле было все равно, потому что Бьянка от рождения была идиоткой, и только ее руки…

Это были очень красивые, очень изящные руки — мягкие, гладкие, белые, как снежные хлопья, с едва заметным розовым оттенком, напоминавшим отблеск планеты Марс на снегу. Руки лежали на прилавке бок о бок и смотрели на Рэна. Полусжатые кисти, обращенные ладонями вниз, были чем-то неуловимо похожи на двух припавших к земле зверьков, и точно так же, как какая-нибудь лесная тварь, они слегка раздувались и опадали, словно дыша. И они смотрели на него. Не наблюдали — наблюдать и следить они будут потом. Пока же они только смотрели, и Рэн, отчетливо ощущавший на себе их пристальные взгляды, почувствовал, как сердце у него забилось сильно и часто.

Мать Бьянки скрипучим, резким голосом потребовала сыра, и Рэн не торопясь принес ей его. Пока он ходил, женщина честила его на чем свет стоит и, наверное, она имела на это право, как имеет право быть ожесточенной и раздражительной любая женщина, у которой нет мужа, а единственная дочь слабоумная уродина.

Рэн отдал ей сыр и взял деньги, и хотя женщина заплатила меньше, чем следовало, он не обратил на это никакого внимания. Виноваты в этом были руки Бьянки. Когда мать попыталась взять дочь за одну из них, руки отпрянули так, словно не желали этого прикосновения. При этом они даже не оторвались от прилавка, а, приподнявшись на пальцах, быстро-быстро отбежали к краю столешницы и, соскочив вниз, скрылись в складках платья Бьянки. Мать, однако, это нисколько не смутило. Схватив дочь за локоть, оказавшийся не таким норовистым, она выволокла ее из лавки.

Рэн остался стоять за прилавком, раздумывая о руках Бьянки. Он был здоровым, молодым, до красноты загорелым и не особенно умным парнем, которого никто никогда не учил различать прекрасное и удивительное, но ему это и не требовалось. Плечи у него были широкими, руки — сильными и крепкими, глаза большими и добрыми, а ресницы — длинными и густыми. Сейчас они были опущены, но несмотря на это Рэн продолжал видеть перед собой руки Бьянки, и отчего-то ему было трудно дышать.

Хлопнула входная дверь — это вернулся Хардинг, хозяин лавки. Это был крупный, полный мужчина с такими толстыми щеками, что они почти сходились посередине лица, совершенно скрывая нос, губы и все остальное.

— Прибери-ка здесь, Рэн, — сказал Хардинг. — Сегодня закрываемся пораньше.

И с этими словами он встал за прилавок, с трудом протиснувшись мимо Рэна.

Рэн взял метлу и начал задумчиво мести пол.

— Только что одна женщина купила сыр, — сказал он неожиданно. — Бедная женщина в очень старой, поношенной одежде. Она была с дочерью, но как выглядит девочка я совсем не помню, если не считать… Ты не знаешь, кто она?

— Я видел, как они выходили, — ответил Хардинг. — Эта женщина — мать Бьянки, а девчонка, соответственно, сама Бьянка. Как зовут мать я даже не знаю — они почти никогда ни с кем не разговаривают. И лучше бы они сюда вовсе не приходили!.. Давай, Рэн, живей поворачивайся.

Рэн домел пол и убрал метлу в угол. Прежде чем уйти, он спросил:

— А где они живут? Ну, Бьянка и ее… ее мать?

— На другом конце деревни, на выселках. Там и улицы-то никакой нет. Спокойной ночи, Рэн.

* * *

Рэн не стал дожидаться ужина и, выйдя из лавки, прямиком отправился на другой конец деревни. Он легко нашел указанный дом, потому что он действительно стоял вдалеке от дороги. Со всех сторон его окружали пустыри, словно жители поселка сознательно стремились отгородиться от него и его обитателей.

— Что тебе надо? — хрипло спросила мать Бьянки, отворяя ему дверь.

— Можно мне войти?

— Зачем?

— Можно мне войти? — повторил Рэн.

Мать Бьянки сделала такое движение, будто собиралась захлопнуть дверь прямо перед его носом, потом неожиданно отступила в сторону.

— Проходи.

Рэн вошел и остановился на пороге. Мать Бьянки пересекла комнату и села в густой тени, которое, отбрасывало донышко старой масляной лампы. Рэн опустился на шаткий трехногий табурет напротив. Бьянки в комнате не было.

Женщина хотела что-то сказать, но неловкость помешала ей произнести хоть слово, и тогда она, как щитом, снова закрылась своим молчаливым горем. Лишь время от времени она бросала на Рэна короткие взгляды исподлобья. Рэн сидел спокойно, сложив руки на коленях, и в его глазах тлел огонек неуверенности.

— Гхм…. - откашлялась мать и снова надолго замолчала, впрочем, уже простив юношу за его непрошеное вторжение. Неожиданно она сказала:

-..Дело в том, что ко мне уже давно никто не заходит. Раньше-то все было по-другому. Когда-то я была красива…

И она снова замолчала. Потом слегка наклонилась вперед, ее лицо вынырнуло из тени, и Рэн увидел, какое оно сморщенное и затравленное. Женщина была сломлена невзгодами, задавлена нищетой и не хотела, чтобы над ней смеялись.

— Да, — сказал он мягко, и женщина со вздохом откинулась назад, так что ее лицо снова исчезло. Некоторое время она ничего не говорила — просто сидела, рассматривая Рэна и чувствуя, что он начинает ей нравиться.

— Мы были счастливы вдвоем, — сказала она немного погодя. — А потом родилась Бьянка. Он не смог полюбить ее, бедняжку, как не смогла и я. В конце концов он бросил нас и ушел. Я осталась, потому что была ее матерью. Нет, если б я могла, я бы тоже бросила ее и бежала куда глаза глядят, но меня здесь слишком хорошо знают, а у меня нет и никогда не было ни гроша… просто ни гроша. В конце концов меня все равно заставили бы вернуться, чтобы заботиться о дочери. Впрочем, сейчас это уже не имеет значения, потому что я никому не нужна. Люди не хотят видеть ни меня, ни мою дочь; они…

Рэн неловко пошевелился, потому что женщина плакала.

— У тебя найдется для меня комната? — спросил он.

Ее голова снова показалась из тени, и Рэн быстро добавил:

— Я буду платить каждую неделю, и принесу свою постель и прочее…

Он буквально трепетал при мысли, что ему откажут. Женщина снова слилась с темнотой.

— Если хочешь… — сказала она, еще не в силах поверить в свою невероятную удачу. — Только зачем тебе?.. Впрочем, я думаю, что если бы у меня были хоть какие-то продукты и желание возиться с кастрюльками, я сумела бы сделать так, что у меня любому человеку было бы хорошо. Но… Зачем это тебе?

Она поднялась, но Рэн, поспешно вскочил и заставил ее снова сесть. Сам он остался стоять, грозно возвышаясь над ней.

— Ты не должна задавать мне этот вопрос. Никогда, — проговорил он с расстановкой. — Никогда, слышишь?

С трудом сглотнув, она утвердительно кивнула.

— Я вернусь завтра с постелью и с вещами, — подвел он окончательный итог.

С этими словами Рэн вышел, оставив ее, обернутую, как в кокон, в свое несчастье и удивление, сидеть в тени от лампы и моргать глазами.

В деревне много говорили об этом его поступке.

— Рэн переехал к матери Бьянки, — говорили одни. — Должно быть, затем, чтобы…

— Ах! — восклицали другие. — Рэн всегда был странным. Наверняка это потому, что…

— О, нет! — с негодованием возражали третьи. — Наш Рэн — хороший парень, он не стал бы…

Узнал об этом и Хардинг. Узнал — и чуть не до смерти напугал одну непоседливую кумушку, которая принесла ему эти новости.

— Рэн, конечно, тихоня, — сказал Хардинг, — но он — честный парень, и работящий. Покуда он приходит по утрам в лавку и отрабатывает деньги, которые я ему плачу, он может делать, что хочет, и жить, где хочет, и я не стану лезть в его дела.

Он сказал это таким резким тоном, что кумушка не посмела больше ничего добавить.

А Рэн был совершенно счастлив на новом месте. Не тратя лишних слов скажем, что он начал знакомиться с руками Бьянки.

Особенно часто Рэн смотрел, как мать кормит Бьянку. Руки девушки — эти две прелестных аристократки — не принимали в этом процессе ни малейшего участия. Очаровательные паразитки, нежные нахлебницы, они получали свою жизненную силу от неповоротливого, неуклюжего тела, которому принадлежали, но ничего не давали ему взамен. Обычно они лежали по обеим сторонам тарелки и только тихо подрагивали, пока мать Бьянки отправляла ложку за ложкой в равнодушный, слюнявый рот дочери. Но под пристальным взглядом Рэна эти руки слегка смущались; застигнутые им на ярком свете, на открытом пространстве скатерти, они спешили отползти к краю стола и скрыться за ним, так что на виду оставались только розовые и внимательные кончики пальцев.

И еще эти руки никогда не отрывались от поверхности, на которой лежали. Когда Бьянка ходила, они не болтались свободно, а, вцепившись в ткань платья, копошились в складках, словно живя своей особой жизнью. Когда она подходила к столу или каминной полке, ее кисти быстро вскарабкивались по ткани вверх, прыгали и, приземлившись на какой-нибудь подходящей поверхности, бесшумно укладывались рядом, странно подрагивая и настороженно приглядываясь к обстановке.

Руки явно заботились друг о друге. Саму Бьянку они никогда не трогали, но одна рука часто растирала и ухаживала за другой и наоборот. Это, кстати, была единственная работа, до которой они снисходили.

Как-то вечером, на третий день после своего переезда, Рэн впервые попытался взять одну из этих рук в свои. Бьянка была в комнате одна, и Рэн сел на скамью подле нее. Она не отодвинулась, и ее руки тоже остались там, где лежали — на маленьком столике, где они прихорашивались и приводили друг друга в порядок.

Именно тогда они начали следить за Рэном. Он чувствовал это всей своей душой, всем своим очарованным» сердцем. Руки продолжали нежно поглаживать одна другую, но вместе с тем они, несомненно, осознавали его присутствие и догадывались о его страсти. Словно зная, что он на них смотрит, руки томно изгибались и потягивались, и Рэн чувствовал, как кровь вскипает в его жилах.

И, не сумев сдержаться, он потянулся, чтобы схватить их. Рэн был силен, и его движение было быстрым и резким. Тем не менее одна рука исчезла, словно ее и не было — так быстро она соскользнула под стол, на колени Бьянки. Зато другая…

Длинные, сильные пальцы Рэна сомкнулись на белой кисти Бьянки и сжали ее. Рука попыталась освободиться, вывернуться из его хватки, и это ей почти удалось. Похоже, кисти Бьянки пользовались отнюдь не силой тела или предплечий, потому что от запястья до плеча конечности Бьянки были дряблыми и неизменно расслабленными. Сила ее рук, как и их красота, казались чем-то совершенно отдельным, самостоятельным, и Рэну удалось удержать руку Бьянки в своей только тогда, когда он перехватил ее за холеное, пухлое запястье.

Он был так сосредоточен на том, чтобы сначала прикоснуться, а потом и удержать эту прелестную руку, что даже не заметил, как вторая кисть, взлетев с колен слабоумной, приземлилась на краю стола. Сначала она попятилась, по паучьи подбирая под себя сложенные пальцы, потом вдруг метнулась вперед, схватив за запястье его самого. Тонкие белые пальцы сжались с невероятной силой, и Рэн вдруг услышал, как трещат его собственные кости.

Вскрикнув, он выпустил запястье девушки. Руки тотчас же улеглись рядом на столике и принялись ощупывать друг друга в поисках ран и повреждений, которые он мог нечаянно причинить им в порыве страсти. Потом Рэн, по-прежнему сидевший на скамье и потиравший свое пострадавшее запястье, увидел, как руки, приподнявшись на пальцах, подбежали к краю стола и, зацепившись за него, заставили Бьянку подняться. Никакой своей воли у этой идиотки, разумеется, не могло быть, но зато у ее рук она была! Карабкаясь по стенам, цепляясь за едва заметные выступы и щели в их деревянной обшивке, они выволокли Бьянку из комнаты.

Оставшись один, Рэн заплакал, и вовсе не от боли в запястье, которое уже начало опухать, а от стыда за свой поступок. И что это ему пришло в голову действовать так грубо? Гораздо скорее ему удалось бы завоевать их, если бы он предпочел грубой силе ласку и нежность…

Он сидел, низко опустив голову, и вдруг снова почувствовал на себе их взгляд. Рэн поднял голову достаточно быстро, чтобы заметить, как одна из рук юркнула за косяк двери. Значит, понял Рэн, они вернулись, чтобы понаблюдать за ним…

Он поднялся и вышел через другую дверь, унося с собой свой стыд. За порогом он, однако, остановился, чтобы посмотреть, что будет дальше. Из этого укрытия хорошо просматривалась вся комната, и вскоре Рэн увидел, как руки возвращаются, таща за собой равнодушную Бьянку. Подведя ее к скамье, на которой они с Рэном сидели несколько минут назад, руки заставили девушку сесть, а сами вспрыгнули на столик и принялись самым любопытным образом кататься по столешнице, то ложась на нее плашмя, то поворачиваясь тыльной стороной. Сначала Рэн был очень этим озадачен, но потом сообразил, что на столе осталось нечто, принадлежавшее ему, и немного утешился, ибо руки Бьянки с жадностью пили его упавшие на стол слезы, катались в них, наслаждались ими, как кошки наслаждаются разлитой валерьянкой.

Потом — на протяжении девятнадцати дней — руки сердились на Рэна и заставляли его страдать, и он понял, что они наделены упрямым и мстительным характером. Руки намеренно не показывались ему на глаза, прячась от него то в складках платья Бьянки, то под обеденным столом. И, надо сказать, они своего добились. Во всяком случае, желание и страсть Рэна росли день ото дня. Больше того, его любовь превратилась в истинное чувство, поскольку только настоящая любовь знает, что такое уважение и благоговейный трепет. Желание обладать этими руками сделалось для Рэна смыслом его существования и единственной целью его жизни.

В конце концов руки простили его. Они застенчиво целовали Рэна, когда он смотрел в другую сторону, робко брали за запястье, а однажды даже схватили его и удерживали несколько сладостных мгновений. Это случилось за столом, и Рэн, неожиданно почувствовав необычайный прилив сил и решимости, дерзко взглянул на руки, успевшие вернуться на колени слабоумной. На скулах его, то вздуваясь, то опадая, играли огромные желваки. Счастье, словно золотое сияние, захлестывало его с ног до головы, комната тихо кружилась, а все тело негромко пело от пронизывающих его странных, щекочущих токов. Борясь с собой и, в то же время, чувствуя непреодолимую внутреннюю потребность отдаться великолепию нового удивительного чувства, Рэн замер, ощущая себя и рабом неведомого мира, заключенного в белых руках Бьянки, и его полновластным владыкой. Чудесные кисти девушки тоже порозовели больше обычного, и, если когда-нибудь две руки вообще способны были улыбаться друг другу, то именно это они сейчас и проделывали.

Рэн встал из-за стола так резко, что опрокинул стул, но это нисколько его не смутило. В эти минуты он с особенной остротой ощущал всю свою силу, всю ширину своих плеч и мощь спины. Мать Бьянки, которую давно ничто не удивляло, только покосилась на него и сразу же отвернулась. В глазах Рэна было что-то непонятное, и это ей очень не нравилось, однако гадать, что бы это могло быть, она не хотела, инстинктивно чувствуя, что это принесет ей лишь новые тревоги. А Рэн уже вышел вон — вышел, чтобы побыть одному и попытаться разобраться в этом незнакомом ощущении, которое владело всем его существом.

Был вечер. Горбатый горизонт, как губка, впитывал великолепие заходящего солнца, притягивал к себе, жадно высасывал сплющенное оранжево-красное яйцо. Стоя на небольшом пригорке, Рэн тяжело дышал, раздувая ноздри и до отказа наполняя воздухом грудь. Вечерний воздух был чист и прохладен, и все же ему казалось, что он пахнет как-то по особенному, словно в нем, как в воде, действительно были растворены тончайшие краски заката.

Так прошло несколько минут. Затем Рэн напряг ноги и посмотрел на свои большие, твердые кулаки. Подняв руки над головой, он потянулся всем телом и издал такой громкий и протяжный крик, что солнце, словно испугавшись, тотчас закатилось. Рэн проводил его взглядом, думая только о том, как он силен и высок, и заново переживая владевшие им чувства притяжения и принадлежности. Потом он лег на сухую, чистую землю и заплакал.

* * *

Рэн вернулся в дом лишь через час после того, как луна, осмелившаяся вскарабкаться на остывшее от закатного огненного буйства небо, не только повторила дневной путь солнца, но и, в свою очередь, зашла за далекие холмы. Войдя в комнату матери Бьянки, где та спала на заменявшем ей постель ворохе старой одежды, он зажег лампу и сел рядом, ожидая, пока свет разбудит ее. Действительно, очень скоро мать Бьянки недовольно застонала и, повернувшись к нему, открыла глаза.

И в испуге отпрянула.

— Рэн…? Что тебе надо?!

— Бьянку. Я хочу жениться на ней. Женщина с присвистом дышала сквозь стиснутые зубы.

— Нет…! — Этот возглас, однако, означал не отказ, а свидетельствовал лишь о крайнем изумлении, и Рэн нетерпеливо схватил ее за плечо.

Тогда женщина расхохоталась.

— Жениться?!.. На Бьянке?! Послушай, приятель, для шуток уже слишком поздно. Ступай-ка ты обратно в постель и выкинь свою блажь из головы. К утру ты как пить дать забудешь все, что сейчас мне наговорил.

— Ты отдашь ее за меня? Она молчала, и Рэн вздохнул.

— Я не спал, — сказал он все еще сдерживаясь, хотя в душе у него все кипело. — Я даже еще не ложился.

Мать Бьянки зашевелилась и села, подтянув к подбородку шершавые, сморщенные колени.

— Ты правильно поступил, что спросил у меня, у матери… И ты был добр к нам — ко мне и к Бьянке. Ты неплохой парень, Рэн, но — прости меня за эти слова — сейчас ты и сам похож на слабоумного. Бьянка настоящая уродина; даже я не стану этого отрицать, хотя сама произвела ее на свет. Можешь проделывать с ней все, что тебе угодно, — я и словечка не скажу. Впрочем, ты и сам мог бы догадаться, но ты зачем-то заговорил со мной. А мне лучше бы ничего об этом не знать… Нет, парень, я тебя совсем не понимаю, но… В общем, делай с ней, что хочешь.

И она украдкой бросила на него быстрый взгляд, но, пораженная страхом, вдруг застыла, не в силах отвести глаз от его лица. Рэн так медленно и тщательно прятал руки за спину, что ей стало ясно — если бы не это, он прихлопнул бы ее как муху.

— Значит… я могу жениться на ней? — прошептал Рэн.

Мать Бьянки поспешно кивнула.

— Как хочешь, парень, — повторила она. Рэн задул лампу и выбежал из комнаты.

* * *

Он много работал, откладывая каждый грош, и в конце концов сумел вполне сносно обставить одну из комнат для себя и Бьянки. Рэн сам смастерил мягкое кресло и сколотил столик, который должен был служить алтарем для ее божественных рук. Кроме этих двух предметов обстановки, в комнате появилась широкая кровать, щербатые стены были затянуты плотной тканью, а на рассохшийся пол лег небольшой ковер.

В конце концов они поженились, хотя на это потребовалось довольно много времени и усилий. Рэну пришлось объехать всю округу, прежде чем он нашел человека, который согласился проделать все необходимые процедуры. Человек этот жил очень далеко и, закончив обряд, сразу вернулся к себе, так что о свадьбе никто ничего не знал, и Рэн с женой были избавлены от докучного любопытства односельчан.

Во время бракосочетания все ритуальные формулы произносила за Бьянку ее мать. Когда Рэн надевал невесте кольцо, руки Бьянки задрожали и попытались вырваться, но скоро успокоились и лишь слегка зарделись, сделавшись еще прекраснее. Дело было сделано, и мать Бьянки больше не возражала, к тому же она побаивалась зятя. Рэн был счастлив, а Бьянка… Впрочем, до нее никому не было дела.

После бракосочетания Бьянка, ведомая руками — этими настоящими невестами Рэна — вошла вслед за ним в новую, красиво убранную комнату. Там Рэн тщательно выкупал ее, воспользовавшись большим количеством душистых притираний. В последнюю очередь он вымыл и уложил ей волосы, расчесывая их крупным гребнем до тех пор, пока они не распушились и не заблестели, так что теперь внешний вид Бьянки гораздо больше соответствовал паре чудесных рук, на которых он на самом деле женился. Во время мытья Рэн, однако, ни разу к ним не прикоснулся он только вручал им то мыло, то крем, то специальные щеточки, с помощью которых они сами могли привести себя в порядок. Руки, впрочем, были довольны. Одна из них даже вскарабкалась по его куртке и коснулась щеки, приведя Рэна в восторг, граничащий с исступлением.

Наконец он оставил их и — с сердцем, в котором звучала прекраснейшая музыка, — вернулся в лавку.

В тот день Рэн работал с особенным рвением, и Хардинг был так доволен, что отпустил его домой раньше обычного. Но Рэн пошел домой не сразу. Несколько часов подряд он бродил по берегу ручья, любуясь тем, как отражается в бурлящей воде раздробленное солнце. Какая-то пичуга, словно почувствовав излучаемую им радость, бесстрашно подобралась совсем близко и несколько раз облетела его кругом, чиркнув по запястью кончиком крыла и напомнив Рэну один из первых робких поцелуев рук Бьянки.

А в нем продолжала звучать музыка, которая была сродни беззаботному смеху, журчанию воды, голосу ветра в прибрежных камышах. Рэн уже тосковал о руках Бьянки, но, прекрасно зная, что может сейчас же пойти и наконец-то прикоснуться к ним, он растянулся на берегу и лежал, улыбаясь, смакуя терпко-сладкую отраву короткого ожидания и бросая последний вызов своему желанию, удовлетворить которое ему уже ничто не могло помешать. В белых ладонях Бьянки был заключен для него целый мир, свободный от злобы и ненависти, и Рэн громко смеялся, чувствуя, как им овладевает чистая и звонкая радость.

Он вернулся домой, когда уже начинало темнеть. На протяжении короткого праздничного ужина, пока мать кормила девушку, руки Бьянки то и дело принимались ласкать и гладить ту руку Рэна, какая оказывалась на данный момент свободна. Гибкие белые пальцы Бьянки то свивались между собой, то сплетались с его пальцами, так что порой казалось, будто все три руки образуют единое целое, которое, словно некий плод, приятно оттягивало то одно, то другое предплечье Рэна.

Когда стало еще темнее, они отправились в свою комнату и легли у окна, чтобы Рэн и руки могли видеть встающие над далеким лесом яркие, чистые звезды. В комнате, как и во всем доме, было темно и тихо, и Рэн чувствовал себя таким счастливым, что боялся даже дышать.

Одна из рук скользнула по волосам Рэна, сползла по щеке и устроилась в ложбинке у основания его шеи. Она пульсировала в такт ударам его сердца, и Рэн невольно сжал кулаки, словно стараясь удержать, растянуть это мгновение как можно дольше.

Вскоре и вторая рука приблизилась и устроилась рядом с первой. Почти час они лежали не шевелясь, приятно холодя своей прохладной кожей его горячую шею и грудь, а он ощущал их своим горлом, угадывал в них одновременно и безбрежную бесконечность, и уют замкнутого, ограниченного пространства. Потом Рэн попробовал сосредоточиться на этом ощущении — сосредоточиться и умом, и сердцем, чтобы почувствовать каждую складочку, каждый бугорок лежащих на нем рук, и очень скоро ощутил как будто нежное и ласковое прикосновение, затем еще одно. Ощущение было совершенно отчетливым, хотя руки Бьянки ни на мгновение не оторвались от его тела, и тогда Рэн понял, что ждать осталось недолго, совсем недолго.

Несколько мгновений спустя он, словно услышав приказ, перевернулся на спину и откинулся головой на подушку. Глядя вверх, на неясно различимые в темноте драпировки, Рэн начал понемногу понимать, ради чего он так много работал и о чем так страстно мечтал. Тогда он еще сильнее запрокинул голову назад и улыбнулся в ожидании. Его навязчивая идея, его мечта вот-вот должна была осуществиться.

Он глубоко вздохнул, — раз, другой, третий — и почувствовал, как дремавшие на его груди руки пришли в движение.

Их большие пальцы крест-накрест легли ему на горло, а остальные обхватили шею с обеих сторон и остановились чуть ниже ушей. Несколько минут они просто лежали там, как будто набираясь сил. Потом, словно сговорившись, они вдруг затвердели, сделались неподатливыми, как камень, и крепкими, как железо, но их прикосновение все еще было легким, совсем легким…

Нет, не совсем… Рэн даже не заметил, когда руки Бьянки начали сжиматься, сдавливая ему горло. Они проделывали это очень медленно и равномерно, наращивая давление одинаковыми, точно вымеренными порциями, но Рэн продолжал лежать совершенно неподвижно. Он уже не мог дышать, но он и не хотел. Его большие, сильные руки были сложены на груди, кулаки надежно спрятаны под мышками, а мозг охвачен глубоким покоем. И Рэн знал, что теперь все произойдет уже очень скоро…

Всепоглощающая, восхитительная боль волна за волной то накатывалась на него, то снова отступала. Перед глазами играли и переливались светящиеся полотна самых невероятных цветов и оттенков — невероятных, потому что в комнате по-прежнему не было никакого света. Непроизвольно Рэн выгнул спину, поднимаясь все выше, выше… И когда руки нажали со всей своей скрытой ранее силой, все тело Рэна выгнулось, словно большой лук, и поднялось над кроватью, касаясь ее только пятками и плечами.

Он Поднимался все выше, выше, выше… Потом Рэн вдруг почувствовал, как внутри него что-то разорвалось, но были ли это легкие или сердце, для него уже не имело значения. Его давнее желание наконец-то осуществилось.

Когда на следующее утро мать Бьянки застали в комнате жильца, руки, которыми она все гладила и гладила шею Рэна, оказались испачканы кровью. Ее слабоумную дочь срочно увели, тело Рэна предали земле, а мать Бьянки повесили, потому что она пыталась уверить судей, будто Рэна задушила ее дочь задушила своими почерневшими, мертвыми руками, кисти которых, словно пожухлые листья, безжизненно свисали с белых, пухлых запястий.

РУКИ ТВОЕЙ ПРИКОСНОВЕНИЕ

— Копай в этом месте, — ткнул пальцем Оссер. Чернобровый мужчина сделал шаг назад. — Почему?

— Мы должны углубиться, чтобы строить выше, и мы будем строить выше.

— Почему? — переспросил мужчина.

— Чтобы отвадить врага.

— Но нам никто не угрожает. Оссер зло рассмеялся.

— Враги у меня появятся.

— Почему?

Оссер подошел ближе к землекопу и раздельно произнес:

— Потому что я собираюсь взять эту деревню и хорошенько потрясти ее, пока она не проснется. А не проснется, буду трясти до тех пор, пока не переломаю ей хребет. Копай!

— Я все же не понимаю, — принялся за свое мужчина. Оссер посмотрел на свои золотистые ладони и сжал пальцы в кулак.

— Вот почему, — ответил он, поднимая глаза на стоявшего перед ним человека и ударяя правой рукой его по лицу, а левой в живот. У мужчины перехватило дыхание, и он рухнул на землю, жадно хватая ртом воздух и всхлипывая. Отдышавшись, он открыл глаза и взглянул на Оссера. Все, что он хотел сказать, за него сказали его глаза, полные боли и отчаяния, в которых читался немой вопрос — почему?

— Тебе нужны объяснения? — продолжал Оссер, когда понял, что мужчина очнулся. Тебе нужны объяснения… они нужны всем вам. Любой вопрос вы выворачиваете наизнанку, взвешиваете, прикидываете в уме, ну а потом сами же себя опровергаете. Я хочу положить этому конец. Я хочу довершить начатое.

Он наклонился над бородатым человеком. Оссер был выше его на полголовы, и плечи у него были широкие и покатые, как основание чаши. Светлые волосы, переливаясь золотом, рассыпались по плечам, а на руках вздулись сухожилия. Он легко оторвал рабочего от земли, поставил на ноги и отпустил только тогда, когда убедился, что тот твердо стоит на ногах.

— Ты меня не понимаешь, да? Мужчина слабо покачал головой.

— И не пытайся. Ты больше выкопаешь, если будешь поменьше думать. — Он сунул ему лопату в руку, а сам поднял кирку. — Копай, — приказал он, и тот принялся за работу.

Видя, что мужчина орудует лопатой, Оссер улыбнулся и втянул ноздрями теплый чистый воздух. Теперь ему все здесь нравилось: и солнечный свет, и утренний запах свежеископанной земли, и сама идея строительства.

Стоя с высоко поднятой головой, он заметил, как неподалеку мелькнуло ярко-желтое пятно, и успел разглядеть лицо девушки, прежде чем она скрылась. Оссер невольно сжался, нахмурившись. Если она увидела его, то теперь растрезвонит всей деревце, по потом он улыбнулся — пусть. Пусть все знают. Рано или поздно это дойдет до их ушей. Но пусть только попробуют остановить его. Он засмеялся, перехватил поудобней кирку, и комья земли полетели в разные стороны. Выходит, Джубилит решила последить за ним. Ничего страшного. Пожалуйста.

Он снова засмеялся: сперва дело, а потом Джубилит. Со временем у него будет все.

Все.

* * *

Главная улица деревни изгибалась и петляла меж домов, сооруженных каждый на свой прихотливый лад: рядом с дорогой, вдали от нее; дома встречались высокие и низкие, развернутые фасадом и так и сяк. Не образуя единого гармоничного целого, они между собой хорошо контрастировали, и по такому поселению было приятно пройтись.

На пороге своей мастерской сидел сапожник и, ловко орудуя долотом, выдалбливал сабо, а по соседству расположился шорник, который плел вечные ремни из сырых шкур, связывая их прямоугольными узлами. Дальше стоял жилой дом, за ним — второй, а следом приютилась убогая хижина. Пройдя еще шагов сорок, можно было попасть на зеленую лужайку с играющими детьми; за лужайкой вырисовывался каркас сооружаемого здания, где строитель весело, со знанием дела, забивал тяжелой киянкой прочные шпильки, вынимая их из топорщихся карманов фартука.

Сапожник, шорник, дети и строитель — все замерли на месте, наблюдая за красивой и бегущей Джубилит. Когда она скрылась из виду, они переглянулись и, не произнеся ни единого слова, лишь улыбнулись и помахали друг другу. Щенок с перебитой задней лапой, проворно перебирая тремя, увязался за девушкой. Будь он напуган, то не побежал бы, а окликни она его, то последовал бы за ней на край света. Однако она не обратила на щенка внимания, даже когда он негромко залаял, чтобы через минуту побежать назад — как бы давая ей понять, что ему все равно не по пути. Отбежав подальше, он сел и, тяжело дыша, с укором посмотрел ей вслед.

Ее путь пролегал мимо кузни с огороженным пылающим горном, мимо мельницы с ее удивительным колесом, которое, принимая зерно, уже выдавало щедрыми пригоршнями муку. Шаловливый мальчишка катнул ей под ноги обруч, и она, не сбившись с широкого шага, легко перескочила через него и побежала дальше. Заметив бегущую девушку, от своей трубки оторвался стеклодув: невозможно улыбаться и в то же самое время выдувать стекло. Уж если заниматься, то чем-то одним.

Когда, наконец, Джубилит подбежала к дому Ренна, она принялась делать глубокие и ритмичные вдохи и выдохи. Так дышат те, кто умеет красиво и легко бегать. Девушка остановилась у распахнутой двери и стала вежливо ждать, пока не вышла Ойва и не тронула ее за плечо.

Джубилит подняла голову, не смея открыть глаза, потому что Ойва была не только очень старая, но и доводилась ему женой.

— Это ты, Джуби? — спросила Ойва улыбаясь.

— Да, — ответила девушка, открывая глаза.

Ойва, заметив, как напряжены уголки ее губ, сказала:

— Беспокойная Джубилит… не буду тебя задерживать. Заходи.

Девушка натянуто улыбнулась старой женщине и прошла в дом, оставив старуху размышлять над тем, где и когда за свою долгую жизнь она сталкивалась с подобным очарованием. Кажется, это было крыло жар-птицы… или зеленый метеор? Немного поразмышляв, она пришла к выводу: вот когда Ренн поцеловал ее и улыбнулся — это и был для нее самый очаровательный день. Сделав это открытие, довольная Ойва опустилась на трехногий табурет, стоявший у порога.

В коридоре был установлен экран из плотной ткани, образующий своего рода лабиринт, и, пройдя по нему, Джубилит очутилась в очень темной комнате. Она остановилась, выжидая, когда глаза привыкнут к темноте. В глубине дома раздались звуки музыки, и Джубилит почувствовала аромат цветов, сухие лепестки которых только что растерли, и услыхала тихое пение. Этот голос и музыка звучали легко и свободно, вызывая щемящее чувство, словно перенося на поле, усеянное желтыми нарциссами.

Внезапно пение и музыка прекратились, и в темноте послышалось сдавленное дыхание.

— Это ты… Ренн? — дрожащим голосом спросила девушка.

— Я.

— Это Джубилит.

— Отодвинь экран, — сказал голос. — Мне больше нравится разговаривать с тобой, Джубилит, когда светло.

Она вытянула руку и, нащупав материю, подвешенную на многочисленных петлях, без труда отодвинула экран в сторону. Ренн сидел в углу комнаты, поджав ноги, а перед ним лежала конструкция с ярко-блестящими камнями.

— Садись сюда, дитя, — предложил он, стряхивая с пальцев пыльцу лепестков, — и скажи мне, что тебя мучит.

Она села напротив старика и, прежде чем опустить глаза, успела заметить, как сильно увеличились его зрачки, словно погас сильный источник света.

Видя что девушка молчит, Ренн решил прийти ей на помощь и мягко проговорил:

— Постарайся, Джубилит, если сможешь, выразить то, что хочешь, одним словом.

— Оссер! — выпалила она.

— О…

— Сегодня утром я следила за ним до предгорья, что за рощей небесных деревьев. Он…

Ренн ждал, не торопя девушку.

Джубилит выставила свои маленькие ладони, сжала их и затараторила:

— Сасстен… с черными бровями… он был вместе с Оссером. Они остановились, и Оссер принялся орать на пего, а когда я приблизилась, чтобы получше их разглядеть, Оссер пустил в ход кулаки и свалил Сасстена на землю. Потом он засмеялся и поднял его с земли. Сасстену здорово досталось; он испытал страшный шок, и его лицо было разбито в кровь. Оссер приказал ему копать, и он подчинился, и тогда Оссер снова засмеялся… он смеялся. Мне показалось, что он заметил меня… Вот я и пришла к тебе.

Девушка медленно опустила кулаки. Ренн молчал, давая ей возможность облегчить душу.

— Я, — вздохнув, продолжала Джубилит, — понимаю: когда мужчина с чем-то работает, будь то железо, глина или дерево, он старается превратить то, чем располагает, в то, что хотел бы видеть. — Она подняла руку, снова сжала ее в кулак и резко опустила вниз, потом тряхнула головой, разметав по плечам тяжелые и мягкие волосы. — Но бить человека… А что толку? Сасстен останется Сасстеном.

— Хорошо, что ты решилась мне все рассказать, — сказал Ренн, поняв, что девушка высказала ему, что у нее накипело.

— Хорошего здесь мало, — возразила Джубилит. — Я хочу понять.

Ренн многозначительно покачал головой. Джубилит склонила голову набок, отчего стала похожа на птичку, присматривавшуюся к окружающему ее миру. Догадавшись, что его жест означает отказ, она нахмурилась.

— Мне не дано знать? — спросила Джубилит.

— Ты не должна знать, поправил ее Ренн. — Вернее, пока не должна. Возможно, со временем, возможно, никогда…

— Понятно.

— Что тебе понятно, — как бы обращаясь к самому себе, проговорил он и неожиданно прибавил:

— Не смей больше следовать за Оссером, Джубилит.

Девушка приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но потом поднялась и вышла.

— Теперь тебе легче, Джуби? — спросила подошедшая Ойва.

Джубилит отвернула лицо, но спохватившись, что поступает невежливо, смело встретила пристальный взгляд старой женщины. В глазах девушки стояли слезы, и из уважения к ней она закрыла их. Ойва тронула ее за плечо, давая понять, что Джубилит может идти на все четыре стороны.

Глядя в спину стройной и смышленой девушки, бредущей по улице и ничего не замечающей вокруг, Ойва забормотала себе под нос и, тяжело ступая, направилась в дом.

— Неужели тебе понадобилось обижать ее? — требовательно спросила она у мужа.

— Понадобилось, — мягко ответил Ренн и, помолчав, прибавил. — Из-за Оссера.

— О, — протянула женщина точно таким же тоном, что и Джубилит, когда она впервые назвала это имя. — Что он натворил на сей раз?

После того как Ренн пересказал содержание их с Джубилит разговора, Ойва медленно облизнула губы и спросила:

— Почему она, как тень, следует за ним?

— Я не интересовался. А ты сама не догадываешься?

— Вроде бы догадываюсь, — вздохнула женщина. — Это не должно было случиться, Ренн.

— Дело поправимое. Я сказал, чтобы впредь она не следовала за ним.

Ойва с любовью посмотрела на мужа.

— Знаешь, порой ты поступаешь как дурак.

— Дурак? — испугался он.

— Она его любит. Чтобы ты там ни говорил, она не может не следовать за ним.

— Ты судишь по себе, — также любовно заметил Рени. — Джуби совсем еще ребенок. Через день… неделю в ее мечтах появится кто-то еще.

— А если не появится?

— Не смей так думать! — содрогнулся он.

— Я не могу так не думать, — решительно произнесла Ойва. — Было бы неплохо, если бы и ты задумался. Уловив в его глазах тревогу, она нежно коснулась щеки Ренна. — Поиграй, пожалуйста.

Он уселся перед инструментом и вытянул вперед руки. Его пальцы коснулись крошечных углублений, растирая порошок из сушеных лепестков. Прошло секунды три, и камни засветились, превращая аромат цветов в звуки музыки и играющие краски.

И полилась песня под чарующую мелодию.

* * *

Они глубоко вгрызались в землю, работая изо дня в день без перерывов. Оссер вкалывал за троих, и порой рядом с ним работали шесть-семь человек. Однажды их даже оказалось двенадцать.

Когда три каменных яруса поднялись над уровнем земли, Оссер взобрался на ближайший холм и с гордостью окинул свое детище с толстыми крепкими стенами, которые росли не по дням, а по часам.

— Оссер?

Окликнувший его голос прозвучал тихо и робко, так тихо и робко тянется к свету лист папоротника и приходит весна, несущая с собой новые радости и надежды.

Он резко обернулся.

— Это я, Джубилит.

— Что ты здесь делаешь?

— Я прихожу сюда каждый день, — ответила она, указывая рукой на рощицу, раскинувшуюся на вершине горы. — Я укрываюсь там, поджидая тебя.

— Чего ты хочешь?

— Я бы хотела копать землю и носить камни, — ответила она, сплетая пальцы.

— Нет, — ответил он, отворачиваясь и принимаясь снова обозревать воздвигаемое сооружение.

— Почему пет?

— Никогда не спрашивай меня «почему». Потому что я так решил. Вот и все! Это мой тебе ответ… тебе и остальным.

Она подошла и остановилась возле него.

— Ты строишь быстро.

— Так быстро в деревне не строят, — сказал он, чувствуя, что в ней назревает новое «почему», и ей трудно бороться с возникшим желанием.

— Я тоже хочу строить! — взмолилась девушка.

— Нет, — повторил свой отказ Оссер, и вдруг его глаза округлились, и он сломя голову бросился вниз. Свернув за угол недавно возведенной стены, он остановился и молча уставился на рабочего, который стоял и прохлаждался, но тут же, обернувшись, схватился за камень. Оссер презрительно улыбнулся и принялся ему помогать. Джубилит осталась стоять на месте и смотреть, не переставляя удивляться, как они слаженно работают.

Теперь не проходило и дня, чтобы она не побывала на стройке. Оссер перестал с ней разговаривать. Не отрывая глаз, она следила за тем, как солнечные лучи скользят но его гибкому телу, покрытому грудой мышц. Он стоял на земле уверенно и твердо, как крепкое дерево, как скала, но двигался стремительно, как грозовая туча. Для нерадивых его голос был как удар хлыста или рев разъяренного быка.

В деревне она видела его все реже и реже. Может, это было и к лучшему. Однажды, рано утром, он появился откуда ни возьмись, схватил одного из жителей, поднял над головой и швырнул на землю.

— Где я вчера приказал тебе быть, — прорычал он и, широко шагая, удалился.

Друзья подошли и подняли беднягу. Он кашлял и шатался, и тогда они отнесли его домой, чтобы тот отлежался.

Об этом эпизоде было решено не говорить Ренну. По деревне прошел слух, что никому не дано проникнуть в суть того, что задумал Оссер. Ренн призван был разъяснять те редкие явления, которые мало кто понимал, но даже Ренн порой бывал бессилен. Поэтому Оссера оставили в покое. Пусть поступает, как хочет. В конце концов строительство башни дело добровольное. Он свободен так же, как и они, и вправе пользоваться своей свободой.

На этот раз Джубилит ждала дольше обычного. Наступили сумерки. Она ждала до тех пор, пока рабочие по-одиночке и но двое не покинут строительную площадку, до тех пор, пока сам Оссер не взберется на близлежащую гору; до тех пор, пока он не остановится и не бросит прощальный взгляд на свое сооружение и не прикинет, что делать завтра; до тех пор, пока он тоже не направится в город.

Убедившись, что поблизости никого не видно, Джубилит скользнула вниз, к башне, обогнула ее и стала осторожно подниматься по лесам, громоздившимся на дальней стороне. Поднявшись, она огляделась Башня с незавершенной крышей взметнулась на четыре этажа. На каждом этаже, имевшем круглое поперечное сечение, располагались две комнаты; на первом их разделяла стена, ориентированная на запад и восток, на следующем — уже в противоположном направлении: юг-север и так далее.

В ее центре находилась шахта с лестницей в виде двойной спирали, одна как бы входила в другую. Таким образом, на каждом этаже было по два раздельных выхода. Сами же комнаты соединялись коридором. В каждой из комнат было по три окна, широкие изнутри и узкие снаружи.

Часть крыши, усеянной зубьями, перекрывал козырек. Он нависал над входом и имел проем, сквозь который человек, лежащий наверху, мог незаметно следить за теми, кто приближается к башне.

На носилках лежал приготовленный на завтра камень, а в деревянном коробе остался раствор. Джубилит взяла мастерок, размешала раствор, захватила немного и нанесла его на незавершенный верхний слой стены. Она часто видела, как это делал Оссер. Потом, отложив мастерок, выбрала подходящий камень. Он оказался тяжелым, намного тяжелее, чем она себе представляла, но тем не менее она сдвинула камень и положила его на свежий раствор, аккуратно заровняла место соединения, сделала два шага назад и принялась любоваться проделанной работой в сумеречном свете наступающего вечера.

Ее радость длилась недолго. Внезапно она почувствовала, как чьи-то зубы впились ей в правое бедро и левое плечо одновременно. Неведомая сила, словно ураган, подхватила ее и подняла над краем парапета.

От испуга у Джубилит перехватило дыхание.

— Кажется, я говорил тебе, чтобы ты здесь не появлялась, — процедил сквозь зубы Оссер. Он был такой сильный, его руки были такими длинными, и он держал ее так высоко, что земля показалась ей с овчинку.

Оссер наклонился над краем стены и встряхнул ее.

— Я сброшу тебя вниз. Эту башню строю я, слышишь? Лишившись дара речи, Джубилит не могла даже закричать. Если бы она стала кричать или умолять его, то он мог бы в самом деле разжать руки. Однако молчание девушки поразило Оссера. Он пробормотал что-то нечленораздельное и грубо поставил ее на ноги. Чтобы не упасть, она ухватилась за его плечо, но тут же отпрянула и прислонилась к парапету, закрыв голову руками. Мягкие волосы упали на лицо Джубилит, и она застонала.

— Я же говорил тебе, — повторил он, глядя в глаза девушки, и голос его странно задрожал. Оссер сделал шаг навстречу и протянул руку. Джубилит испуганно закричала. — Успокойся! — заорал он. От его крика она тихо заплакала. — Ведь я говорил тебе. Ты ничего не должна здесь строить.

В следующую секунду Оссер подбежал к стене, отыскал тот камень, который она с таким трудом подняла и положила в кладку, одной рукой вырвал его и швырнул в чернеющую бездну.

— Я только хотела помочь тебе, — прошептала она.

— Как ты не поймешь! — воскликнул он. — У меня работают только те, кто мне нужен.

Но Джубилит медленно покачала головой, потом глубоко вздохнула и вся затряслась от пережитого шока. Когда дрожь прошла, она, совершенно ослабев, прислонилась спиной к парапету, отбросив движением головы волосы с лица, которые упали ровно направо и налево, подобно тому, как на утренней заре волны огибают нос корабля. Она взглянула на Оссера, и в этом взгляде было столько недоумения и жалости, что злость Оссера как рукой сняло.

Он опустил глаза и, переминаясь с ноги на ногу как провинившийся ребенок, попросил.

— Джуби, оставь меня.

На губах девушки мелькнула улыбка. Она взмахнула ушибленной рукой и мимо него направилась к подмосткам, опоясавшим башню.

— Не сюда, — остановил ее Оссер. — Пошли.

Взяв Джубилит за руку, он подвел ее к спиральной лестнице, внутри которой царила сплошная темнота. Спуск показался ей вечностью. Она была одна в черной вселенной, состоящей из бесконечных поворотов, и только горячая рука Оссера уверенно вела ее к далекому выходу.

Когда, наконец, они выбрались из шахты, Оссер остановился в таинственно мерцающих сумерках; весь мир погрузился в темноту, но им она предстала ослепительным блеском — настолько их глаза привыкли к кромешному мраку спиральной лестницы. Она попыталась было отнять руку, но не тут-то было. Тогда Джубилит приблизила к нему свое лицо, чтобы лучше рассмотреть Оссера. Его глаза были широко раскрыты, и он невидящим взором глядел на далекие горные вершины. Брови его были плотно сдвинуты, но рот не так жестко очерчен, как раньше, и, пожалуй, свидетельствовал о нерешительности. Лицо почти перестало выражать душевные переживания Оссера, и лишь по слегка дрожащей руке Джубилит догадывалась о том, какие отголоски страсти бушуют в его груди. Забывшись, он сильно сжал руку девушки.

— Оссер!

Он выпустил ее ладонь и, стыдясь, отступил.

— Джуби, я проведу тебя… Джуби, ты хочешь понять? — спросил он, указывая пальцем на башню.

— О, да!»

Оссер пристально посмотрел на нее, и она уловила робость в его голосе и сообразила, что он сердит на самого себя.

— Полдня там, полдня здесь, — пробормотал молодой мужчина.

Пред ней предстал дикий и несчастный человек, просящий у нее разрешения.

— Я хотела бы понять, — повторила она.

— Если бы ты не хотела, я бы убил тебя! — выпалил он, резко повернулся и, не оглядываясь, направился на запад.

Джубилит проводила его взглядом, и внезапно ее большие глаза озорно сверкнули. Скинув сандалии, она подхватила их и бесшумно побежала за Оссером. Он шел уверенным шагом, ни разу не обернувшись, и его ноги, как острые зубья мельничного колеса, вгрызались в мягкий грунт. Она поняла, как важно для него не обернуться. Но Джубилит также знала, что мужчины, привыкшие все делать правой рукой, имеют привычку оглядываться назад через левое плечо, и поэтому старалась подкрасться к нему с левой стороны. Когда же… когда он повернется, чтобы проверить, идет ли она следом?

Вверх по склону… к его вершине… а теперь вниз. О!., ну сейчас он непременно повернет голову: только с этого места в последний раз можно разглядеть башню. Все правильно'. Он оборачивается… и она легкой тенью скользит мимо него.

Оссер остановился, вытянул шею и бросил прощальный взгляд на свое творение. Плечи его обмякли, он медленно повернулся, чтобы следовать дальше… и увидел перед собой улыбающуюся Джубилит. От удивления у Оссера отвисла челюсть, но губы быстро сжались, придав его лицу сердитое выражение. Он долго смотрел на девушку, затем помимо своей воли залился резким раскатистым смехом. Джубилит протянула руку, он взял ее в свою, и они зашагали уже вместе.

Было очень поздно, когда они подошли к какой-то деревне, и Оссер решил обойти ее стороной. Вскоре на их пути попалась вторая деревня, и Джубилит подумала, что и ее они обогнут, потому что Оссер повернул на юг, по, когда они с ней поравнялись, он резко изменил направление.

— Нас так или иначе заметят, — недовольно заявил он, — и решат, что мы движемся с юга на север.

Джубилит все не решалась спросить, куда он ее ведет и к чему такие сложные перемещения, хотя начала кое о чем догадываться. То, что лежало на западе, не было под запретом, нет, скорее нецелесообразным. Считалось, что в той стороне нет ничего примечательного… ничего заслуживающего внимания. Поэтому любого, кто направляется туда, запомнят обязательно.

Очутившись в деревне, они на скорую руку перекусили в местном трактире и отправились дальше на север, чтобы потом, в сгущающейся темноте, повернуть на запад. В лесу было так темно и страшно, что Джубилит снова взяла его за руку. Вскоре они остановились и развели костер. Оссер наломал мягких гибких веток и широкие листья папоротника и из них приготовил ей постель, а сам устроился под деревом, держа в поле зрения и ее и огонь.

За долгую ночь Джубилит просыпалась дважды. В первый раз она заметила, что глаза Оссера были закрыты, но почувствовала, что он не спит; во второй раз она обратила внимание, что в них отражаются догорающие языки пламени, и решила, что он спит, или, по крайней мере, куда-то унесся в своих мечтаниях, где ей, наверное, нет места.

С наступлением утра, собрав на завтрак ягоды и умывшись в весело журчащем ручье, они опять двинулись в путь. В течение долгого перехода Оссер и Джубилит лишь обменивались короткими фразами, вроде «Ты первый иди», «Осторожно — можно упасть», «Еще не устала?».

Джубилит ничего не требовалось объяснять. Она не имела ни малейшего представления, куда ведет ее Оссер, и почему он так поступает, но понимала, что, повинуясь его желанию, им во что бы то ни стало надо добраться до желанной цели как можно скорее и никем не замеченными.

Как могла, она помогала ему преодолевать тяготы перехода, стараясь не докучать вопросами, которые можно будет задать позднее, в более подходящее время. Поэтому они перебрасывались отрывистыми предложениями: «Вот там ягоды», «Смотри, красная птица», «Пойдем прямо или обойдем?». И больше ничего.

* * *

Шли они легко и быстро, благо погода стояла хорошая, и вскоре достигли тех мест, которые местные жители окрестили Кривыми холмами. Раньше Джубилит видела их только издали… огромные, не правильной формы образования из земли и камня, громоздящиеся на западной стороне, где никто и никогда не был, и о которых она толком ничего не знала.

Перед ними лежала открытая местность, и Джубилит пожалела, что кончился живописный лес, полный жизни.

Здесь росла странная трава, похожая и вместе с тем непохожая на росшую возле их деревни. Трава была высокая, острая и с необычайно безобразными цветами. Тут и там попадались пересохшие глубокие овраги, как будто великан в этом месте расплескал ведро, заполненное кислотой. Ни животных, ни птиц, одни лишь редкие насекомые. Такой пейзаж навевал грусть; страха он не вызывал, а сожалений — много.

Ближе к полудню они приблизились к огромному искривленному хребту, сложенному из каменных глыб. В этом месте земля словно встала на дыбы, противясь неведомой силе и не желая вступать с ней в схватку. Когда они начали взбираться, Оссер ускорил шаг, и хотя Джубилит пришлось тяжело, она поняла, что близится конец и, стиснув зубы, старалась выдержать жесткий теми.

Достигнув вершины, обдуваемой всеми ветрами, они остановились и принялись обозревать местность, раскинувшуюся перед ними.

Каменная граница, на которой они стояли, имела почти правильную круглую форму диаметром в полторы мили, и в ее центре находилось озеро с усеянными щебенкой голыми берегами.

Но не красивое озеро привлекло их внимание, а неподдающиеся описанию и заросшие сорняками обломки огромной конструкции искореженных и тускло поблескивающих металлических перекрытий и балок, торчащие из земли. На площади в полгектара, рядом с искореженной грудой металла, на боку лежало сооружение из ламинированного камня, имевшее отдаленное сходство с глубокой тарелкой.

— О таком высоком здании Джубилит даже не слыхала.

Постепенно она уловила определенную закономерность этого ни на что не похожего места: все обломки сооружений, образуя чудовищную свалку металлолома, располагались строго перпендикулярно относительно центра озера, расходясь от него лучами.

— Что это? — выдавила она наконец.

— Почем я знаю, — глухо ответил Оссер. Он подошел к краю обрыва и, скользя и падая, стал спускаться. Когда Джубилит настигла его, он сказал:

— Этого добра на запад и на север отсюда на многие мили… там еще больше. Но мы пришли не ради него. Смелей!

Он поглядел направо и налево, сориентировался и нырнул в густые заросли, которые тщетно пытались скрыть переломанные металлические кости. Джубилит старалась не отставать, еле успевая отводить в сторону ветки, чтобы не хлестали по лицу.

Пройдя шагов сорок, Оссер свернул за острый выступ камня и как сквозь землю провалился.

Джубилит остановилась, беспомощно крутя головой. Вокруг нее были сплошные сорняки и одинокие руины, навевающие скорбь. Оссера нигде не было видно. Она прислонилась плечом к камню, не зная как быть.

Но вот росшие поблизости кусты зашевелились, раздвинулись, и показалась голова Оссера.

— В чем дело? — строго спросил он. — Давай живей! Едва сдержав крик, Джубилит бросилась к нему. Оссер отодвинул куст, и она заметила узкую черную дыру со ступеньками, ведущими вниз.

Джубилит застыла в нерешительности, но он нетерпеливо дернул головой, приглашая ее лезть первой. Когда Оссер протиснулся следом, его широкая спина заслонила вход, и доступ света прекратился. Стало так темно, что у нее заболели глаза.

— Иди, иди, — произнес он, слегка подталкивая ее в спину.

Ступеньки кончились раньше, чем она предполагала. Колени Джубилит подкосились, и она едва не упала, но, успев опереться о стену и взволнованно дыша, устояла на ногах.

— Погоди, — снова раздался голос Оссера, и в уголках его губ мелькнула улыбка: куда она без него теперь.

До слуха девушки донесся шорох, и затем в глаза ударил резкий сноп света, заставивший ее вскрикнуть и заслонить лицо руками.

— Посмотри, — продолжал Оссер. — Я хочу, чтобы ты взглянула на него. Держи, — и с этими слонами он сунул ей продолговатый цилиндр, на одном конце которого было стекло, и через которое струился голубоватый свет.

— Видишь эту штучку, — сказал Оссер, нажимая на выступ, расположенный сбоку цилиндра.

Джубилит восхищенно рассмеялась, взяла цилиндр и принялась играть им, включая и выключая свет.

— Какая прелесть! Просто замечательно, правда?

— Держи, — довольный произведенным эффектом произнес Оссер, протягивая ей второй фонарик и забирая первый. — Этот не очень хороший, но сойдет. Пусти, я пойду первым.

Она взяла из его руки фонарик и включила. Чудо-предмет работал; правда, из него лился слабый оранжевый свет.

Оссер уверенно двинулся по наклонному туннелю. Сначала мусор, валявшийся под ногами, мешал им идти, но по мере того, как они углублялись в темноту подземного хода, мелкие камни попадались все реже и реже. Оссер почти бежал вперед, и Джубилит догадалась, что здесь он был раньше, возможно, не один раз.

— Пришли, — наконец сказал он, останавливаясь и поджидая девушку. Его дрожащий от возбуждения голос причудливым эхом прокатился по коридору.

Оссер поднял фонарик над головой и принялся водить им направо и налево.

Джубилит стояла перед входом в просторное помещение. В высоту оно достигало три человеческих роста. В ширину было больше деревенской лужайки. Девушка не верила собственным глазам.

— Смелей, — опять сказал он, направляясь в дальний угол, где стоял массивный объект, одна панель которого, расположенная на уровне глаз, была изготовлена из гладкого материала мелочно-белого цвета, а остальные — из черного. Напротив большого ящика находился рычаг, выступающий из пола. Оссер схватил его одной рукой и уверенно потянул на себя. Рычаг неохотно поддался и вернулся в исходное положение. Оссер снова надавил на него. Изнутри послышалось глухое рычание. Тогда Оссер принялся тянуть и отпускать рычаг, ускоряя темп, и приглушенный звук быстро перешел в писк.

— Выключи свет, — попросил он.

Джубилит нажала на кнопку, и комната погрузилась в кромешную темноту. Когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила свечение, исходящее от молочно-белой панели. Когда Оссер в очередной раз потянул рычаг, писк усилился, и прямоугольник засветился ярче. Свечение постепенно возрастило, и вскоре Джубилит могла в полутьме разглядеть свои руки.

И вдруг — картинки!

Ничего подобного Джубилит в жизни не видела. Эти картинки, во-первых, двигались, во-вторых, не имели цвета и почему-то были окрашены только в черно-белые и серые тона и полутона. Вместе с тем они словно ожили.

Постепенно движущиеся картинки замерли и совсем пропали, но когда Оссер принялся быстрее орудовать рычагом, их движение ускорилось. Изображение сделалось устойчивым, и Оссер начал водить рычаг с равномерной скоростью, легко переводя его туда-сюда за одну секунду. Писк внутри ящика прекратился, перейдя в ровный и мягкий стон.

Она увидела шар, вращающийся на фоне черного, светящегося мириадами ярких точек, занавеса. Шар стремительно понесся на псе и занял весь экран. У Джубилит возникло ощущение, что она падает с немыслимой высоты и с немыслимой скоростью. Все ниже, ниже и ниже, и вот уже поверхность земли видна с птичьего полета Л там река с озерами… большие скопления гор…

И наконец город!

Воображение отказывалось верить в существование фантастически сложного мегаполиса, где дома-башни устремились в заоблачные высоты, а по широким улицам медленно полз транспорт; длинные мосты были переброшены через полноводные реки, и над парками, словно выступы гор, нависли здания… Серебристый глаз опустился еще ниже, и она увидела, что машины ползут совсем не медленно, напротив, движутся быстрее птиц, быстрее ветра. Блестящие машины, прижавшись к асфальту, сновали как челноки.

А по тротуарам двигались люди. Изображение резко изменилось и, замедлившись, выхватило их крупным планом. Эти люди были накормлены и изысканно одеты. Спеша по своим делам, они, однако, соблюдали порядок… Затем на экране возникла площадь, на которой скопилось не менее тысячи человек. Все были похожи друг на друга и выстроены в прямые и длинные шеренги. По сигналу они двинулись вперед одновременно; тысячи левых ног сделали шаг, отведя правую руку назад.

Новый ракурс, и город отдаляется дальше и дальше, но ему не видно конца. Джубилит поражена его грандиозностью. Наконец открытое пространство, которое пересекают дороги. Они необыкновенны. Каждая шириной с деревню! Каждая протянулась на многие и многие мили. На этих дорогах машины-птицы взлетают, садятся, сидят неподвижно, планируют, разворачиваются, делая немыслимые пируэты. Каждую минуту они десятками взмывают в воздух. Очередная смена изображения — она уже как бы сидит внутри машины, которая, паря, мчится мимо огромного перекрестка к береговой линии.

Там стоят корабли. Они такие же большие, как дома-небоскребы, и вокруг них суетятся десятки, нет, сотни кораблей поменьше, из труб которых идет дым, заволакивая серую поверхность воды. Гигантские машины зависают над большими кораблями. Они вынимают и переносят грузы; тут и там между доками и складами шныряют маленькие машины.

Наконец магический глаз взметнулся вверх, изображение сразу уменьшилось, кадры замелькали, а детали пропали. На экране появились стремительно мчащиеся облака. Через секунду они слились в сплошной узкий диск, и шар снова повис в пространстве, залитом звездным светом.

Оссер отпустил рычаг, и тот с лязгом вернулся в первоначальное положение. Стон быстро перешел в визг, движение на экране замедлилось, замерцало, поблекло и пропало.

Джубилит молча стояла в наступившей и гнетущей темноте. Увиденное потрясло ее до глубины души. Постепенно девушка пришла в себя и ощутила рядом тяжелое дыхание Оссера. Включив фонарик, она направила оранжевый луч на него, заметив, что он не сводит с нее глаз.

— Что это было? — тихо спросила Джубилит.

— То, что я хотел тебе показать.

Джубилит задумалась, припоминая и его башню, и его отказ в помощи, и его жестокость к тем, кто трудился рядом с ним, потом снова посмотрела на него, переведя взгляд на потухший экран, который, судя по всему, должен был служить ключом к разгадке, и молча покачала головой.

Оссер медленно, как животное, опустился на корточки, обхватив руками колени, а костяшками пальцев упершись в пол. Ничего не говоря и насупившись, он выжидал По дороге сюда Оссер заявил: «Я убью тебя, если ты не поймешь», но у него не хватит духу… или хватит?

Тогда он кричал и грозился, но ей не было страшно. Сидящий на корточках, молчащий, подобравший под себя руки, Оссер был похож на дикого зверя, поджидающего добычу.

Она выключила свет, чтобы избавиться от кошмарного видения, и сразу ее охватил ужас… ужас от того, что он сидит в темноте так близко и готов в любую секунду наброситься на нее. Можно, конечно, попытаться убежать, она всегда отличалась проворством… хотя, нет… один его прыжок, и, не сделав и двух шагов, она окажется в его лапах…

Джубилит, повернув голову в сторону потухшего экрана, срывающимся голосом спросила:

— Ты… ты не можешь объяснить?

— Могу.

— Тогда скажи… когда ты впервые увидел эту картинку… Ты понял? В самый первый раз?

Выражение лица Оссера не изменилось, но скованность в теле пропала. Он зашевелился и сел, вытянув ноги. Джубилит снова увидела человека, а не монстра. Она невольно задрожала, но быстро взяла себя в руки.

— Мне понадобилось приходить сюда много раз. Я не должен был требовать от тебя, чтобы ты сразу все поняла.

Она во второй раз почувствовала, что он делает робкую попытку извиниться, и была благодарна ему за это.

— Они… мужчины и женщины… такие же, как и мы, — продолжал Оссер. Заметила? Ничем не отличаются.

— Их одежда…

— Точно такая, как у нас, — стоял он на своем. — Конечно, они одеваются по-другому и живут по-другому. А почему бы и нет? В том мире, в котором они живут? А как они умеют строить… что у них за здания!

— Да… — прошептала она. — Эти дома… эти сверкающие стремительные машины… толпы, идущие как один человек. Кто они?

— А ты не догадываешься? Думай… думай.

— Оссер, я очень хочу понять. В самом деле! Джубилит принялась судорожно подыскивать слова, которые помогли бы ей передать то ускользающее ощущение, имевшее для него такое огромное значение. У нее всегда были готовы ответы на те вопросы, которые она хотела понять. Достаточно было закрыть глаза, сосредоточиться и ответ возникал сам собой.

Всегда, но не сейчас.

— Оссер, — взмолилась девушка, — но где находится этот город… такой большой и непонятный?

— Скажи лучше, где находился, — пробурчал он. Джубилит уловила намек и изумилась.

— Здесь?.. Эти руины… да, Оссер?

— Ага, — удовлетворенно сказал он. — До тебя начинает доходить, не так ли? Нет, Джуби, не здесь. Здесь располагался аванпост… деревня по сравнению с большим городом. Этот город простирался на север и на запад. Я же говорил тебе… Он был необъятный, — он широко развел руки, как бы подчеркивая его безмерность, но потом безнадежно опустил их. Внезапно наклонившись к ней, Оссер с жаром продолжал. — Джуби, тот город… тот мир… был возведен людьми. Почему они смогли его построить, а мы нет? Что различает нас и их?

— У них должно быть…

— У них ничего не было такого, чего не было бы у нас. Они также скроены, но они располагают чем-тo таким, чего у нас нет. Джуби, кажется, я ухватился за это «нечто». Теперь и я могу строить. Я могу заставлять людей строить.

Образ башни смутно возник в ее сознании.

— Ты строишь с ненавистью, — задумчиво произнесла она. — Неужели и у них было это… жестокость, ненависть, зверство?

— Да!

— Не верю! Не верю! Как можно жить, имея в душе столько ненависти!

— Может, ты и права… но с ее помощью они построили город. Они строили, и один плеткой заставлял других работать, и они строили быстрее и выше, чем если бы наши объединились и стали помогать друг Другу.

— Но люди возненавидят того, кто заставляет их работать.

Оссер хрустнул костяшками пальцев и рассмеялся. Эхо вобрало в себя все то, что было неприятного в его смехе, и разнесло по дальним уголкам подземной пещеры.

— Возненавидят, — согласился он. — Этот человек сильный, и должен им оставаться, чтобы они довершили начатое ими же. Ты догадываешься, как они выразят свою ненависть, поняв, что им с ним не сладить?

Джубилит покачала головой.

— Эти люди ухватятся за работу, — фыркнул Оссер, — и будут строить быстрее и выше, стараясь перегнать его. Они отыщут среди себе подобных самого сильного и попросят его, чтобы он заставлял их работать. Только так можно построить большой город. Сильный строит, и сильные следуют его примеру, затем самый сильный подчиняет просто сильных. Уловила?

— А как же слабые?

— А что слабые? — спросил он презрительно. — Их пруд пруди… значит, больше рук для выполнения заданий сильного. Что ты имеешь против них? Разве они не строят город, в котором сами же и будут жить? Разве они не ездят в быстрых и красивых машинах и не летают, подобно птицам, по воздуху?

— Будут ли они… счастливы? — робко спросила она. Оссер взглянул на нее с неподдельным изумлением.

— Счастливы? — переспросил он, ударяя тяжелым кулаком по ладони. — У них появится город, — возбужденно воскликнул он. — Как вы живете… ты и вся деревня? Как ты поступишь, если захочешь иметь сад или свои продукты?

— Вскопаю землю, — спокойно ответила она. — Засею. Буду ее поливать и пропалывать.

— А если тебе потребуется плуг?

— Изготовлю. Или отработаю на того, кто его изготовит для меня.

— Попятно, — проворчал Оссер. — Все вы одинаковы. Каждый понемногу пашет, кует понемногу, кроет соломой крыши понемногу и понемногу строит. Одного поля ягоды, за исключением четырех-пяти человек… шорника, старого Гриака, который изготавливает деревянные гвозди, и прочих.

— Им нравится делать что-то одно. Но есть те, кто преуспел в своем деле, и им нет цены. Кто-то ведь должен поддерживать и передавать свое умение по наследству.

— Нет! Поставь сильного и дай ему сильных, которые станут ему подчиняться. Я бы взял с десяток деревенских и заставил бы их засеять поле. Таким образом, ты обеспечила бы пищей не десять человек, а пятьдесят!

— Но она пропала бы!

— Не пропала, потому что целиком принадлежала бы старшему, который распределил бы се по своему усмотрению… больше тому, кто послушен, ничего непослушному. Остаток он сохранит у себя, перейдя па прямой обмен. Пройдет немного времени, и ему будет принадлежать самый крупный дом, самые лучшие животные и самые красивые женщины. И чем больше он будет иметь, тем станет сильнее. На земле появится еще один город! И самый сильный будет заботиться о тех, кто работает усердно, и будет их защищать.

— Защищать? От чего? От кого?

— От других сильных. Они обязательно появятся.

— А ты…

— А я буду сильнейшим, — гордо ответил Оссер, указывая рукой на чудесный ящик. — Когда-то мы были великими. Теперь — муравьи, если не хуже. Муравьи, по крайней мере, работают сообща ради достижения общей цели. Я снова вас сделаю великими. — Он подпер голову рукой и мрачно уставился в застывшие тени. Что-то случилось в нашем мире. Это что-то разрушило город и довело людей до состояния, в котором они находятся сегодня. Они словно сломались и не стремятся быть великими. Ну что же, они станут ими. Я обладаю этим нечто, которое было отнято у них.

— Что было отнято у них, Оссер?

— Кто знает… Не имею понятия. Впрочем, это неважно, — заметил он и для убедительности коснулся ее руки длинным указательным пальцем. — А важно вот что: они были раздавлены, поскольку оказались недостаточно сильными. Я стану таким сильным, что меня не раздавить.

— В живот больше положенного не влезет, — философски заметила Джубилит. И целый день не проспишь. И все одежды на себя не наденешь. Почему ты никак не угомонишься, Оссер? — Джубилит отдавала себе отчет в том, что ее вопросы злят его, но она знала, что он не уйдет от ответов.

— Потому что я… я хочу стать сильным, — честно сказал он.

— Ты и так сильный.

— Кому это известно! — взорвался он, и эхо ответило ему издевательским хихиканьем и шепотом.

— Мне. Ренну. Сасстену. Всей деревне.

— Но я хочу, чтобы узнал весь мир. Все должны работать на меня.

Она подумала: «Чтобы все отдавали свой труд одному… целый мир, исключая тех, кто неспособен…».

Джубилит посмотрела на его мощные плечи, волевой перекошенный рот и коснулась синяков, оставленных его рукой, и забрезжившее было понимание, к которому она так стремилась, рассеялось окончательно.

— Твоя башня… — сухо напомнила она. — Ты бы лучше вернулся к ней.

— Стройка не останавливается, — едко улыбнулся он, — и неважно, присутствую я там или не присутствую. Главное, чтобы они не догадывались о моих планах. Да, они боятся… да, они… но хватит об этом. Пора возвращаться.

Резко поднявшись, он щелкнул кнопкой своего фонарика, и тот вспыхнул голубоватым пламенем, затем желтоватым и погас.

— Свет… — начал было Оссер.

— Не волнуйся, — успокоила она его. — Мой в порядке.

— Когда они вот так горят, того и гляди откажут, — забеспокоился он. Идем! Нам надо торопиться. Здесь полно коридоров и разных переходов, и можно в потемках плутать днями.

Девушка бросила беспокойный взгляд на наползавшие тени и предложила:

— А если его исправить?

Оссер взглянул на ставший бесполезным предмет и безразлично произнес:

— Ну что же, попробуй, — и бросил ей фонарик. Она поймала его на лету, положила тот, что был в ее руках, на пол, а севший (перегоревший) фонарик, закрыв глаза, принялась ощупывать в мерцающем желтом сиянии своими сверхчувствительными пальцами, как бы медленно стараясь вникнуть в его конструкцию. Через минуту она взяла его обеими руками и повернула в противоположные стороны. Раздался слабый щелчок, и внешняя оболочка цилиндра отделилась. Взяв одну половинку, которая оказалась полой, Джубилит увидела, что располагается за линзами. Затем она осторожно прикоснулась к стеклам, стараясь не задеть хрупкие детали, снова закрыла глаза, ненадолго задумалась и еще раз осмотрела внутренности фонарика. Удовлетворенно кивнул головой, она достала из волос шпильку и отделила медный зажим, отогнула и отломала узкую пластинку, после чего осторожно вставила ее на прежнее место. Так же осторожно Джубилит развела в разные стороны два проводка, опустила их еще ниже, подцепила шпилькой крохотный белый шарик и выбросила его, вздохнув:

— Бедняжка!

— Что за бедняжка?

— Это было паучье яичко, — огорчилась она. — Пауки сражаются не на жизнь, а на смерть, лишь бы спасти их, а этому не суждено было даже вылупиться. Он сгорел.

Джубилит взяла обе половинки, соединила их вместе и протянула фонарик Оссеру.

— Зря старалась, — пробурчал он.

— А вот и не зря, — возразила девушка. — Попробуй. Оссер нажал на кнопку, и пещера озарилась ярким белым светом.

— Ты права, — тихо признался он.

Следя за его лицом, Джубилит почувствовала, что, если бы она умела читать его мысли, то сейчас получила бы ответ на мучившие ее вопросы.

Оссер повернулся и, светя себе под ноги, направился в темный коридор. На обратном пути он не проронил ни слова.

Когда же они остановились у выхода на поверхность, давая глазам возможность привыкнуть к свету, он нарушил молчание.

— Ты даже не проверила, работает ли фонарик?

— Я была уверена, что он заработает, — ответила она, с изумлением глядя на него. — Ты проголодался?

— Да.

Оссер взял у нее фонарик и спрятал оба в нише разбитого лестничного колодца. Вскоре они были наверху, где нещадно палило полуденное солнце, и голубой карлик светил сквозь бледную газообразную массу гиганта, отбрасывая на поверхность планеты одну-единственную тень.

— Сегодня сильно парит, — сказала Джубилит, заметив, что Оссер продолжает молчать. Решив, что он, видимо, размышляет о чем-то неприятном, до самой деревни она не пыталась больше завести с ним разговор.

Старая Ойва, разморенная жарой, зашевелилась в своем кресле и выпрямилась.

К ней приблизилась Джубилит, бледная, с ничего не выражающим лицом, и спросила:

— Это ты, Ойва?

— Я, Джубилит, — ответила старуха. — Дорогая, я знала, что ты придешь. Мое сердце исстрадалось по тебе.

— Он здесь?

— Да. Вернулся из путешествия. Ты найдешь его уставшим.

— Ему следовало бы быть здесь после того, что случилось, — заметила Джубилит.

— Он поступает так, как считает нужным, — резко сказала Ойва.

Джубилит поняла свою чудовищную бестактность, и во рту у нее сразу пересохло. Никому не полагалось критиковать поступки Ренна.

Она взглянула на Ойву и стыдливо закрыла глаза.

— Ничего, ничего, дитя мое, — успокоила ее старая женщина, дотрагиваясь до девушки рукой. — Ты огорчена чем-то… Ренн! Она пришла!

— Заходи, Джубилит, — послышался из дома голос Ренна.

— Он знает? Никто же не знал, что я приду!

— Он знает все, — сказала Ойва. — Иди, дитя. Джубилит вошла в дом. Ренн сидел в своем углу, и музыкальный инструмент теперь отсутствовал. В комнате, кроме подушек, ничего не было.

Ренн улыбнулся приятной и мудрой улыбкой.

— Джубилит, подойди поближе. — Выглядел он плохо, но сохранял спокойствие. Старик положил одну из подушек рядом с собой, и она медленно опустилась на нее.

Ренн молчал, и девушка сообразила, что он ждет, когда она заговорит первой. Тогда Джубилит произнесла:

— Отдельные вещи трудно понять.

— Верно.

Она сплела пальцы и спросила:

— И ничего не меняется?

— Всегда что-то меняется, — ответил он. — В свое время.

— Оссер…

— Скорее псе поймут Оссера.

Джубилит собралась с духом и продолжала:

— Этого «скоро» долго ждать. Я должна узнать сейчас.

— Раньше остальных? — мягко спросил Ренн.

— Пусть все узнают вместе со мной, — предложила она. Он покачал головой, и взор его потух.

— Тогда скажи только мне одной. Я сделаюсь частью тебя и буду общаться только с тобой.

— Почему тебе так не терпится? Девушка вздрогнула. Не от холода, не от страха, просто давно сдерживаемые эмоции выплеснулись наружу.

— Я люблю его, — медленно проговорила она. — А любить — значит охранять и защищать. Я нужна ему!

— В таком случае отправляйся скорее к нему, — посоветовал он, но она осталась сидеть, опустив длинные ресницы, и слезы потекли по ее лицу. Тогда Ренн спросил:

— Ты что-то еще хотела мне сказать?

— Я люблю… — Она вытянула перед собой руки, как бы охватывая этим жестом и Ренна, и дома, и деревню. — Я люблю людей… наш уют… как мы приходим и уходим, поем и играем… изготавливаем инструменты и одежду. Любить — значит охранять и защищать… мне нравится все это. Я люблю Оссера. Я могу его уничтожить, ведь он ни о чем не догадывается, и если решусь на это, то защищу вас всех. Если я встану на его защиту, то он уничтожит вас. Я не знаю, что мне делать, Ренн. Передо мной дорога, — сквозь слезы воскликнула она, — а по обе стороны пропасть, и не остановишься.

— И понять его — найти ответ?

— Иного выхода нет! — продолжала она изливать душу, с мольбой взирая на старика. — Оссер — сильный, понимаешь, Ренн… у него есть что-то такое, чего ни у кого из нас нет. Мы только что говорили с ним об этом. Это может изменить нас… сделать частью его. Своими руками он воздвигает город… и построит его на наших костях, если мы попытаемся помешать ему. Он хочет снова сделать нас великими… говорит, что однажды мы были ими, но потом все растеряли.

— По-твоему, величие заключается в городах-башнях и машинах-птицах?

— Откуда тебе известно про них? Величие… Не знаю, не знаю, — плача, пробормотала она. — Я люблю его, и он хочет построить город, подобного которому у нас не было. Он сумеет, Ренн? Как ты считаешь, а?

— Смог бы, — спокойно ответил Ренн.

— Сейчас Оссер в деревне. С ним те, кто возводит башню. Они дрожат от страха, ненавидят его, но боятся уйти. Он направил в дальние деревни, поселки гонцов с вестью, чтобы завтра с утра народ собирался у подножия гор для закладки города. Он хочет за сто дней построить дом, в который мы переселимся из деревни. Пригрозив, что сожжет ее. Но зачем… зачем, Ренн?

— Затем, чтобы мы почувствовали его силу и уступили ему. Человек, который в состоянии переселить из одного места в другое целую деревню за сто дней ради демонстрации своей силы, действительно, способен на невесть что.

— Что же нам делать?

— Я думаю, утром мы отправимся к горам и примемся строить.

Джубилит встала и направилась к двери.

— Теперь я знаю, что делать, — прошептала она. — Больше я не буду стараться понять. Я просто буду помогать — Да, иди, — попрощался с ней Ренн. Скоро ты ему будешь очень нужна.

* * *

Джубилит и Оссер стояли на парапете, любуясь кровавыми предрассветными всполохами на небе. Красное солнце вот-вот должно было встать; белое уже поднялось, и теперь его резкие причудливые тени покрыли землю. В роще небесных деревьев весело щебетали птицы, а в ее глубине глухо ухали летучие мыши с размахом крыльев в семь футов, укладываясь спать.

— Допустим, они не придут? — засомневалась она.

— Еще как придут, — мрачно заверил он. — Джубилит, а что тебя привело сюда?

— Я не догадываюсь, что ты замыслил, Оссер, и не знаю, правильно ты поступаешь или не правильно, но я уверена, будет много боли и трудностей, и я… я пришла, чтобы попытаться спасти тебя. Я люблю тебя.

Оссер посмотрел на нее сверху вниз; такой же высокий и мрачный, как и его башня, возвышающаяся над предгорьем, и расхохотался. Его губы дрогнули, и он спросил:

— Маленькая бабочка, ты считаешь, что сможешь защитить меня?

Ее прекрасное и одухотворенное лицо не могло не тронуть Оссера. В его мире, помимо двух солнц, вспыхнуло третье — Джубилит. Обняв девушку за плечи, он засмеялся, подхватил ее, потом осторожно опустил, а сам подскочил к парапету и уставился вдаль.

Потрясенная Джубилит проследила за его взглядом и на горизонте, сквозь туманную дымку, оставленную поднявшимся красным солнцем, различила нескончаемую процессию. Они шли и шли — молодые мужчины и старые из дальних и близких деревень, а с ними их отцы, матери, жены и сестры, сидящие на всем, что могло перемещаться па колесах. Тут были открытые телеги, двухколесные брички, в которые впряглись люди, детские коляски, передвижные лотки; четыре тигровых быка, хрипя и взрывая землю, тащили широкую платформу, а за ними шествовали носильщики, которые, сменяя друг друга, несли на шестах разные грузы.

Оссер презрительно скривил губы и сказал, скорее обращаясь к самому себе:

— Вот, убедись сама. Перед тобой быдло. Достаточно одного слова, и они бросаются исполнять твою волю. Болваны. — Он сплюнул и продолжал:

— Но однажды один из них возразит мне, и я вправлю ему мозги, чтобы другим было неповадно. А пока… здесь тысяча рук и одна голова. Сегодня состоится закладка фундамента, — воодушевляясь, заметил он, — а когда это стадо построит дом, то поймет то, что сейчас им невдомек. Они — «настоящие» мужчины!

— Пришли все, — тихо проговорила Джубилит. — Все до одного, Оссер.

— Тише, — остановил он ее, наклоняясь вперед навстречу дующему в лицо ветру и злорадно следя за процессией. Чувствуя его тяжелые руки на своих плечах, она неожиданно пришла к выводу, что, когда его мысли захвачены строительством, ей в его сердце нет места и что так будет продолжаться всегда и лишь изредка будут налетать мимолетные и счастливые минуты. Но с болью осознания пришла уверенность, что отныне она навсегда связала с ним свою судьбу, хотя между ними так мало общего…

Процессия скрылась из виду и вскоре приблизилась к основанию горы, направляясь к башне. Столпившись на наклонном узком участке земли, прибывшие принялись что-то прикидывать, ковырять почву, оглядываясь вокруг и споря, где и что посадить, как лучше сделать дренаж и не испортить окружающий красивый ландшафт. Оссер не верил собственным глазам.

Он облокотился о парапет и покачал головой, осуждая их поспешность и нерасторопность. Разве так проводят планировку? Ну ладно, пусть потешатся, пока не зайдут в тупик. Тогда он спустится и покажет им, как надо работать. Зашедшие в тупик люди — мягкие люди. Теми, кто работает из-под палки, легко повелевать.

В этот момент Джубилит приглушенно вскрикнула, и Оссер быстро обернулся.

— Что с тобой?

Она указала пальцем на копошащихся внизу людей.

— Вон там… отдающий распоряжения… Видишь, у платформы с камнями? Это же Ренн!

— Ерунда! — воскликнул Оссер. — Он давно не выходит из дома. Чтобы он очутился среди пропахших потом строителей? Ты что? Этот человек общается только с теми, кто говорит ему, что он прав еще до того, как тот откроет рот.

— Говорю тебе, что это он. Он! — закричала Джубилит, сжимая его руку. Оссер, я боюсь.

— Боишься? Чего?.. Клянусь красным солнцем. Он! Точно, Ренн отдает приказания, словно это его город. — Он засмеялся. — Знаешь, Джуби, сильных людей хватает, но здесь я сильнейший. А ведь он вкалывает на меня!

— Я боюсь, — прошептала опять девушка.

— Все бросаются исполнять малейшие его желания, — задумчиво сказал Оссер, прикрывая глаза ладонью. — Пожалуй, я был не прав, загоняя их на работу и выжимая все соки… А теперь с его помощью… хм! Я думаю, у нас дело быстро пойдет на лад. Он оттолкнулся от парапета и бросился к лестнице.

— Оссер! Остановись! Прошу тебя, не надо! — крикнула вслед ему Джубилит.

Оссер замер и смерил ее холодным взглядом.

— Тебе не переубедить меня, Джуби. Тебе не поздоровится, если ты будешь мешать мне. — Он устремился вниз, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и вдруг остановился как вкопанный, несвязно бормоча под нос. Джубилит, затаив дыхание, приблизилась к колодцу и увидела Оссера, стоящего на цыпочках. Невероятно, но факт — он застыл на самых кончиках пальцев ног, едва касаясь сандалиями каменных ступенек.

Стиснув зубы и упершись руками в стену шахты, сильный и молодой мужчина пытался сдвинуться с места, но сандалии словно прилипли к каменной поверхности. Его лицо налилось кровью, шею избороздили вздувшиеся вены, плечи захрустели, а из горла вырвался сдавленный хрип. Ладони Оссера скользили по стене, и он висел в воздухе, оставаясь стоять на одних мысках. Со стороны это выглядело смешно; он походил на лодку, поставленную на якорь, которую били и трепали бушующие волны.

Затем из груди Оссера вырвался нечленораздельный рев, он согнулся пополам, выставил вперед руки, приготовившись, несмотря ни на что, нырнуть вниз, но это движение отозвалось в ладонях острой болью. Тогда он принялся ощупывать стену, но воздух на лестнице превратился в вязкую и упругую субстанцию, которая, оставаясь невидимой, была непреодолима.

Оссеру ничего другого не оставалось, как вернуться на крышу. Теперь его лицо выражало целую гамму чувств: от ярости и раздражения до обиды и унижения.

Джубилит, ломая руки, закричала:

— Оссер, осторожней!

Плохо соображая, он решил выместить свою злость на девушке и замахнулся на нее кулаком. Оторопевшая Джубилит не пыталась даже уклониться от удара.

— Оссер! — раздалось снизу.

Оссер весь напрягся и так остался стоять с занесенным кулаком, символизируя монумент насилию. Его окликнул Рени… просто невероятно! Эхо подхватило это слово, прокатилось по холмам и стихло.

— Оссер, взгляни, как движется стрелка, — продолжал Ренн спокойно, даже доверительно, и эхо его слов снова огласило дремавшее предгорье.

Оссер в изумлении опустил руку и приблизился к парапету.

Далеко внизу, у самого подножия большого холма, стоял, задрав голову, Ренн. Заметив Оссера, он повернулся к нему спиной, сделал знак своим помощникам, облепившим широкую платформу, и те сдернули брезент, укрывавший груз.

Руки Оссера впились в каменную кладку, а зрачки расширились.

Сначала ему показалось, что на грубо сколоченной платформе, запряженной быками, он видит крупный слиток серебра, но, приглядевшись, различил очертания машины, машины настолько совершенной по своей форме и назначению, что перед ней меркло то, что Джубилит видела по удивительному ящику.

Сасстен, мужчина, которого Оссер жестоко избил, прыгнул в машину и, удобно устроившись на сиденье, задним ходом съехал с платформы. Машина, мягко урча, поплыла по-лебединому по пересеченной местности, плавно опуская и поднимая свои гусеницы. Затем она остановилась и развернулась у поля, которое размечала одна из бригад, заколачивая в Мягкую землю колья.

Поблескивающие плоские борта машины раздвинулись и сложились, образовав длинное режущее устройство. Нож опустился, слегка коснулся своими острыми зубьями поля, на миг замер и вонзился в верхний слой.

Перед необычным лемехом образовалась кучка земли, и в следующую секунду она полетела от широкого отвала. Машина плавно двинулась вперед, оставляя за собой два ровных валка. Складывалось впечатление, что, сидя в гигантской песочнице, великан провел по ней ладонью, идеально выровняв песок. Машина работала легко и споро, и человеку невозможно было угнаться за ней.

Из горла Оссера невольно вырвался тяжелый стон.

Ориентируясь на разметку, машина доехала до края ноля, развернулась и, подрезав образованный валок, принялась переносить его в другое место, расширяя очищенную полосу земли К немалому своему удивлению, Оссер заметил, что наряду с машиной работают и люди. Их движения отличались не меньшей эффективностью и слаженностью. На Оссера они работали спустя рукава, когда каждого приходилось убеждать, порой прибегая к побоям. У Ренна их словно подменили: измеряя, заколачивая, перенося, каждый стремился выполнить свою работу играючи, подчиняясь беззвучному ритму причудливой музыки.

Вот подъехала телега с очень толстыми и высокими металлическими кольями. Взявшись вчетвером, рабочие установили их в вертикальное положение на очищенном пространстве, один приставил скобу, а двое принялись кувалдами заколачивать ее в грунт, пока кол надежно не стал. Не мешкая, четверка побежала за вторым колом.

За короткий промежуток времени было вбито двадцать шесть остроконечных костылей, но на платформе их оставалось еще очень много. Сасстен развернул свою машину и остановился. Отвал плуга поднялся, сложился и снова слился с серебристыми боками машины. Затем Сасстен подъехал к первому установленному костылю, который точно вошел в паз на передней части машины. Раздался скрежет металла о металл, как будто обезумевший исполин принялся бить в набат, и огромный шип, как нож в масло, вонзился в землю.

Забив костыль на две трети, машина перешла к следующему, от него к третьему… четвертому. Сасстен работал так быстро, что ему пришлось ждать целую минуту, пока рабочие притащат и установят последний костыль. Наконец наступил долгожданный момент, и над толпой прокатился веселый гул, никогда не звучавший при строительстве башни — доброжелательный и слегка язвительный смех тех, кто в своей проворности почти не уступил бездушной машине.

На следующем этапе стремительно развернувшегося строительства одни подхватили тяжелый кабель, а другие, вооружившись инструментом, натянули его между торчащими костылями. После того как кабель был подсоединен, с платформ, повозок и телег стали сгружать металлические детали, узлы и агрегаты. Мужчины и женщины набросились на них с гаечными ключами, кусачками и другим инструментом и принялись закручивать, зажимать, устанавливать. К толстому заземляющему кабелю они подсоединили три силовых провода, после чего закрепленная растяжками широкая корзина взмыла в воздух.

Ренн подбежал к повиснувшей конструкции и повернул рукоятку. Послышался пронзительный тошнотворный писк силового поля, перешедший в надрывное рокотание, которое, к счастью, быстро вышло за пределы слышимости.

Под корзиной образовалась розоватая дымка в виде сверкающей сферы почти правильной формы, которая стала сгущаться и вскоре приобрела устойчивое мерцание.

Толпа, выстроившаяся теперь в одну линию, шумно приветствовала появление сферы. Все мыслимые и немыслимые средства передвижения, прибывшие на строительство, направились к мерцающему объекту, и когда останавливались неподалеку, люди принимались сгружать тяжелые металлические предметы. Чего тут только не было: ножки от чугунных плит, длинные полосы оловянного припоя, колокола, чайники, каркасы железных скамеек, а также кузнечные наковальни с отдельными деталями горна… чугунки, кастрюли и сковородки… храповые колеса с собачками от мукомольной мельницы… гири и маятники от больших сельских часов…

Стоящие наготове люди хватали эти предметы и с размаху швыряли их в странную сферу. Не встречая никакого сопротивления, металлические изделия без звука исчезали в чреве огненного шара. Платформа за платформой, телега за телегой, коляска за коляской разгружались, а сфере все было мало.

Она вобрала в себя уже столько, что во много раз превысила собственную массу, и тем не менее, оставаясь в изначальных габаритах, требовала все новых и новых даров.

Вскоре, однако, цвет сферы начал изменяться, перейдя из оранжевого в красный, а затем в темно-коричневый. Прошло еще немного времени, сфера потемнела, потом почернела. Совершенно черная, она блестела ярче и ярче, и вскоре на нее уже невозможно было смотреть, и эта ненасытная чернота требовала чего-то более интимного, чем металл. Железный поток не переставал течь, и сфера жадно заглатывала его.

Внезапно предгорье огласилось ревом тысяч глоток, и тысячи глаз устремились на небо, туда, где на западе заблестела золотистая искра, оставляя за собой длинный голубой шлейф. Она быстро промчалась и скрылась за горизонтом, и спустя мгновение ответом людям был гром, грянувший прямо над их головами.

Если раньше темп работы был быстрым, то теперь он стал сумасшедшим. Мужчины больше не ждали, когда платформы с прицепами подъедут к ним, стоящим у раскаленного шара, а сами подбегали и хватали детали, чтобы, сгибаясь под их тяжестью, поскорее швырнуть в центр сферы. Женщины, срывая па ходу с рук браслеты и выдергивая из ушей серьги, бросали свои украшения в сферу, которая никак не могла насытиться. Мужчины, перебросав более или менее крупные предметы, принялись за свои ножи и даже пуговицы. И мелкие металлические вещи слепящая темнота пожирала все с той же неумолимостью.

Так продолжалось несколько минут, пока по толпе снова не прокатился тяжелый вздох, к которому уже примешивалась тревога. Все остановились, задрав головы. На небе во второй раз вспыхнула золотистая точка, но теперь она походила на мчащийся яйцеобразный предмет, след от которого, как голубой стяг, закрыл полнеба. Долетавшее эхо, казалось, разорвет барабанные перепонки.

И в том месте, где промчалась комета, долго еще висела голубая полоса…

Тяжелый стон, в котором угадывалось страстное нетерпение, вырвался у сотен людей и сменился радостными криками, летевшими отовсюду. Это Сасстен, сидя в своей прекрасной машине, пробивался сквозь плотно стоявшие ряды. На ходу он выпустил нож и направил его прямо перед собой.

Когда последний зевака увернулся из-под колес, он остановился, опустил грозное оружие, включил машину на максимальную скорость, отпустил тормоз, а сам отпрыгнул в сторону. Неуправляемая машина по инерции устремилась на сферу, готовая ее уничтожить, но в последнюю микросекунду лезвие несущейся со страшной скоростью машины уткнулось в землю, и она, совершив кульбит, в прямом смысле прыгнула в сферу.

Наступившую черноту невозможно описать словами. Одни упали на колени, закрыв лицо руками, другие, мгновенно ослепнув, зашатались, а третьи в немом ужасе продолжали во все глаза смотреть на невообразимую черноту, пока чьи-то услужливые руки не оттаскивали их в сторону и не приводили в чувство.

Нашелся, однако, один смельчак, который, прищурившись, подобрался к сфере и кинул в нее чугунную опору для гостиничной вывески.

О чудо! Сфера отторгла ее!

Окрестные места огласились таким восторженным ревом, что летучие мыши, уснувшие в чаще небесной рощи, расположенной за три мили от деревни, зашевелились, и их недовольный писк влился в общий шум и гвалт.

Крича и расталкивая окружающих, не замечаемая никем, к Ренну подбежала незнакомая женщина и, толкнув его, указала пальцем на вершину башни, где одиноко возвышалась фигура Оссера.

Ренн вытащил из-за пояса миниатюрный диск и поднес его к губам.

— Оссер! — раздался мощный голос, перекрывающий исступленные крики. Оссер, спускайся, или ты мертвец.

Шум внезапно стих, и взгляды всех устремились туда, к кому обращался старик.

— Да, да… спускайся, спускайся, — подхватили отдельные голоса, но они после многократно усиленного призыва Ренна звучали так слабо и нелепо, что вскоре смолкли.

Оссер стоял, широко расставив ноги, и невидящими глазами смотрел перед собой. Его ладони с такой силой сжимали парапет, что из-под ногтей сочилась кровь.

— Спускайся, спускайся…

Он стоял, не в силах пошевелиться. Его глазные яблоки высохли, а на подбородке запеклась слюна.

— Джубилит, веди его сюда.

Девушка, всхлипывая, тихо умоляла Оссера сойти вниз, но тот продолжал стоять, словно каменное изваяние.

— Джубилит, оставь его! Оставь его и спускайся, — голос Ренна, мудрого Ренна, всегда уверенного в себе, непоколебимого и невозмутимого, задрожал, ч эта дрожь, усиленная микрофоном, болью отозвалась в сердце Джубилит.

Тогда она опустилась на колено и подставила худое, но крепкое тело под руку Оссера, пытаясь, не без страха, сдвинуть его с места. С огромным трудом ей удалось оторвать ладонь Оссера от стены, оставив кусочек его живой ткани на стене. Затем она подсела под его другую руку и попыталась оторвать и ее, но всегда сильная мужская рука вяло повисла, и Джубилит, не рассчитав сил, чуть было не упала, но сильно толкнула плечо Оссера, который зашатался и сделал шаг вперед.

На миг, показавшийся ей вечностью, они зависли в воздухе, но в следующую секунду Джубилит яростно оттолкнулась ногой от парапета и ушиблась. Из разбитого колена брызнула кровь, смешавшись с кровью Оссера. Извернувшись как кошка, она все же приземлилась на обе ноги с тяжелым Оссером на хрупких плечах.

Шатаясь и кружась, они принялись на крыше исполнять безумный танец, пока не добрались до лестничного пролета. К счастью, энергетический барьер перестал действовать, и вскоре Джубилит, таща за собой Оссера, вышла на солнечный свет, где услыхала громоподобный голос Ренна.

— Всем лечь. Немедленно!

Она бросилась бежать, увлекая за собой покорного Оссера, который тяжело дышал, широко раскрыв глаза как кошкобык. Ноги Джубилит отказывались слушаться, но воля подстегивала двигаться вперед, однако и воля не бывает беспредельной. Обессилив, девушка рухнула на голые камни, почувствовала острую боль в ноге, а вместе с ней и беспредельную муку утраты, когда рука Оссера выскользнула из ее руки, и он, ничего не замечая вокруг, шатаясь, побрел дальше — один среди распластавшихся на широком лугу людей: большой и сильный молодой мужчина, тяжело идущий неизвестно куда.

Джубилит истошно закричала; кто-то поднялся во весь рост… кажется, старая Ойва, успела подумать Джубилит.

— Оссер, ложись — опять раздался мощный голос Ренн затуманенным взором Джубилит следила за тем, как Оссер остановился и принялся вертеть головой.

И вдруг Оссер, обезумевший и забрызганный слюнями, повернулся к ней. Вытаращив глаза, он сжал кулаки и принялся размахивать руками направо и налево. Ничего не замечая, он приблизился к Джубилит и с такой энергией замахал кулаками, сражаясь с врагом, несущим страх и ужас, что казалось, вот-вот вывихнет плечи и локти.

— Лечь? Никогда! — вырвался из его груди хриплый старческий стон, перешедший в пронзительный фальцет. — Лечь. Ни за что! Только наверх. Я буду строить… строить… строить, сокрушая и убивая… и все, кто способен хоть что-то делать… все равно что… будут строить для меня. Я сильный! — завопил он. — А те, кто станут работать па меня — ничто по сравнению со мной!

Оссер замолчал и принялся заново наносить удары незримому врагу, как вдруг рядом с ним возник Ренн, который опустил левую руку в круглый плоский футляр и, что-то передвинув в нем, направил предмет на Оссера жестом хозяина, предлагающего гостю сесть. Оссер послушно опустился рядом с Джубилит, с отрешенным лицом уткнувшись в землю. Сила, которая встретила их в лестничном колодце, продолжала давить и на него, и на Джубилит, затрудняя дыхание. Если бы Джубилит не лежала на боку, повернув лицо к небу в конвульсивном стремлении вдохнуть воздух, то никогда бы не увидела того, что произошло. На западе возник стремительно летящий объект золотистого цвета. Дальнейшее воспринималось ею как во сне. Земля содрогнулась от грохота пришедшей в движении сферы. Джубилит не заметила, как она взмыла вверх, да это, наверное, и невозможно было заметить. Девушка скорее ощутила ее отсутствие, когда в необозримой вышине увидела, как траектория необыкновенного шара пересеклась с траекторией золотистого объекта.

И — ничего.

Широкий голубоватый след протянулся от западного горизонта до зенита и резко оборвался. Ни звука, ни удара, ни вспышки. Сфера соприкоснулась с кораблем, и наступила аннигиляция. Эта аннигиляция принесла с собой ветер, налетевший невесть откуда, налетевший отовсюду, и побравший в себя силу всех ветров, когда-либо дувших на планете. Ветер яростно понесся в ту точку, где только что находилась сфера, заполняя собой огромное пространство, равное массе погибшего золотистого корабля. Платформы, быки, деревья, камни — все, смешавшись в одну невообразимую кучу, засасывалось в эпицентр этого чудовищного и направленного внутрь взрыва.

Тяжесть, созданная по воле Ренна и давившая на плечи Джубилит, пропала, но дышать полной грудью было трудно, хотя вокруг было воздуха в избытке.

Постепенно до сознания Джубилит дошло, что при желании она может погрузиться в бессознательное состояние. Недолго думая, она устремилась к заветной цели — вся, целиком, без остатка, погрузилась в нирвану, лишь бы поскорее оставить этот мир с его жалобно завывающим ветром…

Джубилит очнулась от плача, и время, проведенное в забытьи, показалось ей вечностью. Она зашевелилась и подняла голову. Машины-сферы нигде не было видно. На горизонте, правда, стоял высокий и плотный столб пыли, закрывая собой полнеба. Тут и там… по одному… по двое… потрясенные люди молча поднимались. Кое-кто продолжал сидеть или лежать, понемногу приходя в себя.

Кто это плачет рядом?

Джубилит уперлась ладонью в землю, подобрала под себя ногу и с трудом приподнялась.

Плакал Оссер.

Подобно ребенку, сомкнув ступни и разведя колени, он сидел и раскачивался из стороны в сторону, то поднимая, то опуская руки, и время от времени ударял ладонями по земле. Его рот был широко открыт, глаза превратились в узкие щелочки, а лицо взмокло. От его плача у Джубилит разрывалось сердце. Она хотела было утешить его, но потом поняла, что Оссер ее не услышит. Когда же пронзила острая боль, от которой она чуть было не лишилась чувств.

Оссер плакал.

Девушка отвернулась (а что, если он припомнит ей потом эту сцену?), догадываясь о том, что творится с ним. Он плакал, потому что больше не существовало его башни. Башня, символизирующая силу; башня, бросившая вызов окружающим; башня, с которой он связывал все свои надежды; башня, воплотившая в себе ненависть, непокорность и честолюбие, которых хватило бы для целой расы городских жителей, исчезла безо всякой борьбы; исчезла, лишив его триумфа исчезнуть вместе с ней; исчезла в буквальном смысле от одного дуновения ветра.

— Где у тебя болит? — услышала она вопрос. Это был Ренн, который подошел незаметно, когда она лежала, ничего не замечая вокруг, полная сострадания к Оссеру.

— Там, — ответила она, указывая на Оссера.

— Я знаю, — мягко сказал Ренн, остановив ее движением руки. — Нет, мы не станем помогать ему. Когда он был маленьким, то никогда не плакал. Ему доставалось больше других, но он никогда не ныл. У каждого из нас большая чаша и чаша поменьше. Детство кончается только тогда, когда слезы из большой чаши перетекут в чашу меньшую. Пусть выплачется. Может быть, он станет мужчиной… Колено очень беспокоит?

— Да… но я не выдержу. Я не вынесу его слез! — в отчаянии воскликнула Джубилит.

— Дай ему возможность облегчить душу, — осторожно посоветовал Ренн, вынимая из плоского футляра на поясе какое-то снадобье с бинтом. Он пошевелил своими оперенными пальцами над коленом девушки. — Ты с Оссером теперь неразделима. Его слезы — твои слезы. Тебе и ему это пойдет только на пользу во время периода выздоравливания.

— Теперь мне дано понять?

— Да, но поскольку он научил тебя ненавидеть, ты возненавидишь меня?

— Я не смогла бы тебя, Ренн, возненавидеть. В его спокойных глазах промелькнула улыбка или нечто такое, что было ведомо ему одному. Что именно, Джубилит так и не разобрала.

— Может, и смогла бы.

Накладывая повязку, Ренн принялся излагать суть философии своего народа.

— Оторви любого человека от работы и скажи ему, что каждый из его пальцев усеян узлами и завитками, и ты зря потеряешь время. Ему это прекрасно известно и без тебя. Он ведь рассматривал свою ладонь не раз и не два и может убедиться в этом каждую секунду. Короче говоря, это вещь явная и ничем не примечательная. С другой стороны, если ему не указать на данный факт, то он никогда не узнает, что узор на пальцах является исключительным, характерным для него одного, и второго такого узора просто не может быть в природе. Не укажи ему на такой трюизм, он может оказаться в неведении…

Теперь, отталкиваясь от указанного трюизма, перейдем к вещам, которые тебе понять будет легче. Итак, наберись терпения, если я пойду проложенными тропинками, но они, в конце концов, приведут нас к замечательному открытию… Мы древний и изобретательный народ, и многого достигли. Наше счастье, наша простота, наша гармония в отношении окружающих и самих себя — всем этим мы обязаны нашему интеллекту, как таковому, хотя все хорошее, как правило, происходит от одного качества, которым мы обладаем в большей степени по сравнению с другими известными нам родами. Я имею в виду логику. В первую очередь, я имею в виду очевидную логику: прежде ты могла, не разбивая колен, знать, что, случись с тобой подобная беда, будет больно. Или другой пример. Держа в руке камень-гальку, ты не ошибешься, предположив, что, если выпустить его из руки, он упадет, хотя раньше никогда не видела этот камень. Эта очевидная политика простирается также и на более глубокие уровни. Если я отпущу камень, и он не упадет, логика подскажет тебе, что вступила в действие некая непредсказуемая сила, которая не только воздействует на него, но и многое расскажет о характере самой силы: во-первых, применительно к нашей гальке, она равна силе тяжести; во-вторых, она находится с ней в статистическом равновесии: в третьих, она является феноменальной, поскольку не укладывается в статистический порядок вещей… Качество логики, которым, как нам кажется, мы обладаем, в двух словах сводится к следующему: любой из нас в состоянии сделать все то, что могут остальные. Тебе не нужно никого просить, чтобы решить проблемы, с которыми ты сталкиваешься каждый день — при условии, конечно, если эти проблемы являются общими для всех нас. Так, для раскроя материала на рукав, который точно бы совпал с плечом, тебе достаточно задуматься, закрыть глаза, и принцип кроя сам по себе возникнет в твоем воображении. Берись и делай. Тебе ничего не придется переделывать, поскольку первый способ — самый логичный. Ты можешь повесить готовый предмет одежды в шкаф, даже не примерив его, поскольку он будет в самую пору… Если я поставлю тебя к машине, которую ты в жизни ни разу не видела, и принцип ее работы тебе совершенно незнаком, или она функционирует по неведомым для тебя принципам, и если я скажу тебе, что она сломана и требует ремонта, то тебе достаточно осмотреть ее изнутри, снаружи, сверху и снизу, закрыть глаза, и сразу все станет понятно. А зная устройство машины, ее назначение ты уяснишь очень легко. Переход от этого момента к обнаружению дефектной детали самоочевиден…

Идем дальше. Я раскладываю перед тобой детали, которые по внешнему виду идентичны, и прошу установить исправную. Поскольку ты теперь очень хорошо поняла соответствующие требования, выбор нужной детали тоже самоочевиден. Логика продиктует тебе провести контрольные испытания. Ты быстро отбракуешь те, у которых слишком жесткие посадки; те, которые слишком тяжелые и мягкие, а равно и слишком упругие, и, таким образом, починишь мою машину. Теперь ты смело можешь отойти от машины, даже не опробовав ее, зная наверняка, что она заработает…

Ренн немного помолчал и продолжил своп рассказ:

— Ты… все из нас так созданы. Мы не строили города, так как они нам ни к чему. Мы объединились в коммуны, поскольку для решения некоторых задач требуется не одна пар рук, не одна голова, не один голос и даже не одно настроение. Мы едим ровно столько, сколько нужно, и мы потребляем лишь самое необходимое… И здесь заканчивается трюизм описания того, как следует жить.

Теперь — об открытии. Откуда оно: это знакомое явление… это смещение глаз и таинственное появление ответа? На сей счет было выдвинуто немало захватывающих теорий, но истина обворожительна… Мы все наделены даром телепатии. Как это происходит, никто не может объяснить… Большинство настаивает на ограниченном ее рассмотрении, то есть мы судим об ее успехе или неудаче но величине переданной и воспринятой информации. Мы полагаем, что передаче подлежат факты, слове, целая цепочка из идей… или, возможно, изображений. Чем чище изображение, тем лучше телепатия… Не исключено, что в один прекрасный день мы научимся делать это, что было бы очень интересно. Однако то, чем мы сегодня располагаем, более целесообразно… Понимаешь, мы телепаты не только в передаче на расстояние отдельных деталей, но и — что гораздо важнее — образов мышления. Представим человека, который не обладает таким качеством. Столкнувшись с проблемой сломанной машины, он будет сбит с толку, если, конечно, не обладает специальной подготовкой. Учти также, что всю жизнь для него было закрыто последовательное мышление, которое открыто для нас. Скорее всего, он ухлопает уйму времени, не зная, как и с чего начать… как разобраться в устройстве машины, чтобы она заработала. Его трагедия заключается в том, что перед ним одновременно открываются три, четыре, пять или больше вариантов, что, разумеется, только усложняет ситуацию… А теперь возьмем того же самого человека и обучим его выполнять данную работу. Прибавь талант все схватывать на лету. Прибавь годы практики (чудовищная мысль, если учитывать однообразие и монотонность). Теперь с проблемой ремонта он справится очень легко, затрачивая минимальные усилия… Наконец, возьми этого специалиста и дай ему устройство, которое постоянно передает параметры стройной системы его мыслей. Долгая практика выработала у него эффективность, и эксплуатируя машину, он больше не думает, как повернуть ту или иную деталь, стержень с таким-то диаметром — подойдет или не подойдет. Кроме того, представь себе устройство, которое поглощает эти посылаемые сигналы всякий раз, когда тот, кто их принимает, сталкивается с идентичной проблемой. Умелый отправитель контролирует неумелого получателя до тех пор, пока последний не справится со своей проблемой. Если получатель, работая, выходит за рамки основополагающих принципов отправителя, его действия отвергаются как нелогичные.

Я теперь перехожу к описанию нашего рода. Наша жизнь течет исключительно унитарно. Каждый из нас наделен от природы каким-либо талантом, становясь поэтом, музыкантом, механиком, философом, и каждый делится своим методом базового мышления с тем, кто испытывает в нем потребность. И в любое время. Эксперт не догадывается, что его «доят», вот почему ушли столетия на распознавание этого метода. Несмотря на то, что составляет истинный интеллект нашей расы, каждый из нас в высшей степени индивидуален. Поскольку в каждой области действует много экспертов, и у каждого собственный индивидуализированный подход, тот, кто находится ближе к получателю, подключается к решению его проблемы. Те же, кто лишен выдающегося таланта, живут полнокровной жизнью, общаясь с теми, кто наделен тем или иным даром. Творческие личности обмениваются информацией, едва один из экспертов решит пересмотреть свои познания, и здесь для всех мгновенно открывается простор к дальнейшему совершенствованию…

Таков, в сущности, наш род. Остается еще ряд специализированных неспециалистов. Когда приходится сталкиваться с проблемой, для которой не видно логического решения, прибегают к их услугам. Отсутствие решения в данном случае объясняется тем, что появилась новая линия мышления, или, что весьма вероятно, последний эксперт в данной области скончался. Неспециалисты вникают в вашу проблему и рассматривают ее с позиций простой логики. Одновременно ею занимаются все те, кто входит в группу неспециалистов. А поскольку у каждого своя подготовка, и каждый пользовался своим методом, кто-то, наверняка, наталкивался па логическое решение. Вот тебе твой ответ, который становится доступным для любого, кто столкнулся с подобной проблемой… В исключительных случаях неспециализирующийся специалист сталкивается с проблемой, которую лучше всего оставить за рамками родового «объединения», например, физический или психологический эксперимент в области культуры, растянутый во времени. В таких случаях применяется очень редкая методика гипноза, которая обладает эффектом торможения, то есть вопрос как бы остается под покровом…

И если ты, дорогая, боишься, что я никогда не перейду к несчастной судьбе Оссера, то глубоко ошибаешься. На Оссере как раз и был произведен подобный эксперимент… Понимаешь, нам было очень любопытно исследовать то, как вырабатывается устойчивость к психофизическим параметрам у подобных нам людей в широком спектре различных характеристик, лишенных нашей уникальности. Проблема рассматривалась со всех сторон, но признаюсь тебе: взять живой образец — то была моя инициатива…

С помощью глубокого гипноза телепатические рецепторы Оссера были отсечены от остальных участков головного мозга. Ему была предоставлена возможность развиваться среди нас; его свобода никак и ни в чем не была ограничена… Тебе судить, что из этого вышло. Поскольку мало кто осознал природу этого уникального феномена, а еще меньше людей хотело бы обсуждать его, то этот сильный, гордый, умный мальчик рос, терзаясь комплексом неполноценности, сам не понимая, что с ним происходит. Все вокруг него справлялись со своими проблемами с необыкновенной легкостью, тогда как Оссеру приходилось потеть, действуя методом проб и ошибок. Ему приходилось доказывать свое превосходство, и он доказывал, но делал это отвратительно, как впрочем, и все, за что ни брался. Вскоре ему была предоставлена возможность посмотреть те картинки, которые недавно видела ты. Ему было также разрешено сделать любые выводы, то есть: что мы — отсталы и не способны строить города. Внезапно во сне он увидел механизированные цивилизации, достигшие звезд, и в них отыскал подтверждение своим поступкам. Он никак не мог понять, почему мы лишены страсти к обладанию; ему было невдомек, что наше культурное существование зиждется целиком на совместном пользовании, что мы никак не можем утаить передовую идею, сулящую благо всем. Он собирался подчинить нас насильственным путем, но тут вмешалась ты, тревожась за его судьбу. Ты не могла ничем ему помочь, ведь нам ничего не было известно о тех, у кого с головой не все в порядке, а экспертов, к которым можно было бы обратиться, у нас просто нет. Я не в состоянии был помочь тебе особенно тебе — потому что ты любила его, потому что я не мог рисковать, сообщив ему, кем он является на самом деле, в особенности, когда он перешел к решительным действиям…

Почему он выбрал для строительства своей башни именно это место, я не имею понятия. Мне также неведомо, почему он избрал такой метод се возведения, хотя и догадываюсь. Во-первых, он прибег к силе, убедившись, что в ней — его превосходство. Во-вторых, он хотел опробовать на практике свою идею, основанную на ненависти — этого пугала всех родов человеческих, так как не обладал способностью осознавать, что сработает, а что нет… Итак, опыт с Оссером в точности подтвердил наши догадки, выведенные иными путями; а именно: человек, не обладающий нашей специфической способностью, не должен жить среди нас, иначе он нас уничтожит… По одному представителю можно вполне судить о всей расе. С ними мы бы не ужились. Теперь тебе, должно быть, понятно происшедшее сегодня. Она медленно подняла голову и спросила:

— Целый корабль, заполненный такими же, как Оссер?

— Да, и что нам оставалось делать? Все произошло быстро… быстро и безболезненно. Мы долго следили за ними… многие годы. Мы были свидетелями, как все зарождалось. Мы вычислили их орбиту, включая спираль торможения, и выбрали место для запуска нашего перехватчика. — Ренн взглянул на Оссера, который, выбившись из сил, сидел неподвижно и молчал. — Через какие муки он прошел, видя, как мы умеем работать. Откуда было ему знать, что никому из нас не надо ничего объяснять, обучать или приказывать? Как воспринял появление у нас машин и устройств, превосходящих самые безумные мечты богоподобных существ, которыми он так восторгался? Как он не мот понять, что, располагая такой техникой, мы прибегаем к ней только в крайних случаях, и живем, стараясь не нарушать законы, которые действуют для тягловых животных, коими мы и являемся?

Девушка повернула к нему свое холодное и прекрасное лицо, настолько прекрасное, что у него перехватило дыхание.

— Почему ты так поступил? У тебя же другая логика, другие методы. Ты обязан был тик поступить с ним?

Старательно избегая смотреть в глаза Оссера, Ренн пробормотал:

— Я предупреждал — ты меня возненавидишь. Джубилит, люди на том корабле все как один были похожи на Оссера, и без эксперимента невозможно было обойтись. Мы располагали астрономическими, историческими, культурными, этиологическими данными, полученными наблюдением, но в таком психологическом исследовании не обойтись без аналогий. Наши предположения полностью подтвердились. Что касается виденного им сегодня, то, знаешь, строительство часто начинается с разрушения.

Исполненный сострадания, он посмотрел на нее и продолжил:

— Это место не было выбрано для перехватчика. Мы — Это место не было выбрано для перехватчика. Мы выкопали всю установку, перенесли сюда и смонтировали ее ради Оссера лишь для того, чтобы, стоя на своей башне, он мог следить за происходящим. Его необходимо было остановить, сравнять с землей. Ренн тяжело вздохнул, ощутив боль в груди. — Оссер понял, что его ждет впереди.

— Он… поправится?

— С твоей помощью.

— Ты так уверен в своей правоте, — резко бросила Джубилит, — что выносишь приговоры: этот народ может объединиться с теми, кто, вроде нас, стоит выше него, а тот нет. — Она наклонилась к Ренну и помахала пальцем перед его испуганным лицом. От благоговейного ужаса, который испытывали все, говоря со старым и всезнающим стариком, не осталось и следа. — Ну да, мы такие замечательные, такие могущественные. И разве не мы построили города? Разве не мы создали гигантские птицы-машины и сверкающие колесницы, которые разъезжали по нашим улицам? Разве не мы допустили уничтожение наших городов… ты что, не видел руины, лежащие на западе? Скажи, — воодушевленно спросила девушка, — мы разрушили их, потому что один исключительный город хотел доказать свою исключительность перед другим исключительным городом?

Она замолчала, внезапно осознав, что чуть ли не кричит на Ренна, который скрыл свою растерянность за блуждающей улыбкой. Вспыхнув, Джубилит отвернулась, проклиная свое разбитое колено, сделавшее ее совершенно беспомощной.

— Джуби!

В пугающей обстановке полного хаоса в его голосе слышалось столько доброты и насмешливости, что она невольно обернулась.

На ладони Ренна лежал гладкий камешек. Поймав ее взгляд, он покатал его, взял большим и указательным пальцами и, немного подержав, отпустил.

Галька неподвижно застыла и воздухе.

— Еще один фактор, Джубилит.

Она улыбнулась, когда заметила в его левой руке дисковый проектор силового ноля. Ренн направил проектор на гальку, и слабое поле отбросило ее далеко в сторону. — Наша история, Джубилит, еще не написана. Нам это не требуется, хотя время от времени неплохо было бы ее перечитывать. Понимаешь, наша культура одна из древнейших и галактике. Если мы когда-то воздвигали города, то легенды умалчивают об этом.

— Я сама видела…

— Все правильно. Однажды сюда прибыл корабль. До этого мы никогда не сталкивались с гуманоидами. Мы были рады гостям и помогли им, чем могли. Мы дали им землю и семена. Затем они вызвали флотилию из сотен кораблей и принялись сооружать свои города. Тогда мы ушли, оставив их одних, поскольку города нам были не нужны. За это они возненавидели нас. Они ненавидели нашу спокойную и размеренную жизнь; ненавидели наш менталитет. Они направляли нам посланников, надеясь изменить уклад нашей жизни. Мы с радостью встречали их посланцев, кормили и смеялись вместе с ними, а когда они оставляли нам свои инструменты и простейшие машины в надежде, что те облегчат нашу первобытную жизнь, то мы не прикасались к ним, и они лежали, ржавея… Со временем они перестали направлять нам своих людей, стали подшучивать над нами, а потом и вовсе забыли о нас. Но вот пришло время, когда они построили город на земле, которую мы им не отводили, за ним второй… третий. Пришельцы размножались быстрыми темпами, и их города достигли немыслимых размеров. А когда они стали расти как грибы, та чаша нашего терпения переполнилась, мы повернули русло реки и затопили их последний город.

Джубилит закрыла глаза, стараясь представить все те неисчислимые страдания тех, кто нашел свою могилу в сооружениях, лучами расходящихся от озера с голыми берегами, и спросила:

— Погибли все города?

— Хватило бы одного, чтобы уничтожить нас, — ответил он.

— Они казались… хорошими, — задумчиво произнесла девушка. — Слишком быстрые, слишком большие… в них, должно быть, было шумно, и все же…

Погоди, — перебил ее Ренн. — Ты имеешь в виду людей на картинках, что показал тебе Оссер?

— Ну да. Это были городские жители, которых вы… мы… уничтожили, не так ли?

— Ну что ты! Тех, кто строил здесь, отличала худоба, волосатость, скошенные назад черепа и пальцы в перепонках. Прекрасные… но ненавидящие нас. Картинки же, Джубилит, были получены на третьей планете голубой звезды вблизи Кольца; их мир имел одну луну. То был мир людей, внешне похожих на Оссера, мир, откуда прилетел золотистый корабль.

— Неужели!

— Если логика убедительна, она не требует проверки. Столкнувшись с гуманоидами, мы приступили к строительству исследовательских комплексов, полностью автоматизированных, которые извлекали энергию из всего, что испускает лучи, и эти комплексы сами отыскивали планеты, заселенные людьми. Наши космические станции, если я не ошибаюсь, не поддаются обнаружению. По крайней мере, пока что мы не потеряли ни одной. Так вот, с тех станций стартовали миниатюрные наблюдательные аппараты, способные проводить более детальные наблюдения, и один из них заснял на кинопленку все то, что ты видела. Полученная информация кодировалась и направлялась в космос, а там, с учетом расстояния, новые станции улавливали сигналы, усиливали их и передавали дальше. Всякий раз, когда люди или гуманоиды строили свои корабли, мы не спускали с них глаз. Когда они отправляли корабли в наш сектор, мы держали в поле зрения эту планету с их кораблем. Только убедившись, что эти люди близки нам но духу и готовы поделиться накопленным опытом, включая творческое мышление, мы позволяли им приземлиться у пас. Тому, кто нам был не по нутру, дорога сюда была заказана.

— Ты так уверен…

— Мы не исследуем другие планеты, Джубилит. Нам нравится тут. Если никто ничего против нас не имеет, что ему в таком случае тут делать?

Она задумалась над его словами, потом медленно кивнула головой и прошептала:

— Мне нравится здесь.

Ренн опустился на колени и обвел взглядом холмистую местность. Было уже довольно поздно, и многие жители деревни отправились по домам, но кое-где еще можно было заметить людей, копошащихся в кучах мусора, оставшихся после взрыва. Ноги и руки у них были прямые, а лица чистые. Владели они малым, зато каждый был наделен щедрой душой.

Но вот Ренн поднялся с земли и подошел к Оссеру, сел рядом, повернувшись к нему лицом, а к Джубилит спиной.

— М-м-мум… мум… мум, мум… м-ум-мум-мум, — произнес он нараспев.

Оссер по-детски взглянул на него из-под полуопущенных ресниц. Ренн взял его руку и показал ему овальное кольцо, вспыхнувшее пурпуром в обрамлении золотисто-зеленых тонов заходящего солнца. Оссер внимательно посмотрел на кольцо и потянулся к нему. Ренн чуть повернул кольцо, и рука Оссера скользнула мимо и осталась лежать на земле. Не сводя с кольца глаз, он беззвучно зашевелил нижней челюстью.

— Мум, мум, мммум… где твоя мама, Оссер?

— Дома, — ответил он, не отводя глаз от кольца.

— Ты хороший маленький мальчик, — сказал Рени. — Теперь, когда ты узнаешь нужное слово, уже не посмеешь своевольничать и будешь поступать так, как тебе скажут. Узнав ключ, ты сможешь делать все, на что способен каждый.

— Хорошо, — улыбнулся Оссер.

— Прежде чем я назову тебе это слово, назови мне ключ.

Ты должен запомнить его.

— Это кольцо… и «последний и потерянный».

— Молодец, Оссер. А теперь слушай меня внимательно. Ты меня слышишь?

— Ну да, — ответил он, хватая кольцо.

— Сейчас я изменю ключ. «Последнего и потерянного» больше нет. «Последний и потерянный» нам уже ни к чему. Забудь о нем.

— Ни к чему?

— Вот именно. И каков новый ключ?

— Я, забыл.

— Ключ, — терпеливо объяснил Ренн, — следующий. — Он наклонился и что-то зашептал на ухо ребенку-мужчине.

Девушка оторвалась от них и посмотрела в сторону тропинки, ведущей в город. Вдали показалась крошечная фигурка, направляющаяся в их сторону.

— Джубилит, тебе придется кое-что уяснить, — вывел ее из задумчивости серьезный тон Ренна, волосы которого растрепал налетевший и быстро унесшийся куда-то ветер. — Сейчас Оссер совершенно счастлив. Он был счастлив, когда я впервые услыхал о нем… когда он, как любой мальчишка, бредил космосом. Да, к нему вернулось его детство, и он будет пребывать в нем, пока не придет его смертный час. Но я не брошу его на произвол судьбы. Как все дети, он будет гоняться за солнечными зайчиками, густо-красными и бело-голубыми. Он будет нормально питаться, любить и быть любимым, как ему суждено любить и быть любимым.

Она посмотрела па Оссера, но руке которого ползло синее насекомое. Он осторожно взял пальцами жука, поднес к глазам и сквозь его прозрачные крылья принялся разглядывать пылавший серебристым пламенем закат, а потом залился радостным смехом.

— И так всю жизнь? — спросила она.

— И так всю жизнь, — ответил Ренн. — Он не будет мучаться обидами, и у него уже не появится возможность довершить начатое. Этой башней он бросил нам вызов, посчитав, что мир должен ему что-то.

Он опустил кольцо в руку Джубилит и, вглядываясь в ее лицо, чувственные ноздри и нижнюю губу, по которой всегда точно определял, в каком настроении она находится в данную минуту, продолжал:

— Но если ты наберешься терпения, то вернешь все то, что я у него отнял. Очень скоро ты дашь ему намного больше, чем он сейчас имеет. Но насколько тебя хватит, чтобы он оставался счастливым?

Джубилит даже не пыталась ответить. Это был Ренн, старый и многоопытный. Один из тех, духовные ресурсы которого безграничны, и он обращается к ней с просьбой помочь! Выходит, что и Ренну не все подвластно. Возможно, он старается исправить совершенное зло. Ей не суждено узнать.

— Вот это кольцо, — прибавил Рени, — и руки твоей прикосновение — Он, высокий и прямой, повернулся и зашагал прочь, ускоряя шаги. Вскоре одинокая фигура, которую она раньше заметила на тропинке, поднялась и приблизилась к Ренну. Это была Ойва.

«Она нужна ему», — подумала Джубилит. До сих пор Джубилит никогда и никому не была нужна.

Она посмотрела на свою ладонь и в ней увидела всю себя, чем по праву могла бы быть; и с этим пришла музыка столетий, лишенная слов, но напоенная поэзией. Она также увидела удивительное таинство любви в мире, который смотрел ее глазами, в мире, который вкладывал все свое умение в ее руки, призывал ее поступать так, как она сама сочтет нужным Всего лишь одно прикосновение руки, а какое морс ощущений, сколько раздастся новых голосов и откроется неведомого для ребенка!

Долго ли он пробудет ребенком?

Джубилит закрыла глаза, и в ту же секунду сами собой, тихо и спокойно, в ее воображении возникли образы: вот заиграла лютня… она мгновенно разобралась в устройстве исключительно сложной машины… затем возникла карта звездного неба, но такого неба, какого она никогда не видела, и каждая из звезд была воистину прекрасна.

Впереди у них тысяча открытий, а затем внезапное взросление.

Она надела кольцо на палец, подошла к Оссеру и села, положив руки ему на плечи. Он ткнулся в ее шею и, засыпая, спросил:

— Пора укладываться, мамочка!

— Поспи немного, милый.

СОКАМЕРНИК

Здесь первым делом тебя спросят: «Приходилось когда-нибудь сидеть в тюрьме?» Спросят и заржут. Люди любят позубоскалить на эту тему. На самом деле в тюряге довольно паршиво, особенно если тебя замели за то, чего ты не делал. Еще хуже, коли тебя сцапали за дело: чувствуешь себя полным дураком, что попался.

Но самое поганое, это когда попадается такой сокамерник, как Кроули. Тюрьма нужна, чтобы на время упрятывать туда плохих парней, а вовсе не для того, чтобы они там сходили с ума.

Итак, его звали Кроули, но он нисколько не был похож на кролика. Наоборот, у меня от него мурашки по спине бегали. На вид это был парень как парень, загорелый и не слишком высокий. Ноги и руки у него были тонкими, как спички, шея — худой и длинной, но зато он обладал самой большой грудной клеткой, какую мне только приходилось видеть у человека его габаритов. Не знаю, как ему удалось подобрать себе рубаху: возьми он большой размер, и манжеты закрыли бы ему руки, а маленькая просто не сошлась бы на его чудовищной груди.

Нет, честно, я еще никогда не видел ничего подобного! Кроули был из тех типов, которым достаточно выйти на улицу, чтобы все движение сразу остановилось: Он был похож на горбуна, только горб у него был спереди, если вы понимаете, что я хочу сказать. И вот такого-то урода я получил в подарок, не отсидев в камере и двух недель. Впрочем, мне вообще везет, как утопленнику. Я из породы людей, которые срывают в скрино [9] крупный куш, но по пути в кассу падают и ломают шею. Я нахожу на улице стодолларовую купюру, и в первую же облаву меня хватают как фальшивомонетчика. Я получаю в соседи по камере разумных пауков типа Кроули.

Разговаривал он как человек, которому вырвали ногти на ногах, а дышал так, что его просто невозможно было не слышать. Любого нормального человека этот шум мог заставить пожелать, чтобы Кроули перестал дышать, а через некоторое время вы уже начинали испытывать сильнейшее желание помочь ему в этом, потому что Кроули не дышал, а свистел, хрюкал, клокотал и сипел.

В камеру его приволокли двое охранников. Обычно для одного заключенного достаточно одного охранника, но их, я думаю, напугала его огромная грудь. В самом деле, кто знает, на что может быть способен человек такого сложения? Но в действительности Кроули был таким слабаком, что, наверное, не смог бы поднять и куска мыла. И, судя по запаху, он действительно никогда этого не делал. Ни один человек в нашей уютной, чистой тюряге не смог бы так зарасти грязью, если бы из принципиальных соображений не отказывался от мытья с тех самых пор, как его пропустили через вошебойку при входе в наше милое заведение.

Поэтому я сказал:

— В чем дело, начальник? Я пока не жаловался на одиночество…

— На что охранник мне ответил:

— Закройся, придурок. Этот тип заранее зарезервировал у нас номер и оплатил его авансом.

С этими словами они втолкнули Кроули в камеру.

— Твоя койка наверху, — сказал я и отвернулся к стене. Охранники сразу ушли, и довольно долгое время не происходило ничего интересного.

Потом он начал чесаться. Ничего из ряда вон выходящего в этом, разумеется, не было, если не считать того, что мне еще ни разу не приходилось слышать, чтобы это порождало эхо. Оно рождалось у него внутри, словно его огромная грудная клетка была пустой, как контрабас.

Я повернулся и посмотрел на него. Кроули снял рубаху и ожесточенно скреб свою колоссальную грудь. Поймав мой взгляд, он перестал, и даже сквозь загар я увидел, как он покраснел.

— Что это ты, черт побери, делаешь? — спросил я. Он ухмыльнулся и покачал головой. У него были крепкие, очень белые зубы, и выглядел он полным идиотом.

— Тогда прекрати, — сказал я.

Между тем время подходило к восьми вечера, и радиоприемник в атриуме под ярусами блоков орал во всю мочь, передавая нескончаемую мыльную оперу о множестве испытаний и несчастий, которые свалились на какую-то миску, имевшую неосторожность выйти замуж во второй раз. Лично мне эта пьеска не нравилась, но зато ее обожали охранники, так что мы волей-неволей слушали ее каждый вечер. Впрочем, к таким вещам быстро привыкаешь, а через неделю-другую сам начинаешь невольно следить за всеми перипетиями сюжета, так что я быстренько слез с койки и подошел к решетке послушать. Кроули не двинулся с места. Вот уже минут двадцать он сидел в дальнем углу камеры и молчал, что, впрочем, меня вполне устраивало.

* * *

Радиопьеса тянулась и тянулась, и очередная серия закончилась, как обычно, очередным каверзным поворотом в судьбе несчастной героини. Разумеется, нам всем было начхать на нее с высокой колокольни, однако, как и многие другие, завтра я собирался послушать продолжение — хотя бы просто для того, чтобы узнать, будет ли оно таким нудным, как я предвидел. Между тем, было уже 8:45, а свет гасили ровно в девять, поэтому я подошел к своей койке, раскатал одеяло, а сам стал умываться в маленькой раковине возле двери. Без десяти девять я уже был готов давить подушку, и только тут обратил внимание, что Кроули и не думает готовиться ко сну.

Я сказал:

— Ты что, собираешься не спать всю ночь? Он вздрогнул.

— Я… нет. Просто мне не залезть на эту верхнюю полку.

Я снова оглядел его с ног до головы. Его ноги и руки выглядели как зубочистки и, похоже, неспособны были выдержать и воробья, не говоря уже о том бочонке, который Кроули завел себе вместо грудной клетки. Грудь у него была такой мощной, что казалось, она способна не только пройти насквозь сквозь двадцатифутовую стену, но и протащить за собой все остальное. Впрочем, наверняка знать было нельзя.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь взобраться наверх?

Он покачал головой. Я сделал то же самое и улегся.

— И что ты собираешься делать? — поинтересовался я. — Через пару минут сюда придет надзиратель, и если ты не будешь лежать в койке, то окажешься в карцере. Один раз я уже там побывал, и мне здорово не понравилось. И тебе тоже не понравится. Там ты сидишь совершенно один, вокруг темно и воняет. Ни радио, ни кого-то, с кем можно перемолвиться словечком, там нет, так что лучше напрягись и попробуй все-таки взять этот Эверест.

И я отвернулся к стене.

Примерно через минуту Кроули, так и не двинувшись из своего угла, сказал:

— Не стоит и пробовать, все равно ничего не выйдет.

Ничего не происходило до без трех минут девять, когда свет в блоке мигнул в знак предупреждения.

— Черт!.. — воскликнул я и перелез на верхнюю полку, предварительно переместив под матрас своего счастливого костяного слоника. Кроули — не сказав ни единого слова (во всяком случае «спасибо» он не сказал точно), улегся на мое место за секунду до того, как на балконе нашего блока раздались шаги надзирателя. Вскоре свет погасили совсем, и я заснул, гадая, с чего это мне вздумалось оказывать любезность такому очаровашке, как Кроули.

Утром сигнал подъема не разбудил Кроули, и мне пришлось его растолкать. Вообще-то, мне, конечно, следовало оставить его спать. Кто он мне — сват? брат? — чтобы лишать надзирателя удовольствия опрокинуть на него ковш холодной воды или помассировать ему пятки утяжеленной дубинкой? Но, видно, так уж я по-дурацки устроен, что мне всегда жалко бессловесную тварь. Однажды я даже раздробил скулу человеку, который избивал башмаками несчастную дворняжку (кстати, потом она меня же и укусила).

Короче, я спрыгнул с койки (чуть не убился — забыл, что теперь сплю на верхней), и повернулся к Кроули, который высвистывал своими легкими что-то вроде фокстрота для паровой сирены. Я уже протянул руку, чтобы как следует тряхнуть его за плечо, как вдруг увидел такое, что внутри у меня все похолодело, и я на мгновение замер.

У Кроули в груди была дыра. Нет, не от ножа и не от пули, а такая, знаете, аккуратная щель, словно грудь у него была на петлях — точь-в-точь раковина моллюска-разиньки на рыбном рынке. И точно так же, как этот моллюск, она закрывалась у меня на глазах — закрывалась все больше и больше с каждым его богатырским вздохом.

Как-то осенью при мне выловили из реки парня, который утонул еще в начале лета. Это было кошмарное зрелище, но то, что я увидел сейчас, было стократ хуже. Я дрожал как осиновый лист. Я обливался потом. Наконец я вытер верхнюю губу тыльной стороной запястья и, попятившись назад, схватил Кроули за ноги и повернул так, что он скатился с койки на пол.

Падая, он вскрикнул, а я сказал:

— Слышишь этот звонок, кореш? Он означает, что пора вставать. Запомнил?

После этого я пошел и сунул голову под кран, и мне сразу полегчало. Я даже понял, что на минутку испугался этого типа, но теперь я не чувствовал ничего, кроме раздражения. Кроули мне просто не нравился — только и всего.

Он поднимался с пола целую вечность, поочередно подбирая под себя свои тонкие ноги, едва выдерживавшие его вес. Кроули вообще двигался как человек с пустым желудком и двухсотфунтовым тюком за спиной. Чтобы встать, ему пришлось помогать себе обеими руками; только перебирая ими по стойке нашей двухэтажной кровати, он сумел, наконец, выпрямить свои ноги-макаронины и подняться.

Нет, силы в нем точно было не больше, чем у мышонка. Встав с пола, что для другого было бы раз плюнуть, Кроули минуты две отдувался, сипя и свистя на все лады, потом сел, чтобы натянуть штаны, а ведь чтобы надевать штаны сидя, нужно быть либо тяжело больным, либо ленивым до безобразия.

Я как раз вытирал лицо и наблюдал за ним сквозь тонкое бумажное полотенце.

— Ты, часом, не больной? — спросил я; он поднял голову и сказал, что нет.

— Тогда что с тобой?

— Ничего. Я же сказал тебе еще вчера. Да и какое тебе, собственно, дело?

— Попридержи язык, приятель. Там, откуда я родом, меня прозвали Бешеным. Однажды я оторвал одному типу руку и лупил по голове ее окровавленным концом, пока он не свалился замертво. Он был до странности похож на тебя, Кроули! А все началось с того, что он не извинился, когда толкнул меня в дверях.

Но Кроули воспринял весь этот треп достаточно спокойно. Он просто сидел на койке, смотрел на меня своими мутными глазами и молчал. От этого я разозлился еще больше.

— Вот что, Кроули, — сказал я. — Ты мне не нравишься. Видишь вон ту трещину в полу. Да-да, вон ту… Так вот, это будет моя половина, а та — твоя. Если залезешь на мою сторону — получишь трепку. Уяснил?

* * *

С моей стороны это, конечно, был довольно-таки грязный трюк. На моей половине остались кран с водой и дверь в камеру, к которой Кроули непременно должен был подойти, чтобы получить свою порцию тюремной шамовки. И койка тоже была на моей территории, поэтому Кроули неуклюже поднялся и отошел к окну. Там он остановился и, повернувшись в мою сторону, стал на меня смотреть. При этом он не казался ни рассерженным, ни особенно испуганным; он просто таращился на меня, с виду тихий и послушный, как пес, но на самом деле исполненный терпения и скрытой ненависти, как разжиревшая кошка. Но я только фыркнул и, повернувшись к нему спиной, взялся за решетку, ожидая, пока появится раздатчик с тележкой.

По тюремным правилам, если кто-то не хочет есть, никто его заставлять не будет. Если человек не хочет есть, значит, он просто не подойдет к решетке, когда тележку повезут вдоль камер. Если кто-то болен, он может заявить об этом на десятичасовом медицинском обходе. Но парня, которого перевели на свободный режим и доверили возить тележку с баландой, все это не касается. Он кормит всех, кто протягивает ему сквозь решетку свою миску с ложкой и жестяную кружку.

Пока я дежурил у решетки, Кроули подпирал собой противоположную стенку, и я чувствовал спиной его взгляд. И шарики у меня в башке крутились и крутились, вот только мысли были немного странные. Вот что, к примеру, я думал:

«Ей-богу, мне положена компенсация за то, что я сижу в одной камере с этим шутом гороховым. Да-да, компенсация! Вот здесь у меня два прибора — его и мой. Благодаря этому, я… Нет, я точно чувствую этот взгляд! Благодаря этому я смогу получить зараз четыре черносливины, четыре ломтя хлеба и — если повезет — двойную порцию сливового джема, чтобы как следует подсластить мерзкий здешний кофе. Ах, черт меня возьми, ведь завтра же среда, а это значит, что я получу два яйца вместо одного! Да я его просто голодом уморю… если, конечно, раньше его не переведут отсюда к чертовой бабушке. Только пусть этот таракан-переросток дотянет до воскресенья и полюбуется, как я уплетаю две порции мороженого, вместо одной. И пусть попробует вякнуть — я ему шею сверну и под ремень заткну. Но как он смотрит — словно у него четыре глаза вместо двух!»

Но вот на балконе показалась тележка с шамовкой, и я просунул между прутьями решетки свой прибор.

Плюх! На одну сторону тарелки кормило бросил ложку овсянки, сваренной на жидком, разведенном водой сгущенном молоке. На вторую сторону он положил два чернослива и картонку с джемом, плеснул в кружку кофе и накрыл ее двумя ломтями хлеба.

Я быстро выставил между прутьями второй прибор. Даже не поглядев в мою сторону, раздатчик наполнил и его, и двинулся дальше, а я, пятясь задом, отступил от решетки, держа по прибору в каждой руке. Обернуться я боялся. Позади меня был только один человек, но я ясно чувствовал, что на меня устремлены взгляды двух пар глаз. Я даже пролил несколько капель кофе из кружки, что держал в левой руке, и только тут заметил, что меня трясет. Я трясся и стоял, как дурак, лицом к решетке, потому что мне было страшно обернуться!

Но потом я сказал себе — какого черта! Парень не в силах выдернуть морковку из грядки, а у тебя уже очко играет! Поставь жратву на пол и покажи ему, где раки зимуют. Если тебе не нравятся его глаза, сделай так, чтобы они закрылись навсегда — все (тут я сглотнул) четыре!

И тут я снова совершил что-то совершенно непонятное. Я подошел к Кроули и со словами «на, возьми» протянул ему его прибор. Кроме того, я зачем-то переложил в его тарелку несколько ложек своей каши. Я разрешил ему сесть на койку и поесть, и научил, как подсластить кофе с помощью джема. Почему я это сделал — не знаю. Я даже ни разу не напомнил ему о границе, которую сам же установил. А Кроули по-прежнему молчал — даже не сказал мне чертово «спасибо»!

Я позавтракал и вымыл свою миску еще до того, как он дошел до половины. Ел он страшно медленно, а жевал будто за двоих. (Наверное, в глубине души я уже тогда подозревал, что Кроули — это не один человек, а по крайней мере полтора.) Закончив есть, Кроули поставил свою миску на пол рядом с койкой и уставился на меня. Потом вдруг встал и опять отошел к окну. Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь по этому поводу, но я решил оставить парня в покое.

Но снаружи было пасмурно, шел дождь, и я почувствовал, как настроение у меня падает. В ясный день, часов около двух, нас всегда выводили во двор на часовую прогулку; в непогоду же приходилось гулять в атриуме под балконами, и не час, а всего тридцать минут. Никаких других развлечений режимом предусмотрено не было. Правда, тот, у кого водились деньжата, мог позволить себе покупать в тюремной лавке конфеты, курево или журналы с картинками, но у большинства денег не было или почти не было. Лично у меня оставалось всего двадцать центов, и я всячески себя ограничивал, стараясь растянуть их, чтобы хватило подольше. На свободе у меня не осталось никого, кто мог бы ссудить меня наличностью. К счастью, мне припаяли всего два месяца тюрьмы за один незначительный проступок, о котором и говорить-то не стоит, и при известной экономии этих двадцати центов мне должно было хватить на курево до самого конца.

Как бы там ни было, в дождливые дни у нас можно просто подохнуть со скуки. От нечего делать начинаешь то так, то эдак перекладывать одеяло на койке, стараясь застелить ее покрасивее. Когда это надоедает, можно попытаться найти какую-нибудь интересную тему, чтобы потрепаться с сокамерником. Есть и еще один способ убить время. Обычно, если твоя камера выглядит более или менее нормально, тебе никто слова не скажет, но в нашем блоке — да и во всей тюрьме — камеры так и сияют чистотой, полы отдраенны до белизны, а все хромированные части — краны там, или спинки кроватей — сверкают так, что глазам больно, потому что никаких иных занятий, кроме уборки, все равно нет.

И вот, после того как я битых полтора часа тупо сидел на койке, курил (выкурил я даже больше, чем мог себе позволить) и ломал башку над тем, что бы еще придумать новенького, я так осатанел, что схватил ведерко с водой, щетку и принялся драить пол.

Идея, пришедшая мне в голову, была проста, как все гениальное. Я решил вымыть ровно половину камеры, зная, что, когда в десять тридцать дежурный надзиратель придет проверять санитарное состояние помещений, невымытая половина непременно покажется ему грязной по сравнению с тем участком, который я чуть не языком вылизал. И, по моим расчетам, этого — да еще грязной миски на полу — должно было быть вполне достаточно, чтобы Кроули получил серьезный втык. За себя я не боялся — все надзиратели уже давно знали, какой я чистюля.

Я был почти счастлив, что мне в голову пришла эта светлая мысль, и, не щадя коленей, усердно ползал на карачках, налегая на щетку всем своим весом. Дойдя до середины камеры, я поменял воду и начал сначала, но возле грязной тарелки Кроули остановился. Подняв посудину с пола, я тщательно вымыл ее и убрал. Кроули тем временем перешел на чистую половину камеры, и я продолжил работу с еще большим воодушевлением.

Когда я закончил, пол выглядел идеально. Весь. И не спрашивайте почему…

Убрав щетку и ведро, я присел передохнуть. Сначала я пытался убедить себя в том, что должен испытывать удовлетворение, оттого что утер нос этому ленивому уроду, но очень скоро понял, что никакого удовлетворения я не чувствую. Скорее наоборот. Кроули использовал меня, сделал из меня мальчика на побегушках… Да как он посмел?!

Я поднял голову и посмотрел на него с угрозой, но Кроули молчал, и я остался сидеть. Черт с ним, в конце-то концов! Я просто не буду с ним разговаривать, и это будет моя маленькая месть. Пусть этот бесполезный ублюдок сгниет заживо, если ему так хочется — ни словечка ему не скажу!

Некоторое время спустя я спросил:

— Ты на чем подзалетел?

Кроули вопросительно поднял на меня взгляд.

— За что тебя загребли? — повторил я.

— За бродяжничество.

— За «без средств к существованию», или за «без определенного места жительства»?

— «Без средств».

— И сколько тебе припаяло пугало в черном?

— Я еще не представал перед судьей и не знаю, сколько за это дают.

— Значит, ты ждешь суда?

— Да. Заседание назначено на пятницу, но я должен выйти отсюда раньше. Я рассмеялся.

— У тебя есть адвокат? Сколько ты ему платишь? Но Кроули только покачал головой.

— Послушай, — попытался я ему втолковать. — Ведь ты попал сюда не по жалобе физического лица — округ тебя засадил, округ и будет судить, так что на отзыв обвинения рассчитывать нечего. Какой назначили залог?

— Три сотни.

— У тебя есть три сотни? — уточнил я, и он снова покачал головой.

— Можешь ты достать эти деньги?

— Нет. Никак не могу.

— Ну вот… А говоришь, «должен выйти»!..

— И выйду.

— Выйдешь, только никак не раньше пятницы, а много позже.

— Ф-фу! — Он с такой силой выдохнул воздух, что мне показалось, будто по камере пронесся маленький смерч. — Выйду. До пятницы. Держись рядом со мной, и увидишь…

Я посмотрел на него — на его тонюсенькие ручки и ножки.

— За все сорок два года, что стоит эта тюрьма, отсюда еще никто никогда не убегал. Во мне шесть футов три дюйма, я выжимаю на силомере двести двадцать фунтов, и то я бы не стал пытаться. Сам посуди, какие шансы у тебя…

Но он только снова сказал:

— Держись рядом, и увидишь.

Некоторое время я сидел, раздумывая об услышанном, и мне не верилось, что он это серьезно. Парень едва мог подняться с пола без посторонней помощи; удар у него, наверное, был не сильнее, чем у клопа, а мужества — и того меньше, и все же он собирался рвать когти из нашего милого заведения с его двадцатифутовыми каменными стенами и решетками из закаленной стали. Ну разумеется, я буду держаться поблизости!

— А ты и правда такой тупой, как кажешься? — заметил я. — Во-первых, даже думать о том, чтобы вырваться из нашей бастилии — идиотство. А во-вторых, идиотство линять отсюда не дожидаясь суда, который ничем тебе не грозит. Ну получишь ты свой срок — не больше двух месяцев, кстати, — зато выйдешь отсюда чистеньким.

— Ты не понимаешь, — ответил Кроули, и в его глухом, стонущем голосе мне почудилось странное напряжение. — Я же сказал, что еще только жду суда! Меня не фотографировали, не брали отпечатков пальцев и не осматривали. Если меня приговорят, — а меня обязательно приговорят, если я только предстану перед судом — мне придется пройти медосмотр, а любой врач, даже тюремный коновал, непременно настоит на рентгене, как только увидит это…

Кроули постучал по своей огромной грудной клетке.

— Достаточно им увидеть мои снимки, и мне уже никогда не вырваться…

— А что у тебя за болезнь?

— Это не болезнь. Просто я так… устроен.

— Как — так?

— А так… Не хуже твоего! — неожиданно огрызнулся он, и я заткнулся. Я и правда понял, что лезу не в свое дело, а кроме того, меня потрясла длиннейшая речуга, которую старина Кроули только что задвинул. Я и не знал, что он может говорить так много.

Потом был обед, и Кроули снова получил свою пайку, и опять — с персональной добавкой. Я и сам не понял, с чего это мне вздумалось его подкармливать. Кроули, во всяком случае, ни о чем таком меня не просил. Казалось, его вообще ничто не колышет, хотя любой, кто дожидается суда, должен немного волноваться. Тот, кто задумал побег, должен мандражировать, как цуцик, но не Кроули. Кроули был спокоен, как слон. Он просто тупо сидел на койке и ждал, зато я волновался за двоих.

В два часа лязгнули замки на двери, и я сказал:

— Идем, Кроули, разомнем ноги. Если у тебя есть бабки, можешь купить в лавке книжку или курево.

— Мне и здесь хорошо, — отозвался Кроули. — Кроме того, у меня нет денег. А в лавке продают конфеты?

— Да.

— А у тебя есть деньги?

— Угу. Двадцать центов, но их должно хватить мне на табак на оставшиеся недели. При условии, конечно, что я буду выкуривать не больше двух-трех самокруток в день. У меня нет ни одного лишнего цента, ни для чего… и ни для кого.

— К чертям табак. Принеси четыре шоколадных батончика: два с зефиром, один с кокосом и один — со сливочной помадкой.

* * *

Я только расхохотался ему в лицо и вышел, думая о том, что на этот раз у меня будет для парней забавная история, которая поможет им справиться с хандрой. Но, как ни удивительно, мне не удалось рассказать о Кроули ни одному человеку. Объяснить это я не могу. Только я заговорил с одним из ребят, как его подозвал охранник. Не успел я поздороваться с другим, как он велел мне засохнуть — как я понял, у него было паршивое настроение и ему было не до меня. Один раз я почти начал говорить, да и парень был склонен меня выслушать (это был наш местный стукач), но как только я сказал: «Ты обязательно должен послушать, что за птичку фараоны подсунули ко мне в клетку», — как прозвенел звонок, означавший, что пора возвращаться по камерам, и я едва успел заскочить в лавку, прежде чем продавец опустил жалюзи. Вернувшись на свой ярус, я вручил Кроули его шоколадные батончики, и он спокойно взял их, не сказав ни «да», ни «нет», ни «до свиданья», ни «спасибо».

За несколько часов, что прошли до отбоя, мы едва ли обменялись двумя словами. Лишь один раз Кроули спросил меня, как сделать так, чтобы одно одеяло грело как два. Я показал. Потом я запрыгнул на свою верхнюю койку и сказал:

— Постарайся спать сегодня ночью, о'кей?

— А в чем дело? — спросил Кроули.

— Ты разговариваешь сам с собой во сне.

— Я не разговаривал сам с собой! — возмутился он.

— Не знаю, с кем ты там разговаривал, кореш, но это точно был не я.

— Я разговаривал с моим… братом, — сказал Кроули и засмеялся.

Боже, что это был за смех! Его как будто клещами из него вытаскивали, и он хрипел, и визжал, и закатывался все сильнее и сильнее. И никак не мог остановиться. На мгновение мне даже показалось, что это никакой не смех, и что у Кроули — какой-нибудь припадок, и я свесился с койки, чтобы посмотреть, в чем дело. Лицо Кроули было бледным и напряженным, глаза зажмурены, но самое главное — его рот был закрыт! Я отчетливо видел, что губы его не просто сомкнуты, они были сжаты, но, черт побери, он продолжал смеяться с закрытым ртом! Этот смех шел у него откуда-то изнутри, из его чертовой груди, и я готов поклясться, что ничего подобного я никогда прежде не слышал.

Я просто не мог выносить этот хохот. Я был уверен, что, если Кроули сей секунд не прекратит покатываться, я просто перестану дышать, или мое сердце перестанет биться. Казалось, сама жизнь выходит из меня через поры на коже и превращается в крупные капли пота.

А жуткий смех становился все более высоким и пронзительным, оставаясь при этом таким же громким. И все же каким-то образом я понял, что слышим его только мы с Кроули, и никто больше. Скоро он сделался таким высоким, что я перестал его слышать, но я все равно знал, что он продолжает звучать, и знал, когда он оборвался. Зубы у меня ныли — с такой силой я их стискивал все это время. Потом я отключился, и мой обморок, видимо, перешел в сон; во всяком случае я не помню ни как погас в девять часов свет, ни как надзиратели проверяли, все ли заключенные лежат по своим койкам.

Мне не раз случалось бывать в жестоких переделках, и я хорошо знаю, как чувствует себя человек после нокаута. Когда я очнулся после своего странного обморока, все было по другому, так что я, наверное, действительно немного поспал. Как бы там ни было, когда я открыл глаза, было часа три-четыре, и рассветом еще даже не пахло. В окно я видел тощенький серпик луны, которая болталась над старыми стенами тюрьмы и указывала белесым пальцем на нас — на меня и на Кроули.

Несколько минут я не двигался. Потом до меня донесся какой-то тихий звук. Кроули с кем-то разговаривал. И этот кто-то ему отвечал!

* * *

Кроули говорил что-то насчет денег. — Нам просто необходимо раздобыть денег, Баб. Черт, ну и положеньице!.. Мы-то думали, они нам не понадобятся, потому что мы и так могли получить все, что нам нужно, а теперь видишь, что получилось? Этот коп привязался к нам просто потому, что я мало похож на победителя конкурса красоты, а в результате мы оказались здесь. И теперь нам надо как-то отсюда выбираться. Да, я знаю, мы сумеем сделать это, но деньги нам все равно понадобятся, чтобы впредь подобное не повторялось. Ты ведь сможешь что-нибудь придумать, правда, Баб?

Потом я услышал ответ. Это был тот же скрипучий, визгливый голос, который несколько часов назад так жутко смеялся, и он не принадлежал Кроули — в этом я готов был поклясться.

Но ведь этого не могло быть! Одна камера — два заключенных, одна койка один человек — этот закон я очень хорошо знал, и все же я ясно слышал разговор двух человек, хотя сам не произносил ни слова! Ей-богу, от всего этого мои мозги начинали подпрыгивать и шкворчать словно яичница в большом количестве раскаленного масла.

— О, конечно! — визгнул внизу чужой голос. — Деньги можно достать без проблем. Надо только действовать с головой, а не так, как мы, Кроули, хи-хи-хи!

Тут они захихикали, а мне показалось, что кровь замерзает у меня в жилах. Я не смел даже пальцем пошевельнуть из боязни, что мои вены лопнут, как стеклянные. Между тем голос продолжал:

— Кстати, насчет побега… Ты знаешь, как именно мы должны действовать?

— Да, — отозвался Кроули. — Эх, Баб, что бы я без тебя делал! Что за башка у тебя, что за мозги!..

— Без меня ты пропадешь ни за понюх табаку, — ответил голос. — Ги-ги-ги! И не вздумай даже пытаться от меня отделаться — увидишь, что будет!»

Я глубоко вздохнул и, бесшумно приподнявшись, свесил голову вниз, стараясь разглядеть, что творится на нижней койке.

Ничего подобного я в жизни не видел! И еще никогда не испытывал такого потрясения и такого страха. После этого меня смело можно было списывать в расход, потому что каждый человек живет на земле ради одной единственной минуты, порой — ради одного мига. Как, например, тот старенький доктор, который выкинул в пикете квинту [10]. Ничего подобного он никогда раньше не делал, и никогда ничего подобного с ним больше не случалось, но с этого момента он был конченым человеком.

Или взять детектива из книжки, который расследует преступление. Там тоже все завязано на одном: кто преступник? И как только фараон это узнает — все. Книгу можно хоть выбросить.

Так и я… Со мной было кончено в тот самый момент, когда я увидел брата Кроули. Это была кульминация моей жизни.

Да, это был его брат. Они были близнецами наподобие сиамских, только один из них был большим, а другой — маленьким, как младенец. Я видел только его голову и хилый торс, потому что он рос прямо из огромной груди Кроули, словно специально созданной для того, чтобы малыш прятался внутри. Она охватывала его со всех сторон, открываясь и закрываясь наподобие сундука или раковины моллюска. О, Боже!..

Я, кажется, сказал, что он был похож на младенца? Я имел в виду только размеры, кроме которых в нем не было от ребенка абсолютно ничего. Голова Кроули-младшего поросла густой курчавой щетиной; лицо было длинным и худым, с тяжелыми, гладкими веками; кожа казалась очень темной, а в уголках рта торчали маленькие, изогнутые клыки — два сверху, два снизу. Уши у него были слегка заостренными, хотя это могло мне просто показаться.

Но самое главное — эта тварь обладала собственным разумом и была порочной до мозга костей. Я имею в виду — по-настоящему порочной. Передо мной был преступный мозг Кроули, в то время как сам он был для этой твари просто вьючной лошадкой. Кроули переносил это маленькое чудовище с места на место и делал все, что бы оно ни захотело. Он безоговорочно подчинялся этому своему, с позволения сказать, брату, и не только он. Эта тварь способна была подчинить своей воле кого угодно! Например — меня. Мои табачные деньги, мытье полов в камере, моя забота о том, чтобы Кроули как следует питался, — все это сделал его маленький близнец, не я. Я был здесь совершенно ни при чем. Еще никто никогда не помыкал мною с такой легкостью!

Потом тварь увидела меня. Запрокинув назад свою уродливую голову, она визгливо расхохоталась, указала на меня своей высохшей, как у старика, лапкой и пропищала:

— Эй ты! Спать! Живо'…

И я починился.

Я и сам не знаю, как все произошло. Бог свидетель — я совершенно не помню, что я делал с этой минуты и до двух часов дня. Если бы я проспал подъем, надзиратели мигом сволокли бы меня в карцер, но я не спал — я просто ничего не помню. Должно быть, братья Кроули как-то меня загипнотизировали или одурманили. Как бы там ни было, я не только встал по сигналу побудки, но сумел одеться и даже умыться. Наверняка я позавтракал и, готов спорить, что и в этот раз Кроули не пришлось мыть за собой посуду.

Первое, что я помню, это щелчок замка на двери камеры. Я стоял прямо перед ней, а Кроули подошел сзади, так что спиной я чувствовал взгляд всех его четырех глаз.

Потом он сказал:

— Ну, что стоишь? Выходи…

— Ты что-то со мной сделал, — ответил я. — Что?..

— Вперед.

Это было все, что он сказал.

Мы вместе вышли из камеры, прошли по балкону и спустились по двум железным лестницам на площадку первого этажа. Не успели мы пройти и десяти шагов, как Кроули шепнул:

— Действуй!..

Я был словно начинен зарядом сильнейшего взрывчатого вещества. Порох был насыпан на полку, капсюль — вставлен, и, когда меня ужалил боек его голоса, я взорвался. Передо мной были двое охранников. Я схватил их за шеи и так стукнул головами друг об друга, что их черепа вмялись, как картонные. Потом я заорал и, круто развернувшись, ринулся обратно по лестнице, то вопя, то хохоча.

Заключенные бросились врассыпную. На первой площадке на меня прыгнул охранник, но я схватил его поперек пояса и, вскинув на плечо, понесся дальше.

Позади меня раздался выстрел, другой. Две пули с чавканьем впились в тело охранника, который висел у меня на плече. Он вскрикнул и схватился за перила, но я рванулся и услышал, как хрустнуло его запястье. В следующий момент тело обмякло, и я швырнул его через ограждение, угодив в другого охранника, который целился в меня снизу.

От неожиданности охранник выпалил почти наугад, и пуля, срикошетировав от железных ступенек, угодила в рот одному из заключенных второго яруса. Как он вопил!.. Но я кричал гораздо громче.

В три прыжка я добрался до третьего яруса и принялся кругами носиться по балкону, гримасничая, хихикая и бормоча какую-то бессмыслицу. Потом остановился, перелез через ограждение и уселся на перилах, беспечно болтая ногами над пустотой.

Двое надзирателей открыли по мне ураганный огонь, но стреляли они паршиво, поскольку из двенадцати пуль в меня попали только три. Меня это так возмутило, что я встал на нижнюю перекладину ограждения, уперся коленями в верхнюю и, размахивая освободившимися руками, принялся выкрикивать оскорбления, которые вылетали из моего рта вместе с кровью.

Между тем надзиратели, сгонявшие оказавшихся на нижних ярусах заключенных в камеры — по шесть-восемь человек в каждую, неожиданно расступились, словно придворные, уступая дорогу его величеству человеку с автоматом.

И его автомат спел для меня. Это была серенада для одинокого титана на балконе — серенада, исполненная седым менестрелем на волшебной дудочке, певшей удивительно глубоким и проникновенным голосом. И я не смог устоять перед этой чарующей музыкой и поспешил ей навстречу, то переворачиваясь в воздухе, то громко хохоча, то кашляя, то рыдая на лету.

Вы ведь все смотрели только на меня, плоскостопые болваны? Вы схватили свои пистолетики и бросились ко мне от всех дверей, из всех комнат, из всех кабинетов и казарм? И, конечно, вы оставили двери открытыми, не так ли?..

Теперь Кроули на свободе. Он торопиться не станет. Кроули умеет подчинять себе людей, где бы ни находился. Он всегда найдет себе других помощников таких, как я.

Взгляните на меня… Я выполнил за него всю работу. Я чуть не погиб из-за него, а Кроули даже не сказал мне «спасибо»…

ТАЙНА ПЛАНЕТЫ АРТНА

Короткие жесткие волосы Слимми Коба походили на проволоку. Да и сам он казался сделанным из проволоки, такой же маленький и жесткий. Его водянисто-голубые глаза, превратившиеся в узкие щелочки, и тонкогубый рот отчетливо выделялись на смуглом лице. Палец его лежал на спусковом крючке тупоносого пистолета.

— Пиф-паф! — выкрикнул он. Его напарник втянул бычью шею в плечи. Этого-то он и боялся.

Его пальцы замерли над приборной доской.

— Убрал бы ты эту игрушку подальше, — попросил он.

— Э, нет, — проговорил Слимми и осторожно провел холодным дулом пистолета по безволосому затылку Белла Белью. — Больно мне хочется разрядить его. И ты мне представишь такую возможность, если только не уберешься отсюда и не дашь мне посадить корабль. Я не шучу, сынок.

Белл напряженно улыбнулся, подался вперед и рванул на себя два рычага одновременно. Гравитационная панель под ногами Слимми отключилась, а та, что располагалась на потолке, потянула человека вверх. Слимми завис в воздухе, и ему, как рассерженному котенку, оставалось только фыркать и отплевываться. И все же пистолета он не выпустил, а отвел руку в сторону и спустил курок. Струя густой белой жидкости ударила в лысый череп грузного Белла. Чертыхаясь, Белл вытер рукавом лицо, вслепую нашарил нужные переключатели на приборной доске, и Слимми рухнул на пол. Мясистые пальцы Белла сомкнулись на его горле.

— Какого черта я пытался отравить тебя, когда проще было пристрелить, прохрипел Слимми.

Он еще издал какой-то чавкающий звук, после чего его тонкие губы сомкнулись, а глаза выкатились из орбит.

Внизу, на залитой ярким светом пустынной планете Артна, трое обнаженных марсиан, не отрываясь, глядели на экран телеприемника, на котором перед их взором разворачивались события, происходящие в кабине серебристого космического корабля землян. Их строгие математические умы старались постичь логику поведения людей. Вскоре экран телеприемника погас, так как корабль чуть изменил курс и вышел из поля зрения следящего устройства. Один из марсиан склонился над прибором, и над планетой зазвучали высокие, невыразительные голоса.

— Как обычно, они непредсказуемы, — заявил один марсианин.

Он четко и правильно выговаривал все слова, но его речь была абсолютно лишена какой-либо интонации. Язык марсиан всегда так звучит: марсиане невосприимчивы к изменениям тембра.

— Это непостижимо, — откликнулся другой марсианин. — Два землянина прилетели на эту планету издалека, из Солнечной системы, во время полета, надо полагать, не ссорились, а в последний день вдруг без видимых причин решили убить друг друга.

— По крайней мере мы, — сказал первый, — установили, с какой целью они прибыли сюда.

— Точно. И я не сомневаюсь, что успеха они не добьются.

— Если так, их миссия ничем не будет отличаться от нашей. Артнейцы как будто не настроены враждебно, но ревниво оберегают свои секреты. Так или иначе, я считаю полезным избавиться от землян. Мы от их присутствия ничего не выиграем.

— Я голосую против, — вмешался в разговор третий марсианин. Все это время он тщетно старался разглядеть хоть что-нибудь на экране телеприемника. (Кстати, местоимение «он» применительно к марсианам употребляется условно. На самом деле все марсиане являются особями женского пола; размножаются они партеногенетически, то есть без оплодотворения яйцеклеток. Периодически они поглощают друг друга, и таким образом достигается некоторое разнообразие свойств отдельных особей.) — Как бы ни был несовершенен и примитивен мыслительный процесс на Земле, ее обитатели достигли определенного уровня развития цивилизации. Учитывая ненадежность их разумов, лишенных полноценной логики, мы можем заключить, что они обладают необъяснимой для нас властью над законами случая. Если это так, то они, вполне возможно, смогут выяснить, почему на Артне процесс получения урана-235 дешев настолько, что артнейцы способны полностью захватить марсианский и земной рынки ядерного топлива.

— В этом есть резон, — согласился первый марсианин. Нужно отметить, что в его словах заключался высочайший комплимент из всех, мыслимых на Марсе. — Мы не в состоянии разгадать тайну Артны самостоятельно, а это значит, что следует предоставить выполнение этой задачи другим.

С этими словами он взглянул на экран телеприемника, но ничего, кроме серебристого силуэта корабля землян, не увидел. Корабль скрылся за горизонтом, оказавшись вне зоны досягаемости марсианского телеглаза.

* * *

Когда загорелые щеки Слимми посинели, Белл отпустил его горло, двумя пальцами закрутил ему ухо и пару раз стукнул затылком о приборную доску. Этого оказалось достаточно, чтобы пистолет упал на пол. Довольный Белл уселся на грудь товарища. Тот сразу захрипел:

— Слезь! Я задохнусь под твоей тушей. Белл взял его за подбородок и еще раз ударил затылком о панель.

— Хватит. Хорош. Я сдаюсь. Что теперь?

— Чем ты зарядил пистолет? — спросил его Белл.

— Стеарат цинка плюс соли каких-то жирных кислот, плюс аш-два-о, объяснил Слимми. — Я думал, тебе понравится.

— Мыльный раствор, — кивнул Белл. — Мыло в твоих руках! Верится с трудом. Ладно, малыш, хватит играть в игрушки. — Кряхтя, он слез со Слимми. — Пора начинать работать. И вообще мы уже за горизонтом. Им за нами уже не подсмотреть.

Слимми с трудом поднялся на ноги и тряхнул головой, словно желая убедиться, что она еще на месте.

— Значит, мы на Артне, — сказал он. — И что мы тут будем делать?

— Сядем как можно ближе к перерабатывающему заводу и постараемся выяснить, какие там применяются уловки для производства урана-235 из урана-238.

— А ты веришь, что они освоили это производство?

— Иначе быть не может. Сначала я думал, что здесь есть залежи. Ничего подобного. Здешняя атмосфера очень похожа на земную, разве что в воздухе чуть больше неона и ксенона и несколько меньше азота. И воды тут достаточно, а ты не хуже меня знаешь, что двести тридцать пятый не может залегать там, где имеется вода.

— Все-таки я не могу понять, почему производство ядерного топлива здесь так дешево, — вздохнул Слимми. — Урана на Артне не на много больше, чем на Земле, и даже меньше, чем на Марсе. Соотношение между 238-м и 235-м, как и у нас, 140 к 1. — Он внезапно стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Черт возьми, разобраться надо.

Надо заметить, что последние слова были исполнены глубокого смысла. И Коб, и Белью, несмотря на склонность к грубоватым шуточкам, отлично представляли себе значимость своей миссии.

Вопрос о ядерном топливе возник почти пятьсот лет назад, в те злосчастные дни, когда люди Земли пустились в космос на поиски древних и мудрых цивилизаций. На Юпитере земляне обнаружили лишь то немногое, что осталось от вымершей расы титанов; съемки обширных участков, окутанных испарениями болот Венеры, не принесли ничего. Зато на Марсе первопроходцы космоса открыли чудесный источник энергии, который казался неиссякаемым. Обитатели Марса не чинили землянам никаких препятствий в их путешествиях на красную планету. В частности, людям стало известно о поразительно больших запасах чистого урана-235. Правда, марсиане не допустили земных исследователей на завод по производству этого бесценного вещества, но Землю тогда не волновали технологические секреты Марса. Важно было то, что люди сочли более выгодным приобретать дешевую марсианскую энергию, нежели производить свою. Земные атомные электростанции закрылись за ненадобностью.

Да, конечно, кое-какие условия, не слишком значительные, марсиане поставили. Так к Марсу перешел контроль над некоторыми природными ресурсами Земли, землянам было запрещено продолжать научные исследования в некоторых направлениях, печатать определенные книги, путешествовать в кое-какие области космоса… Ограничения неизменно формулировались вежливо, но твердо. Время от времени отдельные горячие головы на Земле бунтовали против растущего влияния Марса, но они всегда оставались в меньшинстве, и их быстро ставили на место благоразумные соотечественники, наслаждавшиеся всеми преимуществами положения сытых рабов. В душах подавляющего большинства людей самый горячий отклик находили слова Хайата Гроува, воспитанного марсианами вождя человечества: «Наша энергетика, промышленность, транспорт существуют лишь благодаря Марсу. Мир на Земле, хлеб наш насущный, прогресс цивилизации — всем этим мы обязаны Марсу. Марс — это сердце Вселенной!»

Население Земли вдесятеро превосходило марсианское, зато марсиане жили в восемь раз дольше землян. Преимущество было на стороне Марса. Завоевание Земли оказалось бескровным. Не было войны миров, не было тяжело вооруженных космических флотилий. Имела место лишь дешевая электроэнергия, приходившая в каждый дом, и нескудеющая рука «Старшего брата» Земли. С каждым следующим поколением человечество попадало все в большую зависимость от красной планеты, незаметно опутывавшей землян прочной сетью. Настала новая эра истории Земли, эра спокойствия, благополучия и покорности.

Люди по-разному относились к происходящему. Одних сложившееся положение вещей устраивало. Других оно не устраивало вовсе, но никакого выхода они предложить не могли. Кое-кто активно искал выход; такие незаметно умирали. Но большинство было довольно жизнью. Дети с колыбели получали заботу и ласку; вырастая, они не знали, что такое безработица. Жить стало удобно. Некоторым даже удавалось жениться и воспитывать детей — если не возражал Марс. И женатым, и холостым было хорошо. Старики, неспособные приносить пользу, просили милостыню, и люди помоложе давали ее щедрой рукой — ведь в человечестве царило изобилие. А после смерти человек непременно попадал в крематорий. Так к чему было задумываться, люди или марсиане правят миром?

Людям внушалось, что царство человека было царством хаоса. В новое время убийства, кражи, прочие преступления прекратились. Жить стало лучше, никому не хотелось глубоко задумываться о новом порядке. На Земле не стало амбиций, гордыни, свободы — так тоже лучше. Марсианам. Расцвет Марса был достигнут за счет Земли.

Однако во все времена были на Земле недовольные. Они читали запрещенные книги, занимались запрещенными науками. По большей части такие люди умирали прежде, чем им удавалось расширить пределы запретного знания. Но кому-то удавалось продвинуться в поисках ответов на опасные вопросы, и за несколько столетий кое-что пытливым умам стало известно.

У Земли есть душа, и люди должны воскресить ее. Марс — повелитель, но он же — раб. Он, как и Земля, порабощен дешевой энергией. За тысячу лет до того, как первые неуклюжие земные летательные аппараты достигли поверхности Марса, на красной планете существовали заводы, на которых уран-238 перерабатывался в уран-235. Однако в один прекрасный день в Великой долине, в окрестностях города Ланамарн, был обнаружен загадочный объект. Никто не знал, откуда он появился. Он представлял собой цилиндр не совсем правильной формы, а внутри находились сделанные из твердого сплава шары, кубы, плоские треугольники и квадраты. На каждом предмете помещался определенный символ. Марсианские ученые проводили эксперименты с этими предметами, высказывали различные смелые предположения и в конце концов поместили внутрь цилиндра другие предметы и завинтили крышку. Раздался пронзительный свист; открыв цилиндр вновь, марсиане обнаружили внутри новые предметы, также отмеченные символами. При этом предметы, положенные туда марсианами, исчезли.

После долгой и упорной работы по расшифровке рисуночных символов ученые разгадали тайну посланца из космоса. Выяснилось, что цилиндр был изготовлен обитателями Артны, планеты, принадлежащей системе Проциона, и доставлен на Марс при помощи вероятностного потока. Механизм транспортировки остался недоступен даже интеллекту марсиан. Понятно было лишь, что в его основе лежит принцип неуничтожимое(tm) материи: если часть вещества уничтожается в одной части космоса, то она непременно должна возникнуть в другой, причем в тот же самый момент времени. Следовательно, транспортировка вещества осуществляется мгновенно.

Артнейцы обратились к марсианам с любопытным предложением. Оказывается, им крайне необходим бор, запасы которого в изобилии имеются на Марсе, о чем артнейцам стало известно благодаря телеспектрограммам Марса, и они готовы снабдить марсиан каким-либо другим товаром. Марсиане отправили на Артну образчик урана-238 и спросили, в состоянии ли артнейцы синтезировать 235-й изотоп. Артнейцы исполнили заказ и предложили открыть в Великой долине завод по переработке урана. Предложение было принято. На завод доставлялся уран-238, переправлялся на Артну, а взамен Марс получал чистый уран-235.

Марсианские заводы по переработке урана закрылись, и Марс перешел на артнейское ядерное топливо. Пока это топливо было дешевым, Марс немало выигрывал на заключенной сделке, но Артна быстро осознала выгоды своего положения монополиста на энергетическом рынке и взвинтила цены. Стоимость урана-235 поддерживалась на таком уровне, чтобы возобновление работы марсианских заводов по переработке урана оставалось нерентабельным. Через некоторое время запасы бора и урана на Марсе истощились. Артнейцам же требовался бор и только бор. Экономика Марса оказалась на грани краха, но тут, к счастью для марсиан, наладились их контакты с Землей. Марс получил доступ к земным природным ресурсам, и дела его вновь пошли в гору. Земляне добывали для марсианских хозяев бор, а утроба гигантского уранового «завода» в Великой долине поглощала земной уран-238.

Все это стало известно благодаря самоотверженным усилиям немногочисленных землян-одиночек, трудившихся втайне от марсиан. На протяжении двух столетий земляне девять раз предпринимали попытки снарядить экспедиции к Проциону. Неназойливые, но трудолюбивые марсианские наблюдатели обнаружили восемь из девяти бригад, и земные ученые и инженеры, работавшие над строительством космических кораблей, были либо уничтожены, либо отправлены на добычу урановой руды. Но девятому кораблю удалось стартовать, хотя даже сами противники владычества Марса на Земле не верили в успех. Разумеется, марсиане не стали бы давать добро на создание корабля, способного в разумные сроки достичь Проциона. Просто марсианские наблюдатели сплоховали.

А может быть, марсиане намеренно не стали мешать людям. Может быть, они сочли вероятным, что люди сумеют раскрыть тайну производства дешевого урана-235 на Артне. Самим марсианам оказалось не под силу разгадать артнейский секрет. Даже сейчас, имея в своем распоряжении все богатства Земли, Марс был бы рад сбросить бремя зависимости от артнейского ядерного топлива. Марсиане не забыли, как однажды предприняли попытку послать на Артну людей вместо очередной партии бора. В ответ они получили мертвое тело (шесть ног, длина туловища — два фута) артнейца и письменную благодарность за присылку трупов! В письме сообщалось, что вероятностный поток, к сожалению, не может переносить живую материю. Артнейцы также выражали озабоченность по поводу некоторой задержки с поставкой бора.

Обо всем этом думал Белл Белью, глядя в иллюминатор на поверхность Артны. Путешествие было долгим, оно заняло около трех лет, несмотря на использование похищенного на одном из марсианских заводов искривителя пространства. Но со Слимми Кобом ему было хорошо, хотя тот и имел склонность к эксцентричным шуткам. Из числа ряда претендентов именно Белл и Слимми попали в состав экипажа благодаря веселому характеру. Дело было в том, что у марсиан совершенно отсутствует чувство юмора, и чем менее марсиане будут понимать землян, тем лучше.

— Видишь? — прервал затянувшееся молчание Слимми.

Взгляд Белла обратился туда, куда указывал палец коротышки. С некоторым трудом Белл разглядел приземистый силуэт спрятанного в укрытии марсианского космического модуля.

— Вижу, Слимми, и меня это мало беспокоит. Я ожидал, что они будут здесь.

— Как так?

— Я же говорил тебе: не верю, что нам удалось стартовать только по счастливой случайности. Наверняка марсиане выпустили нас.

— Ну да. — В голосе Слимми не чувствовалось уверенности. — Марсиане же всегда выпускают нас туда, куда нам хочется и когда нам хочется. Сотри пену с виска, а то кажется, что у тебя вытекли мозги.

Белл отвесил товарищу дружескую оплеуху, в результате которой тот отлетел к противоположной стенке, а сам вернулся к приборной доске.

— Когда увидишь что-нибудь наподобие уранового завода, скажи мне, распорядился он. — Наверное, с завода мы и начнем.

Размером Артна немного превосходила Землю. Рельеф здесь был ровный. На всей планете не был ни одной горной цепи. Настоящих равнин, впрочем, тоже не было; вся поверхность планеты была покрыта невысокими холмами. Почва здесь была в основном песчаная, растительность крайне скудная. Растениеводства артнейцы, чей обмен веществ был основан на переработке руды, не знали.

Примерно через два часа Слимми кашлянул, покинул свой наблюдательный пост и включил экран дальнего обзора.

— Думаю, это он, кэп.

Белл вгляделся в очертания массивных построек.

— Снимаю шляпу перед этими марсианами, — пробормотал он. — Конечно, свой завод они построили по образу и подобию этого.

— Не совсем, — возразил Слимми. — Смотри-ка… Что это?

— Что-то вроде барака, — отозвался Белл. — Цельное здание, высота не больше трех футов, а площадь… Десять квадратных миль.

Загудел предупредительный сигнал, и все лампочки на приборной доске на мгновение вспыхнули.

— Вибрация, — отметил про себя Белл и передвинул одну из рукояток.

Корабль так резко пошел вниз, что у Слимми хрустнуло в коленях. Приборы сообщили космонавтам, что над плоской крышей барака расположен защитный купол полукруглой формы, выполненный из жесткого излучения.

— Что за излучение? — удивился Слимми.

— Не знаю. Давай садиться, а там будет видно. Корабль облетел строение на безопасном расстоянии и совершил посадку примерно в сотне ярдов от невидимого края силового поля.

— Воздух нормальный? — спросил Белл.

— Ага. Как у нас. И температура летняя. Ну, идем гулять?

Из корабля космонавты выбрались через герметичный промежуточный отсек. В воздухе планеты как будто никаких вредных примесей нет, но если они, паче чаяния, там имеются, было бы разумно не допустить их проникновения внутрь корабля. Бросив взгляд в сторону зарослей примечательного растения, отдаленно напоминавшего карликовый дуб, друзья двинулись в сторону «заводского корпуса». Оба ловили себя на мысли, что чувствуют себя, словно школьники в первый день каникул. Они ведь провели взаперти три долгих года! Слимми даже пожаловался, что ноги его не особенно слушаются, так как слишком долго не проходили по прямой больше двадцати футов.

Земляне поднялись на пригорок и остановились, разглядывая строение. С этого места его не очень-то хорошо было видно. И никаких признаков жизни вокруг.

— Интересно, почему песок не проникает через барьер? — полюбопытствовал Слимми.

— Сейчас проверим, — сказал Белл и посмотрел туда, где должен был быть невидимый край силового барьера. Внутри купола воздух, очевидно, был совершенно неподвижен, тогда как снаружи дул ветерок, и песчаные барханы слегка шевелились. — Глянь туда. Если я не сошел с ума, это и есть граница силового поля.

Он сделал шаг вперед и швырнул в сторону барьера горсть песка. Песчинки долетели до силовой линии и — исчезли. Слимми повторил операцию, после чего со вздохом заметил:

— Надо полагать, артнейцам не хочется, чтобы кто-нибудь заглянул внутрь.

— Что-то в этом роде, — согласился Белл. — Смотри!

Одна из песчаных дюн неподалеку вдруг дернулась и поползла на шести тоненьких ножках в сторону барьера. Она проскользнула между путешественниками, успешно пересекла линию и затрусила к зданию, около которого задрала жесткий хвост и быстро ушла в песок.

— Что это такое? — ахнул Слимми.

— Артнеец, насколько я понимаю.

— Бр-р, гадость какая, — проворчал Слимми. — Кстати, Белл, по-моему, силовое поле не доставляет этим тварям неудобств.

— Я это тоже заметил. По-видимому, барьер воздвигнут исключительно ради таких, как мы с тобой. Может быть, и ради наших друзей с Марса.

На обратном пути к кораблю Слимми задумчиво проговорил:

— Похоже, мы получили доказательство истинности гипотезы Лэйдло. Если тебя это, конечно, занимает.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Разве это не само собой разумеется? Лэйдло предполагал, что обитатели всех планет Солнечной системы происходят от общего предка, просто они проделали разный эволюционный путь. У всех схожие процессы обмена веществ. Ты сам знаешь, что на Марсе, на Земле, на Венере живут двуногие существа, чьи организмы состоят по большей части из углеродных соединений. Такими же были и гиганты с Юпитера, мир их праху. Силовой барьер непроницаем для органических молекулярных структур. По-видимому, подобный же химический состав имеет здесь и песок. Артнейцы состоят из соединений другого типа. Надо будет как-нибудь поймать одного такого и поглядеть, что у него внутри.

— Наверное, ты прав насчет гипотезы Лэйдло. Но меня, если честно, сейчас больше интересует, что внутри этого барака. Если наши догадки насчет барьера правильны, значит, артнейцы не хотят, чтобы жители Солнечной системы здесь кое-что увидели. Уж не это ли главный корпус уранового завода?

Глаза Слимми вспыхнули.

— Уранового завода? Но тут есть передатчик вероятностного потока, а он экранирован от воздействия как марсиан, так и землян.

— Да уж. — Толстый палец Белла почесал за ухом. — Задачка, малыш. Стоило пролететь чуть не десять световых лет и оказаться перед зданием в стиле модерн, охраняемого силовым полем. Я скорее ожидал увидеть что-нибудь типа города, какие-нибудь машины…

— Скверное дело, — сказал Слимми. — Хорошо, давай прикинем, на что нам могут пригодиться наши мозги. Они иногда заводят дальше, чем ноги. Пойдем посмотрим на наших марсиан. Судя по всему, они здесь крутятся довольно давно.

— Берешь быка за рога? — усмехнулся Белл. — Лично я всю жизнь мечтаю как-нибудь поймать марсианина, чтобы выколоть его косые глаза! Ладно, парень, пошли. Может, нам улыбнется удача.

— Если я хоть что-нибудь понимаю в марсианах, — усмехнулся Слимми, — они должны сейчас рыскать возле нашего корабля.

Так и оказалось.

Они рыскали вблизи двери промежуточного отсека. Их было трое. Тела их дрожали (что вообще-то нехарактерно для марсианской расы), и три пары глаз косили (по марсианскому обыкновению) в сторону приближающихся землян. Разумеется, они давно уже ощутили колебания, производимые сердцебиением людей, и тем не менее не скрылись, что означало их готовность к контакту.

— Привет, ребята, — просто сказал Слимми, как бы невзначай дотронувшись до рукоятки атомного пистолета, чтобы убедиться — на всякий случай — что ему будет нетрудно извлечь оружие из кобуры.

— Что вы здесь делаете? — проскрипел тот марсианин, что стоял справа.

— Двигали надыбать хорошего дьюджо, — немедленно отозвался Слимми.

Он овладел искусством так называемого «птичьего языка» еще в ранней юности.

— Вот именно, — подтвердил Белл, угадав тактику товарища. — Мы собирались наполнить альтибоб, и только мы джеллинули — бац! — оказались тут.

Марсиане долго и недоверчиво смотрели на них, после чего один из них сказал:

— Вы говорите не правду.

— Мы не лжем, — притворно-равнодушно возразил Белл.

Да здравствует точность выражений! Жители Марса все, что не является ложью, считают правдой, и наоборот. Их собственный язык основан отчасти на звуковых колебаниях, отчасти на телепатии. Последнее утверждение Белла было истинным, и марсиане знали об этом наверняка. Потому-то они и поверили Беллу. Что же касается предыдущих фраз, то марсиане просто не приняли их в расчет. Ни один уважающий себя марсианин ни за что не признается, что не понимает, о чем говорит человек с Земли.

Мозги марсиан еще обрабатывали полученную информацию, когда Слимми предпринял попытку перехватить инициативу:

— А вы что тут делаете?

Марсиане немедленно приняли угрожающий вид.

— Здесь не вы задаете вопросы, — сказал один из них.

— Ой, сынок, зачем же ты с нами так, — протянул Беля. — По-моему, вы, которые с Марса, всегда говорили нам, что Марс забирает только то, что ему принадлежит по праву, и не желает Земле ничего дурного.

— Ну да! — охотно подтвердил Слимми, причем голос его звучал откровенно издевательски. Но для марсиан «ну да» означает всего лишь «да» — даже на планете Артна. — Так почему же вы так с нами разговариваете? Вы здесь находитесь с той же целью, что и мы. Так почему бы нам не заключить соглашение?

— Так зайдите же к нам! — подхватил Белл. Белл Белью понимал, что с точки зрения стратегии поворачиваться к противнику спиной не стоит, однако с точки зрения дипломатии… К тому же он сообразил, что Слимми Коб лучше других в Солнечной системе ориентируется в боевой обстановке.

Слимми подошел к дверце промежуточного отсека и распахнул ее. Кстати, он умудрился не повернуться спиной к марсианским братьям — чтобы не прерывать диалога.

— Заходите, — кивнул он. — Может, протянем друг другу руки? Давайте сначала добудем информацию, а уж потом решим, что с ней делать.

Три пары глаз мгновенно обменялись мнениями, и трое марсиан вошли в серебристый космический корабль.

Минуту спустя они сидели рядышком, потягивая через соломинки легендарную кока-колу, производимую только на Земле. Позы их излучали дружелюбие.

Путешественники с Земли давно заметили, что все они разного роста. Поскольку земляне в принципе не могут произнести марсианские имена, содержащие телепатическую составляющую, Слимми прозвал новых знакомцев на свой лад: Гулливер, Наш Парень и Лилипут.

— Выпейте еще по коле, — радушно предложил Белл.

Наш Парень тут же подставил ему пустую флягу. Белью метнул быстрый взгляд на Слимми, и тот кивнул. Обоим землянам было известно, какое действие производил данный напиток на марсиан. Опьянением такое состояние назвать было нельзя. Под воздействием колы марсианин постепенно терял способность двигаться и начинал быстрее соображать. Выпив известное количество колы, любой марсианин становился гением и лежал пластом. Белл решил напоить марсиан только затем, чтобы сделать их на какое-то время пассивными; нелепо было бы надеяться обмануть пьяного марсианина.

Марсиане приняли предложенный им напиток. С их стороны это было жестом доброй воли, трубкой мира, выкуренной за счет землян; Марс давно научился действовать за счет Земли.

Когда кожа гостей начала приобретать бледно-голубой оттенок, Слимми принялся их обрабатывать.

— Ребята, — провозгласил он, — для нас нет смысла резать друг другу глотки. Вы наверняка догадались, для чего мы здесь. Мы знаем, что двести тридцать пятый, поставляемый на Землю, производится не на Марсе. Он производится на Артне, а точнее, в этом низком здании, что содержится под защитой силового поля. Мы желаем узнать, каким образом получен изотоп и возможно ли применить данный технологический процесс в Солнечной системе!

— И при чем тут мы? — насторожился Лилипут.

— Если позволите, на этот вопрос отвечу я, — вступил в разговор Белью. Вам хотелось бы знать, как много известно нам. Это естественно. Нам известно, что значительная часть экономики как Марса, так и Земли ориентирована на добычу бора, необходимого для обмена на дешевый артнейский уран-235. Нам известно, что влады… что первенство Марса в Солнечной системе в полной мере может быть обеспечено в том и только в том случае, если Марс овладеет здешней технологией, поскольку все признаки говорят о том, что артнейцам переработка урана не стоит практически ничего. Нам известно, что три года назад, когда наш корабль покинул пределы Солнечной системы, марсианским властям сущность артнейского процесса переработки была неведома. Неведома она вам и сейчас, поскольку иначе вам нечего было бы здесь делать.

Гулливер прервал Белла вопросом:

— Для чего вам нужно овладеть технологией?

— Я мог бы сказать, что Земля намерена отплатить Марсу добром за добро, с легкой усмешкой сказал Слимми. — Или я мог бы сказать, что наша любознательность является нашим личным делом. Но я не стану ничего утверждать. Ваш изощренный разум вполне в состоянии найти правильный ответ на поставленный вопрос.

Взгляды косых глаз марсиан скрестились, и молчаливый обмен мнениями продолжался несколько секунд. Выйдя наконец из прострации, Гулливер сказал:

— У нас имеется кое-какая информация. Что мы выиграем, если поделимся ею с вами? Настала очередь Белла отвечать.

— Мы не знаем, как долго вы находитесь на этой планете, но мы уверены, что до сих пор вы не вышли на правильный путь. Предположим, мы воспользуемся добытой вами информацией. Найдем ли мы ответ? Не знаю. Если да — прекрасно. Если нет — что вы теряете?

— Мы поделимся с вами тем, что знаем, — внезапно решил Наш Парень. — Итак: артнейцы — это раса, не имеющая ничего общего с расами, когда-либо обитавшими в нашей системе. Они питаются рудами, а отходами их жизнедеятельности являются сульфиды, следовательно, обмен веществ у них проходит на минеральной основе. Их культура принципиально непостижима для разумов Солнечной системы. Они ни разу не предпринимали попыток изгнать нас с планеты, но и не вступали с нами в контакт, хотя им известно, что мы с Марса, то есть с нашей расой у них давние торговые связи. Сквозь силовое поле, окружающее завод, проникает только свет. Барьер непроницаем даже для наших телеглаз. Оценить уровень развития их цивилизации, их технологий мы не можем. На поверхности планеты артнейцы показываются редко. Возможно, Артна — искусственная планета. Скорее всего наука здесь развивалась по совершенно иным направлениям, нежели у нас. Насколько важна для них торговля с Марсом, мы тоже не знаем. Нет абсолютно никаких критериев, по которым мы могли бы об этом судить. Вот все, что нам удалось установить в результате наблюдений на месте.

— Эта информация, — заметил Белью, — может оказаться полезной. Хотя кто знает. Мы все это обмозгуем. А теперь нам осталось обсудить еще одно.

Можем ли мы быть уверены, что в нашем соглашении нет двойного дна? Что вы не убьете нас, если мы откроем тайну. И можете ли вы быть уверены в том, что мы вас не уничтожим, если почему-либо сочтем необходимым?

— Мы можем обещать вам безопасность, — ответил дребезжащий голос Нашего Парня.

— Друг мой, этого мало, — вкрадчиво заговорил Слимми. — Не обижайтесь, пожалуйста, мы помним, что марсиане до сих пор никогда не нарушали данного ими слова, но у нас нет гарантий, что на Артне такое не может произойти в первый раз. Если мы умрем, ваша репутация пострадает. Может быть, можно найти другой вариант?

Белью едва заметно кивнул другу, давая ему понять, что он несколько перегибает палку. Увы, по интонации марсиан невозможно было понять, довольны они, или оскорблены, или разгневаны. Наверное, из-за того, что речи марсиан совершенно чужды эмоциональные оттенки, по голосу Нашего Парня нельзя было догадаться, какое впечатление на него произвел отказ от его предложения.

— Мы могли бы, — сказал Наш Парень, — позволить вам уничтожить все наше оружие, а сами тем временем избавились бы от вашего.

Белл и Слимми не поверили своим ушам.

— Вы действительно согласитесь? — воскликнули они в унисон.

— Да, — также дружно ответили три марсианина. Извинившись, Белью отозвал своего товарища в сторону. Он вдруг вспомнил, что марсиане способны читать мысли людей Земли только в том случае, если они сопровождаются работой речевого аппарата.

При письменном обмене мыслями марсианская телепатия бессильна. Поэтому он взял бумажку и нацарапал на ней:

«Раз они готовы на такое, значит, они загнаны в угол. Что скажешь?»

«Соглашаемся»,

— быстро написал Слимми.

«Риск. Безоружный марсианин намного проворней и сильнее безоружного землянина».

«У нас есть мозги и космический корабль».

Белью отвел взгляд от листка и внимательно посмотрел Слимми в глаза, потом встал и подошел к марсианам.

— Ладно, ребята, — сказал он. — Мы согласны. И раз уж мы договорились, давайте сделаем так: один из вас остается здесь со Слимми и занимается нашим арсеналом, а я иду с двумя другими к вам. Бортовую артиллерию мы взрываем, а личное оружие забрасываем внутрь силового купола.

— Стоп! — запротестовал Слимми. — Мы тут все, конечно, братья по разуму, но разлучаться бы не хотелось.

— Не волнуйся, — успокоил его Белью. — Твоя карманная игрушка останется у тебя до тех пор, пока братец Лилипут будет ломать все остальное. К тому же мы нужны нашим братьям по разуму. В общем, встречаемся через два часа у границы силового поля. Личное оружие при нас. Береги себя, малыш.

Взмахом руки он пригласил двоих марсиан следовать за ним к выходу.

Два часа спустя Слимми Коб и Белл Белью обменялись впечатлениями. Выяснилось, что конструкция марсианского корабля принципиально не отличалась от земного, но Белл подтвердил, что телеглаз марсиан, шпионящий за землянами, работает постоянно, поэтому разговаривать следует предельно осторожно.

Слимми согласно кивнул, поднялся, налил себе стакан колы, вернулся на место, вырвал из блокнота лист бумаги, взял карандаш и протянул товарищу. Белл принялся усердно строчить. Через несколько минут Слимми читал:

«Хочешь посмеяться? Едва мы с Гулливером и Нашим Парнем вышли отсюда, как они забросали меня вопросами: из-за чего ты перед посадкой пытался убить меня. Наш расчет оправдался; они видели, как ты стрелял в меня из водяного пистолета. У них буквально мозги расплавились, так как они не могли взять в толк, для чего тебе меня убивать и почему я, одолев тебя, не покончил с тобой. И они мне предложили уничтожить тебя, если мне это зачем-то нужно. Они дали мне склянку с возбудителем марсианского паралича. Если мы откроем тайну Артны, сказали они, то я смогу тебя убить и буду пользоваться их покровительством и вместе с ними вернусь в Солнечную систему».

— Угу, — произнес Слимми вслух. — Славные ребята живут на Марсе.

Белл кивнул ему на блокнот, подмигнул и спросил:

— Может, пойдем поспим?

В эти слова он явно вложил противоположный смысл. И Слимми ответил:

— Да, конечно, пора.

При этом оба космонавта помнили, естественно, что накануне полета они подверглись хирургической операции — абсолютно незаконной — по удалению сонных центров мозга.

Пока Слимми разувался, Белл прошел в душевую, сунул под майку две пары очков с толстыми стеклами и два диска, сделанных из того же материала, что и стекла очков, вернулся в спальный отсек, откинул койку, расположенную над койкой Слимми, швырнул товарищу очки и диск и забрался наверх. И он, и Слимми прикрутили диски к ночникам у изголовья коек и включили свет. Марсиане, способные воспринимать ультрафиолетовое освещение, совершенно нечувствительны к красной и инфракрасной части спектра. Если их телеглаз включен — а в этом сомневаться не приходилось, — они не увидят на экране ничего, а услышат только шорох карандаша, скользящего по бумаге.

«Я тут задумался насчет артнейцев»,

— написал Белл. —

«С чего они построили завод на поверхности, когда сами живут под землей?»

«Наверное, завод должен быть рядом с тем местом, откуда осуществляется передача. Насколько мне известно, вероятностный поток работает только на поверхности планеты».

«Да, видимо, так. Что ты думаешь о сущности процесса переработки?»

«Брат, тут у нас слабое место. Марсиане втыкали в землю свои датчики возле края силового поля, но никакой вибрации не уловили. Точнее, они зафиксировали колебания почвы под ногами артнейцев, зафиксировали, как артнейцы зарываются в землю, но и только. Еще было слышно, как работает межпланетный транспортер. Со всем оборудованием управляются не больше восьми, максимум десяти артнейских рабочий. Время от времени внутри здания проходит воздушная волна, после чего включается всасывающий клапан, и порция урана-238 в виде порошка поступает в перерабатывающий цех. Спустя некоторое время новая воздушная волна выносит из цеха другой порошок. Еще их приборы улавливают некую вибрацию почвы, связанную, по-видимому, с ростом растений — либо внутри здания, либо снаружи, сказать сложно».

После небольшой паузы Слимми написал:

«Ты пытался узнать, для чего артнейцам бор?»

«Скорее всего они его едят. Получается так, что артнейцы устроили себе что-то вроде кондитерской фабрики, связав по рукам и ногам Марс и поработив Землю. Наверное, мы никогда не узнаем, в чем тут дело, если артнейцы все-таки не захотят с нами поговорить».

«Им скорее всего монополия ни к чему»,

— накорябал Слимми. —

«Они всем своим поведением как будто говорят как марсианам, так и нам: «Мы разработали технологию. Если она вас интересует, разрабатывайте ее сами». По-моему, по барабану им, освоим мы процесс переработки или нет».

Прочитав текст, Белл согласился с другом и заметил, также письменно, что психологию артнейцев понять невозможно, настолько она чужда человеческому мышлению. Прав, мол, был старик Лэйдло. Внезапно Белл встрепенулся, торопливо выхватил у Слимми лист и начал лихорадочно писать:

«Гипотеза Лэйдло!»

— Он подчеркнул эти слова двумя жирными чертами. —

«Вот где ответ! Лэйдло утверждал, что обитатели планет любой звездной системы имеют общего предка, явившегося извне, и поэтому невозможно предсказать, в каком направлении пойдет эволюция как животных, так и растений в данной системе. Артнейцы едят минеральные вещества? Согласно Лэйдло, здешние растения в таком случае также должны питаться сходным образом. Понимаешь меня?»

— Нет! — громко объявил Слимми, забывшись.

Белл зажал ему рот и снова начал писать:

«Здесь нет никакой технологии! Никакой электрохимии или радиофизики! Уран-238 перерабатывается в уран-23 5 растениями! В этом бараке работают не физики и не инженеры, а садовники!»

«Значит, растения?

— Карандаш изумленного Слимми проткнул бумагу.

— Каким образом растения могут преобразовывать один изотоп элемента в другой?»

«Артнеец точно так же спросил бы тебя, каким образом земные растения способны преобразовывать свет и воду в целлюлозу, — написал Белл. — Неважно, кстати, настоящие это растения, грибы или мхи. Важно, откуда они».

«Не с этой планеты,

- уверенно написал Слимми.

— Здешний воздух содержит влагу, а вода и чистый двести тридцать пятый несовместимы. В этой атмосфере растение, вырабатывающее ядерное топливо, не просуществовало бы и секунды, оно бы взорвалось немедленно. Родиной этих растений должна быть другая планета, настолько жаркая или настолько холодная, что вода там не может существовать».

«В этой системе есть такая планета?»

Слимми слез со своей койки, подошел к столу, вернулся на место, устроился под одеялом и начал писать на полях найденной среди бумаг карты:

«Таких планет две. Вот эта.

- Слимми начертил на карте стрелку, указывающую на крупную, удаленную от звезды на значительное расстояние планету. -

И еще вот. Тут жарко. По-настоящему жарко, и год длится девяносто шесть суток. Надеюсь, ты не будешь меня уверять, что тамошние растения, если они, конечно, есть, могут существовать в условиях Артны».

«Могут, если это мхи или бактерии. Для самых примитивных организмов температура не играет большой роли. Попытаться в любом случае стоит. Только как нам отсюда выбраться, чтобы наши новые друзья за нами не увязались?»

Слимми задумался ненадолго, потом вдруг хихикнул и начал строчить:

«Милый мой, у меня начинается марсианский паралич!»

Белл щелкнул пальцами, откинулся на подушку и захохотал.

* * *

Гулливер, Наш Парень и Лилипут склонились к экрану телеглаза. Только что их взорам открылась удивительная картина. Голова лежащего на спине Слимми свешивалась с койки так, что кожа на его горле, казалось, готова была лопнуть. Лицо его посинело, и на губах выступила пена. Воздух со свистом вырывался из его легких, что было отчетливо слышно на марсианском наблюдательном пункте.

— Вот предатель, — проворчал Наш Парень. — Прислушался к нашему совету и заразил товарища. Ресницы Гулливера взметнулись вверх.

— Он бы на это не решился, если бы не заполучил необходимую информацию.

— Когда он мог ее заполучить? — удивился Наш Парень. — Слежка идет непрерывно, и мы знаем, что они не покидали корабль и не проводили никаких экспериментов.

— К разгадке их могла привести их извращенная логика, — возразил Лилипут. — Я уже говорил как-то, что земляне поразительно умеют обращать себе на пользу законы случая.

— Да, ответ у них наверняка есть, — согласился Наш Парень. — В противном случае большой не стал бы убивать малыша. Кстати, а где сам большой?

Ответом ему послужил оглушительный грохот;

Белл Белью колотил в дверь герметичного промежуточного отсека марсианского корабля. Гулливер протянул длинную, лишенную суставов руку и нажал на кнопку. Дверь открылась, посетитель миновал промежуточный отсек и ворвался в кабину, неистово рыча:

— Ребята, быстрее! Мой друг умудрился подхватить марсианский паралич. Долго он не протянет. Неожиданно Белл не удержался и подмигнул.

— А при чем тут мы? — бесстрастно поинтересовался Гулливер.

— Что, не понимаете? Он открыл тайну Артны, но совершенно потерял голос, только хрипит. Вы же телепаты, а я — нет. Вам будет легче разобрать его хрипы.

— Землянин, ты глуп, — проскрежетал Наш Парень. — Зачем ты его заразил? Что, если он умрет и унесет тайну Артны с собой?

Белл, казалось, был обескуражен этими словами.

— Дело было так, — пустился он в объяснения. — Слимми додумался. Он сказал, что все очень просто и даже очевидно, нужна только ключевая идея. Я спросил, что это за идея, но он отказался отвечать. Заявил, что откроет мне тайну лишь в том случае, если его собственная жизнь будет в опасности. И я тогда рассудил так: если мы привезем разгадку на Землю, то у нас не будет возможности скрыть ее от марсиан, и марсиане попросту убьют нас в награду за все наши труды. Лично я не хочу умирать. А вы обещали мне защиту, если я исполню ваш план. Вот я и заразил Слимми вирусом, считая, что он откроет мне тайну, когда поймет, насколько тяжело болен. Но оказалось, что вирус действует слишком быстро. Слимми пытается что-то сказать, но я не понимаю ни единого слова. Так что бежим туда, пока он хотя бы жив!

С этими словами «большой землянин» выбежал из кабины, где тут же зазвучали пронзительные голоса — марсиане совещались. Вскоре они покинули корабль и последовали за Беллом — все трое. Человек с Земли мчался во всю прыть, но марсиане оставили его позади, когда он едва пробежал восьмую часть пути. Удивительно, но эти создания даже не запыхались.

Для обитателей красной планеты марсианский паралич означает неминуемую смерть. Поэтому трое марсиан, как ни хотелось им услышать слова Слимми Коба, рискнули приблизиться к нему лишь на пять футов. Когда Белл влетел в кабину, они напряженно вслушивались в бессвязные хрипы больного.

— Прочь от него! — яростно зашептал Белл. — Он же скорее умрет, чем откроет тайну марсианам.

— Успокойся. — Лилипут махнул рукой. — Он не знает, кто здесь. Болезнь зашла слишком далеко. Паралич вызывает расстройство зрения, а затем — слуха.

В потоке стенаний Слимми теперь угадывались отдельные слова:

— Белл… процесс… электролиз… умираю… марсиане — сволочи… процесс… электролиз… — Внезапно умирающий приподнял голову и выговорил обыкновенным голосом:

— Двинем надыбать хорошего дьюджо.

После этого отчаянного усилия голова его рухнула на подушку, и он затих.

Белл прошел в соседний отсек, достал из холодильника три банки кока-колы и вернулся к гостям.

— Выпейте, — сказал он шепотом. — Вам понадобятся все ваши мыслительные способности, чтобы понять это.

Он кивнул в сторону Слимми, который теперь обстоятельно рассказывал о джеллиновании альтибобов.

Марсиане жадно глотнули из банок, по всей видимости страстно желая обострить свои мыслительные способности до предела.

После сорока минут бормотания и посасывания кока-колы Белл решил, что очередную порцию можно пока не приносить. Он молча протянул товарищу руку, тот ухватился за нее и сел на койке, растирая шею.

— Наконец-то эта бодяга кончилась, — проворчал он.

— Ты отлично справился, сынок, — одобрительно сказал ему Белл. — С меня бутылка.

— А с этими нажравшимися свиньями что будем делать? — спросил Слимми, указывая на троих марсиан.

Те сидели рядышком у стены, и в их мутных глазах можно было прочесть бессильную ярость. Они были сейчас абсолютно беспомощны, хотя мозг каждого из них работал со скоростью мощной вычислительной машины, и они ясно видели, что обмануты.

Белл задумался и изрек:

— Посиди с ними, а я ненадолго отлучусь. Они в прострации и не смогут помешать тебе время от времени вливать им в пасти колу. У тебя остается пятьдесят галлонов. Не давай им протрезветь. Пригрози им, что утопишь их в коле, если они не станут пить.

Слимми и Белл вынесли безжизненные тела марсиан наружу и уложили их на песок возле корабля.

— Надо бы от них избавиться, — заметил Слимми.

— Я об этом думал. Только вспомни, пожалуйста: о сути артнейского процесса мы пока только догадываемся. Вдруг мы чего-то не учли? Тогда эти ребята могут нам опять понадобиться.

— Как скажешь, — разочарованно вздохнул Слимми. — Значит, придется мне тут о них заботиться. А когда ты вернешься, то возьмешь их на себя. Кстати, будь осторожен.

— Не беспокойся, малыш. Я вернусь часов через пятьдесят. Пока.

Белл хлопнул друга по спине и скрылся внутри корабля. Дверь бесшумно закрылась за ним, корабль поднялся в воздух, сделал прощальный круг и стал удаляться. Слимми провожал его тоскливым взглядом, пока он не превратился в едва различимую точку на горизонте. Тогда он обратился к неподвижным марсианам:

— Сейчас по бутылочке получите, дружочки. С этими словами он стал усердно вливать колу им в раскрытые рты.

* * *

Когда космический корабль скрылся из поля зрения пьяных марсиан, Белл стал набирать высоту. Выйдя из поля тяготения планеты, он вошел в гиперпространство и понесся к Проциону и его темному спутнику со скоростью, во много раз превышающей скорость света. На протяжении всего полета он внимательно наблюдал за показаниями хронометров, переводя время от времени переключатель скоростей из одного положения в другое, и наконец вернулся в обычное пространство менее чем в двух тысячах миль от внутренней планеты. Хотя корабль отважных землян был надежно защищен от повреждений, пилот почувствовал, что борта начали нагреваться. Тогда он создал вокруг корабля локальное силовое поле, преобразующее тепловую энергию в свет. Убедившись, что свет, как и положено, возвращается к двойной звезде. Белью приступил к облету маленькой, но неимоверно горячей планеты. Острые глаза умных приборов проникали в глубины горных кратеров и кипящих минеральных морей. Белл одним глазом следил за показаниями телеоспектрографа, а другим — за стрелками многочисленных датчиков.

Вскоре выяснилось, что на планете имеются колоссальные запасы урана-236 и -237, изотопов столь редких, что дотоле никому во Вселенной не было известно об их существовании. Но не благодаря им белоснежные зубы Белла обнажились в радостной улыбке. Он обнаружил, что ничуть не менее велики здесь залежи как урана-235, так и урана-238.

Над участком поверхности, где было отмечено наличие обоих изотопов, корабль, окутанный светообразующим силовым полем, пошел на снижение, и тогда экран телескопа открыл Беллу то, ради чего космонавт и покинул Артну. Огромное поле сплошь было покрыто мхами, наполовину засыпанными мельчайшими спорами. Огромная разрешающая способность телескопа позволяла Беллу воочию наблюдать за тем, как эти мхи поглощают редкостные изотопы и усваивают их, одновременно выделяя из себя все примеси, в том числе и уран-235. Все жизненные процессы этих растений шли поразительно быстро. Когда мох истощал имеющиеся вокруг запасы урана, он разбрасывал споры и умирал. Горячий ветер разносил споры по планете, и уран притягивал их к полурасплавленной поверхности в местах своего залегания. Там немедленно вырастал новый мох, и все процессы повторялись вновь.

Корабль еще приблизился к поверхности планеты, и при помощи трубки из берилстали и насоса небольшой мощности Белл получил в свое распоряжение образчики спор. Простейшие эксперименты убедили его, что он отыскал сокровище. Было очевидно, что споры могли сохраняться жизнеспособными без всякого питания неопределенно долгое время. Прорастали они при любой температуре. Присутствие урана было единственным условием, необходимым для появления чудо-мха.

Придя к этим выводам, счастливый Белл Белью вошел в гиперпространство и полетел на Артну.

* * *

Исследования внутренней планеты и опыты со спорами мха заняли несколько больше времени, чем Белл предполагал, так что он оказался над крышей артнейского уранового завода лишь через семьдесят часов после расставания со Слимми. С тревогой посмотрел он туда, где оставил товарища и его пьяных подопечных. Ничего, только голый песок.

Нахмурившись, Белл включил телескоп и стал вглядываться в поверхность планеты. Все признаки указывали на некоторую потасовку. Белл хорошо знал своего друга и мог предположить, что стычка была весьма серьезной, несмотря на то что любой марсианин втрое сильнее человека с Земли.

Совершив посадку, Белл поспешно выбрался наружу и побежал к месту стоянки марсианского корабля.

При его приближении входная дверь открылась, и показался Наш Парень. По нему было видно, что он страдает от изрядного похмелья.

— Что тебе нужно?

— Мне нужен Слимми. Что вы с ним сделали?

— Мы вернем тебе твоего спутника, если ты отдашь нам то, что привез.

— Вы убили его!

Наш Парень сделал шаг в сторону.

— Войди и убедись.

Белл решительно вошел в корабль. Слимми в самом деле оказался там, и у него был покорный вид, так как его крепко держали железные руки Гулливера и Лилипута.

— Привет, — сказал он.

— Слимми! Что случилось?

— Вспомни, что было с тобой в Цинциннати, у Берта.

Белл вспомнил. Вообще-то гордиться в той истории ему было нечем. Он попытался перепить на спор шестерых рабочих борных шахт. После того случая он уже не забудет, что в определенных дозах алкоголь из источника высоких жизненных радостей превращается в самое натуральное рвотное.

— А при чем здесь…

— Они меня надули. Часов восемь после твоего вылета они пытались сопротивляться, и я поил их насильно, а потом на них как будто напала жадность, и они стали пить беспрерывно. А потом им стало плохо. По-настоящему плохо. И они стали трезветь. Я усиленно поил их, а из них все выливалось, галлон за галлоном. Не знаю, как они вызывали рвоту, но факт остается фактом: у меня закончилась кола. Надо было их сразу убить.

— Успеем, — мрачно сказал Белл. — Ладно, ребята, отпускайте его.

Он спокойно сунул руку в карман и извлек небольшой темный пистолет. Марсиане вздрогнули.

— Откуда это? — спросил Гулливер. — Вы обещали, что позволите нам уничтожить все оружие, что было у вас на борту. Все наше оружие уничтожено. Что же это такое?

И снова Белл пожалел о том, что голоса марсиан лишены интонации. Сейчас ему до смерти хотелось, чтобы самый высокий из его врагов злился и брызгал слюной.

— Это именно то, — проговорил Белл, посторонившись, чтобы дать возможность освобожденному Слимми выйти из корабля, — что мы на Земле называем тузом в рукаве. В общем, приятно было с вами познакомиться.

Уверенно держа марсиан под прицелом, он покинул корабль.

* * *

Когда космический корабль землян уже удалялся от поверхности Артны, Слимми оторвал взгляд от приборной доски и улыбнулся.

— Знаешь, Белл, нехорошую ты с ними шутку сыграл, но я все-таки рад, что пистолетик ты придержал.

Белл с ухмылкой встал, взял в руки пистолет и подошел с ним к люку для отходов.

— Ну-ка возьми чуть левее, — распорядился он. — Ты меня не совсем понял, малыш. — Он опустил пистолет в люк и нажатием кнопки открыл клапан. — Мы сдержали свое слово и уничтожили все оружие, приносящее смерть. Этот пистолет — не оружие. Это наша с тобой любимая игрушка, наш водяной пистолет, и я рад подарить его нашим новым друзьям.

А в это время пистолет уже упал на поверхность Артна рядом с марсианским кораблем, и три долговязые фигуры склонились над ним. Они, наверное, не ожидали душа из мыльной пены.

ТАКСИДЕРМИСТ

Я вообще-то по пустякам не люблю нервничать. Небольшой беспорядок в моей двухкомнатной квартире в Вестсайде меня обычно не беспокоит. В принципе достаточно открыть дверь, ногой вытолкать более или менее крупный мусор в общий коридор, и дело с концом. Но сегодня придется прибраться. Придет Мира, и незачем ей видеть, что у меня здесь творится.

Ей-то по большому счету беспорядок до лампочки. Она уже достаточно знает мой характер. Но сегодня у меня многовато довольно… необычного мусора.

Я тщательно подмел пол, заглядывая во все углы, так как мне не хотелось, чтобы что-нибудь эдакое вдруг вылетело на середину комнаты из-за случайного сквозняка. Не стоит расстраивать Миру. Признаться, меня подмывало кое-что оставить на видном месте. Мира так гордилась своей железной выдержкой, что мне, наверное, доставило бы удовольствие услышать, как она завизжит.

Однако я отогнал от себя эту недостойную мысль. Мира прекрасно ко мне относилась, и я даже иногда задавался вопросом: отчего я испытываю к ней такую симпатию, тогда как она явно не принадлежит к моему типу женщин.

Итак, я даже заполз под кровать и выволок оттуда свои домашние туфли. Мои ноги по-прежнему были там. Левую туфлю я поставил на каминную полку, а правую отнес в другую комнату, присел на стул и принялся выковыривать из нее ступню. Туфли у меня своеобразные: левая значительно больше правой. Наконец я вытащил ступню; к этому времени я уже ругался вслух. Кожа шуршала в руках. Я скомкал ее и швырнул в мусорное ведро. Так, теперь надо оглядеться. Ага, на ручке ящика стола висит моя рука. Я отодрал ее и выкинул ко всем чертям. С какой стати, спрашивается, Мира дала телеграмму, а не позвонила, как все нормальные люди? А теперь от нее не отделаешься. Свалится как снег на голову. А мне, собственно говоря, несколько не до нее…

Я смел с клавиатуры пианино указательный палец. За ним в мусорное ведро последовала левая нога. Потом я подумал, не убрать ли и туловище (оно висело в прихожей в шкафу для одежды), и решил оставить его в покое. Из цельного куска кожи такого размера я в принципе мог бы сделать что-нибудь полезное; чемодан, скажем, или непромокаемый плащ. Вообще я отныне обеспечен первоклассным сырьем.

Кажется, я ничего не забыл. О ногах можно не думать до завтрашнего утра. Правая рука тоже, к счастью, сошла. К счастью, конечно, потому что Мира могла бы, мягко говоря, сконфузиться, если бы после рукопожатия у нее в руке осталась бы пустая перчатка. Остается левая рука. Я пощупал ее. Кожа слегка поддалась, но сдирать ее силой мне не хотелось, так как сама по себе она сходит совершенно безболезненно. Лицо должно сойти очень и очень скоро, хотя, возможно, мне удастся продержаться до ухода Миры, если я не буду много смеяться.

Обеими руками я сжал шею и помассировал ее. Это помогло; кожа упала на пол. Нужно надеть галстук, тогда Мира не заметит неровного края старого слоя кожи над воротником.

Я вздрогнул, когда раздался звонок в дверь, и вскочил на ноги. Тут же от меня отвалился кусочек кожи. Я спрятал его под диванную подушку и пошел открывать. Возле двери угрожающе скрипнуло ухо. Я расправился с ним, засунул в карман и отпер дверь.

— Дэвид! — сказала Мира, выражая единственным словом, что она рада мне, что мы не виделись целых восемь месяцев, что у нее все в порядке, что надо было, наверное, написать, но я, мол, прощу ее — ведь она никому не пишет писем, такое у нее правило.

Мира повернулась ко мне спиной, легким движением сбросила плащ, зная, что я сразу подхвачу его, чтобы повесить на вешалку, прошла в комнату и уселась на коврик на полу, поджав под себя ноги. Только после этого она взглянула на меня.

— Дэвид, иди скорей сюда! Ты замечательно выглядишь. А морщин-то сколько! Милый мой, ты чересчур много работаешь. А как ты находишь меня? Правда, у меня цветущий вид? Смотри, у меня новые туфли. Между прочим, из змеиной кожи. Кстати, о змейках. Как дела?

— Кстати о змейках, Мира. Я рассыпаюсь на части. От меня периодически отлетают маленькие кусочки, как только дунет ветер. Мира, у меня что-то с кожей.

— Это ужасно, — рассеянно проговорила Мира. — А это не из-за меня? Ты не ради меня худеешь? Да, жениться на мне ты по-прежнему не можешь. Это на случай, если ты хотел спросить.

— Спрашивать я не собирался, но знать все-таки не мешает, так что спасибо. — В этот момент мое лицо отвалилось, я быстро поймал его и спрятал под полу пиджака. Слава Богу, Мира ничего не заметила! Значит, несколько часов я могу быть спокоен. Осталась только левая рука. Вот бы и от нее втихую избавиться! О-о!.. И она уже сошла!

Может быть, она осталась на дверной ручке. Не надо, чтобы Мира ее видела.

Я вышел в прихожую и огляделся. Руки нигде не было. Может, она валяется в комнате, на полу, рядом с Мирой? Мне уже почему-то не хотелось, чтобы она завизжала. Я люблю, когда она… счастливая. И в тысячу первый раз с той минуты, когда я получил свой злополучный порез, я прошептал:

— О Боже, ну почему это должно было произойти со мной?

* * *

Я быстро вернулся в комнату. Мира все так же сидела на полу, правда, она переместилась поближе к лампе. В руках у нее была моя рука. Жаль, что вы не видели, какая улыбка играла на ее губах. Язык мой прилип к гортани. Я ожидал чего угодно, только не этой безмятежной улыбки. Я-то привык уже, но как Мира…

Она метнула на меня быстрый взгляд. Что-то птичье есть в ее манере вот так вот вскидывать голову. Она любит глянуть на человека и отвести взгляд через долю секунды. Удивительно, как много она при этом замечает. Вообще я должен сказать, что за ее легкомысленной внешностью щебечущей птички скрывается холодный и цепкий ум.

Мира поднесла руку — собственно, не руку, а полупрозрачную, словно целлофановую, перчатку — и посмотрела на меня сквозь пальцы.

— Привет, змееныш!

Она хихикнула, но я вдруг понял, что ей не смешно, а страшно, до смерти страшно, ей хочется плакать, ее хорошенькая мордочка искривилась, и я уже не назвал бы ее хорошенькой, а только милой, милой…

Она припала ко мне и прошептала:

— Дэвид, что же нам теперь делать? Я притянул ее к себе, не зная, что сказать, но она не ждала моего ответа, она бормотала сама:

— Дэвид, она и тебя укусила, да? О, эта т-тварь меня укусила! Индусы ей поклоняются. Они г-гово-рят, что ее укус превращает человека в з-змею… Я испугалась… И с тех пор я меняю кожу раз в сутки… И так всю жизнь… — Она прижалась ко мне. Голос ее звучал теперь чуть спокойнее, совсем чуть-чуть. У нее красивый голос. — Я не убила змею, я подумала, что тебе захочется посмотреть на такую редкость, и вот я ее тебе прислала, а она укусила и тебя, и твоя кожа… О-о-ох!

— Не надо. Мира. Пожалуйста. Змея не кусала меня. Я снимал с нее кожу и порезался. Сам. Змея была мертва, когда я заразился. Значит, это ты ее прислала! Надо было мне сразу догадаться. При посылке не было никакого письма. Конечно, это ты! И давно это с тобой?

— Четыре месяца. — Она всхлипнула и ткнулась розовым носиком в лацкан моего пиджака, так как в моем нагрудном кармане не нашлось носового платка. Я успокоилась, когда оказалось, что это., не больно. И я знала заранее, когда какие части отпадают. Я думала, это со временем пройдет. А потом в Альбукерке в одной витрине я увидела твою руку. Ремень с такой пряжкой — человеческая рука сжимает палку, когда пряжка застегивается. Я эту штуку купила и все поняла, потому что от руки пахло препаратами, которыми ты консервируешь кожу для чучел, и вообще только ты мог такую пряжку придумать, только тебе могло прийти в голову использовать собственную кожу, раз уж… появилась такая возможность. Я ненавидела себя, Дэвид, и любила тебя… за это. — Она отстранилась и посмотрела мне в лицо; в глазах ее светилась изумленная радость. — И сейчас я люблю тебя, я раньше никого не любила, и мне все равно… — Она покрутила мое ухо, и кожа зашуршала под ее пальцами. — Что ты рассыпаешься, — весело закончила она.

Тогда я понял все. Безумная страсть к приключениям привела Миру в пустыню. Она попала в такое место, где природа не испытала воздействия человеческой цивилизации, где обитают те же виды животных и растений, что и миллионы лет назад. Она обнаружила неизвестную змею и решила мне ее подарить, решила, что подобный сувенир как раз для меня, таксидермиста и ювелира в одном лице. Мира сумасшедшая. Змея укусила ее, а она никому не сказала ни слова, потому что ей, видите ли, не было больно. А потом она узнала, что та же беда приключилась со мной, и примчалась в Нью-Йорк, чтобы признаться, что она во всем виновата!

— Если так, Мира, — твердо сказал я, — тогда мне нет дела до этой сушеной дряни. Змейка ты моя подколодная! И я поцеловал ее.

* * *

Сброшенная человеческая кожа — поразительная штука. Раз в двадцать четыре часа, минута в минуту, эпидермий твердеет и отваливается. Она на удивление прочная, эта кожа. Ступни, например, остаются в туфлях, идеально сохраняя при этом форму. Если немного помять эту омертвевшую оболочку, на ней появляется сеть мелких сгибов, и она становится мягкой и податливой. С ногтей отваливается верхний слой. После обработки дубильной кислотой и пальмовым маслом мертвая кожа делается прочной и совершенно прозрачной. Потом ее можно покрыть шеллаком, добавить чуть-чуть масляной краски, и тогда она приобретает коричневый цвет с темно-золотистым, как на портретах работы Ван Дейка, оттенком. Выходит, заболев этой странной болезнью, я одновременно приобрел чудесный материал.

Вот она, наша змейка… Фута четыре в длину, середина туловища несколько тоньше, чем передняя часть и хвост. Кожа у нее оранжевая, матовая; брюшко чуть темнее, чем спина. В темноте она заметно светилась. Змея издавала довольно сильный запах, такой, как будто мед смешали с муравьиной кислотой. Впрочем, я, наверное, неясно выражаюсь. У нее два ядовитых зуба, причем один на голове сверху, а другой — под нижней челюстью. Язык змеи раздваивается только у корня. У нее имеется надгортанник и семь пар рудиментарных конечностей. Чешуи на коже нет. Я называю это существо змеей лишь потому, что на змею оно больше всего похоже. Вот Мира, к примеру, ведь она, в сущности, ангел, но женщиной-то ее называть можно. Понимаете, о чем я говорю? У этой змейки много странностей, и я готов поклясться, что предки ее жили не на этой Земле.

Мыс Мирой стояли, держась за руки, смотрели на нее и думали, что бы с ней сделать.

— Давай показывать ее за деньги, — предложила Мира.

— Никто не поверит, что это не подделка, — возразил я. — Может, продадим самих себя Медицинской ассоциации?

Мира поморщилась, и кожа с ее носика упала на пол. Идея насчет Медицинской ассоциации Мире не понравилась.

— Дэвид, что будем делать?

Она задала этот вопрос таким тоном, словно была уверена, что я знаю ответ и ответ этот единственно правильный. Многие женщины используют этот прием, и действует он безотказно.

— Ну, можно, скажем…

Я не договорил, потому что услышал тяжелые удары в дверь.

Только у одного типа живых существ в этом мире не хватит мозгов на то, чтобы заметить кнопку электрического звонка и колотить что есть силы в дверь. Живые существа этого типа обычно служат в полиции. Я велел Мире оставаться в комнате, и она, естественно, вышла вслед за мной в прихожую. Я открыл дверь. На пороге стоял человек в сером костюме. И выражение его лица было таким же серым.

— Вы — Дэвид Уорт? — осведомился посетитель. Я предложил ему войти. Он вошел, сел, не дожидаясь приглашения, и взглянул на бутылку виски. Надежда в его взгляде сквозила, но очень слабая.

— Меня зовут Бретт, — представился он и протянул мне визитную карточку.

На карточке действительно значилось: «X. Бретт».

— X, означает Хам? — невинно спросила Мира.

— Не-а. Хорас. Почему Хаим? Я разве похож на еврея? — Говорил он так, словно рот его был до отказа набит жевательной резинкой. Такого забавного выговора я не встречал ни у кого. — Значит, так. Мы тут заинтересовались вашими чучелами, мистер Уорт. Вы ведь таксидермист?

Этот человек еще и сильно грассировал.

Я утвердительно кивнул.

— Очень похоже, что вы делаете свои чучела из человеческой кожи. Откуда у вас материал? Я молчал.

— Анализ показал, что вы используете человеческую кожу. Что на это скажете?

— Это верно, — сказал я, переглянувшись с Мирой. Такого ответа Бретт явно не ожидал.

— Ха! — воскликнул он, опомнившись. Он уже предвкушал грядущий триумф. Так где вы ее берете?

— Я ее выращиваю.

Мира принялась вышагивать по комнате. Она всегда расхаживает, когда получает удовольствие. Бретт же взял в руки шляпу и уставился на нее так, словно только этому неодушевленному предмету он мог доверять в нашем безумном мире. Я даже пожалел его.

— Мистер Бретт, какого рода анализы вы провели? Вы исследовали образцы под микроскопом?

— Угу.

— А кислотно-щелочной состав исследовали? Бретт кивнул.

— Скажите, пожалуйста, в вашем распоряжении были руки?

— Да. И пара ступней. Вам крышка.

— Дорогой, тебе всегда особенно удавались ноги, — промурлыкала Мира.

— Давайте сделаем так, — сказал я, взял лист промокательной бумаги, капнул на него чернилами, приложил к пятну подушечки пальцев, после чего аккуратно прижал их к чистому белому листу. Отпечатки получились великолепные. — Вы отвезете эту бумагу вашим высокоученым мужам, страдающим, как я вижу, болезненной подозрительностью, и предложите им сравнить мои отпечатки с папиллярными линиями чучел. Проделав это, они напишут отчет и предложат вашему начальству закрыть дело. Если вы не согласитесь на мое предложение, я подам в суд на вашу службу и на вас лично за клевету. А теперь, мистер Бретт, я не стану держать на вас зла, если вы покинете мой дом не попрощавшись.

С этими словами я встал и распахнул перед ним дверь. Мира подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши. Бретт — его взгляд сделался совсем мутным осторожно обошел ее и вышел из квартиры. Я хотел было захлопнуть дверь, но он повернулся на каблуках и придержал дверь носком ботинка.

— Послушайте, я не понимаю, что тут происходит, так? В общем, вы и та дама, вы оба, даже не думайте отсюда смыться, так? За квартирой будут следить. Вы обо мне еще услышите! Так!

— Сам ты тик-так, — сказала Мира и швырнула в лицо ищейке свой «нос». Увы, я не успел ее остановить. Бретт отшатнулся так стремительно, что его шляпа осталась в воздухе.

Мира трижды прошлась по комнате, танцуя от полноты чувств, затем взгромоздилась на пианино и принялась сдирать кожу с лица.

Заговорил я не сразу — мне требовалось время, чтобы опомниться. Наконец я выговорил:

— Думается мне, ты повела себя не правильно. Но я тебе все равно благодарен. Теперь инспектор Хам Хорас Бретт едва ли сунется сюда еще раз.

Повинуясь ее жесту, я перебросил ей сумочку, и она с чисто женской ловкостью принялась красить губы и пудрить нос. Закончив, она объявила:

— К черту старое. Да здравствует новая жизнь!

— Отныне тебе никогда не придется прибегать к услугам косметички, заметил я, а Мира посмотрела на себя в зеркальце и рассеянно бросила:

— Недурственно. Мира помолодела.

Я долго смотрел на нее, долго думал о ней, и вдруг меня озарило. Так бывает порой, когда внезапно приходит осознание любви.

— Мира…

По-моему, она собиралась в очередной раз сострить, но передумала, взглянув на меня. Вместо этого она спрыгнула с пианино и приблизилась ко мне.

Мы долго стояли, глядя друг другу в глаза.

— Ты будешь спать там. — Я кивнул в сторону спальни. — Я…

Она обвила меня руками.

— Дэвид…

— М-м-м?..

— В двенадцать сорок восемь я смогу предложить тебе свежее тело.

После этого мы сидели и болтали ровно до двенадцати сорока восьми.

* * *

Мира объявила войну моим занятиям в лаборатории недели через две после того, как мы стали мужем и женой. Однажды после обеда она прокралась ко мне и поймала меня с поличным. Я помешивал в мензурке густую жидкость и принюхивался. Я был настолько поглощен работой, что не услышал, как она вошла. Мира при желании умеет двигаться бесшумно, как кошка.

— Что это тут варишь, дорогой? — проворковала она, кладя на стол пару прекрасных рук, которые она только что… произвела на свет.

Я отставил мензурку и пробормотал:

— Да так, интересуюсь одним веществом… Мира, не надо вопросов, очень тебя прошу. Я занят… Мира подошла ко мне и взяла мензурку в руки.

— Так-так, интересно. Ф-фу! Пахнет медом и… муравьиной кислотой. Значит, идешь к разгадке тайны от запаха. Доктор Дэвид Уорт желает изобрести лекарство, которое закроет золотую жилу. Признавайся, ты готовишь противоядие? — произнесла она приторно-сладким тоном.

Мне оставалось только собраться с духом и признаться.

— Да. Мира, пойми, мы не можем так дальше жить. Я думаю не о себе. Я не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь сбрасывала кожу… как змея. Сейчас ты даже получаешь от этого удовольствие, но я не могу этого допустить. Ты чересчур легкомысленна, Мира. У меня тяжело на душе, когда я прихожу сюда и делаю что-нибудь из твоей кожи. До сих пор ничего страшного не случилось, но ты только представь! Всю жизнь тебе нужно будет прятаться, думать, не попадется ли что-нибудь кому-нибудь на глаза. А вдруг ты окажешься не дома в критический момент! Будешь судорожно вспоминать, где ты оставила лицо или руку. Ты же… Мира, ты меня не слушаешь!

— Я никогда не слушаю, когда при мне несут ахинею.

— Это не ахинея! — взвился я.

— Интересно, — нараспев проговорила Мира, — эта штука из прочного стекла?

Она разжала пальцы, и мензурка полетела на пол.

Выяснилось, что она была сделана не из самого прочного стекла. Я промолчал лишь потому, что все слова, что приходили мне на ум, казались недостаточно крепкими.

— Выслушай меня, Дэвид. Сколько лет ты занимаешься чучелами?

— Одиннадцать. А что?

— И сколько денег ты накопил за одиннадцать лет?

— М-м… Пока ничего, — признался я. — Но в последнее время дела улучшаются…

— Помолчи. На счету у тебя восемьсот с чем-то баксов. Твои изделия из натуральной кожи идут нарасхват. И вдруг ты забрал себе в голову, что мне не нужно отдавать тебе свой… вторичный продукт, и хочешь перекрыть себе кислород. Ты намерен опять делать белок и птичек, я правильно поняла? Дэвид, ты кретин. Толстокожий кретин.

Я поморщился.

— Неудачный каламбур.

Мира вздрогнула.

— Дэвид, я говорю серьезно. Мы с тобой больны одной болезнью и можем отлично на ней заработать, если ты не будешь упрямиться, как осел. И мне нравится, что мы с тобой стали партнерами — ведь я тебе помогаю. Я люблю тебя, и для меня очень важно знать, что я тебе полезна. Дэвид, да разве ты сам не видишь?

Я поцеловал ее и прошептал ей на ухо:

— Я-то думал, что ты из спортивного интереса… Ну, геройствуешь вроде бы…

Я сдался. Мира одержала победу. Женщины умеют брать верх. И все-таки я не окончательно оставил мысли о создании противоядия.

* * *

Относительно несгибаемого инспектора Бретта я ошибся. Мира довольно быстро обнаружила, что он повсюду таскается за нами, а когда мы сидим дома, его машина часами торчит на противоположной стороне улицы. Более того, Бретт время от времени подслушивал под нашей дверью. Сам я ничего бы не заметил. Я, кажется, уже говорил, что Мира обладает сверхъестественными способностями. Когда она рассказала мне про Бретта, я сначала отмахнулся. Улик против нас нет. Я хохотал от души, представляя себе лица полицейских экспертов в тот момент, когда они установили, что мои отпечатки идентичны отпечаткам пальцев «рук», выставленных в магазинах. Невероятно, но факт: налицо десятки образцов человеческой кожи с абсолютно одинаковыми отпечатками пальцев. Что могли чувствовать полицейские? Наверное, то же, что чувствовали математики, когда была опровергнута аксиома Евклида о том, что две точки может соединять одна-единственная прямая. Мне удалось опровергнуть аксиому об уникальности отпечатков пальцев. Теперь, думал я, ученые криминалисты ходят по кругу день и ночь и бормочут себе под нос что-то невразумительное.

По всей вероятности, Бретт поставил перед собой цель выяснить истину. Я радовался, понимая, что он бьется лбом в глухую стену. Еще больше я буду радоваться, когда он успокоится и отстанет от нас. Но от Миры я не мог ожидать такого же равнодушия. Когда она говорила об этом одержимом, я замечал в ее глазах нехороший блеск.

Между тем я продолжал работать над лекарством. За спиной Миры, отчего мне было, должен признаться, чрезвычайно неуютно. Она мне доверяла, понимаете? У нас на этот счет было всего одно столкновение, и я вроде бы уступил. Этого было ей достаточно, она уже не следила за мной, когда я уединялся в лаборатории. Если бы она каким-то образом узнала, что я ее, что ни говори, обманываю, то была бы оскорблена. Но у меня был небогатый выбор: или действовать, или сойти с ума.

Я знал, с чего начать. Нет, не с меда и муравьиной кислоты, хотя я не сомневался, что некоторые ингредиенты, входящие в состав этих веществ, имели самое прямое отношение к нашей странной болезни. Я мог бы в двух фразах изложить, в чем здесь дело. Но… Неужели вы думаете, что я поделюсь с вами своим открытием? Конкуренты на рынке мне не нужны.

Подход мой основывался вот на чем: волосы не выпадали! У меня небольшие усики. Так вот, когда лицо сходило, усы оставались на месте. Волос на теле у меня всегда было очень мало; теперь их не осталось вовсе. Так вышло из-за того, что волосяные луковицы на теле расположены не столь компактно. Сначала я думал, что причина в физических особенностях строения корней волос. Однако вскоре до меня дошло, что если бы дело обстояло так, под моими усами образовывались бы новые и новые слои кожи. Ничего подобного. Следовательно, поразительный процесс отслоения и регенерации под волосяным покровом не происходил, и препятствовали ему какие-то вещества, входящие в состав корней волос. Проведя определенные исследования, я установил, какие именно вещества играли здесь первостепенную роль, но вы этого никогда не узнаете! Я себе не враг!

Несколько месяцев я работал, как проклятый. Как однорукий пианист, исполняющий Мендельсона. Я проводил реакции, испытывал разные катализаторы, и в конце концов синтезировал жидкость ярко-золотистого цвета. Что это была за жидкость? Извините за назойливые повторения: не скажу. Хотя могу намекнуть: галлон этого вещества можно купить в любой аптеке. Просто никому не известно, что оно служит панацеей от моей болезни — если только ЭТО можно назвать болезнью, — поскольку до нас с Ми-рой с такой хворью не сталкивался никто из живущих. Аминь.

Затем я занялся исследованием веществ, вызвавших болезнь. Как я уже отметил, больше всего меня сбивала с толку простота ответа.

* * *

Наконец у меня было все, чего я добивался так упорно. Один укол — и болезнь вступает в свои права. Протереть кожу лосьоном — и болезнь уходит. Я приготовил по десять галлонов каждого вещества (это было нетрудно, ведь я знал химический состав) и крепко задумался о том, каким образом я поделюсь своим открытием с Мирой.

— Кошечка моя, — сказал я ей однажды, — сегодня мне понадобится твое лицо. Буду делать маску, и все материалы должны быть под рукой. Твое лицо сходит в восемь сорок пять, верно? Приходи в лабораторию к половине девятого. Я нанесу на лицо слой глины, она успеет затвердеть, а когда кожа сойдет, я набью маску и смою глину. Умно придумано?

— От гордости не лопни, — фыркнула Мира.

Я честно замесил глину, хотя знал, что она мне не понадобится, а если и понадобится, то не для создания маски. Чувствовал я себя препаршиво.

Она вошла в лабораторию ровно в восемь тридцать, вошла так непринужденно, словно вовсе не смотрела на часы. Ох уж мне эти женские уловки! Она уселась в кресло, я смочил марлю целебным лосьоном и тщательно протер ее лицо. Лосьон впитывался моментально.

Мира улыбнулась.

— Что это такое?

— Так надо, — проворчал я.

— Ну-ну. Пахнет…

— Тихо. Нас могут подслушать.

(Это специально для вас, читатель!).

Я очутился за ее спиной. Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. О, Мира была очаровательна! Я наклонился, поцеловал ее в губы и завел ее руки за спину. Дальше я не терял ни секунды. В руках у меня уже была полоса прочной ткани с петлями на обоих концах. Я стянул запястья Миры и зацепил одну из петель за заднюю ножку кресла. Вторую петлю я закрепил над головой Миры.

— Не шевелись, родная, — сказал я шепотом. — Тогда все будет в порядке. Если будешь метаться, задохнешься.

Я поставил часы так, чтобы Мира могла их видеть, и вышел из лаборатории; мне не хотелось слышать от любимой женщины те слова, которыми она меня характеризовала.

Утихла она минут через десять.

— Дэвид!

Я не услышал.

— Пожалуйста, Дэвид! Я подошел к двери.

— Дэвид, не знаю, что у тебя на уме. Но мне все равно. Встань передо мной, чтобы я тебя видела. Я… Мне страшно.

Тут я допустил ошибку. Мира никогда не испытывает страха. Я обошел кресло и встал перед ней. Она улыбнулась. Я приблизился. И она ударила меня ногами в живот.

— Вот тебе, сволочь, за то, что меня привязал. А теперь отвечай: чего ты добиваешься!

Я сказал — когда поднялся с пола и отдышался настолько, чтобы заговорить:

— Сколько сейчас времени, свет очей моих?

— Десять минут… Дэвид!!! Дэвид, что ты наделал! Какой же ты дурак! Я же говорила… Дэвид!

Второй и последний раз в жизни она плакала на моих глазах. Десять минут девятого, а лицо ее все еще на месте. Я вылечил ее! Во всяком случае, кожу лица. Я отошел за спинку кресла — там я был в безопасности.

— Мира, прости, что я так обошелся с тобой. Я знаю, что ты думала про мою затею с лекарством. Я видел, что не смогу тебя уговорить. Мне ничего другого не оставалось. Ну, моя упрямая жена, кем ты теперь меня считаешь?

— Ты скотина. Умная, но все равно скотина. Развяжи меня. Я от души улыбнулся.

— О нет. Нам предстоит второй акт. — Я подошел к рабочему столу и наполнил шприц. — Теперь не шевелись, родная. Игла у шприца тонкая, не хотелось бы ее сломать.

Я смочил лосьоном ее щеки, чтобы действие инъекции не распространилось за пределы лица.

— Надеюсь, у тебя благие намерения, — процедила Мира сквозь стиснутые зубы, в то время как я вводил иглу в подбородок. — Ой! — воскликнула она через несколько секунд. — Чешется!

Лицо Миры вдруг покрылось густой сеткой морщин. Я оттянул кусочек кожи на лбу и осторожно ее снял. Мира долго таращилась на меня, затем тихо сказала:

— Я не могу тебя поцеловать, мой чудотворец. Развяжи меня.

Я послушался. Мира тоже выполнила свое обещание, после чего мы прошли в соседнюю комнату, где она могла сколько угодно скакать от радости, и я мог не опасаться, что она разобьет какую-нибудь ценную склянку.

Внезапно она замерла, не завершив очередного пируэта.

— Дэвид, нам необходимо развлечься. Она села на пол и стала истошно орать. Мощь ее легких я сразу же оценил.

Через полминуты по лестнице простучали шаги, такие же невыразительные, как и лицо того, кто поднимался к нам.

— Именем закона, откройте! — прорычал Бретт. Этот человек обладал редкостным даром мямлить даже тогда, когда кричал во весь голос.

Мира тут же вскочила и побежала открывать.

— О, мистер Бретт! Мы очень рады. — Теперь она была радушной хозяйкой дома. — Проходите, пожалуйста.

Бретт непонимающе воззрился на нее.

— Что здесь происходит?

Невинный взгляд Миры может обезоружить кого угодно.

— А в чем, собственно, дело, мистер Бретт?

— Это вы кричали? Мира уверенно кивнула.

— Да. Я люблю покричать. А вы?

— Нет. Что за глупые шутки?

— А, присаживайтесь, пожалуйста, я вам все расскажу. Вот сюда. Выпейте, прошу вас. — Она налила полный стакан чистого виски и протянула эту чудовищную порцию Бретту. — Пейте до дна. Мы давно хотели с вами повидаться.

Бретт неуверенно покосился на нее.

— Не знаю, удобно ли… Ну ладно, спасибо, миссис Уорт.

Он опрокинул стакан. Он выпил все до последней капли. Да, этот виски заслуживал своей репутации. Глаза Бретта немедленно выкатились из орбит. Он дважды моргнул и с сожалением отставил стакан. Мира тут же наполнила его снова, знаками показывая, что мне не следует вмешиваться. А у меня и охоты не было. Когда Мира действует в такой вот решительной манере, все прочие должны слепо выполнять ее указания и ждать, что будет.

Она ловко заставила Бретта рассказывать о своей жизни. Через каждые две сотни слов он опустошал стакан. В какой-то момент Мира перешла с чистого виски на коктейль «Три-два-один»: на три пальца — виски, на два — джина и на один содовой. Этот коктейль она обожала готовить для других, но не для себя. К тому же на сей раз содовую заменил ром. Мне снова стало жаль Бретта.

Через полтора часа он раскинул руки, сказал «мама!» и уткнулся лицом в колени.

Мира оценивающе посмотрела на него и поцокала языком.

— Жаль, у меня не нашлось снотворного.

— Что теперь? — шепотом спросил я.

— Тащи свой шприц.

— Нет, Мира, погоди, мы не можем…

— Почему это? Дэвид, он же ничего не узнает. Слушай…

Она посвятила меня в свой план. Я оценил идею, принес шприц, и мы приступили. Мы не пожалели отравы, сделали инспектору уколы во все части тела. Он спал, как младенец, не вздрагивая даже тогда, когда у меня или у Миры вырывался смешок. Мы в красках воображали себе, что будет дальше… Определенно, его стоило пожалеть!

Обработав его по полной программе, мы раздели его и уложили на диван. Я смазал его лосьоном с головы до пят, чтобы к утру он был как новенький. Остаток ночи мы с Мирой провели в лаборатории вдвоем.

Закончив работу, мы отнесли конечный продукт в гостиную. Дыхание Бретта уже не было затрудненным; он оказался-таки крепким мужчиной. Мира на цыпочках подошла к дивану и поставила у изголовья будильник. Дверь в лабораторию мы оставили приоткрытой, чтобы наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Лучи восходящего солнца осветили шедевр наших совместных усилий.

Будильник взорвался внезапным звоном. Бретт заворочался, застонал, повертел головой, пошарил рукой у изголовья, пытаясь заставить часы замолчать, но только сшиб их на пол. Звон продолжался. Тогда Бретт застонал и разлепил веки. Сначала его взор обратился к окну. Он явно старался понять, что же с ним произошло. Я почти слышал, как скрипит его мозг, трудясь над неразрешимой задачей. Будильник наконец замолчал. Бретт приподнял голову и стал осматриваться. Потолок, стены…

В самом центре комнаты стоял полицейский инспектор Хорас Бретт в сером костюме. Бляха его сверкала на солнце. Он плотоядно улыбался. В руке он держал пистолет, направив дуло на лежащего на диване человека. Десять долгих секунд они смотрели друг на друга: человек, страдающий от похмелья, и чучело, изготовленное из его собственной кожи, целящееся из пистолета ему между глаз. А потом Бретт вскочил.

Со сверхсветовой скоростью он промчался мимо точной своей копии, пролетел сквозь дверь (я говорю «сквозь», так как он, похоже, не стал задерживаться, чтобы открыть ее) и с воплями помчался по лестнице. Я бы ни за что не догнал его, если бы он не забыл, что ему нужно преодолеть не четыре лестничных марша, а только три, и не врезался в стену. Я поймал его и отвел в квартиру, и любопытные соседи не успели высунуться.

Когда мы с Бреттом вошли. Мира корчилась от хохота на полу. Впрочем, она тут же поднялась и поцеловала точную копию Бретта, которая, разумеется, не опустила пистолета, и обратилась к ней с нежными словами, которые ей следовало бы приберечь для меня.

Как могли, мы обласкали беднягу Бретта и успокоили его; он даже протрезвел. Сначала он был мрачен, потом принялся рассыпаться в благодарностях. Надо отдать ему должное, он вел себя как спортсмен. Мы все ему объяснили. Брать с него подписку о неразглашении было бы излишне. Мы по-доброму обошлись с ним. Если бы я не вернул его, он явился бы на работу в нижнем белье.

* * *

Итак, наша болезнь оказалась благом, а не бедствием. Наш бизнес разворачивается удивительно быстро. Разумеется, действуем мы под пристойным прикрытием. В частности, в бутике Миры есть потайная комната, предназначенная для богатых клиенток. Мира сначала накладывает на лицо клиентки разнообразные кремы, дабы избежать лишних волнений, потом делает укол. Кожа сходит с лица за несколько минут и летит в ведро; несколько позже Мира переправит ее мне, где ею займутся мои помощники. Состоятельная дама уходит помолодевшей, посвежевшей, с идеально гладкой кожей, и ждет дальнейших известий. Я пару раз встречаюсь с ней (для пущей важности я называю эти встречи сеансами), навожу тень на плетень и, спустя какое-то время, присылаю ей маску, отличающуюся совершенным сходством и полным соответствием истинным пропорциям лица. Бедная модница никогда не узнает, какой кошмарной обработке подвергся ее организм. Дело наше поставлено на широкую ногу. Деньги мы гребем лопатой.

Конечно, в нашем деле, как и во всяком другом, есть свои издержки. Трижды в неделю к нам приходит некий полицейский инспектор. Ему нравится хорошо выглядеть, и в течение тридцати секунд ему оказывается желаемая услуга. Кстати, его изображение все еще украшает нашу гостиную, только теперь оно грозит нам игрушечным пистолетом. Мне жаль его, честное слово.

ТРИО НА ФОНЕ БУРИ

Янси, человек, которому довелось пережить смерть, раскинул руки и не шевелился, наблюдая, как играет серебристый лунный свет в растрепавшейся гриве лежавшей рядом Беверли. Шелковистые волосы волной рассыпались по его плечу и груди, прильнувшая нежная плоть делилась теплом. Спит? Но как можно спать, когда за стенами отеля, под холодными лучами луны бушуют прибой и ветер? Внизу волны мерно долбили утес, ревели среди источенных морем валунов, вздымались страшными призрачными гигантами из серебряных брызг, пронзая истерзанное, заходящееся в жалобном крике небо. Как можно спать, когда его сердце громыхает так близко от милого, кроткого, по-детски округлого лица? Господи, если бы только оно билось потише, по крайней мере, не перекрывало шум прибоя, Беверли могла бы подумать, что это мерно рокочет буря. Хорошо бы заснуть… Два года он неизменно радовался, что ему больше не требуется отдых, а сейчас впервые пожалел; возможно, сон хоть немного успокоил бы сердце. «Беверли, моя Беверли, — безмолвно крикнул он, — за что тебе такое!». Хорошо, если бы кровать была чуть пошире, чтобы тихонько отодвинуться, уйти в темноту, став для нее чем-то бестелесным, раствориться в этом шипении, громе, угрюмом ропоте обезумевшего моря, лишь новый звук среди многоголосья звуков.

На второй кровати беспокойно зашевелилась Лоне, шурша своей простыней. Не поворачивая головы, Янси скосил глаза в ее сторону. Очертания тела угадывались в изгибах смутно белеющей ткани: лицо и волосы — сгустки темноты разных оттенков на фоне подушки.

Лоне была худощавой, строгой, серьезной, а Беверли веселой и открытой, она напоминала ярко раскрашенный мячик, упруго скачущий по жизни в такт веселой мелодии. Лоис ступала так, что казалось, почти не касается пола, а интонации се голоса были как будто специально подобраны к тону кожи, расцветке и материалу любимых платьев, — темных, шелковистых. Ее удлиненные глаза были загадочными и пустыми, как у красивого зверя, лицо оставалось неподвижным и холодным, словно река, скованная льдом. Лишь легкое подрагивание ноздрей и уголков рта, а иногда едва уловимое движение плечей и чуть приподнятая бровь выдавали потаенную страсть и спокойную силу. Да, Лоис… сплав бесконечных загадок и неуловимых оттенков, тонкий, волнующий аромат и негромкий завораживающий смех.

Она опять шевельнулась. Янси знал, что сейчас Лоис, как и он, не спит, всматривается в темноту, пытаясь разглядеть неровные пятна теней, отпечатавшихся на потолке. Пронизанный брызгами лунный свет не позволял различить детали, но Янси хорошо помнил ее лицо. Он нарисовал себе тонкую линию сжатых губ, едва уловимое подрагивание и уголках рта вопреки внутреннему напряжению, сковывающему мускулы… Его все больше беспокоило шуршание простыни, сопровождавшее каждое движение Лоис. Если, несмотря на разыгравшийся шторм, он четко слышит эти звуки, как может Беверли не беспокоить гулкое биение его сердца?

Янси с трудом сдержал улыбку. Ну конечно, Беверли не дано слышать так, как ему. Она по-иному видит, чувствует, не способна использовать весь потенциал мозга. Бедная Беверли! Моя бедненькая милая, веселая, верная птичка! Ты скорее создана быть женой, а не настоящей женщиной. Где уж тебе тягаться с той, в которую природа вложила женского естества больше, чем… чем в любую другую?

Что ж, так лучше, намного лучше, чем испытывать этот почти яростный в своей страсти, пугающий восторг. Сердце стало биться ровнее, и он чуть повернул голову, коснувшись щекой волос Беверли. Жалость сближает, ты ощущаешь коварную беспомощность, исходящую от безоружного существа. Ярость же, подобно плотской страсти, всегда замкнута на себе, отстраняется от своего предмета, обрекает на одиночество.

Погрузившись в мерный гул ночи, он вытянулся на спине и лежал неподвижно, полностью расслабившись, отдавшись на волю мыслей, беспорядочно вспыхивавших и затухавших, словно мерцающие огоньки. Казалось, ему дано ощутить всю радость жизни, как никому другому на нашей планете. Какой бесконечный восторг: бодрствовать, постоянно ощущать свое тело и одновременно парить чайкой в потоке собственных мыслей. Пожалуй, самое большое удовольствие Янси получал от ночной части бесконечно текущих суток. Днем он, стоило только захотеть, мог стать повелителем мира, ночью же, укрывшись одеялом и прикрыв глаза в притворном сне, повелевал без каких-либо усилий. Он был способен зажать в руке гармонию Вселенной и заставить слушаться логику бытия, тасовать измерения, словно карточную колоду, развернуть веером ворох бесконечно разных картин и образов, выбрать приглянувшееся и отбросить остальное. Янси с пронзительной четкостью помнил все, что произошло с тех пор, как он умер, и ясно представлял, что было в его жизни до этого. Сейчас он решил прибегнуть к целебной силе воспоминаний, желая укротить взбунтовавшееся сердце, чтобы Беверли не проснулась, чтобы сои и дальше хранил ее силой неведения. А поскольку само сознание того, что Лоис сейчас находится совсем близко, было невыносимым, он спрятался в прошлое, обратился к ее образу, созданному из воспоминаний, надежд и впечатлений, живущему лишь в нем и для него, как сокровенная тайна. Эта вторая Лоис всегда была рядом, словно неотвязный призрак, ее присутствие сотрясало душу как взрыв, принося смутное чувство вины. Но с подобными сложностями он мог совладать, спрятать от чужих глаз… А память уносила все дальше, прокручивая ленту жизни в обратном порядке: момент воскрешения из мертвых, черная дыра небытия, потом первая встреча с Лоис, и наконец тот день, когда он, средний американец, счастливый обладатель стандартного набора обыкновенных чудес нашей культуры, — любящей жены, работы, устоявшегося образа жизни обрел вдруг уникальное, недоступное другим чудо.

* * *

Там было озеро и маленькие жалкие домики, сгрудившиеся у кромки воды. Здание побольше стояло на сваях, упираясь тыльной частью в склон. Лодки, плот, танцплощадка с широкими щелями в дощатом полу и бар, где торговали напитками не крепче пива.

У Янси появилось немного денег и всего две свободные недели, и он снял коттедж заранее. Он не ожидал чего-то особенного, опираясь на банальную мысль о том, что любая перемена обстановки дает отдых. В те времена он никогда и ни от чего не ожидал особенного. Шагая по жизненному пути, Янси достиг плато, длинного, довольно узкого, с небольшим удобным наклоном; горизонт уже близко, а идти дальше довольно легко. Место у него было хорошее и надежное, а в силу устоявшихся традиций патернализма обещало со временем еще большие дивиденды, ибо крупный бизнес требует от массы своих служителей одного: оставаться таким, какой ты есть.

Он уже семь лет был женат на Беверли, не утратившей терпения и жизнерадостности, неизменно довольной мужем. Они миновали пору безоглядной близости, и более продолжительный период, оставивший легкий осадок грусти, когда казалось, нельзя найти даже темы для разговора. Оба сжились с ненавязчивым, смутным ощущением невосполнимой утраты. Наконец в один прекрасный день, они, как и большинство супружеских пар, открыли для себя особый семейный язык, существующий для общения с нестерпимо привычными, близкими людьми: неоконченные фразы, многозначительные междометия, обманчиво пустые разговоры, красноречивое молчание. Такая жизнь не казалась Янси и жене монотонной, — для этого но хватало заданности, — но она протекала в границах уютного мирка обыденного. Именно неумение планировать (а зачем, ведь все, в общем, так предсказуемо?) и стало причиной того, что они поздно приехали на озеро. На прошлогодних картах не было отмечено дюжины отходящих от автострады дорог. Я вовремя не позаботился о запаске, ну и, конечно, спустилось колесо… Потом пришлось ехать обратно за забытой чековой книжкой, а в довершение, как и полагается в подобных случаях, пошел дождь. Они затормозили перед домом с блестящей от воды табличкой «Офис», и Янси, подняв воротник, отдал себя на растерзание дождю, захлюпал по деревянным ступенькам крыльца. После того, как на его настойчивый стук никто не отозвался, Янси заметил размокший кусок картона, воткнутый туда, где стекло отставало. Все попытки прочесть, что на нем написано, оказались безуспешными. Он вернулся к лестнице.

— Эй, Бев! Направь-ка сюда свет!

Беверли услышала его, но из-за тарахтения разболтанных клапанов мотора и стука дождя по крыше машины не разобрала слов. Она выключила зажигание, опустила окно.

— Что?

— Фары! Свет! Посвети сюда!

Она повиновалась; вернувшись к двери, Янси опустился на корточки, вглядываясь в картонку. Минуту спустя он подошел к машине и, весь мокрый, проскользнул внутрь.

— Все ушли спать в кабину четырнадцать.

— А наша какая?

— Не знаю. Тогда по телефону мне не сказали, только подтвердили, что приняли заказ. Придется их разбудить.

Он нажал на стартер.

Нажал снова и снова.

Не добившись в результате ничего, кроме щелчков и чиханья, Янси откинулся и раздраженно фыркнул.

— По-моему, отсырела проводка.

— Что же нам теперь делать?

— Идти пешком. Или торчать тут.

Она коснулась намокшего плеча мужа и содрогнулась.

— Наверное, здесь не очень далеко… Только захватим чемодан.

— Ладно. Который?

Напряженное молчание.

— Пожалуй, коричневый. Я туда положила свой халат… Кажется.

Он забрался на сиденье с коленями и, немного повозившись, извлек лежащий среди вещей позади коричневый чемодан.

— Фары лучше потушить. Зажигание тоже надо выключить.

— А оно и так выключено, — объявила Беверли после быстрой проверки.

— Что?

— Когда ты стоял на крыльце, я не могла расслышать, что ты кричал. Вот и выключила.

Преимущество супругов с солидным стажем, успевших освоить семейный язык во всех его тонкостях типа многозначительного хмыканья и судьбоносного молчания, состоит в том, что такие эмоции, как презрение или одобрение, обозначаются очень легко. Янси достаточно было какое-то время не проронить ни слова; наконец, в разговор вступила Беверли.

— Господи!

Снова она, извиняющимся тоном:

— Откуда мне было знать, что ты сам его не включил? Презрительное фырканье. Беверли отодвинулась в угол и сжалась.

— Теперь я во всем виновата, — пробормотала она. В данной фразе заключалось не только простое признание; вдобавок она означала, что с этого момента счет за все грядущие неудобства будет предъявлен, а предыдущие задержки и досадные неурядицы тоже свалят на нее. Стало быть, виновник сегодняшних неудач определился.

Янси продолжал молчать. Все, что он произнесет, обернется в ее пользу: скажешь одно, — значит, простил, другое — дашь повод для оправдании или даже контратаки. Так что сейчас, упрямо сжав губы, он не жаждал справедливой мести. Неважно, признает она свою оплошность или нет, главное, чтобы было предельно ясно: виноват не он. Увы, на данном этапе совместной жизни супруги если не становятся врагами, то уж, во всяком случае, не чувствуют друг в друге союзника.

Они выбрались из машины, каждый со своей стороны, и дождь, словно повинуясь знаку режиссера этой пьесы, следящего за ней из-за кулис, сразу же полил сильнее. Редкие порывы ветра стихли; казалось, мир утонул. Вода стекала по спине Янси, наполнила глаза, подняла фонтаны грязи, достававшей до колен. Двигаясь на ощупь, он обошел машину, и где-то возле радиатора столкнулся с Беверли. Они вцепились друг в друга, жадно ловя ртом влажный воздух, и замерли, ожидая, когда кипящую завесу ливня разорвет хоть лучик света. Наконец в набухшем от влаги небе проступил смутный отблеск, тускло отразившийся в озере, и они побрели, по щиколотку в воде, по берегу вдоль ряда домишек.

Отдыхающие иногда жалуются, что домики стоят слишком близко. Таким недовольным, как видно, ни разу не пришлось преодолевать расстояние между ними, когда на землю опускается непроглядная пелена летнего ливня. Перед каждой кабиной торчал деревянный столб с выпиленным из фанеры номером наверху. Различить его можно было только на ощупь, водя по дереву сморщившимися от воды кончиками пальцев. Казалось, эти спасительные ориентиры отстоят друг от друга на добрых полмили. Янси и Беверли не пытались начать разговор, лишь время от времени бормотали очередной номер, отмечавший их продвижение. Ненадолго даже заглохло накопившееся за тяжелый день раздражение. Правда, оно вспыхнуло с новой силой после того, как они нашли номер двенадцатый, миновали следующий и, собрав последние силы, заспешили к тому, что стоял за ним, а следовательно, просто обязан был нести на себе цифру четырнадцать.

— Пятнадцатый, пятнадцатый! — голос Беверли срывался, казалось, еще немного, и она заплачет. — Где же четырнадцатый? Куда он пропал?

— Ни черта он не пропал, — проворчал Янси, безуспешно пытаясь стряхнуть воду, стекавшую в рот. — Это вон тот домик, мы только что прошли мимо него. Суеверные. Боятся числа тринадцать. Что поделать, хозяйка всего этого женщина, — со значением добавил он.

Беверли так и охнула от подобной несправедливости, но поперхнулась водой и вместо возмущенной тирады слабо закашлялась. Они повернули обратно и поплелись к темнеющей впереди кабине. Янси с размаху опустил чемодан на крыльцо.

— Яне! Ты же всех перебудишь!

Он посмотрел на нее и вздохнул. В переводе это означало: «А зачем мы сюда пришли?». Потом заколотил в дверь; оба тесно прижались к мокрому дереву, пытаясь хоть как-то укрыться от дождя под декоративным выступом крыши. В окошке мелькнул свет, дверная ручка повернулась, и они отступили.

Ничто не подсказывало Янси, что в тот миг его жизнь была навеки разделена чертой на две части, — до и после встречи с Лоне. Между ними лишь это мгновение: завеса дождя и гостеприимно распахивающаяся дверь.

Ее бесстрашно, широко открыли перед незнакомцами, Янси набрал воздуха в легкие и начал:

— Меня зовут Яне Боумен. Это моя жена, мы… — тут он разглядел ее лицо и голос сразу отказал, Лоис быстро оборвала затянувшуюся паузу, сделала се незаметной.

— Входите, входите скорее! — быстрым, уверенным движением она избавила его от ноши, шагнула мимо, нащупала в пелене ливня ручку и захлопнула дверь, увлекая супругов внутрь.

Запыхавшиеся и промокшие, они застыли, уставившись на нее.

На Лоис было нарядное платье каштанового цвета со стоячим воротником, какие носили во времена Елизаветы. Ткань волнами ниспадала с широких плеч, словно застывший водопад, шевелилась, тихонько шурша, даже когда Лоис не двигалась. Она чуть изогнулась и наклонилась, когда ставила чемодан, предоставив ему возможность удостовериться, что плечи не подложены, а мелькнувшая из-под платья босая ступня доказывала, что даже без каблуков она одного с ним роста. В тот момент Беверли заговорила, а может, только хотела что-то сказать; Янси повернулся к ней и, невольно сравнивая, отметил, какая его жена низенькая и жалкая, настоящая мокрая курица, какая она до тошноты привычная…

— Мы не знали, где…

— Ничего, — прервала ее Лоис, — впереди у нас целых дне недели, успеем объясниться. Прежде всего вам надо переодеться в сухое. Я подогрею кофе.

— Но… но мы не можем…

— Очень даже можете. Разговоры оставим на потом, проходите, — сказала она, увлекая их по коридору налево. — Там ванная. Обязательно примите душ. Горячий душ.

Не останавливаясь, Лоис сгребла с полки толстые мохнатые полотенца и сунула растерявшейся Беверли. Протянув руку через ее плечо, включила свет.

— Сейчас принесу ваш чемодан. Она вернулась почти мгновенно, Беверли не успела и рта раскрыть. — Поторапливайтесь, а то сдоба остынет.

— Сдоба? — пискнула Беверли. — О, пожалуйста, не стоит…

Но супругов уже почти втолкнули в ванную, дверь захлопнулась, а ответом на вежливую тираду Беверли стали лишь легкие шаги хозяйки, стремительно прошелестевшие по коридору, словно негромкий озорной смех.

— Ну и ну, — произнесла Беверли, — Янси, что же нам делать?

— Полагаю, слушаться хозяйку. — Янси приглашающе взмахнул рукой. — Ты первая.

— Душ? О, я не хочу!

Он подтолкнул ее к рукомойнику и повернул лицом к зеркалу.

— А не помешало бы!

— Ох, ну и вид у меня! — Она еще секунду колебалась, пробормотала, Ладно… — и стянула через голову насквозь промокшее платье.

Янси медленно раздевался, пока Беверли плескалась под душем. К тому времени, когда зеркало совсем запотело, они уже весело напевала какую-то мелодию без слов своим тоненьким голоском.

Его потрясенное воображение вновь и вновь рисовало образ Лонг, какой она впервые предстала перед глазами, — очерченная светом лампы, обрамленная ореолом сверкающих капель дождя. Разум творил ее портрет, чтобы через мгновение отпрянуть от воссозданного облика, голоса, жестов в благоговейном ужасе. Он предпочитал любоваться, откалываясь анализировать то, с чем только что столкнулся. Его мир не содержал, просто не мог вместить ничего подобного. Единственная связная мысль оформилась в виде вопроса, на который Янси не знал ответа. Как может быть женщина такой решительной, проворной, сильной и в то же время начисто лишенной привычной, как ему казалось, суетливости, принося со своим появлением тишину и спокойствие? Ее голос доносился словно через наушники, — ясно, так что улавливались все оттенки тембра, — но при этом не раздражал, ласкал слух. Распоряжалась с такой завидной энергией, любой другой орал бы, как сержант во время строевой подготовки.

— Не выключай, — попросил он жену.

— Ладно. — Она высунула из-за занавески распаренную руку, Янси набросил на нее полотенце. — Ух, хорошо, — произнесла Беверли, выходя и энергично растирая тело. — Такое чувство, будто нас похитили. Но это даже приятно!

Он шагнул за занавеску, намылился. Обжигающие струи приятно взбодрили озябшую кожу; под этим массажем расслабились даже те мускулы, которые не ныли после тяжелой дневной нагрузки. Никогда в жизни не испытывал Янси такого удовольствия, стоя под душем. Все было так хорошо… пока не раздался сдавленный трагический вопль. Янси узнал хорошо знакомый сигнал и вздрогнул.

— Теперь-то ты что натворила? — осведомился он деланно безразличным тоном, который был призван показать супруге, каких усилий стоит ему хранить ангельское терпение. Янси выключил душ и сквозь плотную завесу пара посмотрел на жену. На голове Беверли красовалось закрученное тюрбаном полотенце, с плеч свисал голубой пляжный халатик.

— Все в черном!

— Дай полотенце. Что в черном?

— В черном чемодане. Л здесь только вещи для пляжа. Ничего твоего, кроме плавок.

— Да уж, — произнес он после подобающей паузы. — Сегодня просто твой день.

— Ох, Яне, мне так жаль…

— Мне тоже. — Он продолжал смотреть на нее в упор, пока жена не поникла. Опять надену мокрое, только и всего. Подумаешь!

— Но так нельзя!

— А ты что предлагаешь? Хорошо, я выйду в плавках.

Стук в дверь.

— Стол накрыт!

Прежде чем Янси успел остановить жену, она жалобно проблеяла:

— Вы знаете, я случайно взяла не тот чемодан, в нем нет никаких вещей мужа, кроме купального костюма!

— Хорошо, — прозвучал безмятежный голос за дверью. — Надевайте его и выходите. Кофе готов.

Не дождавшись ответа от опешивших супругов, Лоне негромко рассмеялась — Вы приехали сюда на озеро отдыхать пли разводить церемонии? Не собирались нигде показываться в купальнике?

— Да будет вам! — добавила она с такой теплотой, что на их лицах невольно расцвели глуповатые улыбки.

— Сейчас идем, — отозвался Янси, натаскивая взятые из раскрытого чемодана плавки.

В гостиной успели разжечь огонь, языки пламени уже добрались до растопки и словно украдкой касались полена. Накрытый стол выглядел весьма привлекательно: салфетки пепельного цвета под приборы, черные чашки, черные свечки в железных кованых подсвечниках. Рядом стоял, бурно испуская пар, стеклянный кофейник. Едва они успели сесть, из тостера со щелчком выскочили две половинки сдобы.

Лоис пришла из кухни, держа черную сахарницу. Плавным движением скользнув за спины супругов, она склонилась над столом. Изящная рука поставила на место сахарницу, другая прикоснулась к обнаженному плечу Янси. И тут что-то произошло…

* * *

… Лоис резко повернулась на бок, лицом к нему. Протянула руку, дотянулась до ночного столика, стоящего между кроватями, нащупала сигарету. В это время ветер замер, словно решил набрать побольше воздуха, чтобы с новой силой обрушить на землю свое свистящее дыхание. В установившейся напряженной тишине грянул гром: океан всей своей чудовищной мощью навалился на скалы. Лоис чиркнула спичкой, и вспышка огня, осветившая ее лицо одновременно с грохотом волн, ударила по натянутым нервам Янси. Он сдержался, не дрогнул ни единым мускулом. В слепящем свете черты Лоис, на мгновение выступившие из тьмы, показались ему частью маски: изгиб брови, остров гладкого лба над ней, такой же островок, только маленький, пониже, — опущенное веко; плавные изгибы лица воплощали вечность, абсолютное совершенство формы: свод, на котором можно возвести прочное и прекрасное строение. Но только… Если бы…

Он упустил мысль, загипнотизированный светом горящей сигареты. Откинувшись на подушку, она делала короткие затяжки. Слишком короткие, чтобы получать удовольствие. Тлеющий огонек казался ярче, когда Лоис втягивала дым, жаркий и, наверное, едкий. Жаркий и едкий…

Он облизал пересохшие губы. В нем поднимался гнев. Как бурные воды снаружи, он нарастал, наливался силой и наконец достиг высшей точки. Но, достигнув берега, волна разбивается о камни и исчезает, превратившись в пену и миллиарды брызг, а ему оставалось лишь стиснуть зубы и вжаться в подушку, чтобы не потревожить сон мерно дышащей Беверли, До чего же это несправедливо! Беверли отдавала ему все. Так было всегда, особенно после поездки на озеро. Да, особенно после… Ее способность щедро делиться своим теплом поражала, почти пугала Янси. Она любила всем существом. Смеялась от всего сердца. В пение вкладывала душу. Сочувствуя, брала на себя чужую боль. Она одаривала всех, но в первую очередь его. Их союз можно без преувеличения назвать счастливым. Как же тогда в душу проникло это всепоглощающее чувство, почему образ Лоис ни на секунду не покидал сознание, по-хозяйски обосновавшись в чужой собственности? Почему нельзя избежать страшного разлада между желанием и жизненной необходимостью? И разве Лоис необходима ему? Нет!

Гнев улегся. Осторожно согнув руку, он коснулся волос Беверли. Она зашевелилась, плотнее зарываясь в его плечо. Так нельзя, мелькнула отчаянная мысль. Разве я не обладаю мозгом? Куда делся парень, которого никто не собьет с толку, ничто не поставит на колени?

Вернись к себе, Янси. Вспомни время, когда Лоис заполняла твой мир, но не лишала власти над ним, если ты сумел совладать с собой тогда, обладая десятой долей теперешнего интеллекта, то почему… почему не можешь сейчас… Почему сердце хочет вырваться из груди?

Он закрыл глаза, уходя от серебристого пронзительного сумрака ночи и мерцания сигареты Лоис. Вернись, приказал он памяти. Вернись еще раз. Но пропусти момент, когда она положила мне на плечо руку. Немного позже…

Дождь начинает утихать. Они торопливо шлепают по лужам к своей кабине; домик совсем рядом. Стоп. Остановись здесь… Так. Теперь воссоздай себя самого, каким ты был два года назад, когда не дал мыслям о Лоис поглотить все остальное, а сердце твое билось ровно.

* * *

Трудно поверить, но Янси держался почти две недели! Картина первая: Лоис на трамплине. Вторая, — ее фигура на фоне неба, навеки застывшая в полете. Навеки, потому что когда восприятие достигает такой остроты, образ, как фотография, никогда не стирается. Так что в его памяти она все еще парит под облаками. Дальше — кадриль; скрипка, бойко выпиливающая мелодию, вырывающуюся из хрипловатого динамика, гулкий топот ног по дощатому полу, осипший, но веселый «дирижер»: «Кавалеры, шаг налево и кругом, раз-два… Повернули вашу даму… Следующую… Следующую!». А следующей оказалась Лоне. Вот она кружится с ним, такая легкая и упруго-подвижная в его руках, мелькнула и исчезла, а он и не успел по-настоящему осознать ее близость, только комок в горле и странное ощущение, будто правая рука, еще недавно лежавшая на ее талии, принадлежит не только ему, словно за какие-то мгновения их молекулы смешались.

Следующая картина: Лоис прекращает ссору между одним из отдыхающих и каким-то местным. Словно невзначай оказалась рядом, взъерошила разошедшемуся мужчине волосы, рассмеялась; в ее присутствии насилие казалось немыслимым. Лоис ведет машину по березовой роще, ловко маневрируя среди стволов. И тысяча бытовых картин с Лоис, незабываемой в самом обыденном, — как она держит вилку, поднимает голову, как, затаив дыхание, вся уходит в слух. Вот — она приглашает к завтраку; таким голосом окликают человека, скажем, с веранды, но тем не менее Лоис слышат восемь десятков гостей.

Вот Лоис идет, вот она просто стоит, пишет что-то, говорит по телефону… Воспоминания о каждом миге подсмотренной им жизни могли наполнить душу, утолить ее жажду.

И так почти две недели: утреннее пробуждение рядом с Беверли, завтрак, купание, лодка, дальние прогулки с женой и запретная одержимость другой женщиной, скрытая за фасадом выхолощенных ритуалов супружества. Пусть, уткнувшись в газету, он на самом деле тщательно изучает не спортивную хронику, а отпечатавшиеся в памяти черты лица Лоис; и в том, и в другом случае он никогда не поделится с Беверли своими переживаниями, так какая ей разница? В первые годы брака она, наверное, выразила бы недовольство. Какой смысл в поездке, если он ведет себя так же, как дома? Но на данной стадии их отношений Янси превратился для жены в почти незаметно-привычный, но необходимый аксессуар семейной жизни, от которого и ждут, чтобы он вел себя как обычно.

Но способность скрывать свои чувства не была беспредельной. Янси не знал, где пролегает роковая черта, и что может заставить переступить ее, но когда сделал это, полностью сознавал смысл происходящего.

В четверг (они уезжали в воскресенье), после обеда, Янси предложил Лоис прийти к ним вечером. Он выпалил приглашение одним махом, слова тогда словно материализовались и повисли в воздухе, а он, пораженный своей смелостью, смотрел на них и в панике думал: «Я, наверное, сошел с ума…». Однако Лоис любезно приняла приглашение, и Янси спасся бегством.

Предстояло еще, конечно, сообщить Беверли о намечавшейся вечеринке. Он не знал, как это сделать, а потому заранее продумал несколько вариантов поведения в ответ на возможную реакцию жены. Как бы то ни было, визит состоится. Он даже не пытался предугадать, как пройдет вечер, что, вообще-то говоря, странно для человека с таким богатым воображением, имея в виду придуманные способы вызвать у Беверли прилив гостеприимства.

— Слушай, Бев, — заявил он, отбросив предисловия, когда нашел жену позади центрального здания, где она метала подковы. — После обеда к нам заглянет Лоис.

Беверли метнула подкову, внимательно проследила, как та упала па землю, подскочила и, наконец, замерла. Потом обернулась. Глаза жены были широко распахнуты, — впрочем, как обычно, — словно зеркала. Что она сейчас скажет? Который из заготовленных доводов использовать, чтобы преодолеть возможное сопротивление? Неужели придется прямо здесь сочинять еще один?

Она быстро опустила глаза, подобрала новую подкову и небрежно произнесла:

— Когда ее ждать?

И вот, свершилось. Легкий уверенный стук в дверь эхом отозвался в душе. Если позже Янси изменила выдержка, то потому, что в это мгновение он почти истощил ее запас, чтобы заставить себя усидеть на месте и позволить супруге отправиться открывать дверь. Ради своей же безопасности Беверли не стоило показываться в одной компании с Лоне.

Она вошла, и в комнате сразу стало светлее и уютнее. Лоне подошла к креслу и села… нет, не села, а плавно опустилась в него, словно невесомая. Казалось, она парила в воздухе, не касаясь подушек, а Беверли… Беверли мячиком прыгала вокруг со стаканами и льдом, и говорила, говорила, все время говорила! Лоне же не болтала, а вела беседу.

Янси сидел в каком-то оцепенении и мог лишь наблюдать, почти не принимая участия в разговоре. Сознание с болезненной остротой воспринимало все детали происходящего, прежде всего, — старания Лоис (насколько он был способен судить, вполне успешные) помочь Беверли расслабиться и почувствовать себя непринужденно. Им она так не занималась, подумал он с гордостью. Зачем? Они понимают друг друга и должны позаботиться о бедняжке Беверли.

Янси расслабился, безмятежно наслаждаясь присутствием Лони, словно солнечным светом, от которого постепенно покрываешься загаром.

Потом они остались вдвоем. Беверли вышла на кухню, оттуда послышались ее причитания, что-то насчет льда: ну надо же, какое несчастье, у Джонсонов в девятом наверняка есть, нет, не беспокойтесь, я мигом. Хлопнула сетчатая дверь кухни, дробь быстрых шагов по ступенькам крыльца и почти неслышное шуршание опавшей хвои; все это заняло не больше секунды. И вот он наедине с Лоис. Янси пересел на диван, туда, где его угол касался подлокотника кресла. Подобный маневр, казалось, полностью истощил энергию; он хотел закурить, завязать непринужденную беседу, но не смог.

После нескольких мгновений затянувшегося молчания Янси почувствовал на себе взгляд Лоис, быстро повернулся к ней, и она сразу же опустила глаза. Он как ребенок радовался впервые представившейся возможности свободно, не спеша рассматривать ее. Наконец Янси облизнул высохшие губы.

— Всего десять дней… — произнес он.

— ?

— Знаком с вами, — пояснил он. Потом внезапно поднялся, обошел кресло, присел на подлокотник, упираясь ногой в пол; Лоис не шелохнулась, все так же разглядывала свои загорелые руки, аккуратно лежащие на коленях.

— Я хочу вам признаться, Лоис. Она не поднимала глаз. На гладком лбу появилась и сразу же исчезла морщинка.

— Такого я никогда не говорил даже… В общем, не говорил никому.

Лоис шевельнулась. Теперь он видел ее склоненное лицо в профиль. Она замерла в напряженном ожидании: словно капля росы, готовая вот-вот упасть, разбившись на тысячи «осколков».

— В ту ночь, когда мы приехали… Вы сварили кофе, я сидел за столом; вы подошли, чтобы поставить что-то, встали у меня за спиной. Дотронулись до меня. Он закрыл глаза и приложил руку к своему плечу. — Что-то… что-то произошло, — эти слова почему-то дались ему с трудом. У Янси были кое-какие познания; неожиданно он заговорил поучающим тоном.

— Подобное явление нельзя принять за заряд статического электричества. Не те условия. Снаружи лило как из ведра, влажный воздух. Влажный, а не сухой! Вы стояли на голом полу босиком, стало быть, эффект электризации ковра здесь ни при чем. Значит, это было совсем не… — он распахнул глаза, судорожно глотнул и, наконец, выпалил, — ., не электричество!

Он умолк, не сводя с нее взгляда.

Гибкая маска ее лица дрогнула; казалось, оно пошло трещинами, как лед, на который внезапно обрушился поток теплой воды. Побледневшую кожу лба прочертили тонкие линии, как следы коготков котенка на белоснежном сугробе. По правой щеке пролегла влажная блестящая дорожка, палевой, словно бриллиант, сняла слева; зубы впились в нижнюю губу, уголки рта приподнялись, как будто она хотела улыбнуться, чуть сморщился подбородок.

Она не проронила ни звука. Поймав взгляд Янси, поднялась и стала пятиться к двери, не отрывая от него глаз. Потом повернулась и выбежала, растворившись в вечернем сумраке.

Когда вернулась Беверли, он стоял все в той же позе, полу согнувшись, неловко примостившись на подлокотнике кресла.

— А где Лоне?

— Ушла, — с трудом произнес Янси.

Беверли окинула его взглядом. Сначала изучила глаза, затем быстро осмотрела волосы, губы и снова нашла глаза. А потом прошла па кухню. Янси услышал, как принесенный женой лед с грохотом посыпался в раковину.

— Янси, что-нибудь случилось? — крикнула она из кухни.

— Ничего, — отозвался он, поднимаясь.

— А! — вот и весь комментарий.

Они убрали стаканы, высыпали окурки из пепельницы и легли. Ни слова о Лоис. Вообще ни слова… Ритуал отхода ко сну проходил в полной тишине. Когда свет был погашен, он вдруг сказал:

— Мне здесь надоело. Давай уедем завтра же. Утром, пораньше.

Жена долго не отзывалась. Наконец: «Если хочешь». На следующий день ему показалось, что она не выспалась. Сам он не сомкнул глаз. Янси гнал машину как одержимый. Сначала он никак не мог разобраться в своих чувствах. После двадцати миль езды понял: его переполняет гнев. Еще миль пятьдесят напряженно думал, на кого ом должен быть направлен. В конце концов, никто из них ничего не сделал. Так на кого же сердиться?

Время от времени Янси посматривал на Беверли. Обычно она полностью расслаблялась, озирая небо пли стремительно проносящиеся мимо картины, а иногда уходила в себя, общаясь с тем неведомым, что составляло ей компанию в периоды молчания. Но сегодня его жена сидела выпрямившись и не отрывала глаз от дороги впереди; он понял, что едет слишком быстро и пришел в неописуемое раздражение. По-ребячески поддавшись бесу противоречия, он еще прибавил скорость, распаляя кипевший в душе гнев.

Наконец, с чувством, близким к облегчению, нашел привычную мишень для накопившейся злости.

Беверли.

Почему она просто не скажет: «Не гони так»? Почему согласилась принять Лоис? Почему оставалась такой же безмятежной, как всегда, пока его душа рвалась па мелкие клочки? Почему даже не спросила ни о чем, когда он так внезапно решил уехать? «Если хочешь», сказала она тогда. Если хочешь! Где элементарное самоуважение?

А может быть, ей просто все равно?

Если хочешь… Янси впервые осознал, что эти два коротких слова выражают закон ее жизни, философию бытия. У них в гостиной висели красные шторы. Всегда только красные. Да, ему так нравилось, и он как-то раз упомянул об этом. Беверли повесила красные шторы, с тех пор так и повелось.

Он покосился на нее. Вся напрягшись, она следила за дорогой; Янси еще немного нажал акселератор.

Дом, где они живут, его работа, ежедневная трапеза и, вероятно, одежда, которую они носят, — неужели все потому лишь, что он так захотел?

А хотел ли он именно этого?

И надо ли всегда руководствоваться его желаниями?

А что тут дурного? Вот, например, Беверли именно так и делает.

Он рассмеялся, заставив Беверли подскочить от неожиданности. Янси покачал головой, что на их языке могло означать либо «так, пустяки», либо «не твое дело». В душе он ликовал, не находя ни единого изъяна в своем поразительном умозаключении.

Так, наслаждаясь абсолютной властью над машиной и скоростью, он направил автомобиль между гребней холмов, потом вслепую повернул, столкнулся с космическим кораблем пришельцев и умер.

* * *

Ветер внезапно стих. Так бывает после бури. Однако строптивое море не желало смиряться и с прежней яростью билось о скалы. Ночь полнилась шумом, но его составляющие так изменились, что поражали измученные уши, как неожиданная тишина. Лоис изогнулась, ткнула окурком в пепельницу на ночном столике. Сердито прошуршав простыней, она повернулась к нему спиной и вздохнула. Этот вздох едва угадывался, по звуки ее голоса воспринимаются не только на слух. Беверли, вдруг вырвавшись из объятий сна, вскинулась, словно рыба, которая выпрыгивает из воды, чтобы мгновение спустя уйти в нее и кружить под самой поверхностью. Она приподняла голову, повертела ей, будто разыскивая кого-то, но глаза оставались закрытыми. «Ммм?» — сонно произнесла она. Потом снова уткнулась в грудь Янси и затихла.

Сейчас следует встряхнуть ее хорошенько, разбудить, — вертелась безумная мысль в голове у Янси. Разбудить и сказать: «Слушай, Бев! В то утро, когда мы попали в аварию, я умер. Да, я был трупом: покойный Янси Боумен, пусть земля ему станет пухом. А когда меня вновь собрали по частям и склеили, я стал другим. Ты вот уже два года живешь с человеком, чей рассудок никогда не спит, не способен ошибиться, но может достигнуть… всего, что пожелает. Поэтому, Бев, не стоит ожидать от такого феномена нормального поведения или поступков, основанных на понятных тебе мотивах. А если то, что я когда-нибудь сделаю, причинит тебе боль, ты не должна обижаться. Неужели не понятно?».

Конечно, она не сможет понять.

Ну почему, думал он в отчаянии, восстанавливая меня, они не убрали ту самую маленькую человеческую особенность, которая дала Паскалю повод для замечания насчет сердца, имеющего резоны, неведомые разуму. Он тихонько фыркнул. Сердце! Ничего себе, подходящее название!

Лежа на спине, Янси смотрел на блики лунного света, раздробленные брызгами прибоя, как мельчайшие осколки зеркала. Его целиком поглотило созерцание игры смутных теней: так, мысленно слившись с ними, можно отвлечься от невыносимой, неразрешимой задачи. И медленное течение памяти унесло на два года назад, то ли повинуясь инерции, то ли потому, что, заново пережив только что две встречи с Лоис, — первую, во время которой он сумел устоять, и последнюю, когда не смог, — Янси с удовольствием возвращался к событиям, где и Лоис, и Беверли, да и он сам значили очень-очень мало.

* * *

Поднимаясь, космический корабль втягивал в свое искусственное нутро ноги-штанги; на одну из них и налетел седан Боуменов. Машина как вихрь пронеслась под звездолетом, и край плоского основания штанги вспорол салон автомобиля, оставил внутри жуткое алое месиво, все еще цеплявшееся за руль. Корабль на мгновение завис, потом, паря в воздухе, направился к обочине, где замер искореженный седан.

В днище корабля проглянуло отверстие; вскоре оно раздвинулось, как диафрагма фотоаппарата. Сразу же возник вихрь из листьев и пыли, и то, что осталось от машины, вместе с пассажирами, поднялось в воздух и исчезло внутри корабля. Потом звездолет перебрался на лесную поляну, служившую укрытием. Там опустился, замаскировался и лежал, не подавая признаков жизни.

Что именно с ним проделали, Янси, конечно, не представлял. Разумеется, его уведомили о конечном результате. Они исправили все причиненные повреждения и вдобавок внесли значительные улучшения в «оригинал». Например, перестроили челюстные сочленения, устранив тенденцию к смещениям, инициировали процесс, со временем избавивший Янси от жировиков, которые упорно возникали на теле и то и дело воспалялись еще с тех пор, когда он был подростком. Исчез аппендикс; его не вырезали, а удалили непонятным способом, так что в случае вскрытия обнаружилось бы, что слепая кишка вообще не сформировалась в организме. Ему заменили, по неизвестным, но наверняка основательным причинам, гланды.

С другой стороны, такие аномалии, как искривленный с рождения мизинец на левой ноге и глаз, начинающий немного косить, когда он утомлялся, оставили. С последним вышло интереснее всего, думал он впоследствии: мизинец просто не стали исправлять, но глаз восстановили вместе с изъяном. И зубы были такими же неровными, как раньше, с пломбами в прежних местах, хотя от них-то наверняка ничего не осталось после катастрофы. Коротко говоря, в Янси заменили лишь то, чего нельзя заметить внешне.

Однако если он не знал, как, то сознавал, почему с ним все это проделали. Там, внутри звездолета, чувствовалась аура сострадания, смешанная с ощущением вины. Еще одной составляющей было уважение, — беспредельное уважение к любой форме жизни. В лаборатории корабля, поблизости от места, где лежал он, в маленьком контейнере покоились два кузнечика, цикада, четыре крошечных невесомых мотылька и земляной червь, — все пострадавшие в его аварии. Их клеточная структура, функции органов, процессы пищеварения и размножения подверглись столь же кропотливому изучению, что и его тело. Их тоже собирались восстановить так полно, как только могла невообразимо более развитая по сравнению с земной наука инопланетян. Внесенные улучшения были, по-видимому, своего рода компенсацией за причиненный ущерб.

Правда, действуя таким образом, пришельцы ликвидировали следы своего пребывания. Но Янси твердо верил, что их побудительным мотивом была не «маскировка», и инопланетяне, кем бы они ни были, откуда бы ни прилетели, готовы пожертвовать всем, включая личную безопасность, лишь бы исключить малейшее вмешательство в жизнь Земли.

Как ему предстояло убедиться, машину, разрушенную при столкновении, восстановили точно так же, как его самого. Янси не сомневался, что, пожелай они того, старенький седан превратился бы в какое-нибудь сверкающее чудо, способное летать и работать почти вечно на наперстке горючего. Но восставший из груды металлолома автомобиль на вид ничуть не изменился, сохранились даже пятна ржавчины и морщинки по обводу ветрового стекла, там, где сырость проникла между его слоями. Однако он стал немного более вместительным, экономичным, тормоза больше не заедало в сырую погоду, а зажигалка раскалялась несколькими секундами быстрее.

Кто они? Откуда? Что делают здесь и как выглядят? Все это осталось тайной. Янси знал ровно столько, сколько ему позволили. Например, почему такое необходимо. Пришельцы могли восстановить его размозженную голову и плечо, — и сделали это; могли внести определенные улучшения в работу организма, — и слегка подправили его. Но даже они не могли предвидеть всего, с чем Янси придется столкнуться в будущем. Для них, — как впоследствии и для него самого, — было чрезвычайно важно скрыть перемены в его мозгу и теле; иначе нормальное сосуществование Янси и общества станет невозможным, и последствия для обеих сторон окажутся весьма серьезными. Они сочли за лучшее открыть рожденному заново землянину всю правду и наложить категорический запрет на ее разглашение. Так исчезла опасность, что он, в блаженном неведении, будет публично творить чудеса, которые потом даже не сможет объяснить. Какие чудеса?

Самым удивительным, пожалуй, были изменения в нервной системе и мозгу, в результате которых Янси приобрел способность мгновенно усваивать информацию. Кроме этого, сверхбыстрая реакция. Абсолютная память с момента, когда он покинул космический корабль, и полный доступ к фактам, накопленным за всю предыдущую жизнь. Но все же основной целью неземных «хирургов» было сохранить в неизменном виде тело и личность Янси Боумена. Его не превратили во что-то абсолютно иное. Начав в буквальном смысле новую жизнь, он функционировал лучше, но во всем оставался прежним Янси, ведь даже пищеварительную систему ему улучшили, а не заменили. Он стал получать больше калорий и энергии от меньшего количества пищи, свободно дышать воздухом с повышенным содержанием окисла углерода. И все же «усовершенствованный» Янси остался самим собой. И прежние чувства владели им с той же силой; сохранилось даже (нет, прежде всего!) раздиравшее душу смятение, охватившее его в момент гибели.

* * *

Смерть обрушилась па него в пятницу утром, а в воскресенье, в тот же ранний час, глазам немногочисленных немых свидетелей, — нескольких птиц и перепуганной белки, — открылось весьма необычное зрелище. Земля разверзлась, из ее чрева поднялся космический корабль. Скрывавший его верхний слой почвы разровняли, присыпали опавшими раньше времени листьями, потом звездолет прочертил в небе косую черту. Он сделал круг и какое-то время летел над пустынным шоссе. В днище показалось отверстие, оттуда медленно опустился на дорогу старенький седан с урчащим мотором и вращающимися колесами. Он коснулся асфальта, даже не подняв пыли, — настолько точно была выверена скорость.

Автомобиль пронесся между холмов, вслепую повернул и помчался дальше. За рулем сидел мрачный Янси Боумен, кипевший от злобы на непостижимую тупость жены.

Пережил ли он мгновение шока, очнувшись после небытия целым и невредимым, как ни в чем не бывало продолжавшим ехать по шоссе на целехонькой машине? Ну хоть обернулся ли, следя за быстро уменьшавшейся точкой на небе, из-за которой оборвалась его прежняя жизнь и началась новая? Съехал ли на обочину, вытереть вспотевший лоб трясущимися от волнения руками и благоговейно восславить благоприобретенные сверхспособиости?

А Беверли? Как отреагировала она? Потребовала объяснений, попросту испытала потрясение, обнаружив, что пятница вдруг чудесным образом превратилась в воскресенье, а суббота и вовсе пропала неизвестно куда?

Нет, нет, и еще раз нет. Никакого шока у Янси не было; он знал заранее, что все произойдет именно так, он ни слова не произнесет и даже не подумает оглянуться. А безмятежное молчание жены неоспоримо свидетельствовало о полном отсутствии каких-либо необычных впечатлений.

Он ехал очень быстро, сидел очень тихо, не мешая гневу достичь своего пика, пока, наконец, это чувство не выкристаллизовалось в нечто более основательное, спокойное и, пожалуй, ядовитое.

По мере того, как новое настроение крепло, Янси вел машину псе спокойней; Беверли расслабилась и уселась поудобнее. Время от времени она оборачивалась, чтобы как следует разглядеть занавески в окнах домов, мимо которых они проезжали, или, подняв глаза к небу, размышляла о чем-то своем.

Если, конечно, она способна по-настоящему размышлять, ехидно подумал он.

Злоба трансформировалась в холодное отчуждение, бесстрастное и безжалостное, как вынесенный в мыслях приговор.

Янси обнаружил, что новые рефлексы позволяют полностью отдаться раздумьям: руки как бы сами но себе управляли машиной и, казалось, реагировали на дорожные знаки без помощи мозга.

В сознании, словно эхо, отдавались беспощадные слова: «Нет, это не конец наших отношений, Беверли. Конец наступил давным-давно. Ты не женщина, ты получеловек, живущий не собственной, а моей жизнью. Твое ничтожное честолюбие не в состоянии подтолкнуть меня к решительным действиям, чтобы обеспечить успех. Твои чувства слепы, неспособны отозваться на мои терзания, вкусы заимствованы у других, а способности ограничены одной целью: угодить мне своими бестолковыми стараниями. Но без меня ты ничто. Ты не работаешь, и никогда не сможешь где-нибудь работать. Если предоставить тебя самой себе, ты бы оказалась не в силах исполнять самые простые обязанности в конторе, а тем более — управлять летним лагерем. Даже если бы за эти три дня ничего не произошло, то, что нас связывает, никто уже не назовет браком. Никто, тем более я. Я видел солнце, Беверли; я парил на космической высоте, и никогда больше не сумею копошиться в грязи вместе с тобой. Я и раньше был чересчур хорош для тебя, ну а теперь даже говорить не о чем».

Эта торжественная песнь презрения тянулась и тянулась, звуча на разные лады, дополняясь и усложняясь, черная вдохновение в расстилавшихся перед его глазами бескрайних свободных просторах бесконечного горизонта. Так прошло около часа. Вдруг он почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. Встретившись глазами с мужем, Беверли улыбнулась своей старой, знакомой улыбкой. — Сегодня будет чудесный день, Янси. Он резко отвернулся и снова уставился на дорогу впереди. В горле возник ком, глаза защипало. Он осознал, что дар сопереживания, этого умения ставить себя на место других, видеть мир чужими глазами, претерпел изменения вместе с остальными чертами характера, усилившись в нежелательной степени. Как Беверли восприняла случившееся? Вероятно там, на озере, она смутно почувствовала что-то неладное, но едва ли догадалась в чем причина. Понимала, что тут что-то серьезное, потому что согласилась с неожиданным отъездом, ни о чем не спросив его. Но что кроется в этой фразе насчет «чудесного дня»? Может, Беверли воображает, что если к неведомой угрозе повернуться спиной, та сразу исчезнет? Да, точно, именно так она и считает! Ох, Беверли, Беверли, какой неприятный тебя ожидает сюрприз!

Но день пролетел, и ничего не случилось. Все оставалось по-прежнему и неделю, и месяц спустя. Отчасти тут виновата работа. Янси вернулся к своим обязанностям, наделенный обострившимся зрением, приобретенной способностью все схватывать, видеть суть. Ему с потрясающей четкостью стала ясна механика взаимодействия элементов системы, в которой он сам, его работа, отдел и вся фирма составляли сложный организм, являясь в свою очередь частью единого экономического монстра. Он не терял впустую ни минуты и целыми днями вникал в структуру организации. Плод усилий Янси опустил в ящик для предложений. Это была безупречная в своем роде идея, вполне соответствовавшая его прежним способностям, которая не могла прийти в голову никому, кроме человека на его должности. В результате данную должность сократили, а автора предложения повысили, подняв сразу на две иерархические ступени, поручив новое дело. Так что у него не оставалось ни минуты свободного времени, даже дома. Одного этого было достаточно, чтобы отношения с Беверли отодвинулись на задний план.

Но данные обстоятельства, конечно, лишь отчасти объясняли его медлительность. Янси откладывал окончательное решение изо дня на день, поначалу уверенный в скорых переменах. В значительной степени он не решался на разрыв из-за своей проклятой способности чувствовать эмоции других. Беверли была такой счастливой, счастливой и гордой. В дни, когда он разговаривал с ней меньше обычного, она ходила по дому на цыпочках, совершенно убежденная, что великий человек обдумывает новую гениальную идею. Если ему случалось вспылить, Беверли с готовностью прощала; если он что-нибудь покупал ей или хвалил за удачное приобретение, вся лучилась благодарностью. В семье парило согласие, Беверли была так счастлива, что снова начала петь. Как давно она не делала этого!

И все время он ощущал ее переживания, воспринимал с болезненной отчетливостью ее чувства. Янси ясно сознавал, какой удар нанесет жене, раскрыв свои намерения. Конечно, он сделает это, да, разумеется! Но не сегодня, как-нибудь на днях… А пока надо бы купить ей новое зимнее пальто, то самое, на которое она так любовалась в вечерней газете…

Прошел год, и он не спешил что-либо менять. Да и думал об этом реже и реже, хотя, конечно, случались моменты…

Но работа поглощала все больше времени, а дома его всегда ожидали тепло и уют, и пусть это были тихие скромные радости, он дорожил ими. Да и Беверли буквально расцвела. Когда человек наделен даром, или проклятием сопереживания, он поневоле добр. Просто вынужден проявлять сочувствие, по самой что ни на есть эгоистической причине: всякий раз, дав пинка ближнему, он находит синяки на собственном теле.

Как-то раз Янси вдруг спросил:

— Беверли, я как-то изменился? Она не поняла, поэтому он добавил:

— Ну, с прошлого года. Я не кажусь тебе… другим? Она задумалась.

— Не знаю… Ты, — ты добрый. Но ведь ты всегда был таким. — Неожиданно она рассмеялась.

— Ты умеешь ловить мух, — поддразнила она. — Л что, Яне?

— Да просто так. Знаешь, новая должность, и все такое.

Он сделал вид, что не обратил внимания на шутливую реплику о мухах. Как-то прошлой осенью Беверли ужасно надоедала муха, а он рассеянно протянул руку и поймал ее на лету. Первый и последний раз, когда Янси чуть не выдал себя. Жена была просто поражена: за восемь лет он ни разу не проявил подобной ловкости. Беверли поразилась бы еще сильнее, если бы заметила, что он поймал насекомое двумя пальцами.

— Повышение не ударило тебе в голову, если ты об этом, — сказала она.

В результате проделанных им комбинаций на работе возникла необходимость командировать сотрудника в филиал, расположенный в другом городе: Янси устроил так, что начальство посчитало абсолютно логичным направить именно его. Он отсутствовал две недели. Задача, из-за которой он приехал, не требовала для выполнения особых талантов, всего лишь прилежания и обстоятельности. Во время отдыха он познакомился с двумя девушками. Одна отличалась блестящими способностями и занимала высокий пост в компании, другая была слишком хороша для такой работы. Он сторонился их, хотя и упрекал себя, в глубине души понимая, кому на самом деле храпит верность.

Домой он вернулся с радостью. Успешная командировка обеспечила повышение еще на одну ступень служебной лестницы, но пришлось заняться реорганизацией своего нового отдела, поэтому Янси отказался от отпуска. Он предпочел не копаться в себе, не выяснять, устроил он это нарочно или так сложились обстоятельства.

Сотрудники компании затеяли пикник; Беверли на нем пела. Она имела такой шумный успех (почему-то Янси тоже, как будто он ее создал), что он, сочетая тонкую лесть и понукание, уговорил жену сходить на пробы непрофессиональных исполнителей для телешоу. Она прошла по конкурсу и выступила в эфире. И хотя приз зрительских симпатий перехватил у Беверли восьмилетний мальчуган с аккордеоном, она просто сияла от счастья, — ведь Янси позаботился, Янси помог!

Ему начинали нравиться такие отношения. Настал год, который Янси окрестил Временем Большого Праздника. Взяв недельный рождественский отпуск, он повез жену на лыжный курорт в Нью-Гемпшире. Все шло просто безупречно. Они проводили много времени вместе. Однажды вечером супруги расположились у камина, словно сошедшего с какой-нибудь рождественской открытки, в компании родственных душ, распивая грог и горланя подобающие песни, пока сон не сморил их до такой степени, что они не могли шевельнуться. После того как все разошлись спать, Янси и Беверли сидели молча, держась за руки и следя за угасающим огнем. Как бывает в такие минуты, перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь. Она словно остановила свое движение здесь, у камина; и на эту рождественскую благостную картину тенью лег возникший в мозгу вопрос:

Для чего я тут нахожусь?

Его захлестнула волна нежности к его Беверли, бедняжке Бев…

Впервые мелькнула страшная мысль, что приключившееся с ним фантастическое событие может иметь весьма зловещие последствия. Совершенный обмен веществ, явный иммунитет к любой хвори, начиная с насморка, очевидная способность обходиться практически без еды я сна…

Что, если он будет жить, — ну, не вечно, но, во всяком случае, намного дольше…

Он взглянул на жену, и, хотя она выглядела молодо для своего возрасти, воображение услужливо подсказало детали: тут морщинки, там слегка обвисшая кожа. Он-то, конечно, сумеет скрыть свои чувства, но сможет ли она? Он представил себе мучительно текущие годы, когда она будет неминуемо дряхлеть, а он — оставаться прежним.

Янси отвернулся, глаза наполнились слезами.

Беверли тихонько высвободила руку. Он ощутил, как она нежно поглаживает его запястье. И то ли сознательно, то ли просто устав, не проронила ни слова.

Вспоминая этот эпизод много позже, Янси решил, что ни одна женщина на свете, как бы она не превосходила в чем-то его жену, не смогла бы поступить именно так, как требовал момент.

Весной он, видя чувства сослуживцев, отказался от нового повышения, ибо четко понимал, что в конечном счете выиграет таким образом гораздо больше. Снова пришло лето. На сей раз отпуск был делом решенным. Но куда поехать?

Что ж, он, как всегда, выберет место, а Беверли скажет: «Если хочешь, дорогой…», — и в путь! Он постоянно думал об этом. Память послушно воскрешала для своего повелителя сцену за сценой; Янси почти решился, потом снова стал колебаться. Как-то раз, восседая в своем кабинете, громко произнес: «Нет! Нет, не сейчас!», чем немало удивил окружающих.

Они отправились в Новую Англию, открыв для себя ее суровую красоту: скалы, сверкающая гладь океана и паруса, словно чьи-то зарубки на четкой линии горизонта; воздух, такой чистый и девственно-свежий, как будто они первые вдохнули его. Четыре дня супруги ловили рыбу, купались и танцевали. Пятый провели, уютно устроившись дома, а небо тем временем все тяжелело, наливалось свинцом и давило, как ладонь гиганта. В три часа дня просигналили всем лодкам немедленно возвращаться. В четыре позвонили из Береговой охраны и посоветовали покинуть арендованный на время отпуска домик: да, мэм, надвигается ураган, не обычный шторм, а настоящий ураган!

Они второпях побросали вещи в машину, забрались внутрь и выехали на тянувшееся вдоль линии берега шоссе, уже перекрытое сплошной шипящей стеной пены и слепящих брызг, которые ветер нес с моря. Автомобиль послушно вполз на холм, где раскинулся городок, и въехал во двор отеля.

Разумеется, он оказался переполненным; кому-то постелили в бельевой, за конторкой портье стояла раскладушка.

— Что же нам делать? — заныла Беверли. Но она еще не расстроилась по-настоящему, о нет! Ведь это было настоящее приключение!

— Для начала чего-нибудь выпить. Потом подкрепиться горячей рыбной похлебкой. А уж после этого подумаем, что нам делать.

С горящими глазами и легкими, полными озона, они вошли в кафе.

Здесь перед ними предстала картина, которую где-то год назад Янси так часто вызывал в воображении, что она стала для пего привычной, как безопасная бритва. Изящная спина, широкие плечи, прикрытые темно-коричневым молескином. Темные, покорно-мягкие волосы, блестевшие под светом ламп. Длинная загорелая рука, небрежно подпирающая щеку цвета слоновой кости.

Сначала он отверг ее, приняв за материализовавшуюся мечту, иллюзию, причудливую игру наэлектризованного воздуха. Но Беверли сжала его локоть, воскликнула: «Яне, смотри!», и, не дав ему и рта раскрыть, подскочила к ее столику.

— Лоис! Лоис, как же вы здесь очутились? Да, этого мне как раз и не хватало, угрюмо подумал Янси, выдвигаясь вперед.

— Привет, Лоис.

— Ну!.. — она умудрилась вместить в простой возглас и радушие, и теплоту, и еще… Но разве поймешь Лоне до конца, даже когда она радостно улыбается? Маска тоже умеет растягивать губы.

— Присаживайтесь, Беверли, Янси, садитесь, пожалуйста Торопливый обмен новостями. Да, она продала свое дело прошлой весной. Работала в городе. Уволилась, ищет что-нибудь получше. Приехала сюда, чтобы свежий морской ветер выдул бензиновую вонь из волос. Ох, только бы не вместе с шевелюрой, вон как разгулялся! О да, спешила поделиться Беверли, и с таким жаром, такой искренней гордостью, два повышения, а от одного отказался, еще год, и он там будет всем заправлять, вот увидите! И так далее…

— А вы как, Лоне? Замужем, или, может быть, собираетесь?

— Нет, — хрипловато ответила Лоне. — Я не замужем. Янси торопливо опустил глаза; он боялся встретиться с ней взглядом — И не собираюсь.

Заказали выпивку, потом еще раз, затем — превосходную рыбную похлебку. После выпили снова.

Пора было уходить, и Янси, расплачиваясь по счету, хмуро говорил себе: «Ты держался молодцом, парень, и если теперь станешь на пару дней не слишком разговорчивым — не беда. Хорошо, что с этим покончено. Но все-таки хотел бы я..».

Поднимаясь, Беверли спросила:

— Вы остановились здесь? Лоне странно улыбнулась — Не выгонят же меня!

И тут Янси, не удержавшись, спросил:

— Это как же надо понимать? Лоне тихо рассмеялась.

— Я приехала только полтора часа назад. У меня и в мыслях не было заказывать заранее номер. Правда, смешно: с моим-то опытом? В общем, здесь все забито. Я просто буду сидеть тут до самого закрытия. Пусть тогда придумывают, что со мной делать. — Она вновь засмеялась. — В свое время я решала задачи потрудней.

— Ох, Лоис, но так же нельзя! Они предложат вам спать на стойке!

Лоис безразлично пожала плечами.

— Янси, — торопливо заговорила Беверли, зарумянясь. — Ты помнишь, как двое насквозь промокших приезжих никак не могли найти постель, и как им помогли?

На этот раз он встретился с Лоис взглядом. Вот когда началось ужасное сердцебиение.

— Л теперь настал наш черед, — объяснила Беверли. — Поедем дальше вместе. Мы что-нибудь найдем. Поехали! Ну же, Лоис!

Только послушайте ее, думал Янси, как закусила удила! Ведь обычно сначала спросит, чего хочу я. Он тут же поправился. Нет, в большинстве случаев жена просто делает то, что мне по вкусу, не спрашивая. Ладно, оборвал он себя, хватит болтать чепуху.

В десяти милях к югу им попался городок с гостиницей. Мест нет. Еще четыре мили — мотель. Забит по самые стропила. Двадцать миль до следующего населенного пункта, а дело шло к вечеру. Снаружи хлестал дождь, совсем как два года назад. Под таким же ливнем они плелись к дому Лоис, только теперь потоки воды низвергались с неба в сопровождении завывающего ураганного ветра.

Пока они добирались до следующего городка, портовые сигналы успели убрать: ураган, верный своей непредсказуемой природе, повернул на восток, оставив за собой дождь и беснующийся океан, уже никому не страшные. Они торжественно въехали в город, мокрый и ярко блестящий от дождя, еще не оправившийся полностью от испуга, но успевший вздохнуть с облегчением.

То тут, то там попадались открытые магазины. В городе имелось три отеля, два оказались переполненными. Они остановились возле круглосуточной аптеки, чтобы узнать у кого-нибудь дорогу к третьей гостинице. Лоис купила сигареты, а Беверли обнаружила «Анну Каренину» в издании «Книжного клуба» и с радостью схватила книгу, сказав при этом, что давно хотела се прочесть.

В третьем и последнем отеле остался лишь двойной номер с ванной.

Служащий кивнул. Янси посмотрел на Лоис, но та опустила веки. Бросил взгляд на свою жену. Та сказала:

— Почему бы и нет? Мы с тобой поместимся и одной! кровати. Я не особенно крупная.

Да, Бев, подумал он, не особенно…

— Беверли, — начала Лоис, — Тес, — прервала ее Беверли. — Берем, — заявила она портье.

* * *

Лоис снова повернулась. Теперь оба они смотрели на потолок. Так вот что у нас общего, стерильно-холодный лунный свет, возникла злая мысль.

Она отвлекла его ненадолго. Сердце принялось за свое. Оно с каждым ударом сотрясало все тело. Сотрясало кровать, стены, все здание и истерзанный океаном утес, заставляя его с еще большим упорством отбрасывать беспрерывно идущие на приступ волны.

Его груди коснулся своими хрупкими, нежнейшими крылышками мотылек: Беверли открыла глаза. «Господи, это похоже на одно из бессмысленных спряжений, которые дают в первый год обучения французскому, — в бешенстве подумал Янси. Я смотрю в темноту, ты смотришь в темноту, она смотрит в темноту…».

Беверли шевельнулась. Она немного поерзала, забираясь повыше, подсунула руку под его голову и притянула к себе. Прикоснулась теплыми губами к уху. Он почувствовал ее жаркое дыхание.

Едва слышно она произнесла:

— Что ты, милый? Чего ты хочешь?

Чего он хочет? Ну конечно, ничего. Ничего из того, что может получить. Во всяком случае, из того, что принадлежит ему по праву.

Беверли сползла ниже и снова положила голову ему на плечо. Она замерла, лишь рука ее скользнула на грудь и невесомым грузом легла на яростно бьющееся сердце.

Лоис тихонько вздохнула и перевернулась на другой бок, спиной к ним. Снаружи не переставая визгливо хохотал ветер. Еще одна гигантская волна с грохотом разбилась о скалы и, превратившись в потоки воды, стекла с камней, чтобы влиться в океан. В комнате на миг потемнело, затем ее опять залили лунные лучи.

Беверли порывисто села.

— Мне не спится, — отчетливо произнесла она.

Лоис молчала, Янси не отрывал глаз от жены. В холодном серебряном свете все выглядело как передержанная фотография. Но плоть Беверли казалась розовой. Единственный объект в этом бешено пульсирующем мире, состоящем из разных оттенков черноты, наделенной цветом.

Беверли спустила ноги на пол, встала и потянулась, освещенная луной. Маленькое, крепкое тело. Маленькое, крепкое и… молочно-розовое? Это на самом деле так, или он просто помнит цвет ее кожи?

Как прекрасно дополняют они друг друга! Как сбалансированы составляющие уравнения, которое выражает этот хаос, восторженно размышлял Янси. Беверли, маленькая, белокурая, открытая, простодушная, прямая. Лоис, — высокая, очень стройная, темноволосая, изменчивая, сложная. И каждой самым явным образом недостает качеств, с избытком имеющихся у другой.

— Мне нужно прочитать девятнадцать глав «Анны Карениной». Займет примерно час, не больше. — Беверли оперлась коленом о кровать, перегнулась через мужа и что-то взяла с ночного столика. Потом подошла к комоду и вытащила книгу. Прошла в ванную. Под дверью загорелась яркая полоска света.

Я ней долго не шевелился, глядя на эту желтую полоску. Наконец перевернулся на бок и посмотрел на Лоис. В ее глазах плясали желтые блики. Она тоже не отрывала от него взгляда, полусидя в постели, опираясь на тонкую руку.

— Что она взяла со столика, Яне?

— Свои часы.

— А! — отозвалась Лоис, — и медленно опустилась на локоть.

Теперь-то она уже без всяких сомнений пристально смотрела на него.

Улавливает Лоис бешеный стук его сердца? Вероятно, да. Скорее всего, Беверли тоже хорошо слышит его через дверь. Неожиданно он задал себе совершенно идиотский вопрос, сам поразившись его неуместности:

А нравятся ли Беверли красные шторы?

Лоис едва заметно приподняла подбородок, указав на полоску света под дверью, и прошептала:

— Я бы не смогла.

Им овладело неутолимо-острое, могучее желание, но, — невероятное дело, — в тот миг как бы лишенное четкой цели, объекта. Словно разверстая темная пасть, оно готово было поглотить его целиком… В нем проснулась неуверенность. И тут, наблюдая, как отражается в бездонно-темных глазах свет, идущий из ванной, он вдруг понял, кто из двух дорогих ему женщин простая и бесхитростная, а кто — труднопостижимая, сложная натура.

«Я бы не смогла», — сказала Лоис о способности Беверли быстро и четко усваивать книги. Интересно, что еще по силам его жене и не по силам Лоис?

Что на самом деле представляет из себя Беверли?

Впервые за все время после катастрофы Янси Боумен задался вопросом, что стало с его женой в день, когда он погиб. До сих пор он предполагал, что пока его восстанавливали, она спала. Предполагал… А, собственно, почему? На каких основаниях? Ведь он ни о чем ее не спросил! Но… Но это невозможно! Это противоестественно!

Хотя Янси и не должен был ни о чем спрашивать. Такое не пришло бы прежнему мистеру Боумену в голову. Но что-то произошло в душе, что-то переменилось, и теперь он способен на это. Достоин того, чтобы задавать такие вопросы. Но ведь он не мог измениться! Его просто восстановили, улучшили некоторые функции тела, превратив в этакого супер-Янсимена.

Предположим, что восстановлению подвергается очень молодой организм. Логично было бы заложить в нем способность к дальнейшему росту. Значит, он мог стать совершеннее. Так в чем это проявилось?

А как бы он поступил в такой же невообразимой ситуации два года назад, даже после того, как побывал в корабле пришельцев? Конечно же иначе! Он не лежал бы тут, тратя драгоценные секунды на какие-то размышления!

Допустим, Беверли тоже погибла и ее восстановили, как и его. Он не поделился с ней ничем; почему она должна была рассказать обо всем ему?

Разве основная цель инопланетян не состояла в том, чтобы улучшить, но не менять пострадавших землян? Он остался прежним Янси, продолжал задавать тон в семье и как должное принимать почти рабскую покорность супруги. И она, после восстановления, осталась бы той же женщиной, всегда послушной его желаниям.

А если Беверли не погибла, не подверглась изменениям, значит, всегда была способна на то, что не по силам Лоис? И не по силам ему самому, с болью осознал Янси, при всех его сверхъестественных возможностях. Так не являлась ли его жена с самого начала более значительной и глубокой личностью, чем супер-Янси?

От облегчения приятно закружилась голова, волна умиротворения докатилась до сердца, и оно наконец успокоилось. Янси улыбнулся. Теперь он твердо знал, в чем именно изменился, насколько вырос.

И сразу пришло понимание, что нужно сделать сейчас, и как вести себя потом, до конца своих дней, которые пролетят рядом с Беверли. До сих пор он не мог спросить, та ли она женщина, на которой в свое время женился. Теперь, уже осознанно и по собственной воле он никогда не задаст подобного вопроса. Эта единственная в их жизни тайна придаст совместному существованию влекущую загадочность и очарование.

Решение возникло в голове за считанные секунды. И вот он снова видит, как резвятся желтые огоньки в глазах Лоне. Янси повторил только что произнесенные ею слова:

— Я бы не смог, — прошептал он.

Лоне медленно раздвинула губы в улыбке, откинулась на подушку и закрыла глаза. Кажется, она дрожала всем телом. Но из-за темноты трудно было знать наверняка. Да он и не особенно стремился.

Он отвернулся, набрал побольше воздуха в легкие: неистовая пляска сердца больше не мешала дышать полной грудью.

— Беверли! — проревел он.

Звонкий удар: на кафельный пол упала толстенная книга. Несколько мгновений ни звука; потом дверь открылась.

— Да, милый.

— Забирайся в постель, дурочка. Почитаешь в другой раз. Тебе надо выспаться.

— Я только… Хорошо, Яне, если ты хочешь. Она выключила свет и вышла из ванной. Волна лунного света омыла ее лицо. С дрожащими губами Беверли смотрела на Лоне.

Она забралась в постель, и Янси нежно, виновато обнял ее. Она повернулась к нему и вдруг стиснула так крепко, что он едва удержался от крика.

УМРИ, МАЭСТРО!

В конце концов я прикончил Латча Кроуфорда кусачками для арматуры. Вот он где, этот Латч, весь целиком, со всей его музыкой и выдающимися качествами, его известностью и гордостью. У меня в ладони. Буквально у меня в ладони: три червяка — розоватые, на одном конце ноготь, на другом кровь. Я подбросил их, поймал, сунул в карман и пошел себе, насвистывая «Дабу-дабай» — это его главная тема. За восемь лет, что я ее слышал, первый раз получил от нее удовольствие. Иногда проходит много времени, пока убьешь человека.

Я уже пробовал дважды. Один раз хитроумно, да не удалось. Другой по-тайному, и опять не удалось. Теперь дело сделано.

Насвистывая «Дабу», я словно слышал весь джаз — медные порыкивают «хуу-хаа-хуу-хаа» (так он обычно аранжировал музычку на эстраде, этот хорек, я говорю о Латче: трубачи и тромбонисты поворачиваются на стульях: направо выдувают «хуу» с сурдинами, налево — выдувают «хаа» в открышку), и тут кларнет Латча заводит в терцию к хитроумной гитаре Скида Портли: «Дабу, дабай, дабай-дабу…» И еще, понимаете, на Латча уставлен прожектор-мигалка, и поток света заливает Портли с его гитарой, медный огонь так и отскакивает от качающихся глоток тромбонов и труб… и публика все это кушает, она их любит и его любит, этого задаваку… и Фоун раскачивается за фортепьяно, по ней пробегают отсветы мигалки, а когда поворачиваются тромбоны, золотые вспышки освещают ее лицо, и видно, как она склоняет голову набок, чуть улыбаясь Латчу, оглаживая клавиатуру, словно это его щеки — любит его, любит, как никого другого.

И позади, во тьме — Криспин, незаметный, но неизбежный, как сердце внутри тела, — скорчился над барабанами, его басовые вы не слышите, чувствуете брюхом, но ритм задают именно его пальцы, на каждом такте они выбивают округлый удар, расходящийся от середины к краям — без нажима — в лад с «хуу-хаа» медных. Ты не видишь Криспина, но ощущаешь его работу. Они это все любят. Он занят любовью с барабанами. Сидит во тьме и любит Фоун — с ее педалями и клавишами.

А я сидел перед ними, в стороне, глядя на все это, и могу увидеть их сейчас, просто насвистев мелодию. И все это было Латчем, или о Латче — он ничем другим и не был. Туда-сюда поворачиваются медные, Криспин любит Фоун, а она любит Латча, и Латч передает главную тему гитаре Скида, оставляя себе дурацкое облигато. И еще там был Флук, то есть я — понятное дело, не на свету. Держи Флука во тьме, чтоб не видели его лица. Личико Флука уберегло его от армии Соединенных Штатов — не знали? Рот у него размером в пятак, зато зубы все до одного навостренные.

Я был частью всего этого — как любой из них, только ничего не делал. Такая у меня была работа. Я был тем самым парнем, что пережидал первые десять тактов темы и заводил, прижав микрофон к щеке, словно певец-шептунчик: «Латч здесь, Латч исчез — да, исчез, ребята». (Латч говаривал, что у старины Флука голос, как у альтгорна с расколотым язычком. Непристойный голос — он так его называл. Это был комплимент.) «Исчез, ребята, — повторял я, а потом заводил:

— Начинаем, начальники-печальники. Начинаем, ребятишки. Камбала [11] вам говорит, бьет хвостом, как рыба-кит, принесла я Кроуфорда и его аккорды… Латч Кроуфорд и его «Пропащие парни», дамы и господа! Из Рубиновой залы отеля «Халперн» (или «Радуга», или «Ангел», или какого еще)». Так я им хрипел. Не для саморекламы всю болтовню насчет камбалы придумал Латч. Таков был Латч — возьмет и отдаст сольную тему гитаре Скида вместо того, чтобы оставить себе. Он даже всунул мое имя в состав группы — ну, вы знаете. Такая вот была штучка, этот джаз. Машина. И кто-то был должен вести машину, а кто-то в ней разъезжать. Латч и разъезжал.

Я просто должен был его убить.

Расскажу о том, как я попробовал по-умному. Было это пять лет назад. У нас тогда играл клавишник, такой, что лучше не бывает. Звали его Хинкл. Много чего аранжировал — один из тех, кто придал группе ее теперешний стиль. Может, вы не помните Хинкла. Его убили. Поехал на танцевальную площадку, что в Саут-Сайде послушать контрабасиста, входившего в славу, и какой-то пьяндыга затеял спор, вытащил пистолет, прицелился в какого-то фэна, промахнулся и попал в Хинкла. Тот даже в спор не ввязывался — никого там не знал. В общем, его прихлопнули, и нам пришлось играть объявленный концерт без фортепиано. Лабали, как могли.

И примерно в одиннадцать эта малышка взбирается на эстраду — сплошные глазища и застенчивость. Между номерами тянет Латча за полу фрака, отдергивает руку, как от горячего, и стоит вся красная, словно редиска. Ей было всего семнадцать, пухленькая, с длинными черными волосами и розовыми губками — ни дать ни взять ваша маленькая сестричка. Только с третьей попытки смогла объяснить, чего ей надо: идея в том, что она немного играет на пиано и думает, что сможет пополнить наше сообщество.

Латч сходу влюблялся во всякого, кто вроде брался за трудное дело. Он и пяти секунд не раздумывал. Махнул ей — давай к клавишам — и объявил «Голубую прелюдию», где много духовых, и они вступают довольно скоро, так что мы могли заглушить пиано, если оно не потянет.

Глушить не пришлось вот на столько. Ребенок играл Хинкла, играл отлично, чисто и легко — закрой глаза, и вот он, Хинкл, дает по басам и выводит пассажи, богатые, как сама жизнь.

Остаток концерта был за малышкой, как рассудил оркестр. Она вывалила целый мешок трюков — в жизни их не забуду. У нее был стиль и отличные руки. Ноты читала, как молния, запоминала еще быстрее, и у нее было туше. А, к дьяволу, мне не нужно рассказывать вам о Фоун Амори… Так вот, мы устроили толковище, и Латч отобедал с ее родней. Оказалось, у Фоун есть все диски, что накрутил Хинкл — потому она и научилась его стилю. На фортепьяно начала играть, когда еще была совсем щеночком. Латч нанял ее с благословения папаши, и мы снова были при пиано.

Примерно тогда мы и начали входить в силу. Не то чтобы из-за игры Фоун там не было особого блеска, хоть она и играла потрясающе. Из-за того, чем она стала для группы. В музыкальном бизнесе полным-полно шлюшек и птичек, что клюют по зернышку, а этот ребенок был из чистого мира. Группа получила ценность, которую нужно отстаивать. Кобеляжу пришел конец, только раза два молодые джазисты впадали в горячку и принимались за ухаживанье. Разок пробовали и больше не пытались — кто-нибудь из нас со счастливой улыбкой вырывал у бабника волчьи клыки. Скид однажды раскокал гитару в четыреста долларов о башку такого парня. (После это обернулось удачей: он всерьез занялся электричеством — правда, электрогитара появилась позже.) И я однажды устроил заячью губу тромбонисту — вышиб три передних зуба, потому как его правая рука забыла, что творит левая.

Она поступила к нам, уже втюрившись в Латча по уши, каждый это видел. Наивно и чисто втюрилась, улавливаете? Латч — тот относился к ней, как ко всем лабухам. Он и ухом не вел, а мы знали свое место. Думаю, не один я потерял сон. Пока никто не шевелился, дела так и шли; джаз пер вверх, как ракета. Мы были на подъеме, приятель.

Но сама Фоун все и поломала. Оглядываясь назад, я думаю, что этого можно было ожидать. Мы-то были опытные парни, мы держались своей линии потому, что все продумали. Но она была просто дитя. Ее это грызло слишком долго, и, думаю, такого напряга она вынести не смогла. Силенок не хватило. Мы тогда выступали в Боулдер-Сити, в загородном клубе. Это случилось вечером, во время пятнадцатиминутного антракта, в начале третьего. Луна в небе — вот такая. Я был сам не свой. Фоун меня просто заполонила, от макушки до пяток. Я прошел в бар и хватил шипучего — от него мне всегда становится скверно, а тут хотелось какой-нибудь неприятности, чтоб на ней сосредоточиться. Оставил ребят сидеть за столом и разводить бодягу, а сам вышел на воздух. Там была дорожка, засыпанная гравием, она сухо хрустела под ногами, словно рыгала. Я с нее сошел. Двинулся по траве, глядя на луну — век бы ее не видел, — чувствуя, как шипучка гуляет у меня в брюхе, и было мне сурово. Да вы сами знаете, как это бывает.

Дело не только в Фоун — я это понимал. Еще и в Латче. Он был так… уверен в себе. Дьявольщина. Я-то никогда этого не мог. До нынешнего дня, когда сумел добиться своего. Теперь я чертовски в себе уверен, и сделал это своими руками. Не всякий может так сказать о себе. А Латч — он мог. У него был талант, понимаете? Большой талант. Настоящий был музыкант. Но не использовал этого, только чуть направлял — кончиками пальцев. До сих пор хвалил Хинкла, а свое соло передал другому парню. Такой он и был. Такой в себе уверенный, что ему не приходилось ничего захапывать. Не приходилось даже нагнуться и подобрать то, что он может заполучить. Он знал, что получит свое. А я никогда не знал, чего могу, пока не попробую. Таких парней, как Латч Кроуфорд, просто быть не должно — парней, которым нечего сомневаться и беспокоиться. Они все имеют и получают. С таким парнем нельзя соревноваться по-честному. Или он победит, или ты. Он-то победит легко — будто вдохнет и выдохнет. А ты — лишь потому, что он тебе дозволит. Таким парням не надо бы родиться. А если они родятся, им назначено быть убитыми. Жизнь и в спокойные времена — крутая штука. Вот Латч, он придумал для джаза ласковую кличку: «сообщество». Кличка не похожа на ласковую, но она такой была. Камбала был его зазывалой-пустобрехом и частью сообщества… и никакой разницы, что джаз остался бы так же хорош и без меня. Отставь любого из нас или замени, а «Пропащие парни» Латча Кроуфорда никуда не денутся. Но Камбала был тут, и Скид, и Криспин, и остальные, и Латч хотел, чтобы ничего не менялось. Я оставался в солдатиках, и прочно — спасибо ему, спасибо… Благодарствуйте ему за все проклятые фокусы.

Так вот, я стоял на травке, глядел на луну и все это переживал, и тут услышал, как Фоун всхлипнула. Один только раз. Я двинулся в том направлении, скользя подошвами по траве, чтобы не скрипел левый ботинок.

Она стояла на углу дома вместе с Латчем. Голову подняла к луне. И беззвучно плакала, не закрывая лица. Оно было мокрое и словно сдвинутое вниз и вбок — так, будто я смотрел сквозь волнистое стекло. Фоун сказала:

— Латч, ничего не могу поделать. Я тебя люблю. И он ответил:

— Я тоже тебя люблю. Я люблю всех. Тут не из-за чего страдать.

— Это не… — Она сказала это так, что слышался и вопрос, и лавина подробностей, рассказ о том, до какого страдания может дойти человек. — Латч, можно, я тебя поцелую? — прошептала она. — Больше никогда не попрошу. Разреши только один раз, Латч, один раз, и все, я должна, должна, я больше так не выдержу…

Вот так. Я ненавидел его и, кажется, ненавидел и Фоун — чуть-чуть, одну секунду, — но понимаете, если бы он ей отказал, я влепил бы ему такого пинка, что он летел бы до самой Пенсаколы. Никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда. И на будущее не хочу.

Ну он и позволил. Потом вернулся в дом, взял свой кларнет и выдул короткий голубой звучок, собирая нас, — обычный сигнал. А ее оставил снаружи, и меня оставил, хотя и не знал, что я там. Разница в том, что меня-то он не будоражил…

Кое-как мы закончили концерт — Криспин и его барабаны, как удары сердца, и Скид с его знаменитой пробежкой по всему грифу — он мог делать настоящее глиссандо на новой гитаре, которую Криспин помог ему построить, ну, я тоже подключился — трубы, а за ними Камбала. Да, вкрадчиво так: «А теперь — говорю — «Сладкая Сью», ребяточки, самая сладкая из всех, что мы дудели, а солирует Фоун Амори — ветерком по клавишам…» И Фоун журчит интродукцию, и я микширую ее пиано, вздыхаю в микрофон: «Ох, ребятки, не заполучи мы Фоун…» и опять даю пиано на полную громкость. А сам долблю про себя эту бодягу:

«Не заполучи мы Фоун, не заполучи мы…»

* * *

Криспин, здоровенный белобрысый парень, был дипломированным инженером-электриком. Когда учился, зарабатывал на жизнь игрой на барабанах и после учебы сразу занялся тем же. Но хоть и стал ударником, нипочем не мог отказаться от возни с электроникой. Беспрерывно переделывал нашу усилительную систему, а уж Скидова гитара была для него пустяком, мелочевкой — он к ней все время возвращался. Когда Скид к нам пришел, у него уже имелся электронный усилитель — в нынешнем джазе гитара без усилителя никому не нужна, — но это был простой звукомниматель, прицепленный к обычной концертной гитаре. Было еще несколько штучек: регулятор громкости с педалью и переключатель тембра, который заставлял гитару рокотать, когда Скид этого хотел. Но беда в том, что при большой громкости этот адаптер подхватывал прямо-таки все — и ноту, и чирканье медиатора, и характерный скрип мозолистых пальцев Скида, когда он скользил ими по витым струнам, так что при соло на гитаре постоянно слышались щелчки, потрескиванье и даже свист ребят, подзывающих такси.

Криспин — вот кто это исправил. Здоровенный добродушный лабух, который всем сразу нравился. Бывало, когда мы приезжали в новый город, Криспин отправлялся в район радиомагазинов и договаривался с каким-нибудь ремонтником, чтобы ему дали пару дней повозиться в мастерской. Криспин мог днями колупаться с электроникой Скидовой гитары, вытаскивать ее потроха и подключать частотные генераторы, осциллоскопы и все прочее, а потом вместо сна и отдыха объяснял Скиду, как управляться с этой штукой. Года через два у парня был инструмент, который мог бы сесть за стол и печатать на машинке. В нем была штука для трелей и вибрато, и еще хитрый рычаг, на который Скид нажимал локтем, и тогда получался аккорд на шести струнах со сдвигом в полтона, и еще примочка, называемая аттенюатор, которая позволяет долго держать ноту — так, словно ее выдули на органе. А за спиной у Скида стояла панель с кучей кнопок, переключателей и рукояточек, их было побольше, чем клапанов на аккордеоне, сделанном по спецзаказу. Скид говорил, что дело того стоило, что на таком инструменте любой парень из деревенского оркестра со своими тремя аккордами может играть не хуже него. Я думал, он прав. Целые годы я думал, что он был прав, когда это говорил.

* * *

На следующий день, перед репетицией, — тогда, в Боулдер-Сити, — ко мне подходит этот самый Криспин и начинает говорить, будто слова у меня изо рта вынимает. Я сидел на веранде и думал насчет луны прошлым вечером и о том, что там было при луне. О Латче — что парню все само в руки валится так, что ему не надо ни на что решаться. Значит, Криспин уселся рядом и спрашивает:

— Флук, ты хоть раз видел, чтобы Латч не мог на что-то решиться?

— Братишка, — сказал я, и он понял, что это значит «нет».

Посмотрел на свой большой палец, отогнул его и добавил:

— Лабух получает все, что захочет, ни о чем не прося. И в мыслях не держит, чтобы попросить.

— Чистая правда, — сказал я. Мне не особо хотелось разговаривать.

— Он этого заслуживает. Что меня радует. Заметно, — подумал я и ответил:

— Меня тоже радует. — Ни черта меня это не радовало. — Так о чем идет толковище, Крисп?

Он долго молчал, потом проблеял:

— Ну, он меня кое о чем спрашивал. И был совсем… совсем… э-э… похож на провинциала в роскошной гостинице — расшаркивался и краснел.

— Ла-атч? — спросил я. Латч всегда изображал из себя облачко, парил, как перышко. — В чем дело?

— Это насчет Фоун, — сказал Криспин. Я ощутил в животе штуковину размером и весом с бильярдный шар.

— Что насчет Фоун?

— Он хотел узнать, что скажут музыканты, если они с Фоун поженятся.

— И что ты ему ответил?

— А что я мог ответить? Я сказал, это будет замечательно. Что ничего не изменится. Может, будет даже к лучшему.

— К лучшему, — повторил я. — А как же. Совсем будет хорошо. Если до нее нельзя дотянуться, так можно было хоть помечтать. Можно было мечтать, что вдруг все изменится. Латч и Фоун… Это у них не дурачество, нет… Поженятся по всем правилам.

— Я знал, что ты думаешь так же, как я, — сказал Криспин. Таким тоном, словно у него гора свалилась с плеч. Шлепнул меня по спине — ненавижу это — и ушел, насвистывая «Дабу-дабай».

Тогда я и порешил убить Латча. Не из-за Фоун. Она была только частью дела — самой главной, конечно, — но вот я чего не мог вынести: опять ему все подают на серебряной тарелочке! Помню, я ловил попутку, когда был маленький. В холод околачивался на дорожном перекрестке рядом с Минеолой. Долго стоял. И забрало меня хотение — сильное, как при молитве. Много времени спустя я вспомнил, чего так сильно хотел. Не поездки. Не того, чтобы подкатил парень с печкой в машине. Чего я хотел, так целой кучи проезжающих машин, чтобы я мог их остановить. Усекли? Я всегда хотел главного поворота в жизни, чтобы мне подвалило, чтобы идти своей дорогой стало легче. Это всем людям положено. Вот Латч — от роду талантливый, красивый, идет по жизни, и на него словно золото сыплется… Такие люди жить не должны. Каждой минутой своей жизни они дают по харе таким парням, как мы.

Секунду я думал: сваливаю, ухожу на свободу. Потом вспомнил радио, музавтоматы, и как шумит народ перед дверями лифта, и понял, что никуда от него не денусь. Другое дело, если он помрет, — мне бы в радость о таком услышать. Нет, я должен его убить.

Но разыграть это должен по-умному.

Дня два я об этом думал. Больше ни о чем. Думал обо всех способах, о которых слышал, и о том, на какие крючки ловят убийц в сыщицких кино. И уже решил насчет дорожной аварии — он все время водил машину, то ездил вместе с группой, то по соседству, за язычком к кларнету, либо на почту или еще куда-нибудь, так что закон случайностей был на моей стороне — Латч еще ни разу не попадал в аварию. Я уже ездил в его машине и присматривался к окрестным дорогам, когда на меня свалилась самая фантастическая удача, о которой можно мечтать — если у тебя хорошее воображение.

Я только что свернул с местной дороги от Шиннебаго на хайвей, как услышал сирены. Взял на тормоза, и к обочине. Темно-бордовый пикап с рыком промчался по изгибу дороги милях на восьмидесяти в час. В ветровом стекле — дырки от пуль, водитель пригнулся к щитку. В кузове сидели два лба и палили из пистолетов. Их догоняла машина полиции штата. Я и секунды не промедлил вывалился наружу и лег прежде, чем сообразил, что делаю. Выглянул из-за багажника. И успел увидеть, что один из лбов в пикапе выпрямился, схватившись за правую руку. Тут водитель швырнул машину на дорогу, с которой я только что съехал — это было невозможно на такой скорости, но он это сделал — шины провизжали что-то из Диззи Гиллеспи, и подстреленного человека выбросило из машины, как камень из рогатки. Его перевернуло, а потом понесло по асфальту. Я думал, он никогда не перестанет катиться. Едва он ударился о дорогу, сзади вынеслась полицейская машина — передняя правая шина спущена. Ее заносило то вправо, то влево, и на этот раз шины играли Стэна Кентона.

Вот что было важно: когда того парня подстрелили, его пушка взлетела в воздух и упала в траву не дальше, чем в двадцати футах от меня. И я схватил ее прежде, чем копам удалось остановить свою тачку. Они меня не видели — другим занимались: сначала своей машиной, потом жмуриком. Я подошел и поговорил с ними. Оказалось, те три деятеля грабили заправки и автомобилистов. Успели двоих убить. Один из копов ворчал насчет проклятых заграничных пистолетов, что он будет доволен, когда боеприпасы к ним кончатся. Копы сказали, что скоро поймают парней, которые удрали, что это — дело времени. Я сказал: конечно, поймаете. Вернулся к машине Латча и поехал, обдумывая это дело. Было ясно, что лучшего шанса мне никогда не представится.

И на следующее утро сказал Латчу, что съездил бы с ним в город. Он собрался везти почту, а я объяснил, что мне нужно в аптеку. Он ничего такого не подумал. Я пошел к себе, взял пистолет и засунул в пройму куртки, под мышку. Это был большой бельгийский пистолет. В нем оставалось четыре патрона.

Я отлично себя чувствовал. Думал, что и бровью не веду, пока Латч не оглянулся на меня — он был за рулем — и не спросил, все ли в порядке; тогда я понял, что у меня пот на верхней губе. Посмотрел в обзорное зеркало. Дорога была видна мили на две — мы ехали по равнине, — и сзади не маячила ни одна машина. Посмотрел вперед. Навстречу ехал грузовик. Миновал нас. Дорога была пуста.

— Встань на обочине, — сказал я. — Нужно поговорить.

Он удивился и посмотрел на меня.

— Флук, я могу слушать и вести. Что там у тебя за пазухой?

Так и спросил: что там у тебя. Я чуть не засмеялся.

— Тормози, Латч… — Я хотел говорить обычным голосом, но вышел хриплый шепот.

— Не дури, — сказал он. Открытым, щедрым таким тоном — как обычно, такой он уж был, этот Латч. — Давай, Флук, говори, облегчи душу.

Я достал пистолет, снял с предохранителя и сунул ему под ребра.

— Встань к обочине.

Он приподнял руку и посмотрел вниз, на пистолет. Проговорил:

— Ну, ладно. — Затормозил, выключил зажигание и откинулся в угол между спинкой сиденья и дверцей, так что оказался вполоборота ко мне. — Излагай, Флук. Ты собираешься прикончить меня этой штукой?

Он говорил без испуга — потому, что не был испуган. Действительно не был. Такого с ним еще не случалось, и потому не могло случиться. И он не прощупывал меня. Разговаривал, как на репетиции. Очень спокойный был лабух, этот Латч.

— Да, собираюсь, — сказал я. Он удивленно разглядывал пушку.

— Где ты ее раздобыл?

Я рассказал ему и это. Если бы он начал потеть или вопить, я бы выстрелил. Но я его слишком ненавидел для того, чтобы застрелить сразу. Так что рассказал ему все, и еще добавил:

— Этих шутников пока не поймали. Копы вынут из тебя пулю, и она окажется такой же, как у прежних убитых. Они подумают, тебя тоже убили бандюги.

— Подумают? А как насчет тебя?

— Во мне тоже будет такая пуля. В руке. Дело того стоит. Хочешь еще что-то узнать?

— Хочу. За что, Флук? За что? Из-за… Фоун?

— Точно.

Он вроде как покачал головой и ответил:

— Флук, мне неприятно это говорить, но я думаю, что если ты меня убьешь, шансов у тебя не прибавится. Даже если она ничего не узнает.

Я сказал:

— Знаю. Но мне нужен поворот в жизни, я всегда только этого и хотел. Пока ты рядом, мне ничего не сделать.

У него на лице была только жалость, больше ничего — совсем ничего.

— Тогда вперед, — сказал он.

Я нажал на спуск. Пистолет подпрыгнул в руке. Я увидел, что Латч крутанулся, и тут в глазах почернело, словно я был под сценическим прожектором, и вдруг вылетели пробки.

* * *

Когда я оклемался, глаза не хотели смотреть. Мир был полон жутко черных пятен, а на затылке набухало что-то круглое.

Я все еще был на переднем сиденье авто. Что-то гнусно скреблось на запястье. Я сбросил эту штуку, опустил голову на руки и застонал.

— Как ты себя чувствуешь? — Латч наклонился ко мне, встревоженно вглядываясь в лицо.

Я приложил к затылку носовой платок, посмотрел на него. Там была кровь чепуха, пятнышко.

— Латч, что произошло?

Он ухмыльнулся. Усмешка была кривоватая, но все-таки настоящая.

— Флук, стрелок из тебя никакой. Я два раза видел тебя в тире вместе с группой. Ты боишься оружия.

— Откуда ты знаешь?

— А ты плотно закрываешь глаза и съеживаешься, прежде чем нажать на курок. Я сидел вполоборота к тебе, и увернуться было легко. При повороте пушка ушла ко мне под руку. Тогда я ударил тебя плечом, и ты грохнулся затылком о дверную стойку. Тебя сильно повредило?

— Я тебя не застрелил!

— Ты мне порвал рубаху к чертовой матери. Я спокойно сказал:

— Будь ты проклят.

Он откинулся на сиденье, сложил руки, и стал смотреть на меня. Смотрел долго, пока я не спросил:

— Чего ты ждешь?

— Жду, когда ты сможешь вести машину.

— И что тогда будет?

— Вернемся в клуб, — Нет, выкладывай: что ты собираешься делать?

— Думать, — сказал Латч. Открыл дверцу, вылез, обошел вокруг машины. Скомандовал:

— Пересаживайся.

Пистолет был у него в руке. Латч не целился в меня, но пушка была на взводе. Я пересел на водительское место.

Ехали медленно. Латч не разговаривал. Я с ним не вязался. Он делал именно то, о чем сказал — думал. Один раз я снял руку с руля. Он сейчас же посмотрел на меня. Я ощупал шишку на затылке и положил руку на баранку — до времени нельзя было дергаться.

Остановились перед клубом, и Латч приказал:

— Ступай наверх, в мой номер. (Мы жили в комнатах над залом.) Я пойду за тобой, пушка у меня в наружном кармане. Если кто остановит, не тяни время. Отделайся поестественней и шагай наверх. Я-то не боюсь оружия и выстрелю, если не будешь делать, что сказано. Сомневаешься?

Я посмотрел ему в лицо. Сомневаться не приходилось.

— Ладно, хорошо, — сказал я и пошел. Никто с нами не заговорил. Когда мы пришли в комнату Латча, он приказал:

— Давай в этот шкаф.

Я открыл рот, чтобы сказать кое-что, но решил заткнуться. Влез в шкаф и закрыл дверцу. Там было темно.

— Ты меня слышишь? — спросил он.

— Ага.

Он спросил много тише:

— И теперь слышишь?

— И теперь слышу.

— Тогда усвой. Мне нужно, чтобы ты понял каждое слово, которое здесь будет произнесено, пока я тебя не выпущу. Если начнешь шуметь, застрелю. Понятно?

— А, твоя власть, парень, — сказал я. Голова просто раскалывалась.

Прошло много времени — может, две или три минуты. Было слышно, что он кого-то зовет вдали, но я не мог разобрать слов. Думаю, он стоял на лестничной площадке. Вернулся и закрыл дверь. Он насвистывал сквозь зубы — «Дабу-дабай». Потом в дверь легонько постучали.

— Входи!

Это была Фоун.

Она пропела:

— Вот я пришла — красавчик, как дела?

— Садись, цыпленок.

Кресло было плетеное. Я отчетливо услышал скрип.

Латч Кроуфорд всегда говорил по делу. Вот почему он успевал так много наработать. Он сказал:

— Фоун, я насчет вчерашнего вечера, при луне.

Что ты чувствуешь сегодня?

— То же самое, — напряженно ответила она. Тишина. У Латча была манера закусывать нижнюю губу, когда он что-то обдумывал. Сейчас он, наверно, это и делал. Наконец проговорил:

— Ты слыхала, что кругом говорят о нас с тобой?

— Ну, я… — Фоун перевела дыхание. — Ах, Латч… Кресло резко скрипнуло Фоун встала.

— Обожди! — фыркнул Латч. — Ничего не выйдет.

Забудь об этом.

Я снова услышал кресло. Тихо скрипнуло в передней части, потом сзади. Фоун ничего не ответила.

— Понимаешь, моя радость, есть вещи слишком серьезные для того, чтобы человек — или два человека — могли с ними дурачиться. Этот наш джаз — такая вот вещь. Какая ему ни цена, а он важней, чем ты и я. Он лучшает, и будет еще лучше. Группа почти достигла совершенства. Мы — сообщество. Тесное. Такое тесное, что один ошибочный поступок может разодрать его на куски. Вот наш с тобой поступок — он и будет ошибочным.

— Откуда ты знаешь? О чем ты говоришь?

— Назови это интуицией. Главное, я знаю, как дела шли до сих пор, и знаю, что если ты… мы… это неважно… нам нельзя рисковать и менять старый добрый статус-кво.

Она закричала:

— А что будет со мной?!

— Сурово тебе… — сказал Латч. Я знал его много лет, но первый раз услышал, чтобы он говорил сдавленно, без легкости. — Фоун, в этой команде четырнадцать лабухов, и они все относятся к тебе так же, как ты ко мне. Не тебе одной — всем сурово. Думают, что будет, когда у тебя снова настанет весенняя лихорадка… — По-моему, он опять закусил нижнюю губу. Потом произнес голосом, почти таким же мягким, как гитара Скида на басовых тонах:

— Извини меня, деточка…

Фоун взорвалась:

— Не зови меня деточкой!!

— Лучше иди и играй свои гаммы, — проговорил он невнятно.

Хлопнула дверь.

Довольно скоро он меня выпустил. Сам сел у окна и стал глядеть наружу.

— Ну, и зачем ты это сделал? — поинтересовался я.

— Ради сообщества, — ответил он, глядя в окно.

— Ты псих. Ты разве ее не хочешь?

Я видел только часть его лица, но ответ был ясен. Наверно, до того я не понимал, как сильно он ее хотел. Наверно, я и не думал об этом. Он сказал:

— Я не настолько ее хочу, чтобы совершить убийство ради малого шанса ее получить. Как ты. Если кто-то хочет ее сильней, чем я — значит моих чувств недостаточно. Так я это понимаю.

Я бы мог тогда сказать, что меня разбирает не только из-за него и Фоун, что это лишь часть дела. Но вроде бы ни к чему было сейчас выкладывать все карты. Хочет изображать порядочного — милости просим. Я только сказал;

— Ну, пойду укладываться. Латч вскочил и загремел:

— Не делай этого! Слушай, хипстер, ты видел, как далеко я зашел, чтобы не навредить сообществу. Ты мне сегодня дал урок, крутой урок, ты меня образумил, и во имя Бога не разваливай теперь группу! — Он подошел ко мне вплотную: пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. Ткнул пальцем мне в грудь. Если ты сейчас уйдешь из сообщества, клянусь, я тебя выслежу и затравлю до смерти. Теперь убирайся.

— Очень хорошо, — ответил я. — Но послушай.

Ты мне вернул билет на вход, а сам играешь опасное соло. Подумай обо всем спокойненько, и если захочешь, чтоб я остался, скажи сегодня вечером. Сделаю, как скажешь.

Он ухмыльнулся — нормальной своей ухмылкой.

— Ладно, Флук. До встречи.

Трудно ненавидеть такого парнягу. Но если сумеешь, то и дело сделаешь.

Я сумел.

* * *

Так-то. Значит, я попробовал по-умному. В следующий раз попробовал по-тайному.

Мы играли на Западном побережье, то там, то здесь. Выложились в двух забойных фильмах и тринадцати короткометражках. Поучаствовали в самых известных радиопрограммах. Вернулись на Восток, малость побыв в Чикаго Добрая Домашняя Неделя с родней Фоун, — а потом три недели без перерыва в Парамаунте. Играли сладко, так что местные оглядывались друг на друга и улыбались. Или играли бешено, так что крышу сдувало. Ну, вы сами знаете.

Я ненавидел каждый доллар, что валился нам в руки, и каждый взрыв аплодисментов, и каждую газетную строку, где нами восхищались, а такого, чтобы ненавидеть, была куча. «Пропащие парни» играли столько разной музыки, что от нее нигде не спрячешься. Я видел музавтомат с шестью пластинками Кроуфорда одна над одной! Весь мир вешался на шею Латчу, потому как он отличный парень. А я наживался, потому как он был добр ко мне. И весь мир провонял этим хорьком и его музыкой. От нее нигде не было продыха. (Не приходилось слышать запись «Дабу-дабай» в исполнении французского «Горячего джаза»?) Здоровущая тюряга для старины Флука — шелковая тюряга. Палата в психушке, обитая войлоком.

Фоун была малость измученная после Боулдер-Сити, но понемногу приходила в себя. Училась чувствовать одно, а делать другое. Как и мы все. Что же, разве это не основа всего, разве не с этого приходится начинать в шоу-бизнесе? Она училась лучше всех.

Мы опять двинулись на Запад, потом на Юг, и я попытался еще раз — уже по тайному — в Батон-Руже.

Там снова был загородный клуб, убойный такой, с волнистыми стеклами, акустическими потолками и прочими примочками. Не скажу, что меня подпихнуло что-то специальное, — попросту я задолго до того все продумал и дожидался только места рядом с текучей водой. В Батон-Руже был хорошенький ручей перед входом и еще речка Олд-Мен, и она ничего не расскажет.

Все было очень просто — удивительно, какими простыми оказываются некоторые дела, когда их наконец сделаешь, даже если они годами выедали тебе нутро. Латчу пришло письмо. Клубная гардеробщица отвернулась, чтобы повесить плащ, возвращается, а на тарелке для чаевых лежит письмо. Куча народу толклась в холле, ходила туда-сюда. Я тоже там толокся. Уборная помещалась внизу, под лестницей — я тем вечером заплохел. Все это знали и все смеялись над стариной Флуком. У меня аллергия на креветок, а здесь пришлось заглотать добрый фунт жареных креветок с рисом из Нового Орлеана. Получилась такая крапивница, что ее не скрывал даже жирный грим; я едва переставлял ноги и вынужден был путешествовать вниз каждые двадцать минут. И иногда там задерживался.

Латч получил это письмо. Оно было заклеено, адрес напечатан на машинке. Без обратного адреса. Гардеробщица передала письмо метрдотелю, а тот — Латчу. Парень прочел его, сказал Криспину и Фоун, что вернется, но не знает когда, надел шляпу и ушел. О чем он мог думать по дороге? О письме, наверное. Там говорилось:

«Дорогой Латч!

Прежде всего, никому пока не говори об этом письме. Убедись, что никто не смотрит тебе через плечо и вообще не подглядывает. Латч, я вне себя потому, что кое-что слышал. Думаю, моей дочери Фоун грозит серьезная опасность, и должен с тобой переговорить. Я в Батон-Руже. Фоун пока не надо об этом знать. Возможно, за этой историей ничего не стоит, но лучше избегать риска. Жду тебя рядом с пакгаузом над Морреро — это вниз по реке от Батон-Ружа. На пакгаузе со стороны улицы надпись: «Ле-Клерк и сыновья». Я в конторе, что у конца причала. Думаю, за тобой могут следить. Возьми такси до склада у Морреро, а дальше пройди к реке. Заплутаться невозможно. Насмотри, чтобы не было хвоста, осторожность необходима. Надеюсь, однако, что тревога окажется ложной.

Это письмо возьми с собой. Если мои опасения справедливы, то даже сжечь его в клубе небезопасно. Поторопись, пожалуйста.

С волнением

Джон Амори»

Я горжусь этим письмом. Папочка нашей Фоун и Латч были настоящие друзья-приятели, и старик не попросил бы об одолжении, если бы не важное дело.

Письмо было единственной уликой, других не было, но Латч унес его с собой. Чистая работа, хоть я и говорю это о самом себе.

Латча никто не видел. Таксист не знал, кто он такой, или просто никому об этом не заикнулся. Латч приехал так быстро, как сумел, постучался в дверь конторы. Внутри горела тусклая лампа. Никто не ответил. Латч вошел и закрыл за собой дверь. Позвал — очень тихо:

— Мистер Амори!

Я прошептал из пакгауза:

— Здесь.

Латч подошел к внутренней двери, ступил в пакгауз и остановился — при свете от лампы в конторе была ясно видна полоска кожи между его волосами и воротником. Я ударил по ней обрезком трубы. Он и звука не издал. На этот раз я не собирался ничего обсуждать.

Прежде чем он грохнулся об пол, я подхватил его и поволок к длинному столу около раковины. Она была полна воды, я уже проверил, что там речная вода, как раз то, что нужно. Трубу я положил так, чтобы дотянуться до нее, если понадобится еще раз врезать Латчу, а его свалил на стол, головой над раковиной. Потом окунул голову и придержал под водой.

Как я и думал, вода привела его в чувство, он стал брыкаться и корчиться. Джутовые мешки, что я уложил на столе, глушили это намертво, и я крепко обхватил его за плечи и надавил локтем на шею, отжимая голову книзу, а сам держался ногой за стойку раковины. У Латча не было ни единого шанса, хотя несколько минут мне пришлось попыхтеть.

Когда он снова успокоился, я для надежности обождал еще минут пять, взял цепь от лодочного якоря — она была старая и ржавая — и обмотал вокруг него. Надежно, но на вид неаккуратно, словно само так вышло. Вынул у него из кармана письмо, сжег, собрал пепел на кусок кровельной жести и бросил в реку. За ним скатил туда Латча. Течение было хорошее — он поплыл вниз прежде, чем ушел под воду. Я сказал: «Прощай, супермен», привел себя в порядок, запер пакгауз погасив свет, спустив воду из раковины и все такое, — прыгнул в машину, которую оставил в двух кварталах оттуда, и поехал к клубу. Пролезть через подвальное окно в кабинку мужского туалета (я оставил ее запертой) и подняться затем на второй этаж ничего не стоило. Никто не обратил на меня внимания. Все дело заняло сорок три минуты. И сработано было — одно удовольствие. Цепь удержит его внизу, в иле, и с ним быстренько управятся зубатки. А если по какой неудаче тело найдут — чего такого, цепь могла случайно обмотаться, а помер он уж точно потому, что захлебнулся. Речной водой. Ссадина на шее ничего не значит.

Но Латч Кроуфорд был не тот парень, чтобы его легко прикончили.

Не стану рассказывать о следующем месяце, со всеми газетными заголовками и всей визготней, что поднялась. Джаз работал, как машина — при жизни Латч едва прикасался к вожжам, так что его отсутствие было почти без разницы. Музыканты сначала просто забеспокоились, и понадобилось три дня, чтоб они запаниковали. К этому времени у меня на душе стало легко. Вся полицейская работа и хитрые уловки частного детектива были впустую. Целый джаз подтвердил мое алиби, и гардеробщица подтвердила — насчет крапивницы. На самом деле никто и не думал меня особо допрашивать. Никто точно не помнил, когда Латч ушел из клуба: это не привлекло внимания. Чистая была работа.

Следующее, чего я хотел — отделаться от этой компании, уехать, и начать свою собственную жизнь. Но пока осторжничал, не шевелился, ждал, чтобы кто другой сделал первый шаг.

Решился только через полтора месяца после того, как исчез Латч. Мы переехали в Форт-Уорт, что в Техасе. Фоун и Криспин сначала не хотели оставлять Батон-Руж, но потом решили, что Латч — где бы он ни был — знает наше расписание так же хорошо, как и мы, и вернется, когда будет к этому готов.

В Форт-Уорте мы устроили большое толковище.

Криспин был за главного. Собрались все.

Фоун скверно выглядела. Исхудала, как щепка.

Скид Портли постарел лет на пять.

Криспин перешел к сути так же быстро, как это делал Латч.

— Ребята, — говорит, — радоваться нечему. Я созвал вас не потому, что появились новые идеи насчет Латча или того, где он может быть. Ни звука не слышно. Вопрос сегодня в том, что после двух недель в Браунсвилле и недели в Санта-Монике турне будет закончено. У нас есть выбор из нескольких предложений — мы разберем их позже, — но прямо сейчас надо решить, что мы собираемся делать. Латча с нами нет, и нельзя знать, когда он появится. Мы можем либо устроить себе каникулы после Санта-Моники и до возвращения Латча спрятать инструменты, либо продолжать. Что скажите?

— Я бы отдохнул, — отвечаю я.

— Все бы отдохнули, — говорит Криспин. — Нас всех изводит история с Латчем. Но если б не она, мы бы раньше лета и не думали о перерыве. Тогда Фоун спрашивает:

— Чего бы хотел от нас Латч? Мофф — это Лью Моффат, он играл на язычковых — говорит:

— Не может быть сомнений на этот счет.

Общий шум — все согласны. Латч двигал бы дальше.

— Значит, двигаем дальше? — спрашивает Крисп.

Все говорят «да» — кроме меня. Я промолчал. Никто этого не заметил.

Криспин кивает.

— Остается один серьезный вопрос. Поскольку мы решили, как действовать, можно продолжать. Но кто-то должен взять на себя бухгалтерию, контракты, всю кучу аранжировок, бронирование гостиниц и так далее.

— Ты в смысле «кто-то один»? — спрашивает Скид. — Латч делал работу за четверых.

— Знаю, — говорит Криспин. — Так как вы думаете, мы сможем это устроить? Как насчет аранжировок? Скид, вы с Фоун помогали ему больше других.

Скид кивает. Фоун говорит:

— Мы справимся.

— Ладно. Я беру деловую часть, если вы «за». — Все согласны. — Теперь насчет афиш. Жульничать мы не можем: исчезно… э-э… отсутствие Латча вызвало массу публикаций, и если он не появится прежде, чем мы начнем, его нельзя ставить в афишу. Заказчикам это не понравится.

Они разжевали это дело. Наконец Скид спрашивает:

— Крисп, а почему тебя не поставить?

— Меня? Я этого не хочу.

Тут заговорили все разом. Главная мысль была в том, что Криспин работал рядом с Латчем, и народ хочет, чтобы он был главным.

До тех пор Криспин сидел, откинувшись в кресле. Теперь встал, выпрямился и сказал:

— Хорошо, хорошо! Но сначала послушайте. Этот джаз называется «Пропащие парни Латча Кроуфорда», и если вы не против, так будет и дальше. Если хотите, дадим в афишах: «Парни Дона Криспина и Латча Кроуфорда», но я хочу, чтобы Латч, где бы он ни был, знал, что мы — по-прежнему его джаз. А это также значит, что любая новая аранжировка или вещь должна делаться так, как сделал бы Латч — самым лучшим образом, насколько удастся. Если кто услышит в джазе что-нибудь такое, что не звучало бы как при Латче, пусть скажет сразу. Я хочу этого потому, что когда Латч вернется… Черт побери, не желаю говорить: «если вернется»! Чтобы когда Латч вернется, он бы мог в середине номера подхватить дирижерскую палочку и с места вести дальше. Вы хотите этого?

Они этого хотели. Когда они угомонились, заговорил Коко де Камп, забойный трубач — вроде как смущенно:

— Криспин, мне не хочется портить настроение, но я получил приглашение на постоянку в ансамбль Кинга. Мой контракт с Латчем заканчивается на этом турне, я думаю, что у Кинга смогу проявить себя лучше. Но это, — добавил он поспешно, — только если Латч не вернется.

Криспин пожал плечами, почесал в затылке. Посмотрел на Фоун. Она опять сказала:

— Как бы обошелся с ним Латч?

— Все верно, — отозвался Криспин. — Латч позволил бы тебе валить, куда хочешь. Он никогда не останавливал тех, кто хотел уйти.

Я бы мог сказать пару слов. Не стал. А Криспин говорил дальше:

— Это ключевое слово, ребятки: чего бы захотел Латч? Отсюда и начнем. Кто еще хочет уйти? Никто не должен чувствовать, будто его держат.

Контрабасист — он был с нами всего два месяца — сказал, что он тоже думает об уходе. За ним и я сказал свое.

— Ох, не надо! — вскрикнула Фоун. А Криспин спросил:

— Но почему, Флук?

Все уставились на меня. Я поднял руки и сказал:

— Я так хочу, и все тут. Что мне теперь — анкету заполнить?

— Без Флука не будет «Пропащих парней», — проворчал Скид.

Прав оказался Скид. «Оркестр Дона Криспина и Латча Кроуфорда» — такое название они вынесли на афиши. Криспин и Фоун изо всех сил пытались меня отговорить, но нет, не вышло. Не вышло. Я с ними покончил и был сам по себе. По-моему, Фоун вообразила, что мне тяжко оставаться в джазе без Латча — ведь он был так добр ко мне. Идиотство. Смеяться мне хотелось, вот что, но я не мог смеяться на глазах у наших лабухов.

Мы распростились в Санта-Монике после конца гастролей. Я думал, погуляю на свободе годик, огляжусь, но надо ведь — подносят на золотой тарелочке предложение: работать ночным диск-жокеем на радиостанции в Сиэтле. Это было самое оно. Мой голос, дикция, забористые хохмы и пошлятина отлично подходят для такого дела, но лучше всего, что я смогу работать там, где людям не придется смотреть на мое лицо. Иногда я думаю: вот, если бы с самого начала попал на радио, тогда бы не… может, не стал бы таким парнем, который… Эх, чего теперь зря болтать.

Я нанялся на полгода с правом уволиться, и мог бы получить ставку повыше, если бы захотел торговаться, но я не захотел. Криспин и другие музыканты Латча меня не забывали, присылали телеграммы во время передач, солировали у меня и рекламировали в своих клубах. Было похоже, что Латч — живой или мертвый оставался прежним добряком. Я на все это не поддавался. Достаточно прожил на свете для того, чтобы усвоить: нельзя сходу разорвать близкие отношения с человеческим существом. Уйди с работы, разведись, оставь родной город — за тобой потянутся клочья и обрывки, не отвяжешься. Я сдерживался — не хохотал. Латч был мертв.

Но однажды вечером получаю поставку от фирмы грамзаписи «Мекка». Пластинки. Шесть сторон записей Криспина — Кроуфорда.

Я объявил их в обычной манере старины Флука:

«Эй, дергунчики, дружки, вот убойная награда, лучшего не надо! Криспин и Кроуфорд, новые пластинки — пляши, пока не заноет спинка. Они милы для Камбалы. Ставлю на вертушку — продуйте ушки: старый «Дип Перпл» в крутом стиле Криспина».

И дал их в эфир. Пластинки доставили прямо перед эфиром; я их прежде не слышал, хотя тираж уже разошелся и они были разрешены к трансляции. «Дип Перпл» — старая эстрадная композиция, сработанная самим Латчем. Вместо Латча партию кларнета вел Мофф, но разница была такая пустячная, что о ней говорить не стоило. В третьем проведении Скид вместо простого дубль-штриха дал глиссандо, которого я раньше не слышал, но оно было в лучших традициях Кроуфорда. Остальные пластинки — в том же роде. В «Леди би гуд» Криспин выдал длинное соло на ударных — новое, но совсем кроуфордовское. И еще я услышал две новые вещи.

Именно новые. Одна из них — номер для духовых под названием «Уан фут ин зе грув»; авторы — Мофф и Скид Портли. Другая — аранжировка «Такседо джанкшн» Эту вещь мы всегда давали в классической аранжировке, но теперь они дали абсолютно новую. Во-первых, запустили несколько бибоп-секвенций [12], а во-вторых, по-настоящему использовали эхо-камеру первый раз во всех записях Кроуфорда. Я слушал, вытаращив глаза.

Это было здорово. Говорю вам, здорово. Но вот что меня оглоушило: все равно играл настоящий джаз Латча Кроуфорда — с начала и до последней точки. До сих пор Латч не использовал эхо. Но мог использовать — точно говорю, мог, потому что это входило в моду. Как и бибоп-секвенции. Я представил себе толковище перед сеансом звукозаписи и вопрос Фоун: «А чего бы хотел Латч?»

Я это слушал, а сам видел Латча: широкие плечи, длинные руки, и как он поворачивает медные сюда и туда, как вытягивается вверх и наклоняется, поднимая звук ударных и обрушивая его вниз, вниз — тарелки звенят шепотом. Я мог видеть, как он держит этот звук правой рукой, плоско лежащей в воздухе, словно на столе — хватает времени, чтобы закусить нижнюю губу, ухватить ее зубами и выпустить — и внезапно, будто лампа-вспышка, ослепить публику режущим воплем труб и звоном гитары на полной громкости.

Проигрыватель рядом со мной спокойно крутился, и звукосниматель чуть пульсировал, как стрелка на измерителе кровяного давления. Думаю, это меня загипнотизировало. Следующее, что я увидел, — звукооператор неистово машет мне из-за стеклянной перегородки, подавая сигнал «эфир пуст», и я осознал, что запись уже несколько секунд как закончилась. Я глубоко, с дрожью вздохнул и сказал о том, что было единственным в этой жизни — было сильнее меня, реальней, чем листки со сценарием, или микрофон, или что еще на свете. И тупо сказал:

— Это был Латч. Латч Кроуфорд. Он не умер. Он не умер!..

Что-то начало подпрыгивать перед глазами — вниз-вверх. Снова звукооператор, он о чем-то сигналил. Я уставился прямо на него, как на пустое место. Я видел Латча. Оператор наставил палец вниз и стал им водить — кругами. Значит, крути запись. Я кивнул, поставил пластинку Кросби и откинулся в кресле так, словно мне кол в брюхо вогнали.

Замигала лампочка на телефоне. Во время передачи я говорил со слушателями; телефоны были оборудованы лампочками вместо звонков, чтобы не забивали микрофон. Поднял трубку и механически ответил:

— Флук-ваш-друг.

— Минуту, пожалуйста. — Это телефонистка. А потом:

— Флук? Ох, Флук… Говорила Фоун. Фоун Амори.

— Флук, — повторила она. Слова падали одно за другим, как звуки с клавиш ее пиано. — Флук, дорогой, мы тебя слышали, мы все тебя слышали! Мы в Денвере, сократили концерт, чтобы поймать твою передачу. Флук, голубчик, ты сказал это, ты сказал!

— Фоун…

— Ты сказал, что он не умер! Мы это все знаем, все до единого. Но как ты это сказал! Ты не понимаешь, как много это для нас значит! Мы своего добились, понимаешь? «Такседо джанкшн» — мы над ним столько работали… добивались, чтобы дать новое, и одновременно, чтоб это был Латч. Он не умрет, пока мы в состоянии это делать, разве ты не видишь?

— Ноя…

— Флук, мы хотим сделать еще больше. Дать еще больше Латча, настоящего Латча Кроуфорда! Флук, а ты не вернешься? Мы хотим сделать новые записи «Пропащих парней», но не можем без тебя. Флук, ну пожалуйста! Ты нам так нужен!

Какое-то бормотанье рядом с ней. Потом голос:

— Флук? Это Криспин. Хочу повторить, старина: возвращайся к нам.

Мне удалось выговорить:

— Не для меня. Я при деле.

— Уважаю твои чувства, — заторопился Криспин. Он понимал, что я вот-вот брошу трубку. — Хипстер, я на тебя не наседаю. Ты просто подумай, хорошо? Мы будем держаться дальше, что бы ни случилось, где бы ни был Латч, живой или… у него будет джаз, а пока есть джаз, он здесь.

— Работаете вы здорово, — прокаркал я.

— Так ты подумай. Мы сможем работать вдвое лучше, если ты вернешься. Секунду, Фоун хочет говорить…

Я положил трубку.

Понятия не имею, как довел до конца эту передачу. Знаю только, почему не бросил. Потому, что хотел пробиваться сам. Для того и хотел убить Латча. Как говорится, хоть стоять, хоть упасть, вот что было мне в сласть — пробиваться без Латча Кроуфорда.

Дотянул до конца, до шести часов, и вроде бы как следует — никто не сделал никаких замечаний. А то, что я не отвечал на звонки, не выполнял заявки слушателей и, чтобы не разговаривать, крутил все длинные вещи, которые мог найти, — ну, к этому отнеслись так, как любая фирма относится к выходкам парня, которому она слишком много платит.

Я пошел пешком, я не разбирал дороги. Наверно, перепугал своим лицом кучу детей, идущих в школу, и поимел кучу беспокойных взглядов от женщин, скребущих ступеньки у себя на крылечках. Не помню. Латч не умер, Латч не умер — только это имело значение. Рассказать не могу, что я пережил: был период страха, когда я думал, что Латч меня преследует за то, что я сделал, и был период спокойствия, когда думалось, что это пустяки — надо просто заботиться о своих делах и дать Латчу помереть, как положено всем. И был момент холодной ярости когда я слушал этот новый «Такседо джанкшн» с гитарным эхом и понимал, что Криспин будет и дальше раскручивать нового Латча — подлинного Латча, которому никто в музыкальном бизнесе не сумеет подражать. У него было таланта на троих или на четверых, и вот случилось, что в джазе собрались трое или четверо таких же талантливых. В общем, я бродил, как в тумане.

Часам к десяти в голове щелкнуло и прояснилось. Оказалось, что я на Эллиот-авеню рядом с Киннир-парком — должно быть, много миль прошагал, — и все встало на свои места. «Ненавижу Латча Кроуфорда» — вот с чем я остался, со старым своим ощущением. И должен был что-то сделать, потому что Латч не умер.

Я пошел на телеграф и послал телеграмму Криспину.

* * *

Для начала они устроили то, чего я вовсе не хотел — но разве не этим они занимались всю дорогу? Теперь тайком подготовили вечеринку с ужином в мою честь. Наверно, я был мрачноват. А они не понимали, в чем дело. Криспин — тот пытался меня развеселить, обещая платить вдвое больше за то, что я разорвал контракт на радио. Фоун… ну, не стоило ей так со мной любезничать. Огромная ошибка с ее стороны. Так или сяк, но был ужин, была выпивка, и Криспин, Скид и Мофф вставали один за другим и говорили, какой я отличный лабух. Потом они все расслабились и стали говорить друг другу: «а помнишь?..» и иногда вскользь обращались к пустому креслу во главе стола, где лежал кларнет Латча. Отличная была вечеринка.

После этого я взялся за работу. Чего они от меня хотели? А обычного: «Ну, теперь — новая школа, шипучий коктейль «Ром и кока-кола». В лучшем виде его смешает Скидди — сверхшипучая гитара поддаст вам жара!» Или: «Не мелодия, а мечта, детки: стройно и спокойно, мягко и достойно, вполне примерно и оччень нервно. Эй, Мофф, вруби этим сонным ребятишкам «Велвет поз»!" Так я им помогал.

А на деле занимался вот чем: искал Латча, чтобы его убить. Можно было лопнуть, слушая, как они надрываются на сыгровках. Взять мелодию, поймать старину Латча и все перемешать, чтоб вышло что-то новое, такое, чему не суждено умереть. Так они помогали мне.

Можно было убить Латча, поубивав нескольких лабухов. От этой мысли я не отказывался. Но я ленив, наверное. Где-то внутри ансамбля помещалась сущность Латча. Если ее выудить и убить, Латч наконец помрет. Я знал это. Задача была только в том, чтобы ее найти. Особых сложностей не ожидалось. Черт побери, я знал эту группу насквозь, знал всех исполнителей и аранжировщиков — даже их любимые блюда. Я уже говорил: текучесть у них была низкая, невероятно низкая. А в музыкальном бизнесе в два счета становится видно, на что годен человек.

Но задача предстояла не из легких.

Ансамбль был похож на машину, созданную в особых целях — но собирали-то ее из стандартных деталей, которые можно найти в свободной продаже. Не буду спорить, некоторые детали были по-настоящему первоклассные — но теперь их штампуют тысячами. Так вот, я не мог поверить, что штуковина, которую Латч называл «сообществом», могла превратить группу в личность, да еще выдающуюся. При Латче можно было думать, что он превращает хорошую машину во что-то живое. Но Латча не было, а это «что-то» оставалась живым. Латч вдохнул в машину жизнь, правильно подобрав все детали и подтолкнув в верную сторону. А потом эту штуковину гнала вперед ее собственная энергия — энергия жизни, — и Латч Кроуфорд не мог умереть, пока не кончится ее жизнь. Кто кого: он меня или я его.

Так вот, я помогал им. Мы гастролировали по клубам и гостиницам, накручивали записи, и я помогал им сохранять жизнь Латчу.

А они помогали мне. Каждый раз, как новая мелодия начинала пробиваться в первую десятку или у кого-то появлялся номер, который выглядел козырным, мы аранжировали его для своей группы, и на этих сходках разбирались в мельчайших деталях работы джаза, спорили, проверяли все насквозь. Я не пропускал ни слова… Вот так они мне помогали.

Сущая была мука. Если у тебя хватило потрохов убить человека, ты должен довести дело до конца. Латч был жив. Вне джаза от него было не продохнуть: на любом радио или музавтомате по всей стране гонят творения Латча. И внутри джаза не продохнуть — иногда прямо-таки его видишь!

…Клуб, играют нашу коронную мелодию, и софиты те же, что всегда, и джаз тот же, только теперь снаряжение Криспина стоит у рампы, в середине. Поворачиваются раструбы медных, выдувают свое «хуу-хаа», и потом соло Скида в «Дабу-дабай», и Мофф дает облигато на кларнете. Правда, Мофф не выходит к рампе. Он позади, как раньше был Криспин. Сам Криспин отбивает такт барабаннным шепотом, уставившись вверх и вдаль — как прежде, когда сидел во тьме, — и Скид такой же, как был: смотрит на свои пальцы… во всех книжках написано, что хороший гитарист не смотрит на пальцы, но думается, Скид этих книжек не читал… однако я вижу, что из-под опущенных бровей он следит за кем-то. Не за Криспином. Но еще больше, чем в других, Латч присутствует в Фоун. Отблески золотого света падают на ее лицо, уплывают, голова склоняется набок — густые волосы сваливаются вперед через круглое голое плечо, и выражение ее лица совсем прежнее, эта полуулыбка, выражение голода — словно Латч здесь, словно он смотрит на нее и никуда не исчезал.

«Дабу-дабай»… — наших фэнов эта штука просто гипнотизирует. Мы непременно начинаем с нее — иногда концерт передают по радио целых три раза по получасу, и мы каждый раз играем главную тему в начале и в конце. Всегда одну и ту же. Я часто думал: догадываются ли наши слушатели, которые преданно аплодируют при каждом взрыве «хуу-хаа», что мелодия всегда иная, что это… воскрешение. До восьми раз за вечер.

Поначалу я был уверен, что дело в медных, в их низах, где была особенная живая энергия. Понимаете, я сосредоточился на этой мелодии потому, что видеть Латча — видеть — можно было только здесь, хоть он и нависал над всем, что мы делали. Когда играли «Дабу», я сосредоточивался на ее звучании, а не на сути. Вечер за вечером дожидался этого номера и, когда слушал, отсекал все, кроме медных в низах. Слушал не ноты, а тональность, манеру — слушал Латча. Примерно через неделю уловил: вторая труба и тромбон. Я был уверен, что поймал верно: кроуфордовское звучание шло от них, когда звук был низкий и полный.

И поломал это дело. Запер тромбониста Карписа и трубача Хайнца. Понимаете, когда мы играли в Спокане, их поселили в одном гостиничном номере. И вот, однажды вечером они не поспели в клуб к началу концерта. Гостиница была вроде мышеловки — никаких пожарных лестниц. Из номера можно выйти только через дверь. И телефона нет. Узкая форточка и та закрыта наглухо и закрашена. Запереть дверь снаружи и замотать ключ проволочной вешалкой-плечиками, чтобы не поворачивался, было проще простого. Только через сорок минут коридорный выпустил парней на волю.

Я дважды прослушал мелодию без этих музыкантов, а потом спросил Криспина насчет всего этого. Он ответил кратко:

— Жиденько, но все равно настоящий Латч.

Именно так я и сам думал.

Ясное дело, разузнать, кто запер парней, не удалось. Я работаю чисто. Не узнали и кто в ответе за то, что две трубы и фагот по дороге в Сент-Луис отстали на много миль. Мы наняли автобус и пару машин — с нами был квартет и еще два вокалиста. И вот, одна из машин просто исчезла где-то позади, в тумане. Кто подлил воды в бензин? А, какой-то идиот на заправке — ладно, проехали и забыли.

На этом концерте главной мелодии вообще не было. Убрав троих музыкантов, я не послал в нокаут штуковину, которая была Латчем, а просто вышиб дух из оркестра. Так что ответа не получил. Я должен был найти сердце Латча и остановить его, остановить, чтобы оно больше не билось.

На второй вечер в Сент-Луисе кто-то прихватил контрабасиста Сторми, когда он спал, и измолотил. Парня отвезли в больницу и сейчас же нашли другого басиста. Не такого, как Сторми, но хорошего. Было слышно, что бас иной, но Латч оставался в оркестре.

До каких пор это могло тянуться? Временами казалось, что я вот-вот рехнусь. По-настоящему. Иногда хотелось спрыгнуть к столикам и бить слушателей наотмашь — чудилось, они могут знать, чего я ищу. Едва сдерживался. То, что было Латчем, могло включаться и отключаться в ходе номера, а я мог упустить это, напряженно прислушиваясь к одному инструменту или всему ансамблю. Кто-то мог понимать все — кто-то, сидящий в зале, — а я не понимал ничего. Временами думал, что теряю разум.

Я даже добыл нового пианиста на один вечер. Для этого пришлось уйти в город, но риска в том не было. Околачивался у консерватории, пока не зацепился за малыша, который прямо засиял, услыхав о Латче Кроу форде. Я действовал как настоящий открыватель талантов. Малыш был хорошенький, но прыщеватый. Зато правая лапа, как у пантеры, не хуже чем у Арта Тейтема [13] — или станет такой через несколько лет. Я рассказал Фоун о мальчишке, и что я его заманил. Изложил как надо. Ну, вы понимаете. Вы знаете старину Флука. И Фоун знаете с ее добрым сердцем… она не только согласилась принять малыша, она еще заставила Криспина пустить его на сцену на целый вечер!

Он вышел. И работал хорошо. Ноты читал как бешеный, сыграл каждую ноту, что была на бумаге, и сыграл верно. И много импровизировал — тоже как надо. Но для «Парней» он не подходил. А потом случилась забавная вещь. Она не относится к истории с убийством Латча. Малыш для нас не годился, но он был так хорош, что Криспин поговорил с Форуэем, нашим импресарио, и сегодня мальчик записывает пластинки, которые расходятся по три четверти миллиона штук. И все из-за того, что я устроил этот трюк, притащил парня, чтобы на один вечер Фоун оставила свои клавиши. Неплохо, а?

Однако в тот вечер я установил, что Фоун не была «сутью Латча», за которой я охотился. Джаз оставался группой Латча Кроуфорда и с другим фортепьяно, и все тут. Может, было бы правильно не давать Латчу прятаться — где-то среди моих острот и пошлятины. Хотелось вскочить на сцену, заткнуть эту музыку и завопить: «Вылезай, проклятая вонючка! Вылезай, и я до тебя доберусь!»

Я был рад, что это не Фоун. Если бы так, пришлось бы заткнуть ее, но мне бы это не особо понравилось.

* * *

Но я его нашел. Я его нашел!

Он все время был рядышком — смотрел на меня, и я смотрел на него, но соображения не хватало, чтоб его увидеть.

Мы с вирусом «икс» его нашли. Вирус «икс» — что-то вроде гриппа и вроде дизентерии, и радости от него никакой. Он валил нас, как штормовой ветер. Я свалился первым, но пролежал всего два дня. А вот Мофф отрубился на две недели. Однако отменить пришлось только два концерта. Остальное время кое-как управлялись, иногда собирая что-то вроде полного джаза, иногда в сокращенном составе. И на время пригласили парня играть на гитаре — на инструменте Скида Портли.

Скид давно говорил, что если дать его гитару любому парню из деревенского джаза, тот сыграет не хуже. Я этому верил. Почему бы и нет? Я сам баловался с этим инструментом. Все просто: положи пальцы на гриф и перебирай струны. Есть педаль: надави, и звук будет громче. Нажимая кнопки, можешь заставить гитару щебетать, или порыкивать, или бархатно вздыхать. Есть переключатель: захочешь, звук будет в точности как у клавесина или органа. Рычагом, заведенным под локоть, можешь заставить все шесть струн взвыть, как шесть пожарных сирен разом, почти до полного звука. На этой гитаре не играют. Ею управляют.

Скид свалился с вирусом «икс», и мы пригласили человечка из Восточного Сент-Луиса по имени Сильвиро Джиондонато. Лабух с прилизанными волосами и оливковой кожей. От счастья у него глаза выкатились — как у малыша-пианиста, которого я приводил. Он-то играл на дерьмовой гитарке, и когда взял в руки инструмент Скида, едва не заплакал от счастья. Десять часов проторчал в гостиничном номере Скида, осваивая гитарные примочки, а полудохлый Скид учил его всем хитростям. Я знаю, что Джиондонато вытворял такие штуки с этой гитарой, на которые никогда бы не осмелился Скид. У парня был сумасшедший слух, как у Райнхарда или Эдди Саута[14] — правда, Эдди не играет на гитаре.

И вот, этим вечером джаз выступал без Латча. Джионни — мы называли его Джонни — был настоящей звездой. Слушатели едва потолок в зале не снесли. Полный успех. Но Латча не было.

Наконец Криспин отбил «детки, домой» на большом барабане: сигнал к пятнадцатиминутному перерыву. Кажется, я его не слышал — скрючился в углу сцены, повторял про себя снова и снова: «Латча нет! Латча нет!» и старался не хохотать. Долго так сидел. Когда Криспин тронул меня за плечо, я едва из штанов не выскочил. И крикнул:

— Латча нет! — Ничего не мог с собой поделать.

— Ну-ну, — сказал Криспин. — Сбавь обороты. Значит, ты тоже это заметил?

— Братишка…

— И не думал, что от работы одного человека так много зависит, а?

— Не понимаю этого, — сказал я. Сказал честно. — Джонни — убойный гитарист. Слушай, я думаю, что он лучше Скида.

— Лучше. Но… Кажется, я знаю, почему Латча не слышно, когда играет Джонни. Он дает потрясающую гитару. Скид дает потрясающую электрогитару. Усек? Они играют абсолютно одно и то же — как виолончель с альтом. Только атаки[15] у них разные. Джонни использует гитару так, как мне не доводилось слышать. Но Скид работает на инструменте за гранью всего.

— И причем здесь Латч?

— Флук, ты вспомни. Когда Скид начинал, у него был усилитель — и все, и точка. Сравни, что у него есть сейчас, и на какой уровень вышли мы. Ты же знаешь, как сильно мы от него зависим.

— Я думал, мы зависим от его гитары. Криспин покачал своей здоровенной головой, повел прямым носом.

— От Скида. Кажется, я сам этого не понимал до нынешнего вечера.

— Ну, спасибо, — сказал я.

Он удивленно посмотрел на меня.

— За что?

Я потянулся и ответил:

— Ну, теперь я лучше себя чувствую. Вот и все.

— Вечно у тебя какие-то флучки-дрючки, — сказал он.

— Ничего, все давно привыкли, — сказал я.

* * *

На третий вечер после этого я оглоушил Скида, подобравшись к нему сзади. И прикончил Латча Кроуфорда кусачками для арматуры. Вот он где, этот Латч, весь целиком, со всей его музыкой и выдающимися качествами, его известностью и гордостью. У меня в ладони. Буквально у меня в ладони: три червяка розоватые, на одном конце ноготь, на другом кровь. Я подбросил их, поймал, сунул в карман и пошел себе, насвистывая «Дабу-дабай». За восемь лет, что я ее слышал, первый раз получил от нее удовольствие. Иногда проходит много времени, пока убьешь человека.

На следующий день репетиция началась в полнейшем унынии. Криспин собрал всю группу. Когда мы пришли и сбились в кучу, он поднялся на нижнюю площадку эстрады. Народ был как побитый — кроме меня, но я тогда не смеялся вслух. Криспин разжал стиснутые челюсти и пролаял:

— Я спрашивал Фоун, что теперь делать, как обычно спрашивал Латч. Она сказала: «А как бы поступил Латч?» Я думаю, он прежде всего посмотрел бы, сумеем ли мы делать свое дело как обычно. Чтобы понять, как сильно мы пострадали. Правильно?

Все утвердительно похмыкали. Именно так Латч бы и поступил. Кто-то подал голос:

— А как Скид? Криспин огрызнулся:

— Ты играешь на трубе. Как бы ты себя чувствовал, если бы у тебя отрезали губу? — Помолчал и добавил:

— Извини меня, Риф…

— Да ничего, все в порядке, — сказал Риф. Они расселись по местам. Фоун выглядела, как первую неделю после Батон-Ружа. Джиондонато подошел к гитаре. Криспин поднял руку и сказал:

— Погоди, Джонни.

Посмотрел на гитару. Она была наготовлена, стояла на стуле Скида — гриф прислонен к спинке. Криспин потрогал ее, любовно поставил попрямее. Наклонился и немного отвел микрофон. Подошел к своему снаряжению. Скомандовал: «Вступление». Взглянул на меня. Я поднял свой микрофон, дунул в него, проверяя усилитель.

Криспин взмахнул рукой: раз — два… Фоун дала первый аккорд. Медные развернулись направо: «хуу»…

И налево — «хаа»…

Фоун перекрыла их ритм аккордом. Я посмотрел на нее.

В первый раз за все время она не глядела в эту точку пола, что перед оркестром. Она глядела на Криспина.

«Хуу-хаа»…

Мосс поднял кларнет, поправил язычок, сунул в рот мундштук, нервно прошелся по клапанам и заиграл.

С первой нотой кларнета раздался — внезапно и потрясающе — густой, вибрирующий голос гитары Скида: «Дабу-дабай, дабай-дабу…»

И сразу после ее верхней ноты грянул громоподобный, звериный вздох, а потом хохот, хохот — всхлипывающий, с раскатами. И голос — могучий, безумный и гаснущий, как эхо:

— Он не умер, он не у-умер…

Мне нужно было вдохнуть воздуха, и тут я понял, что эти звуки издаю я, что оцепенело стою, глядя на сверкающую гитару и прижимая к щеке микрофон. И начал рыдать. Не мог остановиться. Отшвырнул микрофон — по ушам ударило громом, выхватил из кармана свернутый носовой платок и метнул в гитару, которая все играла тему Латча, играла так, как этого хотел Латч. Платок развернулся в полете. Две штуки ударились об инструмент — он тренькнул. Третий отскочил от скатерти и, вертясь, залетел под стул.

Мофф кинулся туда. Я визжал:

— Попробуй эти, сукин сын! Мофф нагнулся, чтобы поднять, выпрямился. Крикнул:

— Криспин, это… это пальцы!

Сложился пополам и рухнул на пол между стульями.

Криспин издал такой же звук, какой получился у меня, когда я дунул в микрофон. И бросился вперед. Схватил меня за пиджак и за пояс и поднял в воздух. Фоун завизжала: «Дон!!», и тут он швырнул меня на пол. Я завизжал еще сильнее, чем Фоун.

Должно быть, я на секунду отключился. Открыл глаза и увидел, что лежу на полу. На левой руке было два локтя. Я пока этого не чувствовал. Криспин стоял надо мной — нога слева, нога справа. Остальных он отпихивал; все рычали, как псы. Казалось, в Криспине миля росту. Он спросил:

— Почему ты так поступил со Скидом? — Голос у него был спокойный, глаза нет. Я простонал:

— Что-то с рукой… Криспин дал мне пинка.

— Дон! Позволь мне… — Началась толкотня, и сквозь толпу пробилась Фоун. Упала на колени рядом со мной и неожиданно сказала:

— Привет, Флук.

Я снова заплакал. Тогда она сказала:

— Бедняжка. Он сошел с ума.

— Бедняжка?! — заорал Сторми. — Да он…

— Флук, зачем ты это сделал? — спросила Фоун.

— Он никак не умирал, — сказал я.

— Кто не умирал? Скид?

Они меня совсем достали. Тупицы.

— Латч, — объяснил я. — Латч не хотел оставаться мертвецом.

— Что тебе известно о Латче? — прохрипел Криспин.

— Обожди! — огрызнулась Фоун. — Что дальше, Флук?

Я спокойно объяснил:

— Латч жил в гитаре Скида. Я должен был его выгнать.

Криспин выругался — никогда раньше не слышал, чтобы он ругался. Рука начала болеть. Фоун медленно поднялась с колен.

— Дон… — Криспин в ответ фыркнул. Фоун гнула свое:

— Дон, пойми, Латч всегда беспокоился о Флуке. Он хотел, чтобы Флук понял, что он нам нужен. В нем есть что-то, чего нет ни у кого, только Флук не хотел в это верить. Он думал, Латч его жалеет. И мы все жалеем.

Гитара все играла. Поднялась в крещендо. Я дернулся и завыл:

— Скид!..

— Мофф, выключи эту штуку, — приказал Криспин. Через секунду гитара смолкла, и он посмотрел на меня. — Я знал: кто-то попадет в ловушку, но и думать не мог, что ты. Это запись, она воспроизводится через усилитель гитары. Когда я ее налаживал, сделал сотни записей… Я давно забеспокоился из-за наших непрятностей: то группа медных пропадет перед концертом, то музыкант, то целая компания. Чем больше думал об этом, тем картина становилась яснее: кто-то все подстраивает. И после несчастья со Скидом я подумал, что этот человек выдаст себя — хоть на секунду, — когда заиграет гитара. Но такого не ждал, нет!

— Отстань от него, — устало попросила Фоун. — Он же тебя не понимает.

Она плакала. Криспин повернулся к ней.

— А что прикажешь с ним делать? Поцеловать и простить?

— Я убить его хочу! — завизжала Фоун. Выставила пальцы с полированными ногтями — скрюченные, как когти. — Убить! Своими руками! Ты что, не понимаешь?

Криспина это ошеломило. Он отступил.

— Впрочем, все неважно, — тихо проговорила Фоун. — Мы и теперь не можем не спросить себя: чего бы хотел Латч?

Наступила мертвая тишина. Фоун спросила:

— Вы знаете, что Флука в военное время освободили от армии?

Никто не ответил.

— Крайняя уродливость лица. Такое было основание для отсрочки. Наведите справки, если не верите. — Она медленно покачала головой и посмотрела на меня. — Латч так старался щадить его чувства… и мы все старались. Латч хотел, чтобы Флуку поправили лицо, но не знал, как подступиться — насчет этого Флук был патологически чувствителен. Понимаете, Латч слишком долго медлил, и я медлила, и вот что вышло. Говорю вам, теперь надо это сделать и спасти то, что осталось от… этого существа.

— Заплати добром за зло, а? Так можно далеко зайти… — сказал Сторми.

Остальные заворчали. Фоун подняла руки и снова спросила:

— Так чего бы хотел Латч?

— Я убил Латча, — сказал я.

— Заткнись, мразь, — сказал Криспин. — Договорились, Фоун. Но послушай. После того, как он выйдет из больницы, — мне плевать, пусть выглядит, как Хиди Ламар [16] — чтобы он мне не попадался, иначе я его скручу и разделаю тупой пилкой для ногтей.

Тут я наконец-то вырубился.

Потом было время, когда я лежал, уставясь в белый потолок с закругленными краями, уходящий во все стороны, и было время, когда я смотрел сквозь дырочки в бинтах. Ни разу не проронил ни слова, и мне тоже мало что говорили. Кругом были чужие люди, они знали свое дело, и мне это было в самый раз.

Нынче утром они сняли бинты и дали мне зеркало. Я ничего не сказал. Они ушли. Я посмотрел на себя.

Не бог весть что. Но клянусь Богом — могу назвать вам сотни людей, более уродливых, чем я. Перемена, в которую не всякий поверит.

Так что, убил ли я Латча Кроуфорда?

Кто был этот мудрец-хитрец, фокусник-покусник, остряк за так, книжник-подвижник, что сказал: «Зло, которое творят люди, живет и после них…»? Болван не знал Латча Кроуфорда. Он творит добро.

Посмотри на парня в зеркале. Это сотворил Латч.

Латч не умер. Я никого не убивал.

Ведь говорил я вам, говорил, говорил, что хочу жить на свой треклятый манер! Не нужно мне этого лица! И теперь я все это написал и ухожу. Не удалось тебе заодно сделать меня хорошим парнем, а, Латч? Уйду через фрамугу. Смогу пролезть. И — мимо шести этажей, лицом вниз.

Фоун…

ШРАМЫ

Бывают порой такие минуты, когда то, что носишь в душе, становится вдруг невыносимо тяжелым, и тогда от этого бремени хочется как-то избавиться. Но мир, увы, устроен так, что то, о чем думаешь и о чем помнишь, нельзя ни поставить на камень у дороги, ни пристроить в развилке дерева, как пристраиваешь порой тяжелый тюк. Только одно способно принять нашу ношу, и это — душа другого человека. Но поделиться сокровенным можно только в те редкие минуты, когда две души объединены общим одиночеством. Ни в отшельническом уединении, ни среди равнодушной толпы человеку еще никогда не удавалось избавиться от этого груза.

Работа по ремонту проволочных изгородей дает человеку одиночество именно такого рода, да так много, что рано или поздно он начинает чувствовать, что сыт им по горло. Это ощущение обычно возникает через две или три недели, когда дни слеплены из жары, укусов надоедливых насекомых и звона сматывающейся с барабана проволоки, а ночи полны звезд и тишины. Порой в такие ночи стрельнет сучок в костре, завоет вдали волк, и человек вдруг поймет, что его напарник тоже не спит и что мысли у него в голове ворочаются, разбухают, растут, с каждой минутой становясь все тяжелее. И если в конце концов они оказываются слишком тяжелыми, тогда обращаться с ними надо, как с хрупким фарфором, перекладывая вместо стружки долгими периодами молчания.

Вот почему опытный десятник так тщательно подбирает пары ремонтников. Человеку свойственно порой высказывать суждения и мысли, которые растут у него внутри, словно мозоли от кусачек и являются такой же неотъемлемой частью его самого, как порванное ухо или след пулевого ранения на животе. И хороший партнер не должен упоминать об услышанном ни после восхода солнца, ни даже после смерти напарника. А часто — и вообще никогда.

Келлет как раз и был человеком с затвердевшими от кусачек ладонями, с разорванным ухом и с пулевыми шрамами на животе. Сейчас он уже давно умер. Пауэре никогда не расспрашивал его об этих шрамах. Он и сам был хорошим ремонтником и отличным напарником. Обычно эти двое работали в полном молчании, и лишь одобрительно хмыкали, когда яма для столба оказывалась нужной глубины, или произносили коротенькое «дай-ка…», когда кому-то из них был нужен тот или иной инструмент. Устраиваясь на ночлег, они никогда не говорили «ты собери хворост» или «свари кофе», потому что кто-нибудь из них просто шел и делал, что нужно, не дожидаясь напоминания или просьбы. Поужинав, они сидели у костра и курили, и иногда разговаривали, а иногда — молчали, и порой сказанное было важным для обоих, а иной раз — совсем не важным.

Келлет сам рассказал Пауэрсу о своем ухе, когда однажды готовил для них скромный ужин. Присев на корточки с наветренной стороны костра, он держал над огнем сковороду на длинной ручке и, машинально наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, смотрел на нее взглядом человека, внезапно заинтересовавшегося узором на кольце, которое до этого носил много лет.

— Один раз мне пришлось здорово подраться, — сказал он.

— Из-за женщины, конечно, — отозвался Пауэре.

— Угу, — согласился Келлет. — Когда я был таким же молодым, как ты, я втюрился в одну портниху из Келсо. Обычно я у нее обедал — она умела здорово готовить мясное рагу с овощами…

Минут через десять, когда оба уже сели ужинать, Келлет продолжил рассказ.

— И тут появляется этот хлыщ с напомаженными волосами. От него так и несло чистотой…

— Мексикашка?

— Не-е… Откуда-то с востока.

Пауэре промолчал, но его молчание просто заменяло собой ответную реплику, не выражая ни любопытства, ни желания поторопить Келлета.

— Девчонка сразу же зазвала его к себе, выгребла из горшка остаток рагу, который я считал своей законной добавкой, и начала с ним хихикать, да перешучиваться… — Тут Келлет снова замолчал, пережевывая то, что было у него во рту. Проглотив последний кусочек пищи, он решительно сказал:

— Наверное, я вышел из себя. Просто не смог совладать с собой и сказал ему пару ласковых. Парень захотел мне объяснить, что такие слова, дескать, негоже употреблять в присутствии дамы. Короче, мы сошлись, и очень скоро все было кончено. Видишь ухо?..

— Пижон схватился за перо? Келлет отрицательно покачал своей большой, покрытой шрамами головой.

— Не-а… Он огрел меня сковородой. Чуть-чуть промахнулся — вот и вырвал кусок уха. Зато потом мне потребовалось не меньше часа и целый брусок дегтярного мыла, чтобы отмыть от костяшек этот дурацкий жир, которым он смазывал свои волосы…

Когда однажды после обеда они купались в прохладном быстром ручье, Келлет очень коротко рассказал Пауэрсу, как получилось, что у него на животе две раны, хотя пуля была только одна.

— Когда-то у меня брюхо было, как небольшой бурдюк, — сказал он. — Пуля вошла с одной стороны, а вышла с другой. Сперва я думал, мне конец, и меня остается только добить, спустить кровь, ободрать и закоптить на зиму. Но я сдюжил… Конечно, в больнице с брюхом пришлось расстаться. Чуть не месяц меня кормили одной протертой пищей вроде заварного крема, потому что все кишки у меня были разворочены, и кое-где водопровод даже соединился с канализацией…

А у парня, который лежал на соседней койке, был запас чернослива, и мне все хотелось его попробовать. Однажды ночью он умер. Нас поднимали на завтрак еще до рассвета, и когда я увидел, что чернослив ему больше не понадобится, я взял его и съел. Мне казалось, что об этом никто не узнает… — Он усмехнулся.

Потом, когда они оделись и, взобравшись в седла, отправились осматривать очередную изгородь, Келлет неожиданно добавил:

— Они нашли черносливовые косточки в моих бинтах.

Но только поздним вечером Келлет рассказал главное — то, что росло в нем, как мозоль, и было много глубже шрамов от пули.

На этот раз — просто для разнообразия — первым заговорил Пауэре. Заговорил, разумеется, о женщинах.

— Они постоянно нас бросают, — пожаловался он, выпрастывая из спального мешка локоть и опираясь на него. И добавил нарочитым скрипучим сопрано, словно передразнивая кого-то:

— «Ты нравился бы мне гораздо больше, Джордж, если бы вел себя, как джентльмен»…

Потом он убрал локоть и, саркастически хмыкнув, снова улегся.

— Я знаю, что такое джентльмен, — сказал он. — Это то, чем тебе никогда не стать, даже если ты отрастишь крылышки и обзаведешься золотым сиянием над башкой. Я, во всяком случае, еще ни разу не видел ни одного. Или, иными словами, я еще никогда не видел мужчины, которому женщина не нашла бы повода сказать, что он — не джентльмен…

Пламя в костре поднималось, казалось, да самого неба, потом дрова прогорели, и огонь стал угасать.

— Я джентльмен, — сказал Келлет.

Именно в этот момент Пауэре ощутил это — неотступное, громоздкое, давящее воспоминание, которое росло и зрело в его напарнике. Но он ничего не сказал. Он просто лежал молча, прислушивался к дыханию Келлета и думал о том, что и Келлет наверняка знает, что его напарник не спит.

— Ты никогда не бывал в Пушматаге? — спросил Келлет немного погодя. Впрочем, вряд ли. Там есть одна речушка, называется Киамичи. В тот год я как раз уволился с ранчо у Крутых Ступенек и отправился бродяжить. И вот, переваливаю я через бугорок и направляюсь к этой самой речушке, как вдруг вижу — в воде что-то сверкает. Подъезжаю ближе, глядь — женщина!.. Я так и встал как вкопанный, до того удивился. И не мудрено, ведь она была в чем мать родила.

Наконец она накупалась и пошла к берегу напротив. Когда вода дошла ей до колен, она остановилась, чтобы отжать волосы, и вот тут-то заметила меня! Бедняжка рванулась к берегу и упала — поскользнулась, должно быть, или споткнулась о камень. Так и не знаю, в чем было дело, но она упала и осталась лежать.

Признаться, я почувствовал себя скверно, ведь я совсем не хотел ее пугать. Если бы она не увидела меня, я бы поехал дальше своей дорогой и скоро бы обо всем забыл, но теперь… Что мне было делать? Бросить ее? Но она запросто могла утонуть. К тому же, падая, она могла пораниться, даже убиться…

Короче, я мигом спустился к реке, от души надеясь, что она жива и здорова и просто стыдится. Мне даже думать не хотелось, что она может быть мертва. Но не все оказалось так хорошо, как я рассчитывал. Падая, она ударилась головой о камень.

К счастью, ярдах в ста ниже по течению стоял какой-то дом, вроде фермы. Делать нечего — поднимаю женщину на руки (а весила она не больше теленка) и несу туда. У крыльца я усадил ее на землю и покричал, но никто не вышел должно быть на ферме никого не было. Тогда я вошел внутрь, нашел кровать и перенес на нее женщину, а сам снова вышел во двор и посвистел моей индейской лошадке, чтобы снять седельные сумки — я как чувствовал, что они мне понадобятся.

Когда я вернулся в дом, у женщины снова шла кровь. Пришлось отыскать полотенце, подложить ей под голову и заняться раной.

Рана мне не понравилась — для женщины она, прямо скажем, была великовата. Падая, она рассекла кожу на голове прямо под волосами, и разрез был не меньше четырех дюймов длиной. Я промывал его чистым виски, а сам любовался ее волосами. Про такие говорят — «как вороново крыло»; обычно они кажутся черными, но на свету начинают отливать синевой. В общем…

Келлет не договорил и молчал довольно долго. Пауэре тем временем нашел трубку, набил табаком, выбрался из спальника и, достав из потухающего костра уголек, прикурил. Потом, так и не произнеся ни слова, снова вернулся в мешок.

Когда напарник улегся, Келлет сказал:

— Она была жива, но без сознания, и я, черт побери, совершенно не знал, что делать. К счастью, кровотечение скоро прекратилось, но я понятия не имел, то ли растирать ей запястья, то ли ходить перед ней на голове — я ведь не доктор! В конце концов я просто сел рядом и стал ждать. Чего? Я и сам не знал. Может, того, что она очнется; может, того, что кто-нибудь придет. В последнем случае меня, кстати, могли ждать крупные неприятности, и я отлично это понимал, но ведь не мог же я просто взять и уехать!..

Часа через два стемнело, и я зажег лампу — простой фитиль, который обмакнули в глиняную плошку с жиром, потом развел огонь в плите и сварил немного кофе из собственных запасов. Кофе был уже почти готов, когда мне послышался какой-то звук, донесшийся из ее комнаты. Я обернулся. Она сидела на кровати и смотрела на меня, крепко прижимая к себе одеяло, и глаза у нее были величиной с железное кольцо от коновязи. Когда я шагнул к ней, она пискнула и, забившись в самый дальний угол кровати, велела мне не приближаться.

«Я не трону вас, мэм, — сказал я как мог вежливо. — Вы поранились, так что вам бы лучше не делать резких движений».

«Кто вы такой? — спросила она. — И что вы здесь делаете?»

Я назвал ей свое имя, потом говорю:

«Смотрите, мэм, вот у вас опять кровь идет. Лягте-ка лучше обратно и дайте мне заняться вашей раной».

Не знаю, поверила ли она мне, или просто снова потеряла сознание. Как бы там ни было, она упала на подушку, и я положил на рану чистую тряпицу, смоченную холодной водой.

От этого она снова пришла в себя и спросила, что случилось, и я, как мог, рассказал ей, что произошло.

Тут она вроде как разозлилась.

«Я просто купалась, — говорит. — И если бы не вы, я бы не…».

Ну, дальше я не очень слушал. Впрочем, она ничего путного не сказала только верещала, как рассерженная белка.

Тогда я ей прямо так и говорю, как есть:

«Вы, мадам, упали и шибко ударились головой, и ничего другого не было. Я сделал для вас только то, что должен был сделать. Наверное, — говорю, — тут и моя вина есть, да только я вам вреда не хотел. И вот вам мое честное слово: как только здесь кто-нибудь появится, я сразу же уеду. Когда возвращается ваш муж, мэм?..»

Ну, это ее успокоило, и она немного рассказала мне о себе. Ее ферма была обычным участком поселенца: она владела им с правом первой очереди на выкуп, и до конца срока оставалось еще восемнадцать месяцев. Муж ее в прошлом году попал в горах под обвал, но перед смертью успел взять с нее клятву, что она сохранит землю за собой. Не знаю, что бы она делала с этой землей потом, но почему-то мне казалось, что свою землю она никому не отдаст и будет держаться за нее зубами и ногтями — столько в ней было мужества…

Тут Келлет снова замолчал. Свет, встающей из-за горизонта луны, уже давно разогнал непроглядную черноту неба, но цепь холмов на востоке была по-прежнему укрыта густой тенью. В трубке у Пауэрса неожиданно засипело.

— Когда-то у нее был сосед, в четырнадцати милях ниже по течению, но предыдущей зимой его ферма сгорела до тла, и он подался из тех краев. Другой фермер, который жил в восьми милях выше по течению, уехал с женой к Крутым Ступенькам табу-нить лошадей и должен был вернуться не раньше, чем через полтора-два месяца. Она жила тем, что выращивала и сушила кукурузу и горох, да держала про черный день немного картофеля. Посторонние в этих краях появлялись редко, почти никогда, поэтому было только естественно, что в жару она купалась нагишом.

Когда я спросил, не боится ли она бродяг — таких как я, или вооруженных бандитов, она сунула руку под кровать и со словами «это для всяких подонков», достала заряженный дерринджер.[17] Потом она показала мне небольшой острый нож и добавила: «А это — для меня».

Да, именно так она и сказала, и я велел ей держать оружие под рукой, хотя мне было страшно даже подумать о том, что однажды ей, возможно, действительно придется пустить его в ход. Мне было жаль ее, но ее твердый характер тоже пришелся мне по душе.

Мы еще немного поболтали, и я испек на плите ржаные лепешки. На ночь я собирался устроиться во дворе под навесом, но она сказала, что я могу лечь в кухне. Тогда я велел ей запереть свою дверь, и она действительно закрыла ее на толстый деревянный брус, а я постелил на полу одеяла и отправился на боковую.

Краешек луны, показавшийся над посветлевшим челом холма, был похож на драгоценную бусину. Жемчужное зарево ночного светила делалось все ярче, превращаясь из призрачного нимба в плотную корону. Пауэре докурил трубку и убрал ее.

— Утром, — продолжил Келлет, — она не смогла встать. Когда она не откликнулась на мой стук, я, естественно, вышиб дверь, и сразу понял, что у нее лихорадка. Она так крепко спала, что никак не могла проснуться, потом на пару минут открыла глаза, но не успели мы обменяться двумя словами, как она снова отключилась. Я просидел с ней почти весь день и отлучался, только когда надо было задать лошади овса и приготовить что-нибудь поесть. Я ухаживал за ней, как за малым ребенком, постоянно обтирал ей лицо холодной водой, но я мало что мог. Раньше мне ни разу не приходилось ухаживать за больными, и я просто не знал, что полагается делать в таких случаях. Во всяком случае, я старался изо всех сил.

После полудня она начала бредить, бредить по-настоящему. Целый час или около того она разговаривала со своим покойным мужем, словно это он сидел с ней, а не я. Очень скоро я понял, что этому парню здорово повезло с женой. Она говорила…

Впрочем, неважно, что она говорила. Главное, я… начал откликаться на ее бред. То есть, иногда, когда она принималась особенно настойчиво звать своего покойника, я просто говорил: «Да, дорогая» или что-то вроде того. Наверное, она сама не очень верила, что он действительно рядом — как-никак прошло уже больше года, с тех пор как ее муж погиб, и все же ей было капельку легче. Во всяком случае, она обращалась к нему так, как… как ни одна женщина никогда не обращалась ко мне. И если я отвечал ей, она вроде как успокаивалась, а если нет — продолжала звать его снова и снова, начинала раздражаться и беспокоиться. Пару раз у нее даже снова открылось кровотечение, так что ничего другого мне просто не оставалось.

На следующий день ей стало лучше, но она была слаба, как новорожденный жеребенок в период засухи. Она все время спала, и у меня оказалось много свободного времени, которое я просто не знал, куда девать. Я нашел оленину, которую она разложила на решетке для сушки, досушил ее над огнем и повыдергивал сорняки из гороха. Несколько раз я возвращался в дом, чтобы посмотреть, все ли в порядке, но она спала, и я решился съездить на холмы, где я заметил почти созревший боярышник. Набрав немного ягод, я рассыпал их на солнце, чтобы зимой она могла добавить их в пирог с сушеными яблоками.

Так прошло четыре или пять дней. Однажды мне удалось подстрелить оленя, и я содрал с него шкуру, а мясо разрезал на полоски на индейский манер и высушил. Потом я подправил навес и подремонтировал кое-что в доме, словом делал, что мог. Пока я чинил дверь в комнату, которую выбил в первое утро, она внимательно наблюдала за мной с постели, а когда я закончил — похвалила меня.

«Вы — молодец, Келлет», — вот что она сказала. Сейчас кажется, что это не Бог весть что, но… все же она это сказала.

Пауэре молча следил за тем, как полная луна, выбравшись, наконец, из-за холмистой гряды, цепляется за землю и дрожит в самой высокой точке, готовясь пуститься в самостоятельное плавание. Сухое дерево, одиноко торчавшее на вершине холма, четко вырисовывалось на лунном диске, напоминая прижатую к золотистому лицу руку в черной перчатке.

Келлет сказал:

— Взгляни на это старое дерево. Оно выглядит таким сильным и таким… мертвым.

Когда луна, наконец-то оторвавшись от земли, поплыла над холмами, Келлет вернулся к своему рассказу.

— В общем, я починил эту дверь, поставил новый косяк и укрепил петли, так что каждому, кому вздумалось бы ее снова вышибить, пришлось бы как следует потрудиться. Она…

Пауэре молча ждал.

–..Она ни разу не закрыла ее, даже когда окрепла настолько, что была в состоянии встать и дойти до кухни. Она просто оставляла ее открытой. Не знаю, может быть, ей это просто не пришло в голову. А может, наоборот… Как бы там ни было, вечерами я по-прежнему стелил свои одеяла в кухне, ложился и ждал. Обычно она говорила мне: «Спокойной ночи, Келлет», или «Приятных сновидений, Келлет». Такие слова — они, брат, дорогого стоят, так что за них не жалко маленько поплотничать или поковыряться в земле…

Однажды ночью, на десятый или одиннадцатый день после того как я попал в этот дом, я неожиданно проснулся от какого-то странного звука. Сначала я не понял, что это такое, и только потом догадался, что она плачет в темноте. Я окликнул ее, спросил, что с ней, но она не ответила и продолжала реветь. Тогда я подумал, что у нее, верно, сильно болит голова, но когда я встал и спросил, не нужно ли ей что-нибудь, она опять не ответила.

Но я слышал, что она продолжает плакать. Нет, конечно, она не рыдала в голос и не выла по-бабьи, но я знал, что она плачет по-настоящему. А такие вещи всегда заставляют мужчину чувствовать, будто у него внутри все наизнанку выворачивается.

Я вошел в комнату и окликнул ее по имени. В ответ она только похлопала рукой по кровати — садись, мол. Я сел и потрогал рукой ее щеку, чтобы посмотреть, не вернулась ли лихорадка, но щека была прохладной и мокрой. И тут она сделала странную вещь. Она схватила мою ладонь обеими руками и так крепко прижала к губам, что я даже удивился. Я и не знал, что она такая сильная.

Так мы сидели минуты две или три; потом я осторожно высвободил руку и спрашиваю: «О чем вы плачете, мэм?» А она отвечает: «Просто хорошо, что ты рядом». Тогда я встал и говорю: «Вам надо бы отдыхать, мэм». А она…

Между этими и следующими его словами прошли целых две минуты, но, когда Келлет снова заговорил, его голос нисколько не изменился.

–..А она снова расплакалась и плакала, наверное, целый час, а потом как-то внезапно успокоилась. Не помню, спал ли я после этого, или нет — так все в голове перепуталось. Помню только, что утром она встала очень рано и сразу принялась готовить рагу — впервые с тех пор, как упала.

«Эй, мэм, — говорю, — будьте осторожны. Вы же не хотите загнать себя до смерти?»

А она этак сердито отвечает, что могла, мол, взяться за эту работу еще третьего дня. Не знаю, на кого из нас двоих она тогда сердилась, но завтрак у нее получился — пальчики оближешь.

Словом, этот день вроде и похож был на предыдущие, да только не совсем. До этого мы если и разговаривали, то только о делах: о гусеницах, объевших помидоры, о щели в коптильне, которую надо было заделать, и о всем таком. И в тот день мы говорили, вроде, о тех же самых вещах, но разница состояла в том, то нам обоим приходилось очень стараться, чтобы поддерживать этот разговор. И еще: ни один из нас ни разу не обмолвился о делах, которые надо сделать завтра.

Около полудня я собрал свои пожитки, упаковал в седельные сумки, привел лошадь и поставил под навес, чтобы напоить как следует. Ее я почти не видел, но знал, что она наблюдает за мной из дома. Когда все было готово, мне вздумалось потрепать мою конягу по шее, но тут на меня словно что-то нашло. Я не рассчитал удара и так хватил ее по холке, что она попятилась и чуть не встала на дыбы. А я не мог взять в толк, что это со мной.

Тут она вышла, чтобы попрощаться. Стоит и смотрит на меня. Потом говорит:

«До свидания, Келлет. Да благословит вас Господь».

Ну, я тоже с ней попрощался, а она все стоит и молчит, и я тоже молчу. Наконец она говорит:

«Вы, наверное, думаете, что я — скверная женщина».

«Ничего подобного, — говорю, — мэм. Просто вы были больны, и вам, наверное, было здорово одиноко. Но теперь, надеюсь, с вами все в порядке».

«Да, — отвечает, — со мной все в порядке и, пока я живу, всегда будет в порядке. А все благодаря вам, Келлет. Вам, — говорит, — пришлось думать за нас двоих, и вы справились. Вы — настоящий джентльмен, Келлет», — вот как она сказала.

Потом я вскочил в седло и выехал со двора. На холме, правда, обернулся и увидел, что она все стоит подле навеса и глядит мне вслед. Ну, я махнул ей на прощание шляпой и поскакал дальше. Вот и вся история…

Ночь из черно-синей сделалась белой, ибо луна уже сменила золотую роскошь вечернего пеньюара на серебристое дорожное платье. Келлет заворочался, и Пауэре понял, что теперь и он тоже может что-нибудь сказать, если, конечно, захочет.

Где-то коротко пискнула мышь, попавшая в когти бесшумной летунье-сове, и голодный лай койота разбудил в холмах одинокое эхо.

— Значит, вот что такое джентльмен… — промолвил Пауэре. — Мужчина, который, когда надо, умеет думать за двоих, так что ли?

— Не-а… — насмешливо отозвался Келлет. — Она решила, что я джентльмен, потому что я ее не тронул.

— А почему? — спросил Пауэре напрямик. Человек иногда высказывает мысли, которые растут у него внутри, как мозоли на руках, и которые являются такой же неотъемлемой частью его самого, как разорванное ухо или след пулевого ранения на животе. И тот, кому он открывает душу, должен уметь молчать об услышанном и после того, как взойдет солнце, и после смерти напарника, и вообще — всегда. И Келлет сказал:

— Я просто не мог.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАУЧИЛСЯ ЛЮБИТЬ

Его звали Мэнш; когда-то давно у них в ходу была забавная шутка на этот счет, но со временем она стала горькой.

— Боже, как бы я хотела увидеть тебя прежним, — сказала она, стонущим в сне, вскакивающим по ночам с постели, бродящим в потемках и никогда не объясняющим причин своего странного поведения. И пусть по твоей милости мы порой едва сводили концы с концами, голодали и бог знает как выглядели! Я, конечно, пилила тебя за это, но скорее по привычке, а не всерьез. Я не принимала все близко к сердцу и могла бы терпеть сколько угодно, ведь, несмотря ни на что, ты был самим собой и поступал как хотел.

— А я всегда только так и поступал, — ответил Мэнш, — и не раз пытался втолковать тебе, что к чему.

Она не сдержала возмущенного возгласа:

— Кто бы в этом разобрался?

Давнее, привычное отчуждение охватило ее; она устала ворошить прошлое и предпринимать бесплодные попытки снова и снова вникать в то, чего не смогла понять за годы.

— А вот к людям ты всегда хорошо относился, по-настоящему любил их. Взять того парня, что вдребезги разнес пожарный гидрант и фонарь перед домом. Ты отделался от легавого и пройдохи-адвоката, от санитарной машины и кучки зевак, сам привез парня в больницу и не разрешил подписывать никаких бумаг, потому что тот был в шоке. Или захудалый отель, который ты перерыл сверху донизу, чтобы найти и вернуть Виктору искусственную челюсть, когда он угодил в тюрьму. А бесконечное ожидание в приемной врача, пока миссис Как-ее-там целый день лечила свой рак горла? Ты даже толком и не знал ее. Не было вещи на всем белом свете, какой бы ты не сделал для ближнего своего.

— Я всегда помогал как мог. Без устали.

Издевка.

— Так поступал Генри Форд. Эндрю Карнеги. Семейство Круппов. Тысячи рабочих мест, биллионы выплаченных налогов на благо каждого. Знаю я эти сказки.

— Но у меня не тот случай, — мягко сказал он.

И тогда она выложила главное, без гнева и ненависти, почти равнодушно. Проговорила потухшим голосом:

— Мы любили друг друга, и ты ушел.

Они любили друг друга. Ее звали Фауна; когда-то давно у них в ходу была забавная шутка на этот счет. Зверушка Фауна, Мэнш-Мужчина и шуры-муры между ними. «История Содома объясняется просто, — он перевирал Чосера. Бесстыдство толкает к супружеской измене» (так как нее был муж, где-то там, среди уроков игры на клавесине, пыльных недовязанных ковриков, набросков пьесы и кучи другого несбывшегося хлама, хранящегося в глубине ее памяти). Но намек остался непонятым. Она не была умницей, а просто любила. Принадлежа к тем людям, которые всю свою жизнь лишь ожидают встречи с настоящим, она отбрасывала одно дело за другим, как не имеющее значения. Такие, если уж ухватят свой шанс, то навсегда, и им говорят: «Ба! Как ты изменился!» А она не изменилась. Жар-птица поманила и улетела, и никогда уж ей не совершить поступка. Никогда.

Они повстречались в расцвете молодости. Ее маленький домик стоял в глубине рощи на окраине городка, имевшего репутацию «творческого курорта». И действительно, в самом городке и его окрестностях поблескивали самородки истинных талантов. Здесь к чудакам традиционно весьма терпимое отношение при условии, что они а) не отпугивают туристов и б) не гребут мало-мальски солидных денег.

Фауна была стройной, миловидной девушкой, которой нравились свободные длинные платья, надетые прямо на голое тело, нравилось жалеть бессловесных больных бедолаг, вроде птиц с переломанным крылом, чахнущих Филодендронов и им подобных, и нравилась музыка — море разной музыки; и хотя она все делала вроде бы правильно, но так ничего и не довела бы до ума, не повстречав свою жар-птицу. Она имела единоличные права на небольшой дом и работала часть дня в местной лавочке, торговавшей рамами для картин. Самобытная и нетребовательная, Фауна не впутывалась ни в какие марши протеста, подачи апелляций и прочее в том же духе. Она просто верила, что надо быть доброй ко всему окружающему, и думала… нет, совсем не так. Она не думала этого, а чувствовала, что если сердечно относиться к каждому, то мир, как целебным бальзамом, пропитается добротой — и вот вам средство борьбы с войнами, алчностью, несправедливостью. Словом, она и ее дом были привычной, неизменной частью городка и после того, как грунтовую дорогу, ведущую к дому, замостили, а в конце пути врыли уличный фонарь и пожарный гидрант.

Когда Мэнш появился здесь — длинноволосый юнец с гитарой за плечами его ум хранил солидные научные познания, почерпнутые в сотнях книг, и отличался пытливой неугомонностью. Он оказался полным профаном в сердечных делах, и Фауна просветила его на этот счет даже лучше, чем сама ожидала. Достаточно ей было послушать его божественную игру на гитаре, и назавтра же он обосновался в ее доме.

Руки Мэнш имел поистине золотые и всегда доводил начатое до блеска. Немудрено, что все его новинки сразу шли в дело в дюжине мест. Он сконструировал оригинальное устройство для нарезки оберточной бумаги, с полированным вручную корпусом из дерева местных пород, в который вставлялись рулоны от счетной машины, а в днище было маленькое лезвие, чтобы аккуратно отмерять ленту нужной длины. Он изготавливал точные копии каминных мехов, яблокорезки и другое оборудование, удобно размещавшееся в лавочках (в этом селении преобладали лавочки, а не магазины), и приносившее кое-какой доход.

Он понимал толк в транзисторах и зубчатых колесах, рычажных передачах, двигателях Ванкеля и топливных баках. Частенько пропадал он в задних комнатах дома, экспериментируя с магнитами и осями, множеством химических реактивов всех цветов и оттенков, и как-то раз ему в голову пришла интересная мысль. Он начал опыты с ножницами, картоном и несколькими металлическими деталями. По виду они напоминали рамку и ротор, но были изготовлены из особых материалов и особым способом. Когда он соединил все части, ротор стал вращаться, и внезапно Мэнш постиг самую суть. Он тут же проделал легкие изменения в приборе, и ротор, почти целиком картонный, завертелся с сумасшедшей быстротой, издавая пронзительный, нарастающий звук, а десятипенсовый гвоздь, служивший осью, продырявил бумажную конструкцию. Затем ротор сорвало с места, и он пролетел через всю комнату, разбрасывая вокруг блестящие крупинки железа.

Мэнш не сделал даже попытки собрать разлетевшиеся детали, лишь постоял с отсутствующим видом и вышел в другую комнату. Только раз взглянув на него, Фауна тут же подбежала, обняла и принялась допытываться: что случилось, в чем дело? но он, ошеломленный, прямо остолбенел, пока из его глаз по щекам не покатились слезы. Казалось, он и не замечал их. С этого самого времени он начал стонать среди ночи, вскакивать с постели и бродить впотьмах. Годы спустя, когда она говорила, что Мэнш ничегошеньки не объяснял, это одновременно было и правдой, и ложью, потому что он намекнул ей на грандиозность своей идеи, которая могла толкнуть людей на все, вплоть до убийства; одних — чтобы завладеть ею, а других — чтобы задавить ее в зародыше. Но главное он утаил, твердя, что любит ее и не хочет подвергать смертельной опасности.

Она вволю наплакалась, упрекала его в недоверии, но он отвечал, что верит ей и просто стремится уберечь, не бросать на съедение волкам. Он сказал также — это страшно терзало Мэнша и не давало покоя ночами, — что устройство, придуманное им, способно превратить пустыню в цветущий сад и накормить голодающих на всей планете, но, выпущенное из-под контроля, оно грозит обернуться вселенской катастрофой. Ведь неопасное само по себе становится опасным по воле людской, и самый первый человек, погибший от этой штуки, умрет по его вине. Подобная мысль была для него невыносимой. Он должен был сделать выбор, а прежде, чем его сделать, ему предстояло решить, можно ли пожертвовать одной человеческой жизнью ради счастья и безопасности миллионов, и, следовательно, простится ли ему смерть тысяч, если такой ценой обойдется победа над нищетой для всех остальных.

Мэнш изучал историю и психологию, у него был математический склад ума и руки работяги, и он чертовски хорошо представлял себе последствия того или иного выбора. К примеру, он знал, куда нетрудно сбагрить свою идею и ответственность за нее, и получить такую сумму, что хватило бы на жизнь в совершеннейшей роскоши до конца дней ему, Фауне и сотне-другой близких друзей, если уж на то пошло. Требовалось лишь поставить подпись на бумаге и пронаблюдать, как она будет навечно похоронена в сейфе какой-нибудь из корпораций, так как по меньшей мере три индустриальных гиганта вступили бы в отчаянную борьбу за право обладать открытием, предлагая безумные деньги. Или убили бы его.

Он обдумывал варианты с распространением множества светокопий по городам всего мира или поиском надежных, принципиальных ученых и инженеров и объединением их в фирму, которая бы собирала аппараты и давала лицензию на их использование только в мирных целях. И все это прекрасно бы сработало с новой моделью крысоловки и швейной машины, но не с таким могучим изобретением, способным изменить поверхность земли, покончить с голодом, смогом, разбазариванием природного сырья, — ведь одновременно оно уничтожало нефтехимическую промышленность (кроме изготовления красителей и пластмасс), энергетические компании, сам принцип двигателя внутреннего сгорания и все отрасли, его производящие и снабжающие топливом. Даже атомную энергетику в большинстве случаев ее применения.

Мэнш из кожи вон лез, стараясь вообще ничего не предпринимать, что проявилось периодом скрежета зубовного и ночной маетой, но это не помогло — машина его не отпускала. А потом он сделал свой выбор и составил план действий, как воплотить его в жизнь. Первым шагом Мэнша к цели стало посещение местной парикмахерской.

Фауна приняла неожиданность молча, как и устройство Мэнша на работу во «Флэкстроникс», предприятие легкой индустрии, выпускающее по государственному контракту мелкие комплектующие детали для компьютеров. Такая работа являлась объектом презрения со стороны здешней богемы, образованных кругов и библиофилов. Фауну тяготила атмосфера распорядка, и, хотя Мэнш вел себя по-прежнему (а выглядел совершенно иначе), она не на шутку встревожилась. В дни выдачи жалования он начал приносить столько денег, сколько она раньше никогда и не видела, да и видеть не желала. Она вдруг стала упрямой и, потеряв возможность брюзжать на бедность, продолжала латать дыры, изворачиваться, обходиться без того и без этого. Доводы, которые она придумывала в свое оправдание, самой же Фауне казались несостоятельными, но тем не менее только усиливали ее упрямство и делали еще большей чудачкой. Потом он купил автомобиль, что она вообще восприняла как крайнюю степень безнравственности.

Каким мучением для нее было слышать со стороны, что он отправился на собрание муниципального совета, чего она ни разу не делала, как он предложил принять закон, запрещающий сидеть на травяных газонах, играть на музыкальных инструментах вблизи оживленных улиц, купаться на городском пляже после захода солнца и, наконец, увеличить штат полиции. Когда она потребовала у него объяснений, он долго с грустью вглядывался в ее лицо, а вскоре, без споров и сцен, съехал с квартиры.

Он снял чистенькую комнату в добропорядочном пансионе рядом с фабрикой, трудился, как вол, чтобы выплатить долги за обучение в колледже, и посещал вечерние курсы университета, пока не получил еще один диплом. Он взял за обыкновение околачиваться вблизи пивнушек по субботним вечерам, сам выпивал немного пива и угощал виски всех встречных и поперечных. Он усвоил полный набор неприличных анекдотов и выдавал их в строгой пропорции: два сексуальных, третий — физиологический. С фабрикой, где он поднялся до управляющего отделом, Мэнш в конце концов распрощался и переехал в студенческий городок ниже по течению реки. Там он с головой ушел в работу над получением степени кандидата технических наук, сочетая ее с учебой на вечернем факультете права. Ему круто приходилось тогда, он экономил каждый цент, чтобы платить за образование и в то же время ходить в безупречно отглаженных брюках и до блеска начищенных башмаках. И это вполне удавалось ему. Он еще урывал время бывать в местной церкви, стал членом церковного совета и даже светским проповедником, используя в качестве собственных проповедей пастырские наставления из «Альманаха Бедного Ричарда». Он умудрялся преподносить их своим слушателям, словно сам автор «Альманаха», с непоколебимой уверенностью в истинности каждого слова.

А когда пришел срок, Мэнш восстановил изобретение, сделав его не с помощью картона и клея, а из обработанных на станке деталей; на 70 % они состояли из древесины араукарии и гасили механические колебания друг друга, а электропроводка давала напряжение на коротко замкнутые катушки. Он запатентовал отдельные части прибора, а вскоре и все устройство. Затем, вооружившись учеными степенями, дипломами, патентами, демонстрируя короткую стрижку и рекомендательное письмо своего церковного пастора, он взял солидный кредит в банке и стал совладельцем прогорающей компании по производству разборных транспортерных лент. Он сделал свое устройство элементом привода и начал продавать транспортеры. Торговля сразу пошла бойко. И немудрено — шестивольтная автомобильная аккумуляторная батарея с этой штуковиной обеспечивала транспортировку угля в течение целого года без ремонта или подзарядки. Ничего удивительного в этом не было, ведь вся погрузка шла за счет одного темного шишака в приводной части, маленького, с коробочку для бутербродов, не требующего топлива и безостановочно вертящего ось до полного износа обшивки.

Вскоре вокруг погрузчиков Мэнша поднялся настоящий ажиотаж. Их покупали, чтобы разломать на куски и докопаться до причин такой дьявольской производительности. Большинство сразу отступалось, наткнувшись на араукарию, но пара-тройка молодых гениев да какой-то седеющий старикан все же поняли, что дело в той коробочке для сэндвичей, что неутомимо вращает ось при полном отсутствии топлива. Они поразились, мысленно представив себе эту штучку, помещенную под капот автомобиля, в кабину самолета, вырабатывающую свет и энергию в горах и джунглях, обводняющую пустыни. Отпадала необходимость строить дороги, укладывать рельсы, тянуть линии электропередач. Некоторые из этих умников добрались до Мэнша. Кое-кого он нанял на работу, окропил золотым дождем и крепко опутал паутиной дополнительных льгот и привилегий; других отговаривал, разубеждал, наблюдал за каждым их шагом и, при необходимости, дискредитировал в глазах окружающих, губил их карьеру и разорял дотла.

А повторение эффекта Мэнша все же было неизбежным. Но к тому времени в распоряжении Мэнша уже находилась целая юридическая контора, битком набитая шустрыми, знающими инструкции на все случаи жизни, адвокатами. Один предприимчивый делец, повторивший эффект, затратил все деньги, включая кредиты, на переоборудование моторного завода, но оказался в такой кутерьме всевозможных исков о нарушении и несоблюдении авторского права, приказов о запрещении строительства и требований оплатить пользование чужим патентом, что он сплавил обузу Мэншу по номинальной стоимости и с благодарностью согласился на должность управляющего своего же завода. И таких случаев было немало.

Военные пытались взять Мэнша за горло и конфисковать его открытие и его компанию как национальное достояние, но Мэнш предугадал их намерения и приготовился к борьбе. Он позволял проталкивать свою персону все выше и выше по служебной лестнице, и его отпор военщине становился все более решительным, а угрозы в случае невыполнения его требований — все более значимыми. Так он оказался на самом верху, в команде того чиновника, что вершит все и вся. Этим возвышением Мэнш во многом был обязан своему епископу, поскольку в суете таких трудных лет он ни разу не пропустил еженедельный ритуал посещения церкви, не забывал о ее материальной поддержке, а время от времени — о крупных пожертвованиях по поводу открытия воскресной школы, проведения пикника или благотворительного базара. И вот Мэнш, находясь на вершине власти, богатства и всеобщего признания, смог ознакомить Президента с дубликатами документов, хранящихся в Швейцарском банке с одним непременным условием — в случае, если военным будут переданы преемственные права на его патенты, банк немедленно отсылает всю документацию исследовательским центрам Албании и стран к востоку и северу от нее. Так было покончено с этой проблемой.

В следующем году автомашина, снабженная устройством Мэнша, выиграла состязания в Индианаполисе. Она не развивала такой скорости, как модель Гранателли, а просто кружила и кружила по трассе, словно бумеранг, вообще не собираясь останавливаться. Конечно, автомобили по инерции еще продолжали выпускаться некоторое время, но потом автомобильные компании окончательно капитулировали, а вместе с ними обанкротились и бензиновые короли. Подобная же участь постигла производство электрической энергии, так как все энергоносители — газ, пар и дизельное топливо — вышли из употребления, а их место занял двигатель Мэнша. Своей очереди дожидались и атомные станции.

Сразу после победы в Индианаполисе Мэнш все-таки отдал копии разработок ученым Албании (в конце концов он не говорил, что этого никогда не произойдет), почти тогда же они появились в Гонконге и быстро оказались на материке. Советский Союз завил резкий протест, утверждая, что эффект Мэнша был открыт еще в 19 веке Циолковским, который тогда не принял его во внимание, увлекшись созданием теории ракет. Но даже русские не смогли долго упорствовать в своих смехотворных притязаниях и форсировал исследование данной проблемы, стремительно догоняя остальные страны. Все существующие запасы араукарии на Земле не удовлетворили бы такие потребности в ней — араукария нуждалась в охранных законах, чтобы уцелеть и размножаться. И вскоре Советы объявили, что изобретение ими улучшено и доработано (на самом деле достиг успеха чешский ученый, но это же все равно, что советский, не правда ли? По крайней мере, так утверждали сами Советы). Устройство превратилось в простую несущую рамку с одной вращающейся деталью — ротором, изготовлялось из весьма доступных материалов и начинало действовать при соединении элементов. Конечно, это и были те самые рамка и ротор, с которых Мэнш, в слезах и страхе, приступал к своей карьере, а чешская, то есть советская доработка планировалась им заранее, как и все остальное, к чему он шел и стремился.

Теперь уж во всем мире не существовало магазина запчастей и даже ремонтной мастерской, где бы не предлагали роторы Мэнша. Нарушения авторского права случались так часто и так повсеместно, что орлы-юристы Мэнша, обитающие на скале-небоскребе, не сумели выдержать такой натиск. По правде говоря, они и не пытались, потому что

Во второй раз в современной истории (первым был выдающийся деятель по имени Кемаль Ататюрк) человек, находившийся в положении истинного национального диктатора, поставил свою собственную цель, достиг ее и отрекся от власти. Мэнш чихать хотел на всезнающих авторов газетных передовиц, которые, глубокомысленно потирая указательным пальцем переносицу, подчеркивали, что это он сам нанес себе поражение и обрек на гибель собственную империю, раздвигая ее границы; что передача его разработок в общественное пользование была лишь формальным признанием свершившегося факта. Уж Мэнш-то знал, что он совершил и для чего, и все другие соображения на этот счет не имели никакого значения.

— Действительно имеет значение то, — сказал он Фауне в ее маленьком домике рядом со старым пожарным гидрантом и причудливым уличным фонарем, что каждый крааль в Африке и каждая деревушка в Азии может распахивать и орошать земли, обогревать и освещать свои жилища с помощью такой простой силовой установки, что ее способен собрать где угодно любой хороший механик. Эти установки могут быть крошечными — для детских игрушек или для укачивания младенцев, и огромными — для освещения целых городов. Они приводят в движение поезда и точат карандаши, совсем не нуждаясь в топливе. В северную Сахару уже хлынули опресненные воды Средиземного моря; там снова возникнут большие города, как пять тысячелетий тому назад. Через десяток лет атмосфера всей земли станет значительно чище, а потребность в нефти уже и сейчас так мала, что ее добыча в открытом море почти прекратилась. Понятия «иметь» и «не иметь» теперь обозначают не то, что раньше, так как доступ к дешевой энергии открыт всем. Вот почему я сделал это, ну разве ты не понимаешь? — Он действительно очень хотел заставить ее понять.

— У тебя короткая стрижка, — горько заметила она, — ты носишь эти ужасные туфли и ходишь в церковь, и получаешь ученые степени, и ты превратился в тай… тайфун.

— Тайкун, — машинально поправил он. — Ах, Фауна, да выслушай же меня, я хочу быть услышанным! Единственный путь к моей цели пролегал через короткую стрижку, через коричневые туфли, через публикацию научных работ, через банки и бизнес, через правительство и любые доступные каналы, открытые мне в то время.

— Все это было лишним. Я думаю, ты просто хотел всех изумить, покрасоваться в газетах и войти в исторические труды. Ты мог бы соорудить свой нехитрый двигатель не выходя из дома, а затем продемонстрировать его и продать патент. Ты остался бы здесь и играл на своей гитаре, а все остальное произошло бы точно также.

— Нет, ты ошибаешься, — возразил Мэнш. — Разве ты не знаешь, в каком мире мы живем? Наш мир таков, что если человек находит верное средство от рака, но оказывается, что он женат на своей сестре, то соседи в гневе праведном сожгут дотла его дом вместе с записями. Если человек построит прекраснейший во всей стране город, а позже придет к вере в сатану и начнет поклоняться ему — этот город сотрут с лица земли. Я знаком с одной выдающейся, захватывающей книгой, написанной женщиной, которая затем тронулась умом и стала писать ерунду. Так никто и никогда больше не прочел и ее единственную великую вещь. Я могу перечислить три метода лечения психических заболеваний, способных изменить весь род людской. Но их создатели либо сами попадали в заведения для душевнобольных, либо ударялись в какую-нибудь псевдорелигию, вели себя как дураки — опасные дураки в таком деле — и никто не вспомнил о действительно замечательных открытиях, что были сделаны ими раньше. Великие политики не стали выдающимися государственными деятелями, потому что состояли в разводе. И я не хотел, чтобы двигатель Мэнша оказался украденным, преданным забвению или осмеянным только из-за того, что я был тогда длинноволосым гитаристом. Конечно, нетрудно иметь длинные волосы, бренчать на гитаре и быть добрым к окружающим, если все вокруг поступают точно так же. Гораздо труднее стать одним из тех, кто прокладывает свой путь и платит за него свою цену; над ним глумятся и стараются задавить его любыми средствами.

— Поэтому ты примкнул к большинству, — бросила она, как обвинение.

— Я использовал его, — резко ответил он. — Я использовал каждую дорожку и каждую тропинку, неважно кем и для чего протоптанную, если она вела туда, куда шел я.

— И ты заплатил свою цену, — она почти разозлилась. — Миллионы в банке, тысячи почитателей, готовых пасть на колени, стоит тебе лишь щелкнуть пальцами. Хорошенькая цена. А ведь ты мог бы любить.

При этих словах он поднялся, взглянув прямо на нее. Ее волосы потеряли пышность, но остались длинными и красивыми. Он дотронулся до них и приподнял легкую прядь. Увидел седину. И опустил руку.

Он подумал об упитанных ребятишках глубинной Африки, свежем воздухе и очищенных от мусора побережьях, дешевеющей пище, дешевеющих производстве и доставке товаров, о новых территориях, призванных уменьшить тяготы и социальное напряжение в длительном процессе по контролю над перенаселением Земли. Что заставило его отринуть от себя все личное, взбунтоваться против существующего порядка вещей и всеми силами расшатывать, ослаблять и разрушать этот порядок вместо того, чтобы просто примириться?

— ПРИМИРИТЬСЯ! — с длинными волосами и гитарой? А ВЕДЬ ТЫ МОГ БЫ ЛЮБИТЬ.

— Но я любил, — сказал он, а затем, зная, что она никогда не поймет, не в силах понять, сел в свою равнодушную к бензину, бесшумную машину и уехал.

ЭТО БЫЛ НЕ СИЗИГИЙ

Лучше вам этого и не читать. Правда, правда. Это вовсе не предостережение, вроде: «возможно, такое может с вами случиться». Гораздо хуже. Вполне вероятно, что такое происходит с вами именно сейчас. А вам этого не понять, пока все не закончится. Не понять по самой сути происходящего.

(Интересно, что на самом деле представляют собой люди, живущие на Земле?)

С другой стороны, возможно, не так важно, расскажу я вам об этом или нет. Если вы освоитесь с этой мыслью, то, возможно, сможете даже расслабиться и неплохо провести время. Ей-Богу, здесь есть чему порадоваться — я снова повторяю — по самой сути происходящего.

Ну да ладно, если вы думаете, что сумеете понять…

Я встретил ее в ресторанчике. Возможно, вы знаете, — ресторанчик Мэрфи. Там большой овальный бар, а за перегородкой маленькие столики, затем, за проходом — отдельные кабинки.

Глория сидела за одним из маленьких столиков. Все кабинки, кроме двух, были пусты; все столики, кроме одного, незаняты, можно было сесть, где угодно.

Но для меня могло найтись место только за ее столиком. Потому что, когда я увидел Глорию, все остальное перестало существовать. В жизни не испытывал ничего подобного. Я застыл на месте и, выронив портфель, уставился на нее. У нее были блестящие рыжеватые волосы и смуглая кожа. Тонкие, изящно вырезанные ноздри, прекрасно очерченный рот: верхняя губа изогнута, как распластанные в полете крылья чайки, а нижняя — полная. Глаза — цвета старого коньяка глубоки, как ночь в горах.

Не сводя взгляда с ее лица, я ощупью нашел стул и уселся напротив нее, забыв обо всем, даже о том, что был голоден. Но Хелен не забыла. Щеголиха Хелен была главной официанткой в этом заведении. Сорокалетняя, всегда довольная жизнью толстушка. Моего имени она не знала, и обычно звала меня Обжорой. Мне и заказывать ничего не приходилось. Как только я появлялся, она наполняла мне кружку пива и наваливала на огромную тарелку двойную порцию фирменного блюда. И сейчас она принесла пиво, подняла с пола мой портфель и отправилась за едой. Я продолжал смотреть на Глорию, лицо которой выражало явное изумление, смешанное со страхом. Страх, как она потом объясняла, был вызван лишь размерами моей пивной кружки, но у меня на этот счет есть сомнения.

Она заговорила первой.

— Составляете опись?

У нее был редкостный голос, по сравнению с которым все остальные звуки кажутся просто шумами. Я кивнул. Закругленный подбородок с легким намеком на ямочку, но линия челюсти резко очерчена.

* * *

Мне показалось, она была чуточку пьяна. Она опустила взгляд — я был рад этому, так как сумел рассмотреть, насколько длинны и густы ее ресницы, — и поковыряла вилкой в салате. Затем снова подняла глаза и чуть улыбнулась. Зубы ровные, один к одному. Я знал, что так бывает, но прежде не видел ничего подобного.

— Так что же, — спросила она, — я одержала победу?

Я снова кивнул.

— Несомненно.

— Ну что ж, — сказала она, вздохнув.

— Вас зовут Глория. — Я не спрашивал, а утверждал.

— Как вы узнали?

— Так должно было быть, только и всего.

Она внимательно рассматривала меня, мои глаза, лоб, плечи.

— Если вас зовут Лео, я закричу.

— Тогда кричите. Но почему?

— Я… я всегда думала, что встречу человека по имени Лео, и…

Как раз в этот момент Хелен принесла мне ланч, перечеркнув тем самым прекрасные отношения, сложившиеся между нею и мной за последний месяц.

Когда Глория увидела тарелку, ее глаза расширились.

— Должно быть, вы большой любитель омара по-голландски.

— Большой любитель всего изысканного, — сказал я. — Причем в больших количествах.

— В жизни не встречала человека, похожего на вас, — призналась она чистосердечно.

— И никто, похожий на вас, — никогда не встречал.

— Да?

Я взял вилку.

— Конечно, нет, иначе на свет появился бы уже новый род. — Я зацепил вилкой омара. — Вы не будете так добры, не последите за тем, как я ем? Не могу перестать смотреть на вас и боюсь, что ткну вилкой в лицо.

Она фыркнула. Это не был ни сдавленный смех, ни хихиканье. Настоящее фырканье, как у Льюиса Кэрролла. Большая редкость.

— Я послежу.

— Спасибо. А пока будете следить, говорите, что вам не нравится.

— Что мне не нравится? Зачем?

— Вероятно, остаток жизни я проведу в поисках того, что вам нравится, причем занимаясь этим вместе с вами. Поэтому давайте исключим ненужное.

Она засмеялась.

— Хорошо. Мне не нравится тапиока, потому что из-за нее я чувствую себя кричащей, бросающейся в глаза. Мне не нравится мебель с пуговками на обивке; не нравятся тюлевые занавески, которые расходятся; ткань в мелкий цветочек; крючки и кнопки там, где должна быть молния; тот дирижер, у которого в оркестре слащавые саксофонисты, а солист поет йодлем; мужчины в твиде и с трубками; не нравятся люди, которые не могут смотреть мне в глаза, когда лгут; не нравятся ночные рубашки; не нравятся люди, которые делают коктейли со скотчем… Боже, как вы быстро едите.

— Это чтобы утолить голод, теперь я могу есть, соблюдая все правила хорошего тона. Мне нравится ваше перечисление.

— А что не нравится вам?

— Мне не нравятся интеллектуалы от литературы, которые без конца уснащают свою речь цитатами. Не нравятся купальные костюмы, которые не пропускают солнца, и погода, в которую носят такие костюмы. Не люблю соленую пищу; девушек в облегающих платьях; музыку, которая никуда не ведет и ничего не дает; людей, которые разучились удивляться, как дети; автомобили такой обтекаемой формы, что на них удобнее ехать назад, чем вперед; людей, которые попробовали что-нибудь один раз, и боятся попробовать в другой или в третий и войти во вкус; и скептиков-профессионалов. — Я вернулся к своему ланчу.

— Попали в яблочко, — сказала она. — Происходит что-то удивительное.

— Пусть происходит, неважно, что это и почему. Не поступайте, предостерег я, — как тот парень, что бросил электрическую лампочку на пол, чтобы проверить, насколько она хрупкая.

Мимо прошла Хелен, и я заказал сливовицу.

— Сливовая водка! — воскликнула Глория. — Она мне нравится!

— Я знаю. Это для вас.

— Когда-нибудь вы ошибетесь, — сказала она, вдруг помрачнев, — и будет плохо.

— Будет хорошо. Это просто будет различие между гармонией и контрастом.

— Лео…

— Да?

Она посмотрела прямо на меня, взгляд был таким теплым, что я ощутил его кожей.

— Ничего. Мне просто хотелось произнести «Лео». Лео!

Я поперхнулся — но не из-за омара. С ним все было кончено.

— Мне нечего на это ответить. Нечем крыть. Я могу только постараться соответствовать, Глория.

Было сказано и другое, но без слов.

Для этого все еще нет слов. Потом она протянула руку через стол и коснулась моей руки кончиками пальцев. Мир вокруг расцвел радугой.

Прежде чем уйти, я нацарапал на бумажке меню цифры.

— Это мой телефон. Позвоните, когда не будет другого выхода.

Она вскинула брови.

— Вы не хотите записать мой телефон, или адрес, или что-то еще?

— Нет, — ответил я.

— Но…

— Все это слишком серьезно, — сказал я. — Простите, если кажется, что я предоставляю решать вам. Но мне хочется, чтобы, если вы будете со мной, то только потому, что сами хотите этого, а не потому, что думаете, будто я этого хочу. Мы будем вместе, потому что движемся в одном направлении с приблизительно той же скоростью, каждый по своей воле. Если же я позвоню вам и договорюсь о встрече, может случиться, что у меня сработал условный рефлекс, как у любого ловеласа. Если же позвоните вы, мы оба будем знать, как обстоит дело.

— Это имеет смысл. — Она подняла на меня глубокие глаза. Уйти от нее было все равно, что выбраться из очень глубокого ущелья. Долгий путь. Я только что проделал его.

Оказавшись на улице, я героически попытался вернуться к реальности. Самое замечательное во всем этом замечательном происшествии было то, что за всю свою предыдущую жизнь я никогда ни с кем так не говорил. Я всегда был чрезвычайно застенчив, беззаботен, неагрессивен, да и соображал довольно медленно.

Я чувствовал себя, как поддавшийся на ухищрения рекламы слабак весом в сорок кило, когда он выстригает из газеты объявление.

— Эй, ты!

Я обычно реагирую на подобное обращение, как на любое другое. Я обернулся и на миг остолбенел. В воздухе рядом со мной плыла человеческая голова. От удивления я даже не перестал шагать вперед. Голова двигалась рядом со мной, чуть покачиваясь, словно невидимые ноги несли невидимое тело, которому она принадлежала. Суховатое лицо ученого человека, немолодого, с чувством юмора.

— Ты вроде бы крепкий орешек, верно? Странно, но я даже сумел ответить.

— Некоторые вполне приличные люди считают, что так, — пробормотал я. И нервно огляделся вокруг, ожидая увидеть, как разбегается народ при виде этого ужаса.

— Никто не видит меня, кроме тебя, — сказала голова. — Во всяком случае, никто не собирается поднимать шум.

— Чего т-ты хочешь?

— Я просто хотел сообщить тебе кое-что, — сказала голова. Очевидно, у нее где-то располагалось горло, потому что она прокашлялась. — Партеногенез, продолжала голова нравоучительно, — не дает больших возможностей сохраниться, даже при сизигии. А без него… — Голова исчезла. Немного ниже показались два голых обнаженных плеча, выразительно передернулись и пропали. Снова появилась голова. — ..никакой возможности нет.

— И не говорите, — произнес я дрожащим голосом.

Голова больше не говорила. Ни слова. Она уже исчезла.

Я остановился и обернулся, ища ее взглядом. То, что она сказала, показалось мне довольно бессмысленным, как и само ее появление. Мне понадобилось время, чтобы понять, что ее слова были самой сутью явления, о котором я вам рассказываю. Надеюсь, я изъясняюсь более понятно, чем Голова.

Так или иначе, это оказалось первой странностью, и ее одной было недостаточно, чтобы я усомнился в собственном рассудке. Как я уже говорил, это было только начало.

* * *

Могу также рассказать вам кое-что о Глории. Ее родные были достаточно бедны, чтобы ценить хорошие вещи, при том, что позволить себе иметь хотя бы одну-две из них они не могли. Поэтому Глория знала цену и тому, что хорошо, и усилиям, необходимым, чтобы достичь этого. В двадцать два года она была помощницей продавца в отделе мужской одежды. (Это было ближе к концу войны). Для осуществления ее заветной мечты нужны были дополнительные заработки, поэтому она каждый вечер пела в клубе. Время, которое удавалось выкроить, Глория тратила на обучение и тренировки, и к концу года получила лицензию летчика гражданской авиации. Остаток войны она перегоняла самолеты.

Понимаете теперь хоть немного, каким человеком она была?

Глория была одной из самых энергичных женщин, когда-либо живших на свете. Она была умницей, умела выражать свои мысли и совершенно не была притворщицей.

Глория была сильной. Вы не можете представить… нет, некоторые из вас знают, насколько она была сильной. Я забыл… Она излучала силу. Сила окружала Глорию, скорее, как облако, чем, как броня, поскольку не мешала ощущать ее. Она воздействовала на всех и все, к чему прикасалась. Иногда я чувствовал, что от земли, на которой остались ее следы, от стульев, на которые она садилась, от дверей, которых она касалась, и книг, которые она держала в руках, даже несколько недель спустя исходит радиация, как от кораблей, прошедших мимо атолла Бикини.

Глория была совершенно самодостаточна. Я понял это, когда настоял, чтобы именно она позвонила мне, прежде чем мы увидимся снова. Само ее присутствие было подарком. Если она была со мной, то потому, что ей хотелось быть именно здесь, а не в каком другом месте на Земле. Если она была не со мной, то потому, что быть со мной в этот момент не было самым лучшим, а она на свой лад стремилась к совершенству.

О да, стремилась. Уж мне-то это известно!

Вам следует узнать кое-что и обо мне, дабы вы могли представить себе полностью, как подобная история случилась и как она случается со многими из вас.

Мне было двадцать с небольшим, я зарабатывал на жизнь игрой на гитаре. А до этого перепробовал множество занятий и сохранил воспоминания о каждом из них — воспоминания эти могут принадлежать только мне. Каков был колер стен в меблированных комнатах, где я оказался «на мели» в Порт-Артуре, в Техасе, когда команда моего корабля забастовала.

Какие цветы были приколоты к платью девушки, бросившейся за борт с рейсового корабля на Монтего-Бей, у Ямайки.

Я смутно помню, как плакал мой брат, испугавшись пылесоса, когда ему было четыре года. Значит, мне тогда было около трех. Помню, как в семь лет подрался с мальчишкой по имени Вооз. Помню Хэрриет, которую поцеловал под благоухающим тюльпанным деревом, когда мне было двенадцать. Помню особый легкий звук, который барабанщик извлекал из своего инструмента тогда и только тогда, когда действительно импровизировал, в то время когда мы играли в отеле, и помню, как трубач прикрывал глаза, слыша его. Помню в точности, как воняло в тигрином фургоне, когда я натягивал канаты в цирке Барнеса, помню однорукого рабочего цирка, который обычно запевал, когда мы вбивали колья, размахивая вместе с нами двадцатифунтовой кувалдой:

Наддай! Ударь! Сильнее жарь!

Еще разок! Давай, дружок!

Так он подбадривал нас, пока кувалды барабанили по стянутому стальными обручами колу, а кол уходил в землю, и оголовье кола погромыхивало в ответ над тугим канатом, а мы вшестером стояли кругом. Помню другие молоты, в кузнице в Пуэрто-Рико, когда подмастерья размахивали кувалдами, описывая мощные круги, со звоном ударяя о наковальню, в то время как старый кузнец касался металла небольшим молотком почти нежно, придавая изделию форму и вызванивая любую синкопу, известную человеку, а заготовка подскакивала над наковальней под его собственными ударами и мощными размеренными ударами кувалд. Помню, как сопротивлялся мне экскаватор и как слушался, когда смена бросалась к вагонеткам, и помню запах перегретой лебедки и огороженное место взрыва. Это было в том самом карьере, где огромный финн, бригадир подрывников, погиб, когда преждевременно подорвали шпур. Он оказался не в укрытии и понимал, что ему не уцелеть. Он стоял прямо и спокойно, потому что ничего нельзя было изменить, и поднял правую руку к голове. Наш механик считал, что он пытался прикрыть лицо, но я подумал тогда, что он салютовал чему-то.

Подробности — вот что я пытаюсь донести до вас. Я помню массу подробностей, и все эти воспоминания, несомненно, принадлежат только мне.

* * *

Прошло чуть больше двух недель — если говорить точно, шестнадцать дней, три часа и двадцать три минуты, — прежде чем Глория позвонила. За это время я чуть с ума не сошел. Я ревновал, беспокоился, впадал в неистовство. Проклинал себя за то, что не взял у нее телефон… ведь я даже не знал ее фамилии! Иногда решал, что брошу трубку, если услышу ее голос, так я злился. Иногда оставлял работу — мне тогда приходилось довольно много аранжировать музыку для маленьких оркестриков — и сидел перед молчавшим телефоном, умоляя его зазвонить. Я придумал, как буду с ней разговаривать: потребую, чтобы она сказала, что испытывает ко мне, прежде чем дам ей сказать хоть слово. Потребую объяснить это молчание. Буду держаться небрежно и незаинтересованно…

Телефон все же зазвонил, и это была Глория. Диалог выглядел примерно так:

— Алло.

— Лео.

— Да, Глория.

— Я сейчас приду.

— Я жду.

И все. Я встретил ее у двери. Никогда прежде я не касался ее, если не считать краткого мгновения, когда ее пальцы тронули мою руку; и все же совершенно уверенно, не представляя себе, что можно поступить иначе, обнял ее и поцеловал. В целом эта история довольно жуткая, и все же мне думается, что такие моменты искупают весь ее ужас.

Потом взял ее за руку и повел в гостиную. Комната колыхалась, словно подводное царство — потому что здесь была Глория. Воздух пах по-иному. Мы сидели рядом, сплетя руки, и разговаривали без слов, взглядами. Я снова поцеловал ее. Я вообще ни о чем ее не спросил.

У нее была самая гладкая в мире кожа. Нежнее птичьего голоса. Как полированный алюминий, только теплая и упругая. Словно глоток ликера между языком и небом.

Мы ставили пластинки — Джанго Райнхарда,[18] «Новых друзей ритма» и «Пассакалью и фугу» Баха. Я показал ей иллюстрации Смита к «Фантазиусу Мальяру»[19] и альбом фотографий Эда Уэстона.[20] В этот раз я видел и слышал в них то, чего никогда не замечал раньше, хотя все эти вещи знал и любил.

Ничто из этого — ни книга, ни пластинки, ни фотографии — не было ей в новинку. У нее были сложившиеся эстетические пристрастия; она любила то, что и я, но как-то по-особому, хотя я мог разделить с ней эти чувства.

Мы говорили о книгах и городах, идеях и людях. В ней было нечто мистическое — на свой лад.

— Я не считаю чепухой древние поверья начет вызова демонов и материализации душ усопших, — сказала она задумчиво. — Но не думаю, что это можно совершать с помощью ведьмина зелья, пентаграмм, лягушачьей кожи, набитой человеческим волосом, которую сжигают на перекрестках дорог майской ночью, разве что эти ритуалы часть чего-то гораздо большего — чистой психической, реальной силы, которая исходит от самого «колдуна».

— Никогда не задумывался над этим, — ответил я, гладя ее по волосам. Волосы не были у нее тонкими и нежными. Как и все, связанное с ней, они были крепкими, послушными ей и сияющими. — Ты занималась чем-нибудь подобным? Ты похожа на колдунью. Я-то, во всяком случае, околдован.

— Ты не околдован, — ответила она серьезно. — с тобой не было никакой магии. В тебе самом есть магия.

— Ты моя дорогая, — сказал я.

— Нет! — воскликнула она, мгновенно возвращаясь от фантазий к действительности. — Я не принадлежу тебе. Я принадлежу себе!

Наверное, я выглядел ошарашенным, потому что она засмеялась и поцеловала мою руку.

— То, что принадлежит тебе, это только часть «нас», — осторожно объяснила она. — Во всем остальном ты принадлежишь себе, а я — себе. Понимаешь?

— Думаю, что да, — медленно ответил я. Я говорил, что хочу, чтобы мы были вместе, потому что мы оба движемся в одном направлении по собственной воле. Но., не знал, что это окажется в такой мере правдой, вот и все.

— Не пытайся изменить этого, Лео. Никогда. Если я действительно стану принадлежать тебе, то перестану быть собой, и тогда у тебя не будет ничего.

— Похоже, для тебя эти расплывчатые вещи вполне реальны.

— Они ничуть не расплывчатые! Все это важно. Если будет иначе, я перестану видеться с тобой. Должна буду перестать видеться с тобой.

Я крепко обнял ее.

— Давай не говорить об этом, — прошептал я, ощущая страх, какого в жизни не испытывал. — Расскажи что-нибудь еще. Рассказывай дальше о пентаграммах и духах.

Глория немного помолчала. Я чувствовал, что ее сердце бьется в такт с моим и что она тоже напугана.

— Я много читала и думала об этом, — сказала она после паузы. — Не знаю, почему. Такие вещи захватывают меня. Знаешь, Лео, мне кажется, о проявлениях зла пишут слишком много. По-моему, добро сильнее зла. Мне кажется, слишком много написано и сказано о привидениях и вурдалаках и существах, которые бродят в ночи, как говорится в старой шотландской молитве. По-моему, им придают слишком большое значение. Они в самом деле удивительны, но тебе когда-нибудь приходило в голову, что удивительные вещи, по самому определению, редки?

— Если жуткие существа с раздвоенными копытами и привидения-плакальщицы действительно встречаются редко, — что же встречается часто?

Глория вытянула руки — прямые, довольно большие руки, умелые, причем прекрасно ухоженные.

— Проявления добра, разумеется. Я верю, что добро гораздо легче вызвать. Я верю, что это происходит постоянно. Злой разум должен быть очень сильным, чтобы воплотиться в чем-то новом, обладающем своей жизнью. Во всех случаях, о которых я читала, необходим необыкновенно мощный ум, чтобы вызвать самого маленького демона. Добро, конечно, материализовать легче, потому что оно гармонирует с добропорядочной жизнью. Порядочных людей больше, чем плохих, которые способны материализовать зло.

— Хорошо, но почему тогда порядочные люди не приносят все время добро из-за этой мистической завесы?

— Приносят! — воскликнула она. — Разумеется, приносят! Мир полон замечательных вещей. Ты думаешь, почему они так хороши? Что придает неотъемлемую прелесть музыке Баха и водопаду Виктории, и цвету твоих волос, и раскатистому смеху негра, и тому, как запах имбирного эля щекочет ноздри?

Я медленно покачал головой.

— Мне кажется, это прекрасно, и мне это не нравится.

— Почему?

Я взглянул на Глорию. На ней был костюм винного цвета с повязанным вокруг шеи шелковым платком цвета ноготков. Он бросал отсвет на теплую смуглую кожу подбородка.

— Ты прекрасна, — сказал я, медленно подбирая слова. — Ты — лучшее, что можно встретить. Если то, что ты говоришь, правда, ты должна быть только тенью, сном, чьей-нибудь замечательной мечтой.

— Ах ты дурак, — сказала Глория с внезапными слезами на глазах, — большой дурак! — Она прижалась ко мне и так укусила за щеку, что я вскрикнул. — Разве это сон?

— Если сон, — ответил я ошеломленно, — рад буду не просыпаться.

Глория пробыла у меня еще час — если, когда мы были вместе, существовала такая вещь, как время. Ушла, оставив мне своей телефон. Она жила в отеле. Я принялся бродить по квартире, разглядывая чуть смятое покрывало на кушетке, где она сидела, трогая чашку, которую она держала в руках, рассматривая блестящую черную поверхность пластинки и удивляясь, как эти бороздки могли раскручивать для нее «Пассакалью». Самым удивительным было то, что я чувствовал, когда поворачивал голову: аромат Глории прилип к моей щеке, и я ощущал его. Я думал о каждом из многих мгновений, проведенных с ней. О каждом в отдельности, и о том, что мы делали. Я также думал о том, чего мы не делали — я знаю, вы удивляетесь — и гордился этим. Потому что, без единого слова, мы согласились, что стоящих вещей нужно ждать и что, когда верность совершенна, никаких испытаний не требуется.

Она пришла снова и на следующий день, и через день. Первый из этих визитов был просто замечательным. По большей части мы пели. Оказалось, я знаю все ее любимые песни. И по счастливому совпадению, моя любимая гитарная тональность си-бемоль — подходила для ее прелестного контральто. Мне не следует так говорить, но я чудесно аккомпанировал ей на гитаре, то следуя за голосом, то уходя в сторону. Мы много смеялись, по большей частью над тем, что составляло нашу тайну — разве бывает любовь без своего собственного языка? — и довольно долго разговаривали о книге под названием «Источник»,[21] которая произвела необыкновенное впечатление как на нее, так и на меня; но это и в самом деле необыкновенная книга.

Вскоре после ее ухода начали твориться странные вещи — настолько странные, что можно было бы назвать их ужасными. Не прошло и часа, как я услышал пугающие звуки скребущихся крохотных коготков в первой комнате. Я обдумывал партию контрабаса для трио, которое аранжировал (почти не видя работы, погруженный в мысли о Глории), но вдруг поднял голову и прислушался. Звуки свидетельствовали о самом паническом бегстве, какое только можно себе представить — казалось, наутек бросилось множество тритонов и саламандр. Я точно помню, что легкое царапанье коготков нисколько не мешало мне, но страх перед этим великим переселением никак нельзя было отнести к приятным ощущениям.

Откуда они бегут? Почему-то этот вопрос казался гораздо более важным, чем другой: кто это?

* * *

Медленно я отложил нотные листы и встал. Подошел к стене, потом начал красться вдоль нее к дверному проему, но не из страха, а намереваясь застать врасплох нечто, так напугавшее обладателей маленьких лап, бегущих изо всех сил.

И тут я поймал себя на том, что впервые в жизни улыбался, при том, что волосы у меня стояли дыбом. Потому что в прихожей не было ничего вообще; ничто не блестело в темноте, прежде чем я зажег верхний свет, ничто не появилось после этого. Но маленькие лапки убегали все быстрее — их были, наверное, целые сотни — топоча и царапая коготками в крещендо испуганного бегства. Поэтому у меня и встали дыбом волосы. А улыбнулся я, потому что…

Звуки исходили прямо от моих ног!

Я стоял в дверях, напрягая зрение, чтобы рассмотреть невидимое движение; от порога к самым дальним уголкам прихожей удалялись звуки лапок и маленьких царапающих когтей. Похоже было, что они возникали под подошвами моих ботинок и удалялись с безумной скоростью. Никто из этих существ не бежал позади меня. Казалось, что-то удерживает их от того, чтобы появиться в гостиной. Я сделал осторожный шаг в прихожую: теперь они бежали и сзади, но не дальше дверного проема. Я слышал, как они добегали до него и стремглав неслись к стенам. Вы поняли, почему я улыбался?

Это я так страшно пугал их!

Звуки понемногу стихали. Они не становились слабее, просто удирающих существ становилось все меньше и меньше. Это происходило очень быстро, и через полуторы минуты слышны были шажки всего нескольких невидимых существ. Одно из них долго бегало вокруг меня, словно все невидимые дыры в стенах уже были заняты, а оно лихорадочно искало еще одну. Но вот и оно нашло себе норку и исчезло.

Рассмеявшись, я вернулся к работе. Помню, что какое-то время мыслил совершенно ясно. Помню, что записывал глиссандо — гениальный пассаж, который мог бы свести с ума и дверцу собачьей конуры, не говоря уж о слушателях. Помню, что напевал мелодию себе под нос, и был страшно доволен тем, как записал ее.

Затем наступила реакция.

Эти маленькие коготки…

Что со мной произошло?

Я тут же подумал о Глории. Здесь действует какой-то неумолимый закон равновесия, подумал я. Желтому свету всегда сопутствует фиолетовая тень. Взрыву смеха соответствует чей-то плач боли. А блаженству знать Глорию ощущение ужаса, чтобы сравнять счет.

Я облизал губы сухим языком.

Что со мной произошло?

Я снова подумал о Глории, о радугах и звуках, которые она приносила с собой, но прежде всего о реальности, о совершенной нормальности Глории, несмотря на ее замысловатые фантазии.

Мне нельзя сходить с ума. Нельзя! Не сейчас! Тогда я окажусь неподходящим.

Неподходящим! Слово казалось мне пугающим, как средневековый выкрик: «Нечистый!»

Глория, дорогая, — придется мне сказать, — радость моя, нам нужно покончить со всем этим. Видишь ли, я сошел с рельсов. Что ты, я вполне серьезно. Да, да, в самом деле. Вот-вот появятся люди в белых халатах, подадут задним ходом машину к двери и увезут меня прямиком в заведение для таких вот весельчаков. И мы больше никогда не увидимся. Жаль. Очень жаль. Махни мне только на прощание рукой и ищи себе другого приятеля.

— Глория! — завопил я. Глорией были все эти радуги и чудесные звуки, и аромат на щеке, который я ощущал, поворачивая голову.

— Ох, не знаю. — простонал я. — Не знаю, что и делать. Что это? Что это?

— Сизигий.

— А? — Я вскочил, дико озираясь по сторонам. В двадцати дюймах от кушетки парило морщинистое лицо знакомого общительного призрака с улицы рядом с заведением Мэрфи. — Это ты! Теперь-то ясно, что я спятил… Эй! Что такое «сизигий»?

— То, что с тобой происходит.

— Ну, и что же со мной происходит?

— Сизигий. — Голова обворожительно усмехнулась. Я спрятал лицо в ладонях. Я переживал эмоциональный взрыв — вернее, безэмоциональный, — когда уже ничему не удивляешься.

— Объясни, пожалуйста, — сказал я мрачно. — Скажи, кто ты, и что ты имеешь в виду под этим сиз-зиз и как-то там дальше.

— Я не какой-то там первый встречный, — произнесла голова, — а сизигий это обстоятельство, сопутствующее партеногенезу и некоторым другим процессам низшего разряда. Я считаю, то, что происходит, и есть сизигий. Если это не так… — Голова исчезла, возникла рука с широкими пальцами и громко ими прищелкнула; затем рука исчезла, снова появилась голова и улыбнулась:

— Ты пропал.

— Не делай так, — жалобно попросил я.

— Не делать как?

— Не появляйся по кускам. Для чего ты так делаешь?

— Ах это. Сохранение энергии. Знаешь, здесь этот закон тоже действует.

— Где «здесь»?

— Не так просто объяснить, пока не поймешь, в чем хитрость. Это место с обратными соотношениями. Я имею в виду, что если там что-то соотносится как три к пяти, то здесь оно соотносится как пять к трем. Силы должны находиться в равновесии.

Я почти понял. Слова казались почти осмысленными. Но только я открыл рот, чтобы задать голове вопрос, как она исчезла.

Я остался сидеть, как сидел. И, кажется, заплакал.

Глория снова появилась на следующий день. Но все пошло не так, как надо. Я совершил две ошибки. Во-первых, ничего не рассказал ей, что непростительно. Если делишься всем, то и плохим тоже. Во-вторых, стал расспрашивать ее, словно мучимый ревностью подросток.

Но чего еще можно было ожидать? Все изменилось. Все стало совсем другим. Когда я открыл дверь, она легко и стремительно прошла мимо, улыбаясь, причем не слишком приветливо, и оставила меня неуклюже стоять с распростертыми объятиями.

Она сбросила пальто и свернулась на кушетке.

— Лео, поставь какую-нибудь музыку. Я чувствовал себя ужасно и знал, что и выгляжу ужасно. Неужели она не замечает? Неужели ей все равно? Неужели ей безразлично, что я чувствую, через что я прошел?

Я подошел и встал перед ней.

— Глория, — спросил я сурово, — где ты была? Она подняла на меня глаза и вздохнула. Это был счастливый, удовлетворенный вздох, явно навеянный воспоминаниями, вздох, от которого я просто позеленел и ощутил, что на лбу у меня прорезаются рога… Я все стоял, возвышаясь над нею. Она подождала еще немного, затем встала, включила проигрыватель, раскопала среди пластинок «Танец часов»,[22] увеличила громкость и чересчур усилила низкие тона, что совершенно не подходило для такой пластинки. Я прошел через комнату и сделал тише.

— Пожалуйста, Лео, — сказала она обиженным тоном, — мне это нравится.

Я со злобой крутанул ручку назад и уселся, надувшись, поставив локти на колени. Я был вне себя. Все шло не так.

Ясно, что надо сделать, думал я мрачно. Переломить себя, встать и учинить ей нагоняй.

Как я был прав! Но я не сделал этого, не смог! Ведь это была Глория! Даже когда я глядел на нее и видел, как она смотрит на меня с легкой презрительной усмешкой, я не мог. Ну, и было уже поздно. Она наблюдала за мной, сравнивая меня с…

Да, именно так. Она сравнивала меня с кем-то. Этот кто-то отличался от меня, он ни во что не ставил все, что было в ней нежным и тонким, все, что я любил и разделял с ней. А ей, конечно, это нравилось.

Я решил дать Глории возможность сделать первый шаг. Мне казалось, она презирает меня. Так оно и было.

В голове всплыл когда-то услышанный диалог деревенской парочки:

— Ты меня любишь, Алф?

— Ага.

— Тогда поколоти меня легонечко.

Понимаете? Я знал, что надо сделать, но…

Но это была Глория. Я не мог. Пластинка кончилась, вертушка автоматически отключилась. Наверное, Глория ждала, что я переверну пластинку. Но я не сделал этого. Она сказала усталым голосом:

— Хорошо, Лео. В чем дело?

Я сказал себе: начну с самого худшего, что можно предположить. Она будет все отрицать, и мне сразу станет легче. И произнес:

— Ты изменилась. У тебя есть кто-то еще. Она посмотрела на раму картины и спокойно улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Конечно, есть.

— Ух! — выдохнул я, ощутив удар в солнечное сплетение. Плюхнулся на стул.

— Его зовут Артур. — продолжала она мечтательно. — И он настоящий мужчина, Лео.

— Да, — горько сказал я, — представляю себе. Легкая щетина, ни грамма серого вещества, грудь поросла волосами. Склонен к крепким выражениям, словно боцман. У него очень широкие плечи, очень узкие бедра; он цитирует Торна Смита, и голос его также низок, как и намерения. Человек, который никак не может уловить разницы между жратвой и пристойным обедом, для которого лучшее времяпрепровождение это…

— Перестань. — сказала она. Сказала небрежно и очень тихо. Поскольку я говорил на повышенных тонах, контраст возымел действие. Я застыл, отвесив челюсть, словно ковш экскаватора, а она продолжила:

— Будь лапочкой, Лео, перестань.

Это был рассчитанный удар — обратиться ко мне, как обычно обращается женщина к женщине, и мы оба понимали это. Я вдруг ощутил то, что французы называют esprit d'escalier — когда разум возвращается к тебе на лестнице; иными словами, когда ты слишком поздно понимаешь, что нужно было сказать, если бы вовремя сообразил, и расстроенно бормочешь эту фразу на лестнице себе под нос, направляясь домой. Я должен был поймать ее, когда она проходила мимо меня, и задушить — как это говорится? — жгучими, неистовыми, доводящими до исступления поцелуями… Ошеломить ее страстью…

Затем подумал о великолепном, гармоничном храме самоотверженности, который я возвел вместе с нею, и смог только воскликнуть…

— Зачем тебе надо было приходить сюда и демонстрировать мне это? — кричал я. — Почему бы тебе вместе с приятелем-бульдозером не зарыться поглубже? Зачем было приходить и тыкать меня носом во все это?

Она встала, бледная и такая красивая — красивее, чем можно себе вообразить, — что я должен был прикрыть глаза.

— Я пришла, потому что мне нужно было кого-то сравнить с ним, — сказала она спокойно. — Ты — это все, о чем я когда-либо мечтала, Лео, и мои мечты были… очень подробными… — По крайней мере, она запиналась, и глаза ее ярко блестели. — Артур… он… — Глория тряхнула головой. Голос отказывал ей, она перешла на шепот:

— Я знаю о тебе все, Лео. Я знаю, как ты думаешь, и что ты скажешь, и что ты любишь… это чудесно, чудесно… но, Лео, Артур — что-то совсем отдельное от меня. Понимаешь? Мне нравится не все, что он делает. Но я не могу угадать, что именно он собирается сделать! Ты… с тобой можно разделить все, Лео, дорогой, но ты не требуешь ничего!

— Ox, — хрипло выдохнул я. Голову сжимало, как обручем. Я встал и направился через всю комнату прямо к ней, до боли стиснув зубы.

— Перестань, Лео, — произнесла она со вздохом. — Перестань. Да, ты можешь… Но это значит, что ты будешь действовать. А до сих пор ты бездействовал. Это будет неверно. Не порть то, что осталось. Нет, Лео… нет…нет…

Глория была права. Совершенно права. Она была всегда права во всем, что касалось меня. В подобной мелодраме для меня не было роли. Я подошел к ней, взял за руку. Она закрыла глаза. Когда мои пальцы сомкнулись на ее запястье, я ощутил боль. Глория дрожала, но не делала попыток вырваться. Я поднес ее кисть к губам. Поцеловал ладонь и сжал ее пальцы в кулак.

— Это тебе, — сказал я. — Может быть, тебе когда-нибудь будет приятно вспомнить об этом. И отпустил ее.

— О Лео, дорогой, — сказала Глория. — Дорогой, — повторила она с презрительной усмешкой… Она повернулась к двери. И вдруг…

— А-а! — Она пронзительно вскрикнула и метнулась назад, ко мне, совершенно сразив меня тем, что испугалась Абернати. Я крепко держал ее, а она прижималась, припадала ко мне всем телом. Тут я разразился смехом. Возможно, это была просто реакция — не знаю. Но я хохотал.

Абернати — это мой мышонок.

Наше знакомство началось вскоре после того, как я поселился в этой квартире. Я знал, что этот маленький паршивец живет здесь, поскольку видел следы его разбойничьих набегов под раковиной, где хранил картошку и овощи. Я занялся поисками мышеловки. В те времена найти мышеловку, какую мне хотелось, было непросто, я потратил на это четыре дня и кучу денег на транспорт. Дело в том, что я терпеть не могу мышеловок, в которых пружина прихлопывает бедного зверька, и он с писком умирает в муках. Я хотел найти — и, к счастью, нашел проволочную ловушку, в которой пружина захлопывает дверку, как только тронешь приманку.

Я поймал Абернати в эту хитрую ловушку в первый же вечер. Это был серый мышонок с очень круглыми ушками. Тонкие, как бумажная салфетка, покрытые нежнейшим в мире пушком. Они были прозрачные, и если рассматривать их вблизи, можно было увидеть замысловатый рисунок тончайших, как волоски, кровеносных сосудов. Я всегда утверждал, что всеми жизненными успехами Абернати обязан красоте своих ушек. Ни один человек, претендующий на обладание душой, не способен уничтожить этот божественный узор.

Я держал его в мышеловке, пока он не перестал бояться и бесноваться, пока он не проголодался и не съел всю приманку, и еще несколько часов. Когда я решил, что он пришел в себя и в состоянии внять голосу разума, то поставил мышеловку на письменный стол и хорошенько поговорил с ним.

Я очень осторожно объяснил ему (разумеется, самым доступным языком), что его манера грызть все без разбора и пачкать кругом совершенно антиобщественна. Я объяснил ему, что в детстве меня приучили доедать то, что начал есть, и я так поступаю и по сей день, а я гораздо больше, сильнее и сообразительнее его. А то, что хорошо для меня, он может, по крайней мере, попытаться сделать. Я предписал ему законы. Дал мышонку время на размышления, а потом стал совать сыр сквозь прутья мышеловки, пока его брюшко не стало круглым, как шарик для пинг-понга. Тогда я его выпустил.

* * *

Несколько дней после этого Абернати не показывался. Затем я снова поймал его; но поскольку он за это время ничего не стащил, отпустил его с напутственными словами — на сей раз весьма дружескими, хотя в первый раз был с ним довольно суров, — и дал ему еще сыра. В течение недели я ловил его через день, и единственная неприятность произошла у нас с ним, когда я, положив приманку, оставил мышеловку закрытой. Мышонок не мог достать сыр и начал так буянить, что разбудил меня, и я впустил его внутрь. После этого я понял, что добрососедские отношения наладились, и обходился без мышеловки, просто оставляя ему сыр. Сначала Абернати не брал сыр, если тот не лежал в мышеловке, но потом проникся ко мне таким доверием, что ел прямо на полу, хотя я с самого начала предупреждал его, что кто-нибудь из живущих поблизости может подложить ему отравленную пищу, и считаю, что достаточно напугал его. Как бы там ни было, мы прекрасно ладили.

И вот, ко мне жалась до смерти испуганная Глория, а в центре прихожей на полу сидел Абернати, подергивая носиком и потирая лапками. Все еще смеясь, я вдруг почувствовал угрызения совести.

Абернати не получал сыра с позавчерашнего вечера! Sic semper amoris.[23] Все мои мысли были настолько заняты Глорией, что я забыл о своих обязанностях.

— Дорогая, я позабочусь о нем, — ободряюще сказал я Глории. Подвел ее к мягкому креслу и пошел за Абернати. Щелкнул языком о передние зубы — издав звук, которым всегда подзывал мышонка, когда давал сыр. Он подбежал ко мне, увидел Глорию, заколебался, потом махнул хвостиком, словно решив «черт с ней», и побежал вверх по моей брючине.

К счастью, по наружной стороне.

Затем Абернати сидел, крепко вцепившись в мою ладонь, пока я другой рукой шарил в холодильнике в поисках сыра. И не набросился на сыр сразу, а сначала позволил снова рассмотреть свои ушки. Вы никогда в жизни не видели таких красивых ушек. Я дал ему сыру, и отломил еще кусочек на сладкое, и посадил его в уголок у раковины. Затем вернулся к Глории, которая наблюдала за мной, расширив глаза и вздрагивая.

— Лео… как ты можешь касаться его?

— К мыши приятно прикасаться. Ты никогда не пробовала?

Она содрогнулась, словно я был Горацио, только что беседовавший с тенью.

— Я их не выношу.

— Мышей? Только не говори, что такой человек, как ты, может страдать традиционной викторианской ненавистью к мышам!

— Не смейся, — сказала она слабым голосом. — Не только к мышам. К любому маленькому зверьку — к лягушкам, ящерицам, и даже котятам и щенкам. Мне нравятся взрослые собаки, и кошки, и лошади. Но так или иначе… — Она снова содрогнулась. — Когда я слышу, как маленькие коготочки стучат по полу, или вижу, как маленькие существа бегают вдоль стен, я просто схожу с ума. Я вытаращил глаза.

— Когда ты слышишь… Да, хорошо, что ты не осталась в прошлый вечер еще на час.

— В прошлый вечер?..

Потом она повторила: «В прошлый вечер?..» совершенно другим тоном, взгляд ее был обращен внутрь, глаза лучились счастьем. Она фыркнула.

— В прошлый вечер я рассказывала… Артуру об этой своей небольшой фобии.

Если я думал, что умелое обращение с мышонком зачтется в мою пользу, то явно ошибался.

— Ты лучше беги, — сказал я с горечью. — Может быть, Артур ждет.

— Да, — согласилась она без малейшего раздражения, — может быть, ждет. До свидания, Лео.

— До свидания. Мы помолчали.

— Ну, — повторила она, — до свидания.

— Да, — отозвался я, — я позвоню тебе.

— Непременно, — сказала она и ушла.

* * *

Я долго сидел на кушетке, стараясь свыкнуться с тем, что произошло. Не стоило обманывать себя: что-то произошло между нами. Главным образом, что-то по имени Артур. Я никак не мог понять, как он мог возникнуть — при наших отношениях с Глорией. За всю свою жизнь и во всех книгах, что я прочел, я не встретил ничего подобного такому слиянию душ. Мы оба почувствовали это, когда встретились; такое не исчезает. Артуру предстояло небывалое соперничество, поскольку было очевидно, что у Глории совершенно те же качества, что у меня, и одно из них — верность. Я мог бы понять — если бы очень постарался — как другой человек мог перешибить меня в том или ином отношении. Есть люди, у которых больше ума, красоты, силы. И с нами бы ничего не случилось, если бы я лишился любого из этих качеств.

Но не верности! Нет! Она слишком велика; ничто из того, что у нас есть, не может возместить утрату верности.

Я поднялся, чтобы зажечь свет, и поскользнулся. Пол был влажный. Не только влажный, еще и мягкий. Я с трудом добрался до семирожковой лампы и врубил полный свет. Комната была засыпана тапиокой. На полу ее слой доходил до лодыжек, на стульях и кушетке толщина его была несколько дюймов.

— Она сейчас думает о тапиоке, — сказала Голова. Только на сей раз это была не голова, а дряблая масса живой ткани. В ней виднелись пульсирующие кровеносные сосуды. Желудок мой судорожно сжался.

— Ах, прости, я не в фокусе.

Отвратительное месиво — очевидно, обнаженный мозг — придвинулось ближе и сделалось лицом.

Я вытащил ногу из вязкой массы, отряхнул ее и поставил обратно.

— Хорошо, что она ушла, — произнес я хрипло.

— Тебя пугает эта штука?

— Нет! — сказал я. — Конечно, нет!

— Она исчезнет, — объявила Голова. — Послушай, жаль огорчать тебя, но это не сизигий. Ты пропал, парень.

— Что не сизигий? — задал я вопрос. — И что — сизигий?

— Артур. Вся эта история с Артуром.

— Уходи, — проскрипел я. — Говори осмысленно или уходи. Лучше уходи.

Голова покачалась из стороны в сторону с самым доброжелательным выражением.

— Оставь, — сказала она. — Забудь все. Помни только хорошее и отойди в сторонку.

— Но ты вовсе не хорошее, — пробормотал я, с трудом пробираясь к книжному шкафу. Взял словарь, сердито поглядывая на голову, на лице которой сочувствие мешалось с удивлением. Внезапно тапиока пропала. Я листал книгу. Сиерра, сиеста, сизаль…

— Нашел, — сказал я торжествующе. И прочел:

— «Сизигий — одна из точек, в которых Луна наиболее близка к Земле и Солнцу, в новолуние или полнолуние». Ты хочешь сказать, что я влип в какое-то астрологическое колдовство?

— Вовсе нет, — быстро проговорила Голова, — но должен заметить — если это все, что говорится в твоем словаре по поводу сизигия, то словарь не очень хорош. — И с этим исчезла.

— Но… — сказал я рассеянно, снова заглядывая в словарь. Да, больше ничего о сизигии там не было. Чувствуя дрожь во всем теле, я поставил его на место.

* * *

Что-то пушистое, размером с кошку, пронеслось по воздуху и вцепилось мне в плечо. Я испуганно попятился, врезался в шкафчик с пластинками и шлепнулся на спину рядом с дверью. Зверек перепрыгнул на кушетку и уселся, разложив длинный пушистый хвост по спине, не сводя с меня блестящих, как самоцветы, глаз. Это была белка.

— Привет! — сказал я, поднимаясь на колени, затем вставая на ноги. Откуда ты тут взялась?

Белка характерным быстрым движением скакнула на край кушетки и замерла, широко расставив все четыре лапы и задрав голову; хвост вычерчивал в воздухе траекторию только что совершенного скачка, а сам зверек уже был готов немедленно прыгнуть в любом направлении, хоть на потолок. Я смотрел на белку в некотором замешательстве.

— Пойду взгляну, нет ли у меня грецких орехов, — сказал я ей. И направился к двери. Белка прыгнула на меня. Я поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Белка снова вцепилась когтями в мое плечо и скакнула с него…

Как я понимаю, скакнула в четвертое измерение или куда-то в этом роде. Поскольку я искал ее под кроватью, под стульями, в стенном шкафу, в буфете и на стеллаже, и не обнаружил ничего похожего. Она исчезла совершенно, как и слой тапиоки…

Тапиока! Что говорила голова о тапиоке? «Она сейчас думает о тапиоке». Она — это Глория, разумеется. Все это безумие каким-то образом связано с Глорией.

Глория не только не любила тапиоку — боялась ее.

* * *

Я немного подумал, затем взглянул на часы. Глория уже должна была добраться до гостиницы. Я подбежал к телефону, набрал номер.

— Гостиница «Сан-Дрэгон», — отозвался невнятный голос.

— 748, будьте добры, — поспешно сказал я. Несколько щелчков. Затем:

— Алло?

— Глория, — сказал я, — послушай, я…

— А, это ты… Ты не можешь позвонить мне попозже? Я очень занята.

— Могу и позвоню, только ответь мне быстренько, ты боишься белок?

Не говорите мне, что дрожь не передается по телефону. В этот раз, по крайней мере, я слышал, как Глория дрожит.

— Ненавижу их. Позвони мне около…

— Почему ты их ненавидишь? Подчеркнуто терпеливо она объяснила:

— Когда я была маленькой, я как-то кормила голубей, и белка вспрыгнула мне прямо на плечо и напугала до полусмерти. А теперь, пожалуйста…

— Хорошо, хорошо, — отозвался я, — поговорим потом. — Повесил трубку. Она не должна была так со мной разговаривать. Она не имела права…

А кроме того, чем это она так занята в своем гостиничном номере?

Я отогнал дурные предчувствия и пошел налить себе пива. Глория боится тапиоки, думал я, и тапиока появляется здесь. Она боится звука шагов мелких животных, и я слышу их здесь. Она боится белок, прыгающих на людей, и у меня оказывается белка, которая прыгает на людей.

В этом должен крыться какой-то смысл. Разумеется, можно найти легкий выход — считать, что я сошел с ума. Но почему-то расхотелось так думать. В глубине души я решил не признавать этого, пока не будут исчерпаны все другие возможности.

Дурацкое дело. Смотрите, не поступайте так. Возможно, умнее просто не размышлять надо всем этим.

Единственно, кто может разобраться во всей этой безумной путанице (поскольку Голова исчезла), так это Глория, внезапно подумал я. И тут же понял, почему не рассказал ей обо всем раньше. Из боязни испортить то, что у нас с Глорией было общего. Ну что ж, нужно глядеть в лицо действительности. У нас больше нет общего. От этой мысли сделалось легче.

Я шагнул к телефону, набрал номер гостиницы.

— Гостиница «Сан-Дрэгон».

— 748, будьте добры. Минутная пауза. Затем:

— Извините, сэр. Номер 748 просил не беспокоить.

* * *

Я тупо смотрел на телефон, внутри меня кружилась и спиралью поднималась боль.

До сих пор я воспринимал всю эту историю то ли как болезнь, то ли как сон, но последний звонок каким-то образом свел все в острый и болезненный фокус. Глория не могла поступить более жестоко и расчетливо.

Я положил трубку и двинулся к двери. Прежде чем я дошел до нее, все вокруг заволокло туманом. Какое-то время казалось, что я очутился на чем-то вроде спортивной «бегущей дорожки» — шел, но не мог никуда дойти. Но вскоре туман рассеялся.

Должно быть, со мной совсем скверно, пробормотал я. Потряс головой. Удивительно, я чувствовал себя вполне хорошо, только немного кружилась голова. Я подошел к двери и вышел.

Путь к гостинице оказался похуже любого кошмара. Творилось нечто странное, но, насколько можно было понять, совершенно не связанное с моей яростью и обидой на Глорию. Меня окружало какое-то темное колдовство, и все вокруг приобретало нереальный вид. Свет был какой-то не правильный. Я проходил мимо людей на улице, а когда оборачивался, их не было. Я слышал голоса там, где не было людей, и видел разговаривавших людей, но не слышал их голосов. Страшно хотелось вернуться домой, но это было невозможно, я понимал это; я знал, что должен встретить лицом к лицу самое невероятное, что бы ни случилось, и знал, что Глория имеет к этому отношение.

Наконец, я поймал такси, хотя мог бы поклясться, что, когда уже готов был сесть в одну из машин, она как сквозь землю провалилась. Очевидно, это было еще одним проявлением темного колдовства. В такси стало легче. Я забился, дрожа, в уголек сиденья и закрыл глаза.

У гостиницы я расплатился с шофером и, еле передвигая ноги, вошел через вращающиеся двери. Гостиница выглядела куда более надежно, чем все, с чем я сталкивался с того времени, как со мной начали твориться эти страшные чудеса. Я направился прямо к Конторке, собираясь передать какое-нибудь безумное послание относительно «дела жизни и смерти», чтобы только прервать это жуткое «не беспокоить». Проходя мимо гостиничного кафе, заглянул туда и остолбенел.

Она была там, в кабинке…и не одна. Я не мог разглядеть ничего, кроме лоснящегося черного затылка и толстой красной шеи. Она улыбалась ему, это была улыбка, которая, как я считал, родилась только для меня и предназначалась только мне.

Я стал подкрадываться к ним, трепеща. Когда я был уже почти рядом, он приподнялся, перегнулся через стол и поцеловал ее.

— Артур… — вздохнула она.

— Да, это должно было случиться, — убежденно сказал я.

Они не шевельнулись.

— Прекратите! — заорал я. Они не двигались. Ничто кругом не двигалось. Это была живая картина, портрет, чудовищное застывшее изображение, при виде которого у меня все рвалось внутри.

— Вот и все, — тихо произнес знакомый голос. — Этот поцелуй все решил, сынок. Ты пролетел. — Опять голова, хотя сейчас это был человек целиком. Заурядной внешности, среднего роста, с тощим телом, вполне подходившим к невыразительному немолодому лицу. Он сел на край стола, милосердно загородив собою доставлявший мне невыразимые муки поцелуй.

Я подбежал к нему, схватил за худые плечи.

— Скажи мне, что это, — умолял я его. — Скажи, если знаешь — а я думаю, ты знаешь. Скажи! — кричал я, впиваясь пальцами в его тело.

Он поднял руки и мягко положил их на мои запястья, и держал так, пока я немного не успокоился. Я отпустил его.

— Мне жаль, сынок, — сказал он, — я надеялся, ты сам сумеешь все понять.

— Я пытался, — ответил я и огляделся. Кругом опять все потемнело, но я мог сквозь эту тьму разглядеть людей в кафе, застывших на середине движения. Какой-то трехмерный кадр немыслимого кинофильма. Я почувствовал, как холодный пот струйками стекает по лицу.

— Где я? — вырвался у меня вопль.

— Не волнуйся, пожалуйста, — успокаивающе проговорил он. — Я все тебе объясню. Будь выше этого. Сядь, отдохни, закрой глаза и постарайся не думать. Только слушай.

Я последовал его совету и постепенно перестал дрожать. Он подождал, пока не почувствовал, что я успокоился, и начал говорить.

— Существует мир созданий психики — назови их ожившими мыслями, или мечтами, если хочешь. Итак, из всех животных только человеческие существа могут создавать их. Это биологическое свойство. В людях есть нечто, что соприкасается с этим психическим миром. У людей есть власть открывать дверь между двумя этими мирами. Они редко контролируют эту власть; зачастую просто не осознают ее. Но если дверь открыта, в мире людей нечто материализуется. Для этого достаточно лишь воображения. Если ты жаждешь встретить женщину определенного типа и можешь достаточно живо вообразить ее, такая дверь может открыться, и женщина появится. Ты можешь видеть и трогать ее; она будет мало отличаться от настоящей.

— Но… разница существует?

— Да. Существует. Она не отделена от тебя. Она часть тебя. Она — твое произведение. Вот что я имел в виду, когда упоминал партеногенез. Эти процессы схожи.

— Партеногенез… погоди, я вспомню… Это процесс репродуцирования без оплодотворения, верно?

— Правильно. Эта твоя «материализация» — прекрасная параллель партеногенезу. Однако, как я тебе уже говорил, этот процесс не дает больших возможностей для выживания. Прежде всего, он не дает возможности переносить напряжения. Если ожившее создание не сможет обрести других качеств, оно должно погибнуть.

— Тогда почему выживают партеногенетические животные?

— Потому что этот процесс обычно свойственен очень простым, одноклеточным формам жизни. Но учти, — внезапно прервал он свою речь, — я употребляю все эти биологические термины чисто символически. Основные законы, действующие в обоих мирах, справедливы как для высших форм жизни, так и для низших. Понимаешь?

— Да, понимаю, это просто примеры. Но расскажи о способах, которыми партеногенетические существа преодолевают напряжения.

— Все очень просто. Два таких организма позволяют своим ядрам некоторое время двигаться вместе. Затем они разделяются, и каждый идет своим путем. Это вовсе не репродуктивный процесс. Это просто способ, при котором каждый может обрести частицу другого. Это называется… сизигий.

— Ах так, — сказал я. — Но я до сих пор… подожди… Ты упомянул о нем впервые, когда этот… этот…

— Когда Глория встретила Артура, — мягко договорил человек. — Я сказал, что, если это сизигий, с тобой будет все в порядке. Но это не так, как ты убедился сам. Внешняя нагрузка воздействовала на нее в такой степени, что оказалась слишком сильной. И ты пострадал. Да, при действии реальных основных законов что-нибудь всегда страдает.

— А ты? Кто ты сам?

— Я тот, кто прошел через это, вот и все. Тебе надо понять, что мой мир отличен от того, который ты помнишь. Даже время иное. Хотя я двинулся сюда около тридцати лет назад, я оказался в состоянии открыть дверку рядом с тобой. Совсем маленькую, разумеется. Я сделал это, чтобы попытаться заставить тебя вовремя подумать. Думаю, если бы ты сумел, ты бы уберегся от всего этого. Ты мог даже оказаться в состоянии удержать Глорию.

— Какое тебе до этого дело?

— Разве ты не понимаешь? В самом деле не понимаешь?

Глядя на него широко раскрытыми глазами, я покачал головой.

— Нет, не понимаю. Я… Ты нравишься мне, старина.

Он фыркнул.

— Это удивительно. Себе я не нравлюсь. Я вытянул шею и бросил взгляд на Глорию и ее возлюбленного, все еще замерших в этом странном поцелуе.

— Эти придуманные люди останутся так стоять вечно?

— Придуманные люди?

— Я думаю, они именно такие. Знаешь, я даже немножко горжусь Глорией. Как я ухитрился придумать что-то такое… такое красивое, просто не понимаю. Я… эй! В чем дело?

— Разве ты не понял, что я говорил тебе? Глория реальна. Глория продолжает жить. Просто ты видишь то, что случилось, когда ты перестал быть частью нее. Лео, это она тебя придумала!

Я вскочил на ноги, положил сжатые кулаки на столик между нами.

— Это ложь, — задохнулся я. — Я…я — это я, черт возьми!

— Ты — мечта, продуманная до мельчайших подробностей, Лео, и это была превосходная работа. Ты чувствительная душа из другого мира, отлитая в форму идеала, который придумала Глория. Не пытайся быть ничем другим. Настоящих людей не так много, Лео. Большая часть мира населена существами, придуманными немногими. Ты не знал этого? Как ты думаешь, почему так мало людей из тех, кто тебе встречался, знает что-либо о мире в целом? Как ты думаешь, почему их интересы так ограничены, а окружение так узко? Большинство из них вовсе не люди, Лео!

— Я — это я, — сказал я упрямо. — Глория не могла придумать всего меня! Глория не умеет управлять экскаватором! Глория не умеет играть на гитаре! Глория ничего не знает об одноруком рабочем в цирке и о погибшем финне-подрывнике!

— Разумеется, нет. Глория только придумала человека, за которым бы стояли такие подробности или им подобные. Работал ли ты на экскаваторе с тех пор, как с ней встретился? Если попробуешь, то убедишься, что не сможешь. Ты играл на гитаре только ей, с тех пор, как встретил ее. Ты тратил время на аранжировку музыки, которой никто не увидит и не сыграет!

— Я никем не придуман! — закричал я. — Нет. Если бы я был ее идеалом, мы бы остались вместе. Я потерпел неудачу с ней, старина, разве ты не знаешь? Она хотела, чтобы я был агрессивен, а я не был.

Он поглядел на меня так печально, что мне показалось — он сейчас заплачет.

— Она хотела, чтобы ты брал. Но ты часть нее, а ни один человек не может взять у себя.

— Она смертельно боится того, что не производит на меня ни малейшего впечатления. Как быть с этим?

— Белки и шаги всех этих крохотных лапок? Нет, Лео, это пустые страхи, и у нее есть силы избавиться от любого из них. Она никогда не пыталась сделать этого, но создать тебя без них было нетрудно.

Я уставился на него.

— Ты хочешь сказать… старина, есть еще такие люди, вроде меня?

— Множество, — вздохнул он, — но немногие так держатся за свои несуществующие, призрачные «я», как ты.

— А реальные люди знают, что делают?

— Очень немногие. Очень немногие. Мир полон людей, которые чувствуют себя несовершенными, людей, у которых есть все, что они только могут пожелать, и все же они несчастливы. Людей, которые чувствуют себя одинокими в толпе. Мир по большей части населен призраками.

— А… а война? А античная история! А новые модели машин? Как насчет всего этого? Он снова покачал головой.

— Часть из этого реальна, часть нет. Это зависит от того, чего по временам хотят реальные люди.

Я погрузился в печальные размышления. Затем задал ему вопрос:

— Что ты говорил насчет возможности вернуться в пространство-время и сквозь дверку взглянуть на прошлое?

Он вздохнул.

— Если ты так хочешь оставаться при том «я», что она дала тебе, — сказал он устало, — ты будешь таким, как сейчас. Но постареешь. Тебе понадобится некий эквивалент тридцати лет, чтобы найти свой путь в этот странный психический мир, потому что тебе придется поступать и думать, как человеку. Зачем тебе это?

Я решительно сказал:

— Хочу вернуться назад, даже если на это надо потратить целое столетие. Хочу найти себя сразу после того, как я встречу Глорию, и хочу знать, как надо действовать, чтобы остаться с ней до конца ее дней.

Он положил руки мне на плечи, и теперь в его глазах действительно стояли слезы.

— Ах ты, бедный мальчик, — сказал он. Я посмотрел на него. Потом спросил:

— Как… как тебя зовут, старина?

— Меня зовут Лео.

— Ox, — сказал я…

Примечания

1

Старджон намекает на Центральное разведывательное управление, Агентство национальной безопасности. Разведывательное управление Министерства обороны и другие секретные службы США, большинство из которых в дословном переводе называются агентствами.

2

Имя Ред Браун можно перевести как «красно-коричневый».

3

Скремблер — устройство автоматической шифровки телефонных переговоров и радиопередач.

4

Стрейт флеш — в покере, последовательность из пяти карт одной масти.

5

Полуштык — морской узел.

6

Форт Алькатрас крепость на острове Алькатрас в заливе Сан-Франциско, которая с 1934 по 1963 год служила федеральной тюрьмой для особо опасных преступников.

7

Амитал натрия («сыворотка правды») — гипнопсихо-логический препарат из группы барбитуратов, используемый в лечении неврозов и навязчивых состояний.

8

Черити — благотворительность, отзывчивость, любовь к ближнему (англ.).

9

Скрино — разновидность лото, которая получила широкое распространение во времена Великой депрессии. Розыгрыши тиражей часто показывали в кинотеатрах перед началом сеансов отсюда название лотереи.

10

Квинта — секвенс из пяти карт одной масти (карточн.).

11

Флук по-английски «камбала», «хвостовой плавник кита».

12

Развитие мелодии в джазовом стиле «бибоп».

13

Артур Тейтем (1910 1996) — американский пианист-самоучка, один из величайших джазовых виртуозов.

14

Райнхард — вероятно, Ж. — Б. Райнхард (1910 — 1953), американский джазовый гитарист; Э. Саут — американский джазовый скрипач.

15

Атака — прием звукоизвлечения.

16

Хиди Ламар (настоящее имя Хэм Кислер, 1913) — американская киноактриса.

17

Дерринджер — крупнокалиберный капсюльный пистолет, популярный на Диком Западе, предназначавшийся для скрытого ношения, и эффективный на коротких дистанциях.

18

Ж. — Б. Райнхард (1910 — 1953) известный джазовый гитарист.

19

«Фантазиус Мальяр» — роман американского писателя БенаХехта (1894–1964).

20

Э. Уэстон (1886 — 1958) — американский фотохудожник.

21

«Источник» — роман американской писательницы Айн Ранд (1905–1982).

22

Мелодия из оперы «Джоконда» итальянского композитора А. Понкьелли (1834 — 1886).

23

«Так всегда (бывает) с любовью» (искаж, лат.).

Content

Старджон Теодор Рассказы-2

Теодор Старджон РАССКАЗЫ

МИСТЕР КОСТЕЛЛО, ГЕРОЙ

МНЕ ОТМЩЕНИЕ…

МУЗЫКА

НАСТОЯЩЕЕ НИЧТО

НЕРАСТОРЖИМАЯ СВЯЗЬ

НОЧНЫЕ ГОСТИ

ОБРАЗ МЫШЛЕНИЯ

ОКАЖИСЬ ВСЕ МУЖЧИНЫ БРАТЬЯМИ, ТЫ БЫ ВЫДАЛ СЕСТРУ ЗА ОДНОГО ИЗ НИХ?

ОСОБАЯ СПОСОБНОСТЬ

ПУШОК

РАКЕТА МЯУСА

РУКИ БЬЯНКИ

РУКИ ТВОЕЙ ПРИКОСНОВЕНИЕ

СОКАМЕРНИК

ТАЙНА ПЛАНЕТЫ АРТНА

ТАКСИДЕРМИСТ

ТРИО НА ФОНЕ БУРИ

УМРИ, МАЭСТРО!

ШРАМЫ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАУЧИЛСЯ ЛЮБИТЬ

ЭТО БЫЛ НЕ СИЗИГИЙ

Примечания