Патриция Корнуэлл

Последняя инстанция

Посвящается Линде Фэрстайн — прокурору, писательнице-романистке, наставнице, лучшей подруге.

(Эта книга тебе в подарок)

Пролог

Постфактум

Синюшные сумерки заката сменились непроглядной тьмой. Хорошо хотя бы, что в спальне плотные шторы, — никто с улицы не увидит, как я суечусь, собирая чемоданы. Такой ненормальной жизни у меня еще не было.

— Сейчас бы выпить, — заявляю я, выдвигая ящик комода. — Развести огонь в очаге, налить бокальчик вина, приготовить пасту. Представляешь, полоски широкой лапши, желтые и зеленые, сладкий перец, туда же и колбасы. Le papparedelle del cantunzein[1]. Всегда мечтала взять отпуск этак на годик под предлогом научных изысканий, уехать отсюда в Италию, выучить язык — нет, по-настоящему, хорошо выучить, чтобы свободно изъясняться, а не просто знать названия блюд. Или, скажем, во Францию. Все, поеду во Францию. Вот, может, прямо сию минуту и сорвусь, — добавляю я с пикантным оттенком беспомощности напополам с яростью. — Я вполне способна прожить в Париже. Запросто. — Такая у меня манера отрекаться от Виргинии со всем ее населением вместе взятым.

Капитан полиции Ричмонда Пит Марино могучим маяком возвышается в моей спальне. Стоит, спрятав огромные лапищи в карманы джинсов. Он прекрасно знает, какой я человек, а потому помощь даже и не предлагает — вещи я всегда предпочитаю собирать сама (у меня чемодан и объемные сумищи). Пит Марино на первый взгляд покажется вам неотесанной деревенщиной: говорит как простачок, а ведет себя еще хуже. На самом же деле он умен как чертяка, соображает быстро и по существу, очень восприимчив и легко угадывает настроение. Сейчас, к примеру, он прекрасно понимает одну простую вещь: не далее как двадцать четыре часа назад некий человек по имени Жан-Батист Шандонне прокрался по снегу к моему дому в свете полной луны и обманом проник внутрь. Я уже успела досконально изучить его способ совершения преступления, так называемый «модус операнди», и потому в состоянии представить, какая бы меня постигла участь, получи поганец хоть один шанс. Впрочем, пока я не решаюсь воображать анатомически верную раскладку собственного поруганного трупа, хотя в этой области специалистов лучше меня не сыщется. Все очень просто: я судебный патологоанатом с высшим юридическим образованием и главный судмедэксперт штата Виргиния. Я делала аутопсию двух последних жертв Шандонне, упокоившихся в Ричмонде, и разбирала дела по остальным семи, убитым в Париже.

Мне проще описать, что он сделал с другими своими жертвами. А именно: зверски избил, кусал за груди, руки и ноги, баловался с их кровью. Убийца не обязательно каждый раз пользуется одним и тем же оружием. Вчера, к примеру, при нем был обрубочный молоток, который столь любят профессиональные строители, — замысловатый инструмент, сильно смахивающий на кирку. Мне доподлинно известно, во что можно превратить человеческое тело с помощью подобной штуковины, ведь я делала вскрытие Дианы Брэй, второй ричмондской жертвы, убитой два дня назад, в четверг.

— Сегодня у нас что? — спрашиваю капитана Марино. — Суббота, что ли?

— Ага. Суббота.

— Восемнадцатое декабря. Через неделю Рождество. Ничего себе празднички. — Расстегиваю молнию на боковом кармане чемодана.

— Точно, восемнадцатое декабря.

Марино с меня глаз не спускает — думает, можно ожидать чего угодно: вот-вот сорвусь и вытворю что-нибудь этакое. В его налитых кровью глазах отражается тревога, накрепко обосновавшаяся в моем доме. Все вокруг, точно пылью, пропитано недоверием. Оно чувствуется как озон, осязается как влага. Слякотное шуршание шин за окном, беспорядочный гул шагов, голосов и болтовни по радио — адская дисгармония, а правоохранительные органы по-прежнему оккупировали мою собственность. Сплошное попрание прав. Теперь каждый дюйм моего дома выставлен на всеобщее обозрение, обнажен каждый аспект моей жизни. С таким же успехом я могла бы лежать на металлическом столе в морге. Поэтому Марино правильно делает, что зря меня не беспокоит. Да уж, он прекрасно знает, что и пальцем не коснется ни одной вещи, ни одной туфли. Не говоря уже о носках, расческах и пузырьках с шампунем. По просьбе полиции я вынуждена оставить свою надежную каменную «крепость», дом моей мечты, который я лично построила в тихом охраняемом местечке в Уэст-Энде. Вы только вообразите. Да уж, с Жан-Батистом Шандонне, или Le Loup-garou, что в переводе с французского значит «оборотень» (так он себя называет), сейчас обращаются не в пример лучше. Для таких людей закон предусматривает соблюдение всех возможных прав человека: комфорт, конфиденциальность, личная комната, бесплатная еда и питье заодно с безвозмездной медицинской помощью в палате для арестантов при Медицинском колледже Виргинии, членом преподавательского состава которого являюсь и я.

За последние сутки капитан глаз не сомкнул, не нашлось у него времени и принять душ. Когда я прохожу мимо Марино, в нос ударяет кошмарный запах, так напоминающий Шандонне. В приступе невыносимой тошноты крутит желудок, отчего полностью отказывает соображение и прошибает холодный пот. Выпрямляюсь, делаю глубокий вдох, пытаясь развеять обонятельную галлюцинацию, и тут мое внимание привлекает шорох шин за окнами. За долгое время жизни здесь я уже навострилась различать, когда к дому подъезжает кто-то из соседей, когда просто притормаживает машина. К этому ритму я прислушивалась часами. Любопытные таращатся из окон. Зеваки в автомобилях останавливаются посреди дороги. Голова кружится от водоворота нахлынувших переживаний: недоброе удивление резко сменяется страхом. Меня бросает из утомления в безумие, от депрессии к безмятежности, а за всем этим кровь почти шипит от беспокойства, словно переполненная газом.

Перед домом хлопнула дверца машины.

— Ну что еще? — сокрушаюсь я. — Кого там принесло? ФБР? — Выдвигаю следующий ящик. — Все, Марино, меня доконали. — Взмахом руки посылаю всех к чертям собачьим. — Пусть выметаются из моего дома. Сию же минуту. Все до последней сволочи. — Злоба дымится как мираж на раскаленном асфальте. — Сейчас кончу паковаться, и ноги моей здесь не будет. Неужели нельзя подождать, пока я отчалю? — Трясущимися руками перебираю носки. — Да, здорово, совсем мой дворик заполонили. — Швыряю пару носок в большую дорожную сумку. — И вообще нечего им здесь делать. — Следующая пара отправляется туда же. — Пусть вернутся после моего отъезда. — Швыряю третью пару и, промахнувшись, иду ее подбирать. — Дожили, по собственному дому передвигаться нельзя... Дали бы тихо-мирно собраться и уйти. — Кладу пару назад в ящик. — И какого черта они на кухне забыли? — Тут я решаю выложить только что брошенные в комод носки. — Что они делают в кабинете? Я же сказала: ноги его там не было.

— Нам надо осмотреться, док. — Это единственное оправдание Марино.

Усаживается в изножье моей кровати, и это тоже неправильно. Так и хочется рявкнуть на него, чтобы немедленно встал с постели и вообще выметался из комнаты. С трудом удается не вышвырнуть его из дома и заодно из своей жизни. И меня сейчас совершенно не волнует, как долго мы уже знакомы и сколько вместе пережили.

— Как локоть, док? — показывает на левую руку: она совершенно неподвижна в гипсе, будто зажата в трубе.

— Перелом. Свербит адски. — Яростно задвигаю ящик.

— Лекарства пьешь?

— Да уж как-нибудь переживу.

Глаз с меня не спускает, следит за каждым шагом.

— Надо бы принимать что прописали.

Мы вдруг поменялись ролями. Я веду себя как грубый полицейский, а он — олицетворение логики и спокойствия, присущих профессиональному врачу с юридическим образованием, которым, собственно говоря, являюсь я.

Вернувшись к обитому кедром платяному шкафу, начинаю собирать блузки, укладывать их в чемодан, застегивая верхние пуговки и разглаживая здоровой рукой шелк и тонкий хлопок. Сломанный локоть пульсирует, как больной зуб, а под слоем гипса зудит кожа от соленой влаги. Почти целый день потеряла в больнице; не скажу, что накладывать гипс на сломанные члены очень уж долго, только докторам почему-то вздумалось устроить мне осмотр, что называется, «с пристрастием», дабы убедиться в целости всего остального. Я несколько раз объясняла, что выбежала из дома и упала на лестнице, сильно ударившись локтем, — и больше ничего. Жан-Батист Шандонне меня и пальцем не тронул. Я спаслась, со мной все в порядке, твердила я, пока мне делали рентген того и рентген сего. В больнице пришлось проторчать до самого вечера, в кабинеты то и дело заглядывали полицейские. У меня забрали всю одежду, и Люси, моя племянница, была вынуждена специально тащиться в больницу, дабы я не оказалась на улице голой. Я так и не поспала.

Тишину резко пронзает телефонный звонок. Беру трубку подведенного к кровати аппарата.

— Доктор Скарпетта, — говорю в трубку; слышу собственный голос и тут же вспоминаю, сколько раз звонок посреди ночи возвещал дурные новости: найден очередной труп. Обычная деловитость, с которой я представляюсь, возбудила в воображении картину, которую до сих пор как-то удавалось избегать: мой изуродованный труп на постели, комната залита кровью, вызывают моего заместителя. Вижу его лицо, когда он рассказывает полицейскому — вероятно, Марино — о том, что меня убили, а теперь самому невезучему придется выехать на место преступления. При моем участии был разработан лучший план на случай катастрофы или стихийного бедствия в любом штате нашей страны. Мы справимся и с авиакатастрофой, и с бомбежкой в Колизее, и с наводнением. Но что предпринять, если роковой выбор судьбы падет на меня? Позаимствовать патологоанатома у соседей? Скажем, пригласить из Вашингтона? Вся сложность в том, что я знакома почти с каждым судмедэкспертом на восточном побережье и очень сочувствую бедняге, которому придется работать с моим мертвым телом. Невероятно тяжело вскрывать тех, кого знал лично. Вот такие мысли стайкой перепуганных птиц порхают в моей голове, а тем временем Люси интересуется по телефону, не нужно ли чего. Заверяю, что у меня все прекрасно (а это уже полная нелепость).

— Да уж куда там, прекрасно, — отвечает она.

— Упаковываю вещи, — отчитываюсь. — Здесь Марино рядом, и я собираю вещички, — повторяю я, застывшим взглядом уставившись на полицейского. Его глаза блуждают по комнате, и до меня вдруг доходит, что он в моей спальне впервые. Страшно представить, что сейчас у него на уме. Мы с ним знакомы много лет, и я всегда понимала, что уважение, которое он ко мне питает, в немалой степени замешано на его чувстве незащищенности и сексуальном притяжении. Марино — крупный мужчина с раздутым пивным животом и широким лицом, на котором застыло выражение извечного неудовольствия. Бесцветные волосы, некогда росшие на голове, самым безобразным манером мигрировали на другие части его тела. Слушаю, что говорит по телефону племянница, и слежу за взглядом чужого в моем доме человека, путешествующим по моему личному пространству: по ящичкам с бельем, по шкафу для одежды, по отобранным в поездку вещам и по моей груди. Когда Люси завозила в больницу одежду — теннисные туфли, носки, спортивный костюм, — ей и в голову не пришло добавить к этом списку лифчик, и теперь самое лучшее, до чего я смогла додуматься, — это прикрыться старым необъятным лабораторным халатом, который надеваю для работы по дому.

— Вроде бы ты им там тоже не нужна... — звучит на линии голос Люси.

Рассказывать долго. В двух словах: моя племянница — агент Управления по контролю за оборотом алкоголя, табака и оружия[2]. Когда полиция выехала на место, они первым же делом постарались быстренько ее спровадить. Наверное, все-таки информированность — вещь опасная. И они решили, что федеральный агент обязательно будет совать нос в расследование. Не знаю, конечно, но, по-моему, племяшку мучит вина из-за того, что прошлой ночью она не сумела меня защитить, и теперь Люси опять не может оказаться рядом. Я, конечно, даю понять, что ее вины тут нет ни капли. Сама же тем временем прикидываю, как сложилась бы моя судьба, если бы Люси, вместо того чтобы ухлестывать за подружкой, оказалась рядом, когда появился Шандонне. Может, маньяк просек бы, что я не одна, и где-нибудь сидел, выжидая. Или от неожиданности, что я не одна, он поспешил бы убраться восвояси. А может, отложил бы убийство до завтра или послезавтра, либо перенес коварный замысел на Рождество или на новое тысячелетие...

Шагаю по комнате, слушаю по беспроводному телефону неугомонный лепет Люси и ненароком замечаю себя в большом, во весь рост, зеркале. Светлые, коротко остриженные волосы всклокочены, голубые глаза стали безжизненными и впалыми от усталости и переживаний, лицо хмурое и несчастное. Мешковатый запачканный халат отнюдь не подобает истинному шефу и руководителю. Я страшно бледна. Невыносимо хочется выпить и покурить — редкое по силе желание, почти нестерпимое, словно, едва избежав смерти, я превратилась в безнадежного наркомана. Представляю, как будто сижу дома одна и ничего не произошло. Греюсь у очага, выкуриваю сигаретку, смакую французское вино — может, бордо, потому что бордо не столь замысловато, как бургундское. Оно сродни старинному другу, которого не надо вычислять... Радужные фантазии рассеиваются, и на смену им приходит голая правда жизни: не важно, как Люси могла бы поступить и не поступила. Шандонне все равно нашел бы способ со мной расправиться. Такое чувство, будто надо мной всю жизнь дамокловым мечом висел страшный приговор, точно мне вручили «черную метку». Даже странно, что я до сих пор на этом свете.

Глава 1

Голос у Люси боязливый, хотя моя сильная неотразимая племянница, которая помешана на спорте, гоняет на вертолете да еще работает на спецслужбу, пугается редко.

— Дурные у меня предчувствия, — то и дело повторяет она по телефону; Марино упорно не сдает позиций, рассевшись на моей кровати, а я вышагиваю по комнате.

— Ничего страшного, — утешаю ее. — Полиции здесь посторонние не с руки, да и тебе самой тут делать нечего. Вы ведь сейчас наверняка с Джо, вот и прекрасно. — Говорю так, словно для меня не имеет никакого значения, с кем она, будто меня нисколько не беспокоит, что ее нет рядом и я целый день ее не видела. Мне отнюдь не все равно. Просто я стараюсь всегда оставлять человеку лазейку. Хотя и очень не люблю, когда мне отказывают, когда забывают про меня. Особенно если это Люси Фаринелли, которую я вырастила и воспитала как собственную дочь.

Она колеблется: говорить ли.

— Вообще-то я сейчас в центре, в «Джефферсоне» остановилась.

Что-то у меня это в голове не укладывается. «Джефферсон» — самый шикарный отель в городе. И к тому же что ей вообще делать в отеле, а уж тем более в таком дорогом? Глаза защипало от слез, сглатываю их, прочищаю горло, стараясь не вскармливать обиду.

— М-м... — протягиваю. — Что ж, очень хорошо. Значит, я полагаю, Джо вместе с тобой, в отеле.

— Нет, она к своим уехала. Слушай, тетя Кей, я только что вселилась. У меня есть свободная комната. Давай за тобой заскочу.

— Наверное, сейчас для тебя отель не самый лучший вариант. — Надо же, племяшка обо мне подумала, хочет, чтобы я была рядом. Так куда легче. — Анна пригласила меня погостить. Полагаю, в свете данных обстоятельств лучше мне переехать к ней. Тебя, кстати, приглашение тоже касается. Только ты, надо понимать, уже устроилась.

— А она откуда узнала? — интересуется Люси. — В «Новостях» передавали?

Куда там, в новостях — покушение на меня произошло в столь поздний час, что инцидент попадет лишь в утренние газеты. Впрочем, подозреваю, в эфире могли запросто выдать что-нибудь этакое в сводке экстренных сообщений. А вообще-то интересно... Действительно, откуда она узнала?

Племяшка говорит, ей еще надо устраиваться, но обещает заскочить вечерком. Мы прощаемся.

— Ну погоди, репортеры только разнюхают, что ты в отеле, шагу спокойно не ступишь, — говорит Марино, чуть ли не свирепея. — Так где она остановилась?

Повторяю слово в слово, что поведала Люси, уже пожалев, что вообще с ней разговаривала. От этих новостей только хуже стало. Я как в ловушке, буквально в ловушке, будто меня замуровали в подводную посудину, в водолазный колокол, и погрузили в океан, этак футов на тысячу. И вот я вишу там, одна, оторванная от живого мира, в голове пусто, и все вокруг какое-то невозможное, неузнаваемое. Я вроде как оцепенела, а внутри пламя бушует.

— В «Джефферсоне»? — поражается Марино. — Вот так отчудила! Она что, в лотерею выиграла? И что, ее нисколько газетчики не беспокоят? Они же в два счета вычислят. О чем только думает эта девчонка?

Я молча упаковываюсь. Ответа на его вопросы я не знаю, да и устала от объяснений.

— Надо же, и к Джо не поехала. Ишь ты, — не унимается он, — интересно. Я сразу понял: это у них ненадолго. — Оратор громко зевает, потирая ладонями поросшее щетиной грубое лицо, а сам смотрит, как я развешиваю на стуле костюмы, выбирая одежду для работы. Надо отдать капитану должное: с тех пор как я вернулась из больницы, он действительно проявляет терпение и даже заботу. Вообще-то ему всегда было трудно сохранять равновесие, вести себя подобающим образом, даже в лучшие времена, а теперь-то уж и говорить не о чем. Во-первых, он раздражен, давно не спал, сидит на кофе и бутербродах, а еще я в своем доме курить не разрешаю. С самого начала было понятно, что потеря самоконтроля в его случае — лишь вопрос времени и рано или поздно он снова станет самим собой: горластым грубияном. Мне сразу вдруг полегчало, когда я заметила, как Марино скатывается к себе прежнему. Сейчас нужно, чтобы вокруг все было знакомое, пусть и неприглядное.

Детектив пускается в разглагольствования о картине, представшей вчера его глазам, когда он подрулил к моему дому и обнаружил в заснеженном дворике под окнами нас с Жан-Батистом Шандонне, и что при этом выделывала Люси.

— Нет, я, конечно, ее не виню. Мне ее желание вышибить мозги из этого паскудника вполне понятно, — любезно комментирует Марино. — Да только тут всплывает вопрос подготовки. Не важно, чья жизнь поставлена на карту, будь то тетушка или собственный ребенок, твой долг делать то, на что ты натаскан. А она на это наплевала. Совершенно точно тебе говорю. Сваляла дурака.

— Знаешь, я парочку раз застала тебя за тем же самым, — напоминаю ему.

— Нельзя ее было пускать в Майами, на эту секретную операцию. — Люси работает в периферийном отделении своей организации, которое располагается в Майами, и сюда приехала на праздники. — Бывает, некоторые слишком близко подходят к плохим ребятам и их делишкам, и им начинает казаться, что так и надо себя вести. Люси включилась в режим убийства. Она за пистолет хватается по поводу и без повода.

— Ты к ней несправедлив. — Соображаю, что столько обуви мне не понадобится. — А если бы ты приехал первым, а не она, ты бы как поступил? — Бросаю упаковку и устремляю на него взгляд.

— Ну, я как минимум потратил бы долю секунды и оценил ситуацию, а не стал бы сразу горячиться и размахивать у него перед носом пистолетом. Кошмар. У кретина от боли ум за разум зашел. Поганец даже не видел, что делает. Вопил как резаный от этой химии, которую ты ему в глаза плеснула. К тому же он не был вооружен и никому бы зла не причинил. Ясно как божий день. А вот ты поранилась. Я бы на месте твоей ненаглядной первым делом вызвал «Скорую». Так ей же это и в голову не пришло. Слетела с катушек. Чего угодно от нее можно ожидать. И уж я точно при таком раскладе в дом бы ее не пустил. Специально забрали девочку в участок, чтобы снять с нее показания в нейтральной обстановке — пусть успокоится.

— Знаешь, по мне, так следственный изолятор место отнюдь не нейтральное.

— Да уж получше, чем дом, где только что чуть не замочили любимую тетушку Кей.

Спорить с ним я бы не стала, если бы не жгучий сарказм, с которым изъясняется этот неисправимый упрямец. Потому я и завелась.

— Думай как хочешь, но мне не нравится, что она сейчас в отеле совершенно одна, — добавляет Марино, опять растирая лицо. Пусть говорит про мою племянницу что угодно, все равно здоровяк души в ней не чает, любому за нее глотку перегрызет. Этот полицейский знал мою племяшку еще десятилетней девочкой. Именно он открыл ей мир грузовиков и паровозов, оружия и всего того, что называют мужскими интересами, за что сам же теперь ее критикует.

— Могу заехать проведать ее, только отвезу тебя к Анне. Есть тут недобрые соображения, только они, похоже, никого не интересуют. — Марино перескакивает с мысли на мысль. — Я имею в виду Джея Талли. Нет, меня, конечно, не касается, однако этот индюк думает только о себе.

— Этот индюк целый день прождал меня в больнице, — в очередной раз защищаю Джея: в Марино бурлит слепая ревность. Джей наш сотрудник, представитель Интерпола в АТФ. Мы практически не знакомы, если не считать, что четыре дня назад переспали в Париже. — А меня там, между прочим, продержали часов тринадцать, а то и все четырнадцать, — продолжаю я. У капитана буквально вылезли глаза из орбит. — Это называется «думает только о себе»?

— Бог ты мой! — восклицает Марино. — Кто тебе эту сказочку рассказал? — Его взор горит негодованием. Он Джея возненавидел с первого взгляда, при первой же встрече во Франции. — Невероятно. И он что, дал тебе понять, будто все это время прождал у твоей койки? Да ничего подобного! Чушь собачья. Отвез тебя на белом коне и галопом сюда. А потом позвонил, поинтересовался, когда выписка, проскользнул в больницу и забрал тебя.

— Что ж, вполне здравое решение. — Ни за что не покажу, как я разочарована. — Нет смысла терять столько времени. К тому же он и не говорил, что ждал меня. Я сама ошибочно предположила.

— Да что ты? Так-таки и сама? А почему? Потому что он на такое предположение намекнул. Он тебя за нос водит, и это пустяки? Знаешь, есть такое слово: вранье. Плохая черта характера. Кто там? — Марино резко меняет тон. Кто-то стоит в дверях.

В спальню заходит женщина в полицейской форме со значком, на котором начертано: «М.И. Келлоуэй».

— Простите, — обращается она к Марино с порога. — Капитан, я не знала, что вы опять здесь.

— Теперь знаете, что дальше? — Тот сверлит ее взглядом.

— Доктор Скарпетта, я должна задать вам несколько вопросов про ту баночку. — Глаза у женщины большие и круглые, как шарики от пинг-понга — будто прыгают туда-сюда, отскакивая от нас с Марино. — Где был химикат, формулин...

— Формалин, — вполголоса поправляю я.

— Ах да, — говорит она. — Верно. То есть где конкретно находилась банка, когда вы ее схватили?

Капитан и не думает ретироваться с моей постели. Пристроился, точно это самое естественное для него место. Шарит по карманам в поисках сигарет.

— В большой комнате на кофейном столике, — отвечаю на вопрос. — Ведь я все уже рассказывала.

— Понятно, мэм. Только где именно на столике? Он довольно большой. Извините, что вынуждена вас снова побеспокоить. Просто мы пытаемся воссоздать полную картину, иначе потом будет сложнее вспоминать.

Капитан медленно вытрясает сигарету из пачки «Лаки страйк».

— Келлоуэй? — Он на нее даже не смотрит. — С каких пор вы считаете себя детективом? Что-то я не припомню вас среди своих гвардейцев. — Марино возглавляет отдел ричмондской полиции по расследованию насильственных преступлений, более известный как отдел «Альфа».

— Просто мы не знаем, где конкретно находился сосуд, капитан. — У визитерши пылают щеки.

Как видно, копы решили, что дополнительный допрос я легче стерплю от женщины, чем от мужчины. Может, товарищи послали ее сюда по этой причине, а может, просто потому, что никто другой не хотел со мной связываться.

— Заходите в большую комнату, перед вами кофейный столик. Ближний правый угол, — говорю ей. Я уже много раз это повторяла. Никакой ясности. Все помню как в тумане, действительность будто раскручена под каким-то диким углом.

— И примерно там вы стояли, когда плеснули на него химикат? — спрашивает меня Келлоуэй.

— Нет. Я находилась по другую сторону дивана. Возле вращающейся стеклянной двери. Он погнался за мной, и я оказалась загнанной в тупик.

— А потом вы сразу выбежали из дома?.. — Келлоуэй строчит в своем блокнотике.

— Через столовую, — перебиваю я. — Там у меня лежал пистолет. Незадолго до случившегося я оставила его на столе. Согласна, место неподходящее. — Голова идет кругом, меня качает будто после долгого авиаперелета. — Включила сигнал тревоги и удрала из дома. Вместе с пистолетом, с тем самым «глоком». Нечаянно поскользнулась на льду и сломала руку. Затвор взвести уже не смогла — одной-то рукой...

Это она тоже записывает. В который раз устало пересказываю все то же. Если мне опять придется отвечать на эти вопросы, я попросту выйду из себя, а еще ни один коп на свете такой сцены не лицезрел.

— Вы так и не выстрелили? — Она подняла на меня взгляд и облизала пересохшие губы.

— Я взвести его не смогла.

— Так вы не пытались выстрелить?

— Не знаю, что вы понимаете под словом «пытались». Я не смогла взвести курок.

— Но пробовали?

— Вам что, без переводчика непонятно? — взрывается Марино. У капитана такой злодейский взгляд, что при виде его на ум приходит красная точка лазерного прицела, которая касается жертвы непосредственно перед выстрелом. — Курок не был взведен, и она не выстрелила, дошло, нет? — медленно и грубо повторяет он. — Сколько было зарядов в магазине? — Это вопрос уже ко мне. — Восемнадцать? У тебя семнадцатый «глок», у него восемнадцать пуль в магазине и одна в патроннике, так?

— Не знаю, — отвечаю я. — Может, и не восемнадцать. Точно не восемнадцать. Там, в магазине, пружина тугая: тяжело взводится, когда много патронов.

— Ну да. Ты не вспомнишь, когда вообще последний раз из него стреляла? — вдруг спрашивает он.

— Последний раз на стрельбищах. Несколько месяцев прошло.

— Ты ведь каждый раз перед стрельбищами его хорошенько чистишь, правда, док? — Он даже не спрашивает, а утверждает. Марино прекрасно осведомлен о моих привычках.

— Да. — Я застыла посреди спальни, моргаю. Голова разболелась, и свет по глазам бьет.

— Вы видели пистолет, Келлоуэй? Я имею в виду, вы его досконально проверили, верно? — Он снова устремляет на нее свой лазерный прицел. — Так в чем проблема? — вскинул руку, точно отмахиваясь от какой-то досадливой мошки. — Рассказывайте, что удалось выяснить.

Та колеблется. Чувствую: не хочет передо мной разглашать следственную информацию. Вопрос Марино повис в воздухе, как туча, готовая низвергнуться на наши головы проливным дождем. Я останавливаю свой выбор на двух юбках: темно-синей и серой, вешаю их на спинку стула.

— В магазине четырнадцать патронов, — по-военному механически рапортует ему Келлоуэй. — В патроннике пусто. Затвор не взведен. На вид хорошо вычищен.

— Так-так. Значит, он не был взведен и она не выстрелила. «Была темная ночь, неистовствовала непогода, у костра сидели три индейца». Будем и дальше сказочки рассказывать или уже к делу наконец перейдем? — Марино вспотел и от жары исходит тяжким духом.

— Слушайте, мне больше нечего добавить, — говорю я. Меня вдруг совсем самообладание покинуло от этого запаха. Вспомнилось, как гадко воняло от Шандонне, даже дрожь пробила.

— Зачем вы держали дома этот сосуд? И что именно в нем находилось? Какой-то раствор, каким вы пользуетесь в морге, что ли? — Келлоуэй переместилась в комнате так, чтобы не находиться на линии взгляда капитана.

— Формалин там был. Десятипроцентный раствор формальдегида, который обычно называют формалином, — отвечаю я. — В морге он используется для консервации тканей или фрагментов органов. В данном случае кожи.

Я плеснула едкое вещество в глаза живому человеку. Покалечила его. Может быть, он ослеп навсегда. Представляю, как злодей лежит в ремнях, пристегнутый к кровати на девятом этаже Медицинского колледжа Виргинии, где у нас имеется тюремная палата. Я спаслась от смерти и не испытываю от этого факта особого удовольствия. Моя жизнь попрана.

— Значит, вы держали в своем доме человеческие ткани. Кожу. Татуировку. С того неопознанного трупа, который в порту нашли? В грузовом контейнере? — Голос Келлоуэй, скрип ручки по бумаге, шелест страниц — все напоминает о репортерах. — Не поймите меня превратно, только зачем вам понадобилась держать такое у себя дома?

Начинаю ей объяснять, что труп из порта опознать оказалось очень трудно. Кроме татуировки, по сути, и улик-то больше не было. Поэтому на прошлой неделе я специально поехала в Петерсберг, чтобы на кожу посмотрел опытный татуировщик. Оттуда сразу направилась домой, вернулась поздно и, соответственно, емкость с формалином захватила с собой.

— Обычно я не держу такие вещи дома, — добавляю я.

— И банка у вас хранилась целую неделю? — недоверчиво интересуется собеседница.

— Неделя была богата на события. Убили Ким Льонг. Племянница чуть не погибла в перестрелке в Майами. Меня вызвали за границу, пришлось поехать во Францию, в Лион. У Интерпола была информация об остальных семи женщинах, с которыми он (имею в виду Жан-Батиста) предположительно расправился в Париже; еще было подозрение, что погибший из грузового контейнера — Томас, брат убийцы. Они оба из преступной группы Шандонне, которую безуспешно пытается прижать половина правоохранительных органов вселенной. Потом убили заместителя шефа полиции Диану Брэй. Должна я была вернуть татуировку в морг? — В голове гулко стучит. — Да, вне всяких сомнений. Но мне было некогда, я попросту забыла! — почти рявкаю на нее.

— Просто забыли, — повторяет офицер Келлоуэй, пока Марино слушает наш диалог со все нарастающей злобой: с одной стороны, понятно, что женщина лишь выполняет свои обязанности, а с другой — терпения уже никакого.

— Доктор Скарпетта, а какие еще части тела хранятся в вашем доме? — выдает Келлоуэй.

Острая боль пронзает мой правый глаз. Началась мигрень.

— Это что за вопросы? — Капитан повышает голос на несколько децибел.

— Я просто хочу знать, если обнаружатся еще какие-нибудь биологические жидкости, или химикаты, или, скажем...

— Нет, больше ничего, — качаю головой и переключаю все внимание на стопку аккуратно сложенных слаксов и спортивных рубашек. — Слайды — и все.

— Что за слайды?

— По гистологии, — вяло отмахиваюсь я.

— Как-как?

— Все, Келлоуэй, тебе конец, — отрезает Марино, поднимаясь с постели.

— Мне надо удостовериться, что все безопасно в плане биологической угрозы, — лепечет офицер, заливаясь жаром; злобный блеск в глазах выдает ее чувства. Капитана она презирает, как и многие, но вынуждена ему подчиняться.

— Главная биологическая угроза сейчас стоит прямо перед тобой, — рявкнул тот. — Может, оставим доктора в покое хоть на минутку, ей передохнуть пора от тупых вопросов.

Келлоуэй — непривлекательная женщина с отсутствующим подбородком, толстыми ляжками и узкими плечиками. Она вся напрягается от злости и стыда, разворачивается и демонстративно выходит из комнаты, неслышно ступая по персидской дорожке.

— Она что, решила, будто ты трофеи коллекционируешь? — поражается капитан. — Сувениры в дом приносишь, как этот хрен Джеффри Дамер[3]? Боже ты мой!

— Все, я больше этого не вынесу. — Уминаю идеально сложенные рубашки в большую дорожную сумку.

— Док, тут никуда не денешься, дело только началось. А на сегодня хватит с тебя. — Он устало опускается на мою постель.

— Скажи своим следователям, пусть прыть-то поубавят, — предупреждаю его. — Чтобы мне на глаза больше не показывались: я ничего плохого не делала.

— Если у них еще что-нибудь всплывет, сам буду разбираться. Я здесь веду расследование, если идиоты вроде Келлоуэй этого еще не поняли. И насчет меня можешь быть спокойна. Тут столько народу горит желанием с тобой пообщаться, что прямо номерок на ладошке пиши, как в магазине деликатесов.

Укладываю слаксы поверх рубашки, потом в обратном порядке, чтобы не помялись.

— Ну естественно, до него тебе еще далеко, — имеется в виду Шандонне. — Тут с ним переговорить полно охочих: профайлеры, судебные психиатры, СМИ — сам черт ногу сломит. — Марино перечисляет особо отличившихся деятелей.

Прекращаю паковаться. Не намерена перебирать личные принадлежности у него на виду.

— Оставь меня на пару минут, пожалуйста.

Марино пристально на меня смотрит, глаза красные, лицо вспыхнуло пунцово-бордовым цветом. У него даже лысину на макушке припекло. Сидит в своих потрепанных джинсах и растянутом свитере, пузо выпирает на девять месяцев, на огромных ботинках ломти грязи. Видно, соображает. Оставлять меня одну не хочет и взвешивает в уме «за» и «против», явно не собираясь делиться ими со мной. Сознание затуманивается параноидальной мыслью: а ведь старина мне не доверяет. Наверное, решил, что я собираюсь свести счеты с жизнью.

— Слушай, Марино, просто постой за дверью и никого не пускай, а я здесь быстренько закончу. Знаешь что, прогуляйся-ка до моей машины и достань из багажника чемоданчик с рабочим инструментом. Если на вызов придется ехать, он мне понадобится. Ключ возьмешь на кухне, в самом верхнем ящике справа — я там все держу. Прошу тебя. И кстати, мне машина нужна. Я даже лучше просто ее заберу, так что инструмент можешь там и оставить.

Марино колеблется.

— Тебе нельзя забрать машину.

— Да к чертям собачьим! — ругнулась я. — Только не говори, что они и машину мою будут обыскивать. Бред какой-то.

— Слушай. Первый раз сигнализация сработала потому, что кто-то пытался забраться к тебе в гараж.

— То есть как это «кто-то»? — подкалываю я; виски пронзает жгучая боль, перед глазами поплыло. — Нам же прекрасно известно, чьих это рук дело. Он специально повозился с гаражной дверью, чтобы сигнализация сработала. Ему и надо было, чтобы стражи порядка подкатили, и тогда полицейский, заявившийся чуть позже, не вызвал бы никаких подозрений. А то вдруг соседи заметят постороннего.

Вторично в роли полицейского пришел как раз Жан-Батист Шандонне собственной персоной. Поверить не могу, как легко он меня провел.

— Не все так легко объяснить, — отвечает Марино.

— Странное у меня ощущение, будто ты мне не веришь...

— Да, тебе надо поскорее попасть к Анне и хорошенько выспаться.

— Мою машину он не трогал, — утверждаю я. — Маньяк в гараж даже не заходил. Пусть и не думают касаться моей машины. Сегодня же ее заберу. Так что оставь инструменты в багажнике.

— Сегодня не получится.

Марино выходит, прикрывает за собой дверь. Страшно хочется выпить, залить чем-нибудь электрические разряды, прошибающие мозги. Нервы ни к черту. Ну что, внаглую пройти к бару и послать полицейских ко всем чертям, пока буду виски искать? Головную боль выпивка не снимет, только теперь это не важно. Мне совсем невмоготу, и совершенно не волнует, что сейчас можно, а что нельзя. Пока шарила в шкафчике в ванной комнате, рассыпала косметику. Тюбики с помадой упали на пол и закатились между унитазом и ванной. Шатко склоняюсь, чтобы их подобрать, неловко шаря по полу правой рукой. Тяжко это, особенно для левши. На туалетном столике у раковины аккуратно расставлены пузырьки с духами. Остановилась, задумавшись, взяла с полки маленькую золотистую бутылочку «Гермес-24 Фабург». Приятно холодит ладонь. Подношу флакончик к носу, а на глаза наворачиваются слезы: Бентон Уэсли так любил этот пряный эротичный аромат. Сердце колотится в груди: больше года ими не душилась, ни разу после его смерти. «Меня ведь тоже с тобой на тот свет хотели отправить, — стучит в мозгу гнетущая мысль. — А я все еще здесь, Бентон, топчу земной шарик. Ты — эксперт, работал на ФБР, составлял психологические характеристики стольких преступников, раскладывал по полочкам психику стольких монстров, разъяснял поведение и продумывал ходы на сто шагов вперед. Ты же знал, что тебе уготовано, ведь знал же? Все просчитал, так почему же не предотвратил? А, Бентон? Да будь ты здесь, у меня не было бы этих проблем».

Слышу, кто-то стучит в дверь спальни.

— Минуточку, — кричу я, прочищая горло и отирая глаза. Плещу в лицо холодной воды, прячу духи в большую дорожную сумку. Направляюсь к двери в полной уверенности, что это Марино. Однако взгляду предстает Джей Талли в форме спецслужбы АТФ, лицо покрыто ночной щетиной, придающей его смуглой красоте зловещее очарование. Таких красавцев я, пожалуй, больше не встречала: фигура как у греческого изваяния, из пор мускусом сочится чувственность.

— Хотел тебя проведать, пока не уехала. — Он впивается в меня горящими глазами, будто ощупывая. Четыре дня назад, во Франции, по мне путешествовали его руки и губы.

— Что ты хочешь услышать? — Пропускаю гостя в спальню, неожиданно озаботившись своим обликом. Не хочу, чтобы он видел меня такой. — Бросаю свой дом в канун Рождества. Рука болит. На душе муторно. А в остальном — лучше не бывает.

— Я сам отвезу тебя к доктору Зеннер. Мне будет приятно, пожалуйста.

На границе сознания пронеслось, что ему откуда-то известно, где я сегодня обретаюсь. А ведь Марино обещал, что мои перемещения останутся в секрете.

Джей закрывает дверь и берет меня за руку, а я все забыть не могу, что в больнице он подождать не удосужился. Теперь же вот воспылал желанием куда-то со мной ехать.

— Позволь тебе помочь. Ты мне небезразлична, — говорит он.

— Что-то вчера ты не больно тревожился, — отвечаю я, припомнив, что не далее как прошлым вечером, когда Джей подвез меня из больницы, он даже не намекнул, что не стал дожидаться. А между тем я его за это особо поблагодарила. — Вы там со своей группой захвата рыщете по всему городу, а поганец берет и прямиком ко мне направляется, — продолжаю я. — Ты через океан сюда прилетел отлавливать этого негодяя, объединенный спецназ под твоим руководством пытается загнать добычу в сетку, и вот — на тебе. Как в плохом кино: в городе облава, вышколенные ребята вооружены до зубов, а зверюга прямиком ломится ко мне в дверь.

Глаза Джея блуждают по моим интимным местам, словно он считает себя в полном праве вторично насладиться желанным зрелищем. Я поражена: как же противно, что в такое нелегкое время он способен думать обо мне только так. Тогда, в Париже, я решила, что сильно увлеклась. Теперь же, в собственной спальне, лицезрея, с какой неприкрытой наглостью он интересуется тем, что скрыто под лабораторным халатом, я понимаю, что нисколечко этого человека не люблю.

— Ты просто расстроилась. И вполне понятно. Я волнуюсь, специально приехал. — Он протягивает руку, а я отстраняюсь.

— Мы просто хорошо провели время. — Я все уже объясняла; теперь решимость порвать с ним еще более окрепла. — Несколько часов. Это просто случайная встреча, Джей. Ошибка.

— Ошибка? — Горечь сквозит в его тоне. Взгляд вспыхивает черной злобой.

— Не пытайся превратить минутное увлечение в лебединую привязанность. У меня к тебе ничего нет, прости. И ради Бога, прекрати. — Внутри закипает возмущение. — Не надо ничего от меня требовать. — Я отхожу от него, жестикулируя здоровой рукой. — Что тебе, в конце концов, от меня нужно?

Джей вскидывает руку и опускает голову, словно загораживаясь от ударов и признавая свою ошибку. Не думаю, что он это искренне.

— Не знаю, что я делаю. Просто веду себя как дурак, — говорит он. — Мне ничего от тебя не надо. Какой же я глупец. Ты меня с ума сводишь, только не злись, пожалуйста. — Бросает на меня напряженный взгляд и открывает дверь. — Я всегда буду рядом, Кей, только позови. Je t'aime[4].

У этого мужчины своеобразный способ прощаться: каждый раз складывается впечатление, что ты его больше не увидишь. В глубинах психики просыпается атавистический страх, и приходится буквально превозмогать потребность броситься ему вслед, звать, просить вернуться, обещать скорую встречу... Закрываю глаза, массирую виски, облокотившись на столбик кровати. Говорю себе: лучше сейчас не торопиться с решениями. Ни к чему спешить.

Марино ждет в коридоре, зажав в уголке рта нераскуренную сигарету. Вглядывается в мое лицо, будто пытаясь понять, что же произошло за дверью, пока мы с Джеем были наедине. Мой взгляд задерживается на пустой прихожей. Сама того не желая, я почти надеюсь, что Джей вернется, и в то же самое время страшусь этого. Капитан принимает из моих рук сумки. Копы при виде меня умолкают, отводят взгляд, словно с головой погрузились в дела: расхаживают по большой комнате, щелкают и бряцают оборудованием, на поясах покашливают рации. Следователь фотографирует кофейный столик, ярко полыхая вспышкой. Еще кто-то снимает место покушения на видеокамеру, эксперт устанавливает источники дополнительного освещения «люма-лайт», люминесцентная подсветка который высвечивает то, что не видно невооруженным глазом: отпечатки пальцев, следы лекарственных средств, жидкую органику. У меня на работе тоже есть такая подсветка; я обычно пользуюсь ею, когда выезжаю на место, или непосредственно в морге. Словами не выразить, что чувствуешь при виде включенной «люмы» в своем собственном доме.

Мебель и стены запачканы темным сажистым порошком для дактилоскопии, яркий персидский ковер отогнули, обнажив старинный французский дуб. Лампу, которая была у меня прикручена к ребру столешницы, сняли, и теперь она бесхозно валяется на полу. От подушек, которые раньше лежали на разборной софе, остались одни лишь вмятины, в воздухе висит слабый запах формалина, жирный и едкий. Из большой комнаты заметно, что происходит в столовой; моему взгляду открылся вид на оклеенный желтой полицейской лентой пакет из темной бумаги, с датой, подписью и маркировкой: «Скарпетта, одежда». В нем лежат мои слаксы, свитер, носки, ботинки, бюстгальтер и трусики — все то, в чем я вчера вечером попала в больницу. И вот этот пакет, улики, фонарики, рабочее полицейское оборудование разложены на моем любимом обеденном столе, будто бы так и нужно. Копы повесили на стулья верхнюю одежду, повсюду отпечатки грязной обуви. Во рту пересохло, от злости руки опускаются.

— Эй, Марино! — рявкнул какой-то тип. — Тебя там Райтер обыскался.

Буфорд Райтер — генеральный прокурор Виргинии. Верчу головой, ищу Джея. Его нигде не видно.

— Пусть займет очередь и ждет. — Марино возвращается к своему привычному жаргону и раскуривает сигарету. Я открываю входную дверь, и в дом врывается ледяной вихрь, жжет щеки, щиплет глаза.

— Ты мой чемоданчик с инструментом захватил? — спрашиваю капитана.

— Уже в грузовичке, — говорит он снисходительным тоном мужа, которого жена послала сгонять за сумочкой.

— А Райтер зачем звонил? — интересуюсь я.

— Извращенцы, все бы им чужое белье поворошить, — бормочет он.

Марино припарковал свою махину на улице перед самым домом, две толстенные шины зажевали глубокие борозды на заснеженно-грязном от ног и колес газоне. Мы с Буфордом Райтером много лет вместе проработали, раскололи не одно преступление, и меня несколько задело, что он не спросил сам, можно ли приехать осмотреть дом. Не удосужился позвонить и хотя бы поинтересоваться моим самочувствием.

— Знаешь, народ так просто и тянет посмотреть твое жилище, — говорит Марино. — Вот и придумывают разные предлоги, чтобы к тебе заглянуть: один то хочет проверить, другой — это.

В туфли просачивается снежная жижа; осторожно выбирая дорогу, иду по дорожке к воротам.

— Ты не представляешь, как часто меня расспрашивают про твою крепость. Можно подумать, ты не патологоанатом, а леди Ди. А Райтеру обязательно надо во все нос сунуть! Этот проходимец всех тут замучил своей любознательностью.

Вдруг прямо перед носом вспыхнула целая череда ярких белых вспышек, и я опять чуть не поскользнулась. Выругалась вслух. Каким-то образом, в обход охраны на воротах, сюда пробрались фотографы. Вот уже трое торопятся ко мне, щелкая камерами, а я все никак не могу забраться в высокий салон мариновского пикапа, ведь действовать-то приходится одной рукой, тут уж не до проворства.

— Эй ты! — заорал мой спутник на ближайшую из нарушительниц частных владений. — Вот поганка! — Марино бросается вперед, чтобы загородить рукой объектив фотоаппарата, как вдруг журналистка тяжело плюхается на скользкий тротуар и неудачно роняет камеру.

— Гад! — орет она. — Урод недоделанный!

— Садись в машину! Быстро! — кричит мне Марино.

— Недоумок!

Сердце бешено заколотилось, готово вырваться из груди.

— Я на тебя в суд подам, ты у меня за это ответишь, придурок!

Опять вспышки, а я зажала дверью пальто, приходится его высвобождать. Марино бросает мои сумки на заднее сиденье, прыгает за руль, двигатель с ревом оживает. Фотограф, с которой у нас произошла стычка, пытается подняться на ноги, и мне приходит в голову, что неплохо бы поинтересоваться — вдруг пострадала?

— Надо посмотреть, как она, цела? — говорю я, выглядывая из бокового окна.

— Какое там! Забудь. — Пикап, вильнув, выходит на улицу и набирает ход.

— И кто это такие? — По жилам струится живой адреналин, перед глазами плывут синие круги.

— Поганцы, вот кто. — Марино хватает рацию. — Девятый, — объявляет он в эфире.

— Девятый, — слышится ответ диспетчера.

— Я не хочу, чтобы меня фотографировали, и мой дом... — повышаю голос. Я до последней клеточки возмущена несправедливостью происходящего.

— Говорит десять пять. Три двадцать, ответьте, попросите, пусть соединится по мобильному. — Марино прижимает к губам микрофон. Три двадцать тут же перезванивает: как большой жук, завибрировал телефон. Полицейский откидывает крышку и сообщает: — СМИ каким-то образом проникли на охраняемую территорию. Фотографы. Думаю, они припарковались где-то в Виндзор-фармс, прошлись пешком и перелезли через забор, там за охранным пунктом открытая травянистая зона. Направь кого-нибудь на предмет незаконной парковки, пусть отбуксируют. А будут еще шляться по частной собственности Скарпетты — арестовать. — Окончил разговор, захлопнул крышку телефона, будто он не Марино, а капитан Джеймс Кирк, который только что отдал приказ атаковать команде звездолета «Энтерпрайз».

Притормаживаем у поста охраны, и навстречу выходит Джо. Джо — престарелый охранник, добродушный и обходительный человек. Единственное «но»: если речь пойдет о ситуации более серьезной, чем набег любопытствующих, я не стану полагаться ни на него, ни на его бравых напарников. Ничего удивительного, что на нашу территорию проник Шандонне, а теперь еще и репортеры. На дряблом морщинистом лице Джо изобразилось беспокойство, когда он увидел меня в незнакомом пикапе.

— Слушай, отец, — неприветливо обращается Марино, высунувшись в окно, — как сюда фотографы проникли?

— Что? — Джо немедленно занял оборонительную позицию, сузил глаза, пристально осматривая вылизанную пустую улицу, залитую желтым светом натриевых фонарей на высоких столбах.

— Они у дома доктора. По меньшей мере трое.

— Здесь они не проходили, — объявляет Джо. Ныряет к себе в будку и хватает телефонную трубку.

Мы отъезжаем.

— А больше тут ничего и не предпримешь, док, — говорит Марино. — Можешь с таким же успехом нырнуть головой в песок, теперь везде твои фотографии будут, и такой погани понапишут...

За окном мелькают очаровательные дома в георгианском стиле, украшенные к празднествам.

— Хреново дело, еще и за страховку накрутят, — вещает капитан прописные истины, которые меня именно сейчас совершенно не интересуют. — Твой милый домик увидят все на солнечной стороне земного шара и точно прознают, где ты живешь. Но самое страшное — другие извращенцы будут плодиться как грибы после дождя, и это меня волнует куда больше. Начнут представлять тебя жертвой и заводиться на этом. Знаешь ведь, кругом полно гнилья: специально выискивают, где будет очередное разбирательство по изнасилованию, и сидят, слушают.

Автомобиль мягко притормаживает на пересечении Кентербери-роуд и Уэст-Кери-стрит, и к нам разворачивается темный седан-малолитражка, заливая салон фарами и замедляя ход. Из окна выглядывает узкое безжизненное лицо Буфорда Райтера. Водители опускают стекла.

— Уезжаете?.. — начинает было Райтер и осекается, к своему изумлению, заметив меня в кабине пикапа. Да, мою физиономию он здесь увидеть не ожидал. — Сочувствую, что у вас такие неприятности. — Престранная фраза адресована мне. Как будто то, что сейчас творится, — неприятность, не более.

— Ага, сваливаем. — Марино посасывает сигарету, вовсе не собираясь приходить мне на выручку. Он уже сказал, что думает про Райтера и его участие. Прокурору необязательно появляться в моем доме, а если действительно приспичило лично на все поглазеть, так достаточно времени было, пока меня в больнице держали.

Райтер потуже кутается в пальто, свет уличных фонарей отражается в стеклах его очков. С кивком он обращается ко мне:

— Будьте осторожнее. Рад, что обошлось, — решил, видно, признать, что у меня действительно так называемые неприятности. — Нам всем нелегко. — Тут его явно посетила какая-то мысль, но высказывать он ее не стал. Что бы там у него на языке ни крутилось, это было не для посторонних ушей. — Мы еще поговорим, — обещает он Марино.

Поднимаются стекла. Мы отъезжаем.

— Дай сигарету, — говорю Марино. — Я так понимаю, что он у меня еще не был...

— А вот как раз таки и был. Часов в десять утра заявился. — Спутник протягивает мне пачку «Лаки страйк» без фильтра и предлагает зажигалку, которая тут же выплевывает столбик огня.

Затылок печет, голова невыносимо тяжелая. Голодной бестией внутри заворочалась злоба. Марино так и сидит с горящей зажигалкой в вытянутой руке, а я решила принципиально воспользоваться прикуривателем.

— Спасибо, что вовремя оповестил. А можно полюбопытствовать, кто еще в мой дом наведывался? И сколько раз? Как долго они там сидели и что брали в руки?

— Слушай, на мне отыгрываться не надо, — предупреждает он.

Знакомая интонация. Марино на пределе, вот-вот сорвется. Мы с ним сейчас как два спутника-зонда, готовых столкнуться, хотя именно этого и не нужно. Еще только войны с Марино недоставало. Легонько касаюсь сигаретой ярко-оранжевых завитков и полной грудью втягиваю в себя дым. Крепкий чистый табак кружит голову. Несколько минут едем в напряженной тишине; ситуация так накалилась — искорки хватит, чтобы взорваться. Наконец решаю заговорить. Голос глухой, воспаленный мозг будто покрыт коростой, как заледенелые улицы, а по ребрам растекается волна тяжелой, гнетущей боли.

— Я понимаю, ты просто делаешь что должен. Ценю, — приходится из себя выдавливать слово за словом. — Хотя по мне, может, и не видно.

— Не объясняй ничего. — Он посасывает сигарету, оба окна приоткрыты, и мы дымим как паровозы. — Я прекрасно понимаю, каково тебе сейчас.

— Очень сомневаюсь. — Обида желчью поднимается по горлу. — Я и сама-то еще не разобралась.

— Знаешь, я соображаю куда лучше, чем тебе кажется, — говорит Марино. — Когда-нибудь сама убедишься. Готовься, жареным еще только запахло, не рассчитывай, что в скором времени все прояснится. Как минимум пару недель тебе маяться. Всегда так. Уж я-то насмотрелся, что бывает с людьми, которых приносят в жертву.

Не хочу больше слышать ни единого слова на эту тему.

— Просто замечательно, что ты туда едешь, — говорит он. — В самый раз, тебе прийти в себя не помешает.

— Я еду к Анне не здоровье поправлять, — вскидываюсь я. — Я у нее поживу, потому что она мой друг.

— Слушай, ты сейчас жертва обстоятельств, и тебе придется с этим как-то разбираться. Без посторонней помощи тут не обойтись. Будь ты хоть сто раз доктором, адвокатом, вождем индейского племени — кем угодно. — Марино разошелся, на драку нарывается. Ему нужен повод; он ищет виноватого, на кого излить гнев. Я уже предвижу, какая буря надвигается. Горячей волной обдало, от злости кожу жжет. — Когда ты жертва, с тобой любой может поступить, как ему заблагорассудится.

Цежу слова. Голос дрожит, точно каждое слово лижут языки пламени.

— Я не жертва. Быть жертвой и когда тебя пытаются сделать жертвой — разные вещи. И я не собираюсь стать закуской для какого-нибудь маньяка. — Голос угасает. — Не получилось у него сделать то, что он хотел, — разумеется, я опять о Шандонне, — а если бы вышло, как он задумал, меня бы сейчас уже не было. Я бы не изменилась, не стала хуже, а просто умерла.

Чувствую, Марино вздрогнул во мраке на своей половине ревущей громадины. Он не понимает, что я имею в виду; наверное, никогда не поймет. Этот человек ведет себя так, будто я дала ему пощечину или пнула между ног.

— Я режу правду-матку, — лупит он в ответ. — Кто-то же должен.

— Правда в том, что я жива.

— Ага, чудом.

— Ну естественно, чего еще от тебя ожидать, — успокаиваясь, говорю я с прохладцей. — Все вполне предсказуемо: виновата всегда жертва, а не хищник. Ей больше достается. — Дрожу в темноте. — Да катись ты, Марино...

— У меня до сих пор в голове не укладывается, что ты ему открыла! — От беспомощности он переходит на крик.

— А вы где были, а? — Я снова напоминаю полицейскому о неприятном факте. — Мог бы кто-нибудь для разнообразия и присматривать за моей собственностью. Вы же опасались, что он попытается меня достать.

— Ты помнишь, я тебе звонил? — Марино нападает с другого фланга. — Что ты мне ответила, а? Все, мол, в порядке. Я же попросил тебя сидеть и не высовываться. Мы напали на след, знали, что он где-то прячется, выжидает, а может, снова ищет, кого бы закусать до смерти. И что ты вытворяешь, доктор из правоохранительных органов? Кто-то стучится, а ты и рада! Побежала открывать. И это в полночь!

— Я думала, что пришел полицейский. Он назвался полицейским.

— Но почему? — снова возопил Марино, колошматя кулаками руль, точно неуправляемый ребенок. — Ну? Что молчишь? Отвечай!

Мы уже несколько дней знали, что убийца — моральный и физический урод Шандонне. Было известно, что он француз и что его семейка, авторитетная в преступных кругах, проживает в Париже. А тот человек, за дверью, говорил совершенно чисто, безо всякого намека на акцент.

(«Полиция». — «Я полицейских не вызывала», — отвечаю через дверь. «К нам поступил звонок, мэм, на вашей территории замечено подозрительное лицо. У вас все в порядке?»

У него не было акцента. Мне и в голову прийти не могло, что он способен говорить без акцента. Я и не помышляла об этом. К тому же полицейские действительно только что заходили, когда сработала сигнализация. Ничего странного в том, что они решили вернуться и перепроверить, не было. А я жестоко заблуждалась: думала, вот как хорошо меня охраняют. Все случилось очень быстро. Я открыла дверь, свет на крыльце не горел, и среди стылой полуночной темноты в нос ударил грязный запах мокрого животного.)

— Алло. Есть тут кто? — вопит Марино, больно ткнув меня в плечо.

— Руки! — резко пришла в себя. Вздрогнув, беззвучно хватанув ртом воздух, отпрянула от него, а автомобиль пошел юзом. Салон наполнила тяжелая тишина, как будто я погрузилась на сотню футов под воду. Я словно нырнула в небытие, и перед глазами стали всплывать ужасные картины, одна за другой. На сигарете нагорел такой длинный столбик пепла, что я даже не успела донести его до пепельницы. Отряхиваю колени. — Можешь свернуть к торговому центру, если хочешь, — говорю Марино. — Так быстрее.

Глава 2

У Анны солидный дом в стиле греческого Возрождения. Подсвеченная снизу громадина на берегу реки Джеймс будто упирается в небо. Особняк, как называют ее жилище соседи, украшен коринфскими колоннами и представляет собой местный пример архитектурной политики Томаса Джефферсона и Джорджа Вашингтона: новая архитектура страны должна провозглашать собой величие Древнего мира. Анна — сама представительница Древнего мира, истинная немка. Кажется, она действительно родом из Германии. Хотя если подумать, то я не помню, чтобы подруга когда-нибудь упоминала о своей родине.

На деревьях перемигиваются белые праздничные лампочки, в многочисленных окнах теплым светом горят свечи. Сразу вспоминается Рождество в Майами в конце пятидесятых, когда я еще была ребенком. В тех редких случаях ремиссии, когда лейкемия отца отступала, он с радостью катал нас по Корал-Гейблз, и мы, разинув рты, глазели на дома, которые он называл виллами — будто бы сама возможность показать нам такие места делала его причастным к красивой жизни. Помню, мы пытались представить людей, которые живут в особняках, ездят на «бентли» и каждый день на воздухе жарят креветки. Такие люди не могут быть бедными или больными; их не считают отребьем те, кто не любит итальянцев, или католиков, или иммигрантов по фамилии Скарпетта.

О происхождении столь необычной фамилии мне известно немногое. Скарпетты жили в этой стране на протяжении двух поколений — во всяком случае, так утверждает моя мать, хотя я лично не знаю других Скарпеттов. Никогда их не видела. Мне рассказывали, что наши предки обитали в самой Вероне: держали скот, работали на железной дороге. Наверняка мне известно только то, что у меня есть сестра, Дороти. Предположительно, ее скоропалительный и скоротечный брак с неким бразильцем, годящимся ей в отцы, привел к появлению на свет Люси. Предположительно потому, что когда речь заходит о Дороти, пожалуй, только анализ ДНК может убедительно показать, кто был с ней в постели на момент зачатия моей племянницы. Четвертым мужем сестрицы был некий Фаринелли, тогда же Люси сменила фамилию в последний раз. Если не считать матери, то, насколько мне известно, я — последняя Скарпетта в нашем роду.

Марино тормозит перед устрашающего вида железной решеткой, высовывает из окна ручищу и жмет на кнопку вызова внутренней связи. Жужжит электронный звонок, что-то громко щелкает, и медленно, подобно крыльям ворона, раскрываются черные ворота. Не знаю, почему Анна бросила родину и переехала в Виргинию, так и не выйдя замуж. Я никогда не спрашивала, отчего она осела здесь, в скромном южном городке, когда могла заняться психиатрической практикой где угодно.

С чего вдруг меня заинтересовали подробности ее личной жизни — непонятно. Мысли скачут, упорно отклоняясь от заданного курса. Осторожно выбираюсь из мариновского крупноразмерного пикапа и ступаю на гранитные плитки. У меня будто программное обеспечение в мозгу зашкалило: сами собой открываются и закрываются файлы, мигают системные предупреждения. Я точно не знаю, сколько Анне лет — семьдесят с гаком явно будет. Лично мне она никогда не рассказывала, где училась и что закончила — институт или медицинское училище. Мы много лет обсуждаем самые разнообразные вещи и делимся информацией, однако редко когда касаемся ахиллесовых пят и подробностей.

Почему-то теперь мне особенно неприятно, что я так мало знаю о своей близкой подруге. Превозмогая внезапно нахлынувший стыд, поднимаюсь по чисто выметенному крыльцу, ступенька за ступенькой, придерживаясь здоровой рукой за холодные железные перила. Хозяйка открывает входную дверь, и ее проницательное лицо смягчается.

— Кей, я так рада тебя видеть, — говорит она, приветствуя меня по своему обыкновению.

— Как житье-бытье, доктор Зеннер? Шевелимся помаленьку? — возвещает Марино. Его переполняют раздутая обходительность и радость жизни. Из кожи вон лезет, чтобы изобразить, как он популярен в обществе и как мало я для него значу. — М-м-м, чудесные ароматы!.. Вкусненькое для меня состряпали?

— Только не сегодня, капитан. — Анне сейчас не до Марино с его глупой бравадой. Она целует меня в щечки и, стараясь не потревожить больную руку, осторожно обнимает, хотя в касании ее пальцев чувствуются душа и сердечная теплота. Марино опускает сумки на роскошный шелковый ковер в фойе, который залит хрустальным светом будто составленной из крошечных кристалликов льда люстры.

— Могу налить с собой супа, — обращается Анна к Марино. — Тут всем хватит. Очень полезно для здоровья. Ни капли жира.

— Нет уж, обезжиренная еда не стыкуется с моим вероисповеданием. Отчаливаю. — Он старательно избегает моего взгляда.

— А где же Люси? — Анна помогает мне снять пальто, и я судорожно пытаюсь стянуть с гипса рукав и тут, к своему стыду, обнаруживаю, что забыла перед выходом снять рабочий халат.

— Я смотрю, никаких автографов, — говорит Анна. Да уж, никто не подписался и не подпишется на моем гипсе. У хозяйки дома своеобразное, суховатое чувство юмора. Она может отпустить остроту без тени улыбки на лице, и если слушаешь ее не слишком внимательно или просто не восприимчив к тонкому юмору, даже не заметишь, что было смешно.

— У нас уровень не тот. Люси теперь только в «Джефферсоне» гостит, — саркастично замечает Марино.

Анна заходит в гардеробную, вешает пальто. Моя нервозность быстро сходит на нет, вот только тоска костлявой рукой сжала сердце и в груди тесно. Марино все делает вид, будто не замечает моего присутствия.

— Пусть даже не сомневается, я рада ее видеть. Люси здесь долгожданная гостья, двери моего дома всегда для нее открыты, — говорит мне Анна. За несколько десятков лет, что она живет в Америке, ее жесткий немецкий акцент так и не смягчился. Она по-прежнему произносит тяжелые штампованные фразы так, будто мозгу приходится преодолевать массу поворотов, прежде чем мысль дойдет до языка. Сокращения Анна использует редко, и мне всегда казалось, что она в душе предпочитает немецкий, а по-нашему изъясняется лишь в силу необходимости.

Через открытую дверь видна удаляющаяся спина Марино.

— Анна, а почему ты сюда переехала? — ни с того ни с сего переключаюсь на эту тему.

— Куда именно? Почему я живу в этом доме? — Она внимательно меня изучает.

— В Ричмонд.

— Тут все просто: по любви. — Это прозвучало безо всякой интонации, непонятно, что подруга чувствует.

Ночь входит в свои права, и за окном холодеет. Большие ботинки капитана хрустят по снежному насту.

— А что за любовь такая? — любопытствую я.

— К человеку, который оказался напрасной тратой времени.

Марино стучит по порожку, отряхивая снег. Забирается в подрагивающий пикап, который ревет как внутренности огромного корабля, изрыгая выхлоп. Ведь спиной чувствует мой взгляд — и все равно изображает, будто остается в неведении и его это нисколечко не волнует. Захлопнул дверь и приводит своего бегемота в движение. Огромные шины плюются снегом: машина отъезжает. Анна закрывает входную дверь, а я стою в проходе и молча смотрю перед собой, потерявшись в водовороте мыслей и чувств.

— Давай-ка устраиваться, — предлагает она, касаясь моей руки.

Прихожу в себя.

— Разозлился как черт.

— Хорошо, что не наоборот, а то как бы не заболел. Для него злиться и грубить — нормальное состояние.

— Сердится на меня из-за покушения. — Я безмерно устала. — Почему-то у всех я виновата.

— Ты просто вымоталась. — Она останавливается в прихожей, слушая, что я отвечу.

— Я теперь должна перед всеми извиняться за то, что кому-то вздумалось на меня напасть? — Возмущение перекипает через край. — Я что, напрашивалась? Что-то не так сделала? Ну да, открыла ему. Никто не совершенен, но ведь обошлось же? Все живы-здоровы, так в чем проблема-то? Зачем на меня всех собак вешать?

— Да никто на тебя собак и не вешает, — отвечает Анна.

— Чем я виновата?

— А ты считаешь себя виноватой? — Внимательно изучает меня; выражение на ее лице правильнее всего охарактеризовать словом «рентген». Она будто просвечивает меня насквозь, до самых косточек.

— Нет, конечно, — отвечаю. — Я тут вообще ни при чем.

Анна закрывает дверь на засов, включает сигнализацию и ведет меня на кухню. Пытаюсь вспомнить, когда я ела последний раз и какой теперь день недели. Наконец доходит: суббота. Я ведь уже несколько раз об этом спрашивала. С тех пор как я чуть не погибла, прошло двадцать часов.

Стол накрыт на двоих, на плите дымится большая кастрюля с супом. Чувствую запах печеного хлеба. Неожиданно накатывает тошнота, и в то же время просыпается волчий аппетит. Впрочем, несмотря на все это, рассудок регистрирует одну деталь: если Анна ждала и Люси, почему приборов только два?

— Когда Люси возвращается в Майами? — Анна словно мысли мои прочла. Поднимает крышку и помешивает суп длинной деревянной ложкой. — Что тебе налить? Виски будешь?

— Да, обязательно.

Вытаскивает пробку из бутылки виски и разливает ее драгоценное розовое содержимое по граненым хрустальным стопочкам, заполненным кусочками льда.

— Не знаю, когда Люси ждут. Понятия не имею, честно. — Я начинаю рассказывать то, чего Анна, возможно, не знает: — У АТФ в Майами одна операция прогорела, плохо дело вышло. Завязалась перестрелка. Люси...

— Да-да, Кей, я помню. — Анна протягивает мне выпивку. Временами, даже когда она совершенно спокойна, ее голос выражает нетерпение. — Об этом трубили в «Новостях». И я тебе звонила, помнишь? Мы разговаривали про Люси.

— Ах, ну да, — пробормотала я.

Анна усаживается на стул прямо передо мной, кладет локти на стол и, склонившись вперед, внимательно слушает. На удивление подтянутая женщина, высокая и крепкая, этакая Лени Рифеншталь, которую не страшат годы. Синий спортивный костюм подчеркивает потрясающие васильковые глаза, серебристые волосы зачесаны назад в аккуратный конский хвост, затянутый черной вельветовой лентой. Наверняка не скажу, делала ли она подтяжку лица и вообще прибегала ли к помощи пластической хирургии, хотя подозреваю, что современная медицина имеет некоторое отношение к ее внешности. Анна легко сойдет за пятидесятилетнюю женщину.

— Я так понимаю, Люси приехала к тебе погостить, пока ведется расследование по тому делу, — рассуждает она. — Представляю, какая у них там волокита.

Облава прошла хуже не бывает. Люси убила двух членов международной группы, занимавшейся контрабандой оружия, которая, как мы теперь уверены, связана с криминальным семейством Шандонне. А также она непредумышленно ранила Джо, руководительницу отдела по контролю за оборотом наркотиков. И ее любовницу. Так что «волокита» — еще мягко сказано.

— Ты вряд ли в курсе того, что случилось с Джо, — рассказываю, — ее партнером по ХИДТА.

— Просвяти-ка, что это.

— Зона интенсивного оборота наркотиков. Группа, составленная из нескольких правоохранительных структур, которые занимаются расследованием особо тяжких преступлений. АТФ, ДЕА[5], ФБР, — объясняю ей. — В ту провальную операцию, две недели назад, Джо прострелили ногу. Позже выяснилось, что пуля была выпущена из пистолета Люси.

Анна слушает, потягивая виски.

— Люси нечаянно подранила Джо, и, разумеется, это отразилось на личных отношениях, — продолжаю я. — А они и без того были очень напряженными. Сказать по правде, что там у них, я теперь не знаю. Но Люси здесь. И думаю, до конца праздников пробудет в городе.

— А я ни сном ни духом, что они с Джанет расстались, — замечает Анна.

— И довольно давно.

— Как жаль. — Она искренне расстроена. — Мне очень нравилась Джанет.

Опускаю взгляд, смотрю в суп. Мы о Джанет уже давно не разговаривали. Это тема закрытая. Мне Джанет сильно не хватает, я до сих пор считаю, что она очень по-взрослому влияла на мою племянницу. И если уж быть до конца откровенной, я Джо недолюбливаю. Не знаю отчего — скорее всего просто потому, что она не Джанет.

— А Джо сейчас где? В Ричмонде? — Анна жаждет подробностей.

— Знаешь, вот что забавно. Она — девчушка из наших мест, хотя с Люси и познакомилась довольно далеко отсюда. Встретились в Майами по работе. Думаю, Джо поживет у родителей, в Ричмонде, пока не поправится. Не спрашивай меня, как там все обстоит. Родители у нее христиане-фундаменталисты и не слишком одобряют образ жизни дочурки.

— Да, Люси умеет находить на свою голову неприятности, — совершенно справедливо замечает Анна. — Пальба сплошь и рядом. У нее прямо рок какой-то — стрелять в людей. Спасибо хоть опять грех на душу не взяла.

Тяжесть в груди не отпускает. Кажется, кровь течет по жилам жидким металлом.

— Что у Люси за пристрастие такое — убивать? — докапывается подруга. — Свежий инцидент — довольно серьезный повод для беспокойства. Если, конечно, верить всему, что вещают с голубого экрана.

— Я телевизор вообще не включала. Не знаю, что там они заливают. — Потягиваю выпивку и снова думаю о сигаретах. Сколько раз в своей жизни пыталась бросить...

— Она же его чуть не убила, того француза, Жан-Батиста Шандонне. Девочка даже оружие на него навела, просто ты ее остановила. — Анна точно сверлит меня глазами, прощупывая секреты. — Рассказывай.

Описываю ей подробно, что тогда произошло. Люси заехала в Виргинский мединститут, чтобы забрать из тамошней больницы Джо. После полуночи они решили заскочить ко мне. Подъезжают к дому и видят во дворе нас с Шандонне. Сейчас припоминаю, Люси показалась тогда совсем неузнаваемой. Передо мной стоял чужой, жестокий человек: лицо искажено злобой, она держит убийцу на прицеле, палец на курке, и я молю ее не стрелять. Племянница вопит, проклинает гаденыша, а я все пытаюсь до нее докричаться: «Нет, Люси, не надо, не стреляй!» У Шандонне боль страшная — не выразить словами; он ослеп, катался, втирал снег в обожженные глаза, выл, молил о помощи...

Тут Анна прерывает мой рассказ:

— Он говорил по-французски?

Я даже растерялась — неожиданный вопрос. Пытаюсь припомнить.

— По-моему, да.

— Значит, ты знаешь французский язык.

Я снова помедлила, задумалась.

— Ну, в старших классах у нас были уроки. Я поняла, что он просит помочь. До меня доходил смысл.

— Ты пробовала что-нибудь для него сделать?

— Я спасала его жизнь, пытаясь помешать Люси осуществить задуманное.

— Но делала это не ради него, а ради племянницы. На самом-то деле ты не собиралась спасать его жизнь, ты просто пеклась о Люси.

Мысли перемешались, сбились в кучу, вычеркивая друг друга. Не отвечаю.

— Она собиралась убить, — продолжает Анна. — Ее намерения были ясны как на ладони.

Киваю, отведя взгляд, прокручиваю в уме пережитое. «Люси! Люси!» Я несколько раз окликнула ее, чтобы развеять убийственный раж, в который та вошла. «Люси!» Я ползла по снегу, стараясь подобраться к ней поближе. «Опусти пистолет. Люси, ты же не хочешь этого делать. Пожалуйста, опусти пистолет». Шандонне катался и корчился в снегу, издавая кошмарные завывания раненого животного, а Люси стояла перед ним в боевой стойке, сжимая в трясущихся руках нацеленный ему в голову пистолет. И тут вокруг нас стали собираться копы. Агенты АТФ и полицейские в темных полевых комбинезонах, с винтовками и пистолетами в руках, наводнили мой дворик. Никто из них не знал, что делать, а я все умоляла племянницу остановиться и не доводить дело до хладнокровного убийства. «Достаточно с нас смертей», — уговаривала я ее, подобравшись на несколько дюймов; левая рука была сломана и совершенно бесполезна. «Не делай этого, Люси, не надо, пожалуйста. Ты хорошая».

— А ты точно уверена, что Люси намеревалась его убить? Даже не ради самообороны? — снова спрашивает Анна.

— Да, — отвечаю. — Уверена.

— Значит, есть повод предполагать, что и тех людей в Майами не было необходимости убивать?

— Там совсем другой случай, Анна, — отвечаю я. — Не мне ее винить за то, как она отреагировала, увидев Шандонне перед моим домом: мы с ним лежим в снегу, меньше чем в десяти футах друг от друга. Она же прекрасно знала о том, что здесь случилось, какая участь постигла Ким Льонг и Диану Брэй. Ясно было, зачем он притащился к моему дому. Что бы ты чувствовала на месте Люси?

— Понятия не имею.

— Вот именно. Думаю, такое никто себе представить не в силах, пока это фактически не произойдет. Знаю только, что если бы я подъехала к дому и увидела во дворе Люси, которую он пытался бы убить, то... — Умолкаю, анализирую — мысль еще сырая.

— Ты бы его убила. — Анна предполагает, как я могла бы поступить.

— Не исключено.

— Даже если бы он не представлял опасности? Ослепший и беспомощный, испытывающий страшные муки...

— Знаешь, со стороны не всегда легко понять, насколько человек беспомощен. Я тогда лежала в снегу, в темноте, напуганная до смерти, со сломанной рукой...

— Да. Но только ты прекрасно соображала, когда уговаривала Люси. — Моя собеседница встает и снимает черпак с подвешенной над головой металлической стойки для кастрюль и сковородок. До краев наливает в большие глиняные миски дымящегося ароматного супа. Ставит их на стол, предоставив мне время на обдумывание последней фразы.

— Тебе никогда не приходило в голову, что твоя жизнь похожа на очень сложный отчет о вскрытии? — вдруг заявляет Анна. — «В связи с тем-то, вопреки тому-то, в результате того-то». — Она взмахивает руками, точно дирижирует своим собственным оркестром акцентов и ударений. — И то, что происходит с тобой сейчас, вызвано такими-то обстоятельствами, вытекающими из таких-то событий, а первопричина одна: пережитая когда-то потеря. Смерть отца.

Экстренно роюсь в памяти, припоминая, что же я успела рассказать подруге из своего прошлого.

— Ты стала такой потому, что когда-то, в очень нежном возрасте, смерть преподала тебе урок, — продолжает она. — Долгая и медленная кончина отца поглотила большую часть твоего детства.

У нас овощной суп с курицей, чувствуется лавровый лист и херес. Кажется, я не смогу съесть ни ложки. Анна надевает специальные рукавицы и вытаскивает из печки противень с дрожжевыми пышечками. Подает горячий хлеб на пирожковых тарелках, с маслом и медом.

— Такое чувство, что тебе кармически предназначено возвращаться к смерти снова и снова, — анализирует она. — Смертное ложе отца, место первоначальной потери. Будто каким-то образом ты способна все исправить, повернуть вспять. Только вот ты вместо этого повторяешь ту же ошибку. Я сталкиваюсь с этим каждый день. Древнейшая проблема человечества.

— Дело не в моем отце. — Я беру ложку. — Ни при чем тут мое детство, и, сказать по правде, меня сейчас меньше всего волнуют события столь отдаленного прошлого.

— В том-то и беда. Ты научилась не чувствовать. — Хозяйка дома выдвигает стул и усаживается. — Потому что это причиняет слишком много боли. — Такой горячий суп есть невозможно, Анна сидит и задумчиво помешивает его тяжелой серебряной ложкой с гравировкой. — В детстве над тобой постоянно нависала боязнь неизбежного, в доме витало ожидание горя. Тебя это тяготило, и ты закрылась.

— Временами приходится так поступать.

— От этого только вред. — Она качает головой.

— А иначе не выжить, — не соглашаюсь я.

— Ты прячешься в песок, закрываешь глаза на проблему. Человек, отрицающий прошлое, обречен повторять его снова и снова. И ты тому живое доказательство. После той, первой утраты ты переживаешь одну потерю за другой. По иронии судьбы ты даже выбрала связанную со смертью профессию; доктор, который говорит с мертвыми, прислуживает у смертного одра. Развод с Тони. Смерть Майка. В прошлом году убили Бентона. Теперь Люси попала в перестрелку, и ты ее чуть не потеряла. И вот, наконец, ты сама. В твой дом пришел этот ужасный человек, и мы едва тебя не лишились. Потери, сплошные потери.

Гибель Бентона до сих пор причиняет мне невыносимые мучения. Боюсь, эта рана так никогда и не заживет до конца и постоянно придется избегать эха пустых комнат в доме моей души и отчаяния в сердце. Я в который раз негодую, вспоминая, как полицейские не задумываясь трогали вещи, принадлежавшие Бентону, топали грязными башмаками по тончайшему коврику в столовой, который возлюбленный подарил мне как-то на Рождество. Им невдомек. Им безразлично.

— В таких случаях, — поясняет Анна, — если болезнь не остановить, она набирает обороты и затягивает тебя, будто в черную дыру.

Я отвечаю, что моя жизнь — вовсе не черная дыра. Спорить, что у меня не тот случай, даже не пытаюсь. Не знаю, какой надо страдать непрошибаемой тупостью, чтобы этого не заметить. Впрочем, в одном я непоколебима.

— Меня злит, что ты думаешь, будто я сама его к себе зазвала, — говорю подруге, имея в виду Шандонне (вряд ли когда-нибудь смогу назвать этого человека по имени). — Будто я каким-то образом сама напросилась, чтобы ко мне прокрался убийца. Если я, конечно, правильно тебя поняла.

— Вот и меня то же самое интересует. — Намазывает булку маслом. — Я именно об этом тебя и спрашиваю, Кей, — угрюмо повторяет она.

— Ради всего святого, Анна, как ты можешь думать, будто я намеренно навлекала на себя собственную смерть?

— Просто не ты первая, не ты последняя. Все делается неосознанно.

— Осознанно — неосознанно... я не того поля ягода, — заявляю с полной уверенностью.

— Достаточно только подумать, и механизм запущен. Ты. Потом Люси. Она чуть не превратилась в то, против чего сама же борется. Осторожнее выбирай врага, ибо мы превращаемся во врагов своих. — Анна походя цитирует Ницше.

— Я не хотела, чтобы ко мне пришел убийца, — решительно повторяю я. Я по-прежнему избегаю произносить имя вслух, дабы не облекать его владельца некой властью надо мной. Не хочу признавать его существование.

— Откуда он знает твой адрес? — продолжает расспросы Анна.

— Мой дом то и дело показывают по телевизору, к сожалению, — предполагаю я. — Не знаю, где он его раздобыл.

— Да? Пошел в библиотеку и прочел твой адрес. Это безобразное создание, столь сильно изуродованное природой, что редко выползает на свет среди бела дня. Эта врожденная аномалия с собачьей мордой, у которой свободного места на теле не найдешь — все волосами поросло, длинным зародышевым пушком безо всякого пигмента. Он наведался в публичную библиотеку? — Анна умолкает, чтобы я прочувствовала всю абсурдность сказанного.

— Не знаю, как он выяснил, — повторяю я. — Маньяк прятался где-то неподалеку. — Я все больше расстраиваюсь. — Не переноси вину на меня. Почему я для всех крайняя?

— Мы творцы своей судьбы. Мы же и ее разрушители. Все просто, Кей.

— Невероятно, что ты вообще допускаешь, будто я могла желать его визита. Уж я-то... — Перед глазами вспыхнул образ Ким Льонг. Помню, как под моими пальцами в латексных перчатках хрустели размозженные кости ее лица. Помню одуряющий приторный запах спекшейся крови в душной застойной подсобке, куда Шандонне оттащил умирающую, чтобы удовлетворить свою безумную похоть, кусая, избивая и пачкаясь кровью. — И те несчастные тоже не навлекали на себя подобной участи.

— С теми женщинами я не была знакома, — говорит Анна. — И не мне судить об их поступках и промахах.

Вот я вижу Диану Брэй, ее поруганную горделивую красоту, жестоко выставленную на всеобщее обозрение на голом матрасе в ее собственной спальне. К тому времени, когда убийца с ней закончил, она стала практически неузнаваема. Складывается впечатление, что он питал к ней более жгучую ненависть, чем к Ким Льонг. Куда более жгучую, чем к тем женщинам, которых, как мы полагаем, он убил в Париже до отбытия в Ричмонд. Вероятно, Шандонне почувствовал в Брэй нечто близкое, и его ненависть к себе достигла апогея. Диана Брэй была существом хитрым и хладнокровным. Жестокая женщина с легкостью пользовалась своим положением в собственных интересах, власть была для нее как воздух.

— И у тебя имелись веские основания ее ненавидеть. — Таков был ответ Анны.

Заявление подруги прервало мои мысленные рассуждения. Я задумалась, не решаясь ответить сразу. Говорила ли я когда-нибудь, что кого-то ненавижу или, хуже того, повинна в таком грехе? Ненавидеть себе подобного — грех. Так нельзя. Ненависть — преступление духа, ведущее к преступлению плоти. Ненависть — то, что приводит многих моих «клиентов» на стол для аутопсии.

Заверяю Анну, что я не испытывала к Диане Брэй ненависти, несмотря на то что она готова была жизнь положить, лишь бы меня растоптать и уничтожить. Несмотря на то что она чуть не добилась моего увольнения. Брэй страдала патологической завистью и амбициозностью. Но нет, я не испытывала к ней ненависти. Диана Брэй была нехорошим человеком, злодейкой, однако даже она не заслужила такой жестокой расправы. И разумеется, сама Диана на такое не напрашивалась.

— Ты правда так считаешь? — Анна все готова оспорить. — А тебе не кажется, что в некотором смысле Шандонне поступил с ней так же, как она поступала с тобой? Ведь Брэй действовала как одержимая. Влезала в твою жизнь, когда ты была наиболее уязвима. Нападала, унижала, рвала в клочья — она подавляла тебя, испытывая от этого огромное возбуждение, возможно, даже сексуальное. Ты сама все время твердишь: люди умирают так, как живут.

— Очень многие.

— А она?

— Как ты выразилась? В некотором смысле? Наверное.

— А ты, Кей? Ты ведь тоже чуть не умерла так же, как и жила?

— Я не умерла, Анна.

— Почти умерла, — повторяет она. — Ты сдалась еще до того, как он постучался в дверь. Ты почти попрощалась с жизнью, когда умер Бентон.

К глазам подступили слезы.

— А что с тобой было бы, будь сейчас Диана Брэй жива, как думаешь? — вдруг спрашивает собеседница.

Брэй возглавляла полицейское управление Ричмонда, дурача всех, кто занимал важные посты. В очень короткий срок ее имя стало греметь по всей Виргинии, и именно этот нарциссизм, неутолимая жажда власти и признания, судя по всему, сыграли с ней злую шутку. Шандонне положил на нее глаз. Наверное, сначала он ее выследил. «Интересно, выслеживал ли он меня?» Что-то мне подсказывает, что на оба вопроса ответ утвердительный.

— Думаешь, ты до сих пор возглавляла бы отдел судмедэкспертизы, будь Диана Брэй жива? — Анна смотрит на меня в упор.

— Я бы не допустила ее победы. — Пробую суп, и желудок начинает крутить. — Пусть она была сущим дьяволом, я бы ей не позволила себя растоптать. Моя жизнь принадлежит мне. Только я по своему усмотрению могу лепить ее или ломать.

— Ты, видимо, рада, что этой страшной женщины больше нет, — предполагает Анна.

— Без нее мир только стал чище. — Отодвигаю от себя клеенчатую подставку под блюдо. — Это правда. Без таких, как она, будет только лучше.

— И без таких, как Шандонне?

Киваю.

— Так, может быть, тебе жаль, что Люси его не убила? — тихо предполагает собеседница; Анна умеет доискиваться до правды, не напирая и не вставая ни на чью сторону. — Ты бы, как это говорят, потянула за ручку выключателя?

— Нет, — качаю головой. — Я ни для кого не хочу быть палачом. Знаешь, что-то я уже расхотела есть. Прости, что из-за меня одни проблемы. Мне только захворать не хватало...

— Пожалуй, на сегодня разговоров достаточно. — Анна вдруг перевоплотилась в заботливую родительницу, которая отправляет дочку в постель. — Завтра воскресенье, посидим дома, отдохнем в тишине. Поворошу календарь, отменю встречи на понедельник. А потом, если потребуется, на вторник, среду и остаток недели.

Попыток воспротивиться Анна не принимает.

— Чем хорош преклонный возраст — можно делать все, что только не придет в голову, — добавляет она. — Я всегда готова выехать к тяжелому пациенту. Но в остальном с меня взятки гладки. А сейчас мой самый тяжелый пациент, Кей, — это ты.

— Никакой я не тяжелый пациент.

Встаю из-за стола.

Анна берет часть сумок и сопровождает меня по длинному коридору, ведущему в западное крыло ее величественного дома. В комнате для гостей, где мне предстоит жить неопределенное время, стоит большая тисовая кровать, бледно-золотая, из би-дермайеровской коллекции, как и многие предметы обстановки в этом доме. Декор выполнен в сдержанном стиле, прямые незамысловатые линии. А вот пышные облака пуховых одеял и подушек, тяжелая драпировка, ниспадающая шелковыми водопадами шампанского на пол, наводят на мысль об истинной природе хозяйки. Смысл всей жизни Анны в том, чтобы окружать других комфортом и удобством, заживлять раны, изгонять боль и чтить истинную красоту.

— Тебе еще что-нибудь понадобится? — Она развешивает мою одежду.

Я помогаю разбирать сумки, раскладываю вещи в ящички комода, и вдруг меня снова как дрожью пробивает.

— Тебе дать что-нибудь для сна? — Она выставляет в ряд мою обувь на нижней полке платяного шкафа.

Очень соблазнительно было бы сейчас принять ативан или какое-нибудь другое успокоительное, но я отказываюсь.

— Всегда боялась пристраститься, — неопределенно отвечаю я. — А то войдет в привычку, как с сигаретами. Я человек ненадежный.

Анна глядит на меня.

— Кей, тебе сейчас обязательно надо заснуть. Лучшего средства от депрессии пока не изобрели.

Не вполне ее слышу, однако смысл понятен. У меня действительно депрессия. И скорее всего она будет только усиливаться со временем, а недостаток сна при таких делах — вещь серьезная. Сон — мое слабое место, и когда недужится, меня сковывает, как артритом. Поэтому с тех пор, как я стала врачом, я стараюсь не пользоваться медицинским загашником, дабы не впасть в пагубную зависимость. У любого врача в аптечке всегда найдутся наркотические средства ограниченного доступа. А я держалась от них подальше.

Анна уходит. Я сижу на кровати с включенным светом, уткнувшись неподвижным взглядом в темноту, почти в полной уверенности, что, когда настанет утро, я проснусь и пойму: это был страшный сон, кошмар, выбравшийся из темных глубин подсознания. Мой разум пытается осветить внутреннее содержимое, как фонарик, так и не вскрыв ничего важного. Я не в силах осознать то, что меня пытались изуродовать и убить и как теперь свершившийся факт отразится на дальнейшем моем существовании. Не чувствую, не понимаю. Боже, помоги. Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Теперь буду засыпать. Порой мать вместе со мной молилась, но я всегда думала, что ее мольбы предназначены скорее отцу, который лежал и болел в другой комнате. Временами, когда мать уходила и я оставалась одна, я вставляла в молитву местоимения мужского рода и засыпала в слезах. «Если он умрет, так и не проснувшись, возьми его к себе, Господи».

Глава 3

На следующее утро просыпаюсь от каких-то голосов, с тревожным чувством, что всю ночь трезвонил телефон. Не знаю, может, мне это и приснилось. Один страшный миг я не могу понять, где нахожусь, и вдруг — доходит. От этого словно накатывает тошнотворная волна. Приподнимаюсь на подушках и на миг остаюсь неподвижной. Сквозь задернутые шторы холодно проглядывает солнце, день опять обещает быть серым.

Кое-как влезаю в толстый махровый халат, висевший на двери ванной, натягиваю носки и отваживаюсь наконец выйти посмотреть, кто там еще в доме. Надеюсь, нежданный визитер — Люси.

И верно. Они с Анной сидят на кухне. За широкими окнами, выходящими на задний двор и тягучую оловянную реку, сверкают снежинки. На фоне блеклого дня видны голые силуэты деревьев, покачивающиеся на ветру, а из трубы соседнего дома клубится белый дровяной дым. На Люси выцветший тренировочный костюм, оставшийся еще с тех времен, когда она изучала компьютеры и роботостроение в Эм-ай-ти[6]. Она взлохматила с гелем коротко остриженные золотисто-каштановые волосы и на удивление подавлена: остекленевшие глаза налиты кровью, что наводит на мысль о бурной ночи.

— Только что приехала? — обнимаю племяшку.

— Вообще-то еще вчера вечером, — отвечает та, крепко в меня вцепившись. — Не могла устоять перед искушением. Решила заскочить и надраться вдрызг. Жаль, на тебя рассчитывать не пришлось. Я сама виновата, не надо было тянуть.

— Эх, да как же так. — Настроение опускается. — Что же ты меня не разбудила?

— Ну уж нет. Рука не болит?

— Терпимо, — слукавила я. — Так ты из «Джефферсона» уехала, что ли?

— Не-а, пока номер за мной. — У Люси по лицу невозможно прочитать, что она думает. Племянница опускается на пол, стягивает с себя трико, под которыми яркие беговые велосипедки.

— Знаешь, твоя племяшка — настоящий змий-искуситель, — говорит Анна. — Она прихватила прелестную бутылочку «Вдовы Клико», и мы засиделись. А в город я ее уже не отпустила, за рулем как-никак.

Кольнуло обидой, а то и ревностью.

— Шампанское, значит, распивали? Есть повод что-то отметить? — спрашиваю я.

Вместо ответа Анна лениво пожимает плечами. У нее все мысли о другом. Чувствую, у подруги на сердце какой-то камень и выкладывать, в чем дело, она не торопится. Как видно, телефон ночью действительно звонил.

Люси расстегивает куртку, под которой виднеется следующий слой бирюзово-черного нейлона. Костюм, облегающий ее складное спортивное тело, сидит плотно и гладко, как краска.

— Ага. Было что отпраздновать, — отвечает Люси с привкусом досады в голосе. — Отправили меня в административный отпуск.

Неужели я не ослышалась? Административный отпуск — примерно то же самое, что временное отстранение от должности. Ты уже на краю пропасти, того и гляди уволят.

— Отправили весла сушить. — Специальное выраженьице, характерное для спецагентов. — На следующей неделе получу письмо со всеми своими прегрешениями. — Люси храбрится, но я-то знаю ее достаточно, меня бравадой не одурачишь. Последние месяцы и годы она исходит злобой; прикрытая плотными слоями, в душе у нее кипит ярость. — Перечислят массу причин, почему я подпадаю под сокращение, и мне останется только апеллировать. Если, конечно, я не пошлю все к чертям и сама не уйду. Не исключен и такой вариант, сдались они мне.

— А с чего вдруг? Не из-за него же. — Я имею в виду Шандонне.

С редкими исключениями общая процедура отстранения такова: если специальный агент попадает в перестрелку или критическую ситуацию, его берут на поруки или переводят на более щадящие условия, нежели трудная и опасная работа, которой занималась Люси в Майами. Находят менее стрессовое занятие — скажем, ставят расследовать предумышленные поджоги. Если человек не способен самостоятельно справиться с эмоциональной травмой, его могут даже отправить на восстановительный отдых. Что же касается административного отпуска — это дело совсем иного порядка. Это наказание, наказание чистой воды.

Люси поднимает на меня глаза: она сидит на полу вытянув ноги и опершись на закинутые за спину руки.

— Один черт: сделал, не сделал — все одно крайней окажешься, — резко отвечает племянница. — Если бы я его пристрелила, с меня бы три шкуры содрали. Не пристрелила — на тебе: отвечай.

— Видишь, просто ты сначала угодила в мясорубку в Майами и, почти тут же приехав в Ричмонд, опять кого-то чуть не пристрелила. — Анна сообщает нелицеприятную правду. Тут уже не важно, что этот «кто-то» — серийный маньяк-убийца, который вломился в мой дом. У Люси подмоченная репутация, она неоднократно прибегала к ненужному насилию, и неприятный случай в Майами тому лишнее подтверждение. В кухне Анны грозовым фронтом повисло неспокойное прошлое моей племяшки.

— Просто я первая честно призналась, — отвечает Люси. — Каждому хотелось вышибить этому поганцу мозги. Спросите Марино. — Мы встречаемся взглядами. — Да каждый коп, каждый федерал, который там был, мечтал спустить курок. А меня выставляют не пойми кем, сорвиголовой, будто я психопатка, хожу по улицам и думаю, кого бы мне пришить ради хохмы. Во всяком случае, они на это намекают.

— Тебе и вправду отдых не повредит, — напрямик заявляет Анна. — Может, ты просто устала, и все.

— Да ни при чем здесь это. Ладно вам, если бы кто-нибудь из них сделал то, что я сделала в Майами, его бы уже лаврами обвешали. А если один из них чуть не убил бы Шандонне, вашингтонские шишки стоя бы аплодировали его выдержке, а не прищучивали за то, что он едва что-то не сделал. Как вообще можно наказать человека за то, что он что-то «едва не сделал»? По правде говоря, надо еще доказать это «едва».

— Да, пусть-ка попробуют. — Во мне заговорил следователь. И в то же время Шандонне тоже «едва» со мной не расправился. На деле у него ничего не вышло, а что до его намерений — дело спорное, на это и будет напирать защита.

— Пусть решают что хотят, — продолжает Люси, сама не своя от обиды и негодования. — Пусть увольняют. А то ведь, так уж и быть, позволят остаться, только сплавят с глаз долой в комнатушку без окон в Южной Дакоте или на Аляске — бумажки разбирать. Или замуруют в каком-нибудь пакостном отделе вроде аудио-видеонаблюдения.

— Кей, а ведь ты еще кофе не пила. — Анна попыталась развеять нарастающее напряжение.

— А, так вот в чем дело. То-то с утра все из рук валится. — Направляюсь к кофеварке, которая стоит возле раковины. — Еще кто будет?

Желающих со мной покофейничать не нашлось. Наливаю себе чашечку. Люси тем временем разминается на полу, делая глубокие приседания и наклоны. Мне всегда нравилось наблюдать, как ее движения плавно перетекают друг в друга, упругие мышцы привлекают к себе внимание без излишней помпезности или настоятельности. Рыхлая и неповоротливая девочка годами трудилась и создала из своего тела машину, которая с готовностью исполнит все, что ей прикажешь, совсем как вертолеты, которыми она управляет. Может быть, бразильская кровь подбавила темного огня ее красоте, но Люси просто электрифицирует окружающих. Куда бы она ни попадала, на ней останавливаются все взгляды. А в ответ она самое большее лишь пожимает плечами.

— Не представляю, как ты собираешься бегать в такую погоду, — говорит Анна.

— Самоистязание — штука хорошая. — Люси защелкивает напузник, в котором лежит пистолет.

— Надо хорошенько обсудить твои планы. — Кофеин растормошил мое сонное сердце, вернулась ясность мышления.

— После пробежки заскочу в спортзал, — сообщает Люси. — Так что скоро не ждите.

— Сплошное самоистязание, — размышляет Анна.

Когда передо мной стоит племянница, я могу думать лишь о том, насколько экстраординарный она человек и сколько на ее долю выпало несправедливых лишений. Своего биологического отца она не знала; потом в мою жизнь вошел Бентон, заменив ей родителя, которого у нее никогда не было. И его она тоже потеряла. Мать ее — эгоцентричная женщина, которая слишком старается переплюнуть свою талантливую дочурку, а потому о любви здесь вообще речи нет. Да я и сомневаюсь, что моя сестрица Дороти вообще способна на такое чувство. Пожалуй, Люси — самый умный и непостижимый человек из всех, с кем я встречалась на своем веку. И потому любят ее очень немногие. Неотразимая женщина, она стартует из кухни подобно олимпийской чемпионке, вооруженная и опасная. А я помню, как эта девчушка в четыре с половиной года пошла в первый класс и получила «неуд» по поведению.

— Как вообще можно получить двойку за поведение? — спрашивала я Дороти, когда негодующая сестрица звонила мне, дабы пожаловаться на тяжелейшее ярмо, лежащее у нее на плечах.

— Она разговаривает на уроках, перебивает других учеников и постоянно тянет руку, вызываясь отвечать! — выпаливала Дороти. — Знаешь, что учительница написала в ведомости? Вот, пожалуйста! Я тебе прочту! «Люси не хочет работать и играть с детьми как полагается. Она хвастунья и корчит из себя всезнайку; постоянно разбирает всевозможные предметы: точилки для карандашей, дверные ручки».

Люси — лесбиянка. Наверное, в этом заключается самая большая несправедливость, потому что такое не перерастешь. Гомосексуальность — это несправедливо, так как она порождает несправедливость. А потому я сильно горевала, когда мне открылась эта сторона жизни племянницы. Я на все была готова, лишь бы оградить ее от страданий. Теперь надо признать очевидное, на что до сей поры удавалось закрывать глаза: АТФ не окажется добрым и всепрощающим дядечкой, и Люси это тоже прекрасно понимает. Вашингтонское руководство будет подслеповато щуриться, разглядывая ее заслуги, и устремит на нее пристальный взгляд сквозь увеличительное стекло предрассудков и зависти.

— Устроят они охоту на ведьм, — говорю, когда Люси уже ушла.

Анна разбивает в миску яйца.

— Ее попросту хотят выгнать, Анна.

Она швыряет скорлупу в раковину, открывает холодильник и вынимает из него пакет молока, проверив срок годности.

— Некоторые считают ее героиней, — сообщает подруга.

— У стражей порядка женщины не в почете — отличившихся мигом наказывают. Просто широко об этом не говорят: кому охота грязное белье на публике ворошить.

Анна яростно взбивает вилкой яйца.

— Та же самая история, — продолжаю я. — Помню, в мое время, когда мы учились в мединституте, приходилось извиняться, что занимаем мужские места. Бывало, нас саботировали, затирали. На первом курсе в нашем классе было всего три женщины. А вас сколько?

— В Вене все было иначе.

— В Вене? — Другие мои мысли тут же испарились.

— Я там училась, — сообщает Анна.

— Вот как. — Укол совести: узнаю новую деталь из жизни своей самой близкой подруги.

— Когда я сюда приехала, так и было, как ты рассказываешь: женщин вниманием не баловали. — Анна плотно сжала губы, выливая взбитую яичную смесь в чугунную сковороду. — Помню, как меня встретили в Виргинии.

— Да уж, поверь, я тебя прекрасно понимаю.

— Кей, это было за тридцать лет до тебя. Ты даже понятия об этом не имеешь.

Яйца брызгают и шипят на сковороде. Облокотившись на стойку, попиваю черный кофе. Так хотелось, чтобы Люси меня застала вчера, обязательно надо было с ней переговорить. А тут я узнаю такие новости как бы между прочим.

— Она тебе что-нибудь рассказала? — спрашиваю Анну. — Ну, об этих своих неприятностях.

Подруга переворачивает омлет, снова и снова.

— Она пришла с шампанским, потому что хотела именно тебе все рассказать. Неуместный жест, учитывая, какие у нее новости. — Из тостера выскакивают английские гренки из нескольких злаков. — Почему-то считается, что психиатры со всеми разговаривают по душам, а на самом деле ситуация выглядит совсем иначе. Мне вообще редко рассказывают о своих чувствах, даже если я беру почасовую оплату. — Анна несет к столу тарелки. — В основном люди говорят о мыслях. В этом-то вся проблема. Мы слишком много думаем.

— Будут воду мутить. — Меня не оставляют думы об АТФ. — Нападут исподтишка, так же как из ФБР ее выгоняли. Сказать по правде, федералы вытурили Люси по той же причине. Как же, восходящая звезда, компьютерный гений, управляет вертолетом, первая женщина в спецгруппе освобождения заложников! — с жаром пробегаю послужной список Люси, так, словно Анна с ним не знакома. Подруга смотрит на меня со все нарастающим скептицизмом: незачем вдаваться в такие подробности, ведь Люси она знает с самого детства. — И тут разыграли другую карту: лесбиянка она у нас, — не унимаюсь я. — Хорошо, взяли в АТФ — и все пошло по новой. Опять двадцать пять, история повторяется. Что ты на меня так смотришь?

— Ты заводишься из-за проблем Люси, а над тобой самой горища зависла. Больше Монблана.

Внимание переключается на вид из окна. У кормушки для птиц усердно суетится голубая сойка — перья взъерошены, роняет в снег семечки, и те свинцовыми пулями устилают белоснежную гладь. Бледные пальцы солнечного света робко касаются затянутого облаками утра. Я нервно кручу кофейную чашечку, выписывая на скатерти маленькие круги. Локоть отзывается редкой глухой пульсацией, мы едим. Каковы бы ни были мои проблемы, я отказываюсь их обсуждать, словно если я расскажу о них вслух, они сами собой оживут. Можно подумать, сейчас их нет... Сидим молча. О тарелки бряцает столовое серебро, за окном густо валит снег, запорошив мерзлые кусты и деревья и туманом зависнув над рекой.

Я ухожу к себе в комнату и долго отпариваюсь в горячей ванне, свесив забинтованный локоть за борт «стального судна». С трудом одеваюсь, понимая, что одной рукой завязывать шнурки мне уже не научиться. Вдруг кто-то звонит в дверь. Несколько секунд спустя ко мне стучится Анна и спрашивает, в состоянии ли я принимать гостей.

Тяжелым грозовым фронтом наползают тревожные мысли: я не жду посетителей.

— Кто там? — выкрикиваю из ванны.

— Буфорд Райтер, — отвечает она.

Глава 4

Прокурора нашего округа за глаза как только не называют: Хуба-буба (пустомеля), Буфер-шухер (изрядно труслив), Загребуфер (нечист на руку). Он неизменно вежлив, неизменно учтив. Райтер — истинный виргинский джентльмен, вышколенный в Каролине, лошадиной стране своего детства. Его никто не любит, хотя никто и не пылает к нему ненавистью. Его не боятся, но и не уважают. Райтер — человек без огня. Не припомню, чтобы он когда-нибудь проявлял яркие эмоции, с каким бы страшным, душераздирающим преступлением ни приходилось иметь дело. Что еще хуже — он прячет голову в песок, как только дело доходит до моей специальности, стараясь переключить всеобщее внимание на пункты закона, вместо того чтобы сосредоточиться на плодах его нарушения, на пугающем человеческом безобразии.

Райтер брезгливо избегает морга и в результате не настолько сведущ в судебно-медицинской экспертизе, как следовало бы человеку на его должности. По правде говоря, он — единственный многоопытный прокурор из всех, кого я знаю, который не прочь обойтись без судмедэксперта в зале заседаний. Пусть за специалиста говорят бумаги. А это пародия на правосудие, преступное пренебрежение обязанностями. Если на процессе нет патологоанатома, вскрывавшего тело и, в некотором смысле, говорящего от имени жертвы, тогда присяжные не смогут понять, через что прошел человек, когда его предавали смерти. Клинические слова протоколов не возбудят в умах всего ужаса и страданий жертвы, и по этой причине защита так любит прибегать к зачитыванию отчета о вскрытии.

— Буфорд? Как дела? — протягиваю руку, и Райтер, бросив взгляд на мой гипс и перевязь, замечает развязанные шнурки и выпущенные полы рубашки. Как правило, он видит меня обычно при костюме и в подобающем моему профессиональному статусу окружении, так что на лице его появляется некое выражение. По идее оно должно показывать благовоспитанное сострадание и сочувствие существа высшего, вкупе со смиренной заботой Божьего избранника, коему предписано направлять нас, недостойных, на пути праведном. Такой типаж чрезвычайно распространен среди первых фамилий Виргинии, привилегированных, ушлых людей, до совершенства доведших умение скрывать свое высокомерное отношение к окружающим под маской тяжкого бремени. Якобы быть элитой — само по себе нелегкий труд.

— Надо спросить, как у вас? — отвечает он, устраиваясь в уютной овальной гостиной со сводчатым потолком и видом на реку.

— Не знаю, Буфорд, как ответить. — Я предпочитаю кресло-качалку. — Когда меня об этом спрашивают, у меня мозг перезагружается. — Похоже, Анна развела огонь и поспешила убраться восвояси; меня не покидает нелегкое чувство, что ее отсутствие — нечто большее, чем просто нежелание проявлять назойливость.

— Не представляю, как вы работаете после всего, что произошло. — Райтер говорит с приторной виргинской протяжностью. — Мне очень неловко вот так вклиниваться, Кей... Увы, дело в том, что произошло нечто непредвиденное... А здесь уютно, правда? — Он осматривается. — Она сама этот дом строила или поселилась в готовом?

Не знаю, да мне и безразлично.

— А вы, как я погляжу, довольно близкие подруги, — добавляет гость.

Не пойму, то ли он сказал это для красного словца, то ли выуживает информацию.

— Анна преданный и надежный товарищ.

— Она о вас прекрасного мнения. Собственно говоря, к чему я и клоню, — продолжает он. — По-моему, вы сейчас в отличных руках.

Мне донельзя противно, что Райтер считает, будто я в чьих-то руках, как пациент на койке, о чем я ему не преминула сказать.

— Ах, ну да. — Он тем временем рассматривает холсты, развешанные на бледно-розовых стенах, художественное стекло, скульптуры и мебель. — Тогда, надо думать, вы никогда не вступали в профессиональные отношения?

— В прямом смысле нет, — раздражаюсь я. — Сеансов я не брала.

— Она никогда не выписывала рецептов? — вкрадчиво продолжает он.

— Что-то не припомню.

— Надо же, Рождество на носу. Невероятно. — Райтер вздыхает, отвлекшись было на реку, а затем возвращает все свое внимание ко мне.

Как в таких случаях выражается Люси, он похож на шута в своих зеленых шерстяных штанах на пуговицах а-ля баварский бюргер, заправленных в резиновые, подбитые овчиной боты на толстой подошве. Кофта из шотландки застегнута на пуговицы по самый подбородок. Из его облика складывается впечатление, что джентльмен еще не решил, что ему сегодня делать: то ли заняться альпинизмом в Альпах, то ли в гольф сыграть на шотландском лужочке.

— Итак, — говорит он, — пожалуй, настала пора поведать, что меня сюда привело. Пару часов назад позвонил Марино. В деле Шандонне возникло непредвиденное развитие обстоятельств.

Меня словно ножом пырнули. Какое предательство, ведь мне Марино и словом не обмолвился! Даже не потрудился узнать, как я сегодня себя чувствую.

— Попытаюсь изложить все наилучшим образом. — Райтер кладет ногу на ногу и кротко опускает руки на колено. В свете лампы сверкнули два кольца: обручальное и кольцо выпускника Виргинского университета. — Кей, я уверен, вы знаете, что известия о происшествии в вашем доме и последующем аресте Шандонне распространяются в СМИ с бешеной скоростью. Заметьте, с бешеной. Наверняка вы следите за выпусками новостей и сумеете оценить всю значимость того, что я намерен сейчас изложить.

Страх — занимательное чувство. Я не устаю его изучать и часто привожу в пример ситуацию, когда вы резко перед кем-то вырулили и тут же притормозили — так работает страх. Панический ужас мгновенно сменяется гневом, человек, которого вы подрезали, жмет на клаксон, делает непристойные жесты или, в наши дни, палит из пистолета. Я полностью, без запинки преодолела этот путь: острый приступ страха сменился яростью.

— За выпусками новостей я намеренно не слежу и уж точно не собираюсь оценивать всю их значимость, — отвечаю я. — Я не ценю беспардонных покушений на свою частную жизнь.

— Убийства Ким Льонг и Дианы Брэй привлекли широкое внимание общественности, но покушение на вас — нечто беспримерное, — продолжает Райтер. — Надо полагать, вы не читали утреннюю «Вашингтон пост»?

Молча гляжу на него, закипая от негодования.

— На первой полосе — Шандонне на каталке завозят в машину «Скорой помощи», из-под простыни торчат волосатые плечи, как у длинношерстной собаки. Разумеется, лицо перебинтовано, и все равно можно вообразить, насколько это гротескное зрелище. Бульварная пресса тоже внакладе не осталась. Вы бы видели заголовки! «Оборотень в Ричмонде», «Красавица и Чудовище» и остальное в том же духе. — В его тоне сквозит такое презрение, будто чувства вообще вещь непристойная, и у меня волей-неволей перед глазами возникает картина, как он занимается любовью с женой. Представляю: прокурор сношается в носках. Секс он скорее всего считает грязным действом, первобытным судьей от биологии, который берет верх над его высшим "я". У нас ходят слухи, будто в туалете он принципиально не пользуется писсуаром или унитазом в присутствии посторонних. Мытье рук для него превратилось в настоятельную необходимость. Все это крутится у меня в мозгу, по мере того как он сидит, такой правильный, и пересказывает отрывки из публичного разоблачения, которое мне учинил Шандонне. Уши вянут.

— Вы не знаете, фотографии моего дома где-нибудь фигурируют? — через «не хочу» спрашиваю я. — Вчера вечером, когда я отъезжала от дома, рядом крутились фотографы.

— Ну, вообще-то мне доподлинно известно, что где-то в вашем районе летали вертолеты. Кто-то рассказывал, — отвечает он, и у меня моментально закрадываются подозрения, что прокурор опять наведывался к моему дому и видел все собственными глазами. — Снимали с воздуха. — Райтер смотрит на парящие за окном снежинки. — При такой-то погоде не полетаешь. Охранники на въезде довольно много машин разрулили. Пресса, любопытствующие. Неожиданно получилось, но сейчас вам всего лучше пожить у доктора Зеннер. Забавно все-таки мир устроен. — Он снова отводит взгляд на реку. Над водой нарезает круги стая диких гусей, будто ожидая разрешения диспетчера на посадку. — В обычной ситуации я бы не советовал вам возвращаться домой до суда.

— До суда? — перебиваю его.

— Если бы суд состоялся здесь... — Он подводит меня к следующему откровению, и я рефлекторно понимаю, что речь идет о смене места действия.

— Вы хотите сказать, что суд, вероятнее всего, состоится не в Ричмонде? И как понимать «в обычной ситуации»?

— Я к тому и веду. Марино звонили из прокуратуры Манхэттена.

— Сегодня утром? Так это и есть обещанный поворот событий? — Я окончательно сбита с толку. — А Нью-Йорк-то тут при чем?

— Решение было принято пару часов назад. Дело передано начальнице отдела по расследованию преступлений на сексуальной почве, некой Хайме Бергер. Причудливое имечко. Вы, возможно, о ней слышали. Не удивлюсь, если вы даже знакомы.

— Нет, лично мы не встречались, — отвечаю я. — Хотя я действительно о ней наслышана.

— Два года назад, пятого декабря, в пятницу, — продолжает Райтер, — в Нью-Йорке, на квартире в районе пересечения Второй авеню и Семьдесят седьмой, в Верхнем Ист-Сайде, было обнаружено тело двадцативосьмилетней афроамериканки. Очень скоро открылось, что эта женщина работала телевизионным метеорологом... э-э, вела прогноз погоды на Си-эн-би-си. Наверное, вы слышали об этом деле?

Сами собой просыпаются ассоциации.

— Рабочий день у них начинается рано, и когда она не объявилась на телестудии и трубку не подняла, кто-то догадался ее проведать. Жертву звали, — Райтер вынимает из заднего кармана брюк крохотную записную книжку в кожаном переплете и начинает листать страницы, — ...звали Сьюзан Плесс. Так вот, покойную обнаружили в собственной спальне, на коврике у кровати. Одежда выше талии содрана, лицо так сильно изувечено, будто несчастная попала в авиакатастрофу. — Он поднимает на меня взгляд. — Буквально: «авиакатастрофа». Подозреваю, Бергер так выразилась в разговоре с Марино. А вы как это называете? Помните дело, когда пьяные подростки устроили гонки на пикапе и какой-то парень в самый неподходящий момент решил высунуться из окна? И встретился с деревом?

— Ввинтился, — хмуро отвечаю я, потихоньку понимая, к чему он клонит. — Удар был такой силы, что лицо вдавило внутрь; такое еще встречается, когда падает самолет или когда люди прыгают или падают с высоты, приземляясь лицом вниз. Два года назад? — Мысли бешено завертелись. — Как же такое возможно?

— В кровавые подробности вдаваться не буду. — Райтер пролистывает еще несколько страниц. — На теле обнаружены следы от укусов, в том числе на кистях рук и стопах, масса длинных, странного вида волос, совершенно бесцветных, налипших на кровоподтеки. Поначалу их приняли за шерсть животного. Скажем, длинношерстной ангорской кошки или еще кого-нибудь в таком же духе. — Он поднимает взгляд. — Вы меня понимаете?

До сих пор мы считали ричмондские проделки Шандонне первыми в США. Мы воображали его неким подобием Квазимодо, которого всю жизнь прятали от мира в подвале семейного парижского особняка. Разумных причин предполагать иное у нас попросту не было. Еще бытовала версия, что он приплыл в Ричмонд из Антверпена в то же самое время, когда мертвое тело его брата прибило к нашим берегам. Неужели и здесь мы ошиблись? Подкидываю Райтеру эту мыслишку.

— В любом случае нам известно мнение Интерпола, — комментирует он.

— Иначе говоря, он пробрался на борт «Сириуса» под вымышленным именем, — припоминаю я. — Некто Паскаль по прибытии на берег немедленно направился в аэропорт. Предположительно, ему потребовалось срочно вернуться в Европу по семейным обстоятельствам. — Повторяю информацию, переданную мне Джеем Талли, когда я на прошлой неделе была в Лионе, в штаб-квартире Интерпола. — Только на борту самолета его не видели и потому вполне резонно приняли Паскаля за Шандонне, который никуда не полетел, а остался в Америке и начал убивать. Правда, если наш клиент запросто путешествует в Штаты и обратно, невозможно сказать, как долго он находится в нашей стране и когда в нее прибыл. Хватит домыслов.

— Да уж, многое еще придется пересмотреть, прежде чем мы доберемся до сути. Со всем уважением к Интерполу. — Райтер меняет положение ног, явно чем-то довольный.

— Его обнаружили? Этого Паскаля?

Фактами Райтер не располагает, но на его взгляд, кем бы тот настоящий Паскаль ни оказался (при условии, что он существует), это наверняка очередная паршивая овца из преступной группы Шандонне.

— Человек под вымышленным именем, может быть, даже приятель или товарищ покойника из грузового контейнера, — рассуждает Райтер. — Наверное, еще один брат, Томас, который, как известно, тоже занимается семейными делишками и нечист на руку.

— Я так поняла, до Бергер дошли новости о поимке преступника и здешних убийствах, вот она и позвонила, — говорю я.

— Узнала модус операнди[7], точно. Говорит, дело Сьюзан Плесс из головы не выходит. Так руки и чешутся ДНК сравнить. У них, судя по всему, есть семенная жидкость, они сделали ее анализ и уже два года его держат.

— Значит, с семенной жидкостью по делу Сьюзан уже поработали, — размышляю я, несколько удивившись. Обычно лаборатории слишком загружены работой при больших финансовых затратах и не торопятся делать анализ ДНК, пока не будет подозреваемого для сравнения. В особенности если в их распоряжении нет развернутой базы данных, которую можно проштудировать в надежде на случайную удачу. А в 1997 году в Нью-Йорке вообще такой базы данных не существовало.

— Надо понимать, у них с самого начала был подозреваемый? — спрашиваю я.

— Думаю, некто имелся, однако в итоге дело не выгорело, — отвечает Райтер. — Наверняка мне известно лишь то, что они сделали анализ и сейчас их прокуратура ждет результатов по ДНК — образцы уже в пути. Само собой разумеется, прежде чем Шандонне предъявят обвинение здесь, в Ричмонде, неплохо было бы, чтобы пробы совпали. Дабы сразу прищучить его по всем статьям. Благо нам выпало лишних несколько дней из-за его недомогания... Я имею в виду химические ожоги глаз. — Он говорит это так, словно я тут вообще ни при чем. — Вроде как «золотой час», как вы выражаетесь — короткий период, когда можно спасти пострадавшего после страшного несчастного случая или еще чего. Теперь и нам выпал «золотой час». Сравним ДНК и посмотрим, на самом ли деле наш красавчик — тот самый человек, который два года назад расправился с дамочкой в Нью-Йорке.

У Райтера противная привычка повторять только что сказанное мною. Можно подумать, если он будет выставлять себя на посмешище, ему простят незнание действительно важных вопросов.

— А что насчет следов от укусов? Какая-нибудь информация поступила? У Шандонне очень нестандартный прикус.

— Знаете ли, Кей, я, честно говоря, в такие подробности не вникал.

Ну конечно, куда там. Пытаюсь выжать из него правду, истинную причину для нынешнего визита.

— Ну а если ДНК укажет на задержанного? Вам это надо знать до предъявления обвинения. Почему? — Вопрос риторический: ответ мне известен. — Потому что не хотите, чтобы ему предъявляли обвинение здесь. Предпочитаете сдать его на милость Нью-Йорка. Чтобы Шандонне сначала осудили там.

Прокурор отводит взгляд.

— Объясните, ради всего святого, зачем вам это, Буфорд? — продолжаю я, все больше убеждаясь, что раскусила его планы. — Хотите умыть руки? Отправить его на Райкер-Айленд и чистеньким остаться? А здесь никто правосудия не увидит? Давайте будем откровенны друг с другом. Если на Манхэттене вынесут приговор по убийству первой степени, вы уже не станете судить его здесь, ведь так?

Райтер одаривает меня полным искренности взглядом.

— Мы всегда вас так уважали, — к моему величайшему удивлению, говорит он.

— Уважали? — Тревога холодной волной прокатилась по телу. — То есть теперь не уважаете?

— Вы поймите, я знаю, каково вам сейчас — все эти несчастные, и вы тоже, заслуживают, чтобы он в полной мере ответил перед...

— Выходит, подонку сойдет с рук то, что он пытался со мной сделать, — пылко обрываю его. Как больно. Больно от неприятия. Больно от того, что нас бросили. — Выходит, ему простят то, что он сделал с этими несчастными, как вы выразились. Я права?

— Смертной казни в Нью-Йорке никто не отменял, — отвечает он.

— О, ради Бога! — восклицаю я в порыве негодования. Впиваюсь в собеседника глазами, точно пытаясь прожечь взглядом, как бывало в детстве, когда я с помощью увеличительного стекла прожигала дырки в бумаге и сухой листве. — Они хоть раз кого-нибудь осудили?

Ответ ему прекрасно известен: «никогда». На Манхэттене не умерщвляют людей.

— Я не гарантирую, что и в Виргинии вынесут смертный приговор, — взвешенно отвечает Райтер. — Подсудимый не является гражданином Америки и страдает редким заболеванием, уродством или как это назвать. Нам даже неизвестно, говорит ли он по-нашему.

— Когда этот тип сунулся в мой дом, то изъяснялся он запросто.

— И кстати говоря, его еще могут признать невменяемым.

— А вот это, знаете ли, зависит от умения прокурора, Буфорд.

Райтер моргнул. Напряг скулы. Он напоминает голливудскую пародию на бухгалтера — сдержанного, застегнутого на все пуговицы человечка в крохотных очках, который вдруг унюхал неприятный запах.

— Вы с Бергер уже переговорили? — спрашиваю я его. — Наверняка. Ведь не в одиночку же вы до такого додумались. Спелись, значит.

— На нас оказывают давление, Кей. Вы сами должны это понимать. С одной стороны, он француз. Вы хоть представляете себе, как отреагируют его соотечественники, если мы здесь, в Виргинии, попытаемся казнить подданного их страны?

— Боже правый, — вырвалось у меня. — Речь идет не о смертной казни, а о наказании, и точка. Вы прекрасно знаете, Буфорд, что я сама противница электрического стула и с возрастом в этом убеждении только крепну. Однако за то, что он натворил здесь, преступник обязан ответить, черт побери.

Райтер безмолвствует, устремив взгляд в окно.

— Значит, вы с нью-йоркской прокуроршей договорились, что, если по ДНК будет совпадение, Манхэттен его забирает.

— Вы сами подумайте. Лучшего места для рассмотрения дела не найдешь. — Райтер снова взглянул мне в глаза. — А вам отлично известно, что в Ричмонде этот суд не состоится, учитывая огласку и прочее. Скорее нас всех отправят в какой-нибудь провинциальный суд за миллион миль отсюда и будут держать там несколько недель, а то и месяцев. Как вам это понравится?

— Ну и хорошо. — Я встаю и ворошу кочергой поленья; лицо обдает жаром, в камине стайкой перепуганных скворушек взлетают искры. — Боже упаси, чтобы нам причинили неудобства.

Сильно орудую здоровой рукой, будто желая убить огонь. Усаживаюсь на место, разгоряченная, готовая расплакаться. Я отлично знаю, что такое посттравматический синдром, и готова согласиться, что он не обошел меня стороной. Меня одолевает беспричинное беспокойство, я легко пугаюсь. На днях настроилась на местную радиостанцию, где крутили классику, услышала Иоганна Пачелбела, мне стало грустно, и я разрыдалась. Знакомые симптомы.

Тяжело сглатываю, успокаиваюсь. Райтер молча наблюдает за мной, на его лице — усталое выражение благородной печали, как у генерала Роберта Ли, припоминающего кровавую битву.

— А со мной что будет? — спрашиваю я. — Или мне жить так, словно я и не занималась этими ужасными убийствами? Не вскрывала жертв и не боролась за свою жизнь, когда убийца ворвался в мой дом? Положим, его будут судить в Нью-Йорке. Какая роль отводится мне, Буфорд?

— Этот вопрос будет решать миссис Бергер, — отвечает он.

— Даром погибли, задарма. — Я всегда употребляю это слово в отношении жертв, которым не суждено узреть правосудия. По раскладу Райтера, я, к примеру, тоже буду «даровым угощением», потому что в Нью-Йорке маньяку не предъявят обвинение за то, что он намеревался сделать со мной в Ричмонде. А при самом бессовестном повороте дел за совершенные в Ричмонде зверства его даже по попке не отшлепают.

— Все, вы кинули город волкам на расправу, — говорю я прокурору.

До нас одновременно доходит двоякий смысл этой фразы. По глазам вижу, он понял. До сих пор в Ричмонде охотился только один волк, Шандонне: когда он только начал убивать, еще во Франции, то неизменно оставлял записки с автографом «Le Loup-garou» — «оборотень». Теперь вершить правосудие будут незнакомцы. То есть, если говорить без обиняков, правосудия здешние жертвы вообще не увидят. Ждать можно чего угодно, и это «что угодно» наверняка произойдет.

— А если Франция будет добиваться его выдачи? — допрашиваю я Райтера. — Что, если Нью-Йорк согласится?

— Можно до посинения перечислять «если бы да кабы», — говорит он.

Смотрю на него с откровенной неприязнью.

— Не принимайте все так близко к сердцу, Кей. — Райтер снова одаривает меня исполненным печальной набожности взглядом. — Не пытайтесь воевать в одиночку. Мы просто хотим списать этого подлеца со счета. Не так уж важно, кто это осуществит.

Поднимаюсь со стула.

— Для меня — очень важно, — говорю ему. — Буфорд, вы трус. — Разворачиваюсь и демонстративно выхожу из комнаты.

Через пару минут из-за закрытой двери в моем крыле здания слышу разговор: Анна провожает гостя. Очевидно, этот тип довольно долго не желал уходить, занимая ее разговорами; интересно, что он ей про меня наговорил.

Присела на кровати, совсем потерявшись. Не припомню, когда мне в последний раз было так одиноко и страшно. С облегчением слышу приближающиеся по коридору шаги. Анна тихонько стучится в дверь.

— Входи, — говорю неровным голосом.

Хозяйка стоит в дверях и смотрит на меня, а я чувствую себя как девчонка, беспомощная и глупенькая.

— Я Райтера оскорбила, — говорю ей. — Пусть даже и сказав правду, не важно. Трусом его обозвала.

— Буфорд считает, что на тебя сейчас нельзя полагаться, — отвечает та. — Сильно обеспокоен. Ты права, он действительно «ein Mann ohne Rьkgrat» — «человек без хребта», как говорят там, откуда я родом. — Ее губ коснулась тень улыбки.

— Анна, на меня можно положиться.

— Зачем тут сидеть, пошли к огню.

Подруга настроена на разговор.

— Хорошо, — уступаю я. — Твоя взяла.

Глава 5

Я никогда не лечилась у Анны. Раз уж на то пошло, я вообще ни разу не ходила к психотерапевту, что вовсе не означает, будто мне никогда не требовалось вмешательство специалиста. Сейчас, пожалуй, и не найдется человека, которому повредила бы консультация хорошего врача. Просто натура у меня замкнутая, я с трудом поверяю людям сокровенное, да и то исключительно по веской причине. Я тоже медик, все мы давали клятву Гиппократа ни при каких обстоятельствах не нарушать врачебной тайны. Однако такого понятия, как «абсолютная скрытность», все-таки не существует. Врачи общаются друг с другом, с родными и близкими. И уста, на которые наложена печать молчания, открываются.

Анна выключает свет. Позднее утро, темное, как сумерки, небо заволокло облаками, от выкрашенных в розовый цвет стен отражается огонь камина, создавая в гостиной невероятно уютную атмосферу. Меня охватывает непривычная робость. Все готово для моего разоблачения. Выбираю кресло-качалку, хозяйка придвигает поближе оттоманку, усаживается на самом ее краешке и устремляет на меня взгляд пернатого хищника, склонившегося над своим гнездом.

— Если будешь безмолвствовать, это никогда не закончится. Жесткая прямота.

К горлу подступает горький ком, сглатываю.

— Ты травмирована, — продолжает она. — Мы не железные. Даже ты не в состоянии вынести такое как ни в чем не бывало. Сколько я тебе звонила, когда убили Бентона, а ты ни разу не нашла времени со мной пообщаться. Знаешь почему? Ты избегала этого разговора.

Все, больше прятать чувства мне не под силу. По щекам катятся слезы, капая на колени как капельки крови.

— Я каждому пациенту говорю: если вы вовремя не разберетесь со своими проблемами, потом будете жестоко раскаиваться. — Анна сидит, подавшись вперед, точно всем телом обрушивая на меня слова, так жестоко ранящие сердце. — Сейчас пришла твоя очередь расплачиваться. — Она указывает на меня пальцем, упорно не отводя взгляда. — Рассказывай, Кей Скарпетта.

Смотрю сквозь дымку на свои колени. Слаксы испещрены темными капельками слез, и в голове против воли проносится: капли круглые, потому что падали под углом в девяносто градусов.

— Это вечно будет меня преследовать, — в отчаянии выдыхаю я.

— Что тебя будет преследовать? — У Анны мгновенно просыпается интерес.

— То, чем я занимаюсь. Все вокруг напоминает о работе. Да ну, что рассказывать.

— Мне как раз хочется послушать, — говорит она.

— Глупости все это.

Она ждет, как терпеливый рыбак, зная, что я уже заглотила наживку. И тут — подсечка. Привожу Анне примеры из жизни, на мой взгляд, нелепые. Скажем, я не пью томатный сок и «Кровавую Мери», потому что, когда начинает таять лед, получается очень похоже на сворачивающуюся кровь, которая отделяется от сыворотки. В медицинском училище я перестала есть печень, да и сама мысль употребить в пищу какой-нибудь внутренний орган кажется мне дикостью. Помню, однажды утром мы с Бентоном гуляли по берегу на острове Хилтон-Хед и отхлынувшая волна обнажила морщинистую гладь серого песка, которая до невозможности походила на внутреннюю поверхность желудка. Мысли выписывают замысловатые кульбиты, крутятся и куролесят, как им заблагорассудится, и на память впервые за многие годы приходит поездка во Францию. Это был один из тех редких случаев, когда мы с Бентоном решили плюнуть на все и проехаться по лучшим бургундским винодельням, где нас приняла в свои объятия блаженная обитель Друэна и Дуката. Мы пробовали вино прямо из бочонков: шамбертен, монтраше, мюзини и бон-романе.

— Некоторые вещи меня невыразимо трогали. — Я и не думала, что где-то в глубине памяти запрятаны такие воспоминания. — Помню, как свет весеннего солнца менялся на склонах и шишковатых хребтах зимних виноградников, которые точно в ряд стояли, протягивая вверх плети, готовые отдать нам лучшее, что у них есть: свою суть. А мы, бездушные, часто даже не пытаемся распробовать их, раскусить их характер, нам вечно некогда увидеть гармонию в мягких полутонах, услышать симфонию, которую изысканный напиток исполняет на нашем языке. — Голос уходит куда-то вдаль. Анна безмолвно ждет, когда я вернусь. — Вот и меня так же спрашивают только об убийствах, — продолжаю я. — Людей занимают только ужасы, которые я вижу изо дня в день, а у меня есть и другие интересы. Я не какая-нибудь извращенка со съехавшей крышей.

— Тебе одиноко, — мягко замечает Анна. — Тебя не понимают. Возможно, ты обезличена, так же как и твои мертвые «клиенты».

Я продолжаю проводить аналогии, описывая нашу с Бентоном поездку по Франции. Мы отдыхали несколько недель и доехали до Бордо. Чем дальше к югу, тем краснее становились крыши. Нежное касание первых весенних лучей пробудило к жизни нереальную зелень первой листвы, к морю устремились мелкие вены источников и крупные артерии рек, совсем как в живом существе: все кровеносные сосуды начинаются и заканчиваются у сердца.

— Удивительно, как симметрична природа; с высоты птичьего полета речушки и притоки похожи на кровеносную систему, а скалы напоминают старые раздробленные кости, — продолжаю я. — Мозг рождается гладким, со временем обрастая складками и извилинами. Вот так же и горы. Только им на развитие требуются тысячелетия. Мы подчиняемся одним и тем же законам физики. А с другой стороны, не совсем. Например, мозг внешне совсем не похож на свою сущность. Если в нем как следует покопаться, он так же увлекателен, как любой гриб.

Анна кивает. Спрашивает, поверяла ли я свои мысли Бентону. Отвечают: нет. Ей интересно, почему я не испытывала потребности поделиться на первый взгляд невинными наблюдениями с возлюбленным, и я заявляю, что мне надо подумать. Я не готова ответить на этот вопрос.

— Нет, — подталкивает она. — Не думай. Почувствуй.

Размышляю.

— Нет же, Кей, чувствуй. Ощути. — Она прикладывает руку к сердцу.

— Мне надо подумать. Всем, что у меня есть, я обязана рассудку, — отвечаю, как бы себе в защиту, почти огрызаясь. Выхожу из непривычного пространства, в котором только что пребывала. Теперь я снова в гостиной, перевариваю все, что со мной произошло.

— Ты добилась многого благодаря знанию, — говорит моя собеседница. — Знание мы постигаем, а чтобы его постичь, надо мыслить. Мысли часто скрадывают правду. Почему ты не хотела открывать Бентону свою поэтическую сторону?

— Потому что я ее не признаю, эту поэзию. Она бесполезна. Если я буду в суде сравнивать мозг с грибом, то ничего не добьюсь.

— Ах. — Анна снова кивает. — Ты постоянно прибегаешь в суде к аналогиям. Поэтому ты мощный свидетель. У тебя в голове рождаются образы, понятные среднему человеку. Почему ты не рассказывала Бентону про те ассоциации, которыми только что поделилась со мной?

Прекращаю раскачиваться в кресле, перекладываю сломанную руку поудобнее, опустив гипс на колени. Отворачиваюсь от Анны и гляжу на реку. Вдруг во мне проснулась уклончивость, я даже почувствовала себя сродни Буфорду Райтеру. Вокруг старого платана расположились несколько десятков диких гусей. Они расселись в траве, как длинношеие тыквы, надулись, распушились на холоде и что-то поклевывают вокруг себя.

— Не надо рассматривать меня через лупу, — говорю ей. — Дело не в том, что я не хотела рассказывать Бентону. Я вообще никому такого не рассказывала. Мне не надо, чтобы кто-то знал. А если озвучивать непроизвольные видения и ассоциации, тогда... ну, тогда...

Анна снова кивает, теперь уже с большим пониманием.

— Отказываясь от своих образов, ты не позволяешь подключиться воображению, — заканчивает она мою мысль.

— Я должна быть объективной, полагаться на факты. Ты сама прекрасно знаешь.

Изучив меня взглядом, она замечает:

— Дело только в этом? А может быть, ты не хочешь подвергать себя страшным мучениям, которые непременно грядут, лишь только ты дашь волю воображению? — Она подается ближе, опершись локтями о колени и жестикулируя. — Что, если, к примеру, — Анна делает многозначительную паузу, — опираясь на научные и медицинские факты и подключив воображение, ты воспроизведешь во всех подробностях последние минуты жизни Дианы Брэй? Если бы ты была способна просматривать образы как фильм — видеть, как на нее напали, как она истекает кровью, как ее бьют и кусают? Видеть, как она умирает?

— Непередаваемый ужас, — едва дыша отвечаю я.

— Зато какое мощное воздействие на присяжных...

Нервные мурашки пронеслись под кожей, как стайка мелких рыбешек.

— Если все же, как ты выразилась, взглянуть на тебя через увеличительное стекло, — продолжает Анна, — куда мы упремся? Возможно, тебе придется просмотреть и «киноленту» со смертью Бентона.

Закрываю глаза. Сопротивляюсь. Нет, только не это. Боже, лишь бы не видеть. Вспышкой мелькнуло перед глазами: в темноте лицо Бентона, на него направлено дуло пистолета, кто-то взводит курок, щелкает сталь — его заковывают в наручники. Насмешки. Они его наверняка поддразнивали: «Ну что, мистер ФБР, ты же у нас такой умненький. Что теперь будешь делать, судебный психолог? Прочтешь мои мысли, а?» Он бы не стал отвечать. Не стал бы задавать вопросов, пока похитители тащили его в маленький продуктовый магазинчик на западной окраине университета штата Пенсильвания. Бентон готовился умереть. Его наверняка пытали и мучили, именно на этом он и сосредоточил усилия: как вычеркнуть уготованные ему боль и унижение, которым он непременно подвергся бы, будь у убийц достаточно времени. Мрак, вспыхивает огонек спички. В свете крохотного пламени, дрожащего от малейшего шороха, колеблется его лицо, а подонки, два свихнувшихся психопата, передвигаются в пустоте загаженного пакистанского ларька с продуктами. Покончив с Бентоном, они подпалят эту жалкую забегаловку.

Глаза сами собой широко распахнулись. Анна что-то мне говорит. По вискам, как насекомые, ползут капельки холодного пота.

— Прости, ты что-то сказала?

— Очень болезненно, очень. — Ее лицо смягчается от сострадания. — Я вообразить себе такое не могла.

Бентон снова входит в мой разум. На нем любимые брюки-хаки и кроссовки «Saucony». Он только эту фирму носил. Я даже его, бывало, поддразнивала фирмачом — уж если ему что нравилось, тут он оказывался страшно разборчив. И еще на нем была старая толстовка, которую ему когда-то подарила Люси — ярко-оранжевые буквы на темно-синем фоне; с годами она выгорела и стала мягкой. Бентон отрезал рукава, потому что они были коротковаты. Я всегда им любовалась, когда он надевал эту старую заношенную футболку. Вот он: седые волосы, точеный профиль, а в напряженных темных глазах прячутся тайны. Пальцы слегка сжимают подлокотники кресла. Пальцы пианиста, длинные и тонкие, очень выразительные в разговоре и нежные, когда касаются меня (в последнее время все реже и реже). Проговариваю это вслух, чтобы Анна слышала, описываю его как живого — человека, которого уже год нет на свете.

— Как ты думаешь, какие секреты он от тебя утаивал? — спрашивает Анна. — Какие тайны ты читала в его глазах?

— О Боже! Да в основном по работе. — Голос дрожит, сердце пустилось вразлет от страха. — Он много чего держал при себе. Подробности некоторых дел: считал, будто они слишком ужасны, чтобы кому-нибудь рассказывать.

— Даже тебе? Уж ты-то на своем веку достаточно повидала.

— Я не вижу боли умирающих, — тихо говорю я. — Мне не приходилось сталкиваться с их ужасом. Меня не вынуждают слышать их крики.

— Но ты воссоздаешь все это в воображении.

— Это далеко не одно и то же. Многие убийцы, с которыми Бентону приходилось иметь дело, фотографировали свои жертвы, записывали на пленку, а иногда снимали на видеокамеру то, что с ними делали. И ему приходилось это смотреть. Слушать. Он знал все до конца. Бывало, домой возвращался серым. За обедом молчал, едва касался пищи. В такие вечера он пил больше обычного.

— И все же тебе не рассказывал...

— Ни разу, — с чувством перебиваю я. — Никогда. Для него это была «священная земля», ступать на которую сродни святотатству. Я проходила курс в Сент-Луисе по расследованию убийств — в самом начале своей карьеры, до переезда сюда, еще на должности замначальника полиции Майами. Специализировалась по утопленникам и решила, раз уж я все равно тут, заодно пройду недельное обучение целиком. Однажды днем у нас было занятие по преступлениям на сексуальной почве. Судебный психиатр стал показывать слайды живых жертв. Одна женщина сидела, привязанная к стулу, а мучитель обвязал веревкой ей грудь и втыкал в сосок иголки. До сих пор помню ее глаза — черные дыры, исполненные адской боли; она широко открыла рот и кричала. А еще я видела видеозаписи, — монотонно продолжаю я. — Ее связали, подвергли пыткам и уже готовились выстрелить в голову. Она плакала, звала мать. Молила, хныкала. Видимо, ее держали в подвале, там было плохо видно. Раздался выстрел. Тишина.

Анна молчит. В камине потрескивают поленья.

— Я была одна на шестьдесят мужчин-полицейских.

— Сложная ситуация, ведь обычно жертвы — представительницы твоего пола, — говорит Анна.

Злость берет, как вспомню выражение лиц некоторых мужланов, смотревших слайды и видеозаписи.

— Кое-кто и возбуждался при виде поруганных половых органов, глядя, как женщине наносят увечья, — говорю я. — У них на лицах это было написано. Даже некоторые профайлеры, с которыми Бентон работал, страдали этим. Один любил рассказывать, как Банди насиловал сзади подвешенную к потолку женщину — глаза выкатились, язык выпал. Он кончал в тот момент, когда она умирала. Коллегам Бентона порой слишком нравилось разговаривать о подобных сценах. Ты можешь себе представить, каково работать в такой среде? — Я устремляю на нее пронзающий взгляд. — Каково смотреть на мертвое тело, видеть на пленке, как расправляются с живым человеком, видеть его ужас и мучения, зная при этом, что сидящие рядом втайне смакуют такие страсти? Зная, что для них это сексуально?

— А Бентону такие вещи нравились? — спрашивает Анна.

— Нет. Он каждую неделю видел такое, иногда и несколько дней подряд. Но чтобы находить притягательным — нет. Ему приходилось слышать их крики. — Я уже начинаю тараторить. — Слышать их мольбы и плач. Ведь несчастные не знали. Да если бы и знали, не смогли бы сдержаться.

— О чем ты? Чего эти несчастные не знали?

— Что сексуальных садистов крик и слезы только раззадоривают. Мольбы, страх.

— Как тебе кажется, Бентон плакал, когда его похитили и отвезли в то темное здание? — Пошли финальные минуты «матча», развязка близка.

— Я видела отчет о вскрытии, — прячусь за медицинскую терминологию. — У нас нет фактов, чтобы с определенностью описать последние минуты его жизни. Он сильно обгорел при пожаре. Сгорело столько ткани, что нельзя было даже сказать, к примеру, наличествовало ли у него кровяное давление на тот момент, когда его резали.

— На голове была огнестрельная рана, так? — спрашивает Анна.

— Да.

— Как ты думаешь, что произошло раньше: его застрелили или порезали?

Я отупело гляжу на собеседницу. До сих пор я ни разу не воссоздавала последовательность приведших к его гибели событий. Не могла себя заставить.

— Представь, Кей. Рисуй в воображении, — говорит Анна. — Ты же знаешь, ведь так? Ты слишком много смертей повидала и способна вычислить, что произошло.

В голове темно и пусто, как в том продуктовом магазинчике в Филадельфии.

— Он ведь что-то предпринял, правда? — Психиатр подталкивает меня к размышлениям. Анна сидит на самом краешке оттоманки, склонилась ко мне, будто в душу хочет заглянуть. — Он победил, ведь так?

— Победил? — Я прочищаю горло и восклицаю: — Ха! Ему лицо отрезали, потом спалили труп, и это называется «победил»?

Она терпеливо выжидает, пока я поставлю точки над i. Молчу, тогда она встает и подходит к очагу, попутно легко коснувшись моего плеча. Подбрасывает в огонь поленце, поднимает на меня взгляд и говорит:

— Кей, можно тебя спросить?.. Зачем было стрелять, разделавшись с ним?

Протираю глаза и вздыхаю.

— В их модус операнди неизменно присутствовало одно: отрезать жертвам лица. Это была фишка Ньютона Джойса. — Анна имеет в виду злодея, с которым якшалась не менее извращенная Кэрри Гризен. В сравнении с этой психопатической парочкой Бонни и Клайд — герои субботних мультиков времен моей юности. — Они срезали у жертв кожу с лица и хранили ее в морозильнике наподобие сувениров. У Джойса ведь была настолько изуродованная физиономия, испещренная угревыми шрамами, — продолжает Анна, — что он воровал у других то, чего ему недоставало. Улавливаешь?

— Пожалуй. Насколько вообще можно теоретизировать о мотивах чужих поступков.

— Джойс намеренно осторожничал с ножом, боялся повредить лица. Поэтому он не стрелял в жертвы. Во всяком случае, никогда не стрелял в голову. Не дай бог скальп повредишь. Взять и застрелить — слишком просто. Легкий конец. В некотором смысле даже милосердный. Ведь куда лучше, если тебе выпалят в голову из пистолета, чем истекать кровью с перерезанной глоткой. Почему же тогда Ньютон Джойс с Кэрри Гризен застрелили Бентона?

Анна стоит, склонившись надо мной.

Поднимаю на нее глаза.

— Он что-то им сказал, — наконец, словно нехотя, отвечаю я. — Как видно, спровоцировал.

— Да. — Собеседница усаживается на место. — Да, и еще раз да. — Она жестикулирует, подбадривая меня продолжать повествование, будто направляет транспортный поток на перекрестке. — Что он сказал, что?

Не знаю, что выдал Бентон перед смертью своим убийцам. Ясно одно: словом или действием он спровоцировал кого-то из них потерять над собой контроль. И тот, повинуясь импульсу, без долгих раздумий приставил пистолет к голове пленника и спустил курок. Паф! Конец веселью. Бентон ничего не почувствовал и с того момента оставался в неведении, что творилось дальше. Не важно, что они с ним выделывали после того, не имеет никакого значения. Он был мертв или уже умирал. Сознание его покинуло. Ножа мой возлюбленный так и не почувствовал. Может быть, он его даже не видел.

— Ты ведь хорошо знала Бентона, — говорит Анна. — Знала его убийц, по крайней мере Кэрри Гризен, вы же в прошлом пересекались. По-твоему, что мог сказать Бентон и кому предназначались его слова? Кто выпустил пулю?

— Не получится...

— Постарайся.

Смотрю на нее.

— Кто из них двоих потерял самообладание? — Она толкает меня в запретную зону, туда, куда я не смела входить.

— Она, — вытягиваю откуда-то из глубин подсознания. — Кэрри. Это было что-то личное. Она давно вокруг Бентона крутилась, с самого начала, когда еще работала в Квонтико, на базе ФБР, занимаясь инженерными разработками.

— И там давным-давно, лет десять назад, познакомилась с Люси.

— Да, Бентон знал Кэрри, изучил ее змеиную натуру, насколько возможно изучить пресмыкающегося, — добавляю я.

— Что он ей сказал? — Анна не сводит с меня глаз.

— Наверно, что-нибудь про Люси. И Кэрри сочла это оскорбительным. Он стал над ней издеваться, поддразнивать на тему былой любви, так я полагаю. — Мысли напрямую текут из подсознания, тут же облекаясь в слова. Мне даже думать не приходится.

— В Квонтико Кэрри и Люси стали любовницами. — Анна добавляет очередную порцию дегтя. — Они вместе работали над проблемой искусственного интеллекта.

— Люси была тогда совсем девчонкой, стажером, и Кэрри ее совратила. Я сама ее туда устроила, — горестно добавляю я. — Собственными руками. Влиятельная тетушка с правильными связями.

— Получилось не совсем так, как ты предполагала, верно? — угадывает Анна.

— Кэрри ею воспользовалась...

— Сделала Люси лесбиянкой?

— Ну уж нет, вывод слишком смелый, — говорю я. — Лесбиянками рождаются, а не становятся.

— Итак, Кэрри убила Бентона? Это не слишком смелое предположение?

— Анна, я не знаю.

— Мимолетное прошлое, личная история. Да. Бентон что-то сказал про Люси, Кэрри вышла из себя и сгоряча его пристрелила. Так что он умер не так, как планировали его умертвить преступники. — В голосе Анны звучит триумф. — Не вышло.

Я безмолвно покачиваюсь в кресле, глядя, как серое утро разражается бурей. Ветер жестокими порывами взметает голые ветви и плети плюша в заднем дворике, и тут же вспоминается, как сердитая яблоня швырялась плодами в Дороти из книжки «Волшебник из страны Оз». Анна без единого слова встает, будто давая знак, что сеанс окончен. Пошла заняться делами по дому. Я остаюсь одна. На сегодня достаточно наговорились. Я решаю ретироваться в кухню, где около полудня меня находит Люси, вернувшаяся из спортзала. Когда племяшка появляется в дверях, я как раз открываю банку с помидорами, а на плите булькает кислый соус в начальной стадии приготовления.

— Помочь? — Люси окидывает взглядом репчатый лук, перец и грибы, уже подготовленные на разделочной доске. — С одной рукой-то не больно ловко управляться.

— Бери табурет, — говорю ей. — Ты удивишься, насколько я самостоятельна. Вполне могу о себе позаботиться. — С напускной храбростью я без посторонней помощи открываю наконец банку, а Люси с улыбкой придвигает с дальнего конца рабочего стола табурет и усаживается. Одежду для пробежек она снять не потрудилась, в глазах светится хитрый огонек — так рано поутру на водной глади играют солнечные зайчики. Придерживая луковицу двумя пальцами обездвиженной руки, начинаю строгать.

— Помнишь, как мы играли? — Раскладываю луковые колечки на доске и начинаю их крошить. — Тебе тогда лет десять было. Или такую давность из головы выкинула? Ну уж я-то нипочем не забуду, — говорю ей таким тоном, словно желая напомнить, какой несносной девчонкой она была. — Ты себе не представляешь, сколько раз я готова была устроить тебе выговор и отправить с глаз долой при удобном случае, — смело давлю на больную мозоль. После разговора с Анной будто море по колено: меня теперь ничем не пронять.

— Ну не так уж я была и безнадежна. — Игривый огонек у Люси в глазах сверкает не случайно: обожает слушать, каким ходячим кошмаром она была в детстве, когда приехала ко мне жить.

Бросаю в соус пригоршни рубленого лука, помешиваю.

— А помнишь, как мы в сыворотку правды играли? — спрашиваю я. — Бывало, приду домой с работы, а у тебя лицо такое плутоватое — точно что-то натворила. Помнишь большое красное кресло в гостиной? У камина, в моем старом доме на Виндзор-фармс. Ты в него усаживалась, я наливала тебе стакан сока и говорила, что это сыворотка правды. Ты выпивала и тут же сознавалась.

— Вроде как в тот раз, когда я, пока тебя не было, отформатировала компьютер. — Она заходится смехом.

— Ребенку десять лет, а он уже форматирует жесткий диск. Меня чуть инфаркт не хватил! — припоминаю я.

— И зря, я ведь сначала все файлы сохранила в специальном месте. Просто хотелось посмотреть, как ты разозлишься. — Ее здорово все это забавляет.

— Да уж, я тебя тогда чуть домой не отправила. — Обтираю пальцы левой руки вафельным полотенцем, опасаясь, как бы гипс не пропах луком. Душу пронзила сладкая тоска по минувшему. Не помню, почему именно в ту первую поездку в Ричмонд Люси осталась погостить у меня, но с детьми я никогда не умела возиться, да еще и жутко уставала на работе. У Дороти тоже что-то не ладилось; вроде сестра заново вышла замуж. Может быть, я сама дала слабинку. Люси меня обожала, а я — человек, любовью не избалованный. Когда я приезжала навестить девчонку в Майами, она ходила за мной как привязанная, неотступно следуя по пятам, словно за мячом на футбольном поле.

— Все равно ты бы меня не отослала. — Люси вызывает на спор, хотя в ее глазах и мелькает искорка сомнения, страх остаться ненужной, подпитанный обстоятельствами ее жизни.

— Просто мне казалось, что я недостаточно уделяю тебе внимания и плохо о тебе забочусь, — отвечаю я, опершись на раковину. — Так-то я души в тебе не чаяла, маленькая безобразница. — Она снова смеется. — Нет, конечно, никуда бы ты от меня не делась. Что бы мы друг без друга делали? — качаю головой. — Слава Богу, что у нас была такая игра. Как бы я еще узнала, что ты затеваешь и в какую передрягу угодила, пока я на работе пропадаю? Ну так что, соку или, может быть, винца? Выложишь наконец, что с тобой стряслось? Я же не маленькая, Люси. Ты ведь не ради забавы в отеле поселилась. Тут явно что-то нечисто.

— Знаешь, не я первая, не я последняя. Не терпят они нашу братию, — начинает племяшка.

— Да уж, не последняя — это точно, — отвечаю.

— Помнишь Тиун Макговерн?

— До конца жизни не забуду. — Тиун Макговерн была наставником Люси в филадельфийском отделении АТФ. Женщина сама по себе неординарная, она после гибели Бентона серьезно мне помогала. — Ради Бога, с ней-то ничего не стряслось? — обеспокоилась я.

— Она уже где-то с полгода как ушла оттуда, — отвечает Люси. — Видно, АТФ хотело перевести ее в Лос-Анджелес, поставить ответственной над тамошними подразделениями. Хуже участи не придумаешь. В Лос-Анджелес нашего брата калачом не заманишь.

А согласись Тиун — стала бы называться специальным ответственным агентом; мало кому из женщин федеральных правоохранительных органов выпадает руководить целыми подразделениями. Дальше Люси рассказывает, что Макговерн написала прошение об отставке и начала практиковать в частном порядке, устроив собственное сыскное бюро.

— «Последняя инстанция», — говорит Люси, все больше и больше оживляясь. — Крутое названьице, правда? Основную деятельность развернули в Нью-Йорке. Тиун свела всех в одну большую бригаду: следователи по поджогам и бомбам, копы, адвокаты, всякий полезный народец на случай неприятностей. Не прошло и полгода, а у нее уже своя клиентура. Вроде как не фирма, а тайное общество образовалось. И молва пошла: припекло — звони в «Последнюю инстанцию», туда все отправляются, когда больше идти некуда.

Помешиваю булькающий на плите томатный соус, снимаю пробу.

— Я так поняла, вы с Тиун плотно контачите с тех пор, как ты уехала из Филадельфии. — Вливаю в кастрюльку пару чайных ложек оливкового масла. — Эх. Ладно, сюда подойдет, а для салата не годится. — Беру в руку бутылочку и хмурюсь. — Давить оливки вместе с косточками — все равно что выжимать сок из апельсина в кожуре: получай по заслугам.

— Почему у меня складывается такое чувство, что Анна не горячая поклонница итальянской стряпни? — прозаично замечает Люси.

— Что ж, придется взяться за ее образование. Список покупок. — Киваю на блокнот и ручку возле телефона. — Первое — оливковое масло сверхчистого отжима, по-итальянски, без косточек. «Мишн олив супримо» — тоже неплохое, если сумеешь разыскать. Ни намека на горечь.

Люси за мной записывает.

— Да, мы с Тиун тесно контактировали, — сообщает она мне.

— Ты к ее занятиям имеешь какое-то отношение? — Понятно, что разговор затеян ради этого.

— Можно сказать и так.

— Дальше — давленый чеснок. В холодильниках ищи, в маленьких баночках. Я нынче ленивая. — Беру миску с постной говядиной, с которой самолично срезала жир и тщательно прокрутила. — Давильщик чеснока из меня сейчас никакой. — Помешивая соус, добавляю фарш. — Насколько у вас это серьезно? — Направляюсь к холодильнику, выдвигаю ящички. Ну конечно, о свежей зелени Анна тоже не позаботилась.

Люси вздыхает.

— Эх, тетя Кей. Боюсь, вам мои новости придутся не по вкусу.

В последнее время по душам мы с племянницей разговариваем редко. Да и видимся редко. Она переехала в Майами, а после смерти Бентона мы обе отгородились от мира прочной стеной. Пробую угадать, что же скрывается в задорном взгляде Люси, прокручивая в голове возможные варианты. Похоже, у них с Макговерн успело что-то завязаться еще в прошлом году, когда нас вызвали расследовать один страшный поджог, настоящую катастрофу, в виргинском городе Уоррентоне, подстроенный, дабы скрыть убийство. Как выяснилось позже, это было первое из преступлений, за которыми стояла Кэрри Гризен.

— Листья мяты, базилик, петрушка, — диктую дальше список покупок. — Кусочек пармезана реггиано. Люси, скажи мне правду. — Ищу специи. Макговерн женщина моего возраста, одинокая — по крайней мере была, когда мы последний раз виделись. Захлопнув дверцу шкафчика, оборачиваюсь к племяшке: — У вас с Тиун близкие отношения?

— Ну, поначалу все было не в том смысле, который ты имеешь в виду.

— То есть поначалу не было, а потом?..

— Знаешь, давай-ка лучше сама рассказывай, — беззлобно парирует Люси. — Что у вас с Джеем?

— Он на меня не работает, — отвечаю я. — И я уж точно не хожу у него в подчиненных. И вообще мне эта тема неприятна. Мы говорили о тебе.

— Терпеть не могу, когда ты затыкаешь мне рот, тетя Кей, — тихо произносит она.

— Я не затыкаю. Просто меня беспокоит, когда деловые отношения перерастают в личные. Во всем нужно придерживаться меры.

— Вы с Бентоном тоже работали вместе. — Она указывает мне на другое нарушение моих же собственных правил.

Постукиваю ложкой по кастрюле.

— Я много чего такого сделала в жизни, что тебе делать бы не советовала. И не советую как раз потому, что сама однажды обожглась.

— Ты когда-нибудь подрабатывала? — Люси потягивается нижней частью позвоночника и крутит плечами.

Хмурюсь.

— В смысле, по совместительству? Что-то не припомню.

— Ну хорошо, пришло время испробовать сыворотку правды. Я — злоумышленная халтурщица и главный спонсор Тиун, основной держатель акций «Последней инстанции». Вот так. Теперь тебе все известно.

— Давай-ка присядем.

Направляюсь к обеденному столу, и мы берем стулья.

— Все само собой случилось, — начинает Люси. — Пару лет назад я придумала поисковую программу для собственных нужд. Тогда все твердили, что люди на интернет-технологиях здорово зарабатывают. Ну, я плюнула и продала свое изобретение за три четверти миллиона.

Уму непостижимо. Способности Люси зарабатывать деньги ранее ограничивались лишь избранной ею профессией.

— После одного рейда меня посетила другая мыслишка. Мы конфисковали большую партию компьютеров, — рассказывает она, — и восстанавливали электронную почту владельцев, которую те предусмотрительно стерли. Меня поразила уязвимость нашей личной переписки. Ведь почта за нами всю жизнь волочится, как призрачный хвост. Вот я и придумала, как ее подчищать; комар носа не подточит. Образно выражаясь, рвешь ее в клочки. Это теперь уже создано несколько программных пакетов для сей надобности. А тогда я поднапрягла мозги и еще кучу денег заработала.

Следующий мой вопрос начисто лишен всякой дипломатии: АТФ известно, что она изобрела технологию, помогающую свести на нет усилия правоохранительных органов? Что Люси фактически помогает плохим ребятам шифровать переписку? Племяшка отвечает, будто все равно рано или поздно кто-нибудь додумался бы. К тому же что делать простым законопослушным гражданам? В АТФ о ее предпринимательской деятельности не знают, как не знают и того, что у агента Фаринелли имеются инвестированные средства. Вплоть до сегодняшнего момента лишь ее личному консультанту по финансовым вопросам да Тиун Макговерн известно, что Люси располагает многомиллионным состоянием и личным вертолетом.

— Так вот как Тиун удалось открыть собственное дело в таком непомерно дорогом городе, как Нью-Йорк, — размышляю я.

— Совершенно верно, — отвечает Люси. — По той же причине я не собираюсь бороться с АТФ. Если начнутся дрязги, тогда, вероятнее всего, всплывет правда о моих досужих подвигах. Тут же все пустятся копать: отдел внутренних расследований, ревизоры. Меня распнут, принесут в жертву своим бредовым бумагомарательским идеалам. Мне оно нужно?

— Люси, из-за твоего нежелания выступить против несправедливости пострадают другие. Те, у кого нет миллионов долларов, вертолета и собственной фирмы в Нью-Йорке. А это, согласись, неплохое подспорье для начала.

— С несправедливостью борется «Последняя инстанция», — отвечает она. — Будем своими способами побеждать зло.

— Формально тебя не обвиняют в подработке. — Во мне заговорил адвокат.

— Согласись, то, что я подрабатываю на стороне, характеризует меня не лучшим образом. Ну, в плане надежности. — Люси выступает от имени противной стороны.

— А что, АТФ обвиняет тебя в недостатке профессионального рвения? Тебе когда-либо инкриминировали бесчестные поступки?

— Ну нет. В формальной отписке этого уж точно не будет. Только ведь правда в том, тетя Кей, что я действительно пошла против правил. Если ты работаешь на правоохранительные органы, будь то АТФ или ФБР, у тебя не должно быть посторонних источников заработка. А я с этим запретом не согласна. Так несправедливо. Если копам разрешается дополнительно подрабатывать, то чем мы хуже? Я, наверное, с самого начала знала, что мои дни у федералов сочтены. — Она встает из-за стола. — Поэтому сама позаботилась о своем будущем. А может, меня все просто доконало. Не хочу до конца своих дней быть у кого-то в подручных.

— Если ты решила уйти из АТФ, пусть это будет твой выбор, а не их.

— А это и так мой выбор, — говорит она с легким раздражением. — Все, я в магазин отправляюсь.

К двери идем, взявшись за руки.

— Спасибо. Для меня очень важно, что ты мне все рассказала.

— Я тебя еще и вертолетом научу управлять. — Люси надевает пальто.

— Эх, где наша не пропадала!.. Я в последнее время и так будто в безвоздушном пространстве болтаюсь. Вылетом больше — вылетом меньше...

Глава 6

Уже много лет в народе ходит грубая шутка: виргинцы едут в Нью-Йорк за искусством, в то время как нью-йоркский интерес к Виргинии связан исключительно с отходами. Из-за этого язвительного замечания мэра Рудольфа Джулиани чуть не разразилась очередная гражданская война. На тот момент у них с Джимом Гилмором, тогдашним губернатором Виргинии, были серьезные разногласия по поводу права Манхэттена сгружать в наших портах мегатонны северного мусора, предназначенного для южных свалок. Представляю, что начнется, если пройдет слушок, будто и за правосудием нам надо обращаться к «старшему брату».

Все то время, что я возглавляю отдел судмедэкспертизы при прокуратуре штата Виргиния, Хайме Бергер руководила отделом по расследованию сексуальных преступлений при Манхэттенской прокуратуре. И хотя мы с ней не знакомы лично, наши имена нередко упоминают в связке. Меня называют самой известной женщиной-паталогоанатомом, а ее — самой известной женщиной-прокурором. На подобные заявления я всегда реагировала единственно верным способом: во-первых, мало того что я сама к славе не стремлюсь, но еще и не доверяю тем, кто на ней помешан, а во-вторых, слово «женщина» здесь неуместно. Самцы и самки. Ведь никто не называет добившихся успеха представителей сильного пола «мужчина-врач», или «мужчина-президент», или «мужчина — исполнительный директор».

Последние дни в доме Анны я занималась тем, что выискивала в Интернете информацию о Бергер. Человек я не из впечатлительных, однако здесь не поразиться не могла. К примеру, для меня стало новостью, что Бергер — стипендиат Родса и что после избрания Клинтона президентом ее хотели поставить министром юстиции. Как писали в журнале «Тайм», когда на эту должность вместо нее назначили Жанет Рено, Бергер вздохнула с облегчением. Не хотелось ей бросать прокурорскую работу. Полагают, по той же самой причине она не стала судьей и отклоняла потрясающе выгодные предложения со стороны частных юридических фирм. В своей среде Хайме уважают настолько, что в ее честь в Гарварде, где нынешняя знаменитость в свое время училась, утвердили государственную стипендию. А вот про ее личную жизнь известно очень мало, кроме того, что она играет в теннис — разумеется, бесподобно. Три раза в неделю по утрам она занимается с личным тренером в одном нью-йоркском спортклубе и пробегает три-четыре мили в день. Ее любимый ресторан — «Примула». Надо полагать, любит итальянскую кухню.

Сегодня среда, вечереет, мы с Люси устроили предпраздничный поход по магазинам. Пересмотрела массу всего, накупила столько, сколько за неделю не приготовить; на душе печаль и треволнения, под гипсом безумно чешется, и непреодолимо хочется курить. Люси носится где-то в «Редженси», занимаясь своим собственным списком, а я ищу тихое, спокойное местечко, где можно спрятаться от снующих толп. Тысячи людей тянули до последнего, чтобы за три дня до Рождества с душой подыскать своим дорогим и любимым нужные подарки. Бубнеж и бесконечное шарканье безликой массы перекрывают мысли и голоса, вести беседу в этом беспрерывном гаме попросту невозможно: перед глазами мелькают лица, люди, откуда-то доносятся гнусавые праздничные мелодии, окончательно выводя из себя — нервы и так напряжены до предела. Бездумно смотрю на витрину, отвернувшись от беспокойного диссонанса снующих покупателей, которые, подобно неопытным пальцам на клавишах, срываются с места, останавливаются замерев, напирают — и все без особого чувства. Прижав к уху сотовый телефон, придаюсь новой страсти: сегодня, наверное, уже раз десять прослушивала голосовую почту. Теперь это моя единственная колея, ведущая к прежней жизни. С домом меня соединяют, пожалуй, лишь телефонные сообщения.

Итак, четыре звонка. Сначала Роза, моя секретарша: интересовалась, боевое ли у меня настроение. Мамуля нудно и долго сетовала на жизнь. Звонили из телефонной компании по поводу какой-то оплаты. Ну и горел желанием поговорить Джек Филдинг, мой заместитель. Не откладывая в долгий ящик, набираю его номер.

— Тебя почти не слышно, — раздается раздраженный голос в одном ухе — другое я прикрываю рукой. Где-то на заднем плане плачет какой-то малыш.

— Мне здесь общаться несподручно.

— И мне. Моя бывшая нагрянула. То-то радости привалило.

— Что стряслось? — спрашиваю я.

— Только что позвонила какая-то нью-йоркская прокурорша.

Потрясающе. Силой заставляю себя успокоиться, чтобы голос не выдал волнения, и с напускным равнодушием интересуюсь ее фамилией. Выясняется, что Хайме Бергер несколько часов назад отыскала его по домашнему номеру: хотела знать, ассистировал ли он на вскрытиях Ким Льонг и Дианы Брэй.

— Интересно, — высказываю свое мнение. — А разве твой номер есть в телефонном справочнике?

— От Райтера узнала, — сообщает он.

Меня охватывает необъяснимый страх. Это уже попахивает предательством. Почему Райтер сразу не дал ей мой телефон, а направил к Джеку?

— Почему он не попросил ее перезвонить мне? — спрашиваю я.

На другом конце линии возникло замешательство: к громкоголосому хору присоединилось очередное дитя.

— Понятия не имею. Я заявил, что официально не ассистировал. Вскрытия проводила ты, я как свидетель на протоколах не подписывался. Сказал, мол, лучше обратиться к тебе.

— Ну и как она отреагировала?

— Стала задавать вопросы. У нее, видно, есть копии отчетов.

Опять Райтер подкузьмил. Копии первичных отчетов судмедэкспертов, как и протоколы о вскрытии, направляются в прокуратуру штата.

Голова идет кругом. Похоже, за меня взялись целых два прокурора, а это уже дело нешуточное. Неясное беспокойство сгустилось облаком насекомых, заполонивших все внутри и жалящих в самую душу. Жуть, что происходит, и как жестоко. В самых страшных кошмарах мне такого и не снилось. Голос Джека доносится откуда-то издалека, сквозь помехи на линии; вот и в голове у меня так же шумно и путано. До помутневшего рассудка доходят его слова: Бергер — дамочка, с которой на противоположных сторонах баррикады столкнуться не хотелось бы. Говорила она вроде бы как по сотовому телефону. Вскользь упомянула о прокурорах по особым расследованиям.

— Я почему-то всегда считал, что они занимаются президентским делами, или случаями вроде «Уэйко»[8], или еще чем-то подобным, — говорит он. Тут связь неожиданно проясняется, и слышно, как он кричит, видимо, бывшей жене: — Да забери ты их, ради Бога, в другую комнату, я по телефону разговариваю!.. Боже мой, — выпаливает, обращаясь ко мне, — не вздумай заводить детей.

— Как понять «прокурор по особым расследованиям»? — интересуюсь я. — Что за специальный прокурор такой?

Джек умолкает.

— Похоже, ее вызвали в суд, потому что Райтер не хочет руки марать, — отвечает он с неожиданной нервозностью, будто чего-то недоговаривает.

— Я так поняла, у них в Нью-Йорке было одно дельце, — осторожно подбираю слова, — поэтому ее и привлекли. По крайней мере, я так слышала.

— То есть как у нас?

— Два года назад.

— Кроме шуток? Вот это новости. А ведь она, между прочим, ни словом не обмолвилась. Только о наших делах вопросы и задавала, — говорит Джек.

— Что у нас на утро? — интересуюсь загруженностью по моргу.

— Пока пятеро. Плюс с одним что-то нечисто. Ох, чует мое сердце, придется повозиться. Молодой человек белой расы — возможно, латиноамериканец; обнаружен в комнате мотеля. Судя по всему, комнату кто-то пытался спалить. Удостоверения личности при нем не обнаружено. В вене шприц, так что причина смерти неясна — то ли передозировка, то ли от дыма задохнулся.

— Давай-ка оставим это, не телефонный разговор, — перебиваю я, осматриваясь. — С утреца поболтаем. Я сама им займусь.

Последовала долгая пауза: мой помощник удивлен.

— Серьезно? Просто я думал...

— Вполне, Джек. — На работе меня не было целую неделю. — Все, увидимся.

Мы с Люси договорились в полвосьмого встретиться у входа в «Уолден буксторс»: приходится снова нырнуть в скопище снующих туда-сюда людей. Не успела я закрепиться на означенном месте, как вдруг замечаю знакомую фигуру: крупный мужчина с кислой физиономией поднимается вверх по эскалатору. Марино. Откусывает от мягкого кренделька с солью и облизывает пальцы, не сводя глаз с расположившейся ступенькой выше молоденькой девицы. Тугие джинсы и свитерок в обтяжку не оставляют тайн относительно ее изгибов, впадинок и выпуклостей, и даже мне с довольно приличного расстояния видно, как Марино мысленно прокладывает путь по ее формам, воображая себе, каково было бы заняться их изучением вплотную.

Вот он едет вверх на тесных металлических ступеньках, наводненных народом; весь ушел в свой кренделек, жует, не закрывая рта. Воплощенное чревоугодие. Вылинявшие мешковатые джинсы некогда синего цвета приспущены под раздутым животом, из рукавов красной ветровки с надписью «NASCAR»[9], подобно бейсбольным рукавицам, торчат массивные ручищи. На лысеющей голове примостилась кепка с той же аббревиатурой, а на глазах — нелепые, огромные, как у Элвиса, очки в проволочной оправе. На мясистом лице застыло привычное выражение извечного недовольства, а дряблая, с жаркими пятнами румянца кожа говорит о хроническом несварении. Меня вдруг поразило, насколько этот человек несчастен в своем теле: массу сил тратит, борясь с собственной плотью, которая будто в отместку отказывается ему уступать. Бывают такие владельцы автомобилей: сначала не занимаются машиной, водят без особой осторожности, а когда та окончательно проржавеет и начнет разваливаться на куски, проникаются к ней лютой ненавистью. Так и вижу: Марино хлопает крышкой капота и пинает шины.

Вскоре после моего переезда из Майами сюда мы вместе расследовали наше первое дело. Он и тогда был угрюмый, мрачный, относился ко мне как будто даже снисходительно; об учтивости и речи не шло. Я даже пришла к печальному выводу, что, согласившись возглавить отделение судмедэкспертизы в Виргинии, я совершила самую большую ошибку в своей жизни. В Майами я пользовалась заслуженным уважением в правоохранительных кругах, среди медиков и ученых. Пресса ко мне относилась вполне благосклонно, и я стала своего рода маленькой звездочкой, что придавало уверенности в себе и подстегивало желание двигаться дальше. О том, что пол, оказывается, может быть проблемой, я не подозревала до того, как встретилась с Питером Рокко Марино. Он родился в семье итальянских работяг из Нью-Джерси, патрулировал ночной Нью-Йорк, пребывал в разводе со своей первой любовью, о своем единственном чаде предпочитал помалкивать.

Он — будто яркий свет в примерочной; ты вполне собой доволен — до той поры, пока не увидишь свое отражение. А сейчас я расстроена и с готовностью приму за правду все, что он заявит. И вот возле стеклянной витрины он замечает меня с кучей пакетов на полу. Сунув в рюкзачок телефон, машу ему рукой. Некоторое время Марино требуется, чтобы лавировать грузным телом среди поглощенных неурядицами людей, которым в данный момент совершенно наплевать на убийства, верховные суды и нью-йоркских прокуроров.

— Ты что здесь делаешь? — с вызовом спрашивает меня он, будто я нарушила чужую территорию.

— Подыскиваю тебе подарок к Рождеству.

Марино отхватывает очередной кусман от своего лакомства. Судя по всему, он ничего, кроме этого кренделя, не купил.

— А ты? — интересуюсь я.

— Пришел сфоткаться у Санта-Клауса на ручках.

— Не смею задерживать.

— С Люси списался. Объяснила мне, где тебя искать в этом дурдоме. А то, я смотрю, сумки-то с одной рукой трудновато будет нести. И как ты, кстати, собираешься вскрытия делать с такой-то бандурой? — показывает на гипс.

А ведь я знаю, зачем он пожаловал. От него струятся потоки информации, за милю учуешь, будто ледник на тебя ползет. Вздыхаю. Медленно, но верно примиряюсь с непреложной истиной, что в ближайшем будущем перемен к лучшему в жизни не предвидится.

— Ну как там? — спрашиваю его. — Что на этот раз?

— Завтра, док, об этом все газеты кричать будут. — Склоняется к сумкам. — Недавно Райтер позвонил. Так вот, ДНК совпадают. Как видно, наш Волчара пару лет назад замочил-таки ту дамочку из метеорологии, и, судя по всему, его величеству Виргинский медколледж пришелся не по вкусу и он совсем не против экстрадиции в Большое Яблоко. Рад-радешенек смотаться из Виргинии куда подальше. Только вот забавное совпадение: ублюдку вздумалось уехать из города именно в тот день, когда будут служить заупокойную по Брэй.

— У нее будет заупокойная служба? — В голове началась канитель: мысли путаются, сбиваясь в одну кучу.

— Да, в церкви Святой Бригитты.

Для меня новость, что Брэй была католичкой и волей судьбы ходила в ту же церковь, что и я. От жуткой догадки мурашки побежали по спине. Похоже, в каком бы мире я ни находилась, ей непременно нужно влезть в него и меня затмить. А то, что она пыталась это сделать в храме Господнем, где вообще всякие притязания неуместны, лишний раз говорит о ее беспощадном высокомерии.

— Значит, Шандонне вывезут из Ричмонда в тот момент, когда мы по идее будем прощаться с последней женщиной, которую он укокошил, — продолжает Марино, не пропуская ни одной проплывающей мимо макушки. — Ни на минуту не поверю, будто это совпадение. У этого паршивца ничего случайного не бывает. Прессы соберется — пруд пруди. Так что Брэй он затмит, украдет ее звездный час. Потому что СМИ куда интереснее безумцы, чем те, кто придет отдать дань уважения одной из убитых. Ну уж меня там точно не будет. После того как она меня облагодетельствовала — ни за что. Ах да, кстати, пока мы тут разговариваем, Бергер уже на подходе. Мне бы такую фамилию, меня бы тоже Рождество не касалось, — добавляет он.

Люси мы заметили одновременно с ватагой шумных, неуемных парнишек. Модные броские прически, тяжелые непомерные штаны на щупленьких бедрах; они перегоняют ее, вертятся рядом, с интересом оценивая мою племянницу. Та в черных трико, поношенных армейских ботинках и пилотской куртке давних времен, которую раздобыла в каком-то магазинчике старомодной одежды. Марино одарил ее обожателей таким взглядом, который сразил бы их наповал, если бы лютая ненависть могла проникать из глубины сердца через кожу и поражать жизненно важные органы. Шумная компания тут же легла на другой курс, подпрыгивая и шаркая огромными баскетбольными кроссовками, как щенки-недоростки с большими лапами.

— Какой мне подарочек приготовила? — спрашивает Марино Люси.

— Годовой запас корня липидии.

— А это еще что за хрень такая?

— Когда в следующий раз зафутболишь с какой-нибудь горячей штучкой, мой подарок тебе очень пригодится, — отвечает она.

— Неужели ты и вправду!.. — Ушам своим не верю.

Марино фыркает. Люси смеется, и вид у нее слишком радостный для человека, которого вот-вот уволят, будь ты хоть сто раз миллионером.

Выходим на парковку; воздух сырой, промозглый. Темноту разрывают слепящие фары машин, куда ни кинешь взгляд — везде автомобили, люди куда-то торопятся. На фонарных столбах мерцают серебристые гирлянды, водители по-акульи кружат, выискивая свободные места поближе к входам на ярмарку, будто пройти пару сотен шагов — худшее, что может приключиться с человеком.

— Терпеть не могу это время года. Лучше бы я родилась еврейкой, — сообщает Люси, будто слышавшая недавний намек Марино на национальность Бергер.

— Ты в Нью-Йорке при Бергер начинал? Она тогда уже была окружным прокурором? — спрашиваю у полицейского, пока тот укладывает мои сумки и свертки в доисторический зеленый «субурбан» Люси.

— Только вступила в должность. — Закрывает задний борт. — Лично так ни разу и не пересеклись.

— Но ты о ней наслышан?

— Горячая штучка с большими титьками.

— Ух, Марино, какой ты заводной, — говорит Люси.

— А что? — Он кивает ей на прощание. — Неинтересно — не спрашивай.

Провожаю взглядом массивный силуэт; все вокруг вперемежку: фары, тени, люди. Небо залито млечным светом ущербной луны, на землю неторопливыми маленькими хлопьями падает снег. Люси выезжает с парковочного места и как по маслу вписывается в тянущуюся вереницу машин. На цепочке для ключей у нее висит серебряный медальончик с выгравированным логотипом «Wirly-Girls»[10], на первый взгляд фривольным названием очень солидной Международной ассоциации женщин-вертолетчиц. Люси, отрицающая любые формы объединения людей, — ярая приверженница этой группы, и на фоне общей неразберихи в моей жизни одна мысль здорово радует: рождественский подарок, который я успела для нее подготовить, аккуратненько упрятан в одной из сумок. Несколько месяцев назад я вошла в тайный сговор с ювелирной фирмой «Шварцчайльд», чтобы они изготовили мне золотое ожерелье с кулончиком «Whirly-Girls». В свете недавних откровений о планах племяшки на жизнь по времени тоже получается удачно.

— А что именно ты собираешься делать со своим личным вертолетом? Он ведь уже на подходе? — спрашиваю я. Отчасти мне хочется сменить тему: поговорить о чем-нибудь, кроме Нью-Йорка и Бергер. Я все еще раздосадована после разговора с Джеком, и на душе как-то нехорошо. И еще что-то беспокоит, только пока не пойму, что именно.

— «Белл четыреста седьмой». Так точно. — Люси ныряет в бесконечный поток красных габаритных огней, лениво текущий по Пархэм-роуд. — Что буду с ним делать? Летать. И по работе в том числе.

— Да, о новой работе. Ты мне так и не дорассказала.

— Ну, Тиун живет в Нью-Йорке. Соответственно, там и будет размещаться моя новая контора.

Люси — водитель серьезный, смотрит только на дорогу, настоящий пилот.

— Давай-ка чуть назад отмотаем. Посвящу тебя в предысторию, тетя Кей. Как только Тиун услышала о той перестрелке в Майами, она со мной связалась. Потом пару недель назад я поехала в Нью-Йорк и здорово там выпила.

Уж это я помню отлично. Люси исчезла, пропала, оставив меня в полной растерянности. По телефону мне все-таки удалось разыскать беглянку; выяснилось, что она в Гринич-Виллидже, в какой-то популярной в народе забегаловке. Люси была расстроена и напилась. Я решила, что она злится и переживает из-за проблем с Джо. Теперь же история меняется на глазах. С прошлого лета племяшка была повязана с Макговерн общими деньгами, однако решение изменить свою жизнь она приняла только после недавнего инцидента в Нью-Йорке.

— Тогда Энн спрашивает, можно ли кому-нибудь позвонить, — объясняет Люси. — Я была в несколько неподходящем умонастроении, чтобы самостоятельно добираться до отеля.

— Кто такая Энн?

— Раньше в полиции работала. Теперь у нее свой бар.

— Ах вот как.

— Должна признаться, набралась я порядком и сказала Энн, чтобы та позвонила Тиун, — продолжает рассказ Люси. — Не успела глазом моргнуть — в бар входит Макговерн собственной персоной. Накачала меня под завязку кофе, и мы всю ночь проговорили. В основном о личном: Джо, АТФ, обо всем. Нерадостно мне тогда было. — Люси взглянула на меня. — Знаешь, я, наверно, уже давно готова была к переменам. А в ту ночь решилась. На тот момент, как все произошло, — она имеет в виду покушение на мою жизнь, — я уже знала, как поступлю. Слава Богу, что Тиун оказалась рядом. — Люси имеет в виду не сцену в баре. Макговерн была готова помочь вообще. Чувствуется исходящая из глубины ее души радость. Общая психология учит, что человеку не приносят радости ни работа, ни окружающие; каждый кует свое счастье собственными руками. Это не вполне верно. Похоже, Макговерн и «Последняя инстанция» осчастливили-таки девчонку.

— И ты уже некоторое время занимаешься кое-чем в «Последней инстанции»? — подталкиваю ее к продолжению рассказа. — С прошлого лета? Тогда у вас зародилась сама идея?

— Давным-давно, еще в Филли[11], мы с Тиун бесились, когда нам не давали заниматься делом: всякие бюрократы с лоботомией все время вмешивались. Мы видели, как ни в чем не повинных людей перемалывает в жерновах системы. Началось все с шутки. Мы придумали фантастическую организацию, которую я окрестила «Последней инстанцией». Куда обратиться, когда перед тобой закрылись все двери? В последнюю инстанцию.

Улыбка Люси напряженная, натянутая; чувствую, что ее оптимистические новости вот-вот приобретут сомнительную окраску. Племяшка готова поведать нечто, что мне будет неприятно услышать.

— Понимаешь, это значит, что мне придется переехать в Нью-Йорк, — выдает она. — Притом очень скоро.

Райтер передал мое дело в Нью-Йорк, теперь еще и Люси туда отправляется. Включаю печку на полную, кутаюсь в пальто.

— Вроде бы Тиун подыскала для меня квартиру в Верхнем Ист-Сайде. До парка пробежаться — пять минут. На пересечении Шестьдесят седьмой и Лексингтона, — говорит Люси.

— Быстро, — комментирую я. — И близко к тому месту, где убили Сьюзан Плесс, — добавляю, видя тут недобрый знак. — А почему именно в этой части города? У Тиун офис где-то рядом?

— В нескольких кварталах. Там рукой подать до Девятнадцатого участка; видимо, она знакома с парнями, которые патрулируют ее район.

— А Тиун что-нибудь слышала про Сьюзан Плесс? Вообще про то убийство? Странно все-таки, что она оказалась в каких-то нескольких улицах оттуда. — Меня не отпускают мрачные чувства. И тут ничего не поделаешь.

— Да так, наслышана об убийстве постольку-поскольку: мы обсуждали твои дела, — отвечает Люси. — А прежде — ни слухом ни духом. И я тоже. У нас в районе сейчас все только ист-сайдским насильником заняты; и мы в стороне не остались, кстати говоря. У них уже пять лет какой-то маньяк по улицам шастает. Один почерк: выбирает блондинок чуть за тридцать, которые выходят из бара немного навеселе. Он идет за ними по пятам и нападает в дверях квартиры. Первый анализ ДНК неизвестного в Нью-Йорке: профиль имеется, а человека нет.

Все дороги ведут к Хайме Бергер. Ист-сайдский насильник наверняка в списке первоочередных задач ее прокуратуры.

— Осветлю волосы и буду по ночам возвращаться из баров, — плутовато говорит Люси. Чувствую, слово у нее не разойдется с делом.

Тут бы сказать, что я за племяшку невероятно рада и что направление деятельности она выбрала крайне увлекательное, да язык не поворачивается. Она часто покидала Ричмонд и жила во многих других местах. Только вот теперь по какой-то причине кажется, будто ее отъезд — не к добру, хотя девочка и стала взрослой. Тут же во мне проснулась материнская черта: вечно критиковать, указывать на недостатки и недочеты. Моя мать заглядывала под коврик, чтобы указать на то единственное место, которое я пропустила при уборке; просматривая ведомость дочери, круглой отличницы, она сокрушалась, что у меня нет друзей; пробовала приготовленную мной пищу и перечисляла, чего в ней не хватает.

— А как же вертолет? Будешь его в Нью-Йорке держать? — слышу свой голос будто со стороны. — Похоже, тут у тебя неувязочка вышла.

— Возможно, в Тетерборо[12].

— Так что ж, каждый раз, когда тебе надо лететь, придется в Нью-Джерси добираться?

— Не так уж и далеко.

— Жизнь там дорогая. А вы с Тиун... — не унимаюсь я.

— Что у нас с Тиун не так? — Приподнятое настроение Люси быстро испортилось. — Почему ты ко мне придираешься? Она ушла от федералов и больше мне не начальница. В нашей дружбе нет ничего плохого.

Люси разочарована, ей обидно, и во всем повинна я: на месте преступления повсюду отпечатки моих пальцев. Но что еще хуже, я слышу в своем голосе интонации Дороти. Как стыдно.

— Прости, Люси. — Потянувшись, беру ее ладонь в кончики торчащих из гипса пальцев. — Я не хочу тебя отпускать. Эгоизм. Прости.

— Я тебя не бросаю, буду приезжать. На вертолете до Ричмонда каких-то два часа лету. Все нормально. — Она глядит на меня. — А почему бы тебе к нам не присоединиться, тетя Кей? — Люси высказала наконец эту мысль, явно не сырую. Очевидно, они с Макговерн часто обо мне беседовали, в том числе обсуждали мою вероятную роль в их компании. Осознание этого дает особое ощущение. До сих пор я принципиально не думала о своем будущем, а тут оно неожиданно встало передо мной большим темным экраном. С одной стороны, умом я понимаю, что прежняя моя жизнь осталась в далеком прошлом, а с другой — это еще надо принять сердцем.

— Разве тебе не хочется поработать на себя, чтобы государство не диктовало, что делать? — продолжает Люси.

— Ну, разве что потом, — отвечаю я.

— Знаешь, «потом» уже настало, — говорит она. — Двадцатый век заканчивается ровно через девять дней.

Глава 7

Уже почти полночь. Сижу у огня в украшенном ручной резьбой кресле-качалке, в единственным сельском предмете мебели в доме Анны. Свое кресло она намеренно поставила так, чтобы я находилась в поле зрения, тогда как мне не обязательно постоянно ее видеть, если вдруг нахлынет особая восприимчивость и я начну открывать запрятанные в глубинах души секреты. В последнее время я узнала, что в разговоре с Анной может всплыть что угодно; так и вижу себя свежим местом преступления, на которое выезжают впервые.

Свет в гостиной выключен, огонь в камине проходит финальную стадию агонии и вот-вот погаснет. Раскаленные угли пышут жаром, который с каждым вздохом переливаются разными оттенками оранжевого. Я рассказываю Анне об одном воскресном вечере. Дело было чуть больше года назад, в ноябре; на Бентона тогда нашла какая-то непонятная, совершенно для него нехарактерная озлобленность.

— В каком смысле нехарактерная? — тихим голосом спрашивает Анна.

— Бывало, мне не спалось и я засиживалась допоздна за работой. Он привык к моим ночным бдениям. В тот день Бентон заснул в постели с книгой. Вполне типичный случай, который для меня служил сигналом, что можно встать и заняться собой. Мне страсть как недостает тишины, хочется остаться в полном одиночестве, когда остальной мир погрузился в забытье и никому ничего от меня не нужно.

— Ты всегда испытывала такую потребность?

— Всегда, — отвечаю я. — Тогда у меня начинается настоящая жизнь. Я становлюсь самой собой только в полном одиночестве. Мне нужно личное время. Оно мне необходимо.

— Так что произошло в ту ночь, о которой ты начала рассказывать? — интересуется Анна.

— Я встала, забрала у него книгу, выключила свет.

— Что он читал?

Своим вопросом Анна застала меня врасплох. Надо подумать. Точно не помню; почему-то кажется, в ту пору Бентон читал о Джеймстауне, первом из постоянных английских поселений на территории Америки, которое находится менее чем в часе езды к востоку от Ричмонда. Он очень любил историю, в университете специализировался сразу по двум направлением: история и психология, а интерес к Джеймстауну в нем разгорелся, когда там начались археологические раскопки и были найдены остатки первого форта. Медленно, но все-таки я припоминаю: перед сном Бентон читал сборник рассказов, по большей части написанных Джоном Смитом. Название вылетело из головы. Книга наверняка до сих пор валяется где-нибудь в доме; больно кольнула мысль о том, что когда-нибудь я на нее наткнусь. Продолжаю рассказ:

— Я вышла из спальни, тихонько прикрыла за собой дверь и направилась в кабинет, который расположен чуть дальше по коридору. Знаешь, когда я провожу вскрытия, то делаю срезы некоторых органов, иногда вскрываю ранения. Ткани отправляются в лабораторию гистологии, где их снимают на пленку. Снимки я впоследствии рассматриваю, записывая наблюдения на диктофон. Времени на записи всегда не хватает, и я частенько забираю папки со слайдами домой. Полицейские об этом уже расспрашивали. Вот что забавно: занимаешься рутинными делами, нисколько не сомневаясь, что так и надо, все нормально, но как только о них начинают спрашивать другие... тут-то и доходит, что живешь не как все остальные люди.

— Почему полицейские интересовались слайдами, которые ты держишь в доме? — спрашивает Анна.

— Ну, они всем интересовались. — Возвращаюсь к той истории с Бентоном, описываю, что сидела в кабинете, склонившись над микроскопом. Я была полностью поглощена нейронами с пятнышками прикрепившихся металлов — уж очень они походили на стайку одноглазых пурпурно-золотистых существ со щупальцами. Почувствовала, что за спиной кто-то есть, обернулась и увидела в дверях Бентона. Лицо его излучало какое-то неестественное негодование, горело зловещим светом, как огни святого Эльма.

— Не спится? — с издевкой поинтересовался он, что было совсем на него не похоже.

Я откатилась в кресле от мощного микроскопа «Никон».

— Если бы эту штуковину можно было научить трахаться, ты бы и без меня спокойно обошлась! — Бентон злобно сверкнул на меня горящим, точно бушующие под микроскопом клетки, взглядом. Он стоял бледный в пижамных брюках, его профиль был резко очерчен светом настольной лампы, грудь вздымалась и блестела от пота, на руках вздулись вены, седые волосы прилипли ко лбу. Я поинтересовалась, чего ради он так негодует, и Бентон, яростно тыча в меня пальцем, скомандовал, чтобы я немедленно отправлялась в постель.

Тут Анна меня останавливает:

— Что-нибудь предшествовало этому случаю? Какая-нибудь ситуация, предупреждение? — Она тоже неплохо знала Бентона. Этот человек не мог так себя вести; возникало ощущение, будто его телом овладел пришелец.

— Ничего подобного. Никаких предупреждений. — Я медленно, без остановки раскачиваюсь в кресле. В камине потрескивают тлеющие угли. — И уж где меньше всего мне хотелось оказаться в тот момент, так это с ним в постели. Бентон, может, и был лучшим судебным психологом ФБР, однако со всем своим умением читать мысли других порой он становился чужим и холодным как камень. Я не собиралась всю ночь пялиться в потолок и слушать, как он молчит, отвернувшись от меня, и почти не дышит. Но чего я за ним прежде не замечала, так это жестокости. Никогда в жизни он не допускал по отношению ко мне такой оскорбительной требовательности. Может, чего-то другого в наших отношениях и недоставало, а вот взаимного уважения всегда было вдоволь.

— Он объяснил, что ты сделала не так? — Анна заставляет меня анализировать.

Кисло улыбаюсь:

— Когда про микроскоп рявкнул, я все поняла. — Мы с Бентоном прекрасно уживались в моем доме, однако он чувствовал себя в нем только гостем. Дом принадлежит мне, как и все, что в нем находится. В последний год своей жизни Бентон разочаровался в работе. Теперь, когда я оглядываюсь на те времена, понимаю, что он устал, в его жизни исчезла цель, он боялся надвигающейся старости. Все это подрывало нашу близость. Секс в отношениях стал сродни заброшенному аэропорту, который на расстоянии выглядит функционирующим, однако в диспетчерской никого нет и нет ни взлетов, ни посадок; мы в него наведывались лишь эпизодически, из чувства долга и по привычке, наверное.

— А когда вы занимались сексом, кто обычно был инициатором? — спрашивает Анна.

— В последнее время он. Скорее из отчаяния, чем по желанию. Может быть, даже от разочарования жизнью. Да, пожалуй, так, — решаю я.

Анна за мной наблюдает, лицо ее остается в тени, сгущающейся по мере того, как остывает уголь. Рукой она опирается на подлокотник, опустив подбородок на указательный палец. Это ее привычная поза, которая неизменно связана с тяжелыми разговорами, изобилующими в последнее время. Ее гостиная превратилась в затемненную исповедальню, где я могу эмоционально переродиться, обнажить всю себя, не испытывая стыда. Наши беседы я не назвала бы лечением, скорее я воспринимаю их как дружеское священнодействие, безопасное и неприкосновенное. Здесь я способна поведать другому живому существу, каково это — быть мной.

— Давай вернемся к той ночи, когда Бентон разозлился, — направляет меня Анна. — Не припомнишь, когда конкретно это случилось?

— За несколько недель до его гибели, — спокойно говорю я, зачарованно глядя на сияющие, словно кожа аллигатора, угли. — Он знал, что мне нужно личное пространство. Даже в те ночи, когда мы занимались любовью, я частенько, дождавшись, когда он уснет, выскальзывала из постели и воровато, словно совершаю клятвопреступление, проскальзывала в кабинет. Он с пониманием относился к моим маленьким изменам. — Чувствую: Анна улыбается в темноте. — Бентон почти никогда не жаловался, если, протянув руку на мою часть постели, нащупывал лишь пустоту. Уважал мои потребности. Знал, что временами мне надо побыть одной. Во всяком случае, так казалось. Я и не подозревала до той ночи, когда он ко мне ворвался, что его бесят мои ночные повадки.

— Просто ночные повадки? — спрашивает Анна. — Или вернее это назвать отчужденностью?

— Да я бы не сказала, что испытывала к нему отчуждение.

— Ты считаешь себя человеком, который легко сходится с людьми?

Я стала размышлять, пытаясь докопаться до столь пугающей правды.

— Ты была открыта с Бентоном? — продолжает Анна. — Давай-ка начнем с него. Он был самой серьезной твоей привязанностью. Во всяком случае, с ним ты оставалась дольше, чем с кем бы то ни было другим.

— Была ли я с ним открыта? — Поигрываю вопросом, как мячом, готовясь его подать, решая, под каким углом бросить, с какой силой размахнуться. — И да и нет. Бентон был лучшим и добрейшим из тех, с кем мне приходилось общаться. Чуткий. Вдумчивый, умный человек. С ним легко было говорить на любые темы.

— И вы разговаривали? У меня сложилось впечатление, что нет. — Анна крепко за меня взялась.

Я вздыхаю.

— Не припомню, чтобы хоть с кем-нибудь разговаривала совершенно обо всем.

— Может, тебе с Бентоном было спокойно? — подкидывает она предположение.

— Пожалуй, — отвечаю. — Но точно знаю, что были у меня свои больные точки, которых мы не касались. Я и не хотела так сближаться, напрягать его. Пожалуй, отчасти в том повинны обстоятельства, при которых начались наши отношения. Бентон был женат и всегда от меня возвращался домой к жене Конни. Так продолжалось долго. Нас будто стена разделяла, мы жили порознь, соприкасаясь лишь время от времени, когда выпадал случай. Боже, никогда так больше ни с кем не поступлю.

— Вина мучает?

— Еще бы, — отвечаю я. — Любому католику знакомо чувство вины. Особенно поначалу совесть здорово грызла. Для меня нарушить правила — смерти равносильно. Я ведь не такая, как Люси. Вернее сказать, она не такая, как я. Если племяшка сталкивается с бездумными правилами, то запросто преступает их. Да о чем тут говорить, Анна, мне даже штрафов за превышение скорости ни разу не выписывали.

Тут она подается вперед и поднимает ладонь. Это сигнал: я сказала нечто важное.

— Правила... А что такое правила?

— Тебе интересно определение?

— Что такое правила для тебя? Как ты это понимаешь?

— Плохо — хорошо, — отвечаю я. — Законно и незаконно. Что морально, а что аморально. Одно гуманно, другое — нет.

— Переспать с женатым человеком аморально, плохо, бесчеловечно?

— Ну, во всяком случае, глупо. Да, плохо. Конечно, не смертный грех, ничего незаконного, но бесчестно. Да уж, бесчестнее некуда. Нарушение правил.

— Значит, ты признаешь, что способна на бесчестный поступок.

— Я признаю, что способна на глупость.

— А повести себя нечестно? — Она не дает уйти от ответа.

— Люди на все способны, и я не исключение. Наша с Бентоном связь была неблаговидна. Косвенно я обманывала, скрывая свои действия и недоговаривая. Держала фасад, создавала обманчивую видимость, в том числе и перед Конни. Ложь. Значит, получается, я способна врать?..

Это признание здорово меня расстроило.

— А как насчет убийства? Что правила говорят об убийстве? Это плохо? Аморально? Запретное действие? Ты лишила человека жизни, — говорит Анна.

— При самообороне. — Тут я совершенно уверена. — Так поступают, когда нет выбора, потому что человек собирается убить тебя или кого-то другого на твоих глазах.

— Ты совершила грех? Ибо сказано — «не убий».

— Ничего подобного. — Теперь я испытываю нечто вроде разочарования, я недовольна собой. — Легко судить о поступках других с отдаленной позиции морали и идеализма. А вот когда убийца приставляет нож к горлу или тянется к пистолету, чтобы тебя застрелить, тогда совсем другое дело. В этом случае грехом будет как раз бездействие, ты совершишь клятвопреступление, позволив погибнуть невинному или себе. Я не испытываю раскаяния, — говорю Анне.

— А что ты тогда испытываешь?

Прикрываю на миг глаза, по векам промчалось красное пламя.

— Тошноту. Каждый раз, как вспомню, наизнанку выворачивает. Я не сделала ничего плохого, у меня ведь выбора не было. Но и правильным это тоже не назвать, если понимаешь, в чем разница. Когда передо мной корчился Темпл Голт, истекая кровью, и молил меня о помощи, словами не описать, каково мне было. Вспомнить страшно.

— Это произошло в тоннеле нью-йоркского метро. Лет пять назад? — спрашивает она, и я отвечаю кивком. — Бывший напарник преступницы Кэрри Гризен. Вроде как ее учитель. Ведь так?

Я снова киваю.

— Занятно, — говорит она. — Ты убила вторую половину Кэрри, а потом она убила твою. Что, если это не случайность?

— Понятия не имею. Никогда в таком ключе не рассуждала. — Удивительно, что такая простая мысль до сих пор мне не приходила в голову.

— Как ты думаешь, Голт заслужил смерть? — вдруг спрашивает Анна.

— О нем кое-кто сказал, что он и свое право на жизнь обманом получил, без него всем только лучше. И все же, упаси Господи, не по своему выбору я стала палачом, Анна, не по своему. У него кровь из пальцев сочилась. В глазах такой ужас застыл, неописуемый, зло его покинуло. Передо мной умирало живое существо, и я тому была причиной. Он плакал, умолял остановить кровотечение... Да, мне по сей день иногда кошмары снятся.

— А Жан-Батист Шандонне?

— Я никому больше не хочу причинять боль.

Гляжу на умирающий огонь.

— Ну он хотя бы остался в живых.

— И что? Такие типы никогда не перестанут причинять людям вред, даже в тюрьме. Зло каленым железом не выжечь. Сложная дилемма. С одной стороны, я не желаю ему смерти, и в то же время он, пока он жив, будет вредить людям.

Анна безмолвствует. У нее свой метод работы: отвечать молчанием, не высказывая свое мнение. Грудь сдавило от горя, сердце частит пугливым стаккато.

— Все одно мне достанется: убила бы Шандонне — виновата, — добавляю я. — И уж точно придется отвечать за то, что я его не убила.

— Ты не могла спасти Бентона от смерти. — Пространство между нами заполняет голос Анны. Качаю головой, к глазам подступили слезы. — Думаешь, ты должна была его защитить? — спрашивает она. Сглатываю ком в горле, спазмы прорывающихся рыданий не дают заговорить. — Ты его подвела, Кей? Может быть, ты наложила на себя епитимью — истреблять монстров? Ради Бентона, потому что позволила его убить, не уберегла?

Беспомощная ярость перекипает через край.

— Он сам себя не защитил, черт побери! Бентон намеренно ушел умирать. Как уходит собака или кошка, потому что время настало. Господи!.. — Меня прорвало. — Он постоянно жаловался на морщинки, на то, что живот отвис, на боль, на беспокойство. С самого начала. Он ведь старше меня, сама помнишь.

Может, еще и поэтому боялся стареть. Не знаю. Только когда ему за сорок перевалило, в зеркало спокойно не мог смотреться: подойдет и головой качает. «Как же не хочется стареть, Кей». Так, бывало, и говорил.

Помню, однажды мы вдвоем лежали в ванной, и Бентон выказал недовольство своим телом. Я ответила, что никто не желает стареть. А он: «Да нет, мне на самом деле не хочется, я этого просто не переживу». «Придется, — говорю я. — Нельзя думать только о себе, дорогой. И кроме того, мы ведь как-то пережили молодость, правда?» Ха, он решил, что я иронизирую. А я-то серьезно. Спрашиваю: когда он был молодым, часто ли ждал завтрашнего дня? Ведь всегда кажется, что завтра будет лучше. Он задумался, притянул меня к себе, лаская под дымящейся пеленой горячей лавандовой воды... Да, в те времена он знал, как меня завести, чтобы все клеточки загудели от одного касания. Хорошие были деньки. «А ведь правда, я всегда ждал завтра, думал, все изменится к лучшему. Это закон выживания, Кей. Если не ждешь перемен к лучшему — завтра ли, через год или десять лет, зачем вообще жить?»

Я умолкаю, покачиваясь в кресле, а затем говорю:

— Ну вот он и перестал ждать и стремиться. Потому и умер: в будущем больше не видел утешения. Не важно, пусть смерть нашел от чужих рук, решение-то он принял сам. — Слезы пересохли, стало пусто на душе, я побеждена и негодую. Смотрю на отблески потухшего пламени, и слабый отсвет касается моего лица. — Пошел ты, Бентон, — бормочу, глядя на курящиеся угольки. — Сдался, слабак.

— Ты поэтому переспала с Джеем Талли? — спрашивает Анна. — В отместку Бентону? Отплатить ему за то, что он умер и оставил тебя одну?

— Если и так, то неосознанно.

— Что ты чувствуешь?

Пытаюсь прочувствовать.

— После того, как убили Бентона?..

Размышляю.

— Я умерла. Просто умерла. Ничего не чувствовала. Думаю, и с Джеем переспала потому, что...

— Не думай. Меня интересует, что ты чувствуешь, — мягко напоминает Анна.

— В том-то и дело. Я хотела почувствовать, мне отчаянно надо было почувствовать хоть что-нибудь, — говорю я.

— Ну и как, с Джеем получилось?

— Получилось понять, какая я дешевка.

— Не надо думать, — снова напоминает Анна.

— Не знаю. Я ощущала голод, желание, злость, эгоизм, свободу. Вот именно, свободу.

— Ты освободилась от смерти Бентона или, может быть, от него самого? Он был человеком сдержанным, правда? С ним было безопасно. Рассудительный, обстоятельный, всегда все делал правильно. На что был похож секс с ним? Он был правильным? — интересуется Анна.

— Рассудительным, — говорю я. — Мягким, внимательным.

— Рассудительным, вот как. Это многое объясняет. — В голосе Анны угадывается ирония, и я волей-неволей обращаю внимание на произнесенные слова.

— Мы не сгорали от страсти. — Я открываюсь все больше. — Должна признать, очень часто в постели я думала о чем-то своем. Знаешь, Анна, ты даже в ходе беседы не разрешаешь думать. Хотя когда люди занимаются любовью, мыслей действительно быть не должно. Только наслаждение, нестерпимое удовольствие.

— Тебе секс нравится?

Я засмеялась от неожиданности. Меня еще о таком никто не спрашивал.

— О да. Естественно, бывает по-разному. Бывало и хорошо, и очень хорошо, и плохо, скучно, утомительно — по-всякому. Секс штука странная. Не знаю даже, что я о нем думаю. Только вот надеюсь, премьер гранд-крю я еще не попробовала, — провожу аналогию с лучшим бордо. Секс во многом напоминает вино, и, говоря по правде, мои любовные встречи до сих пор ограничивались не лучшими сортами: растущими в низине, достаточно распространенными и по умеренной цене. — Думаю, главного удовольствия я еще не испытала, не достигла глубочайшей сексуальной гармонии с другим человеком. Нет, пока еще нет. — Начинаю забалтываться, говорю прерывисто, бросая мысли, тут же опровергая то, что еще только собиралась сказать. — Наверное, не помешает сначала разобраться, насколько это важно, какое ему отводить место.

— Учитывая, чем ты зарабатываешь на жизнь, Кей, тебе должно быть прекрасно известно, насколько он важен. Секс — это власть. Это жизнь и смерть. — Анна констатирует факт. — Разумеется, перед твоими глазами в основном проходят чудовищные злоупотребления такого рода властью. И Шандонне тому ярчайший пример. Он получает сексуальное удовлетворение, причиняя другим страдания, унижая, подавляя; он строит из себя Бога, решая кому жить, а кому умереть и каким образом.

— Вот именно.

— Его эротически возбуждает власть. Как и многих.

— Самый сильный афродизиак, — соглашаюсь я. — Правда, не все согласны это признать.

— У нас и другой пример перед глазами: Диана Брэй. Красивая соблазнительная женщина эксплуатировала собственную сексапильность, дабы подавлять людей и руководить ими. По крайней мере у меня такое сложилось впечатление, — говорит Анна.

— Такое впечатление она и производила, — киваю я.

— А ее к тебе не тянуло? — спрашивает Анна.

Пытаюсь дать беспристрастную оценку. От одной такой мысли уже становится не по себе, я отстраняюсь и смотрю на вопрос со стороны, будто это орган на операционном столе.

— Мне такое никогда не приходило в голову. Так что скорее всего ничего не было, иначе я бы хоть какие-то признаки заметила.

Анна не отвечает.

— Хотя, может, что-то и было... — увиливаю я.

Собеседница не покупается на уловку.

— Не ты ли сама мне рассказывала, что она пыталась сойтись с тобой с помощью Марино? Хотела вместе где-нибудь перекусить, пообщаться, узнать тебя поближе, и все это пыталась устроить его руками?

— Да, так Марино рассказывал, — отвечаю я.

— Может быть, ты ее все-таки интересовала в эротическом плане? Если бы ты клюнула, она полностью подчинила бы тебя своей воле, так? Ей мало было испортить тебе карьеру, она хотела попутно угоститься твоим телом и таким образом присвоить все стороны твоего существования. Разве не то же самое делают Шандонне и ему подобные? Они, между прочим, тоже испытывают к жертве притяжение. Просто действуют иначе, не так, как остальные. Нам с тобой известно, что ты с ним сделала, когда он попытался осуществить свои желания. И совершил огромнейшую ошибку. Жан-Батист взглянул на тебя с вожделением, и ты его ослепила. По крайней мере на время. — Анна умолкает, опершись подбородком на руку и не сводя с меня глаз.

Смотрю на нее в упор. Меня вновь посетило то странное чувство — можно сказать, предостережение, хотя точного слова не подберешь.

— А если бы Диана Брэй все-таки стала добиваться от тебя взаимности, ты как бы тогда поступила? — продолжает раскапывать Анна.

— У меня есть способ отвадить неподходящие притязания, — отвечаю я.

— Применимый и к женщинам?

— К представителям обоих полов.

— Надо понимать, от женщин все-таки были предложения?

— Бывало от случая к случаю, на протяжении многих лет. — Простой вопрос, на который имеется очевидный ответ. Я ведь не в пещере живу отшельницей. — Ну разумеется, некоторые женщины проявляли ко мне чувства, на которые я ответить взаимностью не могла.

— Не могла или не хотела?

— И то и другое.

— А что ты чувствуешь, когда женщина испытывает к тебе желание?

— Ты пытаешься выяснить, как я отношусь к однополым связям?

— Ну так как?

Размышляю. Заглядываю в самую суть себя, пытаясь понять, не испытываю ли я отвращения к гомосексуалистам. Люси я неизменно заверяла, что к однополой любви отношусь совершенно спокойно, если, конечно, не принимать во внимание связанных с ней осложнений.

— Да нет, вроде бы все в порядке, — отвечаю Анне. — Честно. Просто я предпочитаю другие формы общения. Это не мое.

— А разве такие вещи выбирают?

— В некотором смысле да. — Тут я совершенно уверена. — Точно знаю — людей часто тянет не к самым лучшим вариантам, и поэтому они предпочитают не давать чувствам ход. Я прекрасно понимаю Люси. Я пристально наблюдала за ее отношениями с любовницами и даже в некотором смысле завидовала их близости. Пусть таким людям трудно идти против большинства, зато их дружба особенно прочна. Такая бывает только у женщин. Представителям противоположного пола труднее достичь полного душевного контакта, стать настоящими друзьями. Это я осознаю. По-моему, главное различие у нас с Люси в том, что я жду, когда мужчина разглядит во мне родственную душу; ее же сильный пол подавляет. Настоящая близость возможна лишь при балансе сил между индивидуумами. Поскольку у меня подобных сложностей нет, я предпочитаю сближаться именно с мужчинами. — Анна молчит. — Больше я об этом не думала, — добавляю. — Не все на свете поддается объяснению. Вот и Люси с ее привязанностями и предпочтениями тяжело объяснить. Как и меня.

— Ты на самом деле считаешь, что не способна к душевному сродству с мужчиной? Может, у тебя слишком низкие ожидания? Возможно такое?

— Запросто. — Я чуть не рассмеялась. — Если уж у кого и низкие ожидания, так это у меня, после всех романов, которые я завалила.

— Ты никогда не испытывала притяжения к женщине? — Наконец Анна подбирается к главному вопросу. Я так и знала, что она к этому клонит.

— Ну нет, бывали, конечно, женщины крайне притягательные, — соглашаюсь я. — Помню, еще в юности я западала на учительниц.

— Это твое «западание» носило сексуальную окраску?

— В том числе. Хотя увлечения были невинными и наивными. Многие девчонки вожделеют к своим учительницам, особенно в приходских шкалах, где преподают в основном женщины.

— Монахини.

Улыбаюсь.

— Да уж, представь, каково это — одуреть от монахини.

— Кстати, и монахини друг от друга «дуреют», — замечает Анна.

Какое-то неприятное, сквозящее неуверенностью чувство пеленой наползает на рассудок, и где-то в глубине осознания зажигается предупреждающий огонек. Не знаю, почему Анна так сосредоточилась на сексе, в особенности на однополом. Даже закралось подозрение, уж не лесбиянка ли она, раз так и не вышла замуж. А что, если после стольких лет знакомства она собралась раскрыться, поведать о себе правду и прощупывает возможную реакцию? Обидно, если Анна могла, пусть из страха, утаить от меня столь немаловажную деталь.

— Помнится, ты рассказывала, что в Ричмонд тебя занесло по любви. — Теперь моя очередь докапываться. — Тот человек оказался пустой тратой времени. Так почему же ты не вернулась в Германию? Зачем осталась здесь, Анна?

— Я училась в Венском медицинском колледже, я австрийка, а не немка, — говорит она. — Я выросла в замке, по-нашему это называется «шлосс», который принадлежал моей семье сотни лет. Мы жили неподалеку от Линца на Дунае и во время войны принимали в своем доме нацистов. Мать, отец, две старшие сестры и младший братишка. Из окон мы видели дым, поднимавшийся от крематория, который располагался милях в десяти от нас, в Маутхаузене, печально известном концлагере. Заключенных заставляли работать на каменоломне и поднимать огромные глыбы гранита на сотни ступенек вверх. Если кто-то оступался или падал, их избивали, а то и сталкивали в пропасть. Там держали евреев, испанских республиканцев, русских, гомосексуалистов.

Изо дня в день смертные клубы дыма чернили горизонт. Я часто заставала у окна отца; он смотрел и вздыхал, думая, что никто его не видит. Чувствовалось, что ему больно и стыдно. Предпринять он все равно ничего не мог, куда легче было делать вид, что ничего не происходит. Так поступали большинство австрийцев: мы изображали, будто не видим, что творится в нашей маленькой прекрасной стране. Отец был влиятельным богатым человеком, однако выступить против нацистов означало оказаться в лагере или быть расстрелянным на месте. До сих пор слышу смех и звон бокалов в нашем доме: мы принимали этих чудовищ как лучших друзей. Один из пьяной компании начал приходить по ночам ко мне в спальню. Мне тогда было семнадцать. Это продолжалось два года. Отцу я не рассказывала — он все равно был не в силах ничего изменить. К тому же, подозреваю, он и сам прекрасно знал о происходящем. Да, я больше чем уверена... После войны я закончила образование и повстречалась с американцем, который учился в Вене музыке. Он был замечательным скрипачом, неотразимым остроумным человеком, и я поехала с ним в Штаты. Главным образом потому, что не считала возможным оставаться в Австрии. Я больше не могла жить с осознанием того, что моя семья шла против веления совести. И даже теперь, когда я вижу сельский пейзаж моей родины, в глазах стоит тот страшный черный дым.

В гостиной стало прохладно, рассыпавшиеся угольки с красными тлеющими точками похожи на дюжину беспорядочно разбросанных глазок, мерцающих в темноте.

— А куда делся американский скрипач? — спрашиваю я.

— Наверное, вмешалась горькая правда жизни. — В ее голосе сквозит грусть. — Одно дело влюбиться в молоденькую австрийку-психиатра в одном из красивейших и романтичных городов мира. Совсем другое — привезти ее в Виргинию, в бывшую столицу Конфедерации, где люди до сих пор вешают у себя на домах стяги южан. Сначала я устроилась в ординатуру при Виргинском медколледже, а Джеймс несколько лет играл в Ричмондском симфоническом оркестре. Потом он переехал в Вашингтон, и мы расстались. Я благодарна судьбе, что до свадьбы так и не дошло. По крайней мере обошлось без осложнений — детей у нас не было.

— А твои родные? — спрашиваю я.

— Сестер нет в живых. В Вене у меня остался брат. Он, как и отец, занимается банковским делом. Пора бы ложиться, — говорит Анна.

Забираюсь под одеяло, ежась от холода. Подтягиваю к себе коленки и подкладываю под больную руку подушку. После разговора с Анной я сама не своя, точно старые раны разбередила. Части моей души, которые давно ушли в небытие, отзываются фантомной болью, из-за рассказа о делах давно минувших на сердце добавилось тяжести. Конечно, такие факты из прошлого Анна не станет рассказывать первому встречному. Быть пособником нацистов — страшное клеймо даже в наше время. Теперь ее привилегированный образ жизни и манера держаться видятся совершенно под другим углом. Пусть у Анны не было возможности решать, кому гостить в их семейном особняке, а кому — нет, как и решать, с кем семнадцатилетней девушке ложиться в постель, от чужих прощения ей все равно не будет.

— Боже мой, — бормочу я, лежа в гостевой комнате и глядя в темный потолок. — Боже ты мой.

Поднимаюсь с кровати и, снова минуя гостиную, направляюсь по темному коридору в восточное крыло здания. Комната хозяйки расположена в самом конце, дверь приоткрыта, из окна просачивается слабый лучик лунного света, мягко очерчивая фигуру под одеялом.

— Анна? — тихонько зову я. — Ты не спишь?

Она шевелится, затем усаживается на кровати. Подхожу ближе, едва различая ее лицо. По плечам рассыпались седые волосы. Она выглядит лет на сто.

— Все в порядке? — спрашивает Анна заспанным, чуть встревоженным голосом.

— Прости, — говорю я, — ты не представляешь, как мне жаль. Я никудышная подруга.

— Ты — моя самая надежная подруга. — Она тянется за моей рукой и пожимает ее, и я чувствую под тонкой кожей хрупкие кости, будто Анна вмиг стала древней слабенькой старухой, а не титаном, каким я ее всегда представляла. Наверное, это потому, что теперь я знаю ее тайну.

— Ты столько выстрадала, носила в себе столькие годы, — шепчу я. — Прости, что меня вовремя не оказалось рядом. Прости, — повторяю я. Склоняюсь к ней и неуклюже, из-за гипса, обнимаю, а потом целую в щеку.

Глава 8

Случаются не лучшие времена, когда я перегружена работой и на жизнь уже сил не остается. Однако даже в такие моменты я очень ценю то, чем занимаюсь, ведь система судмедэкспертизы, возглавляемая мною, пожалуй, самая лучшая в стране, если не в мире. Так же приятно осознавать себя одним из руководителей Виргинского института судебно-медицинской экспертизы, который является первой академией по подготовке такого рода специалистов. Кроме того, к моим услугам одна из ведущих экспертных лабораторий. Новое здание стоимостью тридцать миллионов долларов под названием «Биотех-2» занимает площадь в сто тридцать тысяч квадратных футов и располагается посреди Парка биотехнологических исследований. Благодаря ему центр Ричмонда меняется с поразительной быстротой: брошенные универсамы и заколоченные халупы неотступно вытесняются новенькими стеклянно-кирпичными постройками. Благодаря «Биотеху» город, который втаптывали в грязь с тех самых пор, как прозвучал последний выстрел северных агрессоров, обретает новую жизнь.

Когда я сюда только переехала, в конце восьмидесятых, Ричмонд на голову опережал остальные города Америки по числу убийств на душу населения. С нами никто не хотел иметь дела, в предутренние часы улицы пустели. Теперь это ушло в небытие. Надо отметить, что Ричмонд мало-помалу превращается в обитель науки и просвещения. И по правде говоря, я даже не считала возможной подобную метаморфозу. Поначалу я Ричмонд ненавидела (по причинам куда более веским, чем размолвки с Марино и тоска по Майами).

Я глубоко убеждена, что у каждого города, как и у человека, есть свой характер, своя личность. Он пропитывается энергией обитателей и управителей. В нелегкие периоды своей жизни Ричмонд был созданием упрямым и ограниченным, держался с болезненным высокомерием человека, некогда наделенного властью и авторитетом, но с которым перестали считаться даже бывшие подчиненные. Он приводил в бешенство своими претензиями на исключительность, из-за которой такие, как я, казались себе обделенными существами второго сорта. Окружающее пространство покрыто шрамами былых обид и унижений, проступающих на теле города так же ясно, как раны на теле трупа. Печально созерцать скорбное марево, которое в летние месяцы, подобно дыму на поле битвы, курится над болотами и бесконечными грядами костлявых сосен, тянется вдоль реки, окутывая хребты кирпичных нагромождений, литейных цехов и лагерей, оставшихся со времен той чудовищной войны. Я всегда сострадала Ричмонду, надеясь, что город еще воспрянет. Я не теряла в него веры. Только вот с сегодняшнего утра во мне все больше крепнет убеждение, что сам он оставил меня на произвол судьбы.

Верхушки наводнивших центр высоток теряются в облаках, в воздухе висит снежная пелена. Гляжу из окна своего кабинета, мимо парят крупные белые хлопья, где-то трезвонит телефон, по коридору ходят люди. Как бы мэрия не закрылась в такую непогоду. Надо же, первый день вышла — и на тебе.

— Роза! — окликаю секретаршу, разместившуюся в соседнем кабинете. — Погоду не слышала?

— Снег, — доносится ее голос.

— Сама вижу, что снег. Надеюсь, центр еще не перекрыли? — Беру кофе, молча поражаясь белоснежной буре, которая мертвой хваткой вцепилась в наш город. Сказочная, заснеженная зима — явление вполне обычное для тех, кто живет западнее Шарлотсвилла и севернее Фридериксберга; до нас же снег, как правило, не доходит. Бытует мнение, что всему виной река Джеймс, протекающая в самой непосредственной близи от города. Дело в том, что вода в ней не остывает, воздушные массы, проходящие выше, нагреваются и вместо снега на нас войском Гранта обрушивается ледяной дождь, точно желая парализовать своим холодом все живое.

— Возможно выпадение осадков до восьми дюймов. Ближе к вечеру снегопад прекратится и температура упадет до двадцати градусов. — Видно, Роза считывает сводку погоды из Интернета. — Следующие три дня температура не поднимется выше нуля. Похоже, Рождество будет снежное. Как вам это нравится?

— А у тебя какие планы на праздники?

— Да особенно никаких, — доносится до меня ее ответ.

Окинув взглядом кучу папок с накопившейся работой, свидетельств о смерти, записочек, сообщений и прочей организационной мути, опускаю руки: не знаю, за что и взяться.

— Надо же, целых восемь? Как бы на чрезвычайное положение не перевели, — рассуждаю я. — Надо выяснить, что там еще, кроме школ, закрыли. У нас по графику остались неотмененные дела?

Роза устала перекрикиваться через стену. Заходит ко мне в кабинет, одета с иголочки: серый брючный костюм, белый свитер с воротником хомутиком, седые волосы заколоты на макушке во французский пучок. Она редко появляется без большого ежедневника. Вот и теперь секретарша открывает свой неизменный аксессуар, ведет пальцем по строчке и, всматриваясь в написанное через очки для чтения, сообщает перечень дел на сегодня.

— Ну, первым делом шесть новых поступлений. А ведь еще и девяти нет, то-то еще будет, — комментирует она. — Дальше — повестка в суд. Только у меня предчувствие, что отменят они заседание.

— Какое дело слушают?

— Так... Майо Браун. Что-то его не припомню.

— Эксгумация, — подсказываю я. — Отравление. Предумышленное убийство. Вообще дельце хлипкое. Где-то здесь на столе лежала папка... — Пытаюсь ее отыскать; плечи и шею ломит. Помню, мы с Буфордом Райтером последний раз виделись как раз по этому случаю: многообещающее дельце — путаницы в суде не оберешься. Я Райтеру четыре часа кряду рассказывала о свойствах растворов химических веществ. Объясняла, как бальзамирование влияет на уровень содержания препаратов в крови. Вообще надежного метода расчетов степени разложения забальзамированных тканей еще не придумали. Я проштудировала отчеты токсикологов и подготовила Райтера к основательной речи в суде. Вдалбливала ему, что бальзамирующая жидкость замещает собой кровь и растворяет содержащиеся в тканях лекарства. Соответственно если по кодеину у нас по шкале смертельной дозы самый низкий показатель, то до бальзамирования он был гораздо выше. Четко объяснила, во всех подробностях, что именно это его главный аргумент, потому что защита как пить дать начнет мутить воду с разницей между кодеином и героином.

Мы сидели у меня в приемной, перед ним на овальном столе были разложены все необходимые бумаги. У Райтера есть своеобразная черта: когда он чего-то не понимает, растерян или расстроен, то начинает пыхтеть. Он сидел, хмуро вертя в руках бумаги, и беспрестанно пыхтел как паровоз.

— Да тут сам черт ногу сломит! Ну и как, скажите на милость, вдолбить в головы присяжным, что моноацетилморфин является маркером героина, и поскольку его не обнаружили, то это еще не значит, что и героина не было. Зато если он все-таки присутствовал, значит, героин тоже был в наличии. А вовсе не кодеин в лекарственной форме. Почему просто не сказать, что он принял кодеин в таблетках?

Я сказала, что в том-то весь и смысл.

— Не надо отклоняться от дисбаланса пропорций раствора: содержание препарата до бальзамирования будет обязательно выше, чем после, — пыталась втемяшить я. — Морфин — производная героина, метаболит. Он же — метаболит кодеина, и когда кодеин усваивается кровью, лаборатория покажет очень низкий уровень морфина. Тут не скажешь ничего определенного за исключением того, что маркера для героина у нас нет, а следы кодеина и морфина присутствуют. Значит, все указывает на то, что человек перед смертью, добровольно или по принуждению, принял какой-то препарат, — пытаюсь донести до его ума. — Причем доза была куда выше, чем показали анализы, по причине бальзамирования, — вновь подчеркиваю я. — Например, если взглянуть в отчет, становится понятно, что этого человека отравила жена, скажем, тайленолом? Нет. Тут важно не попасться на уловку: не прицепляйтесь вы к этому моноацетилморфину, — повторяю я.

Сижу за столом, сердито перебираю бумаги и злюсь на себя за то, что столько времени и сил убила на Райтера. Рассчитывала, что в свое время он мне отплатит тем же. Увы, он не горит желанием меня выручать. Так что покушение на мою жизнь сойдет Шандонне с рук. Остальные виргинские жертвы тоже возмездия не увидят. Пропали задаром. Нет уж, с такой постановкой вопроса я мириться не собираюсь, и Хайме Бергер мне прямо-таки противна.

— Давай-ка созвонись с судом, — прошу Розу. — Кстати, утром его вывезли из медколледжа. — Отказываюсь произносить вслух имя и фамилию Жан-Батиста Шандонне. — Наверняка газетчики примутся названивать.

— Между прочим, в «Новостях» сообщили, будто приехала маститая прокурорша из Нью-Йорка. — Роза листает блокнот, где ведется запись назначенных встреч, и, не поднимая взгляда, продолжает: — Хоть бы ее снегом завалило.

Поднимаюсь из-за стола, снимаю белый лабораторный халат, вешаю его на спинку стула.

— Насколько я в курсе, она еще не звонила?

— Во всяком случае, сюда — нет. — Надо понимать так, что с кем-то из офиса Бергер все-таки беседовала.

Я — настоящий дока, когда требуется уйти от разговора на нежелательную тему: с головой ныряю в дела.

— Придется пропустить собрание — надо с накопившимся разобраться, — сообщаю я Розе, упреждая ее многозначительный взгляд. — «Клиенты» ждут; отправим их, пока дороги не завалило.

Роза уже десять лет мой бессменный секретарь. Она знает меня как облупленную, однако знанием своим не пользуется, не рискуя подталкивать меня на нежелательные поступки. Ей так и неймется от любопытства, все ее мысли крутятся вокруг новоприбывшей знаменитости. В глазах читаются вопросы, которые она не смеет задать. Роза прекрасно знает, что я думаю по поводу отбытия Шандонне в Нью-Йорк и связанных с этим разговоров.

— Что у нас с докторами... Чонг и Филдинг уже работают, — сообщает она, — а вот Форбс еще не видела.

Мне пришло в голову, что если суды сегодня не закроют по причине непогоды и слушание по делу Майо Браун все-таки состоится, то Райтер попросту не удосужится мне позвонить. Подошьет к делу мой отчет, в лучшем случае пригласит токсиколога. Да уж, после того как я в глаза назвала Райтера трусом, он будет всячески избегать личных встреч — знает ведь, что правда. И, кстати говоря, в голову закралась шальная мыслишка: а чем все это обернется для меня?

Открываю дверь женской уборной и, минуя раздевалки, направляюсь в морг. Цивильная обстановка с коврами и деревянными плинтусами постепенно сменяется царством обнаженных трупов и биологических отходов, где все нещадно поражает твои органы чувств. По пути скидываю обувь и верхнюю одежду, запираю их в шкафчике чайно-зеленого цвета. У двери в аутопсический зал стоят мои кроссовки, приспособленные специально для этих целей; ступить в мир живых им не суждено: обувь, отслужившую свой срок, я сжигаю. Гипс стесняет движения, в локте гулко отдается болью. Неловко вешаю белую шелковую блузку, слаксы и пиджак. Втискиваюсь в длинный, во весь рост, халат с противовирусной защитой и плотно облегающим шею воротничком на липучках. Бахилы — на ноги; следом чепец, хирургическая маска. И последний штрих — щит на лицо, который защитит глаза от зараженных вирусом гепатита или ВИЧ-инфекцией брызг.

Автоматически отворяются нержавеющие двери, и я мягко ступаю на темный виниловый пол покрытого эпоксидной смолой зала аутопсии. Шаги отдаются бумажным шорохом. В зале пять металлических раковин у стальных столов, над каждым из которых склонились врачи в синих комбинезонах. Струится вода, хлюпают шланги. На световых табло закреплены рентгеновские снимки, галерея из черно-белых картин с органами и тканями. На фоне матовых костей светятся крохотные яркие осколки: фрагменты пуль, которые, попав в живой механизм, разрушают его изнутри, вызывают утечки и застопоривают жизненно важные устройства — так же, как металлическая стружка, нечаянно попавшая в механизм летательного аппарата. В вакуумных шкафах висят на прищепках карточки с пробами ДНК, запачканные кровью. Они сушатся под специальным навесом, похожим на чудной флагшток с крохотными японскими стягами. В углах подвешены мониторы закрытой телесистемы.

Взревел двигатель: в погрузочно-загрузочный отсек прибыли из службы ритуальных услуг — забрать или привезти очередной груз.

Это мой театр. Здесь я выступаю, и здесь меня охватывает безмерное облегчение. По силе оно, пожалуй, сравнится лишь с неприязнью обычных людей, попадающих сюда: их встречают смрад, жуткое зрелище и звуки.

Врачи отрываются от работы, кивками меня приветствуют, и на душе становится легче. Здесь я как рыба в воде. Я дома.

В продолговатом, с высокими потолками зале стоит кислый запах гари; на покрытой простыней каталке лежит голый стройный мужчина, покрытый слоем сажи. Его откатили с прохода, чтобы можно было свободно перемещаться. Холодное мертвое тело безмолвно ждет своей очереди. Ждет меня. Я — последняя, с кем он будет говорить на сколь бы то ни было значимом языке. На большом пальце ноги — бирка с жалкими каракулями, нацарапанными несмываемым маркером: «Дхон До»[13]. Неопознанный труп. Да уж, не могли написать без ошибок. Разрываю пакет с новыми перчатками из латекса; к моей превеликой радости, удалось натянуть перчатку поверх гипса до не пропускающей влагу манжеты. Повязку я сняла, поэтому придется какое-то время обходиться одной правой. В нашем правостороннем мире трудновато быть левшой, хотя в этом есть и свои преимущества: многие из нас умеют пользоваться обеими руками с одинаковой ловкостью, ну или по крайней мере кое-как обходятся. Одно «но»: хоть я и ушла с головой в работу, переломанная кость постоянно давала о себе знать, посылая в мозг болевые импульсы.

Я неторопливо разворачиваю к себе тележку, склоняюсь над «клиентом», чтобы лучше его рассмотреть. В сгибе правой руки торчит шприц, торс изуродован очерченными красным пузырями: ожоги второй степени. Сажа везде: на коже, во рту, в ноздрях. По всему видно, когда начался пожар, мужчина был еще жив, ведь чтобы в носоглотку попал дым, необходимо сделать вдох, сердце должно гнать к коже кровь, чтобы она вздулась и покраснела. Схема самоубийства налицо: шприц в вене, сгоревшая кровать. Одно непонятно: на правом бедре пунцовая шишка, пожалуй, с мандарин. Прощупываю: твердая как камень. Похоже, свежий ушиб. Интересно, при каких обстоятельствах «клиент» им обзавелся? Игла воткнута в сгиб правой руки, значит, по идее покойный был левшой, если предположить, что сделал он это сам. Нет же, мускулатура правой руки развита сильнее, значит, он все-таки правша. Почему его нашли без одежды?

— Личность так и не установили? — повышаю голос, дабы докричаться до Джека Филдинга.

— Никакой сопутствующей информации. — Он устанавливает в нож сменное лезвие. — Ждем следователя, уже в дороге.

— Его обнаружили в таком виде? Голым?

— Вроде так.

Провожу перчаткой по черным от сажи волосам покойника — выяснить, каков же их изначальный цвет. Все равно точно не узнаю, пока не вымою голову, однако, судя по волосам на лобке и теле, он брюнет. Чисто выбрит, скуласт, острый тонкий нос, квадратная челюсть. Если дойдет до объявления в розыск, придется морговским косметологам поработать: надо замазать ожоги на лбу и подбородке, прежде чем делать снимки. Труп полностью окоченел, руки вытянуты вдоль тела, пальцы чуть согнуты. На теле — трупные пятна: боковая часть бедер и ягодицы пунцовые — сюда притянуло всю кровь силой гравитации, когда он умер. В самом низу — светлые, точно выбеленные пятна, там, где тело касалось стены и пола уже после смерти. Переворачиваю его на бок и придерживаю рукой, изучая спину на предмет повреждений. На лопатках параллельными полосами содрана кожа. Его тащили волоком. Между лопаток и в основании шеи ожоги. К одному из красных вздувшихся пузырей прилип обрывок чего-то наподобие полиэтилена или плавкой фольги: узкий, пару дюймов в длину, и на нем синим по белому какие-то надписи. Очень похоже на кусок пищевой обертки. Снимаю обрывок пинцетом и подношу к мощной хирургической лампе. Сильно напоминает тонкую плавкую фольгу от шоколадного батончика или конфеты. Даже читаются обрывки фразы: «Этот продукт... 9-4 EST» — и номер бесплатной телефонной службы на пару с электронным адресом в Интернете, правда, не полным. Обрывок отправляется в пакет для сбора улик.

— Джек! — кричу своему помощнику, попутно собирая бланки, диаграммы, кое-что устанавливаю на пюпитре.

— Ты что, действительно собираешься работать в гипсе? — Он проходит через весь аутопсический зал, направляясь ко мне; под короткими рукавами комбинезона вздуваются бицепсы. О моем заме легенды слагают, и все благодаря его дивной мускулатуре. Только вот сколько бы он ни работал с отвесами, сколько бы ни ел высокопротеиновых добавок из модных склянок, главная проблема его не отпускает: у Джека нещадно выпадают волосы. По какой-то необъяснимой причине его светло-каштановая шевелюра стала на глазах редеть. Волосы везде: на одежде и даже пухом парят в воздухе — настоящая линька.

Заметил ошибку на ярлычке, хмурится.

— Это что за грамотей такой в ритуальных услугах завелся? Азиат, что ли? «Дхон До».

— Кто ведет расследование? — спрашиваю я.

— Детектив Стэнфилд. Не знаю, кто такой. А ты смотри перчатку не проткни — две недели будешь биологический мусор на руке носить. — Кивает на мой гипс, обтянутый латексной перчаткой. — Кстати, что тогда будешь делать?

— Старый разрежу и пойду новый накладывать.

— Может, пора обзавестись одноразовыми гипсами?

— Жутко хочется снять его, надоело уже. Посмотри, какие ожоги, — говорю. — Известно, на каком расстоянии от очага пожара он обнаружен?

— Метрах в трех от кровати. Мне сказали, что там обгорела; только кровать, да и то не полностью. А он голым сидел на полу, спиной к стене.

— Я вот не пойму, почему у него только верхняя часть тела обожжена. — Показываю на обособленные ожоги, по форме и размеру напоминающие серебряные доллары. — Руки, грудь. Вот здесь, на левом плече. И на лице. Несколько на спине. Если он прислонился к стене, тогда задняя часть тела не должна бы пострадать. А ссадины на лопатках?

— Насколько я понял, пожарные его волоком вытащили на парковку. Ясно одно: когда начался пожар, неизвестный был или без сознания, или не мог самостоятельно передвигаться, — говорит Джек. — Иначе не стал бы сидеть в дыму, обожженный, и задыхаться. Да, ну и празднички. — Мой зам какой-то утомленный, похоже на похмельный синдром — видно, ночка выдалась бурная. Интересно, не с бывшей ли женой в который раз буянили? — Все вокруг на себя руки накладывают. Вот та, молоденькая, — кивает на первый стол, над которым, поднявшись на стремянку, застыла с фотоаппаратом Чонг: делает снимки, — найдена мертвой на кухне. Соседка услышала выстрел. Мать наткнулась на тело. Прощальная записка имеется. Посетитель номер два, — Джек переводит взгляд на второй по счету стол, — автодорожная авария со смертельным исходом; подозревают самоубийство. В дерево влетела на полном ходу.

— Одежду подвезли?

— Угу.

— Давай-ка сделаем рентген стоп, и пусть в лаборатории проверят подошву обуви: на какую педаль жала в момент аварии — тормоз или газ. — На анатомической карте заштриховываю места, запачканные сажей.

— И еще один, диабетик с отравлением. — Джек перечисляет утренние поступления. — Найден во дворе собственного дома. Вопрос: наркотики, алкоголь или передозировка лекарственных препаратов?

— Либо и то и другое в комбинации.

— Точно. Я, кстати, тоже про ожоги хотел тебе сказать. — Он склоняется взглянуть поближе и часто моргает. В который раз вспоминаю, что у него контактные линзы. — Вот так новости: по форме и размеру один в один. Давай я с ним повожусь?

— Да ладно, сама управлюсь. Как ты-то? — Отрываюсь от пюпитра со схемами.

Взгляд у него усталый, по-мальчишески симпатичная физиономия напряжена.

— Может, как-нибудь кофейку выпьем? — говорит он. — У тебя тоже дела неважнецкие...

Похлопала его по плечу — мол, переживу.

— Да ничего, обошлось, Джек, — добавляю я.

Начинаю внутренний осмотр Джона Доу с помощью так называемого «Перка» (это комплект приспособлений для взятия биологических улик). Однозначно неприятная процедура: приходится делать соскобы из всех отверстий тела, стричь ногти, выщипывать волосы на голове, теле и лобке. «Перком» мы пользуемся всегда, когда есть основания подозревать неестественную смерть, и я неизменно проверяю все обнаженные трупы, за исключением тех, у которых было веское основание почить голым — скажем, принимал ванну или умер на операционном столе. Я почти никогда не щажу интимных мест; наиболее ценные улики зачастую прячутся как раз в темных, недоступных уголках, под ногтями и в волосах. Пробравшись в самые личные места этого мужчины, обнаруживаю заживающие разрывы на анальном кольце. В уголках рта ссадины. На языке и внутренней части щек налипли волокна тканей.

Рассматриваю каждый дюйм его тела под увеличительным стеклом, и история становится все более подозрительной. На локтях и коленях чуть заметные стертости и ссадины, покрытые грязью и волокнами, которые я со всем усердием собираю, прижимая к ним клеевую сторону липкой бумаги, а потом запечатываю в полиэтиленовые мешочки. На костистых выпуклостях запястий — периферические подсыхающие потертости красновато-коричневого цвета и чуть заметная бахромка на коже. Беру пробу крови из подвздошных вен и стекловидного тела глаза; пробирки поднимаются на кухонном лифте на третий этаж, в токсикологическую лабораторию, где их проверят на содержание алкоголя и угарный газ.

В половине одиннадцатого я как раз сделала у-образный надрез и оттянула кожу, когда в зал вошел высокий пожилой человек и направился ко мне. У него широкое усталое лицо, он сторонится моего стола, сжимая под мышкой объемистый пакет из темной оберточной бумаги с завернутым верхним краем, заклеенным красной полицейской пленкой. Перед глазами мелькнул такой же мешок с моей одеждой, что стоял в моем собственном доме на красном обеденном столе.

— Надеюсь, вы детектив Стэнфилд? — Оттягиваю пинцетом кожу покойника и, легонько орудуя скальпелем, отделяю пласт от ребер.

— Доброе утро. — При виде трупа он торопливо отводит глаза. — Да уж, только не для него.

Стэнфилд не удосужился накинуть защитную одежду на перетянутый, сшитый не по мерке костюм. Ни перчаток, ни бахил. Кинул взгляд на раздутый рукав моей левой руки и не спрашивает, как я заработала перелом — значит, уже сам знает. Лишний раз вспоминаю то, что теперь подробности моей жизни раструбили повсюду, транслируют в «Новостях», которые я с таким упорством отказываюсь смотреть и слушать. Анна намеком обвинила меня в трусости, насколько для психиатра вообще допустимо обвинять. Пожалуй, выразилась она иначе — мол, голову в песок прячу. Ну и пусть. Стараюсь держаться подальше от прессы. Я не хочу ни видеть, ни слышать, что там обо мне говорят.

— Извините за задержку — дороги кошмарные, еле сюда добрался, — говорит Стэнфилд. — Теперь лучше на цепях ездить, того и гляди застрянешь. Пришлось вызывать автобуксировщик, еле вытянули, поэтому раньше и не добрался. Что-нибудь обнаружили?

— По угарному газу у него семьдесят два процента. Заметили, кровь вишневого цвета? Типично при высоких уровнях содержания СО. — Беру с подноса реберные ножницы. — По алкоголю — ноль.

— Значит, погиб при пожаре, уже точно?

— В руке торчала игла, но смерть наступила в результате отравления угарным газом. Боюсь, это мало что проясняет. — Прорезаю реберные кости. — Обнаружила тоннелирование заднего прохода, свидетельство гомосексуальной деятельности, иначе говоря. И еще: незадолго до смерти его запястья были связаны. Судя по всему, во рту был кляп. — Указываю потертости на запястьях и в уголках рта. Стэнфилд выпучил глаза. — Ссадины на запястьях не покрылись корочкой, — продолжаю я. — Иными словами, не успели застареть. А о том, что во рту у него был кляп за некоторое время до гибели, сужу по обнаруженным во рту волокнам. — Подношу увеличительное стекло к сгибу локтевого сустава и показываю Стэнфилду две крохотные кровяные точки.

— Следы свежих инъекций, — объясняю я. — Что интересно — никаких признаков, что он употреблял наркотики ранее. Возьму часть печени, проверю на хроническое воспаление желчных протоков, артерий и вен. И еще посмотрим, что покажет токсикология.

— У него, наверное, СПИД. — Похоже, детектива Стэнфилда только это и беспокоит.

— Проверим и на ВИЧ-инфекцию, — отвечаю я.

Стэнфилд отступает на шаг, глядя, как я извлекаю из грудной клетки треугольную грудину с ребрами. На этой стадии обычно подключается Лора Тюркел, которую мы позаимствовали из отдела регистрации захоронений при военной базе в Петерсберге. Она неожиданно материализуется у дальнего конца стола, при виде меня чуть ли не вскинув руку в приветствии. Турчанка, как ее здесь нарекли, неизменно называет меня шефом. Видно, «доктор», на ее взгляд, звание недостаточно почетное.

— Шеф, череп мне на вскрытие подготовили? — Вопрос риторический, ответа не требует. С нами работает много женщин, воспитанных в военной среде, и Турчанка — одна из них: подтянутая и смелая, без колебания затмит любого мужчину, среди которых, сказать по правде, немало нежных ранимых созданий. — Там доктор Чонг с женщиной работает, — говорит Турчанка, подключая мощную страйкеровскую пилу к подвесной катушке шнура. — Та составила завещание и даже некролог не поленилась написать. Все привела в порядок: страховки, бумаги. Сложила в папочку, оставила на обеденном столе, обручальное кольцо туда же. Потом легла на одеяло и выстрелила себе в голову. Можете себе представить?

— Да, печально. — Вынимаю мерцающую на свету секцию органов и кладу на разделочную доску. — Если вы здесь собираетесь задержаться, тогда вам лучше что-нибудь на себя накинуть. — Это в адрес Стэнфилда. — Вам не показали, где у нас раздевалка?

Он тупо уставился на пропитанные кровью рукава моего халата, который на этот момент тоже уже весь забрызган.

— Мэм, если не возражаете, я бы хотел показать вам, что принес, — говорит он. — Может, присядем на минутку? А то мне бы назад возвращаться, пока погода совсем не испортилась. Тут скоро на санях придется ездить.

Турчанка берет скальпель и делает разрез по задней части головы, от уха до уха. Подхватывает пальцами верхнюю кромку скальпа и оттягивает его вперед, лицо обвисает в трагической маске протеста и сморщивается, как пустой носок. Обнаженный купол черепа блестит девственной белизной, и я принимаюсь его рассматривать. Гематом нет. Ни зарубок, ни трещин. Электропила жужжит, как гибрид циркулярки и стоматологической бормашинки. Стягиваю перчатки и бросаю их в красную корзину для биологических отходов. Подзываю к себе визитера, и мы проходим к длинному рабочему столу, тянущемуся во всю противоположную стену зала. Берем стулья.

— Буду с вами откровенен, мэм, — начинает Стэнфилд, медленно, словно нехотя качая головой. — Мы понятия не имеем, с какого конца распутывать это дело. Одно могу сказать с полной уверенностью, — детектив указывает на тело на столе, — вчера в три пополудни он зарегистрировался в мотеле «Форт-Джеймс».

— Вы можете дать точные координаты этого мотеля?

— Почти у самой магистрали, оттуда до Вильяма и Мери рукой подать, минут десять, не больше.

— Вы говорили с администратором?

— Да, опросил. — Открывает большой желтый конверт и высыпает пригоршню мгновенных снимков. — Ее зовут Бев Киффин. — Он диктует по буквам, чтобы я записала, вынимает из внутреннего кармана пиджака очки для чтения. Подрагивающими пальцами перелистывает страницы блокнота. — По ее словам, этот мужчина сказал, что ему нужен специальный номер с услугой шестнадцать ноль семь.

— То есть? Что это за номер такой? — Кладу шариковую ручку на свои записи.

— Сто шестьдесят долларов семьдесят центов. Проживание с понедельника по пятницу, пять ночей. Получается тысяча шестьсот семь. Обычно за ночь берут сорок шесть долларов — для такого места дороговато. Грабят туристов, обирают безбожно.

— Тысяча шестьсот седьмой? Год основания Джеймстауна? — Странно вновь услышать о Джеймстауне. Мы о раскопках только прошлой ночью с Анной вспоминали, когда я рассказывала о Бентоне.

Стэнфилд задумчиво кивает.

— Да, как дата основания Джеймстауна. Тысяча шестьсот седьмой. Это у них бизнес-расценки, так они сказали. Сумма за рабочую неделю. Позвольте сказать, мэм, местечко не из лучших. Настоящая дыра.

— Как насчет сводок по преступности?

— Все чисто, мэм.

— Значит, просто убогое местечко.

— Просто убогое, — кивает он.

Детектив Стэнфилд отличается особой манерой разговаривать: с каким-то напряженным ударением, словно учит не слишком сообразительного ребенка, которому все надо повторять дважды и важные моменты выделять особо. Аккуратно раскладывает фотографии на столе ровным рядком, и я их изучаю.

— Это ваши снимки? — высказываю предположение.

— Да, мэм, чьи же еще?

Его фотографии отсняты с толком, с расстановкой: дверь номера с надписью «14», сам номер, вид из коридора через открытую дверь, обгоревшая постель, закопченные от дыма шторы и стены. В номере стоит единственный комод и платяная ниша у двери, которая представляет собой самую обыкновенную выемку в стене с горизонтальной перекладиной. На матрасе лежат остатки покрывала и белых простыней, и больше ничего. Спрашиваю Стэнфилда, не сдавал ли он постельное белье в лабораторию, чтобы проверили на катализаторы. Отвечает, что кровать была не застелена, так что, кроме обгоревшего матраса, сдавать в лабораторию оказалось нечего. Вырезал обгоревшие места и упаковал их в алюминиевую банку от краски — «строго по инструкции», как он выразился. Слова эти выдают его с головой: в следственной работе Стэнфилд новичок. Кстати, отсутствие постельного белья тоже показалось ему подозрительным.

— А когда постоялец въезжал, постель была застелена? — интересуюсь я.

— Миссис Киффин говорит, будто она в номер его не провожала, но точно знает, что кровать была заправлена по всем правилам. Поскольку лично прибиралась в номере после предыдущего жильца, который съехал несколько дней назад, — повторяет он ее слова. Положительный знак, хорошо, что сам догадался спросить.

— А что с багажом? — задаю следующий вопрос. — У жертвы были с собой вещи?

— Я вещей не обнаружил.

— Когда приехали пожарные?

— Их вызвали в пять двадцать две вечера.

— Кто позвонил?

— Человек, который проезжал мимо на машине, не назвался. Он увидел дым и позвонил прямо из автомобиля. В это время года мотель пустует, если верить миссис Киффин. Говорит, на вчерашний день мотель был заполнен на четверть. Рождество, да и погода, сами знаете. По снимкам-то видно, что, кроме постели, огнем ничего не тронуто. — Толстым грубым пальцем детектив тычет в фотографии. — Когда пожарные прибыли, он уже потухал сам собой. Огнетушителями залили, даже шланги не пришлось разворачивать. Нам только на руку. А вот одежда...

Стэнфилд показывает фотографию, где изображена какая-то темная куча на полу у самой двери в ванную. Вижу брюки, футболку с пиджаком и ботинки. Следующие снимки сделаны в ванной комнате. На раковине — пластиковое ведерко для льда, пластиковые очки в целлофане и маленький кусочек мыла, так и оставшийся нераспечатанным. Стэнфилд вынимает из кармана маленький ножичек, откидывает лезвие и разрезает полицейскую ленту на бумажном пакете.

— Я тут его одежду принес, — поясняет он. — Ну, я так решил, что это его.

— Подождите-ка, — говорю ему. Встаю, накрываю пустую каталку чистой простыней, надеваю новые перчатки и спрашиваю, не было ли обнаружено бумажника или других личных вещей. Отвечает, ничего такого. Вынимаю одежду из пакета специально над простыней — если что-нибудь упадет, точно не потеряется. Беру в руки черные, пропитанные мочой трусики-бикини и кашемировые брюки от Армани.

— Он обмочился в штаны, — говорю я Стэнфилду.

Тот только качает головой и пожимает плечами, в глазах промелькнуло сомнение, может, даже испуг. Да, чувство у меня возникает вполне определенное. Этот человек зарегистрировался в мотеле один, но в какой-то момент на сцену вышел некто другой. Вот интересно, не от страха ли парень потерял контроль над мочевым пузырем.

— А та администраторша, миссис Киффин, не помнит, случайно, что на нем было, когда он въехал? — спрашиваю я, проверяя содержимое карманов. Пусто.

— Да как-то не спросил, — бурчит Стэнфилд. — Значит, в карманах ничего? Надо же, как необычно.

— Разве на месте никто не проверил?

— Ну, я не сам одежду упаковывал, сказать по правде. Там кто-то за меня справился, только при мне никто по карманам не лазил. Во всяком случае, я бы знал, если бы нашли личные вещи. Принес бы тогда.

— Ну так как, может, позвоните миссис Киффин? Вдруг она помнит, в чем постоялец приехал? — вежливо прошу Стэнфилда заняться своими обязанностями. — Кстати, что насчет машины? На чем он добирался до мотеля?

— Пока транспортное средство не обнаружено.

— Что-то не вяжется такая одежда с дешевым мотелем, детектив Стэнфилд. — Я отмечаю брюки на бланке-схеме.

Черный пиджак, черная футболка, ремень, ботинки и носки — дорогая дизайнерская одежда. Сразу вспомнился Жан-Батист Шандонне: разлагающийся труп Томаса, обнаруженного в начале месяца в ричмондском порту, был усыпан младенчески тонкими волосами. При Стэнфилде вслух подмечаю сходство в одежде. На данный момент преобладает теория, объясняю я дальше, что Жан-Батист Шандонне убил своего брата Томаса, вероятно еще в Антверпене, в Бельгии, переоделся в его одежду и спрятал труп в грузовой контейнер, который отправляли в Ричмонд.

— Потому что он весь был в волосах? Я читал в газете. — Стэнфилд пытается объять то, что не сразу поймет опытный следователь, который сам осматривал место преступления.

— Да, и еще обнаруженные на теле микроскопические частицы, родственные диатомовым водорослям, сходны с теми, что обитают в Сене неподалеку от дома семейства Шандонне на острове Святого Людовика, — продолжаю рассказ. Стэнфилд совершенно растерялся. — Послушайте, детектив, главное, этот человек, я имею в виду Жан-Батиста Шандонне, страдает очень редким врожденным пороком. Говорят, что он купался в Сене, видимо, верил в целебные свойства воды. У нас есть основания полагать, что одежда, обнаруженная на теле его брата, изначально принадлежала Жан-Батисту. Улавливаете? — Я вынимаю из общей кучи ремень, рассматриваю его, чтобы понять, каким отверстием на коже пользовались чаще всего.

— Сказать вам по правде, — отвечает Стэнфилд, — сейчас только об этом странном деле и талдычат. Стоит телевизор включить или открыть газету. Да, и, кстати, я хотел вам посочувствовать. Такое на вашу долю выпало... Удивительно, как вы вообще работаете и думать в состоянии. Боже всемогущий! — Он качает головой. — Да если бы такое чудовище к нам заявилось, жена бы тут же замертво упала от разрыва сердца. Говорит, ему бы и делать ничего не пришлось.

Пожалуй, этот человек питает на мой счет неоправданные опасения. Полагает, что я не вполне рационально мыслю или выдумываю. Будто бы преломляю все происходящее вокруг в свете событий с Жан-Батистом.

Я снимаю с пюпитра линейку для одежды и кладу в папку с бумагами по Джону Доу, а Стэнфилд тем временем набирает какой-то номер из своего блокнота. Затыкает ухо пальцем и прищуривается, будто ему даже смотреть больно в сторону Турчанки, вскрывающей очередной череп. Не слышу, что он там говорит. Вешает трубку и снова подходит ко мне, считывая что-то с экранчика пейджера.

— Так-так, одна хорошая новость и одна плохая, — объявляет он. — Та дамочка, миссис Киффин, помнит, что на посетителе был очень добротный темный костюм. Это хорошо. Плохо то, что она видела в его руке ключ дистанционного замка, какие бывают у дорогих новых автомобилей.

— Но самой машины не обнаружено, — отмечаю я.

— Никак нет, пропала машина. И ключ, кстати, тоже. Как видно, помогли ему уйти на тот свет, проводили. Думаете, одурманили бедолагу наркотиками, а потом хотели заживо сжечь? Чтобы скрыть улики?

— Думаю, надо рассматривать это как убийство, — заявляю очевидное. — Снять отпечатки пальцев и проверить на совпадения по единой национальной базе.

Речь идет об автоматизированной системе установления личности по отпечаткам пальцев. Мы сканируем отпечатки, запускаем их в сводную базу данных всех штатов, где выискивают идентичные пары. Если покойник когда-нибудь в этой стране засветился — имел судимость или попал в базу данных по какой-то другой причине, — очень вероятно, что его личность мы определим.

Надеваю новую пару перчаток, особенно аккуратно прикрывая обмотанную бинтом нижнюю половину ладони и большой палец. Для того чтобы снять отпечатки с пальцев мертвого тела, требуется нехитрое приспособление под названием «ложечка». Это всего-навсего выгнутая металлическая болванка, формой сильно напоминающая пустую трубку, разрезанную вдоль. Сквозь прорези ложечки продета полоска белой бумаги так, что поверхность получается изогнутой и полностью соответствует очертанием негнущихся пальцев, теперь неподвластных воле своего владельца. Сняв один пальчик, перемещаешь полоску вперед, чтобы брать отпечатки уже на чистом участке. Процесс несложный, особого ума не требуется. Однако когда я сообщаю Стэнфилду, где у нас находятся ложечки, он хмурится, будто я говорю с ним на иностранном языке. Спрашиваю, случалось ли ему когда-нибудь снимать отпечатки пальцев у покойника, и он отвечает, что нет.

— Тогда подождите, — говорю я, подхожу к телефону и набираю внутренний номер лаборатории дактилоскопии. Никто не подходит. Пробую через селекторную. Выясняется, что всех сотрудников отпустили из-за непогоды. Тогда сама беру ложечку, вынимаю из ящика стола штемпельную подушку. Турчанка протирает руки покойника, я макаю его пальцы в чернила и по очереди прижимаю к вогнутой полоске бумаги.

— Могу вам помочь, если хотите, — говорю Стэнфилду, — только попрошу запустить эти отпечатки в единую базу данных поскорее, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. — Помещаю в ложечку большой палец и надавливаю; Стэнфилд следит за процедурой с застывшим на лице выражением неприязни. Он принадлежит к числу тех людей, которые морг на дух не переносят.

— Только сейчас в лаборатории никого, а нам бы надо поскорее выяснить, кто этот приятель на самом деле, — поясняю я. — Хотелось бы передать отпечатки с сопутствующей информацией в Интерпол на случай, если наш «клиент» пользовался международной популярностью.

— Хорошо. — Стэнфилд в который раз кивает и смотрит на часы.

— Вам приходилось иметь дело с Интерполом?

— Пожалуй, нет, мэм. Они вроде как шпионы?

Набираю номер пейджера Марино. Через сорок пять минут он заскакивает в морг. Стэнфилд к этому времени уже исчез, а Турчанка раскладывает срезы органов Джона Доу по толстым полиэтиленовым пакетам, которые поместит в тело, прежде чем зашивать у-образный разрез.

— Здорово, Турчанка, — приветствует ее Марино, проходя сквозь открытые металлические двери. — Остатки прежней роскоши заначиваем?

Она поднимает на него взгляд, приподняв бровь и скривив рот в улыбочке. Марино Турчанка нравится. Настолько, что он не упускает случая, чтобы не сказать ей какую-нибудь гадость. Внешность ее отнюдь не соответствует прозвищу. Это миниатюрная женщина с очаровательным личиком и светлой кожей, длинные светлые волосы собраны в пучок наподобие конского хвоста. Она вдевает толстую вощеную нить в хирургическую иглу номер двенадцать, а Марино продолжает подкалывать.

— Знаешь что, если когда-нибудь порежусь, к тебе ни за какие коврижки зашиваться не пойду.

Она улыбается, погружая в плоть большую загнутую иглу и протягивая сквозь нее нить.

У Марино такой вид, словно он накануне перепил: глаза красные, заплывшие. И хотя он шутит и прикалывается, настроение у него явно ниже среднего.

— Опять вчера до постели не добрался? — спрашиваю я.

— Да так, более-менее. Долго рассказывать. — Пытается не обращать на меня внимания, наблюдая за Турчанкой с нехарактерной для него рассеянностью, словно ему не по себе.

Развязываю лямки халата, снимаю с лица защитную маску, чепец.

— Попробуйте с этим поторопиться, внести в компьютер, — говорю ему деловито, без особого дружелюбия. У Марино от меня секреты, а меня раздражает, когда взрослые люди петушатся, словно безмозглые подростки. — У нас неприятности.

Он переключает внимание с Турчанки на меня. Мигом посерьезнел.

— Я, пожалуй, перекурю, а ты мне расскажешь, какая тут у вас заваруха, — говорит Марино, впервые за много дней встретившись со мной взглядом.

Я работаю в здании для некурящих, что вовсе не значит, будто никто из неофициальных авторитетов не пытается закурить прямо в кабинете в присутствии людей, которые точно на них не накапают. В морге же я не иду ни на какие уступки: здесь не курят, и точка. Меня не здоровье «постояльцев» волнует, я забочусь о живых: в морге недопустимо подносить что-либо ко рту, будь то выпивка, еда или жвачка. Для курения в погрузочно-разгрузочном отсеке отведено специальное место возле аппаратов с газированной водой: два кресла и пепельница на подставке. В холодное время года здесь холодно и неуютно, зато можно уединиться. Убийство в округе Джеймс-Сити не входит в рамки прямых обязанностей Марино, однако мне необходимо рассказать ему об одежде.

— Знаешь, меня не покидают дурные предчувствия.

После этого вступления ввожу Марино в курс дела. Он небрежно стряхивает пепел мимо пепельницы; Марино едва умещается в пластмассовом креслице. Холодно, видно, как изо рта пар выходит.

— Ага, вот и я о том же, — говорит он. — Совпадения, конечно, всякие бывают. Но факт остается фактом: страшные штучки выделывает эта семейка Шандонне. Вот бы еще знать, что нам грозит, если гадкого утенка посадят в Штатах за убийство — особенно теперь, когда такая шумиха поднялась вокруг его крестного папочки. Знаешь, нехорошие это люди, от них чего угодно можно ожидать. Я лишь теперь по-настоящему их разглядел: очень, очень плохие, — загадочно добавляет он. — Не нравится мне эта шайка. Я когда только начинал, они всем заправляли. — При этих словах его взгляд становится жестким. — Черт, да они и по сей день карты сдают с одной лишь разницей: игра идет без правил, никто никого не уважает. Не знаю, какого черта наш жмурик забыл возле Джеймстауна, да только не достопримечательности он смотреть приехал, это точно. И Шандонне в больнице, в каких-то шести километрах оттуда. Да, дела.

— Марино, давай-ка Интерпол подключать, — говорю я.

Для этого Марино придется связаться с представителем международной организации в полиции штата, который, в свою очередь, передаст информацию по делу в Центральное управление в Вашингтоне. От Интерпола мы хотим, чтобы нашего покойничка объявили в международный розыск и протрясли внушительную разведывательную базу данных Генерального секретариата, который заседает в Лионе. Извещениям присваивают цветовые коды: красный подразумевает немедленный арест с возможностью выдачи государственного преступника; синий используется для розыска тех, чья личность до конца не установлена; зеленый — предупреждение о преступниках-рецидивистах, таких, как растлители малолетних и распространители порнографии; желтый — для розыска пропавших без вести. Черным помечают неопознанные трупы. Это дело будет уже вторым черным извещением за год; первым был Томас Шандонне, обнаруженный в ричмондском порту, в грузовом контейнере.

— Ладно, посылаем в Интерпол фото, отпечатки и информацию по вскрытию, — делает для себя заметки Марино. — Сейчас же и займусь. Надеюсь, Стэнфилд не заподозрит, что я его хлеб отнимаю. — Больше похоже на предупреждение. Марино не боится обойти в чем-то Стэнфилда, просто не хочет занудства.

— Он вообще ничего не заподозрит.

— Эх, а ведь полно в их округе хороших копов, — вздыхает Марино. — Видишь ли, у Стэнфилда шурин — член палаты представителей, Мэтью Динвидди, вот и пожалуйста, нашему голубчику уважение и почет. Да из него такой же следователь, как из Винни Пуха.

— Посмотрим, что получится у тебя, — говорю я Марино.

Он раскуривает очередную сигарету, блуждая по помещению взглядом: котелок варит, сразу видно. Ни за что не закурю, хотя жуть как хочется. Какая же я дура, что с первого раза не бросила. Это только кажется, что одна сигаретка не повредит, а там — пошло, одна за другой...

Повисло неловкое безмолвие. Наконец я поднимаю вопрос о Шандонне, а также сообщаю новости, которыми меня в воскресенье Райтер «осчастливил».

— Может, расскажешь наконец, что тут происходит? — тихо намекаю Марино. — Насколько я в курсе, утром его вывезли из больницы, и, надо понимать, ты там присутствовал. И с Бергер уже встречался.

Он делает затяжку, не торопясь с ответом.

— Верно, док. Настоящий гадюшник. — Слова выплывают с облачками дыма. — Репортеры даже из Европы притащились. — Марино взглянул на меня, и стало ясно, что расскажет он далеко не все. Как печально. — Я бы таких в Бермудском треугольнике сбрасывал, чтобы ни одна живая душа с ним не говорила. Не то чтобы на память щелкать... Не поверишь: его так цепями обмотали, на линкор бы хватило, и вели как слепца. На глазах бинты, он корчится, будто боль снести не в силах. Эх, да что там...

— Ты с ним говорил? — главное, что меня интересует.

— Ну уж нет, не я тут звезда ток-шоу, — невнятно отвечает Марино, глядя куда-то в пустоту. — Ему вроде как новые роговицы собираются пересадить. Столько людей даже очки себе позволить не могут, а этой волосатой погани роговицы подавай!

Валяйте, налогоплательщики, скинемся, что нам, жалко, что ли? Оплачиваем же мы всех этих докторов и медсестер, которые вокруг него крутятся. — Яростно смял в пепельнице сигарету. — Пойду, пожалуй. — Он неохотно встает. Слова на языке вертятся, а сказать не решается. — Мы с Люси попозже договорились пивка хлопнуть. У нее для меня вроде какие-то сногсшибательные новости.

— Ладно, передай, я разрешила.

Он искоса на меня взглянул.

— Так что, теперь мне в ожидании томиться?

Хотела было сказать, что, мол, первым пусть выкладывает.

— Даже не намекнешь? К чему хотя бы готовиться-то? Только не говори, что она беременна, — иронизирует Марино, придерживая передо мной дверь. Мы выходим.

В аутопсическом зале Турчанка уже обмывает из шланга мое рабочее место. Слышится плеск воды, громко бряцают железные инструменты: она протирает губкой стол. Видит нас и, перекрикивая шум, сообщает, что меня обыскалась Роза. Направляюсь к телефону.

— Суды закрыты, — сообщает секретарь. — Но в прокуратуре сказали, что Райтер так и так твои показания сам будет зачитывать. Поэтому не суетись попусту.

— Вот обида. — Как его Анна назвала? Бесхребетный.

— И еще из банка беспокоили. Некто по фамилии Гринвуд просил перезвонить. — Секретарша диктует номер.

Каждый раз, когда звонят из банка, мною овладевает паника. Либо инвестиции накрылись, либо карточка погорела из-за того, что у них там компьютер загнулся, или еще какие-нибудь проблемы. Соединяюсь с мистером Гринвудом из отдела частных вкладов.

— Мне очень жаль, — холодно говорит он. — Произошло недоразумение, доктор Скарпетта. Извините за беспокойство.

— Значит, для меня никакой информации? Все в порядке? — Я совершенно сбита с толку. С Гринвудом я знакома не первый год, но он ведет себя так, словно я совершенно чужой человек.

— Извините за ошибку, — повторяет он все тем же отстраненным тоном. — Еще раз прошу прощения. Всего хорошего.

Глава 9

Следующие несколько часов провожу за письменным столом: диктую отчеты о вскрытии Джона Доу, перезваниваюсь с теми, с кем не удалось поговорить, оформляю входные документы, и с работы получается уехать уже ближе к вечеру.

Сквозь дыры в облаках нехотя проглядывает тусклое солнце, ветер срывает с деревьев пожухлую листву, и та, неторопливо порхая, опускается на землю. Снегопад прекратился, температура пошла на подъем, повсюду капель, а из-под колес брызжет слякоть.

Направляюсь на запад в серебристом «линкольне-навигаторе», принадлежащем Анне. Еду в сторону Третьей Чопт-роуд и слушаю новости. По радио беспрестанно передают, что Жан-Батиста Шандонне спецтранспортом отправляют из нашего города. Особенно замусолили тему химических ожогов и повязки на глазах. История о том, как я его искалечила, борясь за жизнь, набирает обороты. Репортеры сели на любимого конька: правосудие жестоко. Доктор Скарпетта осуществила на практике классический пример телесного наказания.

— Ослепить человека, — слышится голос в эфире. — Кого там у Шекспира ослепили? Помните, ему выкололи глаза? Видели фильм по «Королю Лиру»? Старик вставлял в глазницы сырые яйца и что-то в этом духе, чтобы боль унять. Жуть какая.

Выхожу на тротуар, направляюсь к двойным коричневым дверям церкви Святой Бригитты. Под ногами хлюпает талый от соли снег. На парковке — от силы машин двадцать. Марино в своих предсказаниях не ошибся: почетных полицейских патрулей не видно, никакой прессы. Наверное, непогода отбила охоту желающим присутствовать на похоронах, а может, причиной тому прижизненное поведение самой покойницы. Ну вот я, к примеру. Сегодня в эту готическую церковь меня привело отнюдь не почтение и не привязанность, и уж конечно, не боль утраты. Расстегиваю пальто и ступаю под священные своды, стараясь не смотреть в лицо непривлекательной правде: я терпеть не могла Диану Брэй и появилась здесь исключительно по велению совести: она занимала высокий пост в полицейском управлении, мы знали друг друга лично, и я обслуживала ее мертвое тело. На столе стоит большая фотография Дианы Брэй. В который раз поражаюсь ее самовлюбленной, царственной красоте: ни дорогая камера, ни уловки с освещением, ни опыт фотографа не способны скрыть жесткого, ледяного мерцания глаз. По каким-то не вполне понятным причинам Диана Брэй пылала ко мне лютой ненавистью. Она ревностно следила за моими успехами, мое положение в обществе не давало ей покоя. Мне, конечно, не взглянуть на себя ее взором. И когда начались эти нападки, я даже не сразу сообразила, что происходит: мне объявили неправдоподобно жестокую войну, кульминацией которой стало то, что Диана Брэй даже попыталась получить должность в правительстве штата.

Интриганка заранее все вычислила. Она помогла бы организовать перевод подразделения судмедэкспертизы из-под юрисдикции отдела здравоохранения под крылышко Управления госбезопасности, чтобы затем, если все пойдет по плану, манипуляциями заставить губернатора назначить ее секретарем сего органа. А уж там я стала бы лично держать перед ней ответ, и она даже смогла бы доставить себе удовольствие и уволить меня. Ради чего? Все пытаюсь выискать разумную на то причину и не нахожу ни одной удовлетворительной. В первый раз я услышала об этой женщине год назад, когда ее перевели в ричмондскую полицию. Однако новенькая, судя по всему, на тот момент определенно знала о моем существовании и приехала в наш замечательный город, вынашивая планы разоблачения доктора Скарпетты. Медленного и садистского разоблачения. Подстроив целую серию скандальных провалов и срывов, она чинила препятствия моей карьере. Все ее устремления сводились к тому, чтобы смешать меня с грязью. Думаю, в фантазиях в качестве итога своих хладнокровных махинаций Брэй видела следующее: меня с позором выгоняют с работы, и я накладываю на себя руки. А получилось наоборот: я здесь, а ее больше нет. Какая жестокая ирония судьбы, что именно мне выпало заниматься ее изуродованными останками.

Полицейские в парадных мундирах тихо переговариваются, а неподалеку от входа в святилище беседуют глава полицейского управления Родни Харрис и отец О'Коннор. Тут собрались и гражданские; среди прочих какие-то люди в штатском, совсем мне незнакомые. Стоят, растерянно озираются — сразу видно, приехали издалека.

Жду удобного случая перекинуться словцом с начальством и священником.

— Да-да, я понимаю, — говорит отец О'Коннор. На нем длинная светлая ряса, придающая ему безмятежный и величественный вид. Стоит, пальцы переплетены на животе. Я ощутила укол совести, ведь мы не виделись с самой Пасхи.

— Святой отец, я не могу согласиться, — повторяет Харрис. У него дряблое некрасивое лицо, рыжие редеющие волосы зализаны на макушку. Шеф полиции — невысокий человек с рыхлым телом, генетически запрограммированным на полноту, этакий поваренок Пиллсбери в синем пекарском комбинезоне. Харриса не назовешь милым человеком, он далеко не добр и терпеть не может властных женщин. Мне с самого начала было непонятно, почему он назначил своим замом Диану Брэй; могу лишь заподозрить не вполне праведные мотивы.

— Воля Господня непостижима, — говорит отец О'Коннор и тут замечает меня. — Доктор Скарпетта! — Он с улыбкой берет мою руку в свои ладони. — Замечательно, что вы пришли. Я был с вами в мыслях и молитвах. — Пожатие его пальцев и свет в глазах выдают осведомленность о том, что происходит в моей жизни, и сострадание. — Как рука? Может, выберете время и заглянете ко мне?

— Спасибо, святой отец. — Протягиваю руку Харрису. — Ваш отдел переживает не лучшие времена, — говорю ему. — И лично вы, в частности.

— Очень грустно, очень, — отвечает тот, посматривая на других пришедших и сухо, торопливо пожимая мне руку.

Последний раз мы с Харрисом виделись в доме Брэй, когда он вошел в ее спальню и его взгляду предстало чудовищное зрелище. С этого момента между нами будто стена выросла. Зря он туда явился. Для его визита не было особых причин, а видеть труп своей заместительницы в таком виде, униженной и растоптанной, некрасиво. Я испытываю особую неприязнь к людям, до которых не доходит, что к месту преступления надо относиться уважительно. Для Харриса взглянуть на мертвую Брэй было все равно что вытереть об нее ноги, показать, кто здесь главный, лицезреть униженного соперника. Я быстро просекла его натуру, и от него это не укрылось.

Прохожу к святилищу, спиной чувствуя на себе взгляд.

Трубы органа выдувают торжественный церковный гимн, на передних скамьях рассаживаются люди. Богатые витражи пылают ликами святых и сценами распятия, мерцают мраморные и латунные кресты. Скоро начинается служба. Торжественно одетые незнакомцы, которых я заметила чуть раньше, входят вместе со священником. Молодой крестоносец поднял большой серебряный крест, а какой-то мужчина в черном костюме — глазурованную золотую с красным урну с кремированными останками Дианы Брэй. Следом идет пожилая пара, держась за руки и утирая слезы.

Всех собравшихся приветствует отец О'Коннор, и я узнаю, что почтить память покойной приехали из Нью-Йорка, Делавэра и Вашингтона родители и два брата, которые очень любили Диану.

Служба прошла быстро и без особых премудростей. Отец О'Коннор окропляет урну святой водой. Произнести панегирик и слова прощания вызвался лишь один из присутствующих, Харрис, да и то его речь звучала сухо и косноязычно.

— Диана с радостью отдалась профессиональному долгу и не жалела себя во благо общества. — Он неловко застыл на кафедре и зачитывает по бумажке. — Каждый день она выходила на службу, зная, что подвергает свою жизнь опасности, ибо такова работа полиции. Мы учимся смотреть смерти в глаза и не бояться.

Мы знаем, каково быть одному, когда тебя ненавидят, и все равно нам не страшно...

Поскрипывают деревянные скамьи, присутствующие ерзают. Отец О'Коннор, склонив голову набок, с доброй улыбкой на устах слушает оратора. Я уже не обращаю на Харриса внимания, думаю о своем. Еще никогда мне не доводилось бывать на столь бесплодной службе, даже коробит. Сама литургия, хор, отпевание и молитвы как-то не звучат, исполнены без чувства, потому что Диана Брэй никого не любила, в том числе и себя. Отпущенное она прожила быстро и бурно, ничего не оставив в душах близких.

Мы молча расходимся в сырой темной ночи, разбредаемся по автомобилям, чтобы укатить прочь. По своему обыкновению, когда я не хочу лишних встреч и разговоров, я иду торопливо, уставившись под ноги. Вот и теперь стремлюсь скрыться, как вдруг спиной ощущаю чье-то присутствие. Оборачиваюсь, отпирая машину, и кто-то выходит из темноты мне навстречу.

— Доктор Скарпетта? — Неверный свет уличных фонарей подчеркивает изящные черты, глаза скрыты глубокой тенью. На женщине длинная шуба из норки, ее лицо как будто знакомо. — Честно говоря, не рассчитывала, что вы здесь появитесь, хотя, поверьте, очень тому рада, — добавляет она.

У нее нью-йоркский говор. И тут до меня доходит...

— Я — Хайме Бергер, — говорит она, протягивая мне руку в лайковой перчатке. — Хотелось бы с вами побеседовать.

* * *

— Вы разве были на службе? — сами собой вылетели слова. Я ее в церкви не приметила. Уж не поджидала ли меня приезжая прокурорша на парковке, пока шла служба? — Вы были знакомы с Дианой Брэй?

— Нет, только теперь начинаю узнавать. — Бергер поднимает воротник, изо рта клубами выходит пар. Бросает взгляд на часы, подталкивает винтик взвода. Люминесцентное табло загорается бледно-зеленым. — Вы сейчас не на работу?

— Вообще-то не собиралась, но если дело того требует, могу и заехать, — без особого энтузиазма сообщаю я. Она хочет поговорить об убийствах Ким Льонг и Дианы Брэй. И, разумеется, по поводу найденного в порту тела, предположительно брата Шандонне. Впрочем, если покойному и суждено узреть правосудие, то не в этой стране. Так она дает понять, что Томас Шандонне тоже пропал зазря. Ладно, забираюсь на водительское сиденье «навигатора».

— Как находите машину? — Вопрос прозвучал жутко нелепо при данных обстоятельствах. Такое чувство, что меня проверяют, примеряются ко мне. С первого взгляда ясно, что Бергер никогда ничего не делает без веской на то причины. Она с любопытством разглядывает внедорожник, который мне одолжила Анна, пока мой седан по странному стечению обстоятельств остается вне досягаемости.

— Я ее позаимствовала. Наверное, вам лучше следовать за мной, — говорю ей. — В некоторых кварталах в темное время нельзя теряться.

— Я тут хотела отыскать Пита Марино. — Она направляет дистанционный ключ на свой белый джип «Мерседес ML 430» с нью-йоркскими номерами. Мигают фары, щелкает дверной замок. — Пожалуй, лучше встретиться и переговорить сразу всем вместе.

Завожу мотор, поеживаясь от холода. Ночь выдалась сырая, с веток капает ледяная влага. Под гипс пробирается промозглый холод и, нащупав трещинки в моем несчастном локте, просачивается в самые нежные, чувствительные места, где обитают нервные окончания. Те начинают ныть, напоминая о себе болезненными раскатистыми толчками. Посылаю Марино сообщение на пейджер, и только сейчас до меня доходит, что я не знаю, какой номер телефона в машине Анны. Придерживая руль пальцами сломанной руки и поглядывая в зеркало заднего обзора, не потерялась ли Бергер, пытаюсь нашарить в ранце мобильник. Долгие минуты ожидания, и Марино перезванивает. Рассказываю ему о происшедшем, и тот реагирует со свойственным ему цинизмом, за которым, впрочем, угадывается некое более сильное чувство: злость или недоброе возбуждение.

— Ясненько. Ну, в совпадения я не верю, — рубит он сплеча. — Ты пошла на похороны Брэй, и как бы случайно там оказывается Бергер? Ее-то с какой стати туда занесло, хотелось бы знать?

— Понятия не имею. Только вот если бы я была на ее месте, в чужом городе, и понятия не имела, кто есть кто, тоже первым делом отправилась бы на похороны Брэй и посмотрела, кому местная знаменитость небезразлична, — делаю логическую выкладку. — А она разве тебя в известность не поставила? При личной встрече вчера вечером? — Выдаю как есть. Интересно, до чего они там договорились.

— И словом не обмолвилась, — отвечает он. — Других забот было по горло.

— Например? Или это тоже секрет? — с вызовом добавляю я.

Марино довольно долго безмолвствует. Наконец отвечает:

— Слушай, док, меня все это не касается. Проблемы нью-йоркские, я просто делаю, что велят — и все. Если тебя что-то волнует — спроси сама. Она как раз ждет. — Он говорит жестко, с обидой в голосе. — Знаешь, я сейчас в очаровательном местечке, Мосби-Корт, и у меня других дел по горло, кроме как бегать, поджав хвостик, за важной фифой!

Мосби-Корт — далеко не королевское предместье, а один из семи спальных районов города. Там стоят дома по новым проектам, четыре из которых названы в честь выдающихся жителей Виргинии: актера, просветителя, преуспевающего владельца табачной фабрики и героя Гражданской войны. Надеюсь, Марино занесло в район новостроек не из-за очередной перестрелки.

— Ты мне, случаем, не собираешься работенку подкинуть? — спрашиваю я.

— Опять понтового пришили. — Ничего смешного в этом зашифрованном послании не вижу. Циничные слова Марино означают, как правило, что на улице убили молодого чернокожего мужчину. Возможно, расстреляли в упор — из-за наркотиков или просто из-за того, что он посмел появиться в безлюдном месте в дорогом спортивном костюме и баскетбольных кроссовках. И как обычно, никто ничего не видел.

— Встретимся в терминале, — мрачно говорит Марино. — Через пяток минут подъеду.

Снегопад совсем прекратился, на улице довольно тепло — по крайней мере, город еще не заиндевел под слоем мерзлой слякотной жижи. Повсюду в центре развешаны праздничные украшения, над головой горят белые гирлянды, в которых щербинками проглядывают потухшие лампочки. Перед Джеймс-центром понаставили машин: любопытные созерцают светящуюся громаду вылепленного из огней оленя, а на Девятой сквозь голые ветви вековых деревьев выступает залитый светом округлый купол Капитолия; по соседству — нежно-желтый особняк, в каждом окне которого мягко мерцают свечи. Из стоящих у парадного подъезда машин выходят разодетые парочки в вечерних нарядах. И тут я, к своему ужасу, вспоминаю, что сегодня губернатор устраивает рождественский ужин для местного руководства. Я самолично, уже месяц с лишним назад, выслала ему визитку с подтверждением о прибытии. Боже ты мой. Губернатор Майк Митчелл и Эдит, его жена, непременно заметят мое отсутствие. Повинуясь мимолетному импульсу, я уже собралась было свернуть к особняку, но тут вспомнила про Бергер. Лучше не дергаться. Нет, не смогу заскочить даже на четверть часа. Куда мне Бергер девать? Не с собой же... Горестно улыбаюсь и качаю головой. Сидя в темной кабине, представляю, как на меня там посмотрят, а уж если пресса пронюхает — и подумать страшно.

Я всю свою жизнь работаю в государственной организации и потому прекрасно знаю: важность светского общения недооценивать нельзя. Телефон губернатора имеется в любом справочнике; платишь пятьдесят центов, и тебя автоматически соединяют с его обителью. Пара секунд, и я на проводе, говорю с человеком из службы охраны. Я всего-то хотела передать сообщение, а меня тут же соединяют с Самим. Через равные промежутки времени раздается гудок, как при платном соединении; интересно, у них, случайно, разговоры не прослушиваются? На другой стороне Брод-стрит более старую часть города сменяет новая империя «Биотех», здания из кирпича и стекла, где и расположен мой морг. Бросаю взгляд в зеркало заднего обзора: Бергер не отстает.

Упорно едет следом и беззвучно шевелит губами, беседуя с кем-то по телефону. Как-то не по себе, когда видишь разговор, а слов не разобрать.

— Кей? — неожиданно раздается голос губернатора Митчелла: у Анны в машине телефон с громкой связью.

Прерывистым от неожиданности голосом торопливо объясняю, что не собиралась его беспокоить и очень сожалею, однако прийти не смогу. Отвечать он не торопится, и уже по этой заминке понятно: губернатор считает отказ с моей стороны крупной ошибкой. Митчелл — человек, знающий цену случаю и умеющий им распорядиться. С его точки зрения, упускать возможность побыть в кругу властей предержащих — непростительная глупость, особенно в моем нынешнем положении.

— Приехала прокурор из Нью-Йорка. — Можно даже не объяснять, по какому поводу. — Я сейчас еду с ней на встречу. Надеюсь, вы меня поймете.

— На мой взгляд, нам с вами тоже не помешало бы встретиться. — Он непреклонен. — Я хотел перекинуться словцом где-нибудь в сторонке.

У меня такое чувство, будто я иду по битому стеклу, а под ноги посмотреть страшно — боязно увидеть кровь.

— Всегда к вашим услугам, губернатор Митчелл, — почтительно отвечаю я.

— А если вам заскочить сюда, когда будете возвращаться?

— Я скорее всего освобожусь через пару часов.

— Вот и увидимся. Привет от меня госпоже Бергер, — продолжает он. — В мою бытность генеральным прокурором мы тесно контактировали по одному делу. Обязательно вам расскажу при случае.

* * *

В проулке на съезде с Четвертой улицы — огороженная площадка, крытый терминал для труповозок. Он напоминает прямоугольную, серого цвета эскимосскую хижину-иглу, которая аппендиксом приросла к боковой стенке здания, где я работаю.

Подъезжаю к эстакаде, останавливаюсь перед массивной гаражной дверью, и тут меня с досадой кольнуло: внутрь не попасть. Пульт остался в машине, а та — у меня в гараже, куда теперь путь заказан. Набираю номер ночного дежурного. На шестом гудке он берет трубку.

— Арнольд, ты? Откроешь мне ворота на терминале?

— Ну да, мэм. — Такое чувство, что он со сна: голос сиплый, растерянный. — Бегу, мэм. У вас ключ не срабатывает?

Стою, терпеливо жду. Арнольд принадлежит к числу людей, которыми правит инерция. Он постоянно борется с гравитацией и неизменно проигрывает. То и дело себе напоминаю, что злиться на него нет никакого резона: активные и целеустремленные на такую работу не идут.

Позади притормозила Бергер, следом подъехал и Марино. Ждем, когда поднимутся ворота, даруя нам путь в царство мертвых.

У меня звонит мобильный телефон.

— Как мило, не находишь? — раздался в ухе голос Марино.

— Судя по всему, они с губернатором друг друга неплохо знают.

За полуночно-синей «краун-викторией» Марино пристраивается темный фургон. С жалобным скрипом начинает подниматься дверь в терминал.

— Думаешь, без него тут не обошлось? Что Волчару в Большое Яблоко отправляют?

— Уже не знаю, что и думать, — сознаюсь я.

Въезд достаточно широк, рассчитан сразу на несколько автомобилей. Мы выходим из машин одновременно, рев моторов и хлопанье дверей многократно усиливает эхо асфальтовых джунглей. Промозглый холод снова цепляет за локоть, и я, к своему удивлению, замечаю, что Марино в костюме и при галстуке.

— Неплохо выглядишь, — сухо говорю я.

Он закуривает, впившись взглядом в укутанные мехами формы Бергер, которая склонилась над задним сиденьем своего «мерса» и забирает поклажу. Двое в длинных темных пальто открывают заднюю дверь фургона, и взору предстает каталка, к которой ремнями пристегнут зловещий, спрятанный в мешок груз.

— Хочешь верь, хочешь нет, — говорит Марино, — собирался послать все к чертям и почтить покойницу своим присутствием, да этот бедолага некстати предпочел расстаться с жизнью. — Тычет пальцем на труп в кузове фургона. — Похоже, все не так просто, как вначале показалось. Дело будет посерьезнее программы обновления городов.

С охапкой книг, папок и пухлым кожаным портфелем в руках к нам направляется Бергер. Марино окидывает ее пустым взглядом. Щелчок — раскрылись алюминиевые ножки каталки. Двери фургона захлопываются.

— Очень признательна, что вы так быстро откликнулись, — говорит Бергер.

В залитом светом помещении заметны тонкие морщинки на ее лице и шее, легкая впалость щек, безбожно выдающие возраст нашей спутницы. Когда ее мельком показывают по телевизору, при соответствующем макияже, этой женщине не дашь больше тридцати пяти. Теперь я вижу, что она на пару лет старше меня и ей под пятьдесят. Точеный профиль, короткие темные волосы и безупречные зубы дают в совокупности знакомый облик. Этого эксперта я видела по каналу «Из зала суда». Постепенно нахожу сходство с теми фотографиями, которые выудила из Интернета (решила на досуге покопаться в киберпространстве на ее счет, дабы подготовиться к этому, как теперь кажется, чуть ли не внеземному вторжению).

Марино не поспешил принять ношу из рук дамы. Принципиально ее игнорирует, как иногда ведет себя и со мной, если задет, обижен или ревнует. Отпираю внутреннюю дверь, и ассистенты вкатывают следом каталку. Знакомые лица, а вот имен не припомню. Один из них уставился на Бергер восхищенным взглядом: признал знаменитость.

— Так я же вас по телевизору видел, — взволнованно толкует он. — Задави меня блоха. Вы та самая судья...

— Боюсь, вы ошибаетесь. Я вовсе не судья. — Бергер глядит ему в лицо и посмеивается.

— Как же, выходит, та дамочка-судья не вы? Правда, что ль? — В дверной проем с клацаньем въезжает каталка. — Его, ясно дело, в холодильник? — Парень обращается уже ко мне.

— Да, — отвечаю. — Сами оприходуете. Здесь где-то Арнольд должен быть.

— Будьте покойны, мэм, свое дело знаем. — Ни словом, ни взглядом не дают понять, что в прошлые выходные и я могла бы оказаться на их каталке, не распорядись провидение иначе. У меня складывается впечатление, что сотрудники похоронных бюро и моргов со временем теряют способность поражаться. Как видно, этих работяг больше впечатлил визит прославленной Бергер, чем горестная участь, которая едва не постигла главного судмедэксперта.

— Готовитесь к Рождеству? — спрашивает один из них.

— Нет такой привычки, — отвечаю я. — А вам — радости и всего-всего на праздники.

— Да уж, нам-то куда веселее будет, чем этому бедолаге. — Парень кивает в сторону застегнутого на молнию мешка и катит того в направлении морга. Там поступившему прикрепят на большой палец ноги бирку и впишут «клиента» в журнал прихода, присвоив персональный номер.

Нажатием кнопки пропускаю визитеров через несколько пар металлических дверей; ступаем по тщательно дезинфицированным полам, минуя холодильные камеры и зал, где проводится вскрытие.

По ходу дела Марино посвящает нас в подробности недавней находки. Бергер вопросов не задает, хотя Пит, судя по всему, уверен, будто ей очень интересно его повествование. А может, просто хочет выделиться.

— Поначалу картина складывалась определенная: наехали, измордовали, бросили. Его нашли на дороге, голова в луже крови. Только теперь я больше склоняюсь к версии, что его сбила машина, — сообщает полицейский.

Открываю двери в административное крыло — там тихо, горит приглушенный свет. Марино соловьем заливается, посвящает Бергер в подробности, совершенно новые для меня.

Провожаю их в свой личный маленький конференц-зал, где я обычно провожу совещания, и мы скидываем верхнюю одежду. На Бергер темные шерстяные слаксы и черный свитер из толстой пряжи, который, не подчеркивая ее пышных форм, отнюдь их не скрадывает. У прокурора крепкое сложение, она по-спортивному подтянута; ботинки местами сбиты — по долгу службы где только не приходится бывать. Гостья берет стул и начинает аккуратно выкладывать содержимое портфеля (папки и книги) на круглый деревянный стол.

— У него ожоги, тут и тут. — Марино показывает себе на щеку и шею и вынимает моментальные снимки, сделанные «Поляроидом». Он правильно расставил приоритеты и сначала протянул фото мне.

— Говоришь, сбила машина? Тогда откуда ожоги? — недоверчиво спрашиваю его: что-то недобрые у меня предчувствия.

— Беднягу протащило по дороге, вот и припалило из выхлопной трубы, — безразличным тоном предполагает капитан: у него сейчас на уме совсем другое.

— Сомневаюсь, — хмуро отвечаю я.

— Черт побери, — оправдывается Марино, взглянув на меня уже осмысленно: начало доходить, что к чему. — Я покойника не видел, к моему приезду его упаковали. Сужу по тому, что парни рассказывали. Чтоб им, — снова ругнулся он, взглянув на Бергер. Та на глазах мрачнеет: ей явно не по душе словесные вольности. — Надо же быть такими тупицами, нет, ну вот идиоты!

На снимке изображен светлолицый мужчина с приятными чертами лица и короткими волосами, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет яичного желтка. В левом ухе — маленькая золотая серьга колечком. Сразу ясно, что никакая выхлопная труба отношения к его ожогам не имеет, в противном случае они были бы эллиптической формы. Эти же ровные и круглые, размером с серебряный доллар, вздувшиеся пузыри с красными краями, а значит, пострадавший получил ожоги при жизни. Мы с Марино многозначительно переглядываемся. Он тяжко вздыхает, качая головой.

— Кто он такой, известно? — спрашиваю.

— Никаких намеков. — Приглаживает ладонью жидкую прядку на широкой лысой макушке — все, что осталось от юношеской шевелюры. Лучше бы наголо обрился — приличнее смотрелось бы. — Местные прежде этого парня не видели, мои патрульные тоже говорят, будто никого похожего на улице не встречали.

— Надо бы его осмотреть. — Поднимаюсь из-за стола.

Бергер устремляет на меня пронзительный взгляд голубых глаз, прекратив раскладывать бумажки на столе.

— Вы не против, если я буду присутствовать?

Я-то против. Очень даже против. Только возражения сейчас неуместны: она здесь, она специалист в своем деле, и с моей стороны будет непростительной грубостью предполагать, что эта женщина недостаточно знакома с профессиональной этикой, а то и вовсе напрямую выказывать ей свое недоверие. Захожу в соседний кабинет за лабораторным халатом.

— Полагаю, на данном этапе его ориентация нам неизвестна. Был ли он гомосексуалистом? Насколько я понимаю, в этот район они не часто заглядывают? — расспрашиваю Марино на выходе из конференц-зала. — А мужчины-проститутки в Мосби-Корт, случайно, не околачиваются?

— Кстати, он и впрямь на «голубого» смахивает, — отвечает Марино. — Один коп мне обмолвился, мол, парень хорош, накачанный такой, крепенький. Серьга в ухе. Хотя сам-то я покойника не видел, говорю же.

— Да, вам определенно надо вручить первую премию за стереотипное мышление, — обращает на себя внимание Бергер. — А я-то еще своих парней ругаю.

— Вот как? Что же за парни у вас такие? — Марино на волосок от того, чтобы нахамить.

— Моя команда, — смело, с вызовом говорит она. — Следственная группа.

— Даже так? У вас собственная группа в нью-йоркской полиции? Вы только поглядите. Большая?

— Около пятидесяти человек.

— И все работают на вашу прокуратуру? — Голос выдает его с головой: Марино в бешенстве.

— Да. — Гостья так запросто это сообщает, никакой снисходительности, никакого самолюбования, просто констатация факта.

Марино ее обгоняет и походя бросает через плечо:

— Ух ты, как серьезно-то все.

Работники из похоронного бюро уже стоят в кабинете, болтают с Арнольдом. Завидев меня, он меняется в лице, словно его застали за неким непозволительным занятием. Что поделать, таков наш Арнольд, тихое застенчивое существо. Я сравниваю его с мотыльком, который меняет окраску, подстраиваясь под окружающую среду. У этого человека мертвецки серый цвет лица. Красные глаза вечно слезятся — он хронический аллергик.

Второго за сегодняшний день Джона Доу уже откатили на середину коридора. Труп в мешке бордового цвета, на котором выбито название службы ритуальных услуг «Братья Уиткин». Ну вот и фамилия этих парней. Конечно же, они и есть братья Уиткин.

— Я им займусь. — Значит, везти покойника в холодильник не потребуется.

— Как скажете, — с нервозной поспешностью соглашаются братья, точно я их обвиняю в чем-то непристойном.

— Прекрасно, надо с ним поработать, — говорю я и толкаю каталку сквозь пару стальных дверей. Выдаю посетителям бахилы и перчатки. Пару минут вожусь, так сказать, по хозяйству: заношу новое поступление в журнал прибытия, присваиваю ему порядковый номер, делаю снимки. От трупа пахнет мочой.

* * *

Аутопсический зал, состоящий из нескольких отсеков, блестит чистотой. Сегодня тут не встретишь обычных в рабочее время зрелищ и звуков, царят блаженная тишина и покой. За долгие годы я устала от беспрестанного шума: клацанья инструментов, визга пилы, плеска стекающей в стальные раковины воды. В морге бывает на удивление шумно. Мертвые порой умеют громко заявлять о себе. Судя по всему, и новый «клиент» легко в руки не дастся. Он совершенно окоченел и даже раздеть себя так запросто не позволит. Трудно будет разжать челюсти, чтобы взглянуть на зубы и язык. Расстегиваю молнию мешка, и в нос бьет запах урины. Подтягиваю поближе хирургическую лампу и пальпирую голову: переломов не прощупывается. На челюсти размазанные подтеки, куртка закапана спекшейся кровью — значит, когда началось кровотечение, он находился в вертикальном положении. Подсвечиваю ноздри.

— Носовое кровотечение, — докладываю Бергер и Марино. — Явных повреждений головы нет.

Склоняюсь над телом с увеличительным стеклом, чтобы осмотреть ожоги. Бергер придвигается поближе, хочет понаблюдать. На обожженную кожу налипли какие-то волоски и грязь, в углах рта и на внутренней поверхности щек обнаруживаю трещинки и потертости. Закатываю рукава красной спортивной куртки трупа и осматриваю запястья. На коже явно выраженные отметины от пут. Расстегнув куртку, обнаруживаю два строго симметричных ожога: на пупке и на левом соске.

Бергер так близко склонилась, что касается моего халата рукавом.

— Не прохладно ли сейчас в костюмчике прогуливаться? Даже футболку не поддел, — обращаю внимание Марино. — Что в карманах, смотрели?

— Уж лучше подождать и здесь все проверить — вдруг что дельное уроним, — отвечает он.

Сую руку в карманы брюк, куртки — ничего. Стягиваю с трупа трико. Синие спортивные трусы пропитаны мочой; едкий запах аммиака ударяет в ноздри, и какая-то тревога возбуждает нервы: волосы по всему телу встали дыбом, как часовые. Я редко боюсь покойников, но этот меня напугал. Проверяю его кармашек на поясе и вынимаю металлический ключ с гравировкой «копию не делать» и надписью несмываемым маркером «233».

— От дома или номера в мотеле? Может, от сейфа? — вслух размышляю я, пряча ключ в прозрачный полиэтиленовый пакетик. Вдруг меня поражает параноидальная мысль. Детство мое прошло в Майами, и у нас номер почтового ящика был 233. Не скажу, что с тех пор этот номер приносит мне удачу, просто он всюду меня сопровождает: коды, комбинации на замках — я частенько пользуюсь привычной цифрой, поскольку никогда ее ни с чем не спутаю, а никто другой о ней попросту не догадается.

— Какие-то предположения о причине смерти? — спрашивает меня Бергер.

— Рановато делать выводы. А в единой базе отпечатков, надо полагать, нет? И Интерпол молчит? — спрашиваю Марино.

— На поверку пусто. Кем бы он ни был, в базе отпечатки отсутствуют. Интерполовцы тоже помалкивают, и радоваться пока нечему. Если бы что-то явное было, мы бы уже через час узнали, — отвечает он.

— Давай-ка снимем пальчики и при первой возможности отправим в базу данных. — Стараюсь скрыть волнение в голосе. Осматриваю через лупу ладони, тыльную сторону — не потеряем ли очевидные улики, пока будем снимать отпечатки. Остригаю ногти, прячу их в конверт, делаю надпись и отправляю на стол рядом с отчетом. Затем окунаю кончики пальцев покойника в чернила, и Марино помогает разобраться с ложкой. Снимаю отпечатки пальцев с обеих рук.

Бергер молча и любознательно следит за моей работой, точно согревая все вокруг своим вниманием. Прислушивается к каждому слову, наблюдает за каждым движением. Стараюсь особенно на нее не отвлекаться, хотя прекрасно осознаю, что меня контролируют, и где-то на дальних рубежах моего сознания отмечается факт, что женщина эта все оценивает. Укутываю тело простыней, застегиваю молнию на мешке и знаком подзываю к себе присутствующих. Отвожу каталку к холодильной камере у противоположной стены и открываю дверь из нержавейки. Запах смерти ударяет в нос мощной волной. Сегодня у нас «постояльцев» немного — в общей сложности шестеро. Проверяю ярлычки на молниях мешков, ищу Джона Доу из мотеля. Обнаружив, открываю его лицо и указываю Бергер на ожоги и ссадины в уголках рта и на запястьях.

— Господи, — говорит Марино, — что ж такое у нас завелось? Серийный убийца разгулялся: отлавливает народ и феном пытает?

— Надо немедленно оповестить Стэнфилда, — отвечаю я. Ясно, что смерть Джона Доу из мотеля и смерть найденного в Мосби-Корт имеют много общего. Взгляд упал на Марино — у того все мысли на лице написаны. Пит даже не пытается скрыть недовольства, уж очень не хочется ему информировать болтливого полицейского, незнакомого с профессиональной этикой. — Все равно надо, — добавляю я.

Выходим из холодильного отсека, и Марино направляется к настенному телефону.

— Вы доберетесь до конференц-зала? — спрашиваю Бергер.

— Само собой. — Она будто зачарована или, может, чем-то озадачена: думает о своем.

— Я скоро подойду, — говорю ей. — Простите, мы ненадолго прервемся.

Прокурор помедлила в дверях, развязывая на спине лямки хирургического халата.

— Странно. У меня пару месяцев назад было дело: женщину пытали струйной сушилкой. Ожоги очень похожи на те, что мы сейчас видели. — Она нагибается, стягивает бахилы и опускает их с мусорную корзину. — Кляп. Руки связаны, раны на лице и груди.

— Преступника взяли? — поспешно интересуюсь я: подобная аналогия отнюдь не радует.

— Да, им оказался строитель, который работал в жилой высотке. Глупо вышло: сам опростоволосился. Влез к ней в квартиру около трех утра, изнасиловал, задушил. Несколько часов спустя выходит из здания, а грузовичок его угнали. Добро пожаловать в Нью-Йорк!.. Вызывает копов. Сидит в патрульной машине со спортивной сумкой на коленях и описывает угнанный автомобиль. Тут к убитой заявляется домработница, видит труп, поднимает визг. Звонит девять-один-один. Примчались следователи с мигалками, а наш герой — давай деру. Вот вам и подозреваемый. В сумке обнаружили и бельевую веревку и сушилку.

— В «Новостях» сообщали? — спрашиваю я.

— Только местного значения. «Таймс», таблоиды.

— Будем надеяться, никто не позаимствовал идейку.

Глава 10

Предполагается, что я должна запросто сносить любые виды, звуки и запахи — легко, глазом не моргнув. Проявлять нормальную для живого человека реакцию на кошмарные сцены мне непозволительно. У меня работа такая: воссоздавать боль, не принимая ее на себя, представлять ужасы и не уносить их с собой. Мне вроде как положено погружаться в садистские изыски Жан-Батиста Шандонне и не брать в голову, что его следующей изувеченной жертвой запросто могла стать я.

Он один из немногих убийц, чья внешность наглядно отражает внутреннюю суть. Шандонне выглядит тем, что он есть на самом деле: чудовищем. Нет, это не персонаж Мери Шелли, он — настоящий. Внешность его ужасна: лицо будто склеено из двух неровных половинок. Один глаз ниже другого; маленькие, по-звериному заостренные зубы широко посажены. Тело поросло длинными и тонкими, как младенческий пушок, волосами, совершенно бесцветными. Но больше всего поражают глаза. Когда такой страшила ворвался в мой дом и пинком захлопнул за собой дверь, его глаза будто адским пламенем горели, в них сверкали неудержимая похоть и злоба. Его звериное чутье и человеческий интеллект почти осязаемы. Я хоть и не желаю испытывать сострадание к этому недочеловеку, все равно кажется, что муки, причиняемые им другим людям, лишь отражение его собственной никчемности; словно он каждый раз передает жертвам частичку того кошмара, которому подвергается с каждым ударом своего сердца.

Бергер ждала меня в конференц-зале, откуда мы направились в лабораторию. По пути я объяснила, что Шандонне страдает редким заболеванием, так называемым врожденным гипертрихозом. Если верить существующей статистике, болезнь поражает одного человека на миллиард. До нашего знакомого мне встречался только один сходный случай. Я тогда жила в Майами и по роду деятельности была связана с педиатрией. Одна мексиканка произвела на свет страшнейшее из виденных мною созданий. Все тельце новорожденной, за исключением слизистых оболочек, ладоней и стоп, было покрыто длинным серым волосом. Из ноздрей и ушей торчали пучки шерсти, а на груди было три соска. Страдающие от такого чудовищного недуга порой чрезмерно чувствительны к свету; им присущи аномалии зубов и гениталий, лишние пальцы на руках и ногах. В прежние времена несчастных продавали бродячим циркам или в королевские апартаменты. Некоторых объявляли оборотнями.

— Значит, судя по вашим словам, есть некий смысл в том, что он кусает ладони и стопы своих жертв? — спрашивает Бергер. У нее зычный, хорошо поставленный голос. Я бы даже сказала, как у телеведущей: низкий чистый тембр, сразу привлекает внимание. — Может, потому, что ладони и стопы — единственное, что у него не покрыто волосами? Хотя не знаю... — Она идет на попятную. — Думаю, здесь многое замешано на эротических ассоциациях — что-то родственное фетишизму. Правда, таких извращенцев, чтобы руки и ноги кусали, мне еще встречать не доводилось.

Зажигаю свет в приемной, провожу электронной карточкой-ключом по считывающему устройству на двери несгораемого склепа, так называемого «склада улик». Здесь двери и стены бронированные, и все, кто сюда заходит, регистрируются в компьютерном журнале под собственным кодом: время прихода, отбытия и продолжительность пребывания. Мы редко повторно работаем с запертым здесь имуществом. Обычно полиция забирает вещи в камеру хранения личной собственности граждан, а то и вовсе возвращает родственникам владельцев. Мне же эта комната понадобилась по простой причине: в любом здании случаются всевозможные утечки, а мне требуется надежное место, где можно спрятать особо важные вещдоки и документы.

Вплотную к черной стене примыкают тяжелые стальные шкафы. Отперев один из них, достаю две толстые папки, опечатанные плотной лентой, — я придумала этот фокус, чтобы посторонние без моего ведома не подглядели ценную информацию. Ввожу кодовые номера Ким Льонг и Дианы Брэй в электронный журнал, который только что отбарабанил мой личный код и время прибытия. За беседой возвращаемся в конференц-зал: Марино совсем заждался.

— А почему вы не показали эти дела штатному психологу? — спрашивает Бергер, когда мы заходим в комнату.

Положив папки на стол, я взглянула на Марино. Пусть сам отвечает: не моя обязанность направлять дела на анализ судебным психологам.

— А зачем нам психолог? — отвечает он на вопрос, точно вызывая прокурора на спор. — Смысл всей его работы — выяснить, что за птицу мы ищем, а наша пташка уже в клетке.

— Но как узнать мотивы преступника? Символы, эмоции, значения? Хочется послушать, что скажет специалист. — Она не , обращает на Марино внимания. — Особенно руки и ноги. Как все-таки странно. — Бергер будто зациклилась.

— По мне, так все это шарлатанство: подышали на зеркальце, взглянули на кофейную гущу, — выступает полицейский. — Я, конечно, ничего не имею против, может, среди экспертов и есть одаренные люди, таланты от природы, но по большей части это чушь. Возьмем какого-нибудь подонка наподобие Шандонне, который руки и ноги кусает. И без всякого психолога ясно — фишка у него такая, особое пристрастие. Может, у него самого какая-нибудь странность с этими частями тела приключилась или, наоборот, у нашего голубчика только там волосы и не растут. Там да разве что еще во рту. И в заднице, пожалуй.

— Я бы поняла его тягу уничтожать в других то, что он ненавидит, — скажем, лица жертв. — (Да уж, Марино не удалось «опустить» Бергер). — Но руки и ноги... тут что-то другое. — И в жестах, и в интонации ее сквозит полное неприятие соображений оппонента.

— Ага. В курочке вкуснее всего белое мяско, — напирает Марино. У них с Бергер будто любовная перепалка, стычка, которой они только тешатся. — На большие титьки он западает. Мальчик ищет мамочку.

Молча одариваю его многозначительным взглядом. Ну что тут скажешь? Строит из себя бездушного остолопа; так ему охота эту женщину под себя подмять, что он уже перестает думать, что говорит. И ведь знает, что так же к делам подходил и Бентон, который был в своей области гением. Он пользовался обширными знаниями, располагал огромной базой данных, которую по сей день собирает ФБР, занося в нее тысячи преступников. И кстати, мне эти намеки Марино на типы внешности тоже не по вкусу, ведь выбор маньяка недавно пал и на меня.

— Знаете, мне слово «титьки» не нравится. — Бергер размышляет вслух, как бы между прочим, словно просит официанта подать другой соус. Не мигая смотрит на Марино. — Вы хоть понимаете значение того, что только что сказали, капитан?

У Пита Марино в кои-то веки нет слов.

— О-о, у этой лексической единицы много значений. Знаете, говорят даже «титька тараканья», — продолжает Бергер, энергично перебирая ворох бумаги, и лишь движения ее рук выдают гнев. — Этимология — наука о происхождении слова. Не путайте с энтомологией, пишется через "н". Энтомология изучает насекомых. А я говорю о словах. Бывает, они обидны, вылетит — не поймаешь, но ответить можно. Скажем, яйца — это нечто из области орнитологии. А еще этим жаргонизмом можно обозначить ограниченный участок мозга, располагающийся между ног мужских особей, которые любят рассуждать про титьки. — Бергер взглянула на Марино и многозначительно помолчала. — Ну что, языковой барьер мы преодолели? Теперь займемся делом?

Марино красен как рак.

— Вы получили копии отчета о вскрытии? — Ответ я и так знаю, просто хочется услышать из ее собственных уст.

— Я уже много раз их просмотрела, — отвечает Бергер.

Снимаю с папок ленту и подталкиваю их к ней, пока Марино щелкает костяшками пальцев, упорно пряча глаза. Бергер вынимает из конверта цветные снимки.

— Что скажете? — обращается она к нам.

— Ким Льонг, — деловито начинает Марино. Мне сразу вспомнилось, как он обходился с Келлоуэй, как упорно ее унижал. Теперь сам, пристыженный, кипит от злости. — Тридцатилетняя азиатка, подрабатывала на неполную ставку в круглосуточном магазинчике «Квик Кери». По всей видимости, Шандонне дождался, пока магазин опустеет. К вечеру его терпение было оплачено с лихвой.

— Четверг, девятое декабря, — говорит Бергер, рассматривая изуродованное полуголое тело Льонг на фото — такой ее нашли.

— Ага. Сигнализация сработала в девятнадцать шестнадцать, — отмечает Марино, а я сижу и гадаю, о чем же тогда вчера вечером они с Бергер беседовали, если не о недавних преступлениях? Я-то решила, что эти двое встретились обсудить следственные подробности по схожим делам, однако теперь ясно, что убийств Льонг и Брэй они не касались.

Бергер хмурится, глядя на фото.

— Семь шестнадцать вечера? В этот час он зашел в магазин или вышел из него, уже расправившись с жертвой?

— Вышел. Покинул помещение через черный ход, стоявший на постоянной охране. Там своя система. Значит, в магазине наш приятель оказался еще раньше, вошел через парадную дверь, едва только стемнело. В руке держал пистолет, сразу же, с нахрапу, пальнул в жертву — она так из-за прилавка и не поднялась. Повесил табличку «закрыто», запер дверь, втащил раненую в кладовку, чтобы там с ней творить свои гадости. — Марино лаконичен, лишнего не болтает, паинька. Однако за маской благопристойности бурлит такое месиво, которое я уже научилась распознавать. Впечатлить, принизить, поставить на место, затащить в постель Хайме Бергер — и все лишь бы унять ноющую боль одиночества и незащищенности, забыть о неоправдавшихся надеждах на мой счет. Смотрю, как он корчится, пытаясь скрыть разочарование и неловкость за стеной безразличия. Жаль его, ведь сам все портит, сам. Не надо было напрашиваться на неприятности.

— Шандонне бил и кусал еще живую жертву? — Вопрос адресован мне. Бергер неторопливо перебирает снимки.

— Да.

— На основании чего вы делаете выводы?

— Учитывая, что ткани лица активно реагировали на наносимые повреждения, избивать он начал еще живую. Нам неизвестно, была ли она в сознании. И как долго, — говорю я.

— У меня есть пленка с места преступления, — подсказывает Марино таким тоном, точно утомился донельзя.

— Мне нужно все, — требует Бергер.

— Во всяком случае, у нас отснят материал по делам Брэй и Льонг. Насчет братца Томаса — пусто. Мы не снимали его в грузовом контейнере. Легко отделались, надо сказать. — Марино подавляет зевок. Теперь он не действует на нервы, а, скорее, веселит.

— Вы на все вызовы лично выезжали? — спрашивает меня Бергер.

— Да.

Берет в руки следующую фотографию.

— Больше сыр с плесенью я не ем... Уж увольте, после того как покопался со стариной Томасом... — Враждебность опять так и брызжет из уст Марино: он вот-вот сорвется.

— Я тут подумываю кофейку выпить, — говорю ему. — Ты не возражаешь?

— Против чего? — Упорно не желает встать с кресла.

— Поставить воды. — Взглядом ему показываю, что нам с Бергер надо переговорить наедине.

— Ох, боюсь, с твоей кофеваркой мне не разобраться.

— Я совершенно уверена, ты разберешься.

— У вас тут полное взаимопонимание, как погляжу, — не без иронии замечаю я, когда Марино скрывается за дверью и теперь нас не слышит.

— У нас была масса времени познакомиться. С раннего утра, должна добавить. — Бергер бросает на меня взгляд. — В больнице, до этой карусели с допросом Шандонне.

— Позвольте заметить, миссис Бергер, что если вы собираетесь здесь пробыть еще какое-то время, то для начала неплохо бы попросить нашего уважаемого коллегу не отклоняться от основной задачи. Похоже, ему хочется вас побороть и он ни о чем другом думать не способен. Дело от этого не выигрывает.

Она безо всякого выражения на лице просматривает снимки.

— Господи, их будто зверь в клочья рвал. Совсем как в моем деле со Сьюзан Плесс. Запросто можно принять за ее фото. Я уже готова поверить в существование нечистой силы. Есть теория, что легенды про оборотней так и зародились и основаны они на реальных историях о людях, страдающих гипертрихозом.

Не знаю, то ли она пытается щегольнуть передо мной своими познаниями и подготовкой, то ли уйти от разговора про Марино. Встречает мой взгляд.

— Ваш совет я ценю. Вы с ним бог знает сколько уже вместе работаете, так что Марино наверняка не такой уж и пропащий.

— Да нет, лучшего следователя здесь не сыскать.

— Дайте-ка угадаю: при первой встрече он был так же несносен.

— Несносен по сей день, — отвечаю я.

Бергер улыбается.

— Мы с Марино не все успели проработать, а по некоторым вопросам не пришли к общему знаменателю. Он явно не привык прислушиваться к советам. У нас в Нью-Йорке все иначе. К примеру, копы не имеют права арестовать подозреваемого в убийстве, не заручившись согласием окружного прокурора. Мы сами всем заправляем, и, говоря по чести, — она берет в руки отчеты из лаборатории, — в результате дело только выигрывает. А Марино испытывает крайнюю потребность за все отвечать, быть главным и чрезмерно вас опекает. Ревностно относится ко всем чужакам, вторгающимся в вашу жизнь, — подводит она итог, пробегая глазами отчеты. — Алкоголь по нулям, только у Дианы Брэй три сотых. Перехватила баночку пива с пиццей незадолго до того, как к ней заявился убийца. Как думаете? — Она раскладывает фотографии на столе. — Еще не видела, чтобы человека так изувечили. Да, его обуяла ярость, невероятная похоть, вожделение... Не знаю, есть ли такое слово, чтобы описать то, что им двигало.

— Злоба им овладела, вот что.

— А по наркотикам можно его проверить?

— Проведем обычные тесты. Но это займет несколько недель, — говорю ей.

Она сортирует фотографии, раскладывая их, будто пасьянс.

— А каково вам? Вы представляете, что могли бы оказаться на их месте?

— Стараюсь об этом не думать.

— О чем же тогда думаете?

— Изучаю ранения, смотрю, что они мне скажут.

— И что же?

Беру в руки фотографию Ким Льонг — красавица, талант, со всех сторон примечательная особа, работала, чтобы оплатить учебу в медицинском колледже.

— Рисунок кровью, — описываю я. — Открытые участки тела до последнего дюйма покрыты кровавыми завитками. Такой у него ритуал: пальцами рисует.

— Умертвив жертву.

— Предположительно да. На этом снимке отлично просматривается огнестрельная рана на передней части шеи. Задеты сонная артерия и позвоночник. Когда убийца волок Ким в подсобку, тело ниже шеи у нее было парализовано.

— Женщина истекала кровью из перебитой артерии.

— Бесспорно. Вот, он тащил ее мимо этих полок; здесь все забрызгано, как бывает при артериальном кровотечении. Хлестало словно из фонтана. — Склоняюсь ближе и придвигаю к Бергер еще несколько фотографий. — Размашистые мазки; чем дальше он ее волок, тем они ниже и слабее становились.

— Жертва была в сознании? — Бергер помрачнела.

— Травма позвоночника не обязательно смертельна.

— Сколько жертва могла прожить при кровотечении такой интенсивности?

— Счет идет на минуты.

Подбираю фото со вскрытия: позвоночник уже извлечен из тела и лежит поверх зеленого полотенца, рядом — белая пластмассовая линейка для масштаба.

— Позвоночный столб по всей длине гладкий, кремового цвета, за исключением места контузии между пятым и шестым шейными позвонками: здесь кость яркая, пурпурно-синяя и частью расчленена в месте огнестрельной раны, там, где пуля попала в шею. Ее моментально парализовало, — поясняю я, — но контузия означает, что у нее все еще было кровяное давление, сердце билось, судя по тому, что на месте убийства все забрызгано артериальной кровью. Так что, возможно, пока он ее тащил за ноги по рядам в подсобку, жертва находилась в сознании. Единственно, не скажу, долго ли.

— Значит, Ким Льонг видела, что происходит и как из шеи хлещет кровь, пока не истекла до смерти? — Бергер стремится понять случившееся, глаза горят.

— И опять же все зависит от того, как долго несчастная находилась в сознании, — напоминаю я.

— Вдруг она была в сознании все то время, пока убийца тащил ее по проходу?

— Не исключено.

— Она могла говорить или кричать?

— Вряд ли раненая была способна на какие-то действия.

— Однако то, что никто не слышал криков, еще не значит, что она была без сознания?

— Да, вовсе не обязательно, — отвечаю я. — Если у вас рана в шее, вы истекаете кровью и вас волокут...

— Особенно некто с его внешностью...

— Да. Тут голоса лишишься с перепугу. Если уж на то пошло, он мог на нее и прикрикнуть.

— Хорошо. — Бергер, похоже, удовлетворена. — Откуда нам известно, что маньяк тащил Льонг за ноги?

— От волос остался след на полу — кровь размазалась, и от пальцев — она руки за голову закинула. Если вы парализованы и вас тащат за лодыжки, то руки раскинутся в стороны. Вы когда-нибудь в детстве изображали «снежных ангелов»? Ну, когда падаешь спиной в сугроб?

— Послушайте, естественной реакцией было бы схватить себя за горло, зажать рану, разве нет? — спрашивает Бергер. — А она этого сделать не может; она вообще бессильна что-либо предпринять. Зато все понимает и страшится уготованной участи. — Прокурор смолкает, чтобы придать весомости словам. Она всегда держит в уме присяжных, и, надо сказать, свою репутацию заслужила по праву. — Эти женщины испытывали неописуемые мучения, — тихо добавляет моя собеседница.

— Вне всяких сомнений. — Блуза на мне вымокла от пота, и стало зябко.

— Вы ожидали той же участи? — Она смело глядит на меня, будто вызывая на откровенность: что пронеслось у меня в мозгу в миг, когда Шандонне ворвался в дом и попробовал набросить мне на голову свое пальто? — Вы помните, о чем тогда думали? Что почувствовали? Или все случилось слишком внезапно?..

— Внезапно, — хватаюсь за мысль. — Да, очень быстро. Мгновение — и вечность. Когда мы напуганы и боремся за жизнь, ощущение времени нас покидает. Это не научный факт, а мое личное наблюдение, — добавляю я, оживляя в памяти обрывочные воспоминания.

— Значит, для Ким Льонг минуты тянулись часами, — произносит Бергер. — Видимо, гонка с Шандонне по вашей большой комнате продолжалась несколько минут. А сколько вам тогда показалось по времени? — Ее сильно занимает этот вопрос.

— Как будто... — мучительно силюсь найти подходящее определение. Сравнить не с чем. — Как миг... взмах ресниц. — Дар речи меня покинул; я стою, вспотевшая и озябшая, и смотрю в пустоту перед собой.

— Как взмах ресниц? — в легком недоумении вопрошает Бергер. — Не объясните, как это понять?

— Реальность вроде как идет рябью, словно ветер по воде. Все чувства вдруг обостряются. Ты не думаешь, есть только животный инстинкт самосохранения. Ощущаешь колебания воздуха, будто видишь их. Все как в замедленной съемке, наслаивается кадр за кадром. И ты все примечаешь, каждую мелочь, любой пустяк. Кажется, будто... хм...

— Продолжайте: кажется, будто... — помогает мне Бергер.

— Да. Ты видишь, — ищу нужные слова, — у него каждый волосок на руке — прозрачный, как хирургическая мононить, как леска. И он... вроде как счастлив.

— Счастлив? Даже так? — тихо спрашивает Бергер. — Шандонне улыбался?

— Я бы не назвала это улыбкой. Скорее радостный оскал животного при виде свежего мяса, дикий голод, вожделение, первобытное счастье. — Делаю глубокий вдох, сосредоточившись на противоположной стене, где висит календарь с заснеженным рождественским пейзажем. Бергер замерла, неподвижно сложив на столе руки. — Тут трудность не в том, чтобы заметить, а в том, чтобы не забыть, — продолжаю уже вразумительнее. — Потрясение испытываешь дикое, в голове будто переклинивает что-то, и не можешь вспомнить все в тех же подробностях. Или инстинкт самосохранения так срабатывает. Кое-что приходится забыть, выбросить из головы, чтобы не переживать вновь и вновь. Исцеляешься забвением. Как та женщина, которая решила пробежаться в Центральном парке, а на нее напали, избили, изнасиловали и бросили подыхать. К чему ей такие воспоминания? Вы же об этом случае наслышаны, — иронично добавляю я. Разумеется, Бергер сама вела расследование.

Помощник окружного прокурора поерзала в кресле.

— Но вы-то все помните, — тихо возражает она. — И видели, что Шандонне выделывает со своими жертвами. Тяжелые разрывы тканей лица, — зачитывает фрагменты из отчета о вскрытии Льонг. — Обширные осколочные переломы правой теменной кости, распространяющиеся вниз, к средней линии черепа... двустороннее субдуральное кровоизлияние... Разрыв мозговой ткани, сопровождающийся субарахноидальным кровоизлиянием... Вдавленные переломы черепа, при которых внутренняя поверхность черепа вошла в низлежащие слои мозга... Паутинные трещины... Свертывание крови...

— Спекшаяся кровь, или кровяные сгустки, обнаруженные в местах повреждений, означают, что жертва была жива как минимум шесть минут с момента нанесения удара. — Беру на себя привычную роль посредника, выступающего от лица покойного.

— Чертовски долго, — замечает Бергер; представляю, как она просит присяжных посидеть в бездействии шесть минут, чтобы стало понятно, какой это срок.

— Кости лица раздроблены, а здесь, — касаюсь фотографии, — осколки кости и разрывы кожи, нанесенные неким инструментом, оставляющим округлые вытянутые отметины.

— Бил пистолетом наотмашь.

— Да, в случае Льонг мы имеем дело именно с пистолетом. С Брэй он использовал специальный инструмент.

— Обрубочный молоток.

— Я вижу, вы неплохо информированы.

— Такая уж у меня забавная привычка.

— Он готовился к преступлениям заранее, — продолжаю я. — Не схватил что под руку подвернулось, а принес инструмент с собой. А здесь явственно отпечатались, — выбираю очередную сцену ужаса, — синяки от костяшек. Маньяк приложился кулаками. С этого ракурса видны бюстгальтер и свитер, валяющиеся на полу. Складывается впечатление, что он сорвал их голыми руками.

— На основании чего такие выводы?

— Под микроскопом заметно, что волокна тканей не разрезаны, а разорваны, — отвечаю я.

Бергер изучает общую сводку телесных повреждений.

— Да, пожалуй, я еще не встречала столько следов от укусов, нанесенных человеком. Как обезумел. Грыз до остервенения. А нет причин подозревать, что он действовал под воздействием наркотиков?

— Не могу сказать. Недостаточно информации.

— А при личной встрече как вы его нашли? — спрашивает она. — В субботу, когда на вас напал Шандонне вскоре после полуночи? И, кстати говоря, насколько я понимаю, у него был тот самый молоток. Обрубочный, если не ошибаюсь?

— Это вы хорошо сказали — остервенение. В самую точку. А насчет наркотиков не уверена... Да, с собой у него был обрубочный молоток, когда он пытался на меня напасть.

— Пытался? Будем придерживаться фактов. — Бергер устремила на меня внимательный взгляд. — Этот человек не просто попытался на вас напасть, а фактически напал. Однако вы спаслись. Вы молоток хорошо разглядели?

— Придерживаться фактов? Хорошо. Это был какой-то инструмент. Впрочем, я знаю, как выглядит обрубочный молоток.

— Что вы помните? «Взмах ресниц». — Она ссылается на мои недавние ассоциации. — Бесконечные минуты, волосы на руках мерцают на свету, как хирургическая мононить.

Перед глазами встала витая черная рукоять.

— Точно помню спираль, — изо всех сил стараюсь я. — Врезалась в память — такая необычная. У обрубочного молотка рукоятка как толстая черная пружина.

— Уверены? Именно это вы видели, когда он за вами погнался? — Она толкает меня на откровенность.

— Смутновато, но припоминаю.

— Нам бы лучше, чтобы вы припоминали не смутно, а яснее.

— Я видела кончик, острие, как большой черный клюв. Он уже замахнулся, чтобы меня ударить. Да, точно. Обрубочный молоток, нисколько не сомневаюсь.

В голове проснулась ясность.

— В пункте первой помощи у Шандонне взяли кровь на анализ, — делится информацией Бергер. — Наркотики, алкоголь — по нулям.

Проверяет меня. Ведь она не только что узнала результаты анализов, а все это время помалкивала — слушала, каковы мои впечатления. Хочет убедиться, что я способна объективно выступать по собственному делу. В состоянии ли строго придерживаться фактов.

В коридоре слышатся шаги Марино, и он входит с тремя стаканчиками горячего кофе. Ставит их на стол и подталкивает мне.

— Ваших предпочтений не знаю, так что получайте со сливками, — грубо обращается он к Бергер. — А я, с вашего позволения, заправлюсь по полной, с сахарком. Не собираюсь себя голодом морить.

— Насколько серьезно положение человека, которому в глаза попал формалин? — спрашивает меня Бергер.

— Смотря как быстро их промыть, — честно отвечаю я, будто рассуждаем мы теоретически и речь не идет о том, что я кого-то покалечила.

— Боль, должно быть, адская. Это кислота, ведь так? Видела я, что после формалина с тканями делается.

— Если достаточно долго выдержать ткань в формалине или ввести ее шприцем, скажем при бальзамировании, — поясняю я, — тогда да, ткань твердеет, на бесконечно долгий срок сохраняя свои свойства.

Только вот не слишком-то Бергер интересует теория формалинизации. Вряд ли ее волнует и тяжесть нанесенных Шандонне увечий. Такое чувство, что сейчас для нее главное — как я отношусь к тому, что причинила ему боль и, наверное, сделалгаинвалидом. Она ничего не спрашивает: смотрит и примечает. Непростой у нее взгляд, осязающий, как пальцы хорошего хирурга, который ощупывает плоть в поисках аномалий или слабого места.

— Кто-нибудь знает, кого ему назначили в адвокаты? — напоминает о своем существовании Марино.

Бергер пригубила кофе.

— Вопрос на миллион.

— Значит, не имеете представления. — В словах Марино сквозит подозрительность.

— Очень даже имею. И знаю наверняка, что лично вас это не порадует.

— Ага, — произносит он. — Легко предугадать. Не было еще такого адвоката со стороны защиты, от которого я был бы без ума.

— Во всяком случае, это не ваша проблема, а моя. — Она снова ставит Марино на место.

Тут уже и я ощетинилась.

— Знаете что, — говорю, — я тоже не приветствую того, что Шандонне будут судить в Нью-Йорке.

— Прекрасно вас понимаю.

— Очень сомневаюсь.

— Мы тут кое-что обсудили с вашим дорогим мистером Райтером. Я могу в точности рассказать вам, как будет проходить суд над монсеньором Шандонне, если он останется в Виргинии. — Бергер говорит спокойно, со знанием дела и самую малость с издевкой. — Суд закроет глаза на то, что он выдавал себя за полицейского, а покушение на жизнь низведет до проникновения в жилище с преступными намерениями. — Она помедлила, наблюдая за моей реакцией. — Он ведь вас пальцем не тронул, вот в чем загвоздка.

— Было бы куда хуже, если бы тронул, — отвечаю я, стараясь демонстрировать пробуждающуюся неприязнь.

— Да, он, может, и занес молоток для удара, но фактически так вас и не коснулся. — Не сводит с меня глаз. — За что мы все ему очень признательны.

— Знаете, есть поговорка: почитают тебя только в гробу. — Беру чашку кофе.

— Райтер готов сильно расстараться, чтобы все обвинения вынести на единое слушание. К тому же вы кем себя видите на суде? Экспертом? Свидетелем? Или жертвой? Тут вопиющее противоречие. Вы либо будете выступать как судмедэксперт, и тогда нападение на вас вообще никто рассматривать не станет, либо будете фигурировать как уцелевшая жертва, и тогда по вашему делу будет свидетельствовать кто-то другой. А то и хуже. — Она умолкла для пущей значимости. — Райтер просто будет ссылаться на ваши отчеты. У него это, похоже, входит в привычку, насколько я наслышана.

— У этого клоуна поджилки дырявые, как носки, — говорит Марино. — А док права: нельзя Шандонне спускать с рук того, что он сделал с ней и с теми двумя беднягами. По нему электрический стул плачет. Уж тут бы мы его точно поджарили.

— При условии, что доктора Скарпетту не дискредитируют как свидетеля. Знаете, капитан, шустрый защитник быстренько воду замутит: свидетель пребывает в стрессе и сторона заинтересованная.

— Да не важно, — говорит Марино. — Шандонне все равно здесь судить не будут. Я же не маленький. Быстренько его умыкнули, теперь засадят где-нибудь, и можно умничать сколько угодно, нас к суду и на пушечный выстрел не подпустят.

— А что он там натворил в Нью-Йорке, два года назад? — спрашиваю я. — Ты наслышан?

— Ха, — изрекает Марино, поражая своей осведомленностью. — Это отдельная история.

— Может ли статься, что у его семейки есть лапа и в моем любимом городе? — незатейливо предполагает Бергер.

— Да у них наверняка свой пентхаус, — кривится Марино.

— А в Ричмонде? — продолжает Бергер. — Ведь Ричмонд — перевалочный пункт у контрабандистов по трассе Нью-Йорк — Майами.

— Еще какой, — отвечает Марино. — Пока их хорошенько не прижали, Ричмонд они здорово обрабатывали. А теперь пойман с наркотой или оружием — получай срок в федералке. Впрочем, если группа и в Майами развернулась — а это нам доподлинно известно благодаря Люси, которая здорово там набедокурила, — и если у них есть связи с Нью-Йорком, тогда ничего удивительного, что товар и в Ричмонд когда-то заносило.

— «Заносило»? — вопрошает Бергер. — А может, и по сей день «заносит»?

— Думаю, Управлению по борьбе с контрабандой здесь еще порядком работы. Разгребать и разгребать, — говорю я.

— Ага, — хмыкает Марино.

Многозначительная пауза, которую нарушает Бергер:

— Ладно, раз уж вы сами об этом заговорили. — Судя по всему, она намерена поведать нечто, что мне придется не по вкусу. — Как видно, у АТФ появились проблемы. А заодно и у ФБР, И у французской полиции. Они намеревались под предлогом ареста Шандонне получить ордер на обыск семейного особняка. Надеялись найти там что-нибудь незаконное и прикрыть всю шарашку. Только вот есть одно «но»: непонятно, как привязать Шандонне к семье. Мы ничем не можем доказать его личность: ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни водительских прав — никаких свидетельств того, что этот нелепый человек вообще существует. Только ДНК — настолько сходная с ДНК найденного в вашем порту человека, что есть основания считать их родственниками. Вероятно, даже братьями. Однако присяжных это не убедит. Нужно нечто более осязаемое.

— А семейка, разумеется, ни за что на свете не признает оборотня своим отпрыском. — Марино ужасно картавит по-французски.

— Потому и записей о нем не существует ни в каких источниках. Как же, в семье могущественных Шандонне родился урод с волосатой задницей, маньяк и серийный убийца!

— Подождите-ка, — вклиниваюсь я. — Разве он не назвался при аресте? Откуда всплыло это имя, Жан-Батист Шандонне?

— Конечно, назвался. — Марино потирает лицо ладонями. — Эх, покажите ей видеопленку, — вдруг выпаливает он. Не представляю, что у них там за пленка, но Бергер отнюдь не рада, что про нее зашла речь. — Доктор имеет право знать, — добавляет капитан.

— У нас здесь новый виток информации по обвиняемому с неопределенной личностью, но совершенно четким профилем ДНК. — Бергер пытается обойти тему, которую только что попытался протолкнуть Марино.

«Что еще за пленка?» — думаю я, проникаясь примитивным ужасом.

— Она у вас при себе? — Марино с неприкрытой враждебностью созерцает Бергер. Они сидят и поедают друг друга глазами, точно пытаясь раздавить противника силой мысли.

Марино помрачнел. С возмутительной наглостью хватает портфель, швыряет перед собой на стол, будто намереваясь позариться на его содержимое. Бергер опускает руку поверх портфеля и упреждающе смотрит на Марино.

— Капитан! — Ее тон обещает серьезные неприятности.

Пит отдергивает руку, горя злобой. Бергер расстегивает замок, и все ее внимание устремляется на меня.

— Я намерена показать вам запись. — Она взвешивает каждое слово. — Просто не собиралась делать это сию минуту... — Прекрасно держит себя в руках, хотя и чувствуется, что страшно разозлена. Вынимает из плотного конверта кассету, встает и вставляет ее в магнитофон. — Кто-нибудь знает, как пользоваться этим приспособлением?

Глава 11

Включив телевизор, протягиваю Бергер пульт.

— Доктор Скарпетта, — начинает она, не обращая на Марино ни малейшего внимания, — прежде чем перейти к делу, не помешает вкратце обрисовать организацию окружной прокуратуры в Манхэттене. Как я уже говорила, кое-что в нашей работе отличается от того, к чему привыкли здесь, в Виргинии. И мне хотелось бы просветить вас, прежде чем вы посмотрите запись. Вы знакомы с нашими процедурами на случай убийства?

— Нет, — отвечаю я. Нервы напряжены до предела, в ушах шумит.

— Если в городе произошло убийство или задержан подозреваемый, помощник окружного прокурора в любое время суток, в любой день недели обязан быть на связи. В Манхэттене наши ребята не имеют права произвести арест, не получив санкцию прокурора. Это необходимо для того, чтобы все, начиная с выдачи ордера на обыск, производилось должным образом. Уже стало практикой то, что прокурор либо его помощник выезжает на место, где было совершено преступление, или, в случае ареста подозреваемого, если тот выразил желание дать показания.

Капитан Марино, — холодно обращается она, — вы начинали в полицейском управлении Нью-Йорка. Впрочем, возможно, эту процедуру вы еще не застали...

— Не застал, — глухо говорит Пит; физиономия его пылает после недавнего инцидента.

— О вертикальном правосудии слышали?

— Что-то из «Камасутры»? — язвит Марино.

Бергер пропускает реплику мимо ушей.

— Изобретение Моргентхау, — добавляет она, обращаясь ко мне.

Роберт Моргентхау — окружной прокурор Манхэттена вот уже без малого четверть века. Он легенда, и Бергер явно нравится работать под его началом. Что-то кольнуло в душе. Неужели зависть? Нет, скорее, тоска. Я устала. Мной все больше овладевает чувство собственного бессилия. У меня только и есть один Марино; ярких идей и инициативы от него вовек не дождешься, персонаж не легендарный, порой меня раздражает одно его присутствие.

— Делом с самого начала и до конца занимается прокурор. — Бергер объясняет принципы устройства вертикального правосудия. — Не возникает недоразумений вроде таких: начинаешь допрашивать свидетеля или пострадавшего, а с ним до тебя поработали три, а то и четыре специалиста. К примеру, если за дело берусь я, то, в прямом смысле слова, начинаю на месте преступления и заканчиваю в суде. И тут уж никаких сомнений в аккуратности исполнителя. Если повезет, мне удастся переговорить с обвиняемым до того, как ему назначат защитника; само собой, ни один адвокат не позволит, чтобы я общалась с его клиентом. — Она нажимает кнопку «пуск» и включает запись. — На этот раз мне повезло: я перехватила Шандонне до того, как ему успели назначить адвоката. Поступившись гуманностью, я начала допрос в три утра, прямо в больнице, мы разговаривали уже несколько раз.

Скажу вопиющую банальность, однако, услышав подобную новость, я была потрясена: невероятно, все-таки Жан-Батист Шандонне пошел на контакт.

— Да, я застигла вас врасплох, — риторически замечает Бергер, будто за ее словами стоит скрытый смысл.

— Можно сказать и так, — отвечаю я.

— Вероятно, вы не до конца осознаете, что покушавшийся на вас преступник способен ходить, говорить, пользоваться жвачкой, пить пепси? Не исключено, что в ваших глазах он даже не совсем человек? — предполагает она. — А что, если вы на самом деле считаете Шандонне оборотнем?

Вообще-то я не видела его, когда он стоял по ту сторону двери и вполне убедительно изображал представителя власти: «Полиция. У вас все в порядке?» Секунду спустя передо мной предстало чудовище. Именно чудовище. Монстр, который набросился на меня, сжимал в руке черную железку, напоминавшую орудие пыток из лондонского Тауэра. Он рычал и вопил, изрыгая нечеловеческие звуки. Зверь.

Губы Бергер тронула усталая улыбка.

— Теперь вы понимаете, в чем состоит вся трудность, доктор Скарпетта. Шандонне не безумен. Он не сверхъестественное существо. Нам не хотелось бы, чтобы присяжные применяли особое мерило к обвиняемому в столь плачевном состоянии здоровья. А кроме того, я хочу, чтобы они увидели его таким, каков этот тип сейчас, пока он не отмоется и не предстанет перед ними в костюме-тройке. Присяжные должны оценить в полной мере, какой ужас испытывали жертвы. Вы со мной согласны? — Она взглянула мне прямо в глаза. — Может, тогда в их умах шевельнется тень подозрения, что ни одна женщина в здравом уме не пригласила бы его в свой дом.

— Что? Он утверждает, будто его пригласили? — У меня во рту пересохло.

— И не только это, — отвечает Бергер.

— Я за всю жизнь столько чуши собачьей не слышал. — В голосе Марино сквозит отвращение. — Накануне вечером захожу в его палату. Ну, сказать, что с ним хочет побеседовать госпожа Бергер. Так он спрашивает, какая она из себя. Ничего не добавляю, все слово в слово. Я говорю: «Не многим в ее присутствии удается сохранять присутствие духа. Ты понял, чувачок? Кроме шуток».

«Чувачок». Я ошеломлена. Наш здоровяк назвал убийцу «чувачком».

— Проверка. Раз, два, три, четыре, пять. Раз, два, три. — Пошла запись, и экран заполняет стена из шлакобетона. Камера фокусируется на пустом столе, к которому придвинут стул. Где-то за кадром звонит телефон.

— Поганец поинтересовался, как у нее фигурка. Я надеюсь, госпожа Бергер, вы мне простите эту вольность. — В тоне Марино слышится неподдельный сарказм: он все еще злится на нее по каким-то неведомым мне причинам. — Я только повторяю, что сказал этот гаденыш. Ну, я ему и отвечаю: «Слушай, я уже сказал, в ее присутствии крыша у многих съезжает. По крайней мере у тех, у кого есть чему съезжать».

Руку даю на отсечение, не было у них такого разговора. Сомневаюсь, что Шандонне интересовала внешность Бергер. Скорее всего капитан сам намекнул на сексапильность заезжей прокурорши, чтобы убийце захотелось с той пообщаться. Вспомнился вчерашний вечер, когда, направляясь к машине Люси, Марино сыпал пошлыми комментариями в адрес Бергер — мне даже противно стало. Сил нет терпеть этого мачо с его мужланскими выходками и тупым скотством.

— В чем дело, в конце-то концов? — Я взорвалась; так и хотелось окатить Марино холодной водой, остудить пыл. — Неужели в каждый разговор обязательно надо вклинивать части женского тела? Марино, ты мог бы сосредоточиться на деле и оставить свои навязчивые идеи о размере женских сисек?

— Проверка: раз, два, три, четыре, пять, — снова звучит голос оператора. Телефон умолк. Слышится шарканье. Приглушенные голоса. — Вы будете сидеть за этим столом. Вот стул, сюда. — Узнаю знакомые интонации Марино; кто-то стучится в дверь.

— Дело как раз в том, что задержанный заговорил. — Наша собеседница снова взглянула на меня, точно прощупывая глазами, пытаясь определить мои слабые места, воспаленные участки. — И рассказал немало.

— Но чего нам это стоило... — Капитан злобно уставился на телеэкран. Так вот в чем дело. Марино помог устроить их беседу, хотя главное — у него и самого был повод пообщаться с преступником.

Вот картинка остановилась, и я вижу только то, что находится прямо передо мной. В поле зрения появился большой живот Марино — капитан выдвигает из-за стола деревянный стул; некто в темно-синем костюме с сочным красным галстуком помогает ему усадить на стул Жан-Батиста Шандонне. Тот в синей больничной пижаме с короткими рукавами, с рук свисают спутанные пряди вьющегося шелковистого меха цвета светлого меда. Волосы выглядывают из треугольного выреза рубашки, тянутся вверх по шее омерзительными длинными завитками. Он опускается на стул, и в кадр попадает его голова, укутанная в марлю от середины лба до кончика носа. Из-под повязки видны полоски выбритой кожи, белесой как молоко, будто никогда не видевшей солнца.

— Будьте добры, можно мне пепси? — спрашивает Шандонне. Он без наручников, ничто не сковывает его движений.

— Крышку отвинтить? — спрашивает Марино.

Ответа не последовало. Перед камерой проходит наша гостья в костюме шоколадно-коричневого цвета, с накладными плечами. Садится напротив задержанного. Я вижу только ее затылок и плечи.

— Еще хочешь, чувачок? — Так Марино обращается к человеку, который посягал на мою жизнь.

— А можно закурить? — интересуется тот.

У него французский акцент, мягкий, тягучий. Шандонне — сама любезность, олицетворение спокойствия. Я смотрю на экран, но мне с трудом удается следить за происходящим. Будто электрический ток по всему телу прошел. Это посттравматический синдром: меня трясет, нервы дергаются, точно брызжет горячее сало на сковороде; голова опять раскалывается.

Темно-синий рукав с белой манжетой на миг заслоняет стол, и перед французом появляется пачка «Кэмела», а также прохладительное. Знакомый бумажный стаканчик, синий с белым, из больничного кафетерия. Со скрипом отодвигается стул, и «синий рукав» подносит огонек к сигарете Жан-Батиста.

— Мистер Шандонне. — Бергер говорит спокойно и деловито, точно ей каждый день доводится общаться с мутантами и серийными убийцами в одном лице. — Для начала представлюсь. Меня зовут Хайме Бергер, я обвинитель от окружной прокуратуры Нью-Йорка на Манхэттене.

Шандонне подносит к лицу руку и касается повязки. Наружная сторона его пальцев покрыта бледным, бесцветным, как у альбиноса, пухом. Длиной, пожалуй, с полдюйма, будто он совсем недавно обрился. Перед глазами пронеслись мимолетные воспоминания: эти же самые руки, пытающиеся меня схватить, грязь под нестрижеными ногтями. Только теперь я обратила внимание на угадывающиеся под одеждой мышцы — довольно крепкие, но не выпирающие, как у культуристов, помешанных на снарядах, а жесткие и узловатые, как у животного; физическая оболочка человека, использующего, подобно дикому зверю, свое тело для добывания пищи, борьбы и бегства, для выживания. Его сила опровергает наше предположение, что он вел затворнический и довольно оседлый образ жизни, таясь от мира в элегантном особняке на острове Святого Людовика.

— С капитаном Марино вы уже встречались, — замечает Бергер. — Инспектор Эскудеро из прокуратуры нашего округа будет снимать разговор на камеру, а это — специальный агент Джей Талли из полицейского Управления по контролю за оборотом алкоголя, табака и оружия.

Визитерша пристально за мной наблюдает — стараюсь не смотреть на нее, всеми силами сдерживая вопрос: «Как здесь оказался Джей?» В мозгу проносится мимолетная мысль, что его привлекают, прямо-таки безудержно притягивают, именно такие женщины, как она. Достаю из кармана своего жакета платок, чтобы смахнуть со лба холодный пот.

— Вы знаете, что наша беседа записывается на видеопленку, не так ли? Возражений не имеете? — говорит Бергер с экрана.

— Не имею. — Убийца со смаком затягивается сигаретой и снимает крошку табака с кончика языка.

— Сэр, сейчас я буду задавать вам вопросы, связанные с гибелью Сьюзан Плесс пятого декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Шандонне никак не реагирует. Берет пепси в стаканчике и нащупывает розовыми бесформенными губами соломинку, пока прокурор сообщает ему адрес жертвы, проживавшей в нью-йоркском Верхнем Ист-Сайде. Она в который раз напоминает задержанному о его правах. Тот слушает. Может, это игра воображения, но сдается мне, он здорово проводит время. Боль его, похоже, не мучает, да и запуганным этого человека не назовешь. Не слишком говорлив, любезен, не лезет на рожон, держит свои чудовищные мохнатые руки на столе, то и дело касаясь повязок, будто желая напомнить, до чего мы (а вернее, я) его довели.

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, — продолжает Бергер. — Вы понимаете? Вы меня очень обяжете, если не будете качать головой, а ответите «да» или «нет».

— Я понимаю. — Он сама любезность, всегда готов сотрудничать.

— У вас есть право проконсультироваться с адвокатом, прежде чем отвечать на вопросы, либо требовать его присутствия на допросе. Вы понимаете?

— Да.

— Если у вас нет адвоката или вы не можете оплатить его услуги, вам будет предоставлен бесплатный защитник. Вы понимаете?

При этих словах Жан-Батист снова тянется к пепси. Бергер неотступно продолжает, желая убедиться, что и Шандонне, и весь окружающий мир полностью осознают: процедура проводится на законном основании, по всем правилам, задержанный в курсе происходящего и дает показания по собственной воле, без принуждения с чьей-либо стороны. — Теперь, когда вы полностью осведомлены о своих правах, — она убедительно, без лишних проволочек подводит к заключению вступительную часть, — вы готовы рассказать нам всю правду о том, что случилось?

— Я всегда говорю правду, — мягко замечает Шандонне.

— Вам зачитали права в присутствии инспектора Эскудеро, капитана Марино и специального агента Талли, и вы все поняли?

— Да.

— Не расскажете ли мне своими словами, что произошло со Сьюзан Плесс? — говорит Бергер.

— Хорошая была девушка, — к немалому моему изумлению, отвечает Шандонне. — До сих пор все внутри переворачивается.

— Ага, кто бы сомневался, — язвительно бормочет Марино в моем конференц-зале.

Бергер моментально нажимает кнопку «пауза».

— Капитан, попрошу без комментариев. Спасибо.

Марино сидит угрюмый, источая недоброжелательность. Наша гостья направляет пульт на экран: она спрашивала Жан-Батиста, как они повстречались со Сьюзан Плесс. Тот отвечает, что познакомились они в одном ресторане под названием «Люми», который находится на Семидесятой улице, между Третьей и Лексингтон-авеню.

— Чем вы там занимались? Ели, работали?

— Ел в одиночестве. Зашла она, с ней тоже никого не было. Я как раз заказал отличнейшее итальянское вино массолино бароло тысяча девятьсот девяносто третьего года. Она была так; очаровательна.

Больше всего из итальянских вин я люблю как раз его. Бутылочка такого вина — удовольствие не из дешевых, не всякому по карману. А между тем Жан-Батист продолжает:

— На столе стояло множество закусок. Crostini di polenta con funghi trifolati e olio tartufato[14], — говорит он на безупречном итальянском. — Тут я заметил, как в ресторан вошла поразительной красоты афроамериканка в гордом одиночестве. Метрдотель встретил ее как важную особу и постоянную клиентку и усадил за угловой столик.

Одета она была дорого и со вкусом. Сразу видно, не проститутка. Я попросил метрдотеля узнать, не пожелает ли незнакомка составить мне компанию, и она оказалась очень легка в общении.

— Как понимать «легка в общении»? — спрашивает Бергер.

Шандонне неопределенно пожимает плечами и снова берет пепси. Неторопливо потягивает из соломинки.

— Знаете, я бы еще выпил. — Протягивает кому-то стаканчик, который тут же принимает у него «темно-синий рукав». Джей Талли. Шандонне вслепую шарит волосатой рукой по столу в поисках пачки сигарет.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что Сьюзан была легка в общении? — повторяет вопрос Бергер.

— Уговаривать ее не пришлось. Она с готовностью подошла к моему столику и села. Мы очень мило поговорили.

Не узнаю его голоса.

— О чем вы разговаривали? — спрашивает Бергер.

Шандонне снова притрагивается к повязке на глазах, а я представляю этого пугающего человека с телом, обросшим длинными волосами, который сидит в общественном заведении, ест изысканную пищу, пьет дорогие вина и снимает женщин. В голове проносится чудная мысль: уж не предполагал ли он, что его собеседница покажет эту запись мне? Интересно, на кого рассчитаны итальянская еда и вино? Он что, меня поддразнивает? Что ему обо мне известно? Да ничего, уговариваю я себя. С какой стати этому человеку располагать подробностями из моей личной жизни? Теперь он рассказывает, что за обедом они со Сьюзан Плесс беседовали о политике и музыке. Бергер задала вопрос, был ли он осведомлен о занятиях своей новой знакомой. Тот ответил, что, по ее словам, Сьюзан работала на какой-то телестудии.

— Я сказал: «Так значит, вы знаменитость», — и она засмеялась, — вспоминает Шандонне.

— Вы когда-нибудь видели ее по телевизору? — спрашивает Бергер.

— Я не часто смотрю телевизор. — Он неторопливо выдыхает дым. — Разумеется, теперь я вообще ничего не смотрю. У меня повреждены глаза.

— Отвечайте на поставленный вопрос, сэр. Я не спрашивала, часто ли вы смотрите телевизор, я спросила, видели ли вы по телевидению Сьюзан Плесс.

Усилием пытаюсь припомнить его голос, и тут же ледяная волна страха захлестывает тело, руки начинают дрожать. Это говорит совершенно незнакомый человек. Его голос нисколько не похож на тот, что я слышала. «Полиция. Мэм, нам поступил звонок, что возле вашего дома замечена подозрительная личность».

— Не припоминаю, чтобы я видел ее по телевизору, — отвечает задержанный.

— Что произошло потом? — спрашивает Бергер.

— Мы ели, пили вино. Я предложил ей куда-нибудь прогуляться и продолжить ужин с шампанским.

— Куда-нибудь — это куда? Где вы остановились?

— В отеле «Барбизон», под вымышленным именем. Я совсем недавно приехал из Парижа и находился в Нью-Йорке всего несколько дней.

— Под каким именем вы зарегистрировались в отеле?

— Не припомню.

— Как расплачивались?

— Наличными.

— А по какой причине вы прибыли в Нью-Йорк?

— Я был страшно напуган.

Марино, уже здесь, в моем конференц-зале, невольно ерзает и с отвращением фыркает. Он снова принимается комментировать:

— Держитесь за стулья, народ. Сейчас начнется самое интересное.

— Напуганы? — голос Бергер на кассете. — Чего вы боялись?

— Тех, кто на меня охотится. Правительства вашей страны. Вот в чем кроется настоящая причина происходящего. — Шандонне в который раз касается повязки, теперь свободной рукой; в другой — сигарета. Дым колечками вьется над его головой. — Меня используют... использовали с самого начала, чтобы подобраться к семье. Из-за всех несправедливых слухов о моих родных...

— Погодите минуту, — перебивает Бергер.

Краем глаза замечаю, что капитан сердито качает головой. Откидывается на стуле и складывает на раздутом животе руки.

— Напрашивались? Получите, — бормочет он; могу лишь предположить, что это относится к Бергер, которой, по его мнению, вообще не стоило разговаривать с Шандонне. Ошибочка вышла. Теперь от записи больше вреда, чем пользы.

— Прошу вас, капитан, — настоящая Бергер в комнате деловито обращается к полицейскому, а тем временем на пленке звучит следующий вопрос:

— Сэр, кто вас использует?

— ФБР, Интерпол. Может, даже ЦРУ. Точно не скажу.

— Ну да, — саркастично гнусавит Марино из-за стола. — Жаль, что об АТФ ничего не слышал, а то бы он и их туда приписал.

На этот раз прокурор смолчала, решив попросту игнорировать выходки капитана. На кассете она продолжает допрашивать Шандонне. Тут ярче проявляется ее непреклонная натура.

— Сэр, я хочу, чтобы вы понимали, как важно для вас именно теперь говорить правду. Вы понимаете, что в ваших же интересах быть со мной совершенно откровенным?

— Я говорю правду, — смиренно отвечает тот. — Вам это покажется невероятным, но все здесь происходящее замешено на чьем-то неприятии моих родных. Во Франции нашу семью знают все. Наши предки много столетий жили на острове Святого Людовика, и тем не менее кто-то породил слухи, будто мы имеем некое отношение к организованной преступности; нас считают чуть ли не мафиози. А это неправда, злой вымысел. Хотя тут-то и начинается путаница: я никогда не жил с ними.

— Однако вы принадлежите к этому могущественному клану. Кто вы им? Сын Тьерри Шандонне?

— Да.

— У вас есть братья или сестры?

— У меня был брат, Томас.

— Был?

— Да, он мертв. И вам это прекрасно известно. Поэтому я здесь и оказался.

— Чуть позже мы вернемся к данной теме. А сейчас давайте поговорим о вашей семье в Париже. Вы хотите сказать, что не живете с ними и никогда не жили?

— Никогда.

— Почему так вышло? Почему вы никогда не жили со своей семьей?

— Зачем им такой? Когда я был совсем маленьким, они платили одной бездетной паре, которая обо мне заботилась. Чтобы никто не знал.

— О чем именно?

— Что я сын монсеньора Тьерри Шандонне.

— Зачем вашему отцу понадобилось скрывать, что вы его сын?

— И вы, глядя на меня, смеете задавать такой вопрос? — Он гневно сжимает губы.

— Я только спрашиваю. Почему ваш отец скрывал, что вы его сын?

— Ну хорошо. Сделаем вид, что моей наружности вы не заметили. Очень мило с вашей стороны. — В его тоне угадывается издевка. — Я страдаю серьезным наследственным заболеванием. Близкие меня стыдятся.

— Где живет та бездетная пара? Те, кто, по вашим словам, заботился о вас?

— Quai de l'Horloge[15], очень недалеко от Conciergerie[16].

— От тюрьмы? От той, где держали Марию Антуанетту во время Французской революции?

— Conciergerie — знаменитое местечко. Тамошняя достопримечательность. У меня складывается впечатление, что люди получают особое удовольствие от тюрем, камер пыток, обезглавливания. Особенно американцы. Я же никогда не питал тяги к насилию. А вы меня убьете. Запросто. Штаты на все способны: вы всех убиваете, всех кого не лень. Это часть одного большого плана заговора.

— А где именно в Quai de l'Horloge? Мне казалось, что весь квартал занимают Palais de Justice[17] и Conciergerie. — У Бергер восхитительное произношение, как у человека, знакомого с Францией с детства. — Да, есть и жилые здания, из дорогих. Вы хотите сказать, что ваши приемные родители жили именно там?

— Очень неподалеку.

— А какую фамилию они носили?

— Жобо, Оливер и Кристин. К сожалению, их нет в живых. Уже много лет.

— Чем они занимались? Кем были по профессии?

— Он был boucher[18]. Она — coiffeureuse[19].

— Мясник и парикмахер? — Бергер явно не верит ни единому его слову и знает прекрасно, что он морочит нам всем головы. Жан-Батист — сам мясник и страшный сон парикмахера.

— Да, мясник и парикмахер, — подтверждает тот.

— Вы когда-нибудь виделись со своим семейством, с Шандонне, пока воспитывались у тех людей, живших неподалеку от тюрьмы?

— От случая к случаю я пробирался в дом. Но только с наступлением темноты, чтобы меня никто не заметил.

— Так вас не видели? Почему вы не хотели показываться?

— Да все по той же причине. — Он вслепую смахивает пепел с сигареты. — Родные не хотели, чтобы люди узнали, будто в их семействе есть паршивая овца. Из этой мухи такого бы слона раздули!.. Ведь отец — очень, очень известный человек. Я не вправе его винить. Так что я ходил туда поздно ночью, когда улицы темны и пустынны. Иногда мне перепадало деньжат или что-нибудь из вещей.

— Вас впускали в дом? — Прокурор отчаянно ищет подступы к семейному особняку, чтобы у властей появилась хоть какая-то мало-мальски веская причина выдать ордер на обыск. Впрочем, со стороны сразу понятно, что в этой игре хозяин — Шандонне. Он прекрасно знает, почему собеседница так стремится поместить его в невообразимый замок семейства Шандонне на острове Святого Людовика; я собственными глазами видела этот домище во время недавней парижской командировки. Прокурору не получить вожделенный ордер.

— Случалось. Правда, в доме я никогда подолгу не задерживался и по комнатам не ходил, — говорит он, спокойно покуривая. — В нашем фамильном особняке есть немало помещений, где я вовсе не бывал. Пожалуй, только кухню мне доводилось видеть, да в крыло обслуги захаживал и в залы сразу возле входа. Знаете ли, я все опасался...

— Скажите, сэр, когда в последний раз вы посещали дом своей семьи?

— О, во всяком случае, в последнее время меня там не было. Года два как минимум. Точнее и не припомню.

— Не припомните? Если не знаете, так и скажите. Я не прошу вас угадывать.

— Не знаю. Точно давно. Совершенно уверен.

Бергер нажимает кнопку «пауза» на пульте, и картинка замирает.

— Видите, что он затеял, — обращается она ко мне. — Сначала сообщает информацию, которую невозможно проверить. Какой с мертвых спрос? В отеле зарегистрировался под вымышленным именем и к тому же расплатился наличными. И в довершение всего у нас нет основания для обыска его семейного особняка, потому как он никогда там не жил — едва переступал порог родительского дома, в прямом смысле слова. И уж точно не в ближайшее время. А потому и свежих улик оставить не мог.

— Черт! Основания для обыска отсутствуют, и точка, — добавляет Марино. — Если только не отыщется свидетель, который видел, как он входил в семейный дом или покидал его.

Глава 12

Бергер снова включает запись.

— Вы ходите на работу? У вас когда-нибудь было постоянное занятие?

— От случая к случаю, — кротко отвечает задержанный. — Когда удавалось устроиться.

— И тем не менее вы можете позволить себе остановиться в шикарном отеле и отобедать в дорогом нью-йоркском ресторане? Купить бутылку хорошего итальянского вина? Откуда у вас деньги на такую роскошь, сэр?

Француз не спешит с ответом. Зевнул, выставив на обозрение пугающие нечеловеческие зубы: мелкие, заостренные, почему-то серые и довольно широко расставленные.

— Прошу прощения, я очень утомлен, я не в силах продолжать наш разговор. — И в который раз касается повязки.

Тут собеседница напоминает, что говорить он согласился сам, никто его не принуждает и не оказывает давления. Далее прокурор предлагает сделать перерыв, на что Жан-Батист заявляет: он в состоянии поговорить еще немножко — пожалуй, еще несколько минут.

— Когда не удавалось найти работу, промышлял наркотиками, — откровенничает Шандонне. — Иногда милостыню просил, но чаще что-нибудь да перепадало. Брался за все: посуду мыл, подметал улицы. Как-то раз даже работал на «торопыжке».

— Это что такое?

— Мотокрот. Знаете, такие зеленые мотоциклетки в Париже ездят, тротуары чистят. Собачью кучку как пылесос втягивают.

— У вас есть водительские права?

— Нет.

— Как же вам тогда доверили «торопыжку»?

— Чтобы ее водить, права не нужны. К тому же мотокрот развивает от силы километров двадцать.

Да, чушь пороть он, как видно, мастак. Снова над нами насмехается.

Рядом в кресле зашевелился Марино.

— У этого лапшевеса ни один вопрос без ответа не останется.

— Вы не имели каких-либо дополнительных источников дохода? — продолжает Бергер.

— Ну, иногда меня спонсировал слабый пол.

— Каким же образом вы получали деньги от женщин?

— Бывало, сами дарили. Признаю, женщины — моя слабость. Люблю их — красивые тела, гладкая кожа; люблю их вкус, запах. — Каково слушать это любовное воркование из уст человека, который погружал в нежную плоть клыки, жестоко мучил, убивал? Посмотришь со стороны — сама невинность. Начал разминать пальцы, будто у него руки онемели; сжимает — разжимает, неторопливо, и волосы лоснятся на свету.

— Вам нравится их вкус? — Собеседница все напористее, все агрессивнее. — Вы поэтому их кусаете?

— Я никого не кусаю.

— А Сьюзан Плесс вы не кусали?

— Нет.

— Она вся была покрыта отметинами от зубов.

— Я тут ни при чем. Это они. Ходят за мной по пятам и убивают. Расправляются с моими любовницами.

— Кто это «они»?

— Я же сказал. Правительственные агенты. ФБР, Интерпол. Чтобы добраться до моей семьи.

— Если ваша семья столько сил положила, чтобы скрыть от всех свою причастность к вашему появлению на свет, тогда откуда людям, о которых вы говорите — ФБР, Интерполу, называйте как угодно, — известно, что вы Шандонне?

— Должно быть, временами видели, как я выхожу из дома, и садились на хвост. Или кто-то им рассказал.

— Однако вы утверждаете, что не были в родном доме по крайней мере два года? — Она снова забрасывает удочку.

— Как минимум.

— И как давно, по-вашему, вас преследуют?

— Многие годы. Может быть, пять лет. Трудно сказать. Они очень осмотрительны.

— Тогда каким же образом вы сумеете вывести этих людей на свою семью? — интересуется Бергер.

— Если меня выставят в страшном свете, будто я убийца, тогда полиция сможет попасть в дом семьи. Найти они ничего не найдут: мои родные невиновны. Все — чистой воды политика. Отец очень влиятельный человек. Кроме этого, мне добавить нечего. Я говорю только за себя, о том, что происходит в моей жизни. И уверяю вас: в эту страну я попал по воле заговорщиков. Они намерены арестовать меня и предать смерти. Потому что вы, американцы, убиваете людей направо и налево, даже невиновных. Любой подтвердит. — Эта реплика его явно утомила. Такое чувство, что наш клиент устал объяснять очевидное.

— Сэр, где вы выучились говорить по-английски? — спрашивает Бергер.

— Да сам как-то помаленьку. В юности отец подкидывал книжонки, когда я дома появлялся. Я много прочел.

— На английском?

— Да. Хотел выучить его как следует. Папа у меня настоящий полиглот. Как же иначе? Он ведь в международном судоходстве, у него бизнес с иностранными державами.

— И в Штатах тоже?

— Еще бы.

В кадре снова появляется рука Талли с очередным стаканчиком пепси. Шандонне жадно захватывает губами соломинку и смачно сосет, громко причмокивая.

— Какого сорта книги вы читали? — продолжает прокурор.

— Массу исторической литературы проштудировал, хотел больше узнать. Я, видите ли, самоучка — в школу не ходил.

— А где они теперь, ваши книги?

— О-о, если бы знать. Порастерялись. У меня то есть жилье, то нет, часто переезжаю с места на место. Вечный скиталец, приходится постоянно ухо востро держать — они же следуют по пятам неотступно.

— А на каких-нибудь других языках, кроме французского и английского, вы способны изъясняться? — интересуется Бергер.

— Итальянский знаю. Чуть-чуть немецкий. — Сдавленная отрыжка.

— Их вы тоже выучили без посторонней помощи?

— В Париже легко найти газеты на иностранных языках; да, так тоже учился. Иногда на газетах спать приходилось, когда жилья не было.

— Ой, я щас заплачу. — Марино не в силах сдерживаться. Тем временем Бергер на пленке продолжает:

— Давайте вернемся к Сьюзан и ее гибели. Итак, пятое декабря, два года назад, Нью-Йорк. Расскажите поподробнее, что случилось той ночью. Вы встретились в «Люми», а потом?

Жан-Батист вздыхает, словно его силы с каждым словом угасают. Он то и дело подносит к бинтам трясущиеся руки.

— Мне надо перекусить. Боюсь упасть в обморок, совсем ослаб.

Бергер нажимает «паузу», и на экране замирает размытое изображение.

— Мы прервались где-то на час, — поясняет она. — Достаточно, чтобы поесть и отдохнуть.

— Да, наш красавчик, смотрю, неплохо подкован, — комментирует Марино, будто я сама не просекла, что к чему. — Кстати говоря, чушь он порет. Якобы воспитывался у чужих людей, сиротка: семью свою выгораживает, мафиози!

Бергер между делом спрашивает меня:

— А вы имеете представление о ресторане «Люми»?

— Навскидку не скажу.

Когда два года назад началось расследование смерти Сьюзан Плесс, случилась интересная вещь. Официант, который обслуживал ее столик, услышал о несчастье в «Новостях» и тут же связался с участком. Так мы и узнали о трапезе в «Люми». Ко всему прочему, при вскрытии судебно-медицинский эксперт обнаружил в содержимом желудка следы недавней трапезы, а это привело нас к заключению, что покойница ела за несколько часов до гибели.

— В ресторане с ней кто-нибудь был? — задаю вопрос.

— Вошла без компании и вскоре подсела за столик к мужчине, который тоже обедал в одиночестве. И это был далеко не урод. Высок, широкоплеч, одет со вкусом, хорош собой. Явно не стеснен в средствах; по крайней мере у свидетеля создалось такое впечатление.

— Удалось выяснить, что он заказывал? — продолжаю я.

Впервые за то время, что мы знакомы, Бергер, похоже, заколебалась. Честно говоря, я бы сказала, даже встревожилась.

— Кавалер заплатил наличными, зато официант запомнил, что он подавал за тот столик. Поленту... ну, эту кашу из ячменя или из кукурузной муки, грибы, бутылку «Бароло» — в точности как описывал Шандонне. Сьюзан заказала итальянскую закуску «антипасто» из поджаренных овощей с оливковым маслом и ягненка — кстати говоря, в полном соответствии с содержимым ее желудка.

— Боже правый, — изрекает Марино. Об этом он явно узнал только теперь. — Как такое возможно? У нас же не Голливуд, в конце концов. Никаких спецэффектов не хватит, чтобы превратить этого мохнатого ящера в любимца дамских салонов.

— Да уж. Разве что в ресторане был не он, — говорю я. — Может, это его брат Томас? А Жан-Батист за ним следил? — Сама не ожидала от себя такого прогресса: решилась-таки назвать страшилище по имени.

— Вполне логично было бы предположить, — соглашается Бергер. — Однако нам в колеса кто-то сунул здоровенную дубину. Портье в доме Сьюзан видел, как она заходила в квартиру в сопровождении того самого человека, которого описывает официант. Случилось это около девяти вечера. Портье сменяется в семь утра, так что наш свидетель прекрасно помнит, как около половины четвертого, в то самое время, когда Сьюзан должна бы собираться на работу, ночной гость ее покинул. Телевещание начинается в пять, так что на студии она появлялась за полчаса-час до эфира. Труп обнаружили около семи утра, и, по словам патологоанатома, на тот момент Сьюзан была мертва уже несколько часов. Подозрения, естественно, пали на ее ресторанного знакомца. Говоря по чести, я до сих пор не вижу других версий: это мог быть лишь он. Положим, он ее убивает. Некоторое время глумится над трупом. В три тридцать отчаливает — и ни слуху ни духу. Скажем, подозреваемый невиновен; почему тогда он не связался с представителями властей, когда узнал обо всем? В «Новостях» трубили на весь свет о страшной гибели знаменитости.

Тут до меня начинает доходить, что и я об этом дельце слышала в первые же дни после убийства. Неожиданно на память стали приходить сенсационные подробности, о которых писали тогда в прессе. Меня как громом поразило: надо же, ведь ни сном ни духом не подозревала, что это дело в конечном счете коснется и меня, да еще таким жутким образом.

— Что, если он из другого города, а то и вовсе иностранец? — подкинул предположеньице Марино.

Бергер вяло пожимает плечами: кто знает? Вздымает ладони кверху — мол, сдаюсь.

Пытаюсь свести воедино только что изложенные факты и, признаться, хоть сколь удобоваримого ответа не нахожу.

— Если она перекусила между семью и девятью вечера, тогда пища должна бы перевариться по большей части часам к одиннадцати, — рассуждаю я. — Пусть отправной точкой будет отчет судмедэксперта: смерть наступила за несколько часов до обнаружения тела — скажем, к часу или двум утра она уже была мертва. Пища к тому времени должна была покинуть желудок.

— Все объясняется стрессом. Жертва испытала стресс, а потому пищеварение вполне могло замедлиться, — поясняет Бергер.

— Это верно для внезапного испуга: кто-то пробрался в дом и набросился на нее, едва она переступила порог. В нашем же случае она сама пригласила этого человека к себе и, следовательно, ему доверяла, — рассуждаю я. — И он, в свою очередь, совершенно открыто вошел, да и, покидая квартиру, нисколько не беспокоился о том, что его увидит портье. А что дали мазки?

— Присутствие семенной жидкости.

— Наш клиент, — я указываю на Шандонне, — не увлекается влагалищным контактом, и у нас нет свидетельств, что он извергает семя. Ни в парижских убийствах, и уж точно не здесь. Ниже пояса повреждений нет, даже одежда на месте — один почерк. Похоже, его вообще не интересуют гениталии и ноги, за исключением стоп. У меня сложилось впечатление, что и Сьюзан Плесс ниже талии была одета.

— Совершенно верно, ее нашли в брюках от пижамы. И в то же время присутствует семенная жидкость, все указывает на половой акт по взаимному согласию... по крайней мере сначала. Дальнейшее происходило явно не по доброй воле, учитывая, в каком она была найдена состоянии, — поясняет Бергер. — Анализ спермы показал ДНК Шандонне. К тому же на месте преступления обнаружены какие-то странные длинные волосы, которые чертовски мне о ком-то напоминают. — Она обращает взгляд на экран. — Кстати, вы ведь сами занимались Томасом, его братом? Их ДНК не идентичны, так что вряд ли сперма принадлежала Томасу.

— Профили очень близки, хотя и не один в один, — соглашаюсь я. — Чтобы такое произошло, они должны быть однояйцевыми близнецами.

— На все сто? — хмурится Марино.

— Будь так, врожденный гипертрихоз, то есть избыточная волосатость, наблюдался бы у обоих, а не у одного, — говорю я.

— И как вы это объясняете? — спрашивает Бергер. — Генетическое совпадение по всем статьям, и все-таки, судя по описанию, они просто физически не могут быть одним и тем же человеком.

— Если ДНК в деле Сьюзан Плесс соответствует ДНК Жан-Батиста, тогда единственное объяснение таково: человек, выходивший из ее квартиры в три тридцать утра, не является убийцей, — отвечаю я. — Ее убил Шандонне, а видели Сьюзан с другим.

— Так может, наш оборотень от случая к случаю и не гнушается клубничкой? — добавляет Марино. — Или делает попытки, а мы не в курсе, потому что он не оставляет сока.

— И что дальше? — возражает Бергер. — Натягивает на них штанишки? Набаловавшись вдоволь, снова их одевает?

— Слушайте, мы же не о нормальном человеке говорим. Ах да, чуть не забыл. — Он переводит взгляд на меня. — Тут одна сестричка подсмотрела, что он там себе в портки закладывает. Не купировали кобелька. — С подачи Марино надо понимать «необрезанный». — Меньше венской колбаски, хрен бы его побрал, — и показывает нам. — Настоящий мальчик-с-пальчик. Немудрено, что у этого психа крышу так снесло.

Глава 13

Нажатие кнопки — и я снова оказываюсь в четырех стенах конференц-зала судебного отделения Медицинского колледжа штата Виргиния. И снова лицезрю Жан-Батиста Шандонне, который пытается нам внушить, что он неким образом способен трансформироваться из редкостного Квазимодо в изысканного красавчика, когда ему только вздумается отобедать в ресторане и подцепить женщину. В голове не укладывается. Тут экран заполняет его торс в струящихся завитках волос: Шандонне усаживают в то же кресло, и, когда в кадре появляется голова, я вздрагиваю от ужаса. Повязки сняли, и глаза прикрывают лишь темные очки, вокруг которых виднеются ярко-розовые полосы раздраженной кожи. На оправу ниспадают длинные космы бровей, будто кто-то взял и прилепил ему на переносицу полоску похожего на пух меха. И лоб, и виски покрыты все теми же шелковистыми волосками.

Мы с Бергер обосновались в конференц-зале; хотя время еще детское, Марино нас уже покинул. По двум причинам: на пейджер пришло сообщение о предполагаемом опознании трупа, найденного на улице в Мосби-Корт, и Бергер дала понять, что капитану можно не возвращаться — мол, у нас с ней конфиденциальный разговор. Скорее всего полицейский попросту ее доконал; впрочем, я эту женщину не виню. Марино откровенно дал понять, что его в высшей степени не устраивает, как она беседовала с Шандонне, и главное, что она вообще стала с ним разговаривать. Причиной тому отчасти зависть. На планете Земля, пожалуй, не найдется ни одного следователя, который не горел бы желанием лично допросить этого отъявленного, извращенного убийцу. Просто так вышло, что выбор Чудовища пал на Красавицу, и Марино кипятится.

Вот Бергер перед камерой напоминает Шандонне, что он осведомлен о своих правах и дал согласие на дальнейший разговор, а я вдруг испытываю странное чувство осознания. Я — маленькая мушка, которая барахтается в паутине зла, окутывающей земной шар подобно параллелям и меридианам. Попытка меня убить стала для Шандонне лишь случайным эпизодом на пути к его глобальной задумке. Я была развлечением. И если он просчитал, что я буду смотреть запись его интервью, то опять же просто развлекался. Мне вдруг стало ясно: если бы дельце со мной выгорело, сейчас его интересовала бы другая потенциальная жертва, а я осталась бы в памяти не более чем кратким кровавым приключением, пережитой ночной поллюцией в рутине ненавистной жизни.

— Инспектор принес вам попить и поесть, сэр, верно? — Бергер спрашивает Шандонне.

— Да.

— Что именно вы ели?

— Гамбургер и пепси.

— И жареный картофель?

— Mais oui[20]. Картошку. — Похоже, беседа его забавляет.

— Итак, вам предоставили все, что нужно? — очередной вопрос.

— Да.

— Врач снял бинты и подобрал вам специальные очки. Вам удобно?

— Немного побаливает.

— Вам что-нибудь дали для снятия боли?

— Да, похоже на то. Две таблетки.

— И ничего больше? Никаких препаратов, которые могли бы затруднить мыслительный процесс?

— Нет, только это. — Глаза в черных очках устремлены на нее.

— Никто не принуждает вас со мной разговаривать, никто не давал вам никаких обещаний, верно? — Вижу из-за ее плеча, как она переворачивает страницу блокнота.

— Да.

— Сэр, не вынуждала ли я вас дать показания угрозой или обещаниями?

И в том же ключе: Бергер прорабатывает свидетеля по своему списку. Она делает все возможное, чтобы впоследствии, на суде, Шандонне не выставил ситуацию в таком свете, будто на допросе его запугивали, шантажировали или каким-либо образом ущемляли в правах. Он сидит в кресле прямо, сложив перед собой руки одна на другую, так что кажется, будто на столе перед ним лежит мохнатый комок; из коротких рукавов больничной робы свисают спутанные лохмы грязного кукурузного цвета. Вообще вся его анатомия — сплошная ненормальность. Сразу приходит на ум, как пустоголовые игривые парнишки из старых фильмов закапывают друг друга в песок, а потом рисуют глаза на макушке и раскладывают волосы наподобие бороды, или надевают солнцезащитные очки на затылок, или, согнувшись в три погибели, напяливают на колени ботинки и выхаживают будто карлики. Люди ради забавы изображают из себя уродливые карикатуры — так они понимают юмор. Только Шандонне отнюдь не смешон. И жалости не пробуждает. Чувствую, как где-то в глубине, под ровной гладью моей стоической физиономии мутит воду огромная акула — хищница-злоба.

— Давайте вернемся к тому вечеру, когда вы, по вашим словам, познакомились со Сьюзан Плесс, — говорит Бергер на видеокассете. — В «Люми». Ресторанчик на углу Семидесятой и Лексингтон?

— Да-да.

— Вы говорили, что вместе отужинали, а затем предложили ей зайти и выпить с вами шампанского. Сэр, вы осознаете, что описание человека, с которым в тот вечер ужинала Сьюзан, даже отдаленно не схоже с вашей внешностью?

— Не берусь судить.

— Вы же отдаете себе отчет, что из-за серьезного недуга, которым вы страдаете, ваша внешность сильно выделяется среди остальных, а потому трудно себе представить, как вас можно перепутать с человеком полностью в этом отношении нормальным. У вас гипертрихоз, правильно?

Шандонне прикрыл веки — едва различимо под темными очками, но я заметила. Бергер задела-таки за живое. На лице застыло напряженное выражение. Он снова начал разминать пальцы.

— Ведь так называется ваше заболевание? Или вы используете какой-то другой термин? — говорит ему Бергер.

— Я знаю, чем болен. — В голосе Шандонне сквозит напряжение.

— Вы страдаете им всю свою жизнь?

Он молча глядит на нее.

— Прошу вас отвечать на вопрос, сэр.

— Естественно. По-моему, и спрашивать глупо. Вы думаете, такие вещи подхватывают как грипп?

— Я хочу сказать, что вы не похожи на остальных людей, и мне, честно говоря, не ясно, как вас могли принять за гладко выбритого красавца. — Она умолкает. Хочет его спровоцировать. — За ухоженного человека в дорогом костюме. — Снова пауза. — Не вы ли несколько минут назад рассказывали, что практически вели жизнь бездомного человека? Как вы и этот человек из «Люми» могли оказаться одним лицом, сэр?

— На мне был черный костюм, рубашка и галстук. — Ненависть. Истинная личина Шандонне начинает просвечивать через непроходимую ложь подобно далекой холодной звезде. Я уже готова к тому, что он вот-вот выскочит из-за стола и схватит собеседницу за глотку или размажет ее лицом о стену, а никто не успеет и глазом моргнуть. Сижу затаив дыхание. Приходится себе напоминать, что Бергер рядом, в конференц-зале, жива и невредима. Уже четверг, вечер. Через четыре часа исполнится ровно пять дней с тех пор, как Жан-Батист силой проник в мой дом и попытался насмерть забить меня обрубочным молотком.

— Выпадали деньки, когда мое состояние было не столь плачевно, как сейчас. — Шандонне взял себя в руки. В тоне снова обходительность. — Обострения происходят на нервной почве. Я пребываю в таком напряжении... Все из-за них.

— Из-за кого «из-за них»?

— Американских ищеек, которые меня подставили. Как только я понял, что происходит, что меня пытаются выставить убийцей, я тут же пустился в бега. Стало, как никогда, плохо со здоровьем, и чем хуже становилось, тем старательнее я был вынужден прятаться. Я же не всегда так выглядел. — Теперь он не смотрит в камеру: взгляд под темными очками устремлен прямо на Бергер. — Когда мы со Сьюзан познакомились, я нисколько не походил на себя теперешнего. Получалось бриться. Находил работу от случая к случаю, на жизнь хватало, даже умудрялся неплохо выглядеть. Иногда мне перепадали деньги и одежда — брат помогал.

Бергер останавливает запись и лично для меня поясняет:

— Возможно то, что он сказал насчет стресса?

— Стресс вызывает рецидивы многих заболеваний, — отвечаю я. — Но этот человек никогда хорошо не выглядел. И пусть говорит что хочет.

— Вы упомянули Томаса. — На пленке Бергер возобновляет беседу. — Брат дарил вам одежду, деньги, может быть, еще что-нибудь?

— Да.

— Вы сказали, что в тот вечер в «Люми» на вас был черный костюм. От Томаса?

— Да. Он любил изысканно одеваться. Носил почти тот же размер.

— Итак, вы со Сьюзан поужинали. А дальше? Что произошло, когда вы завершили трапезу? Вы сами расплатились по счету?

— Конечно. Я все-таки воспитанный человек.

— Сколько вы отдали?

— Двести двадцать один доллар плюс чаевые.

Не сводя глаз с экрана, Бергер подтверждает его слова:

— Тютелька в тютельку. Мужчина заплатил по счету наличными и оставил на столе две банкноты по двадцать долларов.

Я подробнейшим образом выспрашиваю у Бергер, что именно из этого дела было предано огласке: ресторан, счет, чаевые.

— Что-то могло просочиться в «Новости»? — интересуюсь я.

— Нет. Значит, если это был не он, как же тогда, черт возьми, пройдоха узнал, на сколько они посидели? — В ее голосе сквозит разочарование.

Снова запись: она спрашивает Шандонне о чаевых. Тот убежденно заявляет, что оставил сорок долларов.

— Две двадцатки, если мне не изменяет память.

— А что было после? Вы ушли из ресторана?

— Мы решили продолжить вечер у нее на квартире, — отвечает убийца.

Глава 14

Тут Шандонне не скупится на подробности. Да, из ресторана они ушли вдвоем. Ночь выдалась прохладной, и все-таки они решили пройтись — до ее квартиры было всего ничего, пара кварталов от ресторана. Он с чувством, почти как поэт, описывает луну и облака. Небо перечеркивали широкие млечно-голубые полосы, из-за которых выглядывало ночное светило. Говорит, полная луна всегда пробуждала в нем эротический настрой — она напоминает оплодотворенное чрево, ягодицы или женскую грудь. Порывы ветра метались между жилыми высотками, и он даже снял с себя шарф и закутал Сьюзан, чтобы она не продрогла. Утверждает, что был в длинном темном пальто из кашемира, и мне сразу вспомнилась Руфь Ствон, судебный медик из Франции (ей довелось пережить встречу с самим, как мы полагаем, Шандонне).

Еще двух недель не прошло со времени моей поездки во Францию, где я но поручению Интерпола встречалась с доктором Ствон из Institut Medico-Legal[21], чтобы вместе поработать над парижскими убийствами. Мы разговорились, и она рассказала, как однажды ночью к ней позвонил человек, у которого якобы сломалась машина. Попросил воспользоваться телефоном. Он тоже был в длинном темном пальто и производил впечатление очень приличного человека. Потом, уже наедине, доктор призналась мне еще кое в чем: не выходит из головы непривычный, крайне неприятный запах, который исходил от незнакомца. От него разило мокрой шубой, точно от бродячего животного. Она сразу почуяла неладное, нутром уловила. И все равно вполне могла бы его впустить, или, что более вероятно, он сам ворвался бы в дом, если бы не одно чудесное обстоятельство.

Муж доктора Ствон — шеф-повар знаменитого парижского ресторана «Ле Дом». В тот день ему нездоровилось, и он остался дома, а когда жена открыла дверь, окликнул ее из соседней комнаты, желая знать, кто пришел. Нежданный гость в черном пальто пустился наутек. На следующий день доктор Ствон получила записку: печатные буквы на окровавленном обрывке оберточной бумаги с подписью «Le Loup-garou». Мне еще предстоит смириться с тем, что я не пожелала понять очевидного: доктор Ствон производила аутопсию французских жертв Шандонне, а потом он заявился за ней. Я вскрывала павших от его руки американок и не предприняла серьезных мер безопасности. А следовало бы подвести жирный общий знаменатель под этими двумя событиями. Впрочем, люди склонны верить, что беда обойдет стороной — может случиться что угодно с кем угодно, только не с тобой.

— Вы не могли бы описать, как выглядел консьерж? — На пленке Бергер продолжает беседу с Шандонне.

— Тонкие усики. Мундир, — говорит Шандонне. — Она назвала его Жаном.

— Секундочку, — подаю голос я.

Бергер в который раз нажимает «паузу».

— От него пахло? — спрашиваю я. — Сегодня утром вы находились с ним в одной комнате, — я указываю на экран. — Во время беседы вы что-нибудь чувствовали?

— Если серьезно, — перебивает она, — от него страшно разило псиной. Вонь мокрой шерсти и давно не мытого тела. Меня едва наизнанку не вывернуло. Подкузьмили медики: могли бы и подготовить пациента.

Существует расхожее заблуждение, что людей сразу же по поступлении в больницу моют. Нет, как правило, обработают раны — и в палату, если только пациент не из тяжелых.

— А два года назад, при расследовании смерти Сьюзан, кто-нибудь из «Люми» жаловался на запах? Не припоминали, что ее спутник испускал скверный душок? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Бергер. — Никоим образом. Повторюсь, я не представляю, как они могут быть одним и тем же лицом. Однако не отвлекайтесь. Сейчас начнется еще более странное.

Следующие десять минут я смотрю, как Шандонне потягивает пепси, курит и повествует о своем мнимом визите к Сьюзан Плесс. С поразительной точностью он описывает ее жилье, начиная от ковриков на деревянном полу и обивки с цветочными мотивами и заканчивая лампами а-ля Тиффани. Его, мол, не сильно впечатлили ее художественные вкусы, все увешано довольно прозаичными репродукциями с музейных выставок, фотографиями с морскими пейзажами и лошадьми. Она любила лошадей, добавляет Шандонне. Говорила, что выросла среди лошадей и теперь страшно по ним скучает. Бергер, каждый раз, когда из уст Жан-Батиста вылетает выверенная, подтвержденная информация, отстукивает по столу в конференц-зале. Описание обстановки в доме Сьюзан определенно наводит на мысль, что он там побывал. Да, девочкой она действительно много общалась с лошадьми. Да, да, все верно.

— Боже мой, — только и сказала я. Качаю головой, а внутри медленно ворочается страх. Страх перед тем, куда все это ведет. Даже думать не хочется. А что делать? Мыслей из головы не выбросишь. То есть Шандонне клонит к тому, что я сама его пригласила в свой дом?!

— Который теперь час? — Голос Бергер звучит с экрана. — Вы остановились на том, что Сьюзан откупорила бутылку белого вина. Когда примерно?

— Часов в десять-одиннадцать. Точно не скажу. И вино оказалось не из лучших.

— Сколько на тот момент вы уже выпили?

— Ну, с полбутылки, в ресторане. А после, хоть она мне и подливала, я особенно и не пил. Дешевое калифорнийское пойло.

— Значит, пьяны вы не были.

— Я вообще не пьянею.

— Вы мыслили трезво.

— Разумеется.

— А как по-вашему, Сьюзан была пьяна?

— Разве что слегка. Я бы даже сказал, она была счастлива, просто счастлива. Мы сидели у нее в гостиной, на диване. Окна выходили на юго-запад, и вид открывался чудесный. Из гостиной видны красная вывеска отеля «Эссекс-Хаус» и парк.

— Все верно, — говорит Бергер, снова отстукивая по столу. — И уровень содержания алкоголя в крови у нее был одиннадцать сотых. Она действительно пропустила пару бокальчиков, — добавляет подробности из отчета патологоанатома.

— Что произошло потом? — Она допрашивает Шандонне.

— Мы держимся за руки. Она берет в губы мои пальцы, один за другим, так возбуждающе. Мы начали целоваться.

— Вы можете сказать, в котором часу?

— У меня не было причин уточнять время.

— У вас были часы?

— Да.

— У вас они по-прежнему есть?

— Нет. Жизнь моя стала хуже из-за этих. — Он так и сплюнул с презрением: «Этих!» Слюна брызжет каждый раз, когда он вспоминает своих обидчиков с неподдельным, казалось бы, отвращением. — У меня и денег больше нет. Часы я заложил, наверное, с год назад.

— Вы имеете в виду тех же самых людей? Полицию? Правоохранительные органы?

— Американских федералов.

— Вернемся к Сьюзан. — Бергер не дает отклоняться от темы.

— Я смущаюсь. Не знаю, захотите ли вы знать, что было дальше, во всех подробностях. — Берет стаканчик пепси и зажимает в сероватых, похожих на червей губах пластиковую соломинку.

Неужели кому-то захотелось поцеловать эти губы?! Не представляю, как к такому мужчине вообще можно прикоснуться.

— Прошу вас рассказать мне все, что только припомните, — говорит Бергер. — Правду.

Шандонне опускает на стол стаканчик, и меня несколько выводит из равновесия рукав Талли, который снова появляется в кадре: он подносит зажигалку к очередной сигарете в губах убийцы. Интересно, нашему подозреваемому вообще-то приходит в голову, что Джей — тоже агент федеральной службы, один из тех, кто, по его словам, неотступно следит за ним и калечит его жизнь?

— Ладно, я все вам расскажу, пойду навстречу. Хотя лично предпочел бы этого не делать. — Изо рта вырывается струйка дыма.

— Прошу вас, продолжайте. Как можно подробнее.

— Какое-то время мы целовались, а затем быстро перешли к следующей стадии. — Он умолкает.

— Что вы подразумеваете под следующей стадией?

При нормальных обстоятельствах допрашиваемому достаточно сказать, что у него был секс, и все. В рядовой ситуации следователь либо прокурор, который снимает показания или производит первоначальный или перекрестный допрос, на том и поставит точку; особые подробности не имеют значения. Однако в нашем случае жертвы (Сьюзан Плесс и остальные женщины, в гибели которых мы подозреваем Шандонне) подверглись такому жесточайшему насилию на сексуальной почве, что возникает необходимость выяснить детали, узнать, как Жан-Батист вообще представляет себе половую близость.

— Мне бы этого не хотелось. — Он снова играет с Бергер. Желает, чтобы его упрашивали. — О таких вещах с посторонними я не разговариваю, и уж тем более в присутствии дамы.

— Для общего блага будет полезнее, если вы перестанете воспринимать меня как представительницу противоположного пола и увидите во мне прокурора, — говорит Бергер.

— Не могу говорить с вами и не думать «женщина», — мягко отвечает он, еле заметно улыбнувшись. — Вы очень хороши.

— Вы меня видите?

— Вообще-то я едва различаю предметы. Зато точно знаю, что вы хороши собой. Наслышан.

— Сэр, я бы попросила вас обойтись без дальнейших комментариев в мой адрес. Тут мы достигли ясности?

Он кивает, не сводя с нее взгляда.

— Сэр, что конкретно вы делали после того, как начали целовать Сьюзан? Вы ее касались, ласкали, раздевали? Касалась ли она вас, ласкала, снимала с вас одежду? Что именно? Вы помните, что в ту ночь было на ней из одежды?

— Коричневые кожаные брючки. Я бы сравнил их с цветом бельгийского шоколада. В обтяжку, но дешевкой она не выглядела. На ногах — полуботинки из коричневой кожи. Черный топ наподобие гимнастического костюма, с длинными рукавами. — Возводит взгляд к потолку. — Овальный вырез. Такие топы застегиваются между ног. — Он изображает, будто защелкивает кнопки. Гляжу на его пальцы, покрытые короткими бледными волосками, и сразу приходят в голову кактусы и ершики для бутылок.

— Это называется трико, — подсказывает Бергер.

— Сначала я даже немного растерялся: хотел коснуться ее кожи и не смог вытащить из-под брюк топ.

— Вы пытались сунуть руки под ее топ, но не смогли, потому что на ней было трико, которое застегивается между ног?

— Совершенно верно.

— Как она отреагировала на вашу попытку вытащить ее топ?

— Мое замешательство здорово ее повеселило. Она посмеялась надо мной.

— Высмеяла?

— Нет, в другом смысле. Сказала, что я забавный. Даже пошутила что-то о пресловутой прозорливости французских мужчин.

— Значит, она знала, что вы из Франции.

— Ну разумеется, — мягко отвечает Шандонне.

— Она знала французский?

— Нет.

— Это по ее словам или вы предполагаете?

— За ужином я поинтересовался, говорит ли она по-французски.

— Итак, она поддразнила вас насчет трико.

— Да. Поддразнила. Просунула мою руку к себе в штанишки и помогла расстегнуть кнопки. Помню, она сильно возбудилась, я даже немного удивился, что ее так легко привести в волнение.

— Как вы узнали, что она была возбуждена?

— Мокренькая, — отвечает Шандонне. — Знаете, мне не очень-то приятно вам все это рассказывать. — Его лицо оживилось. На самом деле он явно обожает говорить на такие темы. — Вы уверены, что я должен продолжать с такими подробностями?

— Прошу вас, сэр. Все, что сможете вспомнить. — Бергер тверда и неэмоциональна. Шандонне с таким же успехом мог бы рассказывать, как он разбирает часы.

— Я стал трогать ее груди и расстегнул лифчик.

— Вы помните, как он выглядел?

— Черный.

— В комнате горел свет?

— Нет. Но мне кажется, что лифчик был темным. Возможно, я ошибаюсь. Во всяком случае, не светлый.

— Как вы расстегнули его?

Шандонне умолкает, его глаза за темными стеклами сверлят видеокамеру.

— Просто расстегнул. — Его руки расцепляют невидимые крючки.

— Вы разорвали бюстгальтер?

— Конечно же, нет.

— Сэр, ее бюстгальтер был разорван спереди. Буквально содран.

— Это не моих рук дело. Видимо, после моего ухода пришел кто-то другой.

— Хорошо, давайте вернемся к тому моменту, когда вы сняли бюстгальтер. Брюки были уже расстегнуты?

— Расстегнуты, хотя все еще на ней. Я поднял ее топ. Видите ли, для меня большое значение имеет оральный контакт. Ей это очень нравилось. Ее было трудно остановить.

— Пожалуйста, объясните, что вы подразумеваете, говоря «ее было трудно остановить».

— Она начала хватать меня, шарить между ног, старалась стянуть с меня брюки, а я не был готов. Мне еще многое предстояло сделать.

— Многое предстояло сделать? Что еще вам предстояло сделать, сэр?

— Я не был готов подвести дело к завершению.

— Что вы подразумеваете под завершением? Секс или что-то другое?

«Завершение ее жизни».

— Окончить заниматься любовью, — отвечает он.

Ненавижу. Не перевариваю все это: слушать его фантазии, особенно если предположить, будто он знал, что я буду их слушать, что он выливает на меня свои откровения так же, как он выливает их на Бергер. Плохо, что присутствует Джей: сидит прямо там и наблюдает. Он по большому счету не многим отличается от пойманного маньяка: оба втайне ненавидят женщин, пусть даже и сгорают по ним неуемной страстью. Я до последнего не подозревала об истинной природе Джея, пока он не оказался в моей постели в номере парижского отеля, когда было уже слишком поздно. Представляю, как он сидел рядом с Бергер в тесной больничной приемной. Могу себе вообразить, что творится у него на уме, пока Шандонне выкладывает подробности о ночи любви, которой у него, возможно, ни разу и не было за все его существование.

— У нее было прекрасное тело, и мне хотелось вкушать его подольше, но она почти настаивала. Ей так не терпелось. — Рассказчик смакует каждое слово. — И мы пошли в спальню. Легли на ее кровать, разделись и занялись любовью.

— Она сама раздевалась, или вы сняли с нее одежду? — В тоне Бергер сквозит глубочайшее, всепоглощающее неверие в его правдивость.

— Я сам снял всю одежду. А она сняла мою.

— Она ничего не сказала по поводу вашего тела? — спрашивает Бергер. — Вы целиком выбрились?

— Да.

— И она ничего не заметила?

— Я был очень гладкий. Она не заметила. Поймите же, с тех пор многое переменилось, и все из-за этих.

— Что же с вами произошло?

— Меня преследовали, ходили по пятам, избивали. Через несколько месяцев после того, как я провел ночь со Сьюзан, какие-то люди напали на меня на улице. Мне изуродовали лицо. Разбили губу, раздробили кости вот здесь. — Он касается очков, указывая на глазницы. — В детстве у меня были сложности с зубами из-за болезни; пришлось сильно постараться, чтобы устранить дефекты. На передних зубах стояли коронки, так что выглядели они более-менее нормально.

— А за работу стоматологов платили те люди, у которых вы, по вашим собственным словам, жили?

— Семья помогала деньгами.

— Вы брились перед походом к дантисту?

— Я обривал те области, которые выглядывали из одежды. Например, лицо. Обязательная процедура перед выходом на улицу. А когда меня избили, пострадали зубы, коронки стали непригодны — ну и, в конце концов, вы видите, на что похожи мои собственные зубы.

— Где на вас напали?

— Я по-прежнему жил в Нью-Йорке.

— Вам оказали медицинскую помощь? Может быть, вы заявили о нападении в полицию? — спрашивает Бергер.

— О, непозволительная роскошь. Само собой разумеется, приказ был отдан сверху: тут замешано руководство правоохранительных органов. Я ни о чем не мог заявить. И за медицинской помощью не обращался. Стал вести кочевую жизнь, вечно в бегах. Мою жизнь уничтожили.

— Не припомните фамилию своего дантиста?

— Ох, так давно все было. Сомневаюсь, что он вообще жив. Его звали Трупп. Морис Трупп. Кажется, он принимал на улице Шишаг.

— Трупп? Наподобие трупа? — спрашиваю я Бергер. — А Шишаг — переиначенное гашиш? — С отвращением, не в силах поверить подобному цинизму, качаю головой.

— Итак, вы со Сьюзан перешли в спальню и занялись сексом, — возвращается к основной теме Бергер. — Прошу вас, продолжайте. Сколько времени вы находились в постели?

— Часов до трех утра. Потом она сказала, что мне пора, поскольку ей надо собираться на работу. Так что я оделся, и мы решили снова встретиться вечером. Договорились на семь в «Абсенте», одном приятном французском бистро неподалеку от ее дома.

— Вы сказали, что оделись. А она? Она была одета, когда вы уходили?

— На ней была черная сатиновая пижама-двойка. Сьюзан ее надела, и мы поцеловались у двери.

— И вы спустились вниз? По дороге вы никого не заметили?

— Только Жана, портье. Я вышел и какое-то время передвигался пешком. Набрел на кафе и позавтракал. Проголодался как волк. — Он умолкает. — «Нейлс». Так оно называлось. Прямо через дорогу от «Люми».

— Вы помните, что заказывали?

— Эспрессо.

— Вы сильно проголодались и решили ограничиться кофе? — Бергер демонстративно привязывается к слову «проголодался»: она понимает, что он ее дразнит, дурачит, пытается обвести вокруг пальца. Шандонне было не до еды. Он вкушал образы только что свершенного насилия, разорванной плоти, чуял запах крови — мерзавец сейчас оставил после себя женщину, избитую и закусанную до смерти. И что бы он ни говорил, дело обстояло именно так. Негодяй, каких свет не видывал.

— Сэр, когда вы узнали о трагичной гибели Сьюзан? — спрашивает Бергер.

— Вечером она не пришла, как было условлено.

— Да уж, думаю, нет.

— Не появилась и на следующий день...

— Пятого декабря или шестого? — спрашивает Бергер, наращивая темп, словно желая показать, что пришло время играть по ее правилам.

— Шестого, — отвечает Шандонне. — Наутро после нашего несостоявшегося свидания я узнал обо всем из газеты. — Напускает на себя наигранную грусть. — Я был потрясен. — Всхлипывает.

— Она, само собой разумеется, так и не появилась в «Абсенте» накануне вечером. Но вы, по вашим словам, пришли.

— Пропустил бокальчик вина в баре и ждал. В конце концов, ушел.

— Вы кому-нибудь в ресторане говорили, что ждете ее?

— Да. Поинтересовался у метрдотеля, не заходила ли она — вдруг, думаю, оставила для меня записку. Сьюзан постоянно мелькала на экране, так что ее все знали.

Бергер очень подробно опросила его насчет метрдотеля, в чем был одет сам Шандонне, сколько он заплатил за вино и как — наличными или чеком, представился ли, когда наводил справки о подруге. Разумеется, нет. На все про все ушло пять минут. Бергер заметила, что кто-то из бистро позвонил в полицию и сообщил — к ним заходил человек и ждал Сьюзан Плесс. Тогда, два года назад, все тщательно проверили. Оказалось правдой. Описание интересующего следствие человека полностью совпадало с тем, как описывает себя Жан-Батист. Посетитель действительно заказал в баре бокал красного вина, спрашивал, не заходила ли Сьюзан, не оставила ли записку, и не представился. А кроме того, его внешность идентична внешности человека, который накануне вечером ужинал с убитой в «Люми».

— Вы кому-нибудь говорили, что провели с ней ночь, когда она погибла? — задает вопрос Бергер.

— Нет. Когда я узнал, что произошло, просто не смог.

— И что же, по-вашему, произошло?

— Это они сотворили. Они с ней такое сделали. Чтобы снова меня подставить.

— Снова?

— Еще до того, в Париже, у меня тоже были женщины. С ними произошло то же самое.

— У вас были любовницы до смерти Сьюзан?

— Одна или две. Потом еще и после. Со всеми происходит то же самое, потому что за мной следят. Я снова и снова пускался в бега, прятался от людей, переживал немыслимое напряжение и трудности, и состояние мое ухудшалось. Я живу в постоянном кошмаре... Нет, я никому ничего не говорил. Кто бы мне поверил?

— Интересный вопрос, — отрезала Бергер. — Я, кстати, вам не верю, сэр. Вы убили Сьюзан, ведь правда, сэр?

— Нет.

— Вы ее изнасиловали, сэр, так?

— Нет.

— Били и кусали ее, сэр, верно?

— Нет. Вот поэтому я никому и не стал ничего рассказывать. Кто бы мне поверил? Кто поверит, что на меня объявлена настоящая охота только потому, что отца моего считают преступником, крестным отцом мафии?

— Вы не пошли в полицию и не стали рассказывать, что вы, возможно, последний, кто видел Сьюзан живой, потому что сами ее и убили. Не правда ли, сэр?

— Я действительно не стал рассказывать. А если бы и решился, то меня тут же обвинили бы, как и вы. Я уехал в Париж. Скитался. Тешил себя надеждой, что обо мне забудут... Не тут-то было. Эти так легко не отступятся.

— Сэр, вы в курсе, что тело Сьюзан было покрыто следами от укусов, в которых обнаружена ваша слюна, и что ДНК слюны и семенной жидкости из ее влагалища совпадает с вашим генным профилем?

Черные стекла очков устремлены на Бергер.

— Надеюсь, вам не надо объяснять, что такое ДНК?

— Полагаю, тема моей ДНК должна была всплыть.

— Потому что вы ее кусали.

— Я не кусал. Я придаю большое значение оральным ласкам. Я... — Он умолкает.

— Вы в чем-то хотели признаться? Каким вашим действием можно объяснить присутствие на следах от укусов вашей слюды, если вы их не наносили?

— Я люблю любовные игры, — снова говорит он. — Обсасываю, лижу.

— Где конкретно? Вы хотите сказать, что буквально облизываете каждый дюйм кожи?

— Да. Всю целиком. Мне нравится женское тело. До последнего дюйма. Может, потому что сам я лишен... Потому что оно так прекрасно, а красота — то, чего я всегда был лишен, понимаете? Я их боготворю. Моих женщин. Их плоть.

— К примеру, стопы? Лижете и целуете их?

— Да.

— Щиколотки?

— Везде.

— Вы когда-нибудь кусали грудь этой женщины?

— Нет. У нее была очень красивая грудь.

— Но вы сосали ее, лизали?

— О, как одержимый.

— Грудь для вас важна?

— Да, очень. Честно.

— Вы выбираете женщин с большой грудью?

— У меня есть склонность к определенному типажу.

— Опишите, пожалуйста, свои пристрастия.

— Очень пышная. — Он складывает ладони чашечкой и подносит к груди, на лице застывает сексуальное напряжение: он описывает тип женщин, которые его возбуждают. Может, это только игра воображения, но под черными очками от солнца сверкнул недобрый огонек. — Не толстые; не терплю толстых женщин. Стройная талия и пышные бедра. — Он снова складывает ладони чашечкой, будто сжимая волейбольные мячи; вены на руках вздулись, играют мускулы.

— Сьюзан, надо полагать, принадлежала к вашему любимому типажу? — Бергер невозмутима.

— Меня к ней сразу потянуло, едва только она вошла в ресторан.

— В «Люми»?

— Да.

— Кроме всего прочего на ее теле были обнаружены волосы, — вдруг говорит Бергер. — Вы в курсе, что на трупе нашли необыкновенно длинные, тонкие, как пух младенца, волосы, совпадающие с вашими? Как такое возможно, если вы, по вашим собственным словам, были выбриты? Не вы ли сами только что сказали, что выбрили все тело?

— Их специально подложили. Я уверен.

— Те самые люди, которые объявили на вас охоту?

— Да.

— А откуда у них могли взяться ваши волосы?

— Одно время, лет пять назад, когда я жил в Париже, у меня нередко появлялось чувство, будто меня преследуют, — говорит он. — Будто за мной наблюдают, ходят по пятам. Я тогда понятия не имел почему. Тогда я был моложе и не всегда полностью брился. Ну, представьте, к чему брить спину? До нее трудно дотянуться, по правде говоря, невозможно; к тому же, видите ли, в молодости я стеснялся женщин, редко осмеливался заводить знакомства. Так что я не придавал особого значения бритью, прятал волосы под брюками и длинными рукавами, а брил только руки, шею и лицо. — Он провел по щеке. — Однажды я пришел домой — в квартиру, где жили мои приемные родители...

— На тот момент ваши приемные родители были еще живы? Та пара, о которой вы упоминали? Те, чей дом находился рядом с тюрьмой? — добавляет Бергер с ноткой иронии в голосе.

— Нет. Но какое-то время мне удавалось там жить. Расходы были вполне скромными, иногда я подрабатывал. Бывало, приду домой, и такое чувство, что здесь кто-то побывал. Странно как-то. Ничего не пропадало, кроме покрывал с постели. Ну, думал я, ничего страшного, хорошо, хоть все не унесли. Такое случалось несколько раз. Теперь-то я понимаю: это они. Им понадобились мои волосы. А на белье много волос, сообразили? — Подносит руку к клубкам волос на голове. — Если не бриться, они постоянно падают. Цепляются за мебель, если слишком длинные отрастут. — Он вытягивает руку, чтобы продемонстрировать свои длинные невесомые лохмы.

— Так значит, вы хотите сказать, что, когда повстречались со Сьюзан, у вас не было длинных волос? Даже на спине?

— Вообще нигде. Если на ней обнаружили длинные волосы, значит, их туда намеренно подложили. Понимаете, к чему я клоню? И все равно я признаю, что повинен в ее смерти.

Глава 15

— Почему вы берете на себя вину за ее гибель? — спрашивает Бергер. — Почему вы сказали, что повинны в ее смерти?

— Потому что им был нужен я, — отвечает Шандонне. — Видимо, они пришли сразу после моего ухода и такое с ней сотворили.

— Эти люди проследовали за вами и в Ричмонд, сэр? Зачем вы сюда приехали?

— Я приехал сюда из-за брата.

— Поясните поподробнее, — просит Бергер.

— Узнал о найденном в порту трупе и тут же понял, что это мой брат Томас.

— Чем зарабатывал на жизнь ваш брат?

— Они с отцом занимались грузоперевозками и судоходством. Он был на несколько лет старше меня. Томас всегда хорошо ко мне относился. Виделись мы не часто, зато брат отдавал мне свою одежду, когда она становилась ему не нужна, и всякие другие вещи. Я уже вам рассказывал. И деньги. Помню, когда мы встретились в последний раз, месяца два назад, в Париже, он предчувствовал недоброе.

— Где именно в Париже вы встречались с Томасом?

— Предместье Сент-Антуан. Ему нравилось, что там много молодых художников и ночных клубов, и мы встречались в каменной аллее. У «Двора трех братьев», где обретаются ремесленники, или у «Американского бара», где за деньги к вам подсядут девочки. Он дал мне денег и сказал, что собирается в Бельгию, в Антверпен, а оттуда — в вашу страну. И с тех пор я о нем ничего не слышал, пока не узнал про труп на корабле.

— Как до вас дошли печальные известия?

— Я уже упоминал, что мне легко раздобыть газеты. Люди выбрасывают, я подбираю. Многие туристы, которые не говорили по-французски, читали международные выпуски «Ю-Эс-Эй тудей». Там опубликовали небольшую заметку о найденном в порту трупе, и я сразу понял, что это мой брат. У меня даже сомнений не оставалось, вот и поехал в Ричмонд. Хотел убедиться.

— Как вы сюда добрались?

Шандонне вздыхает. На его лице снова написана усталость. Касается воспаленного рубца возле носа.

— Неприятно о таком рассказывать.

— Почему же вам неприятно?

— Не хочу, чтобы информацию использовали против меня.

— Сэр, вам лучше быть со мной откровенным.

— Я — карманник. Достал бумажник из пальто, которое один человек по неосмотрительности повесил на какой-то памятник на Пер-Лашез, знаменитейшем кладбище Парижа, где похоронены некоторые из членов моей семьи, — гордо заявляет он. — Американский болван. Большой бумажник; в таких помещается и паспорт, и билет на самолет. Вынужден признаться, я часто так поступал. Такова плата за бродячую жизнь, а с тех пор как на меня объявили охоту, я оказывался на улице все чаще.

— Охотились за вами те самые люди? Агенты федеральных служб?

— Да-да. Спецагенты, судьи — да кто угодно. Я тут же отправился в аэропорт, пока этот человек не успел сообщить в полицию о пропаже документов, а то взяли бы меня тепленьким прямо у трапа.

— Когда вы вылетели и из какого аэропорта?

— Из аэропорта Шарля де Голля. Так-так, скажем, в прошлый четверг.

— Шестнадцатого декабря?

— Да. Прилетел рано, сел на поезд до Ричмонда. В бумажнике еще оставалось семьсот долларов.

— Тот бумажник с паспортом у вас до сих пор при себе?

— Что вы. Я не так глуп, чтобы носить с собой ворованный паспорт. Сразу выбросил его в мусорный бак.

— Где именно?

— На вокзале в Нью-Йорке. Где именно, не скажу. Сел на поезд...

— И за все время этих перемещений никто на вас не смотрел? Вы не брились, сэр? Попутчики на вас не обращали внимания?

— Волосы я уложил в сетку и надел шляпу. Длинные рукава, поднятый воротник. — Он на миг заколебался. — Еще у меня есть один трюк, к которому я частенько прибегаю, когда выгляжу как теперь, если не успел освободиться от волос. Надеваю маску. Такую, знаете, которую надевают аллергики, чтоб закрывала рот и нос. И еще ношу черные хлопчатобумажные перчатки и большие очки с затемненными стеклами.

— И в таком облачении вы летели в Нью-Йорк, а потом ехали на поезде?

— Да. Срабатывает безотказно. Люди сами отворачиваются, со мной даже рядом никто не захотел сидеть. Зато я прилег и отоспался.

— У вас по-прежнему есть эта маска, шляпа, перчатки и очки?

Не найдясь, он долго молчит. Да, такую крученую подачу с ходу не отбить.

— Возможно, где-то и завалялись, — уклончиво отвечает Шандонне.

— Что вы предприняли, оказавшись в Ричмонде? — задает вопрос Бергер.

— Сошел с поезда.

Несколько минут она расспрашивает его о прибытии в Ричмонд. Где находится вокзал? Поехал ли он дальше на такси? Как передвигался по городу? Что решил предпринять по поводу смерти брата?

Шандонне вразумительно отвечает. Все, что он рассказывает, звучит вполне правдоподобно; возможно, что этот человек действительно присутствовал там и видел все своими глазами. На железнодорожной станции Амтрак, что на Стейплз-Милл-роуд, и в синем такси, которое довезло его до паршивенького мотеля на Шамберлен-авеню; там он отдал двадцать долларов за номер, опять же расплатившись наличными и под вымышленной фамилией. Тут он заявляет, что позвонил в нашу прокуратуру, дабы получить информацию о неопознанном трупе якобы своего брата.

— Я хотел поговорить с врачом, но никто не пошел мне навстречу.

— С кем вы общались? — спрашивает она.

— С какой-то женщиной. Может быть, с секретарем.

— Она назвала вам фамилию доктора?

— Да. Доктор Скарпетта. И когда я спросил, нельзя ли с ним пообщаться, секретарша ответила, что доктор Скарпетта — женщина. Так что я сказал: хорошо, можно с ней поговорить? А она как раз была занята. Я, естественно, не стал оставлять ни фамилии, ни номера телефона — не мог позволить себе подобной расхлябанности. Вполне вероятно, что за мной все еще следили. Потом под руки попалась газета, и я прочел о произошедшем накануне убийстве: за неделю до моего приезда расправились с одой женщиной из магазина. Я был потрясен, страшно испугался. Они снова здесь.

— Те самые злодеи? Которым от вас что-то нужно, как вы говорите?

— Они, они! Как же вы не понимаете? Убили моего брата и знали, что я обязательно за ним приеду.

— А они странные, эти ваши «друзья», вам не кажется, сэр? Вбили себе в голову, что, узнав из выброшенной газеты о каком-то трупе, вы решите, что это ваш Томас, украдете паспорт с бумажником и немедленно двинетесь в Ричмонд.

— Они знали, что я приеду. Я любил своего брата. Он единственный относился ко мне по-человечески. Мне обязательно надо было узнать, что произошло. Ради папы. Бедный папочка.

— А как же ваша мать? Она что, нисколько не огорчилась бы, узнав о смерти Томаса?

— Она так много пьет...

— Ваша мать алкоголичка?

— Сколько ее помню, она всегда пьяна.

— Каждый день?

— Изо дня в день, изо дня в день. А потом срывается на всех или плачет.

— Вы с ней не живете — и все-таки знаете, что она регулярно, изо дня в день пьянствует?

— Мне Томас рассказывал. Она такая с самого моего рождения. Мне всегда говорили, что моя мать — пьянчужка. И когда я захаживал в дом, она была под градусом. Мне даже кто-то сказал, что моя болезнь вызвана тем, что, вынашивая меня, она предавалась своему пагубному пристрастию.

Бергер вопросительно переводит на меня взгляд:

— Такое возможно?

— Фетальный алкогольный синдром? — размышляю я. — Вряд ли. Хотя при хроническом алкоголизме матери врожденное слабоумие и физические уродства — обычное дело, и гипертрихоз в этом случае еще меньшее из зол.

— Однако это не мешает ему искренне считать ее виноватой.

— Не исключено, — соглашаюсь я.

— Понятно, почему он ненавидит женщин.

— Если подобного сорта ненависть вообще можно оправдать, — отвечаю я.

На пленке Бергер снова допрашивает Шандонне на предмет его предполагаемого звонка в здешний морг.

— Значит, вы пытались связаться с доктором Скарпеттой по телефону, но не смогли. Что потом?

— На следующий день, в пятницу, я сидел в своем номере в мотеле и услышал по телевизору, что убили еще одну женщину. На этот раз какую-то полицейскую шишку. В экстренном выпуске новостей показывали дом погибшей, а потом подрулила черная машина — как сказали, автомобиль судмедэксперта. Той самой доктора Скарпетты. Ну и я сразу же решил поехать. Хотел дождаться ее и поговорить наедине. Взял такси и отправился туда.

Тут феноменальная память его подводит. Он не помнит ни фирму, владеющую такси, ни цвет машины, у него даже выскочило из головы, не был ли водитель чернокожим. Скажу вам, что процентов восемьдесят ричмондских таксистов — афроамериканцы. Шандонне утверждает, что, пока его везли на место преступления — адрес он узнал из «Новостей», — передали очередной экстренный выпуск. Граждан попросили проявлять бдительность: убийца, вполне возможно, страдает редким заболеванием, с которым связана его очень необычная внешность. И дали описание гипертрихоза точь-в-точь как у Шандонне.

— Теперь не остается ни малейших сомнений, — продолжает он. — Они расставили ловушки, и теперь весь мир считает, что я убил этих несчастных из Ричмонда. Меня охватила паника, сижу на заднем сиденье такси и пытаюсь сообразить, что же делать. Спрашиваю у таксиста: «Ты не знаешь доктора, о которой только что говорили? Скарпетта?» Тот ответил, что в городе ее все знают. Я спросил, где она живет, — мол, путешествую и хотел бы увидеть местную знаменитость. Мы доехали до ее коттеджного городка, но внутрь попасть не получилось, поскольку там ворота и охрана. Только мне непременно надо было ее найти. Я вышел из такси, не доезжая до места несколько кварталов. Решил разыскать доктора во что бы то ни стало, пока еще не поздно.

— Для чего не поздно? — спрашивает Бергер.

— Пока еще кого-нибудь не убили. Я должен зайти к ней и как-то убедить открыть дверь, чтобы спокойно переговорить. Боялся, что следующей будет она. Понимаете, у них такая схема. В Париже случилось все то же самое. Эти люди уже покушались на судмедэксперта, на женщину. Хорошо, хотя бы ей повезло.

— Сэр, давайте не будем отклоняться от темы. Сейчас мы говорим о том, что произошло здесь, в Ричмонде. Расскажите, что было дальше. Итак, пятница, семнадцатое декабря, позднее утро. Что вы делали после поездки на такси? Чем занимались остаток дня?

— Скитался по округе. Наткнулся у реки на заброшенное здание и зашел внутрь укрыться от непогоды.

— Вы знаете, где находится этот дом?

— Точно не скажу, где-то по соседству.

— Рядом с коттеджным городком, где живет доктор Скарпетта?

— Да.

— Вы сможете найти тот дом, где вы пережидали непогоду, сэр?

— Он не достроен. Очень большой. Особняк, где пока никто не живет. Я его узнаю.

Бергер обращается ко мне:

— Тот самый, где он предположительно обитает с тех пор, как прибыл в Ричмонд?

Киваю. Знаю этот дом. Думаю, несчастные хозяева теперь вряд ли захотят в нем жить. Шандонне говорит, что прятался в заброшенном особняке дотемна. В тот вечер он решил предпринять вылазку, а чтобы стража на воротах его не увидела, пробирался вдоль реки и проложенных за ней железнодорожных путей. Утверждает, что еще раньше стучался в мою дверь, однако никто не отозвался. Тут Бергер спрашивает меня, когда я в ту ночь вернулась домой. Отвечаю, что после восьми. Закончив работу, заехала в магазин скобяных товаров. Хотела взглянуть на инструменты — меня сильно заинтриговали необычные раны, обнаруженные на теле Дианы Брэй, и кровавые отпечатки на матрасе, оставшиеся от инструмента, которым убийца наносил удары. Именно тогда-то я наткнулась на обрубочный молоток и прикупила один для себя, а потом отправилась домой.

Шандонне продолжает: его начали терзать сомнения, приходить ли ко мне. Стало страшно: повсюду сновали полицейские машины. Один раз, когда уже стемнело, он подошел к моему дому и увидел у парадного крыльца две патрульные машины. (Они приехали после того, как Жан-Батист пытался взломать гаражные ворота, чтобы приехала полиция. Он, естественно, утверждает, что к сработавшей сигнализации не имеет никакого отношения. «Это все они — больше некому», — заявляет Шандонне. Между тем дело близилось к полуночи. Разыгралась метель.) Он спрятался за деревьями возле моего дома и ждал там, пока не уехала полиция. Теперь, по его словам, выпал последний шанс повидаться со мной. Он был твердо убежден, что его недруги уже проникли в квартал и тогда пощады мне не ждать. Так что он решился: подошел к двери и постучал.

— Чем вы стучали? — спрашивает Бергер.

— Припоминаю, там был дверной молоток. Наверное, им. — Он осушает последние капли пепси в стаканчике, и Марино на экране спрашивает, не налить ли еще. Шандонне, зевнув, качает головой. Этот мерзавец рассказывает, как он пришел в мой дом, чтобы вышибить мне мозги, и умудряется при этом зевать!

— Почему вы не воспользовались звонком? — интересуется Бергер. Это важно. Звонок активизирует систему слежения. Если бы Шандонне все-таки позвонил, я бы увидела его на экране, не открывая двери.

— Не знаю, — отвечает тот. — Увидел молоток и постучал.

— Вы обратились к хозяйке с какими-нибудь словами?

— Сначала промолчал. Потом до меня донесся женский голос: «Кто там?»

— И что же вы ответили?

— Представился. Сказал, что располагаю сведениями о неопознанном трупе, чьим делом она занимается. Попросил разрешения переговорить с ней.

— Вы сказали, как вас зовут? Назвались Жан-Батистом Шандонне?

— Да. Я сообщил, что приехал из Парижа и заезжал к ней на работу, но не застал. — Он снова зевает. — И тут происходит прямо-таки что-то невероятное, — продолжает он. — Внезапно дверь открывается, и передо мной предстает она. Приглашает войти. Едва я успел ступить на порог, как дверь за мной захлопнулась, у нее в руке откуда-то оказался молоток, и она попыталась меня ударить.

— Вдруг оказался молоток? Она его схватила? Или он сам собой возник, из воздуха?

— По-моему, эта женщина схватила его со столика в прихожей. Не знаю. Все произошло так быстро. Я пытался спастись, побежал в гостиную, молил ее остановиться, и тогда случилось самое кошмарное. Быстро, как молния. Помню только, что я оказался по одну сторону дивана, она по другую, да как запустит чем-то мне в лицо. Будто жидким огнем в глаза метнула. Никогда не чувствовал такой, такой... — Он снова всхлипывает. — Боли. Я кричал, пытался прочистить глаза. Казалось, она точно меня убьет, и вдруг в голове как вспышка молнии пронеслось: она одна из этих. Это они. Теперь-то я точно в их лапах. Надо же, сам угодил в ловушку! Все было запланировано, чтобы мой погибший брат попал именно к ней, потому что она — одна из них. Теперь меня арестуют, чтобы получить наконец то, за что они так долго боролись.

— И что же этим людям от вас нужно? — спрашивает Бергер. — Расскажите снова, потому что мне очень трудно понять, а тем более поверить в то, что вы пытаетесь объяснить.

— Им нужен мой отец! — За все время разговора Жан-Батист впервые проявил сильные эмоции. — Они хотят добраться до папы! Найти предлог, чтобы схватить его, унизить, уничтожить. Выставить все так, будто мой папуля породил убийцу, и тогда подобраться вплотную к моей семье. И все это продолжалось годы! Годы! Я — Шандонне. Посмотрите, на что я стал похож! Смотрите! Смотрите же!

Он вытягивает руки в позе распятого Христа: с его тела свисают клоки длинных волос. Сама не своя от потрясения, я вижу, как он срывает с себя черные очки и свет пронзает его слабые обожженные глаза. Я лишилась дара речи. Похоже, он ничего не видит перед собой, только слезы струятся по щекам.

— Я уничтожен! — кричит он. — Я урод, слепец, меня обвиняют в преступлениях, которых я не совершал! А все потому, что вам, американцам, захотелось казнить француза! Разве не так?! Чтобы другим неповадно было! — С громким скрипом отодвигаются стулья, Марино и Талли устремляются к подозреваемому, удерживая того в кресле. — Я никого не убивал! Эта мерзавка хотела со мной расправиться! Смотрите, что она со мной сделала!

Слышу спокойный голос Бергер, которая обращается к задержанному:

— Мы беседовали целый час. Теперь прервемся. Достаточно. Успокойтесь, не надо так волноваться.

Кадры замелькали, экран пересекли черные полосы, сменившиеся голубизной ясного дня. Бергер выключает видеомагнитофон. Я сижу, от потрясения не в силах вымолвить ни слова.

— Вынуждена признаться, — прокурор нарушает пугающую тишину в умолкшей, словно зачарованной безумной речью Шандонне, комнате, — что некоторые антиправительственные, параноидально настроенные идиоты, коих в мире немало, сочтут его откровения вполне правдоподобными. Будем надеяться, никто из них не попадет на скамью присяжных. Тут и одного хватит, чтобы все дело завалить.

Глава 16

Я опешила, когда Бергер обратилась ко мне со словами:

— Итак, Джей Талли.

Теперь, избавив нас от присутствия Шандонне бесхитростным нажатием кнопки на пульте дистанционного управления, нью-йоркская знаменитость без долгих предисловий переводит пристальный взгляд на меня. Мы снова в уютной реальности — в скромном конференц-зале, всю обстановку которого составляют круглый деревянный стол, встроенные книжные шкафы в том же стиле и погасший телеэкран. Перед нами разложены папки из судебного архива и фотографии, о которых все уже благополучно позабыли: последние два часа всеобщее внимание занимала исключительно фигура Шандонне.

— Желаете сами выступить или сначала выслушаете мою версию? — без обиняков начинает Бергер.

— Боюсь, я не совсем улавливаю предмета предстоящего «выступления». — Столь неожиданное начало застигло меня врасплох; злоба стала разбирать при мысли о том, что Джей присутствовал на взятии показаний с Шандонне. И Бергер, само собой разумеется, общалась с агентом Талли как до допроса, так и в перерывах, когда наш подопечный отдыхал и подкреплялся. Да, у нее было полно времени, чтобы поговорить и с ним, и с Марино.

— И, кстати говоря, — добавляю я, — мне непонятно, какое отношение это имеет к вашему нью-йоркскому делу?

— Доктор Скарпетта. — Гостья лениво откидывается на спинку кресла. Такое чувство, что я сижу с ней в этой комнате половину жизни и уже опоздала... безнадежно опоздала на встречу с губернатором. — Я знаю, что ситуация не из легких, но все же прошу вас мне доверять. Как думаете, вам такое под силу?

— Знаете, я теперь вообще не пойму, кому здесь доверять, а кому нет, — искренне отвечаю я.

Ее губы трогает улыбка, и Бергер вздыхает.

— Спасибо за откровенность. Что ж, у вас действительно нет веских оснований передо мной откровенничать. Как, впрочем, и перед кем-то другим. Однако сомневаться во мне как в профессионале у вас нет причин. Все мои устремления сейчас направлены на то, чтобы заставить Шандонне заплатить за свои преступления. Разумеется, при условии, что именно он убил тех несчастных.

— Вот как, «при условии»? — переспрашиваю я.

— Нам еще предстоит это доказать. Кроме того, любая деталь о том, что произошло здесь, в Ричмонде, сейчас для нас на вес золота. Поверьте, мне неинтересно ворошить ваше грязное белье или иным способом посягать на вашу частную жизнь. Я хочу видеть полную картину всего здесь происходящего. Скажу прямо: мне надо знать, с чем я столкнулась, с кем имею дело и что представляет собой каждый из действующих лиц, а если кто-то из них мог хоть косвенно фигурировать в нью-йоркском убийстве, мой долг это выяснить. Ну, к примеру, вдруг пристрастие Дианы Брэй к некоторым ограниченным в обращении лекарственным средствам выведет нас на группу Шандонне? Возможно, станет яснее, каким образом труп Томаса занесло в Ричмонд.

— Кстати, — меня не отпускает другая тема: усомнились в моей правдивости, — как Шандонне объясняет то, что в моем доме обнаружили два обрубочных молотка? Да, один я купила в скобяной лавке. Так откуда же мог взяться второй? Только от него. И еще: если я хотела его убить, то почему не воспользовалась пистолетом? Пожалуйста, «глок» лежал под рукой, на обеденном столе.

Следует заминка. Бергер попросту игнорирует мои вопросы.

— Если я не узнаю всей правды, мне будет сложно откинуть несущественные детали и обстоятельства и решить, что же главное.

— Я понимаю.

— Нельзя ли для начала выяснить, насколько серьезны ваши с Джеем отношения?

— Он довез меня до больницы. — Сдаюсь. В такой ситуации вопросы задаю уж точно не я. — Когда я сломала руку. Он прибыл вместе с остальными: полицией, АТФ... В субботу днем, когда полиция осматривала мой дом, мы перебросились словцом — и все.

— У вас есть предположения, почему он счел необходимым срочно вылететь из Франции и лично принять участие в готовящейся облаве на Шандонне?

— Могу лишь предположить, что он достаточно знаком с делом.

— Или это предлог повидаться с вами?

— Вопрос не ко мне.

— Вы встречаетесь?

— После субботы — нет.

— Почему? Вы считаете, что ваши отношения зашли в тупик?

— У нас не начиналось ничего такого, что могло бы куда-то зайти.

— И тем не менее вы переспали. — Собеседница приподнимает бровь.

— Да. Вся моя вина в том, что я не разбираюсь в людях.

— Он хорош собой, привлекателен. И молод. Вас скорее можно обвинить в хорошем вкусе. Джей одинок. Как и вы. Так что супружеской измены вы, во всяком случае, не совершили. — Она выдерживает паузу. Видимо, намек на Бентона, на то, что в прошлом я повинна в прелюбодеянии. — У Джея Талли немало денег, верно? — Бергер постукивает фломастером по блокноту: словно метроном отмеряет мгновения ада, через который я вынуждена проходить. — Возможно, унаследовал. Обязательно проверю. И, кстати говоря, вам не помешает знать, что мы с Джеем переговорили. Довольно обстоятельно.

— Сдается мне, вы успели опросить всех на свете. Удивительно только, как нашлось время.

— В больнице при Виргинском медколледже пришлось долго сидеть и ждать.

Представляю, как они на пару с Талли и Марино попивают кофеек, пока Шандонне предается отдыху и всяким изыскам. Бергер держит руки на блокноте с официальной «шапкой» прокуратуры. Не сделала ни пометки, не записала ни слова за все время, пока мы находились в этой комнате. Бергер уже готова к тому, что защита будет пыжиться и фыркать по поводу и без повода. Все записи по делу должны быть предъявлены стороне защиты. Выход прост: не записывай. Иногда она машинально что-то рисует в блокноте. С тех пор как нью-йоркская прокурорша переступила порог моего конференц-зала, каракулями покрылись уже две страницы. Где-то в подсознании колыхнулся сигнал опасности: она обращается со мной как со свидетелем. А я не могу свидетельствовать. По крайней мере точно не могу в деле о нью-йоркском убийстве.

— У меня создается впечатление, что вы подозреваете, будто Джей имеет какое-то отношение... — начинаю я.

Бергер отмахивается, не дослушав.

— Лишний раз перестраховаться не помешает. А это невозможно? Сейчас я уже готова поверить во что угодно. Веселенькое дельце. Да уж, если Талли в сговоре с семейством Шандонне, он точно внакладе не останется. А для преступной группировки какая находка — свой человек в Интерполе! Он вам звонит, вызывает во Францию — вероятно, хочет выяснить, что вам известно о пустозвоне Жан-Батисте. Сам же спонтанно оказывается в Ричмонде и участвует в облаве. — Скрестив на груди руки, прокурор устремляет на меня пристальный взгляд. — Не нравится мне этот фрукт. Удивительно, как он умудрился вас к себе расположить.

— Послушайте, — говорю я, не в силах скрыть разочарования. — Наша с Джеем близость в Париже продолжалась от силы сутки.

— Инициатором были вы. В тот вечер в ресторане у вас вышла ссора. Он нечаянно посмотрел в сторону какой-то женщины, и вы в припадке дикой ревности вскочили и убежали...

— Что? Джей так сказал?

Бергер хранит молчание. Эта дамочка ведет себя со мной так же, как вела себя с Шандонне, — ужасным монстром. Теперь она допрашивает меня.

— Ревность тут вообще ни при чем. — Какая-то женщина, вот глупость!.. Он вел себя несдержанно, прямо скажем, по-хамски, и я не выдержала.

— Кафе «Рунц» на улице Фавард. Вы устроили ему некрасивую сцену. — Бергер продолжает раскрывать то, что ей стало обо мне известно со слов Талли.

— Я не устраивала сцен. Встала из-за стола и вышла. Точка.

— Оттуда вы возвратились в отель, вызвали такси и поехали на остров Святого Людовика, где проживает семейство Шандонне. Вы бродили там в темноте, рассматривали их особняк, а потом взяли образец воды из Сены.

То, что я услышала, пробрало меня до костей — будто электрическим током ударило. Под блузкой щекотно пополз холодный пот. Я никогда не рассказывала Джею, чем занималась после ресторана. Откуда Бергер узнала? Если он ей поведал, тогда кто рассказал ему? Марино. Интересно, насколько откровенен был тот?

— С какой целью вы разыскивали дом Шандонне? Только без отговорок. Какую подсказку вы ожидали там найти? — спрашивает Бергер.

— Если бы подсказки сыпались на меня справа и слева, то и расследовать ничего не приходилось бы, — отвечаю я. — Ну а что касается проб воды, то вам из лабораторных анализов должно быть известно, что на одежде неопознанного тела, найденного в ричмондском порту, а именно трупа Томаса, были обнаружены диатомовые микроскопические водоросли. Я решила проверить, нет ли сходных диатомов в той области Сены, рядом с которой расположен дом Шандонне. Вот и взяла пробу. Как выяснилось, не зря. Оказывается, пресноводные кремневые водоросли, обитающие в Сене, идентичны найденным на внутренней поверхности одежды покойника. Впрочем, теперь это не важно. Вы же не собираетесь судить Жан-Батиста за убийство его предполагаемого брата, поскольку преступление, вероятнее всего, было совершено в Бельгии. Судя по вашим словам, это яснее ясного.

— Однако проба воды для нас действительно важна.

— Почему?

— Все произошедшее тем или иным образом характеризует ответчика и его намерения. И что особенно важно, становятся понятнее его личность и мотивация.

«Личность и мотивация». Слова локомотивом прогрохотали в мозгу. Как юрист, я прекрасно понимаю их значение.

— И все-таки зачем вы взяли пробы воды? Для вас в порядке вещей слоняться по городу и собирать улики, которые напрямую не связаны с трупом? Я хочу сказать, сбор проб воды не входит в ваши функции, особенно в чужой стране. Для чего вы вообще поехали во Францию? Подобные поступки несколько выходят за рамки непосредственных обязанностей судмедэксперта.

— Меня вызвал Интерпол. Вы же сами об этом говорили.

— Точнее говоря, Джей Талли.

— Он является представителем Интерпола. Осуществляет связь с АТФ.

— Я просто пыталась понять его истинные мотивы: зачем ему понадобилось ваше присутствие во Франции. — Бергер умолкает, и леденящая волна ужаса окатывает мой мозг. Что-то мне подсказывает, что Джей по неким причинам мною манипулировал.

— Талли — человек многослойный, — таинственно добавляет прокурор. — Если бы Жан-Батиста судили здесь, боюсь, наш приятель выступал бы скорее на стороне защиты, чем обвинения. И не исключено, что попытался бы дискредитировать вас как свидетеля.

По шее прокатилась жаркая волна. Лицо горит. Все тело пронзает шрапнелью страха, разрывая на части забрезжившую надежду, что ничего подобного не произойдет.

— Можно кое о чем вас спросить? — Меня охватило возмущение. С трудом сохраняю ровный тон. — Какая-то часть моей жизни скрыта от вас завесой тайны?

— Причем порядочная.

— Скажите, госпожа Бергер, почему меня не оставляет чувство, будто мне готовятся предъявить какие-то обвинения?

— Не знаю. А вам так кажется?

— Я пытаюсь так не думать, однако, поверьте, с каждой минутой это дается все с большими усилиями.

Бергер не улыбнулась. Решимость сверкает кремнем в ее глазах и твердостью в голосе.

— На личности мы перейдем очень скоро. Хотя настоятельно советую вам не принимать сложившуюся ситуацию слишком близко к сердцу. Вы и сами знаете, чем это может обернуться. Не так страшно преступление, как зыбь, которую оно вокруг себя создает. Ворвавшись в ваш дом, Жан-Батист Шандонне не нанес вам ни единого удара. А вот теперь он в силах причинить нешуточный урон. Собственно, уже причиняет. Пусть даже он сидит за семью замками, его удары вы будете ощущать на себе ежедневно и ежечасно. Он запустил страшную, гадкую махину, запрограммированную на то, чтобы сломать жизнь Кей Скарпетты. И это лишь начало. Мне очень жаль. Впрочем, вы вкусили от жизни сполна, не вам удивляться ее превратностям.

Я молча выдерживаю ее пристальный взгляд. Во рту пересохло, даже сердце, похоже, отказывается держать ритм.

— Несправедливо, скажете? — Здорово резанула по живому, будто отточенным движением скальпеля. — Так ведь если бы ваши клиенты знали, что они будут лежать голышом на столе, пока вы выворачиваете их карманы и суете пальцы в интимные отверстия, они бы тоже, наверное, на это не согласились. Да, я знаю о вашей жизни чертовски мало. И вам, само собой, придутся мои исследования не по душе. И еще одно: если вы действительно тот человек, о котором я наслышана, то пойдете на сотрудничество. Признаюсь, мне отчаянно нужна ваша помощь, иначе дело покатится ко всем чертям.

— И вы, как миленькая, вытянете на свет божий остальные его темные делишки, не правда ли? — Смело подкидываю предположение. — Ходатайство Мулинекс[22].

Бергер колеблется. Задержала на мне взгляд, и ее глаза загорелись, точно что-то из сказанного мною заставило ее порадоваться или проникнуться ко мне особым уважением. И тут же она будто намеренно перестает замечать меня и говорит:

— Пока точно не скажу, как я собираюсь поступить.

Не верю: блеф. Я — единственная, кто остался в живых. Единственная свидетельница. Уж она-то использует меня в полной мере: выставит на обозрение суда все преступления Шандонне, ярко высвеченные на фоне убийства несчастной женщины из Манхэттена. Конечно, чертов сукин сын умен. Но на кассете он, кажется, допустил фатальную ошибку: дал Бергер два козыря, без которых ходатайство Мулинекс применить бы не удалось. «Личность и мотивация». Я могу опознать Шандонне. Я чертовски хорошо знаю, с каким намерением он ворвался в мой дом. И я единственная из живых, кто может опровергнуть его ложь.

— А теперь будем закалять у вас стальную самоуверенность.

Столь безвкусный каламбур здесь вполне уместен. Она набросилась на меня, так же как и Шандонне, хотя, разумеется, совершенно по иной причине. Бергер не собирается меня уничтожать. Она хочет убедиться, что я устою перед нападками всех остальных.

— Зачем вы переспали с Джеем Талли? — Не отпускает больную тему.

— Черт, потому что он оказался в нужном месте в нужное время, — парирую я.

Взрыв смеха. Гортанного хриплого хохота, из-за которого ей пришлось откинуться на спинку кресла.

Я вовсе не собиралась хохмить. Мне вообще противно, раз уж на то пошло.

— Такова проза жизни, миссис Бергер, — добавляю я.

— Зовите меня Хайме. — Она вздыхает.

— Порой я не нахожу ответов даже там, где должна была бы. Скажем, почему у нас все случилось с Джеем. Еще несколько минут назад я чувствовала вину, боялась, что воспользовалась им и он страдает. Зато теперь я хотя бы не оговариваю бывшего любовника.

На это ей нечего ответить.

— Я не предусмотрела, что он станет кичиться своими подвигами направо и налево, — продолжаю вне себя от негодования. — Да он оказался ничем не лучше мальчишки-сорванца из тех, которые тут на днях в торговом центре слюни пускали по моей племяннице. Ходячий заряд гормонов. Значит, надо понимать, Джей все всем рассказал. Знаете, вам не помешает знать... — Умолкаю. Сглатываю. Ком в горле от злобы. — Некоторые стороны моей жизни вас не касаются. Как профи, окажите мне любезность и не суйтесь не в свое дело.

— Боюсь, остальные откажутся блюсти вашу территориальную неприкосновенность.

Снова демонстративно смотрю на часы. Впрочем, ретироваться, не задав ей главного вопроса, я не собираюсь.

— Вы верите, что он на меня напал? — Бергер прекрасно понимает, что теперь я имею в виду Шандонне.

— А что, имеется повод для сомнений?

— Само собой разумеется, что мои свидетельские показания полностью опровергают ту собачью чушь, которую он здесь порет. Не было никаких «этих». Не было и нет. Чертов негодяй под видом полицейского пришел к моему порогу с молотком, чтобы со мной разделаться. Мне очень интересно, как он сам это объяснит. Вы не спросили, как в моем доме оказалось два обрубочных молотка? Я могу предъявить чек из магазина скобяных изделий, что купила только один. — Я снова проталкиваю эту мысль. — Так откуда же взялся второй?

— Позвольте вас спросить. — Она упорно избегает отвечать на мои вопросы. — Вы допускаете вероятность, что только предположили, будто он собирается на вас напасть? Запаниковали, увидев его, испугались? Вы уверены, что у него в руке действительно был молоток и что он погнался за вами?

Я изумленно смотрю на нее.

— Я предположила, что он на меня напал?.. А существует ли хоть сколь разумное объяснение, почему он вообще оказался в моем доме?

— Ну, вы открыли дверь. Это-то известно доподлинно, верно?

— Вы хотите знать, не пригласила ли я его в гости, я правильно вас понимаю? — Вызывающе смотрю на нее, во рту слиплось. Руки дрожат. Ответа не последовало, поднимаюсь из-за стола. — Знаете что, я не обязана тут сидеть и терпеть подобное. С каждой минутой ситуация становится все более нелепой.

— Доктор Скарпетта, как бы вы себя чувствовали, если бы прокурор прилюдно предположил, что на самом-то деле вы действительно пригласили Шандонне в дом, а потом на него напали? Без особой на то причины, от испуга. Или еще хуже: что вы участвуете в заговоре, о чем он заявил на записи. Вы на пару с Джеем Талли. И тогда, кстати, легко объясняется ваша поездка в Париж, где вы встретились с доктором Ствон и забрали из морга вещественные доказательства.

— Как бы я себя почувствовала? Ну не знаю, что тут еще добавишь.

— Вы — единственный свидетель, единственный живой человек, который четко знает: слова Шандонне — ложь чистой воды. Если вы говорите мне правду, тогда от вас зависит исход дела. И только от вас.

— Я по нью-йоркскому убийству свидетельницей не прохожу, — напоминаю ей. — Не имею никакого отношения к расследованию убийства Сьюзан Плесс.

— Мне нужна ваша помощь, и времени понадобится уйма.

— Я вам помогать не стану. До тех пор, пока вы будете оспаривать мою правдивость или состояние рассудка.

— Вообще-то я не оспариваю ни то ни другое. А вот защита не преминет себя потешить. Кроме шуток. Они из вас все жилы вытянут. — Бергер аккуратно прокладывает путь в новой реальности, в которую мне еще предстоит погрузиться. Адвокат противной стороны... Подозреваю, она уже знает, кто будет выступать против нас. Прекрасно осведомлена, кто возьмется завершить начатое Шандонне: меня разоблачат и унизят на потеху толпе. Сердце стучит тяжелыми гулкими ударами. Я будто омертвела. Только что, у меня на глазах, закончилась моя жизнь.

— На каком-то этапе нам придется съездить в Нью-Йорк, — говорит Бергер. — Вероятнее всего, довольно скоро. И, кстати, будьте осторожнее в разговорах, осмотрительно выбирайте собеседников. К примеру, советую ни с кем не обсуждать эти убийства, предварительно не посовещавшись со мной. — Она начинает складывать в портфель бумаги и книги. — С Джеем Талли будьте побдительнее. У меня такое подозрение, что к Рождеству нас ожидает подарочек, который никому не понравится.

Мы поднимаемся из-за стола и глядим в лицо друг другу.

— Кто? — устало спрашиваю я, не в силах больше ждать. — Вы же знаете, кто будет его защищать, верно? Потому и просидели с Шандонне всю ночь. Хотели добраться до него, пока адвокат не хлопнул перед нашим носом дверью.

— Именно. — В ее голосе сквозит раздражение. — Вопрос в том, не втянули ли меня в это дело намеренно.

Мы смотрим друг на друга через блестящую поверхность необъятного стола.

— Не слишком ли большое совпадение, что спустя час после нашего последнего разговора с Шандонне до меня доходит новость, что он нанял адвоката, — добавляет она. — Подозреваю, к тому времени он уже знал, кто будет его защищать, и мог, по правде говоря, попросить некоторое время не вмешиваться. Значит, Шандонне и тот подонок, с которым он повязан, считают, что эта кассета, — она похлопывает по портфелю, — повредит нам и поможет ему.

— Потому что присяжные ему или поверят, или решат, что он свихнувшийся параноик, — подвожу итог я.

Она кивает.

— Ну да. Если вдруг остальное не сработает, попробуют прокатить умопомешательство. А нам ведь не нужно, чтобы мистер Шандонне оказался в Керби, верно?

Керби — злополучная судебно-психиатрическая клиника в Нью-Йорке. Там отбывала заключение Кэрри Гризен до того, как сбежала и убила Бентона. Бергер посыпала соли на другую мою рану.

— Надо полагать, вам известно о Кэрри Гризен, — говорю я голосом поверженного человека, когда мы выходим из конференц-зала, который больше никогда не будет для меня прежним. Теперь и он превратился в место преступления. Похоже, весь окружающий меня мир скоро станет одной кровавой бойней.

— Я навела о вас кое-какие справки, — почти извиняющимся тоном говорит Бергер. — И вы правы, я действительно знаю, кто будет защищать Шандонне. Здесь мало приятного. По правде говоря, это просто ужасно. — Мы выходим в коридор, и она походя накидывает норковую шубу. — Вы знакомы с сыном Марино?

Останавливаюсь и ошеломленно смотрю на нее.

— Не слышала, чтобы кто-нибудь из наших вообще его знал, — отвечаю я.

— Ну так я вам сейчас все подробно объясню. Давайте только выйдем сначала. — Бергер берет в охапку книги и папки, медленно передвигаясь по бесшумному ковру. — Рокко Марино, любовно прозванный Рокки. Адвокат по криминальным делам с редкостно сомнительной репутацией, который представляет всякий сброд, бандитов и жуликов. Поможет выкрутиться любому, лишь бы хорошо платили. Вульгарен и очень любит работать на публику. — Она бросает на меня взгляд из-за стопки бумаг. — А больше всего ему нравится причинять людям душевную боль. Получает от этого особый кайф.

Щелкаю выключателем, свет в коридоре гаснет, и мы на миг погружаемся в темноту, стоя у самых первых нержавеющих дверей.

— Несколько лет назад — насколько я слышала, еще в юридической школе, — продолжает она, — Рокки сменил фамилию. Стал Каджиано. Тем самым окончательно изгнал из своей жизни отца, которого он горячо презирает, как я полагаю.

Я пребывала в нерешительности, глядя на нее во мраке. Не хотелось, чтобы она заметила выражение на моем лице и раскусила, что я окончательно пропала. Мне давно уже известно, что Марино ненавидит своего сына, и на этот счет у меня была масса предположений. Может, парень «голубой», или наркоман, или неудачник по жизни. Однозначно было ясно: Рокки — крест для отца, и теперь мне ясно почему. Поразительно, насколько горька бывает жизнь и как постыдно себя ведут люди. Боже мой.

— Так этот Рокки Каджиано прослышал о дельце и проявил инициативу? — спрашиваю я.

— Не исключено. Вполне возможно, семейство Шандонне по собственным криминальным связям навело его на своего преступного сына, или — чем черт не шутит! — может, Рокки давно на них работает. Зато как эффектно: стравить отца с сыном на арене Колизея. Отцеубийство на глазах всего мира, хоть и косвенное. Правда, нет никаких гарантий, что Марино будет свидетельствовать на суде Шандонне в Нью-Йорке, но и такую вероятность отбрасывать нельзя, учитывая, к чему все идет.

Тут уж ясно как божий день. Бергер приехала в Ричмонд с однозначным намерением усилить нью-йоркское убийство ричмондскими, подать их на суде в одной связке. Не удивлюсь, если ей каким-то образом удастся подключить и парижские дела.

— Впрочем, не важно, — говорит она. — Шандонне все равно останется подопечным Марино. Такие копы всегда пекутся о деле до последнего. Лично мне очень неудобно, что обвиняемого представляет именно Рокки. Будь разбирательство в Ричмонде, я бы попросту взяла бы да и пошла к судье в отсутствии другой стороны. Указала бы на самый очевидный конфликт интересов. Пусть меня бы и выкинули из кабинета судьи и объявили выговор, однако я как минимум донесла бы информацию до его чести, чтобы сын не допрашивал на перекрестном допросе отца.

Нажимаю очередную кнопку, и открываются следующие стальные двери.

— Я бы такую бурю протеста подняла, — продолжает Бергер. — И может быть, склонила бы суд на свою сторону. Или хотя бы извлекла выгоду из ситуации и расположила к себе присяжных: вот смотрите, какие плохие люди этот Шандонне со своей сворой защитников.

— Как бы ни разворачивалось ваше дело в Нью-Йорке, Марино все равно не будет давать свидетельских показаний. — Я уже понимаю, к чему она клонит. — Так что от Рокки не избавиться.

— Совершенно верно. Никакого конфликта интересов, и я бессильна против системы. Ну и стервец же этот Рокки.

За разговором мы прошли в бокс-гараж и стоим на холоде у своих автомобилей. Голый бетон, окружающий нас, кажется символическим отражением реальности, в которой я теперь оказалась. Жизнь вдруг стала немилосердной и суровой. В поле зрения пустота, никакого выхода. Не представляю, что будет с Марино, когда он узнает: монстра, которого он сам ловил, будет защищать его блудный сын.

— Надо думать, Марино еще не в курсе, — говорю я.

— Может, я зря не поспешила ему сообщать, — отвечает она. — Просто он и так мрачен дальше некуда. Я хотела подождать денек, а потом уже подкинуть ему сенсацию. Знаете, он не в восторге от той беседы с Шандонне, — добавляет Бергер с победным блеском в глазах.

— Да, я заметила.

— Несколько лет назад мне уже приходилось выступать против Рокки. — Бергер отпирает дверь машины, склоняется к замку зажигания и заводит двигатель. — Один богатей приехал в Нью-Йорк по делам бизнеса, и тут на него напал подросток с ножом. — Она выпрямляется и глядит мне в лицо. — Человек стал обороняться, сумел повалить парня на тротуар, тот ударился головой и вырубился, но все-таки ткнул беззащитного противника ножом в грудь. Предприниматель умер. Нападавший попал в больницу, где скоро оправился. Рокки попытался обернуть все так, будто тот применил нож в целях самообороны. К счастью, присяжные не купились.

— Да, и с тех пор мистер Каджиано ваш кумир.

— Тогда он от имени парня подал гражданский иск на десять миллионов долларов якобы за нанесение невосстановимого морального ущерба и подобную лабуду. Тут я оказалась бессильна ему помешать. В итоге родственники убитого согласились заплатить. Почему? Они устали от всего этого. Вы не знаете, что происходило за кулисами — запугивания, домогательства и непонятные происшествия, темные штучки. Для начала у них обчистили дом. Потом угнали машину. Отравили их щенка, джек-рассел-терьера. Много еще чего; я нисколько не сомневаюсь, что всем заправлял Рокки Марино-Каджиано. Просто мне не удалось это доказать. — Она забирается в свой высокий внедорожник. — Его модус операнди предельно прост. Творит что хочет, и все сходит ему с рук. Осуждает всех, кроме самого обвиняемого. И еще Рокки очень не любит проигрывать.

Помню, когда-то давно Марино признался, что предпочел бы видеть сына мертвым.

— Так может, отчасти потому он и взялся за наше дело? — предполагаю я. — В отместку. Не только отцу подгадить, но и на вас отыграться? С максимальной оглаской.

— Вполне допускаю, — отвечает Бергер из салона джипа. — Что бы им ни двигало, хочу, чтобы вы знали: я все равно буду апеллировать. Не повредит, ведь нарушения этики здесь нет. А решать судье. — Она тянется к ремню безопасности и застегивает его поперек груди. — Что будете делать в сочельник, Кей?

Значит, я уже Кей. Дайте-ка подумать. Сочельник у нас завтра.

— Поработаю с новоприбывшими — с теми, которые с ожогами, — отвечаю я.

Она кивает.

— Обязательно надо еще раз наведаться на места преступления Шандонне, пока они еще сохранились.

И в том числе мой дом.

— Что, если выкроить время завтра днем? — спрашивает она. — Когда вам удобнее? Я все праздники буду работать, да вот вам портить отдых не хотела.

Я даже улыбнулась: какая ирония судьбы. Праздники. Да уж, поздравляю с Рождеством! Бергер только что сделала мне подарок и даже не подозревает об этом. Она помогла принять решение; важное решение, быть может, самое важное решение в моей жизни. Я брошу эту работу, и первым об этом узнает сам губернатор.

— Как только закончу дела в округе Джеймс-Сити, — говорю я Бергер, — сразу позвоню. Предварительно договоримся часа на два.

— Я за вами заеду, — отвечает она.

Глава 17

Без малого в десять я свернула с Девятой на Капитолийскую площадь, промчалась мимо подсвеченной статуи Джорджа Вашингтона, запечатленного верхом на жеребце, и обогнула южный портик здания, спроектированного Томасом Джефферсоном, где за ухватистыми белыми колоннами светилась тридцатифутовая елка, украшенная стеклянными шарами. Вспомнилось, что у губернатора проходит не званый ужин, а встреча без особого официоза. Судя по всем признакам, гости уже разъехались: на парковочных местах, предназначенных для авто законодателей и прочей публики, не осталось ни одной машины.

Резиденция губернатора, построенная в начале девятнадцатого столетия, с белым цоколем и колоннами, снаружи покрыта бледно-желтой штукатуркой. Легенда гласит, что, когда в самом конце Гражданской войны жители Ричмонда подожгли родной город, здание заливали ведрами. И только в Виргинии на Рождество обожают зажигать свечи, вывешивать на окнах венки из свежих цветов и украшать черные железные ворота веточками вечнозеленых растений.

К машине подошел полицейский из губернаторской охраны, и я опускаю окно.

— Чем могу помочь? — спрашивает он с подозрительным видом.

— Мне надо встретиться с губернатором Митчеллом. — Я уже не раз бывала в особняке, но в такой поздний час — впервые. Тем более на большом «линкольне». — Меня зовут доктор Скарпетта. Я немного запаздываю. Если губернатор уже не принимает, ничего страшного. Пожалуйста, передайте ему мои извинения.

Лицо охранника озаряется улыбкой.

— Не узнал вас в этой машине. Решили отдохнуть от своего «мерса»? Не могли бы вы минутку подождать, я наведу справки.

Он звонит по телефону в будке охраны, а я смотрю из окна на Капитолийскую площадь, и на меня находит какая-то неопределенная, невнятная грусть. Теперь этот город не для меня. Назад пути нет. Можно винить во всем Шандонне, однако, если не лукавить перед собой, дело не в нем одном. Настало время серьезных перемен. Благодаря Люси во мне проснулась решимость. Может, она просто дала понять, во что я превратилась: в закостенелую, не видящую ничего, кроме службы, старую каргу. Я уже больше десяти лет работаю на штат Виргиния судмедэкспертом. Мне скоро пятьдесят. Я не питаю нежных чувств к своей единственной сестре. Моя мать — человек тяжелый, у нее плохо со здоровьем. Люси уезжает жить в Нью-Йорк. Бентона больше нет. Я одинока.

— С Рождеством вас, доктор Скарпетта. — Охранник склоняется к окошку и понижает голос. На латунном бедже написано «Ренквист». — Знаете, мне страшно не нравится, что с вами произошло. Здорово, что этого мерзавца все-таки отловили. Молодцом вы, не растерялись.

— Очень признательна, офицер Ренквист.

— С первого числа нового года вы меня здесь не увидите, — продолжает он. — Переводят в следователи.

— Надеюсь, перемена места пойдет вам во благо.

— О да, мэм.

— Нам будет вас не хватать.

— Быть может, увидимся во время какого-нибудь расследования.

Нет уж, увольте. Если мы с ним пересечемся, значит, опять кто-то умрет.

Офицер живо машет мне вслед, пропуская в ворота.

— Можете припарковаться прямо перед парадным входом.

Перемены. Да, перемены. Как-то неожиданно они оказались повсюду. Через год и месяц уйдет губернатор Митчелл, и это тоже печально. Мы с ним одного поля ягоды, и его жене, Эдит, я симпатизирую. У нас в Виргинии губернаторам запрещено участвовать в выборах на второй срок, а потому каждые четыре года наступает настоящий конец света. Сотни служащих переводят на другие места, увольняют и нанимают. Меняются телефонные номера. Форматируют компьютеры. Возникают новые обязанности. Пропадают и уничтожаются файлы. Меню в столовых переделывают или делят на порции. Единственное, что остается неизменным, — обслуга резиденции. Те же тюремные заключенные подстригают лужайки и исполняют мелкие поручения, те же люди готовят и прибираются, а уж если их и сменяют, то к политике это не имеет никакого отношения. К примеру, Аарон служит здесь дворецким с тех пор, как я поселилась в Виргинии. Это высокий симпатичный афроамериканец, подтянутый и грациозный, в длинном, безукоризненно чистом белом мундире и накрахмаленной черной бабочке.

— Как поживаешь, Аарон? — спрашиваю я, заходя в парадный холл, откуда до самого конца дома простирается блестящий ряд хрустальных люстр. Между двумя бальными залами стоит новогодняя елка, украшенная красными шарами и белыми гирляндами. Стены с фризами из штукатурки и орнаменты недавно перекрасили в первоначальный серый с белым цвет, под веджвудский фарфор.

Аарон принимает мое пальто. Он дает понять, что у него все прекрасно и он рад меня видеть — кратко и немногословно: этот человек довел до совершенства искусство быть обходительным, не производя много шума.

По обе стороны от холла располагаются две внушительные гостиные с брюссельскими коврами и увесистым антиквариатом. Стены мужского зала оклеены обоями с бордюром в греко-римских мотивах. В женском — цветочные темы. Психологический смысл зон отдыха прост: губернатор может принимать гостей, не показывая им остальную часть особняка. Посетитель получает аудиенцию у порога и надолго при всем желании не задержится. Аарон препровождает меня мимо этих безликих исторических залов вверх по лестнице, устланной ковром с мотивами флага войск северян: черные звезды на темно-красном фоне. Лестница ведет в личные покои высокопоставленного семейства. Передо мной зона отдыха с полом из твердых хвойных пород, удобными креслами и диванчиками, где меня поджидает Эдит Митчелл в брючном костюме из струящегося красного шелка. Она даже обняла меня; от нее исходит едва уловимый экзотический аромат.

— Когда снова сыграем в теннис? — спрашивает моя хорошая знакомая, глядя на гипс.

— О-о, этот спорт наказывает очень строго, если год не тренируешься, носишь руку на перевязи и в который раз пытаешься побороть пагубную тягу к курению, — отвечаю я.

Она прекрасно поняла, к чему я упомянула год. Друзья знают: после смерти Бентона я перестала выходить в свет. Я не развлекалась и никого не приглашала к себе. Зациклилась на работе, не замечая, что происходит вокруг. Не слышала, что мне говорят, — я вообще перестала чувствовать. У пиши пропал вкус. Для меня исчезло понятие погоды. Как выразилась бы Анна, я стала сенсорным инвалидом, лишилась способности ощущать. Каким-то образом мне удавалось не допускать ошибок в работе. Ничто, кроме расследований, меня не интересовало. Но вот на служебных отношениях моя самоизоляция сказалась пагубно. Я перестала быть хорошим руководителем, и скоро это отразилось на деле. И уж точно я стала плохим другом для своих знакомых.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает она с нежной заботой в голосе.

— Примерно так, как любой бы чувствовал себя на моем месте.

— Присаживайся. Майк сейчас освободится: по телефону заболтали, — сообщает Эдит. — Видно, на приеме не наговорился. — Она с улыбкой закатывает глаза, будто речь идет о шаловливом ребенке.

За эти годы моя подруга так и не вжилась в роль первой леди — она, конечно, достаточно представительна, но не в таком смысле, как всегда было принято в Виргинии. Эдит тоже пытались оклеветать, очернить, и тем не менее ее все знают как сильную современную женщину. По профессии она историк-археолог и работу не бросила, даже когда муж вступил в должность. И хотя Эдит избегает официальных мероприятий, носящих развлекательный характер — ей попросту жалко терять столько времени, — для Митчелла она верная и преданная супруга. Воспитала троих детей, которые теперь сами стали взрослыми или учатся. Ей под пятьдесят, в ровно остриженных под воротничок темно-каштановых волосах, которые она зачесывает назад, нет седины. Живые, почти янтарного цвета глаза полны осмысленности, и в них поблескивают вопросы. У нее явно что-то на уме.

— Я хотела отвести тебя в сторонку на приеме, переброситься словцом. Кей, как же хорошо, что ты заскочила. Знаешь, не в моих привычках копаться в чужих делах, — продолжает она, — хотя, должна признать, меня сильно расстроила печальная находка в мотеле неподалеку от Джеймстауна. В газете прочла. И Майк тоже немало озабочен. Ведь, понимаешь ли, тут явно прослеживается связь...

— А вот я связи что-то не улавливаю. — Я озадачена. Первое, что приходит в голову: в прессу просочилась какая-то новая для меня информация. — К археологическим раскопкам это никакого отношения не имеет. По крайней мере насколько известно мне.

— А ты подумай о реакции общественности, — попросту отвечает собеседница.

Эдит Митчелл к Джеймстауну, мягко говоря, неравнодушна. Город — ее страсть. Много лет назад зов сердца привел ее на раскопки, которыми она с тех пор и занимается. При своем нынешнем положении в обществе Эдит — активная защитница древнего города. Первая леди в свое время находила ямы с когда-то врытыми в них столбами старинных построек, извлекала на свет божий бренные людские останки и без устали привлекала потенциальных финансовых покровителей, подогревая интерес средств массовой информации.

— Я вижу этот мотель чуть ли не каждый раз, когда выбираюсь в город: к центру удобнее проехать по Пятой автостраде, чем тащиться по Шестьдесят четвертой.

Ее лицо на миг омрачилось.

— Настоящая дыра. Неудивительно, что там произошло нечто столь страшное. Не внушает доверия, притон какой-то. Ты выезжала на место?

— Не успела.

— Может, что-нибудь налить, Кей? У меня есть бутылочка отличного виски: в прошлом месяце протащила через ирландскую таможню. Ты же любительница ирландского виски, я знаю.

— Ну, буквально капельку, если не затруднит.

Она тянется к телефону и просит Аарона принести бутылочку «Блэк Буш» и три бокала.

— Как поживает старичок Джеймстаун? — интересуюсь я. В комнате висит сизая пелена табачного дыма, неприятно дурманящего мой изголодавшийся по куреву организм. — Давненько я там не была. Года три, а то и четыре.

— Мы как раз тогда нашли Джей-эр, — припоминает она.

— Да.

— Неужели уже столько лет прошло?

— В девяносто шестом, кажется.

— Что же, тебе обязательно надо как-нибудь нас проведать. Посмотришь, чем мы занимаемся. С высоты птичьего полета форт смотрится теперь совсем по-другому. Много новых находок, сотни тысяч артефактов — да ты, наверное, и сама слышала, в «Новостях» часто передают. А некоторые останки мы исследуем изотопным методом, тебе это особенно интересно, Кей. Тайна Джей-эр по-прежнему остается неразгаданной. Невероятно: судя по его изотопному профилю, парень не питался ни кукурузой, ни пшеницей; мы не знаем, что и думать. Единственное предположение, что он вообще не англичанин. Мы даже отправили в Англию его зуб, на анализ ДНК.

Джей-эр обычно расшифровывается как «Джеймстаунские раскопки». Эти две начальные буквы индекса присваиваются всем находкам, обнаруженным в зоне раскопок, хотя в нашем случае Эдит имеет в виду объект номер сто два, извлеченный из третьего слоя почвы (С). Экспонат «Джей-эр 102 С» — это могила, захоронение. Почему именно эта могила получила столь широкую огласку? Предполагают, что в ней был захоронен некий молодой человек, прибывший в Джеймстаун с Джоном Смитом в мае 1607 года и погибший от пули осенью того же года. При первом же подозрении на то, что внутри глины с останками гроба находится жертва насильственной смерти, Эдит на пару с руководителем археологической группы вызвали на место раскопок меня. Мы вместе счищали кисточками грязь с мушкетной пули шестидесятого калибра, которая раздробила большую берцовую кость и развернула ее в месте разлома на сто восемьдесят градусов так, что стопа смотрела назад. В результате такого ранения была разорвана подколенная артерия, и Джей-эр, как его с тех пор любовно именуют, вероятно, вскоре скончался от потери крови.

Естественно, эта находка, которую тут же окрестили первым убийством в Америке, вызвала живейший интерес общественности, хотя столь самонадеянное утверждение не имеет под собой реальной почвы: мы не можем утверждать, что это было убийство, и, кроме того, Новый Свет того времени вряд ли являлся Америкой. Проведенные судмедэкспертизой опыты доказали, что в Джей-эр действительно попал боевой заряд, выпущенный из европейского оружия, мушкета с фитильным замком, и что, судя по распространению повреждений, выстрел был произведен с расстояния примерно в пятнадцать футов. Вероятность того, что человек угодил сам в себя в результате несчастного случая, таким образом, отпадает. Правомерно сделать вывод: повинен в преступлении один из поселенцев. Предположение, что на Америке лежит печальная карма, не так уж далеко от истины: мы беспрестанно убиваем себе подобных.

— На зиму все разместили в закрытых помещениях. — Эдит элегантно снимает жакет и накидывает его на спинку дивана. — Так что теперь можно заняться каталогизацией артефактов, описанием находок и всем тем, до чего попросту не доходят руки на раскопках. Ну и, само собой, сбором денег. Да, эта тяжелая обязанность в последнее время лежит в большей мере на моих плечах. К чему я, кстати, и клоню. Один телефонный разговор вызвал у меня сильное беспокойство: звонил человек, вращающийся в законодательных кругах. Сказал, будто он прочел об убийстве в мотеле и теперь пребывает в полной растерянности. Прискорбный факт, доложу тебе, поскольку он вопреки своей воле должен предпринять очень неприятную вещь: привлечь к делу об убийстве внимание общественности.

— О чем речь? — хмурюсь я. — В газете не так уж много сказано.

В чертах Эдит проступило напряжение. Не знаю, кто ей звонил, однако хозяйке дома тот человек явно не симпатичен.

— Он проживает в районе Джеймстауна, — объясняет Эдит. — И, похоже, решил, что убийство совершено на почве ненависти. Будто бы расправились с гомосексуалистом.

Слышатся мягкие шаги по устланной ковровой дорожкой лестнице, и появляется Аарон с подносом, на котором стоят бутылка и три бокала с гравировкой герба штата.

— Думаю, без слов понятно, что такой поворот событий может серьезно повредить нашему делу. — Она тщательно подбирает слова в присутствии дворецкого, пока тот разливает по бокалам «Блэк Буш».

Открывается одна из выходящих в гостиную дверей; из своего кабинета, в поволоке сигаретного дыма, смокинге и без бабочки, выходит губернатор.

— Кей, простите, что заставил ждать, — говорит он и крепко меня обнимает. — Местные дрязги. Против нас строят козни. Наверное, Эдит уже намекнула.

— Мы как раз подобрались к самому главному, — отвечаю я.

Глава 18

Губернатор Митчелл явно не на шутку встревожен. Его жена встает, чтобы дать нам поговорить с глазу на глаз, и супруги обмениваются коротким диалогом — мол, надо непременно позвонить одной из дочерей. Эдит желает мне доброй ночи и уходит. Губернатор раскуривает очередную сигарету. Этот крепкий мужчина с телосложением бывшего футболиста и белыми, как песок на Карибском пляже, волосами и по сей день довольно хорош собой.

— Собирался отловить вас завтра с утра, хотя и не был уверен, не отправились ли вы куда-нибудь на праздники, — начинает он. — Спасибо, что сами заскочили.

С каждым глотком виски в горле теплеет; мы ведем светский разговор о планах на Рождество и как идут дела в Виргинском институте судмедэкспертизы. С каждым вдохом я мысленно ругаю детектива Стефилда. Вот дурак! Судя по всему, это он допустил утечку засекреченной информации по делу об убийстве. Проболтался зятю, а тот, как на грех, политик, черт бы его побрал, член палаты представителей Динвидди. Губернатор — человек проницательный, быстро вычислил, что к чему. К тому же она сам начинал прокурором. От него не укрылось, что я вне себя от злости, и он понимает, на кого.

— Член палаты представителей, любитель поворошить осиные гнезда. — Губернатор подтвердил, кто у нас главный смутьян. Динвидди — острый гвоздь в мягком месте; этот не упустит случая напомнить всему миру, что ведет свою родословную, пусть и не напрямую, от самого вождя Поутахана, отца Покахонтас.

— Детектив допустил промах, не надо было ничего рассказывать Динвидди, — отвечаю я, — а тот сделал ошибку, что сообщил вам и остальным. Это заурядная уголовщина, убийство, никак не связанное с четырехсотлетней годовщиной Джеймстауна.

— Бесспорно, — отвечает Митчелл. — Однако дело может принять оборот, на который нельзя закрывать глаза. Если преступление было совершено на почве ненависти того или иного рода, а кто-то усмотрит в том связь с раскопками, последствия будут катастрофическими.

— Я не вижу ничего общего со старым городом, кроме того, что жертва проживала в мотеле, предлагающем специальную услугу под названием «тысяча шестьсот семь». — Этот разговор меня окончательно извел.

— Джеймстаун уже так раскручен, что хватит и такого неприятного случая, как труп в мотеле, чтобы журналисты насторожили ушки. — Он катает между кончиками пальцев сигару и неторопливо подносит ее к губам. — По нашим расчетам, намеченная прибыль от годовщины две тысячи седьмого года может пополнить бюджет штата на миллиард долларов. Это наша собственная Всемирная выставка, Кей. Годом позже за поездку в Джеймстаун никто не даст и четвертака. А сейчас телевизионщики на раскопки стаями слетаются.

Он встает, чтобы поворошить угли в камине, а я мысленно возвращаюсь в то время, когда он еще носил мятые костюмы и работал в окружном суде, где ютился в душном кабинете, заваленном папками и книгами. Мы вместе разбирали массу дел, многие из которых отложились в памяти страшными вехами. Случайные жестокие преступления, чьи жертвы до сих пор стоят перед глазами: разносчица газет, которую похитили среди бела дня, изнасиловали и оставили на медленную погибель; старуха, которую застрелили ради забавы, пока та вешала белье; убиенные, с которыми расправились костоломы Брайли. Мы на пару мучительно переживали бесчисленные проявления насилия и жестокости людей к своим братьям по крови, и когда Митчелла перевели в высший эшелон власти, я долго не могла свыкнуться с мыслью, что его больше нет рядом. Успех разлучает друзей. Политика губительна для любых отношений, потому что самая ее суть предполагает перековку человека. Тот Майк Митчелл, которого я знала, исчез; теперь вместо него существует политик, государственный деятель, научившийся пропускать пламя собственных убеждений по дотошно просчитанной программе. У него разработан некий план. План, как поступить со мной.

— Я, как и вы, не в восторге от той истерии, которую разжигают СМИ, — говорю ему.

Он опускает кочергу на специальную латунную подставку и курит, повернувшись спиной к огню; его лицо налилось кровью от жара. В камине потрескивают и шипят поленья.

— Так что же нам предпринять, Кей?

— Приказать Динвидди, чтобы держал рот на замке.

— Мистеру Броские Заголовки? — Он криво улыбается. — Который все уши прожужжал, что имеется мнение, будто бы Джеймстаун — воплощение ненависти к коренным жителям Америки?

— Знаете, губернатор, убивать людей, снимать с них скальпы и обрекать на голодную смерть — действительно довольно жестокое занятие. Похоже, здесь с начала времен ненависти было не приведи Господь. И не мне навешивать ярлыки. Я вообще не заполняю ни ярлыков, ни пустых строк на свидетельстве о смерти. Вам и самому прекрасно известно, что подобные функции — в руках прокурора или следователей, если хотите. К судмедэксперту они не имеют никакого отношения.

— А как насчет вашего личного мнения?

Я рассказала ему о втором покойнике, обнаруженном в Ричмонде уже ближе к вечеру. Меня беспокоит, что эти две смерти связаны между собой.

— Имеются какие-то основания прослеживать связь? — В пепельнице тлеет его недокуренная сигара. Губернатор потирает лицо и массирует виски, точно у него болит голова.

— Садистские убийства, — отвечаю я. — Ожоги.

— Ожоги? Но первый сгорел в пожаре. Почему же и у второго ожоги?

— Подозреваю, что его пытали.

— «Голубой»?

— У второй жертвы явных тому свидетельств не имеется.

Впрочем, не исключаю.

— Нам известно, кто он и отсюда ли?

— Пока нет. При жертвах не обнаружено личных вещей.

— Значит, кое-кто не хотел, чтобы тела опознали. Либо имело место ограбление. Или и то и другое.

— Вполне вероятно.

— Про ожоги поподробнее, — просит губернатор.

Я описываю их. Упоминаю нью-йоркское дело, о котором обмолвилась Бергер; беспокойство губернатора становится все более ощутимым. В глазах сверкнула злоба.

— Подобные рассуждения не должны выйти из пределов этой комнаты, — говорит он. — Нам еще не хватало нью-йоркских наводок. Господи Исусе.

— Никакой связи с нью-йоркским убийством не прослеживается. Разве что кто-то мог услышать о преступлении в «Новостях» и загореться идеей, — отвечаю. — И я еще не до конца уверена, что был использован именно сушильный пистолет, если уж на то пошло.

— Вам не кажется несколько необычным, что убийства Шандонне тоже связаны с Нью-Йорком? Туда переносится суд. И вот теперь у нас снова два убийства, некоторым образом похожих на нью-йоркское преступление?

— Что верно, то верно. Очень странно. Знаете, губернатор, главное, что я вам скажу наверняка: я не намерена позволить, чтобы отчеты о вскрытии попадали в списки неотложных дел политиков. По своему обыкновению, я буду придерживаться фактов и избегать лишних домыслов. А сложившуюся ситуацию предлагаю исправлять, а не подавлять.

— Проклятие. Полетит все к чертовой бабушке, — бормочет он в клубах табачного дыма.

— Надеюсь, обойдется.

— А как продвигается ваше дело? В народе того типа уже прозвали Французским Оборотнем. — Митчелл наконец добрался-таки до главного. — Хм, чем-то это для вас обернется?.. — Он устремляет на меня серьезный взгляд.

Я неторопливо потягиваю виски, размышляя, как все ему объяснить. Честно говоря, обойтись экивоками не удастся.

— Чем оно обернется для меня? — уныло улыбаюсь я.

— Представляю, каково это все. Ужасно. Хорошо, что вы пришпилили этого сукина сына.

В его глазах блеснули слезы, и он тут же отвернулся. Узнаю прежнего Митчелла: он снова прокурор. Хорошо с ним, спокойно. Мы — старинные коллеги, старые друзья. Я очень тронута и в то же время подавлена. Что было, то прошло. Митчелл теперь губернатор. Теперь, видимо, все его устремления нацелены на Вашингтон. Я — главный судмедэксперт штата Виргиния, а он — мой босс. И я вот-вот ему сообщу, что не могу больше занимать свою должность.

— Полагаю, продолжать работу на прежней должности больше не входит в мои интересы. Так же как и в интересы штата.

Ну все, решилась.

Он молча смотрит на меня.

— Разумеется, я представлю все в письменной форме, как того требует протокол. Решение я приняла окончательно и бесповоротно. С первого января. Разумеется, вам потребуется некоторое время на поиски замены, поэтому до тех пор, пока вы не найдете возможным меня освободить, я буду выполнять свои текущие обязанности.

Не знаю, ожидал ли он такого поворота. Может, теперь ему легче. А может, нет.

— Вы не из тех, кто легко сдается, Кей, — говорит он. — Уж этого за вами никогда не было. Не поддавайтесь на уловки мерзавцев. Держитесь, черт возьми.

— Я не бросаю профессию. Просто решила сменить сферу деятельности. Не думайте, никто не перебегал мне дорогу.

— Ах да, сферу, — замечает губернатор, откидываясь на подушки и внимательно изучая меня. — Похоже, перспектива стать свободным художником показалась заманчивой?

— Пожалуйста. — Мы разделяем крайнюю неприязнь к профессионалам, которые руководствуются соображениями выгоды в ущерб справедливости.

— Вы меня поняли. — Он раскуривает сигару, пристально глядя в сторону — явно выстраивает новый план действий.

— Я действительно буду работать по частному найму, — говорю я, — но никогда не стану наемницей. А первое дело, которое требует моего участия, вообще не принесет мне ни гроша, Майк. Я должна помочь разобраться в том нью-йоркском случае, и времени для этого потребуется уйма.

— Ну хорошо. Тогда все гораздо проще. Раз найм, тогда следующим заказчиком будет штат. Будете исполнять обязанности руководителя, пока не найдется лучшее решение в интересах Виргинии. Надеюсь, ваши гонорары в пределах разумного, — шутливо интересуется он.

Да уж, никак не ожидала услышать такое.

— Я вижу, кто-то удивлен, — замечает Митчелл.

— Не то слово.

— Почему же?

— Думаю, Буфорд Райтер мог бы кое-что прояснить, — начала было в негодовании. — В нашем городе чудовищно расправились с двумя женщинами, и что бы ни говорили, я не считаю правильным, что их убийца сейчас находится в Нью-Йорке. Не могу избавиться от ощущения, что виновата в этом я. Из-за того, что Шандонне пытался со мной покончить, я теперь к этим делам не имею доступа. И даже стала бременем для прокурора.

— А-а, Буфорд... — тянет Митчелл. — Знаете, Кей, то, что он неплохой человек, не мешает ему быть провальным прокурором. По мне, не так уж и дурно, если сначала с Шандонне поработают в Нью-Йорке. В свете сложившихся обстоятельств. — Губернатор говорит авторитетно. За его словами стоят долгие раздумья, и мне сдается, что реакция Европы на казнь подданного французской державы не последний из доводов. Виргиния известна тем, что ежегодно несколько человек здесь предают смерти. Я лично делаю вскрытие каждого из казненных и знаю статистику, как никто.

— Даже я был бы в некотором замешательстве от этого дела, — добавляет Митчелл после затянувшейся паузы.

Такое чувство, что сейчас обрушатся небеса. Секреты раскрываются с громким чпоканьем один за другим, но выуживать информацию пока бессмысленно. Если она еще не созрела, губернатор Митчелл никогда ее не выдаст.

— Я бы советовал не принимать то, что сейчас происходит, близко к сердцу, Кей, — увещевает он. — Я вас поддерживаю и буду на вашей стороне и впредь. Я очень долго работал с вами бок о бок и, поверьте, знаю, с кем имею дело.

— Все, как один, советуют не принимать близко к сердцу. — Я улыбаюсь. Недоброе предчувствие все крепнет. Губернатор будет на моей стороне! Будто бы есть какие-то причины, по которым он не должен бы так поступать.

— Мне все твердят одно и то же: Эдит, дети, сотрудники, — говорит он. — А я все равно принимаю дела близко к сердцу. Просто стараюсь не показывать, что у меня творится на душе.

— Тогда, значит, вы не имеете никакого отношения к Бергер; я имею в виду столь резкую смену места рассмотрения дела, так скажем?

Он медленно вращает сигару в пепельнице, пока пепел на кончике не становится острым, как карандаш; затягивается, тянет время. Да, тут без него не обошлось. Он имеет к приезду Бергер самое непосредственное отношение, я уверена.

— Она очень хороша, Кей, поверьте.

Хотя собеседник деликатен, ответ на свой вопрос я получила.

И приняла. Я отказываюсь докапываться. Спросила только, откуда он с ней знаком.

— Видите ли, мы вместе учились в Виргинском университете на юридическом факультете. А потом, когда я был генеральным прокурором, мне попалось одно дельце... Вы должны его помнить, ваша контора тоже им занималась. Женщина из высоких кругов застраховала жизнь мужа на огромную сумму, а через месяц убила его в отеле «Фэйрфакс». Попыталась все обставить как самоубийство.

Помню, как же не помнить. Потом она подала на нас в суд, обвинив, среди всего прочего, в вымогательстве и сговоре со страховой компанией. Будто бы мы подделали документацию, чтобы она не получила выплаты.

— Бергер пришлось подключиться, потому что, как выяснилось, первый муж той самой женщины умер в Нью-Йорке за несколько лет до этого при очень подозрительных обстоятельствах, — поясняет Митчелл. — Похоже, он был человеком престарелым и не отличался здоровьем. Он утонул в ванне через месяц после того, как жена оформила на него полис страхования жизни на огромную сумму. На теле покойного судмедэксперт обнаружил синяки, возможно, указывающие на борьбу, и приостановил рассмотрение дела на долгий срок в надежде, что следователи раскопают что-нибудь более убедительное. Ничего найдено не было. Прокурору просто не за что было зацепиться, чтобы возбудить дело. Тогда женщина подала в суд на нью-йоркского патологоанатома. За клевету, эмоциональный нажим и прочую чушь. Я несколько раз консультировался с тамошними специалистами, главным образом с Бобом Моргентхау, прокурором округа, но и с Хайме тоже. Обменивались наблюдениями. Сверяли записи.

— Думаю, уж не рассчитывают ли федералы, что Шандонне сорвется и выложит все о своем семейном картеле? Ладно, вы пошли на уговор, — размышляю я вслух. — А потом что?

— Определенный расчет, — серьезно отвечает Митчелл.

— Так вот в чем дело. — Теперь все понятно. — Ему пообещают, что смертной казни не будет.

— Моргентхау известен своей мягкостью в отношении смертных приговоров, — говорит он. — А вот я — нет. Воробей стреляный, всякое бывало.

Губернатор только что намекнул на цель идущих переговоров. Федералы обрабатывают Шандонне. В обмен тот отправляется в Нью-Йорк, где его на смертную казнь точно не осудят. В любом случае губернатор Митчелл остается чистеньким, и камень с плеч. Теперь это не наша проблема. И, в случае чего, он международного скандала не инициировал, на эвтаназию Шандонне не посылал.

— Какая жалость, — подвожу итог я. — Я, конечно, не большая сторонница смертной казни, Майк, поймите меня правильно. Просто печально, что снова в дело замешана политика. Я только что несколько часов подряд слушала вранье Шандонне. Он никогда и никого не подпустит к своей семье. Поверьте. Более того, если он попадет в психиатрическую клинику, то найдет способ как-нибудь выбраться на свободу как пить дать. И снова начнет убивать. Так что, с одной стороны, конечно, хорошо, что процесс поведет человек, знающий свое дело, а не наш Райтер. Трус он. А с другой — так не хочется упускать эту птаху.

Митчелл наклоняется вперед и кладет руки на колени, готовый подняться — а значит, наш разговор подошел к концу.

— Спасибо, что заскочили, Кей, — говорит он. Выдерживает мой взгляд. Это его способ дать понять, что дальнейшие расспросы неуместны.

Глава 19

Аарон провожает меня вниз по лестнице и с легкой улыбкой открывает переднюю дверь. Миную ворота, и охранник машет рукой на прощание. Проезжаю по Капитолийской площади, и меня охватывают покой, умиротворенность и чувство выполненного долга, когда в зеркале заднего обзора исчезает дом губернатора. Я что-то потеряла, перешагнула порог, за которым осталась прошлая жизнь, и прониклась некоторой подозрительностью к человеку, которым много лет восхищалась. Нет, Митчелл не замарал своих рук нечестным поступком, однако то, что он не был со мной до конца откровенен, точно. Он, непосредственно он виновен в том, что Шандонне вышел из-под нашей юрисдикции, и причина тому — политика, а не жажда справедливости. Даже не сомневаюсь. Майк Митчелл больше не прокурор. Он губернатор. Чему тут удивляться? К этому все и шло.

Как недружелюбно в центре, все такое чужое. Еду по Восьмой, чтобы выбраться на скоростную трассу. Рассматриваю лица проезжающих мимо: все они где-то витают, отстранены от момента. Люди держатся за руль, смотрят в зеркало, тянутся к чему-то на сиденье, теребят магнитолу, болтают по телефону или с пассажирами. Никто не замечает, что за ними наблюдает посторонний человек. Мне отлично все видно, даже легко разобрать, кто хорош собой, а кто — нет, у кого оспочки на лице, а у кого крепкие здоровые зубы. Мне вдруг приходит в голову, что между убийцей и жертвой имеется по меньшей мере одно очень важное различие: убийца всегда настороже. Он живет в текущем моменте и замечает все: обстановку, каждую деталь и мелочь, чтобы обезопаситься от досадного промаха или не упустить располагающих обстоятельств. Хищники наблюдают за незнакомыми людьми. Цепким взглядом выхватывают лицо из толпы и решают, пойти ли за ним до дома. Я все думаю, почему, по каким признакам выбрали именно тех двух парней, моих последних «клиентов». Хочется раскусить породу существа, с которым мы имеем дело. Интересно, зачем на самом деле губернатору понадобилось со мной встретиться и почему они с первой леди интересовались делом об убийстве в округе Джеймс-Сити. Что-то тут нечисто. Все далеко не так просто, как кажется на первый взгляд.

Набираю свой домашний номер и прослушиваю сообщения. Семь штук, из них три от Люси (она так и не сказала, почему звонит, но пыталась меня разыскать). Набираю ее сотовый. Племяшка берет трубку, и я чувствую явное напряжение в голосе. Похоже, она не одна.

— У тебя все в порядке? — спрашиваю ее.

Молчит в нерешительности.

— Тетя Кей, можно мы к тебе заскочим с Тиун?

— Макговерн сейчас в Ричмонде? — спрашиваю удивленно.

— Мы минут через пятнадцать можем подъехать к Анне, — говорит Люси.

Какой бешеный напор. Что-то не так, а что именно — не пойму. Очень важная правда ждет, когда я ее замечу.

Сзади сигналит машина; я не увидела, что сигнал светофора уже сменился зеленым. Сердце екнуло, меня так и тряхнуло от неожиданности. Ущербная луна укутана облаками, река Джеймс раскинулась черной долиной под мостом Гугенотов. Я еду в южную часть города, припарковываюсь у дома Анны возле «субурбана» Люси, и тут же открывается дверь. Похоже, Люси с Макговерн только что приехали. Они с хозяйкой стоят в холле под сверкающей хрустальной люстрой. Мы с Тиун встречаемся взглядами, и она улыбается, пытаясь меня подбодрить: мол, все образуется. Старая знакомая коротко подстриглась, хотя все такая же красавица, по-мальчишески стройная в своих черных ле-гинсах и длинной кожаной куртке. Мы обнимаемся, и я в который раз понимаю, что пусть человек она жесткий и занимает высокий пост, она не лишена мягкости и радушия. Хорошо все-таки с ней встретиться. Я очень рада.

— Входите, входите, — приглашает Анна. — Уже почти сочельник. Разве не замечательно! — Впрочем, выражение ее лица как нельзя меньше соответствует столь радостному восклицанию: под глазами синяки от беспокойства и усталости. Заметив, с каким напряжением я ее рассматриваю, хозяйка дома пытается улыбнуться. Вчетвером мы направляемся в кухню, как по команде. Анна расспрашивает, что будем пить и есть. Никто не проголодался? Люси с Макговерн собирались переночевать? На сочельник жить в гостинице — преступление. И в том же духе. Она дрожащими руками вынимает из шкафчика бутылки, выставляя их в ряд: виски, ликеры. Все вокруг изобилует знаками. Настолько, что я уже не различаю, кто что говорит. И тут с быстротой молнии в мозгу проносится понимание! Ах вот оно что! Догадка внедряется в ум толчками, потоком, как скотч, который наливает мне Анна.

Я сказала Бергер, что не держу на душе ничего потаенного. Я имела в виду, что все держу при себе: не рассказываю направо и налево такого, что могло бы хоть как-то быть использовано против меня. Только вот одно беспокоит: я в последнее время много беседовала с Анной. Мы часами исследовали потаенные уголки моей души. Я поверяла ей такие события из своей жизни, о которых, может, и сама не догадывалась. За сеансы денег с меня она не брала, а значит, врачебная тайна на меня не распространяется. Возможно, Рокки Каджиано сподобится вызвать Анну в суд. Теперь, когда я на нее смотрю, все больше понимаю: именно это и произошло. Принимаю из ее рук стопку со скотчем, и наши взгляды встречаются.

— Что-то стряслось, — догадываюсь я.

Она отводит глаза, а я мысленно проигрываю вероятный сценарий событий. Бергер признает повестку недействительной. Глупость какая-то, это же нелепо. Каджиано пытается меня запугать, хочет кровь пососать. Только ничего у него не выйдет. К черту. Прикидываю расклад, принимаю решение — да, вот так запросто, я же настоящая профи в отрицании очевидного (уж если что угрожает напрямую моему внутреннему равновесию, благосостоянию, чувствам, то я сразу голову в песок прячу).

— Выкладывай, Анна, — начинаю я.

В кухне повисает тишина. Люси с Макговерн умолкли. Ко мне подходит Люси, обнимает за плечи.

— Мы тебя в беде не оставим, — говорит.

— А то. — Макговерн поднимает вверх большие пальцы: «Не вешай нос».

Еще больше разбудив во мне дурные предчувствия попытками успокоить, подруги удалились в гостиную. Тут Анна поднимает взгляд, и впервые в жизни я вижу: в глазах нашей стоической австрийки блеснули слезы.

— Я совершила очень нехороший поступок, Кей.

Прочищает горло и негнущимися пальцами бросает в бокал лед из морозилки. Скользкий кубик падает на пол и исчезает за ведром для мусора.

— Этот зам шерифа... Сегодня утром, когда домофон у ворот прозвонил, я поверить не могла. А он стоит у ворот с повесткой. Надо же, повестку прямо домой доставили. Думаю: «Плохо дело». Обычно, когда меня вызывают, приносят в офис. Ничего удивительного, меня время от времени вызывают, когда нужны показания эксперта на суде, сама знаешь. В голове не укладывается, что он мог со мной так поступить. А я ему еще доверяла.

Сомнение. Как не хочется верить. Нервы уже не выдерживают, к глазам подступили слезы.

— Кто это был? — спрашиваю я. — Рокки?

— Что-что? — Она явно удивлена.

— О Господи, — бормочу я. — Боже ты мой. — Облокачиваюсь на рабочий стол. Это не из-за Шандонне. Не может быть. Если Каджиано не вызывал в суд Анну, тогда остается лишь один вариант. И это не Бергер. У обвинения к Анне вопросов быть не может. Вспомнился тот странный звонок из банка, сообщение из телефонно-телеграфной службы, как вел себя Райтер и как он на меня посмотрел, когда в прошлую субботу увидел в пикапе у Марино. Я мысленно прокрутила встречу с губернатором, когда ему вдруг так срочно понадобилось со мной встретиться, как он был уклончив; вспомнились кислый вид Марино и его упорное нежелание откровенничать. Все вдруг образовало единую картину, в которую было невероятно поверить. У меня неприятности. Боже правый, куда же я вляпалась!

Анна тараторит, запинается, путаясь в словах, словно вопреки своей воле сейчас перейдет на язык, который выучила в жизни первым. В ее душе происходит борьба. Весь ее вид подтверждает то, что я вынуждена заподозрить: моя подруга получила повестку в Верховный суд. Специальное жюри присяжных Ричмонда будет решать, достаточно ли у следствия улик, чтобы обвинить меня в убийстве Дианы Брэй. Анна говорит, будто ею воспользовались. Ее подставили.

— Кого ты подозреваешь? Райтера? Буфорд причастен? — спрашиваю я.

Та утвердительно кивает.

— Никогда этого не прощу. Уж будь покоен, Райтер, — клянется она.

Мы переходим в гостиную, где на элегантной подставке из тисового дерева стоит беспроводной телефон. Я беру трубку.

— Анна, ты понимаешь, что ничего не обязана мне рассказывать? — Пробую дозвониться Марино. Усилием воли мне удается добиться удивительного спокойствия. — Да, Буфорду это точно не понравится. Может, тебе не стоило со мной разговаривать.

— Как только мне вручили повестку, он сам позвонил, собственной персоной, и объяснил, что от меня требуется. Я тут же позвонила Люси. — Анна по-прежнему говорит на ломаном английском, уставившись на Макговерн бессмысленным взглядом. Такое чувство, словно до нее не доходит, кто это такая и что делает в этом доме.

— А в котором часу заявился этот типчик с повесткой? — спрашиваю хозяйку. У Марино сразу включается голосовая почта. — Черт побери, — бормочу я. Он перевел телефон на автоматический прием. Оставляю сообщение, чтобы он перезвонил. Срочно.

— Часов в десять утра, — отвечает на мой вопрос австрийка.

— Интересно, — отвечаю я. — Примерно в это же время Шандонне перевозили отсюда в Нью-Йорк. Потом все дружно повалили на заупокойную службу Брэй, и тогда же я познакомилась с Бергер.

— Ну и как, по-вашему, все это связано? — Макговерн слушает мои размышления, сосредоточив на мне цепкий взгляд проницательных, опытных глаз. Раньше она была одной из самых одаренных дипломированных следователей по пожарам, пока ее не повысили в должности и не перевели в службу надзора те самые люди, из-за которых она в конечном итоге была вынуждена бросить работу.

— Точно не скажу, — отвечаю я. — Бергер хотела посмотреть, кто заявится почтить память покойной. Подозреваю, ее интересовало, приду ли я, а значит, вполне возможно, что она знала о расследовании и решила проверить меня сама.

Тут затрезвонил телефон Анны.

— Дом Анны Зеннер, — отвечаю я.

— Ну, что стряслось? — Марино пытается перекричать включенный телевизор.

— Я как раз это и хочу выяснить.

Он сразу смекнул, что вопросы задавать теперь не время — надо прыгать в машину и газовать сюда. Настал момент истины.

Мы ждем его перед камином в гостиной у Анны; рядом стоит елка в белых огнях, закутанная в гирлянды и украшенная стеклянными зверушками и деревянными фруктами. Внизу лежат подарки. Я тихо перебираю в уме каждое слово, когда-либо сказанное в разговорах с Анной. Пытаюсь вспомнить то, что она непременно передаст, когда Райтер будет задавать ей вопросы у скамьи присяжных. Сердце сжимают ледяные пальцы страха, и все же слова мои звучат вполне разумно. Внешне я спокойна, пока Анна распространяется в подробностях, как ее подставили. Все началось с того, что во вторник четырнадцатого декабря с ней связался Райтер. Минут пятнадцать она объясняет, что тот позвонил ей на правах друга. Обо мне ходили разговоры. Он кое-что услышал и счел своим долгом навести справки, раз уж, как известно, мы с Анной близкие подруги.

— Что-то не вяжется, — говорит Люси. — Тогда Диана Брэй еще была жива. Зачем Райтеру понадобилось разговаривать с Анной столь заблаговременно?

— Я тоже не просекаю, — соглашается Макговерн. — Чем-то тут нехорошим попахивает.

Они с Люси сидят на полу перед камином; я, по своему обыкновению, устроилась в кресле-качалке, а Анна неподвижно застыла на оттоманке.

— А когда Райтер звонил, четырнадцатого, что именно он сказал? — спрашиваю Анну. — Конкретно, как начал разговор?

Мы встречаемся взглядами.

— Он сразу, с ходу заявил, что серьезно обеспокоен состоянием твоего рассудка.

Киваю. Нет, я не оскорблена. После того как убили Бентона, я действительно в некотором отношении съехала с колеи, хотя душевнобольной никогда не была. Уж в собственном здравомыслии я не сомневаюсь. Единственное, в чем меня можно обвинить, — в попытке убежать, скрыться от боли.

— Да уж, смерть своей половины я перенесла не с гордо поднятой головой, — признаю я.

— Нет-нет. Буфорд совсем не это имел в виду, — говорит Анна. — Его вовсе не интересовало, как ты справляешься с горем, Кей. Тут другое. Он хотел знать, как развиваются ваши отношения с Дианой Брэй.

— Какие еще отношения? — Тут же приходит в голову, что, наверное, сама Брэй позвонила Райтеру — поставить очередной капкан. — Мы с ней едва были знакомы.

Анна устремила на меня усталый взгляд. На ее лице плясали блики пламени, и я в который раз за сегодня удивилась, насколько подруга постарела в одночасье — словно не день прожила, а десять лет.

— Ты сама рассказывала, что вы с ней регулярно ссорились и что у вас был ряд стычек, — отвечает она.

— Да, но начинала неизменно Брэй, — спешу оправдаться. — А лично мы знакомы не были. Даже не общались как следует.

— По мне, если ты с кем-то воюешь, это уже личное. К тебе, Кей, она явно прониклась особыми чувствами. Слухи распускала, лгала про тебя. Даже завела в Интернете поддельную медицинскую страницу, якобы от твоего имени, в которой выставляла тебя дурой. У тебя из-за этого начались проблемы с министром здравоохранения и даже с губернатором.

— Ну уж с губернатором я только что разговаривала. Ничего особенного: никаких дурных знамений. — Сказала и тут же подумала, что все-таки это любопытно. Если Митчелл знал, что я под следствием и мной интересуется специальная комиссия (а от него это наверняка не укрылось), тогда почему бы ему попросту не дать мне отставку и с легким сердцем не умыть руки? Нет ведь, нужна я ему для чего-то со своими проблемами.

— А поскольку Марино — твой закадычный дружок, то и его карьера поставлена под угрозу, — продолжает Анна.

Сразу прошибает мысль: уж что-что, а такой отзыв Марино не понравится. Закадычный дружок!.. И тут как по команде раздается сигнал внутренней связи: Пит, собственной персоной, у ворот.

— Иными словами, Брэй пыталась тихим сапом подорвать твою карьеру. — Анна поднимается с оттоманки. — Я права? Не так ли ты сама говорила? — Хозяйка с внезапным приливом сил нажимает кнопку на стенном пульте. Она обозлена, от депрессии и следа не осталось. — Да? Кто там?

— Я, крошка. — Грубый голос Марино на пару с хриплым ворчанием его крупного автомобиля наполняют гостиную.

— Брр. Если он еще раз назовет меня «крошка», я его прикончу. — Анна вскидывает руки.

Проходит к двери, и вскоре в гостиную заваливается Марино. Он, видно, настолько спешил, что не потрудился надеть пальто — так и примчался в сером трико и в кроссовках. Онемел от изумления при виде Макговерн, когда та подняла на него взгляд (она сидела на полу у камина в позе индийского йога).

— Ух ты, черт меня подери, — говорит новоприбывший. — Ну ты даешь, старина, кого затащила.

— Я тоже рада тебя видеть, Марино, — отвечает Макговерн.

— Может, кто-нибудь удосужится мне объяснить, какого дьявола здесь происходит? — Он подтаскивает кресло-качалку поближе к огню и, усевшись, обводит нас взглядом, одну за другой, пытаясь прочесть на лицах, что произошло. Делает вид, что, как последний тупица, совсем не в курсе происходящего. Хотя уж он-то точно знает, я уверена. Ну, теперь ясно как божий день, почему Марино в последнее время так странно себя вел.

Постепенно мы подбираемся к сути. Анна рассказывает, что предшествовало приезду в Ричмонд Хайме Бергер. Нью-йоркская знаменитость по-прежнему доминирует в разговоре, будто сама сидит среди нас. А я ей не доверяю. Хотя не могу не признать, что, возможно, моя жизнь находится в ее руках. Сама пытаюсь припомнить, где же я была в тот памятный день, четырнадцатого декабря. Мысленно отматываю назад, от двадцать третьего, то есть сегодня, и оказываюсь в прошлом вторнике. Я была в Лионе, во Франции, в штаб-квартире Интерпола, где впервые повстречалась с Джеем Талли. Вспоминаю ту первую встречу, воссоздавая в воображении, как мы сидим и беседуем в служебном кафетерии. Только мы двое — Марино его сразу невзлюбил и предпочел удалиться. Во время ленча я рассказала Джею о Диане Брэй и нашей взаимной неприязни, что она всеми силами пытается досадить Марино, никак не оставит его в покое и даже загнала в обычные постовые. Как Джей ее назвал тогда? Ходячая радиация в обтягивающих штанишках. Как видно, ей не удалось избежать стычек и с ним, одно время приписанным к штабу АТФ. Похоже, он все про нее знал. Неужели это простое совпадение, что в тот самый день, когда я открылась Джею насчет Брэй, Райтер звонил Анне и наводил справки о наших отношениях, намекая на мое душевное нездоровье?

— Я не собиралась всего этого рассказывать, — продолжает Анна. — Не хотела зря портить настроение. Теперь, учитывая, что меня однозначно будут против тебя использовать...

— Не понял, о чем вы тут базарите? — перебивает Марино.

— Поначалу я собиралась помочь тебе, направить разговор в нужное русло, чтобы отвести неоправданные обвинения — мол, у тебя не все в порядке с психикой, — говорит Анна. — Сама я не верила. А если я хоть сколько и сомневалась, совсем чуточку, то лишь потому, что мы так давно не виделись. К тому же мне все равно хотелось с тобой побеседовать — меня ведь по-дружески беспокоит твоя судьба. И Буфорд заверил, что он вообще не будет касаться того, что я выясню. Предполагалось, что все эти разговоры останутся между нами. А уж о том, что тебя обвиняют, я вообще ни сном ни духом...

— Райтер? — оскалился Марино. — Он тебя вроде как доносчицей сделал?

Анна качает головой.

— Консультантом.

Она упорно держится за это слово.

— Невелика разница. Какая крыса! — Марино так и кипит от злости.

— Его интересовала душевная устойчивость Кей. Интерес вполне оправданный, если учесть, что она фигурирует на суде главной свидетельницей. Я искренне была уверена, что ты будешь давать показания. Мне и в голову ни приходило, что ты — подозреваемая! Дикость какая-то.

— Подозреваемая, черт побери... Держи карман шире! — хмурится Марино. Он даже не пытается ничего скрывать, маски сорваны: он прекрасно осведомлен о происходящем.

— Марино, я знаю, ты не обязан был мне ничего рассказывать; говорить, что я под следствием, и про специальную комиссию, — ровным тоном начинаю я. — Мне просто любопытно, давно ты сам-то узнал? Скажем, когда выпроваживал меня в субботу из моего собственного дома, ты уже был в курсе? Потому-то и глаз не спускал с меня, сидел зыркал как ястреб. Как бы чего не вынесла подозрительного, а то вдруг от улик избавиться решу или еще что учудить вздумаю. И машину мне не разрешили оставить. Хотели убедиться, что там улик нет, на всякий случай. А то вдруг там кровь Дианы Брэй присохла? Ткани, волосы? Какое угодно доказательство моего присутствия в ее доме в ночь убийства. — Я хладнокровно его обличаю.

— Хрень господня! Да знаю я, что ты тут ни при чем, — взрывается Марино. — А то, что у Райтера совсем крыша поехала, так я ему это уже сказал. Каждый день готов говорить. А ты тоже хороша. Что ты ему сделала, что он так взъелся? А? Скажешь или нет?

— Знаешь, — уставилась я на него, — не собираюсь тут вновь выслушивать, будто я же во всем и виновата. Ни черта я Райтеру не сделала. Понятия не имею, кто его клюнул в задницу, чтобы выделывать здесь такие кульбиты. Разве что Джей воду мутит.

— Ага, с ним ты тоже не виновата. Сама небось в койку легла?

— Он вовсе не потому мне гадит, что я с ним переспала, — выпаливаю я. — Скорее потому, что больше не стала.

Макговерн хмурится, облокотившись на камин.

— А-а, старина Джей. Чистюля, смотреть тошно. Он мне сразу не понравился, наш красавчик.

— Я сказала Буфорду, что ты психически здорова. — Анна упрямо стиснула зубы и яростно глядит на меня. — Он хотел знать мое мнение, достаточно ли ты вменяема, чтобы выступить в роли помощницы. Значит, соврал. Выставил все так, будто речь идет о суде Шандонне. Кто бы мог подумать. В голове не укладывается: чтобы Буфорд взял да спровоцировал меня на откровенность вот так вот, запросто! Змеюка подколодная... — Она опускает руку на грудь, будто сердце расшалилось, и прикрывает ненадолго глаза.

— Тебе нехорошо? — Я хотела вскочить с места.

Анна отрицательно качает головой.

— Мне теперь никогда хорошо не будет. Знать бы, что такое случится, я бы вовсе не стала с тобой разговаривать.

— Вы записывали сеанс на пленку, делали заметки? — интересуется Макговерн.

— Конечно, нет.

— Уже лучше.

— Но если меня попросят... — начинает Анна.

— Пожалуйста, не переживай, — говорю я. — Сделанного не воротишь. Теперь я просто хочу рассказать Марино другие новости. Раз уж у нас тяжелые разговоры пошли, пусть до конца выслушает. Твой сын Рокки...

Интересно посмотреть, может, Марино и тут в курсе.

Он словно в камень обратился.

— Ну?

— Он будет представлять Шандонне в суде, — отвечаю я.

Лицо Марино залил жаркий, пунцовый румянец. На какой-то миг все смолкли. Да, видно, он не знал. И тут капитан заговорил глухим, жестким голосом:

— Этого стоило ожидать. Не исключено, что каша вокруг тебя заварилась не без его участия. Знаешь, забавно, я ведь начал подумывать: а не приложил ли он руку к визиту Шандонне.

— Откуда вдруг такие подозрения? — удивленно спрашивает Макговерн.

— Он всегда якшался с плохишами. Вполне возможно, что и с папочкой Шандонне из Парижа знаком, а уж подгадить мне он не преминет.

— Не кажется ли тебе, что нам пора узнать о Рокки побольше? — говорю я.

— А в этом доме бурбон имеется? — спрашивает Анну единственный среди нас мужчина.

Она встает и выходит из комнаты.

— Тетя Кей, тебе нельзя здесь больше оставаться, — тихо, но настоятельно говорит Люси.

— Вам нельзя больше общаться с Анной, — добавляет Макговерн.

Что тут ответишь? Разумеется, они правы. Теперь в довершение ко всему прочему я осталась без подруги.

— Ты ей что-нибудь рассказала? — обращается ко мне Марино обличительным тоном.

— Ага, что мир станет чище без таких, как Диана Брэй, — отвечаю я. — Иными словами, я практически призналась, что рада ее смерти.

— Как и все, кто ее знал, — парирует капитан. — И я с радостью засвидетельствую это перед целой сворой присяжных.

— Да, не слишком удачное заявление. Однако оно еще не доказывает, что ты ее убила, — говорит Макговерн.

— В самую точку, куда уж неудачнее, — бормочет про себя Марино. — Эх, надеюсь, Анна не додумалась сказать Райтеру, будто ты рада, что Брэй укокошили.

— Идиотизм какой-то...

— Ну-у, — цедит капитан, — и да и нет, док.

— Не надо так со мной разговаривать, Марино, — отвечаю ему. — Хоть себя-то не компрометируй.

— Опять двадцать пять! — сердится он. — Конечно, не убивала ты эту чертовку. Просто сама подумай, как со стороны все смотрится. Она строила тебе козни, пыталась добиться твоего увольнения. А надо сказать, после смерти Бентона ты вообще нос задрала. По крайней мере так люди говорят, верно? На парковке вы поссорились. Кое-кто считает, что ты завидовала этой новой леди-полисменше. Она выставляла тебя в неприглядном свете, жаловалась на тебя. Поэтому наша умница судмедэксперт ее убила и все выставила так, будто это дело рук маньяка, который замочил Ким Льонг. Уж тебе-то все карты в руки, согласна? Кто еще способен совершить идеальное убийство? У тебя и доступ есть — все улики сразу тебе везут. Ты могла забить ее до смерти, а потом усыпать шерстью этой образины и даже мазки поменять, чтобы ДНК совпала. И то, что ты забрала из парижского морга улики и сюда привезла, тоже не в твою пользу. И пробы воды. А Райтер решил, что у тебя крышу повело, как ни прискорбно. И еще надо добавить, он тебя всегда на дух не переносил, с самого начала. Наш кастратик вообще сильных женщин не любит. Кстати говоря, Анна в ту же категорию попадает. И чертову Бергер он пригласил, чтобы на тебе отыграться.

Все молчат.

— Я вот думаю, уж не ждать ли и мне повестки, — говорит Люси.

Глава 20

— Уж в чем я с Райтером согласен, так это в том, что ты тоже у нас сумасшедшая, — сообщает Марино моей племяннице.

— Так есть вероятность, что Рокки повязан с семейством Шандонне? — интересуется Макговерн. — Или был в прошлом? Вы всерьез сказали, что это вам уже в голову приходило?

— Хм, — крякнул Марино. — Рокки большую часть своей никчемной жизни водится с бандитами. Где он коротает дни, я не в курсе, конечно; на Библии не поклянусь. Просто знаю, какая он мразь. Ублюдок. Видно, не мой сын.

— Нет уж, ты его породил, — говорю я.

— Да не в меня пошел отпрыск. В нашей семье была поганая ветвь, вот он как раз в них, — настаивает Пит. — Марино еще в Нью-Джерси разделялись на плохих и хороших. Один дядька у меня с поганью якшался, а второй копом служил. Родные братья, а разные как день и ночь. Когда мне исполнилось четырнадцать, дядюшка Луи, чтобы ему провалиться, пришил братца-то. Так и не стало у меня дядьки-полицейского... Его тоже Питом звали. Меня и нарекли-то в честь дяди. Пристрелили беднягу у собственного порога. Называется, сходил газету забрать. Доказать, что это дело рук дядюшки Луи, не смогли, да все и так знали. И я до сих пор в этом убежден.

— А где сейчас твой дядя Луи пребывает? — спрашивает Люси, как раз когда входит Анна с выпивкой для Марино.

— Да вроде загнулся он пару лет назад. Мы не поддерживали отношений. Я не хотел иметь с ним ничего общего. — Принимает бокал из рук хозяйки. — Зато Рокки вылитый дядюшка получился. Сорванец даже внешне на него походил, с самого первого дня был вралем. С чего, по-вашему, он взял фамилию Каджиано? Это девичья фамилия моей матери: нет лучшего способа мне досадить, чем изгадить доброе имя мамы. Да что уж, горбатого могила исправит. Просто, бывает, люди рождаются плохими. И не спрашивайте почему. Что мы с Дорис для парня ни делали — все не впрок. Отправили в военное училище — так он во вкус вошел, стал такое там с другими ребятами выделывать... Понравилось ему над людьми издеваться. Он-то сам крупным вырос, как я, никто к нему не цеплялся.

— Так чем руководствуется Рокки, берясь за это дело? — Я знаю, что сказала Бергер. Просто мне хочется услышать версию самого Марино. — Желанием напакостить папаше?

— Он балдеет от внимания, а тут скоро такой балаган начнется! — Марино не хочется признавать очевидное: Рокки мечтает унизить отца, хоть в чем-нибудь его переплюнуть.

— Он вас ненавидит? — спрашивает Макговерн.

Марино снова фыркает, и тут начинает вибрировать его пейджер.

— Так что с ним дальше-то было? — интересуюсь я. — Вы отправили его в военное училище, а потом?

— Вышвырнули гаденыша из дома. Я заявил, что, если он не хочет жить по моим правилам, пусть выметается. Это было на первом году его учебы в училище. И знаешь, что сопляк сделал? — Марино смотрит на дисплей пейджера и поднимается с места. — Подался в Джерси, стал жить с этим мафиози, дядюшкой Луи. А потом у него хватило наглости вернуться сюда учиться. Поступил на юрфак университета.

— Так он присягал в Виргинии? — спрашиваю я.

— Присягал здесь, практикует повсюду. Я семнадцать лет сына не видел. Анна, можно позвонить? По сотовому с этим тугодумом общаться... — В дверях гостиной бросает взгляд на меня. — Стэнфилдом.

— Так насчет удостоверения личности что-нибудь выяснили? — спрашиваю я.

— Надеюсь, он как раз нам сообщит, — отвечает Марино. — Час от часу не легче.

Пока Марино разговаривал, хозяйка исчезла из гостиной. Я предположила поначалу, что Анна отлучилась в уборную. Возвращаться она не торопилась; могу только представить, каково ей сейчас. В некотором отношении о ней, пожалуй, я беспокоюсь даже больше, чем о себе. Теперь, когда я наслышана о печальных подробностях ее жизни, ясно, насколько Анна уязвимый, тонкий человек и насколько жестоко изуродован ее эмоциональный ландшафт.

— Так нечестно, — начинаю терять самообладание. — Это несправедливо по отношению ко всем. — Все, что накопилось за последние дни, готово выплеснуться, обрушиться лавиной. — Кто-нибудь, объясните же наконец, как такое произошло? Я что, в чем-то провинилась в прошлой жизни? Неужели я заслужила подобное обращение?

Люси с Макговерн молча слушают, как я возмущаюсь. У них наверняка имеются собственные мысли и планы, но пока делиться ими они не намерены.

— Ну же, не молчите. Давайте высказывайтесь. — Главным образом я рассчитываю на племяшку. — Вся жизнь насмарку. Я все провалила, за что ни бралась. Простите меня. — К глазам подступили слезы, вот-вот расплачусь. — Покурить бы сейчас. Ни у кого сигаретки не найдется?

Курево всегда есть у Марино, но он на кухне, висит на телефоне, а я ни за какие коврижки не потащусь туда, перебивать его разговор своей сигареткой, будто используя ее как предлог.

— Знаете, что больнее всего? Когда тебя обвиняют в том, чему ты самый непримиримый враг. Я не злоупотребляю служебным положением, черт побери. И никогда не смогла бы хладнокровно расправиться с живым существом, — продолжаю я. — Мне ненавистна сама смерть. То, с чем я сталкиваюсь каждый божий день. И теперь все будут думать, что я способна на убийство? Начали профессиональное расследование, будто я могла поднять руку на человека? — Вопрос повисает в комнате. Люси с Макговерн молчат.

С кухни доносится зычный голос Марино, такой же мощный и пробивной, как и он сам. Наш капитан из тех людей, кто действует силой, а не убеждением, кто скорее упрется лбом, чем пойдет на попятную.

— Это точно его любовница? — гремит смачный голос. По всей видимости, беседует с детективом Стэнфилдом. — Либо просто друзья? Почем тебе знать? Так, так. Угу. Что я должен был получить? Нет же, Стэнфилд, ничего мне не присылали. Совсем не вяжется, полная галиматья. — Марино беспокойно курсирует по кухне, крепко прижав к уху трубку. Такое впечатление, что он готов собеседнику голову открутить. — Знаешь, что я обычно отвечаю таким, как ты, Стэнфилд? — рявкает капитан. — Не лезь под руку, зашибу. И плевать я хотел на твоего шурина, понял? Я ему язык знаешь куда засуну? Вот то-то же. — По всей видимости, детектив пытается вклинить в горячую тираду Марино хоть пару словечек — безрезультатно.

— Ну и угораздило, — вполголоса замечает Макговерн. — Он что, расследует гибель тех двоих, которых запытали до смерти? Ну, тот, с кем Марино разговаривает?

Я смотрю на нее и силюсь понять, в чем здесь подоплека.

— Откуда такая осведомленность? — Пытаюсь найти ответ и не нахожу: что-то я, видимо, упустила. Макговерн до недавнего времени была в Нью-Йорке. Я еще даже не произвела вскрытие второго Джона Доу. Откуда вдруг такое всезнание? Вспомнилась встреча с Хайме Бергер. Потом губернатор Митчелл, член палаты представителей Динвидди, Анна... Вокруг все захлестнуло омерзительно разящей волной страха, надо мной словно пронеслось смердящее дыхание Шандонне. Нервная система непроизвольно среагировала: меня начало трясти как после целого чайника крепкого кофе, будто я выпила за раз с полдюжины приторных кубинских эспрессо, которые называют «коладас». Никогда в жизни мне не было так страшно. Теперь уже мерещится такое, что никогда бы и в голову не пришло при обычных обстоятельствах: словно бы в словах Шандонне есть здравый смысл, когда он обвиняет власти во всеобщем заговоре. Ясно, это паранойя. Надо рассуждать здраво. В конце концов, надо мной висит подозрение в убийстве коррумпированной женщины-полицейского, которая, вполне возможно, имела связи в мафиозных кругах.

Тут вдруг понимаю, что ко мне обращается Люси. Она оставила свое местечко у очага и придвинула стул, склонилась и взяла меня за здоровую руку.

— Тетя Кей? — говорит моя племяшка. — Вам нехорошо?

Пытаюсь сосредоточить на ней внимание. Марино по телефону обещает Стэнфилду встретиться утром — звучит как угроза.

— Мы с ним встретились «У Филла», выпили по кружечке пива. — Она бросает взгляд на кухню, и я вспоминаю, что не далее как этим утром Марино действительно упомянул, что они с Люси неплохо поладили, поскольку она принесла ему добрые вести.

— Мы в курсе про парня из мотеля. — Она дает объяснения от имени Макговерн, которая тихо, не шелохнувшись, сидит у камина и смотрит на меня, пытаясь уловить, какую реакцию вызовут дальнейшие известия. — Тиун в Виргинии с субботы, — продолжает Люси. — Помнишь, я звонила тебе из «Джефферсона»? Она была у меня. Я срочно ее вызвала.

— А-а... — Вот и все, на что я оказалась способна. — Ну, тогда хорошо. Мне было грустно думать, что ты в отеле одна. — На глаза накатились слезы; я отвела взгляд, чтобы подруги не подсмотрели. Ведь я же сильная. Это я обычно вытаскиваю племяшку из переделок, в которые она попадает по собственной глупости. Я всегда была для нее проводником, указывала верное направление, освещала путь. Мы вместе прошли нелегкое время студенчества. Я покупала ей книги, подарила первый компьютер, оплачивала любые курсы, которые девочке хотелось посещать, в какой бы части страны они ни находились. Однажды летом взяла ее с собой в Лондон. Я мужественно вставала на защиту племяшки, когда кто-нибудь пытался вмешаться в ее жизнь, включая мать. А та вознаграждала мои старания оскорблениями...

— Я хотела, чтобы ты мной гордилась, — говорю я племяннице, отирая слезы ладонью. — Как меня теперь уважать?

Люси поднимается и смотрит на меня сверху вниз.

— Ох, какой бред, — с чувством заявляет она, и Марино снова появляется в гостиной с очередным бокалом бурбона. — Уважение тут ни при чем. Господи, да тут все тебя уважают по-прежнему, тетя Кей! Просто тебе требуется помощь. Хотя раз в жизни прими помощь от других. В одиночку с такой заварухой даже тебе не разобраться; давай забудем на время о самолюбии, пусть за тебя поработают. Я не десятилетняя девочка. Мне уже двадцать восемь, не забыла? И я далеко не наивна. Работала с ФБР, я агент АТФ, у меня денег куры не клюют. Могу работать на любую организацию, какую только захочу. — Она явно разбередила свежую рану: все-таки переживает девчонка, что ее отправили в административный отпуск, а как иначе? — Теперь я работаю на себя и поступаю, как сочту нужным, — продолжает Люси.

— Я сегодня попросила отставку, — говорю ей.

Присутствующие ошеломлены и молчат.

— Как-как? — переспрашивает Марино, который потягивал выпивку, стоя у камина. — Что ты попросила?

— Я сообщила об отставке губернатору. — На меня вдруг накатывает необъяснимое спокойствие. Как же хорошо, что я не стала попросту созерцать, как другие ломают мою судьбу, а сама предприняла что-то действенное. Пусть на меня покусился Шандонне; единственный способ выйти из этого состояния — закончить начатое им: положить конец прежней жизни и начать с чистого листа. Дикая, поразительная мысль. Поверяю присутствующим подробности своего разговора с Майком Митчеллом.

— Притормози-ка. — Марино усаживается у камина. Близится полночь, Анны не слышно — я даже на время забыла о том, что она где-то в доме. Наверное, спать пошла.

— Надо понимать, с тебя снимут дела? — спрашивает капитан.

— Ну уж нет, — отвечаю я. — Буду временно исполнять обязанности, пока губернатор считает это целесообразным. — Присутствующие не спрашивают, чем я буду заниматься всю оставшуюся жизнь. Какой смысл беспокоиться о туманном будущем, когда неизвестно, что у нас в настоящем. И я им благодарна. Наверное, по мне видно, что не стоит сейчас задавать вопросы. Обычно люди чувствуют, когда лучше промолчать. А если кто и не просекает, я всегда сумею увести разговор в сторону, отвлечь их, да так, что они даже не поймут, что я хитрю, намеренно не желая касаться определенных тем. Я еще смолоду отточила это искусство — не хотелось распространяться перед излишне любознательными одноклассниками: сильно ли папа страдает, поправится ли когда-нибудь, каково это — жить под одной крышей с умирающим отцом. Последние три года его жизни все, включая и самого больного, упорно делали вид, будто ничего не происходит. В особенности он. Папа сильно походил на Марино: оба — настоящие мужики, итальянские мачо, которым и невдомек, что когда-нибудь они расстанутся с бренными оболочками, пусть даже больными и потерявшими форму. Я все вспоминаю отца, а Люси с Макговерн и Марино тем временем обсуждают планы на ближайшее будущее и что необходимо предпринять в настоящем, дабы облегчить мое положение.

Только я ничего не слышала. Для меня их голоса были посторонним шумом, как карканье ворон; я вспоминала сочные луга Майами, где проходило мое детство, засохшие шкурки клопов и лаймовое дерево на заднем дворике. Папа учил меня колоть кокосы на подъездной дорожке, орудуя молотком и отверткой, и я часами готова была копаться, выуживая сочную сладкую мякоть из крепкой, укутанной волосами скорлупы. А как он веселился, глядя на мои неутомимые старания! Затем белая мякоть отправлялась в широкий приземистый холодильник, и потом уже никто, и я в том числе, к ней даже не прикасался. Частенько летом, когда на улице невыносимо парило, папа притаскивал из соседнего магазинчика пару больших глыб льда, чем приводил нас с Дороти в восторг. У нас был надувной бассейник, который мы с сестрицей заполняли из шланга, а потом усаживались на лед и пеклись на солнышке, отмораживая филейные части. Мы то и дело выскакивали из воды, чтобы немного оттаять, и тут же снова взгромождались на холодные скользкие троны, восседая там как королевы, а папа глядел из окна гостиной и смеялся над нами, тыча пальцем в стекло и врубив на полную мощность магнитофон.

Хороший у меня был отец. Когда он еще чувствовал себя более-менее, то вечно шутил и источал добродушие. Он был довольно привлекательным мужчиной среднего роста, светловолосым и широкоплечим, пока его не начал изъедать рак. Кей Марсель Скарпетта-третий; он настаивал, чтобы первенца назвали в его честь (имя это восходило к далеким веронским предкам и передавалось из поколения в поколение от отца к сыну). И не важно, что первой родилась я, девочка. Кей — имя, не приписанное к определенному полу. Правда, мама всегда называла меня Кэтти. Отчасти потому, по ее собственным словам, чтобы избежать путаницы между отцом и дочерью. Позже, когда вопрос отпал, поскольку я стала единственной Кей в нашем роду, она по-прежнему называла меня Кэтти, отказываясь принять смерть отца и забыть о своем горе. Она до сих пор не переболела тем, что его не стало. Все никак не хочет отпустить. Папа умер тридцать лет назад, когда мне исполнилось двенадцать, но мать ни с кем больше не встречалась. Она по-прежнему носит обручальное кольцо и зовет меня Кэтти.

* * *

Люси и Макговерн полуночничали: обсуждали планы. Они уже махнули на меня рукой и не пытались вовлечь в свои разговоры. Похоже, даже перестали замечать, что я давно ускользнула в страну воспоминаний, молча смотрю на огонь и рассеянно тереблю обездвиженную левую руку, пытаясь просунуть пальцы под гипс, дабы почесать изголодавшуюся по солнцу и воздуху кожу.

Наконец Марино разевает рот в широком медвежьем зевке и неимоверным усилием поднимается на ноги. Он чуть покачивается от принятого внутрь бурбона, источает затхлый сигаретный запах и созерцает меня нежным взглядом, который я, пожалуй, отнесла бы на счет несчастной любви, если бы готова была принять его истинные чувства.

— Пойдем, док, — обращается он ко мне. — Проводишь меня до машины.

Так он пытается воззвать к перемирию. Марино вовсе не бесчувственный грубиян. Ему и самому не в радость, как он со мной обращался в последнее время, с тех пор как меня чуть не убили.

Ночь выдалась прохладная и безветренная, за рваными облаками тускло сияли звезды. В окнах дома Анны светились сотни рождественских свечей, лишний раз напоминая, что завтра сочельник, последний в уходящем тысячелетии. В тишине звякнули ключи: Марино отпер пикап, хотя и не торопился открывать водительскую дверь.

— Столько работы. С утра пораньше заскочу к тебе в морг. — Пустые слова, думает он совсем о другом. Устремил взгляд в ночное небо и вздохнул. — Ладно, док. Знал я все, причем давно. Ты и сама меня вычислила. Скажем так, я был в курсе, что замышляет гаденыш Райтер. Ну не мог я вмешиваться, не мог.

— И когда же ты собирался меня просветить? — любопытствую я: что толку теперь от взаимных обвинений.

Пожимает плечами.

— Знаешь, я рад, что Анна успела до меня. Ради Бога! Я-то знаю, что ты Диану Брэй не убивала. Но если по чести, то я бы не сильно переживал. Таких мерзавок на всем свете не сыщешь. Если бы ты ее уделала, я бы счел это самообороной.

— Ну уж нет, такого просто не могло произойти. — Хоть он рассуждает гипотетически, я такую ситуацию даже в теории не допускаю. — Даже не думай, Марино. — Пристальным взглядом окидываю его силуэт в тусклом отсвете подвесных фонарей и праздничных гирлянд на деревьях. — Ты ведь никогда по-настоящему не предполагал, что... — Оставила вопрос недосказанным. Наверное, мне не так уж и хочется услышать ответ.

— Черт, док. Я в последнее время не знаю, что и думать, — говорит он. — Нет, правда. Только что мне теперь делать, а?

— В смысле? — Не понимаю, к чему Пит клонит.

Тот пожимает плечами и сдерживает тяжелый вздох. Невероятно, что творится! Марино вот-вот заплачет.

— Ну, если ты уйдешь.

У него срывается голос; он закашливается и нашаривает в кармане сигареты. Стоя ко мне вплотную, прикуривает; я ощущаю прикосновение его грубой кожи, волосы на тыльной стороне запястий касаются моего подбородка.

— Да, что тогда? Представляешь, мне нужно ехать в морг, а там тебя больше нет? Черт, думаешь, стал бы я постоянно околачиваться в этой жуткой дыре, если бы тебя там не было, док? При тебе морг оживает. Нет, кроме шуток.

Я обнимаю своего давнего друга. Моя макушка едва достает до его груди, а биение наших сердец разделено надутым животом. Марино взрастил по жизни собственные барьеры, и меня переполняет нестерпимое чувство сострадания и потребность быть рядом. Похлопав по широкой груди, довожу до его сведения:

— Знаешь, Марино, мы давно друг друга знаем. И так просто ты от меня не отделаешься.

Глава 21

Зубы способны поведать собственную историю. То, как вы за ними ухаживаете, частенько характеризует вас больше, чем ювелирные украшения и дизайнерская одежда. Они демонстрируют вашу исключительность по сравнению с остальными людьми. При наличии прижизненных записей об их состоянии зубы поведают мне, насколько вы были чистоплотны. Шепнут на ушко все ваши тайны: пристрастие к наркотикам, прием антибиотиков в раннем детстве, болезни, травмы и как много значила для вас внешняя сторона жизни. Я раскушу вашего дантиста-мошенника, который выписывал на ваш полис счета за невыполненную работу. И раз уж на то пошло, узнаю, насколько он компетентен как специалист.

На следующее утро, едва первые лучи солнца коснулись бренной земли, Марино ждал меня в морге. Он захватил стоматологическую карту некоего двадцатидвухлетнего жителя округа Джеймс-Сити, который вчера вышел пробежаться в окрестностях университета Вильгельма и Марии, а домой так и не вернулся. Звали его Митч Барбоза. Университет находится всего в каких-то милях от мотеля «Форт-Джеймс». Помню, когда накануне вечером Марино разговаривал со Стэнфилдом и тот по телефону давал отчет о последних событиях, мне сразу подумалось: все это неспроста. Сын Марино, проныра и юрист, Рокки Каджиано тоже учился в университете Вильгельма и Марии. Жизнь подкинула очередное зловещее совпадение.

Шесть сорок пять. Я выкатываю покойника из рентгеновского кабинета и везу на свое рабочее место, в лабораторию, на вскрытие. В который раз замечаю, как здесь тихо. Сочельник, все государственные учреждения закрыты. Марино облачился в специальный комбинезон, будет мне помогать — что ж, здесь, пожалуй, кроме судебного дантиста-эксперта, ни одна живая душа не появится. Полицейский будет на подхвате: поможет раздеть окостеневшее тело и переложить на стол для аутопсии. В большей степени я бы никогда ему не позволила ассистировать при медицинской процедуре (да он никогда особенно и не рвался). Делать записи его не просила и в будущем делать этого не стану, поскольку он способен учинить латыни, коей изобилует медицина, такой погром, что подумать страшно.

— Придержи его с обеих сторон, — направляю новоиспеченного ассистента. — Вот так. Отлично.

Марино зажимает голову покойника с боков, пытаясь закрепить ее в неподвижном положении, а я тем временем просовываю плоское долото в уголок рта, между коренных зубов, и, действуя им как рычагом, норовлю разжать челюсти. Сталь со скрипом проскальзывает по эмали. Главное — не порезать губы, а вот дальние зубы, как ни старайся, поцарапаешь.

— Знаешь, отлично, что ты выделываешь такие штуки с людьми только после их смерти, — говорит Марино. — Готов поспорить, ждешь не дождешься, когда сможешь орудовать обеими руками.

— Не сыпь соль на рану. — Мне уже так этот гипс надоел, что я подумывала собственноручно срезать его страйкером[23].

Наконец челюсти мертвеца поддаются. Я включаю хирургическую лампу и направляю белый свет покойному в рот. На языке обнаружились остатки волокон, собираю их. Марино помогает избавиться от трупного окоченения в руках — надо снять куртку и рубашку, потом мы разуем покойника, стянем носки, а там дело дойдет до трико и спортивных трусов. Проверяю интимные отверстия. Никаких свидетельств повреждения заднего прохода, так что пока нет оснований предполагать гомосексуализм.

У помощника запищал пейджер: опять Стэнфилд. С самого утра Марино и словом не обмолвился о Рокки, но дух его непокорного сына будто витает в воздухе. Кажется, все мысли отца крутятся вокруг блудного отпрыска, и пусть это с первого взгляда почти незаметно, но воздействует на него ощутимо. Полицейский, будто жар, испускает черную, беспомощную злобу. Мне бы сейчас о себе побеспокоиться (что там Рокки для меня уготовил?), а у меня все мысли — что будет с Марино.

Ну вот, теперь перед нами обнаженный «клиент», и я могу составить для себя полную картину его физического состояния. Рост — пять футов семь дюймов, при такой высоте довольно худощав: сто тридцать восемь фунтов. Ноги крепкие, и в то же время мускулатура верхней части тела развита слабо, как и бывает у бегунов. Татуировок нет, обрезан, и общее впечатление, что человек заботился о внешности: ногти на руках и ногах аккуратно подстрижены, лицо чисто выбрито. Пока что не нахожу следов внешних повреждений, и, судя по рентгеновским снимкам, все в порядке: ни пулевых отверстий, ни переломов. Застарелые шрамы на коленях и левом локте, никаких свежих травм, если не считать ссадин в тех местах, где его связывали, и от кляпа. Что же с тобой стряслось? Почему ты умер? В ответ — безмолвие. Только Марино без умолку болтает, громко, лишь бы не показать, что творится у него на душе. Стэнфилда он считает болваном и обращается с ним соответственно. А сейчас наш друг переплюнул самого себя в нетерпимости и грубит больше обычного.

— Ах, ну да. С твоей стороны действительно будет очень мило навести справочки. — Саркастические флюиды плывут в трубку настенного телефона. — А вот смерть работает без выходных, — добавляет он через секунду. — Говори, к кому мне идти, откроют как миленькие. — И тут же: — Да-да-да, самое время. И еще, Стэнфилд, держи язык за зубами, ясно? Хоть раз увижу что-нибудь подобное в газетах... Да что ты, ричмондская газета на глаза не попадалась? Не волнуйся, я обязательно раздобуду для тебя статейку. Все то джеймстаунское дерьмо, убийство на почве ненависти. Одно словцо — и я кое-кому намылю задницу. Ты еще не видел, как я умею отдраивать, — поверь мне, зрелище не из приятных.

Поговорив, чистюля натягивает свежие перчатки и возвращается к операционному столу.

— Час от часу не легче, док. Если этот товарищ на столе — тот самый пропавший бегун, получается, мы имеем дело с неким доморощенным садистом. У нашего «клиента» никаких приводов, чистенький. Проживал в квартире с подругой, которая опознала его по фотографии. Вчера вечером Стэнфилд с ней разговаривал, а вот сегодня она что-то с утра трубку не берет. — Тут у Марино появляется рассеянное выражение на лице, точно он пытается припомнить, что мне рассказывал, а что нет.

— Давай перенесем его на стол, — говорю я.

Приставляю каталку к столу для вскрытий. Марино хватает покойника за ноги, я берусь за руку, и мы тянем. Мертвое тело тяжело ударяется о сталь, из носа капает кровь. Включаю воду, и та с гулким барабанным плеском стекает в стальную раковину. На стене, на фоне ярко освещенной панели, развешаны рентгеновские снимки покойного: совершенно чистые, непопорченные кости, череп в нескольких ракурсах, молния на спортивной куртке змеится по обеим сторонам элегантно изгибающихся ребер.

Раздается звонок с наружного входа, как раз тогда, когда я делаю скальпелем надрезы: от плеча к плечу, затем вниз, к тазу, минуя пупок. На мониторе внутреннего слежения возникает лицо доктора Сэма Терри. Нажимаю локтем кнопку, и дверь отворяется. Сэм Терри — один из наших одонтологов, иначе говоря, судебно-медицинский дантист, которому выпало несчастье дежурить в сочельник.

— Пожалуй, заскочу на всякий случай к ней по пути, проведаю, — продолжает Марино. — У меня есть адрес квартиры, где они живут. — Он мельком взглянул на труп и счел нужным оговориться: — Жили то есть.

— И ты считаешь, Стэнфилд способен держать язык за зубами? — Я отделяю мышечную ткань, оттягивая ее назад и нанося короткие острые удары скальпелем.

— Ага. Говорит, будет ждать нас в мотеле. Надо сказать, тамошнее население особо не в восторге — самый пик туризма, сочельник, а селиться никто не хочет из-за всей этой истории. Так что излишнее внимание они не приветствуют. На забронированные номера уже десять отказов с тех пор, как в «Новостях» передали. Ага, вот и я говорю, жареным попахивает. Правда, нынешние постояльцы, как видно, не прослышали еще, какой кошмар у них под боком происходит, а кому-то, может, попросту плевать.

Входит доктор Терри с потертым черным чемоданчиком; чистый хирургический халат с лямками на спине развязан и развевается при ходьбе. Он наш самый молодой одонтолог. Ростом Терри почти семь футов. Ходят легенды, что ему светила карьера в национальной баскетбольной лиге, да только он решил продолжить образование. По правде говоря — и парень сам это с готовностью подтвердит, если вы спросите, — в университете Виргинии он был довольно посредственным защитником, и единственное кольцо, в которое Терри попадал, было нарисовано на мишени. Хорошие кидает он только с женщинами, а в стоматологию подался лишь потому, что не смог поступить в медицинский колледж. Терри отчаянно хотелось стать патологоанатомом. И то, чем он занимается сейчас практически на добровольных началах, — предел его скромных способностей.

— Благодарю, благодарю, — обращаюсь к Терри, пока он укрепляет снимки на пюпитре с зажимом. — Ты молодец, Сэм, что пришел сегодня спозаранку нам на помощь.

Он усмехается и протягивает с преувеличенно-вальяжным акцентом коренного жителя Нью-Джерси:

— Как поживаешь, Марино?

— Видел когда-нибудь, как Гринч украл Рождество? Если еще нет, то обожди маленько: у меня сегодня как раз то настроение — забрать у малышей игрушки и похлопать их мамочек по попкам, прежде чем исчезну в каминной трубе.

— Даже думать не пытайся про камины. Застрянешь как пить дать.

— А ты только залезь в камин, у тебя голова из трубы торчать будет. Растешь мало-помалу?

— Ну уж не с такой скоростью, как ты, приятель. На сколько теперь потянешь-то?

Терри просматривает стоматологические карты, которые захватил с собой полицейский.

— Так, тут все ясно. Разворот правой верхней двойки, дистальная поверхность язычной кости. Ну и масса ремонта. Поясняю для тугодумов: этот парень, — он протягивает нам снимки, — и ваш жмурик — одно и то же лицо.

— Шикарно «Рэме» луисвиллцев разгромили, скажи? — говорит Марино, перекрикивая шум льющейся воды.

— Сам, что ли, ходил посмотреть?

— Не-а. Я вижу, Терри, и без тебя там не обошлось; считай, тебе победой обязаны.

— Твоя правда.

Беру с подноса хирургический нож, и в эту минуту звонит телефон.

— Сэм, возьми, а? — прошу я.

Он бежит за угол, хватает трубку и важно произносит:

— Морг.

Я прокладываю путь через реберно-хрящевые соединения и извлекаю треугольник грудины с примыкающими ребрами.

— Минуточку, — обращается Терри к собеседнику. — Доктор Скарпетта? Вас Бентон Уэсли к телефону.

Кабинет будто наполняется вакуумом, который затягивает в себя свет и звуки. Я замираю, потрясенно глядя перед собой и крепко сжав в окровавленной руке хирургический нож.

— Какого хрена? — Марино широкими шагами подходит к стоматологу и вырывает из его руки телефон. — Кто это? — орет он. — Черт. — Швыряет трубку. Как видно, звонивший дал отбой.

Эксперт-дантист потрясен. Он понятия не имеет, что произошло, мы с ним не так давно знакомы, и он недостаточно осведомлен о подробностях моей жизни. Да и откуда ему знать про Бентона? Разве что от других... Но, как видно, просветить Сэма еще не успели...

— Что конкретно сказали? — спрашивает его Марино.

— Надеюсь, я не сделал ничего дурного.

— Да нет, нет. — Я обретаю способность говорить. — Ты здесь совсем ни при чем, — спешу заверить бедолагу.

— Какой-то человек, — отвечает он. — Только сказал, что хочет с вами поговорить, и назвался Бентоном Уэсли.

Марино снова поднимает трубку, ругается, кипит от злости — да, не установлен у нас определитель. В морге в нем просто нет необходимости. Пит нажимает несколько кнопок и слушает. Записывает номер, набирает его.

— Да. Кто это? — требовательно обращается он к собеседнику на противоположном конце линии. — Где? Ладно. Вы видели, кто пользовался телефоном секунду назад? Тем, по которому вы разговариваете. Ага. Сейчас. Так я тебе и поверил, поганец. — Швыряет трубку.

— Выясняете, откуда этот человек позвонил? — спрашивает ничего не понимающий Терри. — Вы что, набрали шестьдесят девять, службу автоматического определителя номера?

— Телефон-автомат на заправке «Тексако», магистраль на Мидлотиан... Предположительно. Какой был голос? — Марино буравит парня взглядом.

— Ну, мне показалось, молодой. Хотя точно не знаю. А кто этот Бентон Уэсли?

— Он умер. — Протягиваю руку к скальпелю, надавливаю кончиком на доску для резки, в паз со щелчком входит новое лезвие; негодное выбрасываю в ярко-красный пластиковый контейнер для биологических отходов. — Он был моим другом. Близким другом.

— Какой-то извращенец решил пошутить. Откуда они вообще этот номер узнали? — Марино в бешенстве. Только и мечтает, что разыскать мерзавца и хорошенько надрать ему уши. И еще в голове бродит шаловливая мыслишка, что тут попахивает кознями сынка. У Марино все на лице написано: Рокки.

— Телефонный справочник, раздел «Номера административных служб и организаций». — Я начинаю разрезать кровеносные сосуды, рассекая сонные артерии с самого начала, от верхушек легких, а потом спускаясь к артериям подвздошной области и венам таза.

— Ой, только не говори, будто в телефонной книге так и написано: «Морг», черным по белому. — Ну вот, опять у него я виновата.

— Думаю, надо искать в «Ритуальных услугах». — Разрезаю тонкую плоскую мышцу диафрагмы, высвобождая целый блок органов, отделяю его от позвоночного столба. Легкие, печень, сердце, почки и селезенка переливаются разными оттенками красного у меня в руках, я кладу их на доску для резки и омываю под слабой струей холодной воды из шланга. Сердце и легкие будто исколоты иголками, усыпаны крохотными точками запекшейся крови: петехиальные кровоизлияния. Я наблюдала такое у людей, которые на момент смерти испытывали трудности с дыханием.

Терри подносит черную сумку к моему рабочему месту и ставит на каталку с хирургическим инструментом. Вынимает зубное зеркало и заглядывает покойнику в рот. Работает он молча, все еще под впечатлением недавнего инцидента. Беру нож побольше и разрезаю органы на секции, делаю профильный кривой срез сердца. Коронарные артерии чисты, ничем не забиты, артерия левого желудочка шириной в сантиметр, клапаны нормальные. Если не считать нескольких полосок жира в аорте, то сердце и сосуды здоровые. Единственная неполадка говорит сама за себя: по какой-то причине оно остановилось. Перестало работать. Куда ни сунусь — не нахожу тому объяснений.

— Как я уже сказал, тут все просто, — говорит Терри, делая пометки в зубной карте. Его голос напряжен: парень мысленно себя проклинает за то, что взял эту несчастную трубку.

— Тот, кого мы ищем?

— На все сто.

Сонные артерии, как рельсы, бегут вдоль позвоночника. Между ними — мышцы языка и шеи; их-то я и решила изучить попристальнее. Делаю тонкий срез и кладу их на доску. В глубинных тканях никаких кровоизлияний. Крохотная и хрупкая, У-образная подъязычная кость цела и невредима. Значит, его не душили. Смотрю под скальпом и не нахожу ни ушибов, ни трещин. Подключаю мощную хирургическую пилу к розетке над головой и тут понимаю, что одной рукой мне не справиться. Сама погружаю вибрирующее полукруглое лезвие в череп, а Терри крепко держит голову покойника. В воздухе висит горячая костная пыль; скоро костяная макушка с хлюпаньем отваливается, обнажив извилистые просторы мозга. При беглом осмотре и там ничего выходящего за пределы нормы не обнаружилось. Полусферы промываю на доске, они лоснятся, напоминая кремовый агат с серыми бороздчатыми краями. Мозг и сердце приберегу, чтобы потом с ними отдельно поработали специалисты: помещу в формалин и отправлю в Виргинский медколледж.

Да, сегодняшний диагноз выходит за рамки привычного. Явных причин смерти и патологических изменений обнаружить не удалось, а потому придется исходить из того, что доносит молва. Крохотные кровотечения на сердце и легких, ожоги и ссадины от веревки наводят на предположение, что Митч Барбоза умер от аритмии, стремительно развившейся на почве сильного потрясения. Также я допускаю, что в какой-то момент он либо задерживал дыхание, либо в его дыхательных путях возникла преграда потоку воздуха — либо по какой-то причине его дыхание было затруднено в такой степени, что вызвало частичную асфиксию, или удушение. Не исключено, что виной тому кляп, разбухший от слюны. Как бы там ни было, нам представляется незамысловатая, хоть и ужасающая картина, требующая наглядной демонстрации. И в этом мне помогут Терри с Марино.

Для начала готовлю несколько отрезков толстой белой бечевки, какой мы обычно сшиваем У-образные разрезы. Марино по моей просьбе заворачивает рукава хирургического халата и вытягивает руки в стороны. Один кусок бечевки обвязываю вокруг одного его запястья, другой затягиваю на другом — не слишком туго, но прочно. Теперь мой помощник поднимает руки вверх, а Терри должен схватить один из свободных концов бечевки и подтянуть на себя. Наш судебный стоматолог достаточно высок, и ему не требуется ни стула, ни табурета. Путы немедленно врезаются во внутреннюю сторону запястий Марино и образуют острый угол в узле. Мы проделываем то же самое с разных позиций, для разнообразия сведя руки вместе и разведя в подобии распятия. Разумеется, ноги испытуемого прочно стоят на полу. Он ни в коем случае не висит и даже не покачивается.

— Масса тела, висящего на вытянутых руках, мешает дыханию, — объясняю я. — Вдыхать у вас получается, а вот выдыхать уже сложнее, потому что межреберные мышцы не могут полноценно сокращаться. И это через некоторое время приводит к удушению. Прибавьте сюда шок, вызванный болью от пыток, страх, панику — аритмия обеспечена.

— А кровь из носа? — Марино протягивает мне запястья, и я внимательно рассматриваю отметины, которые оставила на коже бечевка. Они легли примерно под тем же углом, что и следы на теле покойного.

— Повышенное внутричерепное давление, — поясняю я. — Когда приходится задерживать дыхание, часто течет из носа кровь. Учитывая, что видимых повреждений мы не обнаружили, версия удачная.

— Вопрос в другом: его намеренно пытались убить? — сбит с толку Терри.

— Мало кто станет связывать человека и подвергать пыткам, чтобы потом отпустить на все четыре стороны, дабы жертва трепалась о случившемся направо и налево, — отвечаю я. — Пока воздержусь высказывать предположения относительно мотивов и метода. Подождем, что скажут токсикологи. — У меня загорелся недобрый огонек в глазах. Я взглянула на Марино. — Но можете смело считать это убийством, причем совершенным с особой жестокостью.

Позже утром мы еще раз обсудили этот вопрос. Ехали в сторону округа Джеймс-Сити. По настоянию Марино мы отправились на его транспорте, и я предложила сократить путь по Пятой автостраде, через округ Чарльз-Сити. От самой дороги веером отходят старинные, восемнадцатого века, плантации, широкие поля под паром, доходящие до кошмарных кирпичных особняков с дворовыми постройками Шервудского леса, Вестовера, Беркли, Ширли и Бел-Эйра. В пределах видимости ни одного туристического автобуса, нет ни лесовозов, ни ремонтников, да и сельские магазины закрыты. Сочельник. Сквозь бесчисленные своды старых деревьев просвечивает солнце, тени ложатся на тротуары круглыми пятнами, и «Копченый мишка» взывает о помощи с вывески в одной из чудеснейших частей света, где совсем недавно зверски расправились с двумя молодыми людьми. Казалось, что здесь не может случиться подобной гнусности, однако, когда мы добрались до мотеля «Форт-Джеймс» с примыкающим к нему кемпингом, я готова была поверить во что угодно. Эта грязная дыра запрятана в лесочке, на съезде с Пятой автострады, где беспорядочно расположились избушки, трейлеры и облупившиеся домики самого мотеля. Сразу вспомнилась аллея Хогана, сооруженная возле академии ФБР: дешевенькие фасады-декорации, обитель темных личностей, на которых вот-вот устроят облаву.

Контора расположилась в небольшом каркасном домике, затерявшемся среди чахлых сосен, которые устлали крышу и землю коричневыми шишками. За давно не стриженным кустарником перед домом проглядывают холодильники с газировкой и машины для льда. В листве валяются брошенные детьми велосипеды, а старинным качелям уже вряд ли можно доверять. Некрасивая собачка, помесь кого-то с кем-то, влачащая на себе тяжкую историю бесконечных пометов, поднимается на дряхлые ноги и смотрит на нас с перекошенного крыльца.

— Странно, мне казалось, нас должен встретить Стэнфилд. — Открываю дверь.

— Пойду разведаю, как там и что. — Марино вылезает из пикапа, внимательно разглядывая окрестности.

Из каминной трубы выползает тонкая струйка дыма, от ветра стелющаяся почти горизонтально; за окном перемигиваются кричащие рождественские гирлянды. Чувствую, за нами наблюдают. Заколебалась штора, где-то в доме зазвонил телефон. Мы ждем на крыльце, когда откроют. Собака понюхала мою ладонь и лизнула. Тут Марино решил-таки заявить о себе: мощно заколотил в дверь и заорал:

— Эй, кто-нибудь дома? — Отчаянно молотит кулаком. — Откройте, полиция!

— Иду, иду, — пропел нетерпеливый женский голос. Недружелюбное усталое лицо показалось в щелке приоткрытой двери: цепочка от воров все еще в замке и туго натянута.

— Миссис Киффин — это вы? — спрашивает Марино.

— А вы кто? — отвечает вопросом на вопрос.

— Капитан Марино, ричмондская полиция. Это доктор Скарпетта.

— А доктора зачем с собой привели? — Она нахмурилась и подняла на меня взгляд из своей темной щели. Какое-то шевеление у нее в ногах: из-за юбки выглянуло детское личико и хитровато, как гномик, улыбнулось. — Зак, марш в дом. — Маленькие голые ручки с грязными ногтями обвились вокруг маминой коленки. — Пошел! — Малыш отцепился и исчез.

— Нам понадобится осмотреть номер, в котором случился пожар, — говорит Марино. — Сюда должен был подъехать детектив Стэнфилд из округа Джеймс-Сити. Не видели его?

— Никаких полицейских с утра не показывалось. — Она хлопает дверью, раздается позвякивание дверной цепочки, дверь снова открывается — на этот раз широко, и хозяйка выходит на порог, попутно запихивая руки в рукава красной клетчатой куртки, какие носят лесорубы; в пальцах позвякивает кольцо с ключами. Она оборачивается и громко командует: — Чтобы из дома ни шагу! Зак, в тесто не лазить! Скоро вернусь. — Закрывает дверь. — Еще не видела, чтобы кто-нибудь так обожал сдобное тесто, как этот мальчишка, — сообщает она, пока мы спускаемся по ступенькам. — Бывает, покупаю готовое тесто. Однажды оставила на столе, прихожу — хитрец отвернул упаковку, как шкурку у банана, и сидит уплетает. Уже половину умял, когда я подоспела. Вот и говорю: ты что делаешь-то? Здесь же сырые яйца, ясно тебе?

Бев Киффин лет сорок — сорок пять. Она хороша кричащей красотой, как официантка в придорожной забегаловке или круглосуточном кафе. Волосы у нее осветлены до предела и завиты, словно кудряшки на французском пуделе, на щеках глубокие ямочки, фигура полная, раздавшаяся. Похоже, женщина пробивная, точно постоянно на стреме и готова защищаться — так бывает у людей, которых сильно потрепала жизнь. И еще я бы сказала, дамочка себе на уме — ни одному ее слову не поверю.

— Мне здесь, знаете, проблемы не нужны, — поверяет нам хозяйка. — Вот еще забот недоставало. Так и едут, так и едут. Пялятся, а то и фотографируют. Спасения нет: утром, днем, даже ночью им не спится.

— О ком вы? — спрашивает Марино.

— Да просто народ всякий в машинах, притормозят у дорожки, смотрят. Некоторые вылезают побродить по окрестностям, разнюхивают что-то. Вот прошлой ночью меня шум разбудил: проехал кто-то. В два ночи-то.

Марино раскуривает сигарету. Мы идем вслед за Киффин по заросшей, тенистой от сосен дорожке, хлюпающей снежной грязью, мимо старых домов-автоприцепов, ржавеющих тут, как негодные к плаванию корабли. Возле столика для пикников раскиданы чьи-то пожитки, и с первого взгляда может показаться, будто кто-то из отдыхающих не потрудился за собой убрать перед отъездом. Однако при ближайшем рассмотрении в глаза бросаются совершенно необычные вещи: странное сочетание игрушек, кукол, книжек в мягкой обложке, простыней, двух подушек, одеяла и двойной детской коляски — все промокло и перепачкано в грязи. Да только не кажутся эти вещи бесполезными предметами, с которыми сознательно распрощались хозяева. Их будто случайно оставили на расправу всем ветрам. Повсюду разбросаны мелкие клочки от хрустящих оберток, которые я тут же связываю с прилипшим к обожженной спине первой жертвы фрагментом. Когда-то это было оберткой в синем, белом и ярко-оранжевом тонах, порванной на узкие полоски, словно ее теребили в руках, пытаясь успокоить нервы.

— Кто-то очень торопился съехать, — замечает Марино.

Киффин глядит на меня.

— Смылись, не заплатив за место? — предполагает полицейский.

— О нет. — Такое чувство, что она торопится поскорее увести нас к маленькому, кричаще оформленному административному зданию мотеля, проглядывающему сквозь деревья прямо по курсу. — Уплатили, как и положено, заранее. Здесь в палатке жила семейка с двумя малышами, да вдруг взяли да и припустили отсюда. И вещи почему-то побросали. Не понимаю. Ну, например, детская колясочка очень неплохая. А потом, само собой, все снегом завалило.

Внезапный порыв ветра взметнул в воздух цветные обрывки, как конфетти. Я подошла ближе и поддала ногой подушку, чтобы перевернуть ее. Присела на корточки, взглянуть поближе, и в нос ударил едкий кислый запах. На подушку налипли волосы — длинные, тонкие и очень бледные, почти совсем без пигмента. Сердце вдруг опустилось, будто рядом ударили в гулкий басовый барабан. Беру клочки обертки в руку, верчу в пальцах. Гибкий, податливый, но прочный материал — сразу не порвешь, если только не потянуть за рельефный запаянный шов. Тут попадаются и крупные куски. Ясно, от шоколадного батончика с арахисом и карамелью, «Пей-Дей» называется; даже читается адрес сайта «Хершис». И на одеяле тоже волосы: черные, короткие — как видно, паховые. И еще несколько длинных и бледных.

— Батончики «Пей-Дей», — сообщаю Марино. Расстегиваю сумку, а сама поглядываю на Киффин. — Случайно, не знаете любителя шоколадок, который пустые обертки рвет?

— Во всяком случае, у меня дома таких нет, — отрезает сухо, словно я ее в чем-то обвиняю. Или Зака-сладкоежку.

Алюминиевого чемоданчика для выезда на место преступления у меня с собой не было — трупа-то нет. Зато я всегда держу в рюкзаке набор инструментов на непредвиденный случай: мощный морозильник с одноразовыми перчатками, пакетики для улик, тампоны, крохотную пробирку дистиллированной воды и среди прочего — набор для гильз. Снимаю с него крышку. Это ведь просто-напросто маленькая прозрачная капсула из пластика. В нее-то и кладу три волоска с подушки и два с одеяла. Запечатываю капсулу в прозрачный пластиковый пакет для сбора улик.

— Можно кое-что спросить? — обращается ко мне Киффин. — Зачем это вам?

— Да я сейчас тут все соберу и в лабораторию отправлю. — Марино вдруг заговорил вполголоса, спокойно, как бывалый картежник. Он прекрасно знает, как надо управляться с Киффин, а сейчас настало самое время ее спровадить, потому что ему тоже слишком хорошо известно, как выглядят волосы страдающих гипертрихозом. Похожи на детские, длинные, без пигмента, недоразвитые... Только вот у младенцев они не бывают шести-семи дюймов длиной, как волосы Шандонне, рассыпанные на сценах его преступлений. Не исключено, что Жан-Батист побывал в этом палаточном лагере.

— Вы сами здесь заправляете? — спрашивает хозяйку мой напарник.

— Да в основном.

— Когда исчезло семейство из палатки? Погодка сейчас уж больно не подходящая для отдыха на открытом воздухе.

— Жили еще до снега. На прошлой неделе.

— Вы так и не выяснили, почему эти люди неожиданно решили съехать? — продолжает Марино вкрадчивым голосом.

— Не слышала о них с тех пор. И след простыл.

— Нам потребуется осмотреть брошенные вещи.

Киффин дует на голые озябшие руки, чтобы согреться, ежится, прячась от ветра. Она оглядывается на свой домик, гадая, какую еще неприятность уготовила для нее и ее семьи судьба. Марино машет мне рукой, приглашая идти за ним.

— Ждите здесь, — велит он Киффин. — Мы сейчас вернемся. Надо кое-что забрать из машины. Только ничего не трогайте, поняли?

Она смотрит нам вслед. Мы идем, тихо переговариваемся. За несколько часов до того, как Шандонне объявился на моем пороге, Марино во главе группы быстрого реагирования прочесывал местность в поисках Оборотня. Тогда же они и обнаружили его ричмондское логово: негодяй прятался в перестраивающемся особняке возле реки Джеймс, совсем неподалеку от моего коттеджного городка. Мы полагали, что в дневное время маньяк выходил редко, если вообще выходил, и определить его перемещения не удавалось, поскольку он отсиживался в доме и обходился тем, что имелось там. До сего момента никому из нас и в голову не приходило, что у Шандонне было еще одно лежбище.

— Думаешь, он их распугал, чтобы самому воспользоваться палаткой? — Марино отпирает пикап и тянется в заднюю часть кабины, где, как мне известно, он держит, кроме всего прочего, и помповое ружье. — Потому что должен тебе сказать, док, в том доме на Джеймсе повсюду валялись обертки. Все было завалено фантиками от шоколадных батончиков. — Он вытаскивает красный ящик для инструментов и захлопывает дверь. — Похоже, серьезно на сахар подсел.

— А ты не рассмотрел, какие именно? — Вспомнилось, как Шандонне хлестал пепси на допросе.

— Да сладкие батончики. Не помню, может, и «Пей-Дей». Карамель, арахис. Такие маленькие пакетики. И знаешь, что самое интересное? Все обертки порваны в клочья.

— Господи, — бормочу я: мороз пробрал до самых костей. — Не исключено, что у него пониженный сахар в крови. — Строгий научный подход убережет меня от паники. Тут же стаей летучих мышей в душе взметнулся страх.

— Какого черта здесь понадобилось этому подонку? — гадает Марино, пристально глядя в направлении Киффин, ждущей нас в некотором удалении. — И как он сюда добрался? Может, у него все-таки есть машина?

— А в доме, где скрывался Шандонне, был какой-нибудь транспорт? — задаю встречный вопрос, направляясь к одинокой фигурке в красной шотландке, у которой пар изо рта выходит — такая холодина.

— Владельцы особняка не стали оставлять машины. Решили подождать, пока работы закончатся, — разъясняет Марино так, чтобы не услышала хозяйка мотеля. — Может, угнал что-нибудь, а потом оставил в неприметном местечке? Я-то думал, что поганец даже водить не умеет, учитывая, что большую часть жизни он прятался в парижских подземельях семейного особняка.

— Н-да. Сплошь одни предположения, — бормочу я, припомнив рассказ Шандонне о том, как он управлял одной из тех зеленых мотоциклеток для уборки французских тротуаров. Тогда эта история показалась мне невероятной, хотя во всем остальном я даже не усомнилась.

Мы снова у столика для пикников, Марино ставит на землю свой ящик и открывает его. Вытаскивает рабочие кожаные перчатки, надевает их и встряхивает один за другим сразу несколько прочных, рассчитанных на пятьдесят галлонов, мешков для мусора. Три пакета мы наполняем, а четвертый он разрезает и в куски черного полиэтилена обертывает детскую коляску, после чего заклеивает все скотчем. Попутно он объясняется с Киффин: мол, не исключено, что семейство, проживавшее в палатке, кто-то спугнул. Он подкидывает идею — мол, незнакомец, возможно, решил самовольно использовать местечко для своих нужд, хотя 5ы даже и на одну ночь. Не сложилось ли у хозяйки ощущения, что здесь творится что-то необычное? Не появлялась ли поблизости какая-нибудь незнакомая машина? Капитан излагает все это с таким видом, точно ему и в голову прийти не могло, будто управляющая мотелем способна исказить факты или попрать истину.

Естественно, мы знаем, что Шандонне не мог здесь быть после субботы; он тогда уже сидел за решеткой.

Киффин нам не помощница. Говорит, ничего необычного не заметила. Разве что однажды утром пошла за дровами, и палатки уже не было, а пожитки по-прежнему валялись, ну, во всяком случае, некоторая их часть. Поклясться она не может, однако чем больше мой спутник напирает, тем больше ей кажется, что заметила она исчезновение палатки что-то около восьми утра в прошлую пятницу. Накануне ночью Шандонне расправился с Дианой Брэй и потом скрылся в округе Джеймс-Сити. Решил затаиться? Представляю, как он появился у палатки, когда там находилась молодая пара с двумя ребятишками. Одного взгляда на него достаточно, чтобы побросать пожитки и смыться на машине от греха подальше. Тут уж не до сборов.

Несем мусорные мешки к мариновскому пикапу и укладываем их в задней части кузова. Киффин тем временем поджидает нашего возвращения, руки держит в карманах куртки, лицо порозовело на холоде. До мотеля рукой подать, он за сосновой рощицей, маленькое белое строение, больше напоминающее коробку: два этажа и двери, выкрашенные под цвет вечнозеленой хвои. За мотелем — снова лес, а за ним — речушка, берущая свое начало от Джеймс-Ривер.

— А сейчас у вас сколько постояльцев? — обращается Марино к владелице этой кошмарной дыры для туристов.

— Сейчас-то? Человек тринадцать, если еще кто-нибудь не выселился. Многие просто оставляют в комнате ключ, и я узнаю, что они уехали, только когда прихожу убираться. Слушайте, у меня курево дома осталось, — обращается она к полицейскому, не глядя на него. — Не угостите?

Марино опускает ящик с инструментом на дорожку. Вытряхивает из пачки сигарету и подносит зажигалку. Верхняя губа Киффин морщится, как гофрированная бумага: она втягивает дым, глубоко забирая воздух, и выдувает его, скривив набок рот. Как хочется курить! Сломанный локоть ноет от холода. Из головы не выходит то семейство из палатки: какой ужас им довелось пережить — если перед ними действительно предстал Шардонне и семья вообще существует. Если он пришел туда сразу после убийства Брэй, то куда делась его одежда? Наверняка маньяк вымазался кровью с ног до головы. Так что же, он вышел из дома покойницы и прямиком сюда, весь в крови, спугнул людей из палатки, и никто не догадался позвонить в полицию и даже словечком ни с кем не перемолвился?

— А сколько постояльцев здесь было позапрошлой ночью, когда начался пожар? — Марино берет свой ящик, и мы вновь пускаемся в путь.

— Не могу сказать точно. — Она отвечает уклончиво. — Не знаю, кто оставался в мотеле. Въехало одиннадцать, включая его.

— Вы имеете в виду того человека, который погиб при пожаре? — Теперь моя очередь задавать вопросы.

Киффин бросает на меня косой взгляд.

— Вот-вот.

— Расскажите поподробнее, — просит Марино, когда мы приостановились, чтобы осмотреться, а потом пошли дальше. — Вы видели, как он приехал? Так же как и нас? Судя по всему, здесь подъезд прямо к вашему дому.

Она останавливается и качает головой:

— Нет, сэр. Машины не видала. В дверь постучали, и я открыла. Попросила его пройти в соседнее помещение — контора у меня там — и вышла к нему. Приятный такой мужчина, хорошо одет, не похож на обычную клиентуру.

— Он назвался? — спрашивает Марино.

— Платил наличными.

— Значит, если кто-то платит наличными, вы не заставляете его ничего заполнять?

— По желанию могут. Но не обязательно. У меня специальный формуляр для въезжающих: заполняете его, и я отрываю квиток. Так этот сказал, что квитанция ему не нужна.

— Акцента не заметили, ничего такого?

— Говорил он как-то... не местный будто.

— А откуда он, вы не смогли бы определить? С севера? Или иностранец? — продолжает Марино, приостановившись под соснами.

Хозяйка осматривается, думает и курит, а мы идем вслед за ней по грязной размытой тропинке, которая ведет на парковку у мотеля.

— Ну, не совсем ярко выраженный южанин, — решает она. — Хотя и на иностранца не похож. И вообще он не очень-то был общителен. Только по мере надобности. Знаете, похоже, словно он торопился куда-то или нервничал. Очень неразговорчивый тип. — Звучит надуманно, слишком неестественно. У нее даже интонация другая стала.

— А в этих прицепах кто-нибудь живет? — спрашивает Марино.

— Сдаю их. Сейчас на своих никто не приезжает. Кемпинговый сезон закрылся.

— Может быть, снимают?

— Нет. Все пустые.

Перед мотелем, возле автомата с кокой, кто-то выставил кресло с рваной обивкой. На стоянке несколько машин, американских, не первой свежести: «гранада», «эл-ти-ди» и «понтиак-файерберд». И никакого намека на владельцев.

— Кого обычно принимаете в такой сезон? — интересуюсь я.

— Всех вперемешку, — отвечает Киффин; мы идем напрямик через парковку к южному концу здания.

Осматриваю мокрый асфальт.

— Бывает, с женой кто повздорит. В это время года полно таких. Люди суетятся, бывает, кто-то сам уходит, кого-то из дома выгоняют, вот и нужно перекантоваться. Или кто-нибудь едет издалека родных навестить и по пути останавливается переночевать. Или когда река разливается, как пару месяцев назад было, приезжают с домашними животными — я пускаю. Да и туристы заглядывают.

— А посмотреть Уильямсберг и Джеймстаун приезжают? — спрашиваю я.

— Порядком. Всем интересно на Джеймстаун поглазеть. С тех пор как там начали могилы раскапывать... Удивляюсь, что их туда так тянет?

Глава 22

Номер семнадцать расположен на первом этаже в самом конце коридора. Через всю дверь тянется ярко-желтая полицейская лента, которой опечатывают место преступления. Это крыло здания ближе к опушке дремучего леса, отделяющего мотель от магистрали.

Что меня сейчас интересует, так это заросли и любая растительность на асфальте прямо перед окнами номера, откуда спасатели, судя по всему, вытаскивали тело. Тут грязь, опавшая листва, сигаретные окурки. Я все думаю: тот кусок обертки от шоколадного батончика, который прилип к спине погибшего, изначально находился в номере или подобран здесь, на парковке? Если он прилип еще в комнате, значит, его туда занес убийца. Либо преступник прогуливался рядом или непосредственно на покинутой площадке для кемпинга в какой-то момент времени, предшествующий убийству. Правда, не исключено, что этот клочок бумаги некоторое время пролежал в номере — вдруг сама Киффин его туда занесла, когда пришла убраться после предыдущего жильца. Вещдоки — дело тонкое. Надо непременно учитывать их происхождение и не делать поспешных выводов, судя лишь по месту, где улика была обнаружена. К примеру, волокна ткани на теле могли попасть туда с одежды убийцы, который подцепил их где-нибудь на ковре, где они остались после какого-нибудь другого постояльца. Тот же, в свою очередь, мог их подцепить на сиденье автомобиля.

— Особые пожелания к номеру были? — спрашиваю я Киффин, пока она перебирает ключи на кольце.

— Просил что-нибудь тихое и уединенное. А семнадцатый — как раз такой: соседние номера пустуют, верхний тоже не занят. Что у вас с рукой?

— Поскользнулась. Гололедица.

— Ой-ой. Гипс-то надолго?

— Да скоро уже снимут.

— У вас не сложилось впечатления, что он был не один? — спрашивает ее мой спутник.

— Никого не видела. — С Марино она откровенно неприветлива, а вот со мной — куда дружелюбнее. Хозяйка то и дело заглядывает мне в лицо, и я все больше проникаюсь уверенностью, что она меня видела либо в газетах, либо по телевизору. — Так вы сказали, вы по каким болезням? — любопытствует она.

— Я судмедэксперт.

— А-а. — Ее лицо проясняется. — Как Куинси. Обожаю этот сериал. Помните серию, как он все узнал о человеке по одной-единственной косточке? — Она поворачивает ключ в замке и открывает дверь. В нос ударяет едкий запах недавнего пожара. — Мне так эта серия больше всего понравилась. Вы только представьте: угадал пол, расу и даже чем на жизнь парень зарабатывал. А уж о фигуре я вообще молчу. И главное, как он умер, когда — и все по какой-то несчастной косточке! — Нашему взгляду предстала темная, прокопченная, как шахта, комната. — Вы не представляете, сколько мне теперь убытков, — жалуется хозяйка, когда мы, минуя ее, проходим внутрь. — Страховка на такое не распространяется. Деловые все стали.

— Я бы вас попросил подождать снаружи, — говорит ей Марино.

Свет сюда проникает лишь из коридора через дверной проем, и в темноте удается различить очертания двойной раздвижной кровати. В центре — будто кратер, матрас прогорел до самых пружин. Капитан включает фонарик, и комнату рассекает длинный белый луч, освещая сначала платяной шкаф по правую руку от дверного проема, где стою я. На деревянной рейке болтаются две гнутые проволочные вешалки для одежды. Санузел — слева от входа, а у стены прямо напротив кровати — комод с зеркалом. На нем что-то лежит, какая-то книга. Открыта. Марино подходит поближе, светит на страницы.

— Гидеоновская Библия, — говорит он.

Свет движется в дальний угол комнаты, где примостились два стула и небольшой столик у окна. Тут же и черный ход. Полицейский раздвигает шторы, и тусклый солнечный свет лениво просачивается в комнату. Похоже, при пожаре пострадала только кровать, которая тлела, испуская тяжелый едкий дым и зачернив все вокруг густой копотью. Неожиданный подарок для судебной экспертизы.

— Всю комнату прокоптило, — изумленно произношу я.

— М-м? — Марино шарит фонариком по углам, а я выуживаю мобильный телефон. Никаких следов того, что Стэнфилд пытался отыскать в этой комнате пальчики, нет. Впрочем, ему простительно. Большинство следователей на его месте посчитали бы, что толстый слой сажи и густой дым уничтожат любые следы, хотя в действительности дело обстоит с точностью наоборот. Жар и сажа способствуют проявлению скрытых отпечатков; я даже знаю старый лабораторный метод, который так и называется — «окуривание». Его используют для непористых поверхностей, таких как полированные металлы. При наложении традиционных опудривающих средств, как правило, срабатывает тефлоновый эффект. Фактически скрытые отпечатки переносятся на объект, поскольку на кожном рисунке пальцев и ладоней имеются сальные частицы. Именно они-то и остаются на дверной ручке, бокале, оконном стекле. Жар размягчает сальные частицы, и к ним накрепко пристают копоть и сажа. А остывая, частички твердеют и запечатлеваются на поверхности; легким движением кисти с них легко удаляется сажа, совсем как обыкновенный пыльный порошок. Когда еще не изобрели специальных напылителей и не было альтернативных источников света, отпечатки пальцев нередко проявляли, сжигая смолянистые сосновые опилки, камфару и магний. Очень вероятно, что под слоем сажи в этой комнате скрыта целая галактика следов, уже за нас обработанных.

Звоню на домашний номер шефу отдела дактилоскопии Нейлсу Вандеру, вкратце обрисовываю ситуацию, и он обещает через пару часов подъехать в мотель. Марино нашел себе другое занятие: его внимание привлек пятачок света над кроватью, куда он направил свой фонарик.

— Хрень господня, — бормочет он. — Док, не подойдешь сюда? — Луч осветил два закопченных рым-болта, вкрученных в потолок на расстоянии примерно трех футов друг от друга.

— Эй! — Пит окликает Киффин сквозь дверной проем.

Та заглядывает в номер и смотрит на освященное фонариком пятно на потолке.

— Вы не в курсе, зачем тут эти болты?

Хозяйка меняется в лице, начинает писклявить — я уже заметила, так бывает, когда она пытается увильнуть от ответа:

— Впервые вижу. Интересно, как они туда попали?

— Вы когда последний раз заходили в этот номер? — интересуется Марино.

— Да за пару дней до того, как вселился клиент. Я здесь прибирала за последним постояльцем — в смысле, который до него тут жил.

— А тогда болтов не было?

— Я не заметила, даже если и были.

— Миссис Киффин, пока попрошу вас не уходить — на случай, если возникнут еще вопросы.

Мы с Марино надеваем перчатки. Он расправляет пальцы: резина растягивается и с хлопком садится на место. Из окна открывается вид на бассейн с грязной мутной водой. Напротив кровати — маленький телевизор «Зенит» на подставке с приклеенной к нему запиской-памяткой гостям: «Уходя, выключи из сети». В общем, номер как раз такой, как и описывал Стэнфилд; только вот он забыл упомянуть раскрытую гидеоновскую Библию на комоде. Да еще ни словом не обмолвился о том, что справа от кровати есть электрическая розетка, а рядом на ковре валяются два выдернутых шнура: один — от лампы на ночном столике, а другой — от магнитолы с часами. Старый прибор, даже еще не цифровой. Когда выдернули провод, стрелки показывали 3:12.

Марино просит Киффин снова зайти в номер.

— Как вы сказали, в котором часу въехал постоялец? — спрашивает он.

— Ох, ну где-то в три. — Она тупо глядит на часы. — Он, видать, как только вселился, сразу выключил часы и лампу, так, что ли? Странно. Разве что розетка понадобилась. Бывает, публика деловая нахлынет, с переносными компьютерами.

— Вы видели у него ноутбук?

— Да при нем вроде вообще ничего не было, кроме ключей от машины. И еще бумажник.

— Вы про бумажник не упоминали.

— Он вытащил его, когда расплачивался. Черный, кожаный, кажется. Дорогой на вид. На нем все было дорогое. Наверное, крокодил или еще какая пакость, — добавляет рассказчица.

— Сколько он вам заплатил наличными и в каких купюрах?

— Одна сотенная и четыре двадцатки. Сдачу оставил. По счету выходило сто шестьдесят долларов семьдесят центов.

— А, ну да. Тариф тысяча шестьсот семь, особый, — монотонно проговорил Марино.

Не нравится ему Киффин. Он явно ни в грош ее слова не ставит, но пока предпочитает помалкивать, разыгрывая ее как колоду карт. Не знай я этого типчика как облупленного, сама повелась бы.

— У вас стремянки не найдется? — спрашивает Марино.

Хозяйка заколебалась.

— Ну, вроде была. — Снова уходит, открыв дверь нараспашку.

Марино опускается, чтобы взглянуть на розетку и выдернутые шнуры.

— Думаешь, сюда подключали сушилку? — Он будто бы вслух размышляет.

— Не исключено. Если предположить, что использовали именно ее.

— Помнится, я такой штуковиной трубы отогревал и лед на пороге плавил. — Он с фонариком заглядывает под кровать. — Никогда еще не видел, чтобы такую хреновину на человеке пробовали. Господи. Ему, наверное, кляп в самую глотку забили, раз никто ничего не слышал. Не пойму только, зачем оба разъема понадобилось освобождать?

— Может, чтобы пробки не выбило?

— Ага, в таком гадючнике все может быть. Здесь и фен вполне может свет вырубить.

Подхожу к комоду взглянуть на Библию. Она открыта на шестой и седьмой главах Экклезиаста, страницы усыпаны сажей. Под Библией чисто, значит, так и лежала, когда разгорелся пожар. Вопрос — в каком положении она находилась, когда жертва въехала в номер, и вообще отсюда ли она, раз уж на то пошло? Глаза блуждают по строчкам и останавливаются на первой строфе седьмой главы: «Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти — дня рождения». Зачитываю вслух, чтобы слышал Марино. Поясняю, что этот раздел посвящен суетности и тщеславию.

— Вроде как по случаю, тебе не кажется? — замечает он, но тут из коридора раздается скрип алюминия и с потоком морозного воздуха возвращается Киффин. Марино принимает у хозяйки забрызганную краской, погнутую лестницу и устанавливает ее. Взбирается и светит фонариком на болты.

— Черт бы побрал мои глаза. Пора очки новые заказывать, — жалуется он. Я стою рядом, придерживаю для него стремянку.

— Давай посмотрю, — предлагаю я.

— Прошу. — Пит спускается.

Достаю из ранца небольшое увеличительное стекло и поднимаюсь. Капитан протягивает мне фонарик, и я разглядываю болты. Волокон не видно. Если что и было, нам это собрать уже не посчастливится. Вся сложность в том, как взять один тип улик, не повредив другой, а тут, на болтах, по всей вероятности, присутствуют аж три разновидности: отпечатки пальцев, волокна тканей и отметины от инструмента. Если станем снимать сажу, чтобы добраться до отпечатков, есть риск уронить налипшие волокна соединения, которое, возможно, было пропущено через болты. Их мы тоже не можем открутить, не оставив своими инструментами новых отметин (если будем пользоваться, предположим, плоскогубцами). Самая большая проблема — случайно не уничтожить возможные отпечатки пальцев. На месте осматривать ничего нельзя, уж слишком темно и неудобно. И тут у меня появилась идея.

— Не подашь пару пакетиков? — прошу Марино. — И скотч.

Он протягивает мне два прозрачных полиэтиленовых пакета. Я надеваю каждый поверх болта и аккуратно заклеиваю верхушки липкой лентой, стараясь не касаться ни болтов, ни потолка. Потом спускаюсь, пока помощник возится со своим ящичком для инструментов.

— Поверьте, я и сам не рад, да придется, — говорит он Киффин, чей силуэт вырисовался у двери: стоит, руки в карманах греет. — Надо вырезать часть потолка.

— Теперь-то уж никакой разницы, — смиренно отмахивается она, а может, ей и вовсе безразлично. И добавляет: — Делайте что хотите.

Я все никак не пойму, почему огонь так и не разгорелся — подымило и перестало. В тупик зашла, не знаю, что и думать. Спрашиваю Киффин, какие были на постели белье и матрас.

— Ну, зеленые, — тут уж она села на своего конька. — Покрывало темно-зеленое, под цвет, каким двери выкрашены. А куда белье делось, ума не приложу. Белые были простыни-то.

— А из какого материала?

— Ну, покрывало однозначно из полиэстера.

Полиэстер настолько легко воспламеняется, что я даже завела себе специальный пунктик: никогда не надевать синтетику в полет. Не дай бог, самолет упадет и загорится, полиэстер на теле мне меньше всего нужен. Уж лучше сразу бензином облиться. И если постель была заправлена таким покрывалом, вся комната вспыхнула бы ярким пламенем, и быстро.

— Где вы покупаете матрасы? — интересуюсь я.

Она колеблется.

— Хм, ну, — наконец подбирается к неприятной истине, — новые-то жуть как дорогие. По возможности покупаю пользованные.

— Где именно?

— Э-э, знаете, в Ричмонде пару лет назад тюрьма закрылась...

— На Спринг-стрит?

— Вот-вот, она самая. Только не подумайте, я не держу такого, на чем бы сама не стала спать, — защищает хозяйка свой выбор постельных принадлежностей. — Самое новье беру.

Теперь понятно, почему матрас тлел, да так и не загорелся. В больницах и тюрьмах постели пропитывают огнезащитными составами. И еще напрашивается вывод, что тот, кто устроил пожар, и не подозревал, будто пытается спалить матрас, обработанный специальной пламегасящей жидкостью. Здравый смысл подсказывает: этот человек не стал ждать, пока пламя разгорится, иначе бы знал, что огонь погас сам собой.

— Миссис Киффин, — говорю я, — а Библия у вас в каждой комнате?

— Единственное, что не воруют. — Она избегает прямого ответа, снова заговорив подозрительным голосом.

— Вы не знаете, почему эта Библия открыта на Экклезиасте?

— Ну уж я не хожу по номерам, чтобы Библии открывать. Просто оставляю на комоде. Я не открывала. — Она колеблется и все же заявляет: — Никак убили парня. А то с чего вдруг столько возни поднялось.

— Мы обязаны рассмотреть все версии, — замечает Марино, снова поднимаясь на стремянку с небольшой ножовкой, которая нередко помогает в схожих обстоятельствах, поскольку у нее твердые и неизогнутые зубья. Такая что хочешь вырежет, так сказать, «на месте» — хоть штукатурку распиливай, хоть плинтус, и трубу возьмет или, как в нашем случае, балку.

— Эх, тяжко в последнее время дела идут, — говорит миссис Киффин. — Все одна управляюсь: муж-то в разъездах.

— А чем занимается ваш супруг? — интересуюсь я.

— Баранку крутит, дальнобойщик в «Сухопутных перевозках».

Марино принимается выковыривать плитки из потолка, обступая те, куда вкручены рым-болты.

— Видимо, он дома редко появляется, — говорю я.

Ее нижняя губа еле заметно дрогнула, и во взгляде слезой блеснула обида.

— Еще убийства мне тут не хватало. Бог ты мой, тяжелехонько же теперь придется.

— Док, фонариком не подсветишь? — Марино нисколько не тронут столь внезапным требованием сочувствия.

— Убийство многим вред приносит. — Я направляю фонарик в потолок, здоровой рукой придерживая лестницу. — Печально, но факт, миссис Киффин.

Полицейский начинает пилить, на голову сыплется древесная пыль.

— У меня здесь еще никто не умирал, — снова плачется хозяйка. — Худшего для гостиницы и не придумаешь.

— Да ладно, — подкалывает Марино, перекрикивая шум пилы, — от такой раскрутки никто внакладе не останется.

Киффин бросает на него злобный взгляд.

— А такая братия пусть даже не думает сюда соваться!

* * *

Узнаю часть стены, к которой было прислонено тело — Стэнфилд показывал снимки, — и теперь имею общее представление, где обнаружили одежду. Так и вижу, как несчастный лежит раздетым на постели, руки связаны веревкой, пропущенной через рым-болты, и подняты к потолку. Возможно, он стоял на коленях или даже сидел — поднята лишь часть тела. Однако поза распятия и кляп во рту мешали дышать. Он задыхался, боролся за воздух, сердце колотилось в груди от страха и боли, когда у него на глазах втыкали в розетку штепсель струйной сушилки, когда с нажатием кнопки зашумел горячий воздух. Мне никогда не удавалось проникнуться желанием людей пытать себе подобных. Я знаю этапы развития подобной тяги: начинается с жажды все лично контролировать и кончается предельным злоупотреблением властью. Но мне непонятно, как человек способен получать удовлетворение, злорадствовать и тем паче испытывать сексуальное удовольствие, причиняя боль живому существу.

— Миссис Киффин, — говорю я, пока Марино машет пилой, — пять дней, специальный тариф? В это-то время года? — Умолкаю: на ее лице промелькнуло замешательство. Она не может знать, что творится у меня в голове, не видит того, что вижу я. Ей не по силам вообразить тот ужас, который я воспроизвожу, стоя в этом дешевом мотеле со старыми тюремными матрасами. — Зачем он въехал на пять дней в рождественскую неделю? Постоялец что-нибудь рассказывал в ту ночь такого, что могло бы навести на мысли о цели его визита, занятиях, откуда он родом? Кроме того, что говор был нездешний.

— Я стараюсь не расспрашивать. — Киффин наблюдает за работающим Марино. — Может, и стоило бы. Бывает, некоторые разговорятся, не остановишь. Кто-то, наоборот, не любит, чтобы в их дела лезли.

— Какое у вас сложилось о нем впечатление?

— Ну, Мистер Арахис сразу его невзлюбила.

— Что еще за Мистер Арахис? — Марино нагибается с потолочной плиткой, которая была привернута рым-болтом к четырехдюймовому куску балки.

— Собачка наша. Вы, наверное, заметили ее, когда заходили. Странная кличка для девочки, у которой было столько щенков, да Зак ее так прозвал. Мистер Арахис чуть не охрипла от лая, когда он у нас на пороге появился. Сама пятится, а шерсть на загривке дыбом.

— А что, если ваша собака разлаялась и была не в себе, потому что почуяла поблизости еще кого-то? Того, кого вы не заметили? — предполагаю я.

— Может, и так.

Отвалилась вторая плитка, и лестница зашаталась: капитан спускается. Он снова открывает чемоданчик и достает оттуда рулон бумаги для заморозки и полицейскую ленту, после чего начинает заворачивать потолочные плитки в аккуратные сверточки. Я тем временем прохожу в санузел и осматриваюсь, подсвечивая себе фонариком. Повсюду казенная белизна, туалетный столик загажен желтыми пятнами — видно, постояльцы кладут на него зажженные сигареты, пока бреются, накладывают макияж или делают укладку. И еще я заметила нечто, укрывшееся от глаз Стэнфилда. Обрывок зубной нити повис через край унитаза и застрял под сиденьем. Рукой в перчатке я беру находку. Длиной где-то с фут, несколько дюймов промокли от туалетной воды; в середине нить розоватая, будто кто-то прочищал зубы и десны кровоточили. Мокрую в полиэтиленовый пакет ее класть не стоит. Завернула в бумагу для заморозки, а потом в маленький пакетик, какие используют ювелиры. Вероятно, у нас есть образец ДНК. Вопрос только чей?

Мы с Марино возвращаемся к пикапу в час тридцать, и только Киффин успела открыть входную дверь, чтобы зайти в дом, как оттуда выскакивает Мистер Арахис. Мы выруливаем, а собака мчится вслед и лает. Смотрю в боковое зеркало: Киффин у порога во всю глотку командует псине:

— Быстро домой, кому сказала! — Злобно хлопает в ладоши. — Ко мне, сейчас же!

— Какой-то поганец решил между пытками зубы почистить? — начинает мой спутник. — Что за черт? Знаешь, куда вероятнее, она там с прошлого Рождества висит.

Мистер Арахис уже у моей дверцы; пикап, покачиваясь на колдобинах, пробирается по проселочной дороге через лес к Пятой автостраде.

— Ко мне, быстро! — вне себя вопит Киффин, спускаясь с крыльца и похлопывая руками по коленям.

— Черт бы побрал эту псину, — сердится Марино.

— Стой! — Боюсь, как бы мы не переехали несчастное животное.

Капитан жмет на тормоза, и машина, дернувшись, останавливается. Мистер Арахис с лаем подпрыгивает, голова мелькает перед моим окном.

— Да что ей нужно? — Я окончательно сбита с толку. Несколько часов назад, когда мы только подъехали, эта собака на нас вообще никакого внимания не обратила.

— Домой! — Киффин сама отправилась забрать собаку. За ее спиной в дверях показался ребенок. Только это не тот мальчик, которого мы уже видели, а парень ростом не меньше хозяйки.

Стоило мне выйти из пикапа, как Мистер Арахис отчаянно замахала хвостом. Ткнулась носом в мою ладонь. Бедное никчемное создание, грязное, пахнет псиной. Беру ее за ошейник и тяну к домашним, однако та отнюдь не горит желанием нас покидать.

— Ну пошли, — говорю ей. — Давай я тебя домой заведу, пока под колеса не попала.

Торопливо приближается багровая от злости хозяйка. Со всей дури бьет собаку по голове. Мистер Арахис визжит, как раненая овечка, испуганно поджимает хвост, вся съежилась.

— Кто тут не слушается? — Киффин остервенело машет пальцем перед носом дворняжки. — Марш в дом!

Мистер Арахис прячется за меня.

— Кому сказано!

Собака садится в грязь позади, прижимаясь дрожащим тельцем к моим ногам. Тот, кого я заметила в дверях, исчез, а вместо него на крыльце появился Зак. Он в джинсах и свитере явно с чужого плеча.

— Сюда, Арашка, — тонким голоском зовет он, щелкая пальцами. Мальчик, похоже, напуган не меньше собаки.

— Зак! Я что, по пять раз должна повторять? Быстро в дом! — кричит на него мать.

Жестокость. Уедем — собаку побьют. Может, побьют и ребенка. Бев Киффин — неуправляемая, озлобившаяся женщина. Жизнь преподала ей суровые уроки, и она чувствует себя беспомощной, в душе все кипит от обиды и несправедливости. А может, она просто плохой человек и несчастная Мистер Арахис бежит за мариновским монстром, потому что хочет уехать с нами, спастись.

— Миссис Киффин, — говорю я спокойным властным тоном, какой обычно применяю в случае, если надо запугать кого-нибудь до полусмерти. — Больше к Мистеру Арахис не прикасайтесь, если только не захотите погладить. У меня особый пунктик по поводу людей, которые обижают животных.

Ее лицо мрачнеет, глаза блестят от злости. Смотрю ей прямо в зрачки.

— Законодательством предусмотрено наказание за жестокое обращение с нашими меньшими братьями, миссис Киффин. И избивая Мистера Арахис на глазах у детей, вы подаете им нехороший пример. — Даю ей понять, что заметила второго ребенка, о котором хозяйка пока что не удосужилась упомянуть.

Киффин отступает на шаг, разворачивается и уходит в дом. Мистер Арахис садится и смотрит на меня, задрав голову.

— Тебе надо домой, — говорю ей, а у самой сердце разрывается от жалости. — Иди, иди, малышка. Домой.

Зак спускается с крыльца и подбегает к нам. Берет псину за ошейник, садится рядом на корточки и почесывает ее между ушей, ласково бормоча:

— Веди себя хорошо, не зли маму, Мистер Арахис. Пожалуйста. — Он поднимает глаза на меня: — Просто ей не нравится, что вы увозите ее коляску.

Меня как громом поразило, однако виду не показываю. Присаживаюсь рядом с Заком и ласкаю Мистера Арахиса, отчаянно прогоняя от себя навеянные ее мускусным запахом воспоминания о Шандонне. Желудок тошнотворно скручивает, рот наполняется слюной.

— Так это ее коляска? — спрашиваю Зака.

— Когда у нее щенки, я их в ней катаю, — говорит мальчик.

— Почему же она лежала у столика для пикников, малыш? — спрашиваю. — Я подумала, что ее оставил кто-то из отдыхающих.

Мальчик качает головой, ласково ворошит шерсть Мистера Арахиса.

— Не-а. Это ее колясочка. Правда, Мистер Арахис? Я пошел, мама ждет. — Он встает, воровато оглядываясь на открытую дверь.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Я тоже поднимаюсь. — Нам просто надо осмотреть коляску Мистера Арахиса, а потом я ее привезу обратно, договорились?

— Ладно. — Он тянет дворнягу за поводок, переходит на бег. Провожаю их взглядом. Наконец они зашли в дом и закрыли за собой дверь. Стою посреди грязной дороги в тени низкорослых сосен, сунув руки в карманы, и наблюдаю. Я ни на секунду не сомневаюсь, что Бев Киффин меня видит. На улице это называется «выступать» или «пижонить» — заявлять о своем присутствии. Я здесь не закончила. Сдается мне, мы еще увидимся.

Глава 23

Мы направляемся по Пятой автостраде на восток, и я то и дело поглядываю на часы. Даже если бы здесь волшебным образом материализовался вертолет Люси, я бы все равно не поспела к Анне раньше двух. Достаю бумажник, визитку, на которой Бергер нацарапала свои контактные номера. В отеле не отвечают, и я оставляю для нее сообщение: прошу заехать за мной в шесть вечера. Марино вопреки своему обыкновению молчалив, уставился прямо перед собой; пикап с ревом летит по вихляющей узкой дороге. Полицейский переваривает новости про детскую коляску, которыми я только что с ним поделилась. Разумеется, Бев Киффин нам солгала.

— Ну и местечко, бр-р, — наконец заговорил он, качая головой. — Жуть. Такое чувство, будто за каждым шагом следят: всюду глаза, глаза. Словно там поселилось нечто такое, о чем никто и не подозревает.

— Она подозревает. Ей однозначно кое-что известно, даже не сомневайся. Эта дамочка особо отметила коляску, сказала, что ее оставили люди, которые сбежали из палаточного лагеря. На одном дыхании выпалила. Ей нужно, чтобы мы так считали.

Вот только зачем?

— Никаких постояльцев из палатки попросту не существует. И если окажется, что волосы действительно принадлежат нашей образине, тогда у меня есть смутное подозрение, что она сама его и привечала. То-то фифа дергалась всю дорогу.

У меня воображение перемкнуло, когда я попыталась представить себе Шандонне: вот он стучится в киффиновскую дверь, дабы попроситься на ночлег. Дикая картина. Оборотень, как он себя называет, не стал бы так рисковать. Насколько нам известен его модус операнди, он объявляется на пороге дома, только если пришел убить. Вот именно: насколько. А известно-то нам, по правде говоря, куда меньше, чем две недели назад.

— Придется начать все заново, — говорю Марино. — Мы составили себе представление о человеке, не располагая о нем достаточной информацией, и что теперь? Мало того что мы сделали ложные выводы, так еще и сами в них поверили. А между тем у этой личности имеются грани, которые мы даже не брали в расчет.

Полицейский вынимает сигареты.

— Ты меня понимаешь? — продолжаю я. — Мы, по своему высокомерию, решили, что ведаем, каков он. Подвели под свои выводы научную базу и получили то, что, по правде говоря, всего лишь предположение. Карикатура. Никакой он не оборотень. Он — человек, и как бы ни был Шандонне дурен, у него есть разные грани, и лишь теперь мы до них начинаем докапываться... Что-то мне не хочется отправлять Вандера в этот могильник в одиночку.

— И правильно. — Марино тянется за телефоном. — Поеду с ним в мотель, а ты пригонишь мой пикап в Ричмонд.

— И еще, ты заметил? — говорю я. — Там кто-то стоял в дверях. Явно не малыш.

— М-м, — крутит головой. — Никого не видел. Только мальчонку. Как там его? Зак. И собаку.

— Кто-то промелькнул в дверях, — настаиваю я.

— Все проверю. Домашний Вандера знаешь?

Тот уже выехал, и жена диктует Марино номер сотового телефона. Пялюсь из окна на окрестности: зеленые новостройки с большими, «колониальными» домами, притаившимися вдалеке от дороги. Сквозь зелень проглядывают пышные рождественские украшения.

— Ага, что-то там нечисто, — рассказывает по телефону Марино. — Так что ваш покорный слуга прикроет вам задницу. — Дает отбой, и мы некоторое время едем молча. Такое чувство, что события прошлой ночи накрепко перемкнули между нами все контакты.

— Давно ты узнал? — Я наконец решаюсь спросить спутника еще раз, нисколько не удовольствовавшись отмазкой, которую он попытался скормить мне у ворот Анны. — Скажи, когда конкретно Райтер тебе сообщил, что собирает специальную следственную коллегию? Он объяснился, что за надобность такая?

— Когда ты еще Брэй даже и не вскрыла до конца. — Марино закуривает. — Она лежала у тебя на столе, в прямом смысле слова. Райтер отлавливает меня по телефону и говорит, чтобы ты не делала аутопсию. Я ему отвечаю: «Так что мне теперь, пойти в морг и сказать, бросай, мол, скальпель, руки вверх, ты арестована?» Тупица хренов. — Марино выдувает струю дыма, а у меня в голове все заволакивает туманом страха и отчаяния. — Потому он и стал без разрешения шарить в твоем доме, — добавляет капитан.

Ах да, обыск. Ну уж по крайней мере это я и сама успела сообразить.

— Думал, может, копы на что-нибудь наткнутся. — Он молча стряхивает пепел. — Наподобие обрубочного молотка. В особенности с пятнами крови Брэй.

— Что ж, на железяке, с которой Шандонне за мной погнался, тоже вполне могла остаться кровь Брэй, — резонно замечаю я, а у самой внутри так и свербит от беспокойства.

— Да, только проблема в том, что молоток-то найден в твоем доме, — напоминает очевидное.

— Разумеется, он для того и приволок его, чтобы на мне испробовать.

— Ну да, и на нем действительно ее кровь, — рассуждает вслух Марино. — Анализ ДНК сделали быстро. Еще не видел, чтобы лаборатории выдавали отчет с такой скоростью, и знаешь почему? Губернатор лично контролирует ход дела — вдруг его главный судмедэксперт окажется убийцей-психопаткой. — Он затягивается сигаретой, мельком взглянув на меня. — И еще, док. Не знаю, может, Бергер уже обмолвилась. Но только ты говоришь, будто молоток купила в скобяных товарах? Так вот, не нашли его.

— То есть как? — Невероятно, аж злость берет.

— Единственный молоток, обнаруженный у тебя, оказался с кровью Брэй. Один-единственный. В твоем доме. И на нем кровь убитой.

— Ты же знаешь, зачем я купила молоток, — отвечаю, будто желая что-то доказать. — Мне требовалось проверить, совпадет ли характер нанесенных увечий. Инструмент на самом деле был в моем доме. А если, все обыскав, вы его так и не обнаружили, значит, либо плохо смотрели, либо кто-то его забрал.

— Ты помнишь, где его последний раз видела?

— Последний раз я держала его в руках на кухне — хотела на курице проверить, как выглядят повреждения и какой отпечаток остается от спиральной рукоятки, если нанести на нее какую-нибудь субстанцию и крепко прижать к ткани.

— Ага, избитую курицу в мусоре мы нашли. И испачканную томатным соусом наволочку, на которой ты, по всей видимости, катала рукоятку своего молотка. — Подобные трюки вовсе не кажутся ему дикостью. Меня Марино давно знает: я не считаю зазорным проводить самые невероятные и диковинные эксперименты, если с их помощью удастся выяснить, что произошло с человеком. — А вот обрубочного молотка нет. Мы его не нашли. Ни с соусом, ни без соуса, — продолжает Марино. — И знаешь, мне интересно, уж не умыкнул ли его Талли, черная душонка. Не стоит ли подключить Люси с Тиун — пусть через свою секретную контору поворошат документы, может, что и на него найдется? Первое крупное расследование «Последней инстанции». Мне бы для начала ой как хотелось бы проверить, из какой тучки на нашего красавчика денежный дождь сыплется.

Поглядываю на часы, засекаю время. Квартал, где жил Митч Барбоза, в десяти минутах езды от мотеля «Форт-Джеймс». Темно-серые однообразные постройки возведены недавно, растительности нигде нет, только сырая землица с проглядывающей кое-где молоденькой мерзлой травой, чуть прикрытой снегом. На стоянке, где мы притормозили, уже стоят знакомые полицейские машины без специальной раскраски: три «краун-виктории» и «шевроле-люмина», припаркованные в рядок. От нашего с Марино внимания не ускользнуло также и то, что на двух из них — вашингтонские номера.

— Ни хрена себе, — говорит капитан. — За милю разит федералами. Плохо дело, — заявляет он мне, паркуя машину. — Ой как плохо.

По выложенной кирпичом дорожке мы направляемся к дому, где жил Барбоза со своей предполагаемой подругой. Тогда-то мне и бросилось в глаза кое-что необычное. В окне на верхнем этаже я заметила прислоненную к стеклу удочку. Не знаю, почему это меня так поразило — разве что время для рыбной ловли неподходящее, как, впрочем, и для отдыха в палатках. Снова вспомнилась мистическая, если не мифологическая история об отдыхающих, которые сбежали из собственной палатки, бросив все пожитки. Чувствую, что внедрилась в глубины некоего опасного пространства, где с невероятной скоростью движутся силы, которых я не вижу и не понимаю. Мы с Марино ждем у подъезда корпуса "Д", и он еще раз жмет кнопку звонка.

Открывший дверь детектив Стэнфилд рассеянно с нами здоровается, глазки бегают. Между ним и Марино — настоящая стена непонимания.

— Простите, что не подъехал в мотель, — коротко объявляет он, пропуская нас внутрь. — Были причины. Сейчас сами увидите, — заверяет он. На нем серые вельветовые брюки и свитер из толстой шерстяной пряжи. Мне в глаза он тоже избегает смотреть. То ли потому, что я знаю про позорную утечку информации, когда полицейский проговорился своему шурину, члену палаты представителей Динвидди, то ли по какой-то иной причине. И вдруг осенило: он, вполне вероятно, в курсе расследования, которое против меня возбудили. Впрочем, об этой грани реальности я стараюсь не думать. Сейчас лишние волнения мне отнюдь не на руку.

— Все уже наверху, — говорит Стэнфилд, и мы поднимаемся вслед за ним.

— Кто это все? — спрашивает Марино.

На устланном ковром полу почти не слышно шагов. Стэнфилд идет вперед и, не оборачиваясь и не делая паузы, с ходу отвечает:

— Управление по контролю за контрабандой алкоголя, табака и оружия. И ФБР.

Слева на стене развешаны фотографии в рамочках; я на мгновение замедлила шаг, кинула на них внимательных взгляд. Узнаю Митча Барбозу. Вот он в баре, сидит в компании каких-то подвыпивших людей с широкой улыбкой на лице. Вот выглядывает из машины. На одной из фотографий загорает на каком-то тропическом пляже — может, на Гавайях. В руке его бокал с неким напитком, чокается с фотографом. На нескольких других снимках он с хорошенькой женщиной; возможно, с ней он и жил в последнее время.

Чуть дальше — лестничная площадка с окном, к которому прислонена удочка.

Останавливаюсь. Внезапно, когда я осматривала удочку «Шекспир» из стекловолокна с катушкой «Шимано», меня посетило какое-то странное чувство. На леске есть и крючок, и грузило, на полу возле снасти стоит синяя пластмассовая коробка для наживки. Рядом — две пустые пивные бутылки; такое впечатление, будто кто-то, зайдя в дом, их тут оставил. Непочатая пачка сигар «Типарилло», горстка мелочи. Марино оборачивается ко мне посмотреть, где я застряла. Поднимаюсь за ним на лестничную площадку, и мы оказываемся в залитой ярким светом, эффектно отделанной жилой зоне. Над обстановкой тут явно поработал человек со вкусом: экономичная современная мебель, индийские ковры.

— Ты когда последний раз на рыбалку ездил? — спрашиваю Марино.

— Да, пожалуй, только на море. В наших краях давненько не рыбачил.

— Вот и я о том же. — Осеклась: до меня вдруг дошло, что я знаю одного из троих стоящих в гостиной у венецианского окна. Сердце екнуло, когда знакомая черноволосая голова повернулась и моему взгляду предстало лицо Джея Талли. Он не улыбается, глаза колючие, как наконечники стрел. Марино издает едва различимый гулкий стон, похожий на рык доисторического ящера. Так он дает мне понять, что Джей — последний человек, которого ему хочется видеть. Другой мужчина, в костюме с галстуком, молод, похож на латиноамериканца. Ставит на столик чашечку кофе, полы его пиджака расходятся, и я замечаю наплечную кобуру с пистолетом крупного калибра.

Третий собеседник — женщина. На истерзанную горем любовницу, недавно потерявшую избранника, не похожа. Да, она расстроена, но отлично держит себя в руках: глаза горят, зубы сжаты. Это мне знакомо. Подобный взгляд я встречала у Люси, Марино и всех остальных, переживающих утрату сильнее, чем кто бы то ни было. Копы. Копы, теряя своих, готовы мстить зуб за зуб, око за око. Подруга Митча Барбозы, тут же предполагаю я, работает в правоохранительных органах, вероятнее всего, под прикрытием. Всего несколько минут — а как резко изменилась картина.

— Это Бунк Пруэ из ФБР, — представляет незнакомцев Стэнфилд. — Джей Талли, Управление по борьбе с контрабандой. — Джей пожимает мне руку, словно мы впервые видимся. — И Джилисон Макинтайр. — Ее рука холодна, но тверда. — Мисс Макинтайр тоже из управления.

Берем стулья, рассаживаемся вкруг, чтобы во время разговора видеть друг друга. Воздух тяжелый, пропитан искрами злобы. Знакомая атмосфера. Сколько раз я в нее попадала, когда погибал кто-нибудь из своих. Установив декорации, Стэнфилд скрывается за занавесом угрюмого безмолвия. Инициативу берет на себя Бунк Пруэ, типичный федерал.

— Доктор Скарпетта, капитан Марино, — начинает Пруэ, — давайте взглянем правде в глаза. Дело чрезвычайной секретности. Говоря откровенно, я бы не стал разглашать факты, если бы у вас не было необходимости знать, с чем имеете дело. — Он поиграл желваками. — Митч Барбоза был нашим агентом и работал под прикрытием, занимаясь крупным расследованием в этом районе. Разумеется, теперь операцию придется свернуть, по крайней мере частично.

— Наркотики и оружие, — говорит Джей, переводя взгляд с Марино на меня.

Глава 24

— А что, это каким-то образом касается Интерпола? — Мне не понятно, как здесь оказался Джей Талли. Всего-то две недели назад он еще работал во Франции.

— Ну, вам виднее, — говорит Джей с оттенком сарказма. Впрочем, мне могло и показаться. — Вы запрашивали Интерпол на предмет неопознанной личности, того самого человека, обнаруженного в мотеле? У нас имеются некоторые предположения касательно его персоны. Так что да, Интерпол здесь тоже при деле. Вы удовлетворены моим ответом?

— И не подозревал, что ваши уже ответили. — Марино едва удается вести себя цивилизованно по отношению к Джею. — И вы хотите сказать, что тот парень из мотеля вроде как международный преступник, скрывающийся от наказания?

— Да, — отвечает Джей. — Россо Матос, двадцати восьми лет, уроженец Колумбии. Последний раз был замечен в Лос-Анджелесе. За мягкую поступь получил кличку Кот: подкрадывается и неслышно убивает. Такова его специальность. Киллер, наемник. Известен пристрастием к чрезвычайно дорогой одежде, машинам и молодым людям. Впрочем, теперь вернее говорить о нем в прошедшем времени. — Джей на миг умолкает. Все смотрят только на него. — Одного мы никак не можем понять: что он делал здесь, в Виргинии.

— В чем конкретно заключается операция? — спрашивает у Джилисон Макинтайр Марино.

— Четыре месяца назад один парень превысил скорость на Пятой автостраде, как раз в нескольких милях отсюда. Полицейский округа Джеймс-Сити его остановил. — Она смотрит на Стэнфилда. — Из-под одеяла на заднем сиденье автомобиля выглядывала рукоятка длинноствольного пистолета, как потом оказалось — «МАК-90» с подтертым серийным номером; нашей лаборатории в Роквилле удалось восстановить серию. Оружие было отгружено из Китая — регулярные поставки в Ричмонд. Как вам известно, «МАК-90» — популярная подделка под «АК-47». На улицах идет за штуку или две баксов. Бандиты любят «МАКи» китайской сборки, которые регулярно отгружают в порты Ричмонда или Норфолка, легально, в ящиках с соответствующей маркировкой. Другие «МАКи» провозят контрабандой из Азии, вместе с героином в самой разнообразной таре, маркированной как угодно — от электроники до восточных ковров.

Деловым тоном (лишь иногда проскальзывает нелегкий груз недавней потери) Макинтайр рассказывает о контрабандном круге, в который, помимо местных портов, входит компания грузоперевозок, где под прикрытием работал Барбоза, а она, по легенде, была его девушкой. Он, сам водитель, подыскал ей местечко в офисе компании, откуда исходили поддельные накладные и счета-фактуры для сокрытия очень прибыльной деятельности, включавшей в себя также транспортировку сигарет из Виргинии в Нью-Йорк и другие пункты назначения на северо-востоке страны. Кое-что из оружия продавалось на месте через теневого дилера, но основная масса уходила из-под полы на оружейных ярмарках.

— И всем нам хорошо известно, что Виргиния наводнена оружием, — говорит Макинтайр.

— Как называлась компания грузового автотранспорта? — интересуется Марино.

— «Сухопутные грузоперевозки».

Глаза коллеги метнулись ко мне. Полицейский запускает пальцы в редеющую шевелюру.

— Боже милосердный, — говорит капитан, не обращаясь ни к кому конкретно. — Там работает муж Бев Киффин.

— Бев Киффин — администратор мотеля «Форт-Джеймс», — поясняет собравшимся Стэнфилд.

— «Сухопутные грузоперевозки» — большая компания, и в незаконную деятельность вовлечены далеко не все сотрудники. — Пруэ спешит восстановить справедливость. — В этом-то вся загвоздка. Сама компания и большинство ее сотрудников закона не нарушают. Можно дни напролет тормозить их грузы, и ничего незаконного не найдешь. А в другой раз выезжает целая колонна якобы с бумагой, с телевизорами, с чем угодно, а коробки набиты автоматами и наркотой.

— Думаете, на Митча кто-нибудь навел? — спрашивает у Пруэ Марино. — И плохиши решили его убрать?

— Если так, то почему тогда и Матос умер? — заговорил Джей. — И, судя по всему, Матос умер первым, я не ошибаюсь? — Переводит взгляд на меня. — Он был обнаружен мертвым при очень странных обстоятельствах, в придорожном мотеле. И тут на следующий день тело Митча выбросили в Ричмонде. Кстати, Кота нанять дорого станет. Не вижу, какой у него мог быть здесь интерес. Если кто-то и заказал Барбозу, то не стал бы вызывать такого убийцу, как Матос. У него — своя ниша, его приберегают для крупной дичи в могущественных преступных группировках, для тех, к кому легко не подберешься, потому что у них надежный заслон из хорошо вооруженных головорезов.

— На кого работал Матос? — спрашивает Марино.

— На любого, кто заплатит, — отвечает Пруэ.

— По всему миру колесит, — добавляет Джей. — Южная Америка, Европа, здесь тоже. Он не принадлежит к какой-нибудь отдельной сети или картелю, вольный стрелок. Хотите кого-нибудь убрать — нанимаете Кота.

— Значит, кто-то заплатил ему, чтобы он сюда приехал, — делаю вывод я.

— Иначе не складывается, — отвечает Джей. — Вряд ли он прибыл окрестностями Джеймстауна любоваться или оценить рождественские убранства в Уильямсберге.

— Нам также известно, что Митча Барбозу он не убивал, — добавляет Марино. — Матос уже лежал мертвым на столе у доктора, когда Митч вышел на пробежку.

В комнате закивали. Стэнфилд ковыряет под ногтем. Он будто потерялся в пространстве, ему в крайней степени не по себе. Бедняга то и дело смахивает пот со лба и отирает пальцы о штанину.

Марино просит Джилисон Макинтайр рассказать, что произошло, все по порядку.

— Митч любил пробежаться перед ленчем, — начинает она. — Вышел ближе к двенадцати и не вернулся. Это случилось вчера. Около двух я села в машину и поехала его искать по окрестностям, но опять-таки ничего не обнаружила. Тогда я позвонила в полицию, ну и, разумеется, нашим. В управление и ФБР. Все посрывались с мест и тоже на поиски. Безрезультатно. Его засекли в районе юридического колледжа.

— Маршалл-Риз? — спрашиваю я, делая пометки.

— Верно, колледж при университете Вильгельма и Марии. Митч обычно бегал по одному и тому же маршруту, отсюда вдоль Пятой автострады, сворачивал на Францис-стрит и к Саут-Генри, а после возвращался. Обычно пробежка занимала час или около того.

— Вы не припомните, что на нем было? — спрашиваю ее.

— Красный тренировочный костюм и жилет. Пуховый, поверх костюма. М-м, серый. И напузник. Без него не выходил.

— Пистолет там держал? — заключает Марино. Рассказчица кивает, сглотнув, на лице стоическое выражение.

— Пушка, деньги, мобильный. Ключи от дома.

— Когда тело обнаружили, у него ничего не было поверх костюма, — доводит до ее сведения капитан. — Никаких сумочек. Опишите ключ.

— Ключи, — уточняет она. — От входной двери и от машины, на металлическом кольце.

— Как выглядит ключ от вашего дома? — интересуюсь я, боковым зрением уловив, что Джей не сводит с меня глаз.

— Обычный латунный ключ. Ничего примечательного.

— В кармане его спортивных трусов обнаружили ключ из нержавеющей стали, — говорю я. — На нем несмываемым маркером было выведено «двести тридцать три».

Агент Макинтайр хмурится.

— Да? Как странно. Понятия не имею, от чего он.

— Похоже, вашего напарника куда-то отвезли или отвели, — говорит Марино. — Связали, сунули кляп в рот, пытали, а затем притащили в Ричмонд и выбросили на улицу в одной из наших очаровательных новостроек, Мосби-Корт.

— Известной высоким уровнем обращения нелегальных наркотиков? — интересуется Пруэ.

— Еще бы. Эти микрорайоны привлекают много денег. Соответственно, оружие и наркотики. А еще в таких местах, как Мосби-Корт, живут удивительные люди: они ничего не видят. Хотите избавиться от мертвого тела? Валяйте. На глазах у пятидесяти человек выбросите труп — они ни сном ни духом. Временная слепота, амнезия.

— Значит, это был некто, хорошо знающий Ричмонд. — Стэнфилд наконец-то подал голос.

У Макинтайр расширились глаза от ужаса: она явно потрясена.

— Ничего не знала о пытках, — обращается ко мне. Ее профессиональная решимость пошатнулась, как подпиленное дерево, готовое вот-вот рухнуть.

Описываю ожоги Барбозы и повреждения на теле Матоса. Объясняю, на чем основаны мои догадки относительно кляпа и подвесного устройства, а затем Марино рассказывает об обнаруженных в потолке рым-болтах. У присутствующих складывается определенная картина. Теперь каждый способен себе представить, что сделали с этими двумя мужчинами. Мы имеем все основания подозревать в случившемся одного или нескольких людей. Только это никоим образом не проясняет, чьих рук дело и каковы мотивы для убийства. Мы не знаем, куда отвозили Барбозу, хотя у меня имеются кое-какие мысли на сей счет.

— Когда поедете с Вандером в мотель, — говорю Марино, — думаю, стоит проверить и другие комнаты. Вдруг где обнаружишь в потолке рым-болты...

— Сделаю. Все одно туда ехать. — Он бросает взгляд на часы.

— Сегодня? — спрашивает его Джей.

— Ага.

— У вас есть причины полагать, что Митча накачали наркотиками, как и того первого парня? — спрашивает меня Пруэ.

— Следов от иглы я не нашла, — отвечаю. — Подождем, что покажут анализы.

— Господи, — тихо проговорила Макинтайр.

— И оба они обмочились? — интересуется Стэнфилд. — Разве это не всегда случается, когда люди умирают? Контроль над мочевым пузырем ослабевает, и они мочатся в штаны? То есть, иначе говоря, это естественный процесс?

— Не скажу, что непроизвольные отправления — редкость. Но первый погибший, Матос, снял одежду. Он был обнажен. Складывается впечатление, что он сначала обмочился, а потом уже все с себя скинул.

— А значит, до того, как получил ожоги, — говорит Стэнфилд.

— Допускаю. Его пытали не через одежду, — отвечаю я. — Очень вероятно, что обе жертвы потеряли над собой контроль от испуга или паники. Если по-настоящему сильно испугаться, можно и в штаны наделать.

— Боже мой, — снова бормочет Макинтайр.

— А если при тебе какой-то гад закручивает в потолок мощные ремонтные болты, а потом втыкает в розетку струйную сушку, тут запросто обоссышься от страха, — выразительно живописует Марино. — Слишком хорошо представляешь, что с тобой сейчас произойдет.

— Господи! — срывается Макинтайр. — Что же это делается?

Все безмолвствуют.

— Какого хрена им понадобилось измываться над Митчем? Он же всегда был таким осторожным, никогда бы в чужую машину не сел, незнакомцам бы не дался.

Стэнфилд говорит:

— На Вьетнам похоже. Вспомнилось, как они над пленными издевались, клещами вытягивали сведения.

— Добыть информацию — лишь одна причина пытки, — отвечаю я на слова полицейского. — А еще есть желание получить заряд. Некоторые прибегают к пыткам, потому что попросту от этого балдеют.

— Думаете, мы именно с таким случаем столкнулись? — уточняет Пруэ.

— Не имею представления. — Я поворачиваюсь к Макинтайр: — Когда мы подходили к дому, я увидела в окне удочку.

Прореагировала она странно: на лице промелькнула тень сомнения. Тут до нее доходит, о чем я говорю.

— Ах да, удочка. Митч любил рыбачить.

— Где-то поблизости?

— В заливчике возле пристани у колледжа.

Гляжу на Марино. Этот самый заливчик как раз выходит на опушку лесистой кемпинговой зоны для отдыхающих, где расположен «Форт-Джеймс».

— Митч когда-нибудь упоминал про мотель у залива? — спрашивает ее Марино.

— Я только знаю, что ему нравилось там рыбачить.

— Он знаком с тамошней хозяйкой? Бев Киффин? И с ее мужем? Может быть, вы оба его знаете, раз уж он работает на «Сухопутные грузоперевозки»? — спрашивает Марино.

— Ну, во всяком случае, я знаю, что Митч частенько общался с ребятами. У них там два мальчика. Они иногда, когда тот приходил, тоже там рыбачили. Говорил, жаль ему сорванцов — без отца растут; редко папаша к ним захаживает. А вот фамилия Киффин мне не знакома, не знаю я таких дальнобойщиков. Хотя я именно бумагами и занимаюсь.

— Вы можете это выяснить? — спрашивает Джей.

— Не исключено, что она не стала брать его фамилию.

— Ну да.

Макинтайр кивает.

— Помните, когда Митч в последний раз там рыбачил? — спрашивает ее Марино.

— Еще до того, как снег лег, — отвечает она. — А тогда тепло долго держалось.

— Там на лестничной площадке кто-то оставил мелочь, пару пивных бутылок и сигареты, — говорю я. — Рядом с удочкой.

— Вы уверены, что он не выходил рыбачить, как выпал снег? — подхватывает мою мысль Марино.

По выражению ее глаз становится ясно, что она не так уж и уверена. Мне вообще интересно, все ли Макинтайр знает о своем подставном приятеле.

— Вы с Митчем, случайно, не вышли на что-либо подозрительное? Темные делишки в мотеле? — спрашивает ее Марино.

Макинтайр качает головой.

— Он ни о чем таком не говорил. Митч только рыбачить туда ходил и с мальчишками пообщаться. Да и то, когда их видел.

— Значит, если они оказывались поблизости... Когда он рыбачил? — Марино не упускает своего. — Есть какие-нибудь основания полагать, что он специально приходил туда с ними пообщаться?

Джилисон в нерешительности.

— Ваш партнер — отзывчивый человек?

— О да, еще какой. Вполне может статься, что и приходил навестить сорванцов. Он вообще-то детей любит. Любил то есть. — Она одергивает себя: оторвалась от реальности, а так не хочется верить.

— Как он представился тамошним жителям? Дальнобойщиком? Что он о вас сказал? По легенде, вы хороший специалист, делаете карьеру? Ну и вы ведь в действительности не были любовниками. Это, так сказать, только для проформы, для посторонних. Фасад. — Марино что-то нащупал. Он подался вперед, руки в замке, локтями оперся о колени и не сводит тяжелого взгляда с Джилисон Макинтайр. Когда капитан в таком состоянии, то буквально заваливает собеседников вопросами — так, что те и отвечать не успевают. Путаются и говорят такое, о чем потом жалеют. И именно теперь это произошло с нашей собеседницей.

— Слушайте, не надо говорить со мной как с подозреваемой, — огрызается она. — Не знаю, к чему вы подводите, но наши отношения были чисто профессиональными. Только вот нельзя жить с кем-то рядом под одной крышей, изображать, будто у вас что-то есть, и при этом не чувствовать его близким человеком.

— Однако вы близки не были, — говорит Марино. — По крайней мере он с вами не был близок. Вы ведь делали свое дело, так? В смысле, что если бы ему захотелось приударить за одинокой женщиной с двумя воспитанными мальчуганами, вы бы не стали запрещать. — Марино откидывается на спинку стула. В комнате стало так тихо, что, кажется, слышно, как муха пролетит. — Митч сильно ошибся, не стоило ему этого делать. Опасная, чудовищная глупость, в свете обстоятельств. Он был волокитой?

Макинтайр не отвечает. На глаза навернулись слезы.

— Знаете что, коллеги? — Марино обводит взглядом комнату. — Митч, как видно, вляпался в дерьмецо, которое никакого отношения к вашей операции не имеет. Оказался не в том месте не в то время.

— У вас есть предположения, где Митч был в среду около трех часов дня, когда в мотель вселился Матос и начался пожар? — Стэнфилд собирает разрозненные части в единое целое. — Он сидел дома или отсутствовал?

— Нет, здесь его не было. — Джилисон с трудом говорит, утирая слезы. — Ушел. Не знаю куда.

Марино так и фыркнул. Тут и говорить ничего не нужно — все сказано. Партнеры под прикрытием должны отслеживать перемещения друг друга, и если агент Макинтайр не всегда знала, где находится агент Барбоза, значит, он занимался чем-то, не имеющим отношения к расследованию.

— Понимаю, Джилисон, что вам даже думать об этом не хочется, — уже мягче продолжает Марино, — но Митча пытали и убили, ясно? Его запугали до смерти. В прямом смысле слова. То, что с ним делали, было так ужасно, что у него не выдержало сердце. Он обмочился прямо в штаны. Его где-то заперли, подвесили к потолку, заткнули рот кляпом и сунули в карман ключ непонятного происхождения. Интересно, для чего? Зачем? Он был замешан во что-то, о чем нам следует знать, Джилисон? Он ведь не только окуньков ловил, там, в заливчике у палаточного лагеря?

По щекам Макинтайр катятся слезы. Она неловко промокает их салфеткой и громко всхлипывает.

— Он любил выпивку и женщин, — еле слышно молвит она. — Довольны?

— Когда-нибудь уходил на ночь, по барам пошататься? — спрашивает Пруэ.

Кивает.

— У него легенда такая была. Понимаете... — В отчаянии она обращает ко мне молящий взгляд. — Вы же его видели. У него крашеные волосы, серьга и остальное. Митч изображал... ну вроде как гуляку, парня-оторву, и женщины ему действительно нравились. Он никогда и не притворялся, будто мне верен, своей так называемой подруге. Такова была часть его прикрытия — и часть его характера. Да, я волновалась. Только человека не переделаешь. Он был хорошим агентом. Вряд ли Митч способен на бесчестный поступок. Хотя и рассказывал он мне далеко не все. И если он на что-то наткнулся в кемпинге, к примеру, то вполне мог начать разнюхивать. Вполне мог.

— Не поставив в известность вас, — подтверждает Марино.

Снова кивок.

— У меня ведь и свои дела были. Не думайте, что я по пятам за ним ходила. Я работала в офисе в «Сухопутных грузоперевозках», пусть и не полный рабочий день. Так что мы не могли каждый час знать, кто и чем занят.

— Ну, значит, я вас просвещу, — решает Марино. — Митч на что-то наткнулся. Мне вот только интересно, не прогуливался ли он, случайно, в окрестностях мотеля, когда там объявился Матос. Может, когда Матос на свое нарвался, Митча, по несчастью, заметили. Проще простого, не исключено, что так и было. Его сочли свидетелем и пустили в расход.

Никто не возражает. Теория Марино — пока что единственное, что у нас есть на данный момент.

— И опять все упирается в Матоса. В цель его приезда, — комментирует Пруэ.

Смотрю на Стэнфилда. Он самоустранился из разговора. У него изнуренный вид, этот человек на нервной почве превратился в развалину. Совсем издергался. Останавливает на мне взгляд и тут же отводит его. Облизывает пересохшие губы и прочищает горло.

— Детектив Стэнфилд, — чувствую, просто необходимо сказать это ему перед всеми. — Только, ради Бога, не сообщайте о том, что здесь слышали, своему шурину.

У того глаза засверкали от злости. Я прилюдно его унизила, однако мне все равно.

— Будьте добры, — добавляю я.

— Знаете, что я думаю? — злобно отвечает он. — Я вообще не хочу в ваши гадости ввязываться. — Медленно поднимается и обводит взглядом комнату, мигает, глаза его подернулись поволокой. — Не знаю, что здесь происходит, но я не буду принимать в этом участия. Никакого участия. Вы, федералы, вляпались по самые уши, вот сами и расхлебывайте. Я ухожу. — Он кивает. — Слышали меня? Я ухожу.

И тут, к всеобщему изумлению, детектив Стэнфилд падает. Так тяжело, что пол дрожит от сотрясения. Я тут же вскакиваю. Слава Богу, дышит. Пульс частит как сумасшедший, но не на грани остановки сердца или другого какого-нибудь угрожающего жизни состояния. Просто упал в обморок. Ощупываю голову — убедиться, что бедолага не поранился. Все в порядке. Уже приходит в себя. Мы с Марино помогаем ему встать, ведем на кушетку. Заставляю детектива прилечь и подсовываю под шею несколько подушек. Сейчас самое мучительное для него — чувство неловкости, притом очень сильной.

— Детектив Стэнфилд, вы диабетик? — спрашиваю я. — У вас с сердцем все в порядке?

— Все нормально, мне бы только кока-колы выпить или еще чего, — вяло говорит он.

Встаю и направляюсь на кухню.

— Посмотрим, что тут у нас, — веду себя по-хозяйски. В холодильнике обнаруживаю апельсиновый сок. В шкафчике — арахисовое масло. Зачерпываю большую ложку. Я как раз искала бумажные полотенца, когда около тостера заметила пузырек с лекарством, отпускаемым строго по рецепту. На этикетке имя Митча Барбозы. Значит, он принимал прозак. Вернувшись в гостиную, упоминаю о своей находке Макинтайр, и та рассказывает, что Барбоза сел на антидепрессанты несколько месяцев назад, потому что страдал повышенной нервозностью и что-то его угнетало.

— Говорил, так сказывается нагрузка, — добавляет она.

— Любопытно, — немногословно замечает Марино.

— Помнится, вы собирались отсюда сразу в мотель заехать? — спрашивает его Джей.

— Ага. Вандер хотел проверить, вдруг повезет с отпечатками пальцев.

— С отпечатками? — вяло бормочет с ложа больной.

— Господи, Стэнфилд. — Марино теряет терпение. — Чему вас учили в школе детективов? Или твой идиотский шурин расстарался и тебя сразу в выпускной класс перевели?

— Да, браток, если хочешь знать, — пискляво мямлит Стэнфилд с таким остервенением, что все присутствующие засмеялись. Несчастный немного взбодрился. Приподнимается на подушках и говорит, глядя мне в глаза: — Да, вы правы. Не следовало ему рассказывать. Больше он от меня ни словечка не услышит; ему лишь бы свои политические шашни крутить. Чтобы вы знали, не я тут джеймстаунские дела приплел... не приплетал я.

Пруэ хмурится.

— Какие такие джеймстаунские дела?

— Ах, ну да, вы же не слышали. У нас здесь раскопки, и губернатор планирует закатить большое празднество по поводу предстоящей круглой даты. Правда, если хотите знать, индеец из Динвидди — что из меня балерина: ни капли индейской крови в нем нет. Тоже мне выдумал, поутаханский потомок! Тьфу! — Глаза Стэнфилда забегали от негодования, которому, подозреваю, он редко дает волю. Как видно, бедолага ненавидит своего шурина лютой ненавистью.

— Митч был индейцем, — угрюмо произносит Макинтайр. — Он наполовину коренной житель.

— Ну и ну, ради всего святого, будем надеяться, что газетчики об этом не пронюхают. — Марино явно не верит, что Стэнфилд будет держать рот на замке. — Мало нам «голубого», теперь еще индеец. Вот дела. — Качает головой. — Такую информацию политикам выдавать нельзя. Вообще нельзя разглашать, я серьезно. — Он упорно пялится на Стэнфилда, потом на Джея. — О том, что происходит, — никому ни слова, под строгий запрет. Крупная секретная операция, Митч — фэбээровец. Ни одной живой душе. И про Шандонне тоже. А если вдруг люди поверят, что тут действительно гуляет убийца, расправляющийся с представителями меньшинств, то как мы тогда будем объясняться перед публикой, если не имеем права разглашать правду?

— Я не согласен, — возражает Джей. — Я еще не готов делать выводы о мотивах этих преступлений. К примеру, не могу принять за данность, что Матос, а теперь и Барбоза не связаны с контрабандой оружия. Между убийствами прослеживается очевидная связь.

Все кивают. Нельзя закрывать глаза на модус операнди, способы свершения преступления; они слишком сходны, чтобы этого не заметить. А значит, эти преступления — дело рук одного и того же человека или группы людей.

— И еще я не собираюсь полностью отбрасывать предположение, что убийства были совершены на почве ненависти, — продолжает Джей. — Один — гомосексуалист. Другой — коренной житель Америки. — Он пожимает плечами. — Пытки — это страшно неприятный аспект. Гениталиям нанесены повреждения? — обращается он ко мне.

— Нет. — Выдерживаю его пристальный взгляд. Сейчас и представить невозможно, что когда-то мы были близки, и, глядя на его полные губы и грациозные руки, помнить их касание.

Когда мы гуляли по улицам Парижа, люди оборачивались ему вслед.

— Хм... — протянул Джей. — Думаю, это интересно и, возможно, даже имеет некий смысл. Я, конечно, не судебный психиатр, но, по-моему, преступники, действующие из ненависти, редко повреждают гениталии своих жертв.

Марино пораженно смотрит на него, кривоватая усмешка выдает откровенное презрение.

— Среди грубых неотесанных людей встречаются истые гомофобы — те и за милю не подойдут к мужским гениталиям, — добавляет Джей.

— Ну если мы и впрямь решили тут воду мутить, — язвительно отвечает ему Марино, — тогда давайте уж и Шандонне припомним. Он ведь тоже не касается гениталий своих жертв. Да какое там, он с них даже штаны не снимает. Просто бьет и кусает лица и груди. Единственное, что его интересует ниже пояса, — стянуть ботинки и носки да ноги погрызть. Спросите почему? Он боится женских гениталий, потому что у него все изуродовано, если хотите знать, включая и интимные места. — Марино всматривается в лица собравшихся. — Хотя бы потому стоило его изловить, чтобы взглянуть, как у него там все устроено. И знаете, у него вообще члена нет. Вернее сказать, то, что у него там висит, я бы членом не назвал.

Стэнфилд выпрямился, точно аршин проглотил, и глаза выпучил от удивления.

— Поеду с вами с мотель, — говорит Джей.

Марино поднимается и смотрит в окно.

— Черт возьми, где же Вандер запропастился...

Он отлавливает эксперта по мобильному, и уже несколько минут спустя мы устремляемся на парковку. Джей идет рядом со мной. Чувствую, его так и распирает от желания разобраться, прийти хоть к какому-то консенсусу. В этом смысле он действует по женскому стереотипу поведения. Нам свойственно желание поговорить, все уладить. Утрясти, прийти к заключению или восстановить отношения. Он готов пойти на все, лишь бы возобновить связь. Я же, со своей стороны, не хочу повторения.

— Кей, можно тебя на минутку? — говорит Джей на парковке.

Останавливаюсь и смотрю на него, застегивая пальто. Замечаю, что Марино глядит в нашу сторону — он как раз вынимал из кузова мусорные пакеты и коляску и укладывал их в машину Вандера.

— Я понимаю, что нам обоим неловко, но нельзя ли воспринимать все попроще? В конце концов, нам еще вместе работать, — говорит Джей.

— Знаешь, надо было раньше думать. Тогда, когда ты рассказывал Хайме Бергер мельчайшие подробности, — отвечаю я.

— Я не хотел тебя обидеть. — Так и сверлит взглядом.

— Ну разумеется.

— Ты же понимаешь, она задавала вопросы. У нее работа такая.

Я ему не верю. В этом заключается суть проблемы с Джеем Талли: я ему не доверяю, и мне жаль, что однажды я успела ему открыться.

— Что ж, забавно, — комментирую я. — Только почему-то у меня такое чувство, будто вопросы начались еще при жизни Дианы Брэй. А если точнее, когда мы с тобой были во Франции.

Джей мрачнеет. Не успел скрыть злобного взгляда.

— У тебя паранойя, Кей, — говорит он.

— Вот именно, Джей, — отвечаю я. — В том-то все и дело.

Глава 25

Я никогда еще не сидела за рулем мариновского пикапа «додж-рэм», и не попади я в столь стесненные обстоятельства, сама мысль управлять этой громадиной показалась бы мне уморительной. Человек я не крупный, едва дотягиваю до пяти футов пяти дюймов, отнюдь не выпендрежница и не экстремалка. Конечно, иногда ношу джинсы, но не сегодня. Думаю, я все-таки одеваюсь, как полагается руководителю и юристу. По обыкновению, использую либо строгий костюм с юбкой, либо фланелевые брюки с блейзером, если, конечно, не выезжаю на местность. У меня светлые волосы, короткая стрижка, чуть-чуть подкрашиваюсь, а об украшениях, если не считать часов и неизменного обручального кольца, к которому теперь уже нет пары, забываю. Татуировок нет. Одним словом, я совсем не выгляжу как человек, который будет нестись по дороге в ревущем монструозном джипе, выкрашенном в темно-синий цвет, прошитый тонкими контрастными полосками, с хромом, брызговиками и большими раскачивающимися антеннами радиосвязи.

Решила вернуться в Ричмонд по шестьдесят четвертому — так быстрее: уж очень много внимания поглощает такое вождение, нелегко управляться с мариновской махиной одной рукой. У меня еще не было подобного сочельника, и чем больше я в этом убеждаюсь, тем грустнее становится. Обычно к этому времени уже набиты холодильник и морозилка, я наготовила соусов, супчиков и украсила дом. А сейчас чувствую себя совсем бесприютной: мчусь в машине Марино по межштатке и не знаю, где сегодня буду ночевать. Вроде бы можно к Анне заехать, но пугают недоговоренность, отчуждение, возникшие между нами; утром мы с ней даже не виделись. На меня накатывает чувство беспомощной безысходности, еще глубже вжимающее в сиденье. Набираю Люси.

— С завтрашнего дня придется въехать к себе, — говорю ей по телефону.

— А может, с нами пока побудешь? Тиун будет рада, — предлагает она.

— Не лучше ли вам у меня погостить? — Так трудно попросить об одолжении, в котором действительно нуждаешься. Очень. И тому есть масса причин.

— Когда ты нас ждешь?

— Справим с утра Рождество.

— Спозаранок. — Еще не было рождественского утра, чтобы Люси к шести не вскочила.

— Прибуду в город, вместе и пойдем, — говорю ей.

Двадцать четвертое декабря. День самый короткий в году, и долго еще ждать, пока солнечный свет начнет мало-помалу проглядывать на небе, выжигая угрюмое беспокойство, которое в последнее время все больше мною овладевает. В центр Ричмонда я въехала в полной темноте, в пять минут седьмого подрулила к дому Анны и увидела, что там уже поджидает Бергер в своем джипе. Машина Анны исчезла. Анны дома нет. Это меня добило окончательно. Не знаю почему. Разве что я заподозрила, будто хозяйка каким-то образом прознала о визите прокурора и нарочно исчезла. Подобные обстоятельства лишний раз наводят на мысль, что подруга уже с кем только не разговаривала, и не исключено, что однажды ее просто вынудят выложить мои минутные откровения.

Бергер выходит из машины: ее, кажется, немало изумило средство передвижения, хотя показывать она этого не стала.

— Вам что-нибудь потребуется забрать в доме, прежде чем мы уедем? — спрашивает моя спутница.

— Секундное дело, — говорю ей. — Когда вы прибыли, Зеннер уже не было на месте?

Вижу, она немного напряглась.

— Я приехала за пару минут до вас.

Увиливает, думаю я, поднимаясь на крыльцо. Отпираю дверь и отключаю сигнализацию. В холле темно: и гирлянды на елке выключены, и огромная люстра не горит. Оставляю записку, в которой благодарю радушную хозяйку за гостеприимство и дружеское отношение. Завтра вернусь домой, и, я знаю, Анна поймет: это вынужденная необходимость. Главным образом хочу ее заверить, что она меня вовсе не расстроила и я прекрасно понимаю, что и Анна, подобно мне, в этой ситуации лишь жертва обстоятельств. Я говорю «обстоятельств», потому что теперь уже не знаю, кто держит револьвер у ее виска и заставляет выбалтывать мои личные откровения. Вполне возможно, в списке лидирует Рокки Каджиано, если только мне не предъявят обвинения. А если дойдет до такого, то я уже не фигура на суде над Шандонне.

Оставляю конверт на безупречно заправленной бидермайеровской постели Анны. Управившись, подсаживаюсь к Бергер в машину и начинаю рассказ о поездке в округ Джеймс-Сити, об оставленной палатке и длинных бесцветных волосах. Та внимательно слушает и ведет машину с таким знанием дела, точно всю жизнь провела в Ричмонде.

— Мы можем доказать, что они принадлежат Шандонне? — наконец спрашивает прокурор. — При условии, что, как обычно, у нас нет луковиц. Ведь найденные на местах преступления волосы были тоже без корня, так? На ваших местах преступления, где убили Льонг и Брэй.

— Без корней, — соглашаюсь я, хотя мне очень не по вкусу пришлось, что преступления оказывают «моими». Не мои они, безмолвно протестую. — Волосы выпадали сами, значит, без корней, — говорю Бергер. — Есть способ определить митохондриальную ДНК по стволам. В общем, да, можно с определенностью сказать, принадлежат ли ему волосы из палаточного лагеря.

— Вы не могли бы поподробнее, — просит собеседница. — Я не эксперт по митохондриальным ДНК. И в волосах не разбираюсь, раз уж на то пошло, особенно в таких.

ДНК — трудная тема. И объяснять человеческую жизнь с точки зрения ее молекулярного устройства... Не все способны или хотят объять это разумом. Копы и прокуроры обожают прибегать к ДНК-экспертизе, зато терпеть не могут рассуждать об этом с научной точки зрения. Очень мало кто понимает, как все устроено. Большинство даже произнести правильно не способны: дезоксирибонуклеиновая кислота. Я объясняю, что ядерная ДНК — то, что мы получаем, располагая клетками с ядром, такими как клетки крови, мягких тканей, семенной жидкости и корней волос. Она наследуется в равной степени от обоих родителей, поэтому, если взять пробу, мы в состоянии «прочесть» человека, фигурально выражаясь, сравнить его личный профиль с любым другим биологическим образцом, который он оставил, к примеру, на другом месте преступления.

— А разве нельзя попросту взять волосы из палаточного лагеря и под микроскопом сравнить их с найденными на местах преступлений? — недоумевает Бергер.

— С переменным успехом, — отвечаю. — Изучение микроскопических характеристик в данном случае мало что даст, поскольку образцы не пигментированы. Самое большее — можно будет подтвердить, что морфологически они совпадают или имеют много общего.

— Присяжных не убедит, — вслух размышляет прокурор.

— Ни в коей мере.

— Однако если мы не произведем микроскопического сравнения, защита поднимет этот вопрос, — рассуждает Бергер. — Они поинтересуются: «А по какой причине вы не сделали анализ?»

— В общем-то, если надо, мы можем провести микроскопическое сопоставление.

— Тех, что обнаружены на теле Сьюзан Плесс, и волос из ваших дел.

— Если надо, — повторяю я.

— Объясните про стволы. Как в их случае работает ДНК?

Рассказываю, что митохондриальные ДНК находятся в стенках клеток волос, ногтей, зубов и костей и представляют собой молекулы — так сказать, составляют наш фундамент, камень с цементом. К сожалению, такая молекула наследуется только по женской линии. Привожу аналогию с яйцом. Представим, что митохондриальная ДНК — белок, а ядерная — желток. Нельзя сравнить одно с другим. Но если вы заполучили ДНК из клетки крови, тогда считайте, что имеете в своем распоряжении целое яйцо и можете сравнивать митохондриальные ДНК с им подобными, белок с белком. Кровь у нас есть, поскольку Шандонне пойман. В больнице ему делали анализы. Так что мы располагаем полным профилем и готовы сравнить митохондриальную ДНК неизвестного волоса с той же молекулой из его крови.

Бергер внимательно слушает, не перебивая. Она впитывает все, что я говорю, и, похоже, успешно вникает в суть. Опять же никаких пометок. Затем спрашивает:

— У вас в доме его волосы остались?

— Не знаю, нашла ли что-нибудь полиция.

— Учитывая, что с него сыплется в изобилии, думаю, обязательно должно было что-то остаться. Или у вас в доме, или во дворе, когда он катался в снегу.

— Что ж, резонно.

— Я читала об оборотнях. — Бергер неожиданно перескакивает на другую тему. — По всей видимости, в истории действительно существовали люди, которые искренне считали себя оборотнями. Ведь есть ведовство, черная магия, сатанистские культы. Верят в укус оборотня, пьют чужую кровь. Думаете, возможно, чтобы Шандонне действительно считал себя нежитью?

— И, таким образом, не мог быть признан виновным ввиду невменяемости, — отвечаю я, сообразив, что защита вполне способна прибегнуть к такому трюку.

— В начале шестнадцатого века в Венгрии жила некая Алжбета Батори-Надасди, известная под прозвищем Кровавая Графиня, — продолжает Бергер. — Предполагают, что она пытками уморила около шестисот молодых женщин. Купалась в их крови, считая, что таким образом навсегда сохранит молодость и красоту. Припоминаете?

— Смутно.

— Согласно легенде, графиня держала молоденьких женщин в подземной темнице, откармливала их, потом пускала несчастным кровь и купалась в ней, а затем заставляла других пленниц слизывать ее со своего тела. Как многие полагают, она считала полотенца слишком жесткими для своей нежной кожи... Летописцы упустили очевидное. На мой взгляд, тут явно присутствует эротический момент. Убийства на почве вожделения. Даже если преступник действительно верит в магические силы крови, все равно многое замешано на власти и сексе. Будь то красавица графиня или какая-нибудь генетическая аномалия, взращенная в подземельях французского особняка.

Сворачиваем на Кентербери-роуд, въезжаем в лесистый зажиточный район Виндзор-фармс, на самом отшибе которого, отгородившись от шумной скоростной трассы высоченной стеной, жила Диана Брэй.

— Дала бы правую руку на отсечение, лишь взглянуть на библиотеку Шандонне, — говорит Бергер. — Уж очень хочется знать, на каких он воспитывался книгах — не считая исторической и научно-популярной литературы, которой якобы пичкал его отец. Болтун. Интересно, кстати сказать, знает ли он про Кровавую Графиню? Что, если наш приятель обмазывался кровью в надежде на волшебное исцеление?

— Есть версия, что он купался в Сене, а потом, уже здесь, в реке Джеймс, — отвечаю я. — Возможно, по той же самой причине.

— Что-то библейское, не находите?

— Вполне вероятно.

— Наверное, он и Библии начитался, — предполагает моя собеседница. — Не почерпнул ли Шандонне вдохновение у французского серийного убийцы? Был такой Жиль Гарниер; убивал мальчиков, съедал их и выл на луну. В средние века во Франции вообще много было так называемых оборотней. В общей сложности обвинили тридцать тысяч человек, можете себе представить? — Бергер провела серьезные изыскания, сразу чувствуется. — И еще одна чудная мыслишка, — продолжает она. — В фольклоре отмечено, будто от укуса оборотня человек становится таким же. Что, если Шандонне пытался превратить жертв в себе подобных? Хотел подыскать себе что-то вроде невесты Франкенштейна, пару, так сказать?

Столь необычные рассуждения в целом начинают составлять довольно ясную картину, куда более прозаичную, чем могло бы показаться на первый взгляд. Бергер просчитывает наперед, что в подобной ситуации станет делать защита. Первая и самая простая уловка — отвлечь присяжных от зверского характера преступлений, переключив их внимание на физические дефекты Шандонне, навести на мысль, что он якобы страдает психическим расстройством и в целом существо из ряда вон выходящее. Если удачно аргументировать мысль, что он истинно верит в свое сверхъестественное происхождение, считает себя оборотнем, чудовищем, присяжные вряд ли признают его виновным и осудят на пожизненное заключение.

— Защита серебряной пулей, — ссылается на расхожее суеверие Бергер. — У нас горы улик, как и в тот раз, когда мы проиграли дело... Для стороны защиты серебряной пулей будет то, что Шандонне безумен и жалок.

* * *

Дом Дианы Брэй — белый с мансардной крышей. Полицейские зачистили место преступления, даже Бергер не может войти сюда без разрешения владельца — того, в чье распоряжение переходит собственность покойной. Сидим в машине на подъездной дорожке к дому и ждем, когда появится брат Дианы Брэй, Эрик, с ключом от дома.

— Вы, возможно, обратили на него внимание на заупокойной службе. — Бергер напоминает, что Эрик — тот самый человек, который нес урну с прахом. — Вот объясните мне, каким образом Шандонне удалось вынудить опытного сотрудника полиции открыть ему дверь. — Моя собеседница запросто переключается от событий средневековой Франции к весьма реальному кровопролитию, свершившемуся буквально у нас на глазах.

— Это несколько выходит за рамки моей компетенции, миссис Бергер. Не лучше ли четко придерживаться специфики и полученных данных?

— Сейчас речь уже не идет о четких границах. Существуют только вопросы.

— Не потому ли, что я, на ваш взгляд, в суде не предстану? Во всяком случае, не предстану в Нью-Йорке, поскольку свидетель из меня теперь никуда не годный? — смело поднимаю наболевший вопрос. — По правде говоря, у меня сейчас так запятнана репутация, что хуже не бывает.

Умолкаю: жду, что она ответит. Бергер безмолвствует, я спрашиваю ее напрямик:

— Неужели Райтер и словом не обмолвился, что я могу не оказаться вам полезной? Против меня возбуждено расследование специальной комиссии, потому что кое-кто вбил себе в голову, будто я имею какое-то отношение к смерти Брэй.

— Не просто обмолвился, а даже наоборот, — тихо отвечает собеседница, глядя на темную громаду опустевшего дома. — Мы с Марино на эту тему уже переговорили.

— Вот тебе и секретное расследование, — язвительно замечаю я.

— Да, правила таковы, что из комнаты, где заседает специальное жюри присяжных, не должно выйти ни слова. И пока ни слова не вышло. На данный момент происходит вот что: Райтер всеми правдами и неправдами пытается с помощью комиссии получить ключ к управлению всем, что вас касается. Телефонные счета, банковский баланс, слухи и репутация. Вы знаете, как это работает. Уверена, что и сами вы внесли свою лепту в слушания спецкомиссии.

Это звучит в ее подаче настолько буднично, словно ничего из ряда вон выходящего и не происходит. Во мне закипает негодование — и тут же выливается через край в словесной форме.

— Знаете что, у меня тоже есть чувства, — говорю я. — Может, для вас обвинения в убийстве — обычное дело, а вот для меня — отнюдь. Незапятнанная репутация — единственное, что у меня осталось, и я не могу себе позволить ее потерять. Подумать только! Обвинить меня в том самом, против чего я выступаю каждую минуту своей жизни. Никогда я не превышала служебных полномочий. Никогда. Я ни за что сознательно не причиню человеку боль. И не собираюсь потакать такому безумию, миссис Бергер. Худшего со мной просто не может произойти. Просто не может.

— Хотите совет? — Она смотрит на меня.

— Всегда готова выслушать дельное предложение.

— Для начала: пресса так и так обо всем пронюхает. И вы сами это прекрасно понимаете. Я бы разгромила их всухую, собрав не откладывая в долгий ящик пресс-конференцию. У нас есть один плюс: вас не уволили. Вы не потеряли поддержку людей, распоряжающихся вашей профессиональной жизнью. Это чудо, черт побери. Непостижимое происшествие. Обычно политики сразу суют голову в песок, но здешний губернатор о вас очень высокого мнения. Он не верит, что вы убили Диану Брэй.

И если Митчелл выступит по вашему поводу с официальным заявлением, то все будет в полном порядке. При условии, если особая комиссия не выставит утвержденный проект обвинительного акта.

— Вы общались на эту тему с губернатором Митчеллом? — спрашиваю ее.

— Контактировали в прошлом. Мы знакомы. Вместе работали над одним делом, еще в его бытность генеральным прокурором.

— Наслышана. — И опять же я спрашивала не об этом.

Молчание. Она глядит на дом Брэй. Внутри темно, свет не горит, и я вслух замечаю, что в обычае Шандонне выкручивать лампочку на крыльце или перерезать провода, чтобы, когда жертва откроет дверь, он был скрыт во мраке.

— Хотелось бы знать, что думаете вы, — говорит Бергер. — Уверена, у вас уже сложилось собственное мнение. Вы очень наблюдательный и опытный следователь. И знаете, что преступник с вами сделал: вы знакомы с его модус операнди лучше всех ныне живущих.

По уху резанул ее намек на покушение. Пусть эта женщина всего лишь делает свою работу и вполне объективна, меня ее прямота оскорбляет. И еще действует на нервы ее уклончивость. Мне не нравится, что она решает, о чем мы будем говорить, когда и сколько. Ничего не могу поделать — я живой человек. Всегда ждешь от себе подобных хотя бы попытки сопереживать.

— Сегодня утром кто-то позвонил в морг и назвался Бентоном Уэсли, — преподношу ей очередную новость. — Рокки Марино-Каджиано еще не объявлялся? Что он затевает? — Голос стал резким от злости и страха.

— Ну, в ближайшее время он и не объявится, — говорит Бергер тоном знатока. — Не в его стиле. Но не удивлюсь, если он снова примется запугивать, причинять боль, оскорблять. Бьет по старым болячкам, чтобы предупредить — это самое невинное из его ассортимента. Вряд ли подлец будет контактировать с вами напрямую, по крайней мере до суда. Если вы вообще когда-нибудь увидитесь. Такова его мерзкая натура. Закулисные махинации.

На миг воцарилось безмолвие.

— Итак, мое мнение, — наконец говорю я. — Вы этого хотите? Прекрасно.

— Вот именно, я жду. Из вас получилась бы очень неплохая правая рука. — Намек на второго окружного прокурора, который будет адвокатом-консультантом, ее партнером на суде. Так что Бергер либо только что сделала мне комплимент, либо просто иронизирует.

— У Дианы Брэй была подруга, которая довольно часто к ней наведывалась. — Сбросив с себя путы сомнений, предпринимаю первый шаг. — Детектив Андерсон. Она была помешана на своей властной подруге. Та ее не в шутку поддевала. Не исключено, что преступник подсматривал за Брэй и собирал информацию. Периодические визиты Андерсон не стали для него секретом. В ночь убийства он дождался, когда гостья покинет дом, — подчеркиваю сказанное многозначительным взглядом, — подошел к крыльцу, выкрутил лампочку над входом и постучал в дверь. Хозяйка решила, что вернулась ее недавняя посетительница, желая продолжить спор, помириться или по какой-то иной причине.

— Потому что у них вышла размолвка. Они постоянно ссорились, — подхватывает собеседница.

— Судя по всему, их отношения были отнюдь не безоблачны, — углубляюсь в зону, так сказать, ограниченного доступа; не мое дело влезать в эту часть расследования, но я все-таки продолжаю: — И прежде случалось, что Андерсон в пылу гнева выскакивала из дома, а потом возвращалась.

— Вы присутствовали на допросе подруги покойной, когда было обнаружено тело. — Бергер хорошо осведомлена: кто-то ей рассказал. Видимо, Марино.

— Да, я все слышала.

— И рассказ о том, что случилось той ночью, пока гостья ела пиццу и пила пиво в доме Брэй?

— По словам подруги, они поспорили. Поэтому она разозлилась и ушла. И скоро последовал стук в дверь, в точности так, как делала ее подруга. Заявившись ко мне, Шандонне тоже изображал полицейского...

— Продемонстрируйте. — Бергер выжидающе на меня смотрит.

Стучу по консоли между передними сиденьями. Три раза, громко.

— А она всегда стучала? Звонком не пользовалась?

— Вы достаточно общаетесь с полицейскими: они редко когда пользуются звонком. Наша братия привыкла работать в кварталах, где о такой вещи, как звонок, знают лишь понаслышке.

— Интересно, что Андерсон не вернулась, — замечает Бергер. — А если бы она пришла? Как думаете, Жан-Батист каким-то образом просек, что посетительница не вернется?

— Меня это тоже здорово занимает.

— Может, он просто уловил нечто в ее поведении? Или настолько потерял контроль над собой, что забыл про осторожность? — размышляет Бергер. — Желание оказалось сильнее опасений, что его застанут.

— Вероятно, он заметил одну важную деталь, — говорю я. — У Андерсон не было ключа от дома Брэй. Та неизменно открывала сама.

— Верно, но когда на следующее утро приятельница вернулась и обнаружила убитую, дверь была не заперта, не так ли?

— Только это не значит, что, проникнув в дом, он не заперся. Ведь в случае с Ким Льонг, с которой наш приятель расправился в дежурном магазине, он догадался вывесить табличку «Закрыто» и запереть дверь.

— Однако наверняка сказать невозможно, был ли закрыт дом, когда он убивал Брэй, — повторяет Бергер.

— Да, наверняка не скажешь.

— И вполне возможно, Шандонне не заперся, — копает она. — Не исключено, что сразу, как он к ней ворвался, началась погоня. И вот он глумится в спальне над несчастной, а дверь все это время открыта.

— Значит, он вышел из себя и сильно рисковал.

— Хм, мне бы не хотелось слишком напирать на то, что он якобы был не в себе. — Кажется, что собеседница рассуждает сама с собой.

— Не в себе еще не значит невменяемый, — напоминаю я. — Каждый, кто совершает убийство, выходит из себя.

— Браво, браво, — кивает она. — Итак, хозяйка открыла, на крыльце темно, и он выскочил из мрака.

— Та же схема и с доктором Ствон из Парижа. Там тоже убивали женщин, один и тот же почерк, а в ряде случаев преступник оставлял на месте записки.

— Тут и всплыло Le Loup-garou, — вставляет Бергер.

— И еще он написал это на ящике в грузовом контейнере, где обнаружили тело его брата, Томаса. Да, — говорю я, — когда Жан-Батист начал убивать в Париже, то так и подписывался: «Оборотень». Однажды ночью он объявляется у двери доктора Ствон, не подозревая, что ее муж, работающий шеф-поваром в ночную смену, приболел и в тот день неожиданно остался дома, слава Богу. Женщина открывает, и тут Шандонне слышит, как из соседней комнаты зовет муж, и потому убегает.

— Она сумела его рассмотреть?

Припоминаю, что рассказывала мне доктор Ствон.

— Было темно. У нее сложилось впечатление, что одет он хорошо, в длинном темном пальто, с шарфом, руки держал в карманах. И говорил грамотно, как приличный человек. Сослался на то, что у него сломалась машина и ему надо позвонить.

— Еще ваша коллега что-нибудь запомнила?

— От него пахло. Сильный мускусный запах, как будто псиной разило.

Услышав это, Бергер издает чудной звук. Я уже потихоньку овладеваю языком ее тонких манер: при упоминании какой-то особенно дикой или отвратительной подробности она втягивает в себя щеки и издает тихий скрежещущий писк, будто птичка.

— Значит, сначала он пришел за главным парижским судмедэкспертом, а теперь ему понадобился здешний. Вы, — добавляет она для пущей ясности. — Зачем? — Развернулась вполоборота на сиденье и, опустив локоть на руль, смотрит на меня.

— Зачем? — удивляюсь я, словно на этот вопрос не могу дать ответа и о таком она вообще не должна бы спрашивать. — Кто бы мне объяснил? — Чувствую, на меня снова находит злоба.

— Умысел, — отвечает она. — Невменяемые преступники не планируют с такого рода тщательностью. Выбрать главного судмедэксперта в Париже, а теперь и здесь. Обе женщины. Обе вскрывали его жертв и, следовательно, неким извращенным образом вступили с ним в близость. Может, даже большую, чем у любовников, потому что вы, в некотором смысле, наблюдали. Вы видели, где он бил и кусал. Ваши руки касались того же тела. В каком-то смысле вы знали, как он занимается любовью, поскольку Жан-Батист Шандонне представляет себе любовь с женщиной именно так.

— Омерзительная мысль!.. — Ее психологическая интерпретация лично для меня глубоко противна.

— Схема. План. Никакого допуска на случайность. Нам очень важно понять его схему, Кей. Причем без антипатий и личной неприязни. — Она выжидающе молчит. — Вам придется взглянуть на Жан-Батиста беспристрастно. Ненависть теперь — непозволительная роскошь.

— Знаете, сложно не испытывать отрицательных эмоций к такому, как он.

— Просто когда мы искренне кого-то не приемлем или ненавидим, трудно перевести все внимание на него, как если бы он действительно заслуживал интереса. Сейчас наш долг — рассмотреть Шандонне под лупой. Мне очень нужно, чтобы для вас он на какое-то время стал самым важным человеком в жизни.

Согласиться с ней я не могу. Знаю, она говорит правду, притом очень важную, но внутри что-то противится.

— Я привыкла, что мой исходный пункт — жертва, а не тот мерзавец, который превратил ее в труп, — объясняю собеседнице.

— И ни с чем подобным, кстати говоря, вам еще не приходилось иметь дело, — добавляет она. — А еще на вас никогда не лежало подозрение в убийстве. Я могу решить некоторые ваши проблемы, однако сначала мне требуется ваше содействие кое в чем другом. Помогите проникнуть в ум Шандонне, в его суть. Мне надо, чтобы вы перестали ненавидеть этого человека.

Безмолвствую. Не хочу отдавать негодяю больше, чем он уже забрал. От бессильной злости к глазам подступают слезы.

— Как вы мне поможете? — спрашиваю Бергер. — Ваша юрисдикция не распространяется на Ричмонд, и вы не занимаетесь убийством Дианы Брэй. Мы способны подключить ее к ходатайству Мулинекс, и его будут разбирать в связке с насильственной смертью Сьюзан Плесс, но когда дело дойдет до комиссии по специальным расследованиям, всю кашу мне придется расхлебывать в одиночку. Особенно если учесть, что некоторые жизни не пожалеют, лишь бы обставить все так, будто именно я убила Брэй. Будто у меня не все дома.

Делаю глубокий вдох. Сердце бешено колотится в груди.

— Способ вернуть ваше честное имя и ключ к разгадке моей проблемы заключены в одном, — отвечает она. — Сьюзан Плесс. Вы ни с какой стороны не имеете отношения к ее смерти. Как вы могли подменить улики, фигурировавшие в ее деле?

Бергер ждет ответа, если у меня таковой имеется. Я от одной этой мысли лишаюсь дара речи. Ну разумеется, я никоим образом не связана со смертью телеведущей.

— Меня интересует вот что, — продолжает нью-йоркский спец. — Если ДНК, проходящая по делу Сьюзан, совпадет с тем, что вы имеете здесь, и не исключено, что с парижскими образцами, будет ли это означать, что во всех случаях убийца — один и тот же человек?

— Полагаю, у присяжных не возникнет серьезных оснований в этом сомневаться. Все, что им требуется, — вероятная причина, — отвечаю я, выступая в роли «адвоката дьявола» в своей собственной проблеме. — Молоток с кровью Брэй найден в моем доме — раз. Чек из магазина скобяных товаров, подтверждающий покупку, — два. И к тому же инструмент, который я на самом деле приобрела, бесследно исчез. Вам не кажется, это все равно что держать в руках «дымящийся» пистолет? Как ловко все сходится.

Она кладет мне на плечо руку.

— Ответьте на один вопрос, — просит Бергер. — Вы убивали эту женщину?

— Нет, никого я не убивала.

— Хорошо. Просто я не могу себе этого позволить, — произносит прокурор. — Вы мне нужны. Вы им нужны. — Она переводит взгляд на холодный пустой дом перед нашим автомобилем, подразумевая и других жертв Шандонне, тех, кто не выжил. — Ну хорошо. — Бергер возвращается к причине нашего визита — к Диане Брэй. — Вот он входит в ее дверь. Здесь нет следов борьбы, убийца не нападает, пока они не дошли до дальней части дома, где находится спальня. Очевидно, жертва не пыталась бежать или как-то защищаться. Почему она не воспользовалась оружием? Она же работает в полиции. Где ее пистолет?

— Могу только сказать, что, когда он вошел в мой дом, — отвечаю я, — сразу попытался накинуть мне на голову свое пальто. — Я делаю то, чего она от меня ожидает: отстраняюсь, словно речь идет о постороннем человеке.

— Тогда, возможно, он сковал ее движения, набросив на голову что-нибудь из верхней одежды, и силой затащил в комнату?

— Может быть. Пистолета Брэй полицейские так и не нашли. По крайней мере я об этом не слышала.

— М-да, интересно, куда он его дел? — размышляет Бергер. В зеркале заднего обзора моргнули фары, и я оборачиваюсь.

К особняку медленно подъезжает «универсал».

— Кстати, из ее дома исчезли деньги, — добавляю я. — Двадцать пять сотенных — деньги от наркотиков. Их тем вечером завезла Андерсон. Во всяком случае, так она утверждает. — «Универсал» останавливается позади нас. — Вырученные от продажи каких-то пилюль, если свидетельница не лжет.

— Думаете, она правду говорит? — интересуется Бергер.

— Всю правду? Не знаю. Получается, что Шандонне прихватил и деньги, и пистолет. Если только Андерсон сама их не забрала, когда на следующее утро вернулась в дом и обнаружила труп. Только вот после зрелища, которое предстало ее глазам в хозяйской спальне, честно говоря, любой здравомыслящий человек дал бы деру.

— Знаете, судя по тем фотографиям, которые вы мне показывали, я склонна с вами согласиться, — отвечает Бергер.

Мы выходим из машины. Не могу рассмотреть Эрика Брэя — из автомобиля он так и не вышел, — а потому его и не узнаю, хотя складывается впечатление, что перед нами хорошо одетый привлекательный мужчина, приблизительно ровесник своей убиенной сестры. Я бы сказала, ему около сорока. Он протягивает Бергер ключ с биркой из манильской бумаги.

— На нем код сигнализации, — поясняет Брэй. — Я вас подожду здесь.

— Мне очень жаль, что пришлось вас побеспокоить. — Прокурор забирает фотоаппарат и папку-гармошку с заднего сиденья. — Тем более в сочельник.

— Такая у вас работа, что поделаешь, — говорит он тихим бесцветным голосом.

— Вы сами внутрь уже заходили?

Он отвечает не сразу, долго глядит на дом.

— Не смог себя заставить. — От переполняющих его переживаний голос доходит до высокой ноты и обрывается. Беднягу душат слезы. Брэй качает головой. — Не знаю, сможет ли кто-нибудь из нас... сможет ли кто-нибудь из нас войти, чтобы там со всем разобраться. — Его взгляд останавливается на моем лице, и Бергер представляет нас друг другу. У меня нет ни малейших сомнений, что этот человек прекрасно осведомлен, кто я такая.

— У нас в городе есть специальные службы, занимающиеся профессиональной уборкой, — деликатно намекаю я. — Советую вам обратиться к их помощи, и пусть они сами все здесь приберут до вашего появления. Скажем, «Сервис-мастер». — Мне не раз доводилось сталкиваться с подобными ситуациями, когда человека настигала насильственная смерть в семейном доме. Не должны люди сами смывать со стен мозги недавно почивших близких.

— А они сумеют разобраться там без нас? — спрашивает Эрик Брэй. — Там не обязательно присутствовать членам семьи?

— Оставьте ключ в почтовом ящике на двери. Специалисты сами зайдут и позаботятся обо всем без вашего участия.

— Хорошо бы. Мы решили отказаться от дома, продать его, — сообщает Эрик моей спутнице. — Если вам он больше не понадобится.

— Я вас сразу оповещу, — отвечает Бергер. — И разумеется, вы имеете полное право поступать с собственностью по своему усмотрению, мистер Брэй.

— Эх, теперь уже и не знаю, согласится ли кто его покупать, когда тут такие дела творятся, — бормочет он про себя.

Мы с Бергер не отпускаем комментариев. Вероятно, этот человек действительно прав. Большинство потенциальных покупателей не позарятся на дом, где кто-то был убит.

— Я уже разговаривал с одним риелтором, — продолжает Брэй сдавленным голосом, выдающим его озлобленность. — Мне ответили отказом: мол, очень жаль, но этой собственностью они заниматься не хотят. Не знаю теперь, как быть. — Устало смотрит на темный, безжизненный дом. — Мы не поддерживали особенно тесных отношений с Дианой, с ней вообще никто из семьи не был близок. Я бы не назвал ее человеком, который сильно нуждается в родных или друзьях. Она в основном собой занималась. Мне, может, не стоит такого говорить, да только что греха таить...

— Вы часто виделись? — спрашивает его Бергер.

Он качает головой, мол, нет.

— Наверное, я знал ее лучше, потому что у нас разница всего в два года. Родные не находили разумного объяснения, откуда у нее деньги. Однажды сестренка подкатила к моему дому на красном «ягуаре» последней модели. — Он скорбно улыбается и снова качает головой. — Я тогда сразу понял, что она ввязалась в какие-то делишки, о которых ни черта не хочу знать. Так что, — рассказчик тихо вздыхает, — неудивительно, что с ней такое произошло.

— Вы знали о том, что она замешана в наркоторговле? — Бергер перекладывает папку с бумагами в другую руку.

Я уже замерзла стоять на улице; мрачный дом так и манит к себе, затягивает как черная дыра.

— Полицейские обмолвились. Диана никогда не рассказывала, чем занимается; да мы, честно говоря, и не спрашивали. Насколько мне известно, она даже завещания не оставила. Так что теперь нам и с этим еще разбираться, — жалуется Эрик Брэй. — И куда теперь девать ее веши?.. — Он поднимает на нас взгляд, и даже в полумраке видно, насколько этот человек подавлен. — Не представляю, что делать.

Насильственная смерть как воронка — вместе с убиенным засасывает в себя и его окружение. В кино не показывают, да и в газетах не пишут обо всем, что выпадает на долю живых, потерявших своих близких, о заботах, ложащихся тяжким бременем на их плечи. Оставляю Эрику Брэю свою визитку и прошу звонить на рабочий номер, если возникнут какие-то вопросы. Придерживаюсь уже наработанной практики: сообщаю, что в институте есть буклет, отличный источник информации под названием «Что делать после отъезда полиции», написанный Биллом Дженкинсом, чей малолетний сын пару лет назад был убит в кафе во время бессмысленного ограбления.

— В книге вы найдете ответы на многие вопросы, которые у вас возникнут, — добавляю я. — Мне очень жаль. Насильственная смерть не довольствуется одной жертвой и долго преследует тех, кто остался в живых. Многие страдают из-за этого косвенно.

— Да уж, мэм, что верно, то верно, — соглашается Брэй. — Я бы с удовольствием почитал вашу книжку. Не знаю, чего теперь ждать, за что браться, — повторяется он. — Я здесь посижу, в машине, вдруг понадоблюсь.

В горле ком. Меня сильно тронуло горе несчастного, но все-таки я не испытываю сожаления из-за его покойной сестры. Что-что, а обрисованная им картина не добавляет ей качеств, достойных уважения. Она даже с собственной плотью и кровью обходилась не по-людски.

Поднимаемся по лестнице, Бергер молчит — чувствую, изучает меня, непрерывно изучает. Ей интересно, на что и как я реагирую. Она видит, что я по-прежнему не испытываю к Диане Брэй теплых чувств, как и к ее прижизненным «подвигам». Я даже не пытаюсь ничего скрывать. Да и что толку?

Спутница взглянула на светильник над входной дверью, которую слабо видно в свете фар. Простенькая стеклянная вещица, маленькая, круглая. Вероятно, вкрученная в потолок винтами. Полицейские обнаружили этот стеклянный купол в траве у кустика самшита, куда, по всей видимости, его отшвырнул Шандонне. Плафон он снял, оставалось выкрутить лампочку.

— Лампа скорее всего была горячая, — замечаю вслух, чтобы Бергер слышала. — Значит, он чем-то ее прикрыл, чтобы не обжечься. Может быть, полой пальто.

— Отпечатков не обнаружено, — говорит она. — Во всяком случае, когда мы разговаривали с Марино, речь шла о пальчиках Шандонне. — Для меня это новая информация. — Впрочем, ничего удивительного, раз он накрыл лампочку, чтобы защитить кожу, — добавляет она.

— А на плафоне?

— Никаких отпечатков. Во всяком случае, его. — Прокурор вставляет ключ в замок. — Только ведь убийца мог прикрыть руки и когда плафон откручивал. Интересно, как он до светильника дотянулся. Тут высоковато. — Открывает дверь, срабатывает сигнализация: раздаются мерные гудки. — Думаете, на что-то взобрался? — Она проходит к панели с кнопками и набирает код.

— Может быть, влез на перила, — предполагаю я, неожиданно для себя став экспертом по поведению Жан-Батиста Шандонне и в одночасье невзлюбив эту роль.

— А как в вашем доме?

— Запросто, — отвечаю. — Влез на перила, придерживаясь о стену или крышу веранды.

— На вашем светильнике, как и на лампочке, тоже отпечатков не обнаружено, если вы не в курсе, — говорит она. — Во всяком случае, его.

В гостиной тикают часики. Помню, как я удивилась, впервые попав в дом Дианы Брэй, уже после ее гибели, и обнаружив коллекцию идеально отлаженных часов и внушительного английского антиквариата, пусть и не создающего теплой обстановки.

— Деньги. — Бергер стоит в гостиной, осматривается: раздвижной диван, вращающаяся этажерка с книгами, сервант из черного дерева. — Да уж, деньги, деньги, деньги. Полицейские так не живут.

— Наркотики, — подсказываю я.

— Да. — Она ощупывает взглядом окружающее пространство. — Наркоманка и дилер. Только пахали на нее другие. В том числе и Андерсон. И ваш бывший морговский смотритель, который подворовывал препараты строгого доступа, отправлявшиеся на списание. Чак, как там его... — Она касается штор из золотого дамаста и поднимает взгляд на оборки. — Паутина. Такой слой пыли за пару дней не нарастает. Как мало мы знали о покойной.

— Толкая на улице наркоту, на новый «ягуар» не заработаешь.

— Кстати говоря, у меня к вам один вопрос, который я задаю всем, кто готов пойти на контакт. — Бергер направляется на кухню. — Почему Диана Брэй переехала в Ричмонд?

Я ответа не знаю.

— Во всяком случае, что бы она ни говорила, не из-за работы. — Прокурор открывает дверцу холодильника. Содержимое его скудно: хлопья «Грейп натс», мандарины, горчица, низкокалорийный соус «Миракл уип». Двухпроцентное молоко с истекшим вчера сроком годности.

— Любопытно, — говорит Бергер. — Сдается мне, этой дамочки никогда дома не было. — Она открывает подвесной шкафчик и сканирует взглядом банки с кемпбелловским супом и коробки соленых крекеров. Еще стоят три жестянки с оливками «Гурман». — Мартини? И много она пила?

— Во всяком случае, не в ночь гибели, — напоминаю я.

— Верно. Уровень алкоголя в крови — ноль целых три десятых... — Бергер открывает другой шкаф и следующий в поисках запасов спиртного. — Бутылка водки, скотч, аргентинское каберне... На бар пропойцы не тянет. Возможно, слишком боялась испортить фигуру, чтобы предаваться возлияниям. От таблеток хотя бы не толстеют. Когда вы выехали на место преступления, то впервые оказались в ее доме? — спрашивает моя спутница.

— Да.

— Но вы сами живете в нескольких кварталах отсюда.

— Проезжала мимо, видела с улицы. Внутри никогда не была. Мы тесно не общались.

— Однако Брэй стремилась с вами сблизиться.

— Мне передали, что она хочет сходить вместе перекусить. Навести контакты, — отвечаю я.

— Марино.

— Да, он, — подтверждаю я, уже привыкнув к ее вопросам.

— Вы не считаете, что Диана испытывала к вам сексуальное притяжение? — Бергер задает вопрос как бы между делом, открывая дверцу шкафа. Внутри бокалы и тарелки. — Имеется масса указаний на то, что она играла, так сказать, по обе стороны сетки.

— Мне уже задавали этот вопрос. Не знаю.

— А если так, вы испытали бы неудовольствие?

— Скажем, мне стало бы не по себе.

— Она частенько куда-нибудь выходила перекусить?

— Надо понимать, так.

Я заметила, что Бергер задает вопросы, на которые, как мне кажется, для себя уже ответила. Теперь ей интересно. Иногда в ее словах слышатся отголоски того, о чем меня спрашивала Анна на наших неформальных исповедях перед камином. Задумываюсь, существует ли хоть отдаленная вероятность того, что прокурор успела переговорить среди прочих и с моей ближайшей подругой.

— Сильно смахивает на лавочку для прикрытия теневого бизнеса, — говорит Бергер, проверяя содержимое шкафчика под раковиной: бутылочки с чистящими средствами и несколько сухих губок. — Не берите в голову. — Она будто мысли мои читает. — Я не собираюсь задавать подобные вопросы в суде. Ну, касательно вашей личной жизни и сексуальных предпочтений. Я прекрасно понимаю, что это не вполне ваша специализация.

— Не вполне? — Странные у нее комментарии.

— Видите ли, в чем сложность. Кое-что из рассказанного вами не просто слухи, а информация, почерпнутая напрямую от самой убиенной. Диана Брэй действительно сказала вам, — Бергер выдвигает ящик, — что часто ходит одна в ресторан, засиживается в «Бакхеде».

— Да, она так сказала.

— Вернемся к тому вечеру, когда вы встретились на парковке у ресторана и у вас вышла ссора.

— Вот именно. Я тогда пыталась доказать, что она вступила в преступный сговор с моим морговским ассистентом, Чаком.

— И не ошиблись.

— К превеликому моему сожалению.

— И вы устроили ей разбирательство.

— Устроила.

— Хорошо хоть старину Чака упекли. Давно по нему каталажка плакала. — Бергер выходит из кухни. — И если это не слухи, — она возвращается к больной теме, — значит, Рокки Каджиано вас обязательно спросит, и возражать я не смогу. То есть смогу, конечно, но это нам ничего не даст. Сами понимаете, в каком невыгодном свете вы тогда предстанете.

— Сейчас меня больше волнует, как я буду выглядеть перед комиссией по специальным расследованиям, — многозначительно отвечаю я.

Она останавливается в коридоре. Кто-то беспечно оставил дверь в главную спальню приоткрытой, отчего окружающее пространство стало казаться еще более заброшенным и безразличным. Жуть. Мы с Бергер встретились взглядами.

— Я не знаю, какой вы человек, — говорит она. — И ни один из присяжных, которые там будут заседать, тоже не знаком с вами лично. Так что все решает ваше слово против убитой женщины-полицейского, и тут не разобраться, кто кому осложнял жизнь — она вам или вы ей. И имеете ли вы отношение к ее смерти. Ведь, по-вашему, мир без такого человека станет только чище.

— А об этом вы узнали от Райтера или от Анны? — с горечью спрашиваю я.

Бергер решительно направляется к приоткрытой двери.

— Скоро, доктор Кей Скарпетта, вы перестанете реагировать на уколы, — говорит она. — Именно этого я и добиваюсь.

Глава 26

Кровь ведет себя подобно живому существу.

Когда возникает брешь, прорыв в кровеносной системе, сосуды сжимаются в панике, делаясь меньше в попытке сократить поток проходящей живительной влаги и, соответственно, ее потерю вследствие раны или пореза. Немедленно слетаются тромбоциты, чтобы залатать дыру. Существует тринадцать коагулирующих факторов, и вместе они запускают собственную алхимию, нацеленную на остановку кровопотери. Я всегда считала, что кровь красна не просто так, на то имеются свои причины. Это цвет тревоги, аварии, опасности, бедственного положения. Будь кровь прозрачной жидкостью, подобно поту, мы бы порой даже не замечали травм и не знали бы, когда поранился кто-то ближний. Красная кровь провозглашает свою важность, это охранная сигнализация, которая срабатывает, если произошло тягчайшее из всех нарушений: когда человек покалечился или лишен жизни.

Кровь Дианы Брэй кричит струями и капельками, подтеками и мазками. Она нашептывает о том, кто, что и как сделал и, в некоторых случаях, почему. Жестокость ударов проявляется в скорости и объеме вылетающей в воздух кровяной струи. Отброшенные с орудия убийства капли при повторных замахах говорят о количестве ударов, которых в нашем случае было как минимум пятьдесят шесть. Точность подсчетов затрудняется тем, что временами одна струя накладывалась на другую, и выяснить количество этих наложений — все равно что узнать, сколько раз молоток ударил по гвоздю, пока тот окончательно не вошел в древесину. Карта ударов в этой комнате совпадает с тем, что я прочла на теле Брэй. Множество трещин и разрывов плоти попадали друг на друга, и порой кости были настолько раздроблены, что я сбилась со счета. Ненависть. Неукротимая жажда крови и ярость безумного желания.

Никто и не пытался убрать следы произошедшего в хозяйской спальне, и то, что предстает нашим взорам, кардинальным образом расходится со спокойствием и стерильностью остальной части дома. Для начала тут есть некое подобие массивной ярко-розовой паутины, сплетенной нашими техниками, которые работали на месте преступления. Они применили метод натяжки, наглядно демонстрирующий траектории полета капель, которые здесь повсюду. Делается это, чтобы определить расстояние, скорость и угол, а затем с помощью математической модели вычислить точное положение тела Брэй на момент нанесения каждого из ударов. В результате получился некий образчик модернистского искусства, странный рисунок, похожий на прожилки на листьях фуксии; он уводит взгляд к стенам, на пол и потолок, на антикварную мебель и четыре богато украшенных зеркала, перед которыми Брэй когда-то восхищалась своей яркой чувственной красотой. Лужицы свернувшейся крови на полу высохли и стали жесткими, точно густая черная патока, а огромная королевская постель, где тело хозяйки было столь грубо выставлено на всеобщее обозрение, выглядит так, словно кто-то банками плескал черную краску на голый матрас.

Бергер молча смотрит, не в силах отвести взгляда, и я прекрасно понимаю, что она при этом чувствует. Она безмолвно впитывает в себя то, что на самом деле ужасно и пониманию вообще не подлежит. Этого рассудок объять не в силах. Моя спутница заряжается особой энергией, которую по-настоящему способны оценить лишь люди, чья жизнь — борьба с насилием и жестокостью. Особенно — женщины.

— Где постельное белье? — Бергер открывает папку-гармошку. — Простыни отправили в лабораторию?

— Так и не обнаружены, — отвечаю я, и мне тут же вспоминается обгоревший номер в мотеле рядом с палаточным лагерем. Там тоже не было белья. Кстати, Шандонне утверждал, что из его парижской квартиры исчезало постельное белье.

— Сняли до или после того, как она была убита? — Бергер вынимает из конверта фотографии.

— До. Здесь на голом матрасе кровавые отпечатки. — Захожу внутрь комнаты, обходя нити, длинными тонкими пальцами изобличающие Шандонне. Показываю спутнице необычные пятна на матрасе, кровавые полосы, оставленные рукоятью обрубочного молотка. Бергер сначала не заметила рисунка. Смотрит, слегка нахмурившись, пока я, исполняя роль гида по ужасающим сексуальным фантазиям маньяка, расшифровываю для нее хаос черных пятен, отпечатков рук, размазанных потеков, где, как мне кажется, находились колени преступника, когда он навис над распластанным телом.

— На матрасе ничего не отпечаталось бы, если бы во время нападения на постели было белье, — поясняю я.

Бергер изучает фотографию: покойница лежит навзничь посреди матраса, на ней черные вельветовые штанишки и поясок, нет ботинок и носков, выше талии одежда отсутствует, а на левом запястье — разбитые вдребезги золотые часы. Золотое кольцо на размозженной правой руке вбито в палец по самую кость.

— Значит, либо на постели не было белья, либо он по какой-то причине белье снял, — добавляю я.

— Я все пытаюсь представить... — Бергер внимательно рассматривает матрас. — Он волочит ее по коридору в дальнюю часть дома. Втаскивает в спальню. Нигде нет следов борьбы, ничто не указывает на то, что он нанес ей какие-то повреждения, пока они не добрались сюда. И тут бац! — начинается мясорубка. Вопрос: он что, затаскивает ее сюда, а потом говорит: «Подожди, я постель разберу»? И неторопливо снимает белье?

— Сильно сомневаюсь, что на тот момент, как Брэй оказалась на постели, она была в состоянии бежать. Судя по тому, что мы видим здесь, здесь и здесь. — Я указываю на отрезки нити, прикрепленной к багровым подсохшим каплям, что налипли у входа в спальню. — Это кровь от замаха орудия, в нашем случае — обрубочного молотка.

Бергер рассматривает формы, образованные ярко-розовой нитью, и пытается сопоставить то, что они показывают, с виденным на фотографиях.

— Скажите мне правду, — говорит она. — Вы действительно верите в эффективность криминалистических методов? Кое-кто из полицейских считает, что это пустая трата времени.

— Только не в том случае, когда действуешь со знанием дела и строго придерживаясь научных выкладок.

— А что нам говорит наука?

Объясняю ей, что кровь на девяносто один процент состоит из воды. Ее физические свойства близки свойствам жидкости, они подчиняются законам гравитации и механики. Стандартная капля крови падает со скоростью 25,1 фута в секунду. Диаметр пятна увеличивается с увеличением дистанции. Там, где капли крови падают друг на друга, образуется корона брызг. Если кровь хлещет струей, то на поверхности она образует длинные узкие выхлесты, расположенные по центробежной вокруг главного пятна, а когда кровь высыхает, она меняет цвет с ярко-красного на красновато-коричневый, потом уже на коричневый и, наконец, становится черной. Я повидала на своем веку специалистов, которые всю трудовую жизнь занимались экспериментами. Брали больничные капельницы, заполненные кровью, устанавливали их на шарнирные опоры и с помощью отвесов всячески выдавливали кровь, капали, лили, распыляли на самые разнообразные поверхности, расположенные под самыми разными углами и на разной высоте, ходили по лужам, топали, шлепали. Кроме того, естественно, существуют математика, линейная геометрия и тригонометрия, с помощью которых вычисляются координаты.

Достаточно бросить взгляд на кровь в комнате Дианы Брэй — и будто просматриваешь видеозапись того, что произошло. Однако зашифрована она в таком формате, что без науки, опыта и дедуктивного метода мышления ее прочесть нельзя. Бергер ждет моих комментариев. Опять же ей надо, чтобы я вышла за рамки своей компетенции. Мы проходим десятки нитей, соединяющих брызги на стене и дверном косяке и сходящихся в некоей точке в воздухе. Поскольку нитку в пустом пространстве не подвесишь, техники, работавшие на месте преступления, притащили из зала антикварную вешалку для верхней одежды и скотчем прилепили нить примерно в пяти футах от ее основания, отмечая таким образом начало координат. Показываю спутнице, где, по всей вероятности, стояла жертва, когда Шандонне нанес первый удар.

— Она уже сделала несколько шагов в глубь комнаты, — говорю я. — Видите пустую зону? — Указываю на участок стены, не запятнанный кровью: капли обрисовывают размытый силуэт. — Кто-то из них загородил стену, поэтому кровь сюда не попала. Значит, либо Брэй находилась в вертикальном положении, либо убийца. А если он стоял прямо, можно предположить, что и она стояла, поскольку невозможно ударить лежачего, не нагнувшись. — Я распрямляю плечи и демонстрирую замах. — Если, конечно, у вас руки не до колен. Начало координат находится на высоте более чем в пяти футах от пола, а значит, именно здесь орудие вошло в соприкосновение с мишенью. Ее телом. Вероятнее всего, головой. — Делаю несколько шагов по направлению к кровати. — Теперь она лежит.

Указываю на подтеки и капли на полу. Объясняю, что круглые лужицы получаются, когда капля падает под прямым углом. Например, если вы стоите на четвереньках и кровь капает прямо с вашего лица. На полу рассеяно много круглых капель. Кое-где они размазаны. Следовательно, на короткий промежуток времени Брэй опустилась на четвереньки — возможно, пыталась ползти, пока убийца размахивался.

— Он пинал ее в живот или бил ногой в спину? — спрашивает Бергер.

— Сказать не могу. — Интересный вопрос. Избиение ногами привносит новые оттенки в эмоциональную окраску убийства.

— Прикосновения рук — это нечто личное, в отличие от прикосновения ног, — замечает Бергер. — При подобных убийствах редко бьют ногами.

Отхожу в сторону и указываю на очередные брызги от замаха орудия и сопровождающие их пятна, а затем двигаюсь к застывшей луже в нескольких шагах от кровати.

— Здесь она истекала кровью. Возможно, тут преступник сорвал с жертвы блузку и бюстгальтер.

Прокурор перебирает фотографии, отыскивая нужную. Вот она: зеленая сатиновая блузка Брэй и черный бюстгальтер лежат на полу в нескольких футах от кровати.

— Мы довольно далеко от постели, а уже здесь обнаружена мозговая ткань, — расшифровываю кровавые иероглифы.

— Он кладет жертву на кровать, — вставляет свое наблюдение Бергер. — Либо принуждает лечь. Вопрос только в том, в сознании ли она на тот момент?

— Я, честно говоря, думаю, что вряд ли. — В подтверждение своих слов указываю рукой на крохотные кусочки почерневшей ткани, налипшие на изголовье кровати, на стены, торшер, потолок над кроватью. — Мозговая ткань. Она уже не в курсе происходящего. Но это просто мое мнение.

— Все еще жива?

— По-прежнему исходит кровью. — Указываю на пропитанные густо-черным участки матраса. — Это уже не мнение, а факт. На сей момент у пострадавшей все еще присутствует кровяное давление, хотя очень сомневаюсь, что она в сознании.

— И слава Богу. — Бергер достает фотоаппарат и начинает снимать. Похоже, она довольно опытный, хорошо обученный фотограф. Выходит из комнаты и делает снимки, постепенно продвигаясь внутрь, воссоздавая картину, через которую мы только что прошли, и запечатлевая ее на пленку. — Пришлю сюда Эскудеро, пусть запишет на видео.

— Полицейские уже записывали.

— Знаю, — откликается Бергер, без устали щелкая вспышкой. Ей не нужны чужие записи. Она любит все доводить до совершенства. Хочет, чтобы все было как надо, по ее понятиям. — Я бы предпочла, чтобы вы фигурировали на пленке и сами объясняли, но, к сожалению, не могу себе этого позволить.

А не может она по той причине, что тогда придется предоставить кассету на ознакомление адвокату противной стороны. Судя по тому, что и записей она не ведет, прихожу к выводу: Бергер не хочет, чтобы хоть одно слово, сказанное или написанное, дошло до сведения Рокки Каджиано; только то, что указано в моих официальных отчетах. Перестраховывается так, что жуть. На мне лежат подозрения, о которых и подумать-то как следует времени не было. В голове не укладывается, будто кто-то может всерьез подозревать, что разбрызганная повсюду кровь — моих рук дело.

* * *

Закончив с осмотром спальни, переходим в другие части дома, которым я почти не уделила внимания, выехав сюда по вызову. Осматриваю аптечку в хозяйской комнате. Обычное дело. Кто и чем снимает телесный дискомфорт способно о многом поведать. Я знаю, кто страдает мигренями, психическими расстройствами, помешан на здоровье. Брэй, к примеру, не брезговала валиумом и ативаном. Я обнаружила с сотню таблеток, которые она высыпала в бутылочки от нуприна и тайленола. У нее нашлось и немного буспара. Брэй нравились седативы, она жаждала обрести утешение.

Следующей мы исследуем гостевую спальню, расположенную дальше по коридору. В эту комнату я еще не заходила, и, что нисколько не удивительно, она нежилая. В ней даже мебели нет, завалена коробками, до которых у хозяйки, как видно, руки так и не дошли.

— У вас нет такого чувства, будто она не собиралась тут надолго задерживаться? — Теперь у Бергер интересная манера разговаривать со мной, точно я работаю с ней в одной следовательской группе. — Обычно, когда тебя назначают на ведущую должность в полицейском управлении, предполагается, что ты там закрепишься как минимум на пару лет. Даже если новая должность для тебя не более чем ступенька в карьерной лестнице.

Осматриваюсь в уборной и замечаю, что туалетной бумаги нет, нет салфеток, даже кусочка мыла. Зато в аптечке обнаружилась кое-что и вправду удивительное.

— Экс-лакс, — торжественно объявляю я. — Да тут никак не меньше десятка упаковок.

В дверях появляется Бергер.

— Ух ты, ничего себе, — говорит она. — Похоже, у нашей тщеславной знакомой были проблемы с пищеварением.

Частенько люди, страдающие волчьим аппетитом, прибегают к помощи слабительного или даже рвотных средств, чтобы освободить желудок после неумеренных трапез. Поднимаю крышку унитаза и обнаруживаю брызги рвотных масс, налипшие под ободком и внутри унитаза. Они красноватого цвета. Видимо, незадолго до смерти Брэй ела пиццу. Теперь припоминаю, что содержимое желудка было чрезвычайно скудно: следы мясного фарша и овощей.

— Если человека вырвало после еды и полчаса-час спустя он умер, как вы думаете, его желудок будет пуст? — Бергер предвосхищает картину, которая уже начинает складываться у меня в голове.

— На стенках желудка останутся следы пищи. — Опускаю крышку. — Желудок никогда полностью не очистить, если только не выпьешь огромное количество воды, чтобы вызвать рвоту. Как при промывании желудка или частом приеме жидкости, когда надо вымыть из организма яд.

Эта комната — грязный, постыдный секрет Брэй. Она находится в дальнем конце дома, вдали от посторонних глаз; никто, кроме хозяйки, сюда не заглядывал, так что можно было не бояться разоблачения. Я порядком наслышана о расстройствах пищеварения и пагубных привычках, поэтому прекрасно знаю, что подобные люди упорно скрывают свой постыдный ритуал от посторонних глаз. И наша красавица всячески старалась, чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что она переедает, а потом опорожняет желудок. Возможно, из-за недуга она почти не держала дома еды, а лекарственные препараты помогали устранять нервозность, неизбежно возникающую при любом насилии над организмом.

— Наверное, отчасти поэтому она так торопливо спровадила гостью после того, как они перекусили, — заключает Бергер. — Брэй хотела избавиться от еды и поскорее остаться в одиночестве.

— Как минимум это одна из причин, уж точно, — киваю я. — Она так торопилась побыть наедине с собой и поскорее справить естественные потребности, что все остальное, как нередко бывает в таких случаях, ушло на задний план. И вот она в уборной, а тут заявляется преступник...

— И таким образом она еще более уязвима, — говорит Бергер, снимая на пленку аптечку с экс-лаксом.

— Да уж, меньше всего бедняга думала о неминуемой опасности — тут бы со своими неприятностями разобраться. Ритуал, так сказать.

— Она отвлеклась, голова была занята другим. — Моя спутница с камерой склоняется над унитазом и фотографирует.

— В крайней степени.

— Итак, ей не терпится опорожнить желудок, а тут внезапно посетитель, — воссоздает вероятный ход событий прокурор. — Она выскакивает из уборной, захлопнув за собой дверь, устремляется к парадному входу, решив, что вернулась Андерсон — ведь постучали три раза. Очень вероятно, что Брэй вышла из себя и начала с порога злобно что-то говорить, как вдруг... — Бергер отходит назад, в коридор, плотно сжав губы. — И теперь она мертва.

Она многозначительно умолкает, предоставив мне дорисовать в воображении вероятный исход той встречи, пока мы направляемся в бельевую. Бергер знает, что я, как никто другой, способна вообразить себе весь ужас, который испытала жертва, открыв дверь и увидев, как в дом стрелой метнулось из темноты это адское создание, Шандонне.

Задержавшись в коридоре, прокурор открывает дверцы встроенных шкафов и наконец натыкается на дверь, которая ведет в подсобные помещения. Бельевая-прачечная расположена внизу, в подвале, освещенном голыми лампочками со шнурами-выключателями, и мной овладевает недоброе предчувствие. В этой части дома я тоже впервые. И никогда еще не видела ярко-красного «ягуара», о котором столь наслышана. В этой темной, заваленной всяким барахлом дыре новенькая машина выглядит неуместно. Вот он: на капоте гордо реет символ того, до чего покойная была так жадна, — власти. Помню, с какой злостью Андерсон рявкнула, что она всегда была для Брэй «шестеркой». Сейчас я сильно сомневаюсь, что подруга хоть раз сама отвозила машину на мойку.

Подвальный гараж выглядит примерно так, как, на мой взгляд, и выглядел, когда хозяйка сюда только въехала: темная пыльная коробка из цемента, словно застывшая во времени. Вряд ли Брэй что-то пыталась изменить здесь к лучшему. На стене развешаны инструменты, газонокосилка совсем проржавела от старости. К стене прислонены сменные покрышки. Стиральная машина и сушка уже не новые, и хотя я уверена, что полицейские и в них порылись, следов чужого присутствия не замечаю. Обе машины забиты бельем. Как видно, в свою последнюю стирку Брэй не потрудилась освободить ни машину, ни сушку, и все, что там оставалось — белье, джинсы, полотенца, — безнадежно смято и закисло. Носки, полотенца и спортивная одежда в стиральной машине воды так и не увидели. Вынимаю из барабана фирменную футболку «Спидо».

— Она что, ходила в спортзал? — спрашиваю.

— Хороший вопрос. Даже такой самовлюбленный человек, как она, должен прилагать усилия, чтобы оставаться в форме. — Бергер перебирает вещи в стиральной машине и вытаскивает из общей кучи окровавленные в промежности трусики. — В прямом смысле копаемся в грязном белье, — уныло комментирует она. — Порой чувствуешь себя непрошеным гостем в чужой спальне. Значит, судя по всему, недавно у нее были месячные. Впрочем, погоды это обстоятельство не делает.

— А может, и делает, — отвечаю я. — Тут бабка надвое сказала. То, что у нее возникли проблемы с пищеварением, точно. Да и перепады настроения их и без того переменчивой дружбе с Андерсон не способствовали.

— Забавно все-таки, как такой пустячок может привести к катастрофе. — Бергер оправляет белье обратно в машину. — Однажды мне довелось расследовать интересное дельце. Мужчине срочно приспичило по малой нужде. Он решает свернуть с Бликер-стрит и облегчиться в переулке. Все идет своим чередом, как вдруг мимо проезжает автомобиль и в свете фар несчастный видит прямо перед собой окровавленный труп, на который он, собственно, и отливает. У нашего незадачливого героя инфаркт. Немного погодя патрульный замечает припаркованную в неположенном месте машину, идет разыскивать хозяина и видит мертвого латиноамериканца с множественными колото-резаными ранами. А рядом лежит бездыханный труп пожилого белого с выпавшим из расстегнутой ширинки членом. — Рассказчица подходит к раковине, полощет руки и стряхивает их. — Такой вот расклад. Ну и пришлось же голову поломать, пока разобрались, что к чему.

Глава 27

Осмотр дома Брэй мы закончили уже в половине десятого, и хоть я устала, даже мысль о сне казалась бредом.

Я на взводе. Мозг пылает, как огромный ночной город. Надеюсь, никогда не придется признать, что сотрудничество Бергер пошло мне на пользу. Профессионалка, ничего не упустит. И очень многое держит при себе. Рядом с ней ты постоянно заинтригована, гадаешь, что же будет дальше. Я вкусила запретный плод, выйдя за границы своей непосредственной компетенции, и мне он пришелся по вкусу. Хорошо размять разленившуюся мускулатуру: Бергер не блюдет свято личную территорию, и в то же время с ней безопасно. Может быть, я пытаюсь снискать ее уважение, ведь сейчас позиции мои слабы, а прежде у нее не было возможности так тесно меня наблюдать.

Моя спутница возвращает ключ от дома Эрику Брэю, которому, похоже, ничто уже не интересно; вопросов он не задает и, как видно, только и ждет возможности скорее отсюда уехать.

— Как настроение? — спрашивает меня Бергер, когда мы тоже отъезжаем от дома. — Пока держитесь?

— Держусь, — подтверждаю я.

Она включает верхний свет в салоне и бросает взгляд на пришлепнутый к «торпеде» листок блокнота. Набирает номер на мобильнике, включив громкую связь. Слышится ее собственный голос, приветственная запись, и она набирает код, чтобы проверить, сколько за время нашего отсутствия поступило сообщений. Восемь. Теперь Бергер поднимает трубку, так что содержания записей я не слышу. Странно. Она что, по какой-то причине хотела, чтобы я знала количество звонков? Следующие несколько минут мы едем по моему кварталу молча: она — прижав трубку к уху, я — погрузившись в свои мысли.

Спутница быстро переключается с сообщения на сообщение. Я тоже волынку тянуть не люблю: если запись длинная, я ее просто прерываю. Готова поспорить, эта привычка не чужда и моей новой знакомой. Едем по Салгрейв-роуд через самое сердце Виндзор-фармс, минуя Виргиния-хаус и Эйджкрофт-холл, особняки эпохи Тюдоров. В стародавние времена, когда эта часть города представляла собой одно большое поместье, состоятельная верхушка Ричмонда переправила нынешние памятники архитектуры в город из самой Англии, разобрав их по камню и загрузив в судовые контейнеры.

Приближаемся к сторожевому посту Локгрина, где я обретаюсь. Из будки выходит Рита, и по ее доброжелательной улыбке я делаю вывод, что она уже встречалась и с этим джипом, и с его водителем.

— Здравствуйте, — говорит ей Бергер. — Привезла вам доктора Скарпетта.

Светящееся лицо Риты склоняется к открытому окну. Она рада меня видеть.

— С возвращением. — В ее интонации угадывается облегчение. — Надеюсь, теперь вы к нам окончательно? Не дело здесь без вас. Тишина, будто все вымерло.

— Вернусь утром. — Какая-то на меня нашла неуверенность, граничащая чуть ли не со страхом. Я слышу собственные слова: — С Рождеством тебя, Рита. Похоже, сегодня у всех ночная вахта.

— Никуда не денешься: работа.

Отъезжаю с нелегким сердцем. Это первое Рождество, когда я не сделала хоть маленький подарочек охране. Обычно или хлеб пеку, или еду посылаю тому страдальцу, кому выпало в рождественскую ночь ютиться в тесной будке вместо того, чтобы праздновать дома с семьей.

Я примолкла. Бергер чувствует, что со мной неладно.

— Поделитесь переживаниями. Это очень важно, — тихо говорит она. — Да, тяжело поступиться жизненными принципами. — Едем по улице в сторону реки. — Как же я вас понимаю.

— Из-за убийства каждый думает только о себе, — говорю я.

— Кроме шуток.

— Становится невыносимо больно, и ты злишься на весь свет, — продолжаю я. — Как конченый эгоист. Я делала статистический анализ по нашей базе данных, потребовалось выудить информацию на одну женщину, над которой надругались, а потом убили. Щелкнула по трем сноскам с ее фамилией и обнаружила остальных членов ее семьи: брат умер от передозировки через несколько лет после ее гибели, потом несколькими годами позже отец покончил с собой, а мать погибла в автокатастрофе. Мы в институте серьезно взялись за этот вопрос: выясняем, что происходит с теми, кто пережил смерть близкого человека. Люди разводятся. Становятся наркоманами. Попадают в психиатрические клиники. Теряют работу. Переезжают.

— Жестокость и насилие — та же цепная реакция, — соглашается Бергер.

— Хотите знать, каково мне? Так я скажу: устала быть эгоисткой. Сочельник на дворе, а я ни о ком не позаботилась. Даже про Риту забыла. Уже за полночь, а она все здесь, работает. В несколько смен. Потому что детей кормить надо. Черт, как мне все опостылело. Шандонне уже стольким людям вред причинил. И тем ведь дело не закончится. У нас два из ряда вон выходящих убийства, оба несомненно связаны. Пытки. Иностранные подданные. Оружие и наркотики. В обоих случаях исчезло постельное белье. — Перевожу взгляд на Бергер. — Когда же мы вздохнем спокойно?

Она сворачивает на подъездную дорожку к моему дому — даже не пытается скрыть, что прекрасно осведомлена, где я живу.

— Посмотрим правде в глаза: не скоро.

Как и дом Брэй, мой коттедж утонул в полном мраке: кто-то «любезно» выключил весь свет, в том числе и уличные фонари. Я специально не направляла освещение в стороны, дабы собственность моя не походила на бейсбольную площадку и соседи не слишком переживали. Прожекторы у меня аккуратно спрятаны среди листвы, уставились в землю либо ненавязчиво подвешены под скатами крыши.

Боязно заходить в неприветливый дом. Страшно увидеть, что стало с моим гнездышком после визита Шандонне и работы полицейских, во что превратилось мое личное пространство. Совсем не хочется выбираться из машины. Смотрю в окно, а на душе кошки скребут. Обидно до слез.

— Как настроение? — спрашивает Бергер, выглядывая из окна на особняк.

— Настроение? — горестно вторю я. — Вот уж воистину: «Piu si prende e peggio si mangia». — Вылезаю из машины, яростно хлопнув за собой дверцей.

В вольном переводе эта итальянская пословица гласит: «Чем больше платишь, тем хуже ешь». Предполагается, что сельчане-итальянцы живут тихо и мирно. Не создают себе лишних сложностей. Готовят из свежих продуктов, и никто не вскакивает из-за стола оттого, что нужно срочно куда-нибудь мчаться. Не принято переживать из-за пустяков. Соседи считают мой крепкий надежный дом чуть ли не крепостью, оснащенной всеми известными роду человеческому средствами защиты. А по-моему, то, что я построила, — некая casa colonica[24], старомодный и изящный жилой фермерский дом из кремово-серого камня самых разных оттенков, с коричневыми ставнями, навевающий добрые упоительные мысли моего народа. Жаль, конечно, что в свое время я покрыла крышу шифером — мне куда больше по душе рельефная терракотовая черепица, но не хотелось водружать красный драконий гребень на древний рустикальный камень. Раз уж не удалось подыскать достаточно старых материалов, хотя бы подобрала те, которые гармонируют с землей.

Я потрясена до глубины души, до основания. Бесхитростная прелесть и безопасность моей жизни осквернены. Меня трясет. Глаза застилает пелена слез, я поднимаюсь на крыльцо и стою под выкрученным Шандонне светильником. Прохладный воздух жалит, луну поглотили облака. Такое чувство, что вот-вот снова пойдет снег. Смахнув слезы, несколько раз вдыхаю прохладный воздух, чтобы успокоиться и разогнать сдавившее грудь волнение. Хорошо, хотя бы Бергер смилостивилась и предоставила мне возможность побыть какое-то время наедине с собой. Я вставляю ключ в замок с мощным засовом и захожу в холодную мрачную прихожую. Набираю код, отключающий сигнализацию, и тут волосы на загривке зашевелились: до меня вдруг дошло. Нет, не может быть. Бред какой-то...

В дом неслышно заходит моя гостья. Осматривается: стены с лепниной, сводчатый потолок. Картины висят вкривь и вкось. Богатые персидские ковры сбиты и запачканы. Никто не потрудился вернуть все на свои места, будто мне в пику. Порошок для дактилоскопии, комки грязи с подошв чужих ботинок... Однако не поэтому я переменилась в лице, да так, что даже Бергер навострила ушки.

— Что стряслось? — Ее руки застыли на обшлагах пальто, которое она начала снимать.

— Мне нужно кое-куда звякнуть, — говорю в ответ.

Я не стала рассказывать Бергер, что случилось. Не хочу озвучивать свои страхи. И не стала распространяться о том, что, выйдя из дома, чтобы переговорить по сотовому телефону без свидетелей, я позвонила Марино и попросила его срочно приехать.

— Все в порядке? — спрашивает спутница, когда я вернулась и захлопнула за собой входную дверь.

Не отвечаю. Да какое там в порядке!

— С чего начнем? — напоминаю ей, что мы сюда приехали по делу.

Она хочет, чтобы я в точности воспроизвела события той ночи, когда меня пытался убить Шандонне, и мы переходим в большую комнату. Начинаю с белой секционной софы с чехлом из белого хлопка, которая стоит возле камина. Вечером в прошлую пятницу я здесь сидела, перебирала счета, звук у телевизора убавила. Временами передавали экстренные выпуски «Новостей», в которых зрителям сообщали о серийном убийце, называвшем себя Le Loup-garou, и просили соблюдать осторожность. Дальше говорилось о его предполагаемом генетическом нарушении, врожденном уродстве; насколько я помню, в тот вечер казалось даже нелепым, что каждый серьезный ведущий нашего местного канала рассказывает о некоем человеке предположительно шести футов ростом со странными зубами и длинными, по-детски тонкими волосами по всему телу. Зрителям советовали без особой надобности не впускать к себе посторонних.

— Где-то в одиннадцать, — повествую дальше, — я переключилась на Эн-би-си посмотреть последние известия, и почти сразу же сработала сигнализация. Судя по дисплею на клавиатуре, произошло нарушение периметра в зоне гаража. Я позвонила в службу охраны и попросила на всякий случай выслать полицейских, поскольку не имела представления, с чего вдруг эта штуковина раззвонилась.

— Итак, у вас в гараже установлена сигнализация, — повторяет Бергер. — Почему преступника заинтересовал именно гараж? Думаете, он пытался проникнуть внутрь?

— Нет, он специально запустил тревогу, чтобы приехала полиция, — повторяю свою версию. — Они приезжают. Потом отчаливают. И тут заявляется он. Изображает полицейского, и я ему открываю. И пусть утверждают что хотят, я и сама слышала его на видеопленке с вашим разговором, однако он говорил идеально, ни намека на акцент.

— Значит, не походил на человека с видеозаписи, — соглашается она.

— Никоим образом.

— То есть на пленке вы его голоса не признали.

— Не признала, — киваю я.

— Вы считаете, что он не планировал проникнуть в гараж. Значит, нацеливался на сигнализацию, — копает Бергер, как обычно ничего не записывая.

— Сомневаюсь. Думаю, он пытался сделать именно то, что я и сказала.

— И каким образом, по-вашему, ему стало известно, что у вас и гараж на охране? — вопрошает Бергер. — Довольно необычно. Мало кто так тщательно оборудует гараж.

— Понятия не имею, каким образом и откуда он узнал.

— Ведь было бы куда проще использовать, к примеру, черный ход — сигнализация как пить дать сработала бы, если она вообще включена. А я не сомневаюсь, что это от него не укрылось. Думаю, можно принять за данность, что Шандонне прекрасно осведомлен: вы осторожная и осмотрительная женщина, пекущаяся о собственной безопасности. Особенно в свете последних событий. Ну, всех этих убийств...

— Я понятия не имею, что творится у него в голове, — рублю сплеча.

Бергер меряет шагами комнату. Останавливается у каменного очага, зияющего темным провалом в стене, отчего дом кажется заброшенным и нежилым, как у недавней покойницы. Визитерша направляет на меня указующий перст.

— Неправда, вы прекрасно знаете, что у него на уме. Он собирал на вас информацию и учился понимать ваш образ мыслей и действий, чувствовать его. Так же и вы вникали в его способ мышления. Вы изучали его по ранам на трупах. Общались с ним посредством его жертв, мест его преступлений — здесь и во Франции.

Глава 28

Белая софа в традиционном итальянском стиле заляпана розовыми пятнами формалина. На подушках отпечатки ног; возможно, я сама наступила на нее, когда перепрыгивала через спинку, спасаясь от Шандонне. Никогда больше не сяду на эту софу: жду не дождусь, когда увезут. Примостилась на краешке кресла из гарнитура.

— Чтобы разобрать его в суде по кирпичику, я должна представлять, с кем имею дело, — продолжает Бергер; ее глаза светятся решимостью. — А узнать его преступную натуру я могу только с вашей помощью. Познакомьте меня с ним, Кей. — Она присаживается на каминную плиту и с мольбой возводит кверху руки. — Кто же он такой, Жан-Батист Шандонне? Почему именно гараж? Что в нем такого особенного?

На миг я задумалась.

— Не могу сказать, что в нем такого особенного на его взгляд.

— Ну хорошо. Тогда чем гараж примечателен для вас?

— Я храню в нем одежду, в которой выезжаю на места преступлений. — Пытаюсь вычислить, что же еще такого особенного связано у меня с гаражом. — Там стоят большая стиральная машина и сушка. Я принципиально не захожу в дом в тех вещах, в каких работаю, так что гараж по большому счету служит мне еще и раздевалкой.

В глазах Бергер что-то блеснуло: она или связь какую-то уловила, или нечто поняла. Встает и говорит:

— Идемте посмотрим.

Включаю на кухне свет; мы проходим через тамбур, из которого открывается дверь в гараж.

— Ваша домашняя гардеробная, — замечает Бергер.

Щелкаю выключателем, и — сердце екнуло: в гараже-то пусто. Исчез мой «мерседес».

— Где же, интересно знать, моя машина? — спрашиваю я. Обвожу взглядом стенные шкафчики, кедровый гардероб со встроенной вентиляцией, аккуратно прибранные инструменты и садовые принадлежности, инвентарь на все случаи жизни и нишу для стиральной машины и сушки с большой стальной раковиной. — Никто не предупреждал, что у меня автомобиль заберут. — Я с укором смотрю на Бергер, внезапно проникнувшись к ней недоверием. Однако она либо отличная актриса, либо сама не в курсе. Выхожу в середину гаража и осматриваюсь, будто ожидая увидеть нечто, что бы мне подсказало, куда делся «мерседес». Сообщаю Бергер, что еще в прошлую субботу здесь стоял мой черный седан, в тот день, когда я переехала к Анне. И с тех пор я «мерса» не видела. Я вообще здесь не появлялась.

— В отличие от вас, — добавляю я. — Машина еще стояла тут, когда вы здесь были в последний раз? Сколько раз вы сюда наведывались? — решительно направляюсь к посетительнице.

Она обходит помещение, присаживается на корточки у гаражной двери и пристально рассматривает какие-то царапины на резиновой прокладке — там, где, по нашим предположениям, Шандонне пытался приподнять дверь с помощью какого-то инструмента.

— Не могли бы вы открыть дверь? — мрачно произносит Бергер.

Нажимаю кнопку на стенной панели, и дверь с шумом заворачивается вверх. В гараже моментально падает температура.

— Нет, когда я здесь была, машина отсутствовала. — Она распрямляется. — Я вообще ее ни разу не видела. В свете обстоятельств подозреваю, вы и сами знаете, где она, — добавляет прокурор.

Ночная мгла заполняет пустоту помещения, и я подхожу к тому месту, где стоит Бергер.

— Вероятно, ее изъяли как вещдок, — говорю я. — Боже ты мой.

Она кивает:

— Мы с этим разберемся.

Поворачивается ко мне, и в ее глазах я замечаю выражение, которого раньше, кажется, не было. Сомнение. Нашей знаменитости не по себе. Может, я себя обманываю, но, по-моему, она за меня переживает.

— И что теперь? — бормочу я, осматриваясь в гараже, точно попала сюда впервые. — На чем мне ездить-то?

— Ваша сигнализация сработала в пятницу около одиннадцати вечера. — Моя гостья снова сама деловитость. Непоколебимая и собранная, она возвращается к основной задаче: шаг за шагом проследить действия Шандонне. — Приезжают копы. Вы их сюда проводите и обнаруживаете, что дверь приоткрыта примерно на восемь дюймов. — Бергер явно ознакомилась с отчетом о попытке взлома и проникновения. — На улице шел снег, и за дверью вы заметили чьи-то следы. — Она выходит, я за ней. — Отпечатки уже припорошило, но вы разобрали, что они ведут в обход дома.

Стоим на улице, в сырости, без пальто. Смотрю в непроглядное, затянутое тучами небо, и на лицо опускаются первые прохладные хлопья снега. Ну вот, опять повалило. Видно, зима страдает недержанием: сверху падает и падает — только тронь. За магнолиями и голыми стволами светятся окна соседей. Интересно, на сколько у жителей Локгрина хватит еще душевного равновесия, чтобы спокойно жить дальше. Шандонне и им существование омрачил. Не удивлюсь, если отсюда в скором времени начнут съезжать.

— Вы не припомните, где были те отпечатки? — спрашивает Бергер.

Показываю. Сначала по подъездной дорожке к дому, потом заворачиваю за угол, обхожу дом и напрямик через двор.

— В какую сторону он пошел? — Она глядит вправо, влево: улица темна и безлюдна.

— Не знаю, — отвечаю я. — Слякоть была, все забрызгало, и снег повалил. Мы так и не поняли, в какую сторону он отправился. Вообще-то я здесь не стояла и не разглядывала. Вы лучше у полицейских поинтересуйтесь. — Подумала про Марино: скорее бы уже подъехал; и тут же вспомнилось, почему я его так спешно вызвала. Мурашки по спине: надо же, кошмар какой-то. Смотрю на соседские дома. За то время, что я здесь живу, я уже научилась понимать, кто дома, а кто в отъезде, по косвенным признакам: припаркованные машины, газеты на крыльце. Надо сказать, дома жильцы бывают не часто. Многие уже на пенсию вышли и пережидают зиму во Флориде, греясь на пляже. Так уж вышло, по-настоящему мы ни с кем из соседей не сдружились — разве что махнем друг другу, разъезжаясь по делам.

Бергер идет обратно к гаражу, обхватив бока руками и поеживаясь от холода; изо рта вырывается пар, тут же леденея на морозе белым облачком. Помню, как ко мне в гости приезжала из Майами Люси. Она тогда зимы не знала — только в Ричмонде. Так племяшка, бывало, вырвет из блокнота листок, скрутит в трубочку и стоит на террасе, пускает облачка белого пара, будто курит, даже пепел стряхивает. И невдомек ей, что мне из окна все видно.

— Давайте отмотаем немного назад, — не останавливаясь говорит Бергер. — Итак, понедельник, шестое декабря. В тот день в ричмондском порту в одном из контейнеров было найдено тело. Как мы полагаем, труп Томаса Шандонне, убитого, вероятно, собственным братом, Жан-Батистом. Расскажите поподробнее, что происходило в тот день.

— Меня известили о найденном в порту трупе, — начинаю я.

— Кто именно известил?

— Марино. А потом, через несколько минут, позвонил мой зам, Джек Филдинг. Я сказала, что выезжаю на место.

— Но вы не обязаны выезжать на каждое место преступления, — прерывает Бергер мой рассказ. — Вы же могли послать своего, э-э, Филдинга или кого-нибудь другого.

— Да, вполне.

— Так почему же поехали сами?

— Дело с самого начала обещало быть сложным. Корабль прибыл из Бельгии, значит, мы не могли отбрасывать вероятность, что убитый — бельгиец. Таким образом, добавляются осложнения международного уровня. Я всегда стараюсь лично браться за тяжелые дела, которые наверняка получат широкую огласку.

— Любите быть в центре внимания?

— Напротив, шумихи не приветствую.

Теперь мы обе в гараже и к этому времени порядком промерзли. Закрываю ворота.

— А может, вы решили взяться за это дело потому, что утро не задалось? — Бергер подходит к большому кедровому шкафу. — Можно полюбопытствовать?

— Чувствуйте себя как дома, — отвечаю, в который раз поражаясь осведомленности этой женщины в моей личной жизни.

Черный понедельник. Утром ко мне заглянул хороший старый друг, сенатор Фрэнк Лорд, председатель юридического комитета палаты представителей. В его распоряжении имелся некий конверт для меня от Бентона, о котором я даже не подозревала. Оказывается, когда тот несколько лет назад отдыхал на озере Мичиган, то написал мне некое письмо и поручил сенатору Лорду передать его, если вдруг он, Бентон, умрет. Помню, беру у сенатора письмо, вижу знакомый почерк и... Я была сама не своя, потрясение неописуемое. Только теперь до меня дошло, что его нет. Такая тоска меня охватила, горе свалилось как снег на голову. Именно на это и рассчитывал Бентон. Он до самого конца остался блестящим психологом. Прекрасно знал, как я отреагирую, случись беда, и решил силой вытащить меня из трудоголического запоя.

— Как вы узнали про письмо? — ошеломленно спрашиваю я.

Она заглядывает в шкаф, где у меня хранятся рабочие комбинезоны, резиновые ботинки, болотные сапоги и плотные кожаные перчатки. Там же и длинное нижнее белье, носки, теннисные туфли.

— Вам придется еще некоторое время меня потерпеть. Прошу, отвечайте на мои вопросы, а потом я отвечу на ваши.

Потом — это еще непонятно когда.

— А почему письмо для вас так важно?

— Пока не знаю. Давайте исходить из вашего расположения духа.

Фраза повисает в воздухе. Состояние моего рассудка — ключевая позиция защиты, если мне суждено-таки предстать перед нью-йоркскими присяжными. Ну а на данный момент моя вменяемость, похоже, никого не оставляет безучастным.

— Давайте считать, что если информация известна мне, то известна и стороне защиты, — добавляет Бергер.

Киваю.

— Итак, как гром среди ясного неба это письмо. От Бентона. Я бы на вашем месте... — Она отводит взгляд. — Ну, я бы, скажем, была потрясена. Мне жаль, что вам такое пришлось пережить... — Встречаемся взглядами. Очередная уловка, чтобы я стала ей доверять? Чувствовать с ней сродство? — И через год после смерти Бентон напоминает, что вы, вероятно, не пережили еще свою потерю, бежите от того, что причиняет боль. Причем бежите так, что пятки сверкают.

— Вы же не видели письма. — Я поражена и негодую. — Оно заперто в сейфе. Откуда вам знать о его содержании?

— Вы показывали письмо другим людям. — Здравый ответ.

Сохранив еще способность рассуждать объективно, понимаю, что если Бергер еще не переговорила со всеми, кто меня знает, включая Люси и Марино, то непременно это сделает. Такова ее обязанность. Было бы глупо и неосмотрительно ею пренебречь.

— Шестое декабря. — Моя собеседница возобновляет цепочку рассуждений. — Он написал письмо шестого декабря девяноста шестого года и попросил сенатора Лорда доставить вам его шестого же декабря, после смерти. Что особенного значила для Бентона эта дата?

Колеблюсь с ответом.

— Держите себя в руках, Кей, — напоминает она.

— Точно не могу сказать, что именно для него значило шестое декабря; только вот Бентон в письме упомянул, что знает, как тяжело я переношу Рождество, — отвечаю я. — Он хотел, чтобы я получила письмо ближе к Рождеству.

— Тяжело переносите Рождество?

— А кому оно легко дается?

Бергер безмолвствует. Затем спрашивает:

— Когда ваши отношения с Бентоном переросли в близость?

— Много лет назад.

— Понятно. Значит, много лет назад осенью. Тогда у вас началась сексуальная связь. — Она говорит это так, будто я боюсь смотреть правде в глаза. — Когда у вас начался роман, он еще был женат.

— Все верно.

— Хорошо. Значит, шестого декабря вы получаете письмо и позже тем же утром выезжаете на место преступления в ричмондском порту. Затем возвращаетесь сюда. Расскажите поподробнее, шаг за шагом, что вы делали, приехав домой.

— В багажнике, в двух мешках, лежала одежда, в которой я осматривала место происшествия. Комбинезон и теннисные туфли. — Я все стою и смотрю на пустой пятачок, где по идее должна бы находиться машина. — Комбинезон я сразу отправила в стиральную машину, туфли — в раковину, в кипяток с дезинфицирующим раствором. — Показываю ей туфли. Они так и стоят на полке, где я более двух недель назад оставила их сушиться.

— Затем? — Бергер подходит к стиральной машине и сушке.

— Затем я разделась, — рассказываю. — Догола. Все с себя сняла, бросила в стирку, запустила машину и направилась в дом.

— Обнаженная.

— Да. Прошла в спальню, приняла душ, нигде по пути не задерживаясь. Я всегда смываю с себя грязь, приезжая домой с места преступления.

Бергер в восторге. У нее явно наметилась какая-то теория, и, что бы она ни придумала, спокойнее от этого не становится.

— Мне просто интересно, — размышляет прокурор. — Мог ли он каким-то образом узнать...

— Узнать?.. Я бы предпочла вернуться в дом, если вы не возражаете, — говорю. — Совсем окоченела.

— Предположим, Шандонне прознал о ваших привычках, — настаивает она, — и в гараже его как раз интересовали ваши процедуры. Значит, тут не просто вопрос сигнализации. Может быть, он на самом деле хотел проникнуть внутрь?! Ведь гараж — то самое место, где вы снимаете «мертвецкую» одежду — по сути, пахнущую смертью, которая явилась делом его рук. Вы наги и беззащитны, пусть и на краткий промежуток времени. — Она заходит со мной в дом, и я закрываю за нами дверь тамбура, ведущего в гараж. — У преступника вполне могли появиться эротические фантазии насчет ваших переодеваний.

— Не представляю, откуда преступник мог пронюхать, где и как я раздеваюсь, — отклоняю я ее гипотезу. — Он же не видел собственными глазами, чем я в тот день занималась.

Бергер приподнимает бровь и вопросительно глядит на меня.

— А вы в состоянии это доказать? Вдруг наш фрукт проследил за вами и узнал, где вы живете? Как нам известно, в какой-то момент времени он находился в порту, поскольку в Ричмонд добрался по морю, на борту «Сириуса». Облачился в белую униформу, обрил видимые участки тела и большую часть времени проводил на камбузе, где работал поваром, и никто его не трогал. Вроде бы такая бытует теория? Я вовсе не собираюсь покупаться на россказни, которые Жан-Батист поведал на допросе — будто бы он украл паспорт с бумажником и полетел пассажирским классом.

— Есть версия, что он прибыл в Ричмонд одновременно с телом своего брата, — отвечаю я.

— Значит, получается, наш любознательный приятель Жан-Батист все время околачивался возле корабля, пока следователи суетились вокруг неопознанного тела? Какая развлекуха! Да, эти подонки любят подсматривать, как мы работаем.

— Ну и как же он мог за мной проследить? — Я возвращаюсь к этой возмутительной мысли. — Как? У него что, была машина?

— Может, и была, — отвечает Бергер. — Знаете, я все больше прихожу к мысли, что Шандонне вовсе не такое одинокое несчастное создание, очутившееся в городе по воле случая или благодаря удачной ситуации. Я не знаю, насколько распространяются его связи, и даже задаюсь вопросом, не является ли он частью куда более грандиозного замысла, связанного с семейным бизнесом. А может, даже и с самой Брэй. Ведь она явно была замешана в какие-то нечистые делишки. К тому же у нас еще два убийства, где одна из жертв явно принадлежит к преступному миру. Наемный убийца. А другой погибший — агент ФБР, участвовавший в секретной операции, связанной с контрабандой оружия. И волосы, обнаруженные в палаточном лагере, тоже могут принадлежать Шандонне. Так что складывается куда более запутанная картина, чем просто извращенец, убивший собственного брата и занявший его место на корабле лишь затем, что ему надо было скрыться из Парижа. Мол, могущественной и авторитетной в преступном мире семейке не по вкусу пришлась дурная склонность уродливого сынка издеваться над женщинами. И тут он снова срывается и начинает убивать? Ну, не знаю. — Бергер облокачивается о кухонную стойку. — Уж слишком много совпадений. Каким же образом он добрался до палаточного лагеря, если у него не было машины? При условии, конечно, что эти волосы принадлежат ему, — опять же оговаривается она.

Сажусь за стол. В самом-то гараже у меня окон нет, зато в двери маленькие окошки. А вдруг действительно маньяк следил за мной до самого дома, потом заглядывал через гаражную дверь, пока я раздевалась и чистилась? Что, если и заброшенный дом у реки ему тоже помогли найти? Может быть, Бергер права и Шандонне действует не в одиночку, кто-то ему все время помогает...

Дело к полуночи, почти Рождество, Марино все еще не появился, а моя непрошеная гостья, судя по всему, готова разбираться до рассвета.

— Итак, сработала сигнализация, — подводит она итог. — Приехали и уехали копы. Вы возвращаетесь в большую комнату. — Манит меня в зал. — Где вы сидели?

— На софе.

— Так. Включен телевизор, вы просматриваете счета, и около полуночи...

— Стук в дверь, — отвечаю я.

— Опишите, на что он был похож.

— Будто постукивали чем-то твердым. — Пытаюсь припомнить мельчайшие детали. — Словно фонариком или полицейской дубинкой. Так обычно копы стучат. Встаю, говорю: «Кто там?» Да, вроде бы спросила. Точно не помню. Короче говоря, мужской голос отвечает, мол, полиция. Сказал, что на моей территории был замечен посторонний, и поинтересовался, все ли в порядке.

— Вполне логично, ведь как раз где-то час назад действительно засекли нарушение периметра, когда кто-то попытался открыть гараж.

— Вот именно, — киваю я. — Отключаю сигнализацию, открываю дверь и вижу его, — добавляю таким тоном, точно речь идет о самой невинной детской шалости.

— Показывайте, — говорит Бергер.

* * *

Прохожу через зал, минуя столовую, и направляюсь к прихожей. Открываю дверь, а саму всю колотит — тяжело заново переживать события, чуть не стоившие мне жизни. Откровенно дурно. Руки трясутся. Свет над крыльцом не горит (лампочку и плафон забрали полицейские, чтобы снять отпечатки пальцев, а вернуть не потрудились); с крыши свисают оголенные провода. Бергер стоит рядом, терпеливо ждет.

— Он бросается в дом, — говорю. — Ногой дверь за собой захлопывает. — Закрываю дверь. — На нем было такое черное пальто, он пытается накинуть его мне на голову.

— Пальто было на нем, когда он вошел, или он его сразу снял?

— На нем. Шандонне заскочил в дом и сорвал его с себя. — Стою, боясь пошевелиться. — И пытался меня потрогать.

— Пытался потрогать? — Бергер нахмурилась. — Обрубочным молотком?

— Нет, рукой. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Или попытался коснуться.

— И вы просто стояли и смотрели?

— Все произошло очень быстро, — говорю я. — Так быстро... Я не поняла. Знаю лишь, что он попытался меня потрогать, скинул пальто и хотел накинуть его мне на голову, а я убежала.

— А что насчет молотка?

— Был у него в руках. Или он вытащил молоток откуда-то. Только он точно держал его, когда погнался за мной в зал.

— А с самого начала молотка не было? Он его не вынул сразу? — Бергер напирает именно на этот пункт.

Пытаюсь припомнить, нарисовать в памяти.

— Нет, сперва не было. Сначала он протянул ко мне руку. А потом хотел меня обездвижить, замотав в пальто. И вытащил молоток.

— Вы можете показать, что сделали дальше? — спрашивает она.

— Как я бегу?

— Да, как вы бежите.

— Не получится, — говорю. — Чтобы так рвануть, надо не знаю как испугаться, я же вся на адреналине была.

— Ну хорошо, Кей, тогда давайте просто пройдем этот отрезок.

Выхожу из прихожей, миную столовую и возвращаюсь в зал. Прямо перед нами — желтый кофейный столик из эвкалипта, который я отловила в одном замечательном нью-йоркском магазине. Благородная белая древесина, отсвечивающая медом, вся запачкана опудривающим средством для дактилоскопии, и кто-то оставил на ней кофейный стаканчик.

— Вот здесь, на углу, стояла банка с формалином, — говорю я.

— И оказалась она здесь потому...

— Потому что в ней лежала татуировка. Та самая, взятая со спины неопознанного трупа, который, по нашим предположениям, является Томасом Шандонне.

— Защита задаст вполне законный вопрос: почему человеческая кожа оказалась у вас дома?

— Ничего удивительного, меня все об этом спрашивают. — Как я устала объяснять. — Татуировка для нас важна. На ее счет возникло много, очень много вопросов, ведь мы так и не поняли, что там изображено. И не только из-за того, что тело сильно разложилось на момент обнаружения и ее вообще трудно было заметить. Просто татуировка оказалась маскировочной. Под ней находилась другая. Нам необходимо было добраться до первоначального изображения.

— Две золотые монетки под совой, — говорит Бергер. — Каждый, кто принадлежит к клану Шандонне, носит метку: две золотые монеты.

— Да, мне интерполовцы сообщили, — говорю я, на сей момент уже решив, что Бергер с Джеем Талли с пользой провели время.

— Брат Томас действовал за спиной семьи, у него был бизнес на стороне. Он контролировал корабли, подделывая транспортную документацию, сам приторговывал оружием и наркотиками. Сменил татуировку на сову и стал действовать под вымышленными именами, поскольку знал: если клан Шандонне его обнаружит, ему кранты, — пересказываю то, что рассказал Джей, когда мы были в Лионе.

— Интересно. — Бергер прикладывает палец к губам, осматривается. — Судя по всему, семья его все-таки вычислила и убила. Руками другого сына... Банка с формалином. Так почему вы принесли ее домой? Поясните-ка еще раз.

— Собственно говоря, я это сделала не нарочно. Ездила показать татуировку одному специалисту, художнику-татуировщику, в Петерсберг. Оттуда вернулась сразу домой и оставила кожу у себя в кабинете. Просто так случилось, что в тут ночь, когда он сюда заявился...

— Жан-Батист Шандонне.

— Да. В ту ночь, когда он объявился здесь, я взяла банку с собой в большую комнату и между делом ее рассматривала. Поставила на стол. Он врывается в дом, я бегу. У него в руках обрубочный молоток, и он занес его, чтобы меня ударить. Вижу банку. С перепугу хватаю ее. Ныряю за спинку дивана, откручиваю крышку и плещу в преследователя формалином.

— Рефлекс сработал, потому что вы прекрасно знаете, насколько он едок.

— Да. Когда такой раствор каждый день вдыхаешь, тут уже и во сне сообразишь. Профессионалы знают: если формалин попал на кожу, можно получить жуткое увечье, и поэтому все соблюдают осторожность, чтобы не брызнуло по случайности, — объясняю я, сообразив, что могут подумать о моей истории присяжные. Они просто не поверят. Абсурд какой-то.

— Вам в глаза когда-нибудь формалин попадал? — спрашивает Бергер. — Не обливались, не брызгало?

— Слава Богу, пронесло.

— Итак, вы плеснули ему в лицо. Что потом?

— Выскочила из дома. По пути схватила с обеденного стола «глок», который у меня там лежал. Уже на ступеньках поскользнулась — и перелом. — Демонстрирую гипс.

— А он что в это время делал?

— Погнался за мной.

— Сразу же?

— Похоже на то.

Бергер заходит за спинку дивана и смотрит на старинный дубовый паркет, где раствор разъел полировку. Потом идет к более светлым зонам твердой древесины. Очевидно, брызги формалина долетели почти до входа в кухню. Надо же, а я и не подозревала. Помню только, как он визжал, выл от боли, тер глаза.

Бергер стоит в дверном проеме и что-то пристально рассматривает. Подхожу к ней, желая выяснить, что привлекло ее внимание.

— Отклонюсь от темы. Должна признаться, я еще таких кухонь не видела, — поясняет она.

Кухня — это душа моего дома. Медные кастрюли и сковородки начищены до блеска и висят на крючках по обе стороны огромной плиты, разместившейся в самом центре комнаты и включающей в себя два гриля, мойку с горячей водой, две плитки с газовыми конфорками. А кроме того, угольную жаровню и непомерную горелку для огромных суповых кастрюль. Обожаю супы готовить. Приборы из нержавейки плюс низкотемпературный холодильник и заморозка. Вдоль стен рядами висят полочки для специй, и еще здесь стоит разделочный стол размером с двуспальную кровать. Пол у меня из чистого дуба, без покрытия, а в углу вертикальный охладитель для вин. У окна, из которого открывается вид на каменистый изгиб реки Джеймс, маленький столик.

— Профессионально оборудовано, ничего не скажешь, — бормочет Бергер, прохаживаясь по кухне, которая, должна признать, наполняет меня гордостью. — Сюда приходят работать и создавать предметы искусства. Я слышала, вы замечательно готовите.

— Обожаю кашеварить, — признаюсь я. — Здорово отвлекает.

— Откуда у вас деньги? — откровенно интересуется гостья.

— Я разумно с ними обращаюсь, — холодно отвечаю я: не в моем вкусе вести разговоры на тему финансов. — Мне многие годы везло с вложениями. Редкостная удача.

— Вы предприимчивая и ловкая женщина, — говорит Бергер.

— Стараюсь. Бентон оставил мне квартиру на Хилтон-Хед. — Умолкаю. — Я ее продала, не могла там одна жить. — Снова пауза. — Выручила шестьсот тысяч с гаком.

— Понятно. А это что? — Она показывает на бутербродницу «Милано» для итальянских сандвичей.

Объясняю.

— Знаете что, давайте, когда вся эта неразбериха закончится, я к вам приду хорошенько наесться, — говорит Бергер довольно бесцеремонно. — Ходят слухи, вы специалистка по итальянской кухне.

— Да. В основном итальянское я и готовлю. — Слухи тут ни при чем. Бергер знает меня лучше, чем я сама.

— Думаете, Шандонне мог сюда зайти и промыть под краном глаза? — вдруг спрашивает она.

— Понятия не имею. Знаю только, что выбежала из дома, упала, а когда подняла взгляд, увидела, что он, качаясь, вывалился из дверей. Спустился по ступенькам, не прекращая кричать, рухнул на землю и начал втирать в лицо снег.

— Пытался промыть глаза. Формалин — довольно маслянистая субстанция, правда? От нее тяжело избавиться.

— Да, так запросто не прополощешь, — отвечаю. — Нужно много теплой воды.

— И вы не предложили ему помощи? Даже не попытались?

Смотрю на Бергер.

— А вы сами-то как бы поступили? — Я закипаю от злости. — Я что, должна доктора из себя изображать, после того как этот подонок пытался мне мозги вышибить?

— Вам зададут этот вопрос, — как ни в чем не бывало отвечает Бергер. — Если честно, нет. Я бы не стала ему помогать, но это между нами. Итак, он перед вашим домом.

— Да, еще забыла сказать, что нажала кнопку тревоги, когда выбегала, — вспоминаю я.

— Вы схватили формалин. Взяли со стола пистолет. Нажали кнопку тревоги. Вы замечательно сохраняли присутствие духа, вам не кажется? — комментирует она. — Ладно, итак вы с Шандонне во дворе перед домом. Подъезжает ваша племянница, приставляет ему пистолет к голове, и вы уговариваете Люси не расстреливать мерзавца. Тут появляются бойцы из управления. Конец рассказа. Все, точка.

— Ах, если бы...

— Так, обрубочный молоток, — переключается Бергер. — Вы наведались в магазин скобяных товаров и искали там инструмент, который мог бы оставить раны, подобные обнаруженным на теле Брэй. Таким образом вы выяснили, что собой представляло орудие убийства. Так?

— Я могу развить эту тему гораздо дальше, — отвечаю я. — Мне было известно, что жертве наносили удары предметом, имеющим две разные поверхности. Одна довольно заостренная, другая — прямоугольная. На отдельных участках черепа четко запечатлелась форма орудия, которым били; более того, на матрасе остался отпечаток какого-то окровавленного инструмента. Скорее всего орудия убийства. Похоже было на киркомотыгу или молоток, только какой-то необычный. Я походила, поспрашивала...

— И конечно же, когда Шандонне заявился к вам, у него с собой был обрубочный молоток — скорее всего в пальто. — Она бесстрастно рассуждает, придерживаясь фактов.

— Да.

— Значит, в вашем доме одновременно находилось два обрубочных молотка. Тот, что вы купили в магазине, когда Брэй уже была убита, и второй, который он принес с собой.

— Да.

Я поражена: она только что указала на простую истину, которая дотоле не приходила мне в голову.

— Боже правый, — пробормотала я. — А ведь верно. Я же купила молоток после того, как погибла Брэй, а не до. — От всего, что происходило в последнее время, я потеряла способность ясно мыслить. — О чем я думала? Там же на чеке должна быть проставлена... — И тут я дара речи лишилась. Вспомнила: в магазине я платила наличными. Пять долларов, что-то около того. Чека у меня нет, точно.

Сижу, а в лице — ни кровинки. Бергер всю дорогу знала то, о чем я совершенно позабыла: я купила молоток уже после того, как Брэй до смерти забили, купила днем позже. Однако доказать этого не могу. Если только продавец в магазине скобяных товаров, который отпускал молоток, не предъявит контрольную ленту и не поклянется, что инструмент забрала именно я.

— И теперь один из них пропал. Молоток, который вы приобрели, бесследно исчез, — говорит Бергер.

Я уже ничего не соображаю. Отвечаю, что не в курсе находок полицейских.

— Так ведь обыск производился в вашем присутствии. Разве вы не находились в собственном доме, когда там работала полиция? — спрашивает собеседница.

— Я показывала им, что они хотели увидеть. Отвечала на вопросы. Я была дома в субботу и вечером сразу же уехала; не скажу, что наблюдала за всеми их действиями и видела, кто что взял. К тому же, когда я уехала, там еще не закончили. Говоря по правде, я даже не знаю, долго ли они пробыли в моем доме и сколько раз туда наведывались. — Объясняю, а саму злость берет, и Бергер это заметила. — Господи, да не было у меня обрубочного молотка, когда убили Брэй. Я запуталась, потому что купила его в тот день, когда обнаружили тело, а не когда она умерла. Ее убили за ночь до того, а нашли на следующее утро. — Я уже начала повторяться.

— Для чего конкретно используют обрубочный молоток? — теперь интересуется прокурор. — И кстати, вынуждена вам напомнить, что, когда бы вы ни сделали свое приобретение, Кей, остается одна маленькая загвоздка: у вас в доме нашли только один молоток, и на нем кровь Брэй.

— Этот инструмент используют в строительстве. Сейчас многие камень полюбили. И плитку кладут.

— Значит, вероятно, им работают кровельщики? А как насчет версии, что Шандонне взял обрубочный молоток в недостроенном доме, который избрал в качестве временного убежища? — неотступно подкидывает версии Бергер.

— Пожалуй, хорошая догадка, — отвечаю.

— Ваш дом сделан из камня, и крыша на нем шиферная, — говорит собеседница. — Вы присматривали за рабочими во время строительства? Просто у меня складывается впечатление, что вы человек педантичный.

— Глупо было бы не наблюдать, как вам строят дом.

— Мне пришло в голову, что вы, возможно, видели подобный инструмент у рабочего или на строительной площадке.

— Не припоминаю, хотя все возможно.

— И у вас не было молотка до того похода в магазин скобяных товаров в ночь на семнадцатое декабря? Ровно две недели назад и спустя почти сутки после гибели Брэй?

— Никогда прежде. По крайней мере если где-нибудь и валялся, то я не в курсе, — отвечаю.

— В котором часу вы сделали покупку? — спрашивает Бергер, а я уже слышу басовитый рокот мариновского пикапа, который подъехал к моему дому.

— Около семи. Между половиной седьмого и семью. В пятницу вечером, в ночь на семнадцатое декабря. — Мысли путаются. Я уже устала от постоянных расспросов; не представляю, кем надо быть, чтобы устоять перед напором Бергер и не запутаться во лжи. Главное — четко проводить границу между правдой и ложью, а я что-то не уверена, что она мне верит.

— И сразу же из магазина вы направились домой? — продолжает та. — Расскажите, чем занимались весь вечер.

Звонят в дверь. Бросаю взгляд на висящий в большой комнате домофон и вижу — на экране монитора вырисовывается лицо Марино.

Ну вот, Бергер наконец подошла к самому главному, она только что запустила химическую реакцию, которую обязательно использует Райтер, чтобы смешать меня с грязью. Она хочет установить мое алиби. Ей интересно, где я находилась на момент гибели Брэй. В четверг, шестнадцатого декабря.

— Утром того дня я прилетела из Парижа, — отвечаю. — Дальше занималась разными мелочами, вернулась домой около шести. А позже в тот же вечер, около десяти, поехала в медицинский колледж проведать Джо, бывшую подругу Люси — ту, которая была с ней в перестрелке в Майами. Хотела выяснить, можно ли им как-то помочь. — В дверь снова звонят. — И еще хотела узнать, где моя племянница. Джо сказала, что Люси в баре в Гринич-Виллидже. — Направляюсь к двери. Бергер не спускает с меня взгляда. — В Нью-Йорке. Она была в Нью-Йорке. Я вернулась домой и позвонила ей. Племяшка напилась в стельку. — Посетитель снова звонит и начинает колотить в дверь. — Так что на ваш вопрос, миссис Бергер, скажу, что алиби на вечер четверга у меня нет, поскольку я была либо дома, либо в машине. Одна, совершенно одна. Никто меня не видел. Я ни с кем не разговаривала. У меня нет свидетеля, который подтвердил бы, что между половиной восьмого и половиной одиннадцатого я не была в доме Дианы Брэй и не забивала ее до смерти этим несчастным обрубочным молотком.

Открываю дверь. Чувствую, Бергер сверлит меня взглядом. У Марино такой вид, будто он сейчас взорвется. Не знаю, то ли он так разозлился, то ли перепуган до смерти. Наверное, и то и другое.

— Какого черта вы не открываете? — спрашивает он, переводя взгляд то на меня, то на Бергер. — Что здесь происходит?

— Прости, что заставила ждать на холоде, — говорю я Марино. — Заходи, пожалуйста.

Глава 29

Марино так долго добирался потому, что сначала решил заглянуть в камеру хранения в центральном управлении. Я попросила его захватить ключ из нержавейки, который обнаружила в свое время в кармане спортивных трусов Митча Барбозы. Капитан рассказывает, что какое-то время пришлось повозиться, накрепко засев в этой комнатушке за проволочной сеткой, где компактные стеллажи «Спейссейвер» буквально забиты помеченными штрих-кодом мешками. В некоторых из них хранятся и мои вещи, которые полиция изъяла в прошлую субботу. Я уже бывала в камере хранения. Могу себе представить. В пакетах названивают телефоны, пикают пейджеры — ни о чем не подозревающие граждане пытаются наладить связь с людьми, которые либо сидят за решеткой, либо мертвы. Еще здесь есть холодильники с замками. В них хранятся пакетики со скоропортящимися уликами, как, скажем, та замороженная курица, которую я колошматила обрубочным молотком.

— Ну и зачем же вы били сырую курицу сим странным инструментом? — Бергер ждет дальнейших разъяснений относительно этой части моего довольно необычного повествования.

— Проверить, совпадут ли по форме зарубки с ранами на теле Брэй.

— Кстати, та курочка лежит в холодильнике для улик, — вклинивается Марино. — Надо сказать, ты ее забила до смерти.

— Опишите поподробнее, что конкретно вы делали с курицей, — подталкивает меня Брэй, будто я уже в суде.

Стою в прихожей и, глядя на своих собеседников, рассказываю, что положила сырые куриные грудки на разделочную доску и наносила удары под самыми разными углами и с разным наклоном молотка, чтобы определить характер наносимых повреждений. Обе рабочие части молотка, с тупым лезвием и заостренным концом, оставляли отпечатки, по конфигурации и размерам сходные с ранами на теле Брэй. В частности, с повреждениями хряща и черепа, которые отлично сохраняют форму или след от резца попавшего в них инструмента. Потом, продолжаю, я расстелила белую наволочку. Измазала спиральную ручку обрубочного молотка в соусе барбекю.

Разумеется, моя собеседница хочет знать, какого именно соуса для барбекю. Припоминаю, что это был «Копченый поросенок», который я развела водой до консистенции крови, а затем прижала покрытую им рукоятку к ткани, чтобы выяснить, как выглядит отпечаток. Получились такие же полосы, как на окровавленном матрасе Брэй. Марино поведал, что наволочку с отпечатками от соуса направили в лабораторию на анализ ДНК. Говорю, что это бессмысленная трата времени. Мы не тестируем помидоры. Не пытаюсь прослыть острячкой, но сейчас мне так пакостно, что волей-неволей сарказм проскакивает. Единственный ответ, который даст лаборатория, заверяю я, «не принадлежит человеку». Марино меряет шагами комнату.

— Я в бешенстве, — говорит он, — потому что молотка, который ты приобрела, нигде нет.

Не смог он его отыскать, где только ни смотрел. В базе данных по уликам инструмент не значится. Определенно в камеру хранения его не сдавали и судебные техники его не подбирали, так что в лабораториях его нет. Пропал. Исчез бесследно. И чека из магазина у меня нет. Теперь я в этом уверена.

— Я же тебе из машины звонила, когда только его приобрела, — напоминаю я.

— Ага, — говорит он.

Марино прекрасно помнит, что я звонила, как только вышла из магазина, где-то около шести тридцати или семи. Я тогда еще ему сказала, что подозреваю, будто с Брэй расправились при помощи обрубочного молотка. Сообщила, что удалось найти как раз нечто подобное. Но, подчеркивает он, это вовсе не значит, что я не купила молоток после убийства Брэй, чтобы сфабриковать алиби.

— Вроде как чтобы создавалось впечатление, будто у тебя молотка доселе не было и ты понятия не имела, чем ее убили.

— В конце-то концов, ты на чьей стороне? — спрашиваю я. — Поверил в треп Райтера? Господи, я больше этого не вынесу.

— Док, тут стороны ни при чем, — мрачно отвечает Марино под пристальным взглядом Бергер.

Мы опять вернулись к нашей загвоздке: один молоток. Тот самый, с кровью Брэй, оказался в моем доме. Точнее, в большой комнате на персидском ковре, ровно в семнадцати с половиной дюймах справа от кофейного столика. Я все повторяю, что инструмент принадлежит Шандонне, он вовсе не мой, а сама представляю, как он лежит на полке за проволочной сеткой в пакетике из дешевой оберточной бумаги с учетным номером и штрих-кодом, обозначающим доктора Скарпетту. Меня.

Прислонилась к стене в прихожей, а в голове легко-легко. Будто я покинула бренную оболочку и смотрю на себя сверху вниз, как если бы случилось что-то страшное и необратимое. Меня больше нет. Меня уничтожили, развенчали. Я — мертвец, как те люди, чьи пожитки хранятся в темных бумажных пакетах в специальной комнате для улик. Да нет, жива, конечно, но под следствием, а это, пожалуй, во сто крат хуже. Страшно даже себе представить, что будет дальше, какова следующая стадия моего унижения.

— Марино, — говорю, — вставь ключ в замок.

Он не решается, стоит хмурый. Затем сует руку во внутренний карман старой кожаной куртки с потертой меховой оторочкой и вынимает прозрачный полиэтиленовый пакетик. В дом врывается холодный ветер, когда он открывает входную дверь и вставляет стальной ключ — запросто так вставляет — в скважину, щелкает замком, и щеколда открывается и закрывается.

— На нем номер написан, — тихо поясняю присутствующим. — Двести тридцать три. У меня сигнализация этим кодом отключается.

— Что? — В кои-то веки нью-йоркская шишка едва не лишилась дара речи.

Мы, все трое, проходим в зал. Теперь уже я усаживаюсь на холодную каминную плиту, как несчастная Золушка. Гости не горят желанием сидеть на изуродованном диване и устраиваются в непосредственной близости от меня, смотрят, ждут разумных объяснений. В голову приходит только одно, самое очевидное.

— С субботы в мой дом наведывались — или полиция, или еще кто, — начинаю я. — Ящик в кухонном столе. В нем у меня все ключи. От дома, от машины, от кабинета, от картотеки — от всего. Так что, если кто-то хотел разжиться запасным ключиком, проблем у него не возникло. А вы ведь знаете код, да? — смотрю на Марино. — То есть ты ведь, уходя, поставил дом на сигнализацию. И когда мы сюда пришли, система была включена.

— Так, нам необходим список всех, кто был в доме, — мрачно решает Бергер.

— Могу назвать только тех, о ком знаю, — отвечает капитан. — Я не всех сюда сопровождал...

Со вздохом облокачиваюсь о каминную кладку. Начинаю называть копов, которых видела здесь собственными глазами. В том числе и Джея Талли, и Марино.

— Райтер здесь тоже был, — добавляю.

— Как и я, — сообщает Бергер. — Но меня впустили. Я вашего кода не знаю.

— Кто вас впустил? — спрашиваю.

Она молча переводит взгляд на полицейского. Что неприятно — Пит ни словом не обмолвился о том, что водил постороннего человека по моему дому. Обижаться теперь, конечно, глупо. Да и кто у меня есть ближе этого толстяка? Кому еще мне доверять, как не ему?

Марино заметно оживился. Он встает и направляется в сторону кухни. Слышу, как он выдвигает ящик, в котором я держу ключи, потом открывает холодильник.

— Н-да. Я ведь с вами рядом находилась, когда вы обнаружили этот ключ в кармане Митча Барбозы, — размышляет вслух Бергер. — Поэтому подложить его вы не могли. — Это она уже вычислила. — Поскольку на месте, где обнаружили погибшего, вас не было и без свидетелей вы тела не касались. В смысле вы расстегивали мешок при нас. — Она разочарованно выдувает воздух. — А Марино?

— Не стал бы, — устало отмахиваюсь. — Он никогда на такое не пойдет. Да, возможность у него была, да это не того сорта человек. К тому же, судя по отчету с места преступления, он даже не видел тела Барбозы. Его уже погрузили в труповозку, когда капитан приехал в Мосби-Корт.

— Значит, либо это сделал один из полицейских прямо на месте...

— Либо, что вероятнее, — заканчиваю за нее мысль, — ключ подложили в карман Барбозы, после того как убили. На месте преступления. А не там, куда его подбросили.

Входит Марино с початой бутылкой «Шпатена», которое, судя по всему, оставила Люси. Не припомню, чтобы я покупала пиво. Такое чувство, что дом вообще мне теперь не принадлежит. Сразу вспомнился рассказ Анны. Только сейчас начинаю понимать, как она себя чувствовала, живя в оккупированном фашистами особняке. Вдруг стало ясно, что человека можно довести до состояния, когда он будет не способен злиться, плакать, возмущаться и даже горевать. Просто ты погружаешься в топкую муть конформизма. Будь что будет. Прошедшего не вернуть. И ничего тут не поделаешь.

— Я больше не могу здесь жить, — говорю своим спутникам.

— Вот это ты верно решила, — злобно рявкает Марино; агрессивность в последнее время стала его второй натурой.

— Слушай, Марино, — говорю ему, — хорош на меня лаять. Тут всем сейчас несладко. Злость берет, устали донельзя. Я вообще не понимаю, что происходит; но только в наши ряды замешался чужак, ясно как белый день. Он причастен к убийству двух последних жертв, которых пытали. И тот, кто подложил мертвому Барбозе ключ от моего дома, намерен повесить эти убийства на меня. Или скорее всего подать весточку.

— Мне тоже кажется, что это предупреждение, — говорит полицейский.

Я чуть было не спросила его, где в последнее время обретается его сын.

— Ваш дорогой сын Рокки. — Бергер сказала за меня.

Пит заливает в глотку пива, отирает рот тыльной стороной ладони. Безмолвствует. Прокурор бросает взгляд на часы и обращается к нам:

— Ну что ж, с Рождеством, пожалуй.

Глава 30

К Анне я приехала почти в три утра. В доме темно и тихо. Она заботливо оставила свет в прихожей, а на кухне хрустальный бокал с плоским донышком и бутылку «Гленморанжи» — на случай, если мне понадобится успокоительное. В столь ранний час воздерживаюсь. Я отчасти мечтаю, чтобы Анна сейчас не спала. Пришлось побороть искушение громко позвякать посудой в надежде, что она выйдет посидеть со мной. Я до странности пристрастилась к нашим сеансам, хотя теперь и должна бы по идее мечтать, чтобы они никогда не состоялись. Направляюсь в гостевое крыло; хочется унестись куда-нибудь далеко-далеко отсюда. Правда, пережить такое состояние без Анны не получится. А может быть, мне просто одиноко и кошки на душе скребут из-за Рождества, когда я бодрствую и измождена? Нахожусь в чужом доме после того, как целый день расследовала насильственные смерти, включая и ту, в которой обвиняют меня...

На постели подруга оставила для меня записку. Беру в руки изящный, кремового цвета конверт; судя по весу и толщине, написала она от души. Одежда моя кучей валяется на полу в ванной комнате. Представляю, какой гадостью пропитана она до последней ниточки из-за того, где я была и чем занималась последние двадцать часов. К тому же, только выйдя из душа, я уловила сильный запах гари. Заматываю вещи тугим узлом в полотенце, чтобы забыть о них, пока не отправятся в чистку. Надеваю добротную ночную рубашку из плотной ткани, какие любит Анна, ложусь в постель и беру письмо. Не терпится его распечатать. Открываю конверт и разворачиваю шесть плотных листов особой почтовой бумаги с водяными знаками. Начинаю читать, буквально принуждая себя не торопиться. Анна — человек обстоятельный, она хотела, чтобы до меня дошло каждое ее слово, потому что на ветер их не бросает.

Дражайшая Кей!

Как дочь войны, я усвоила, что истина не обязательно правильно, хорошо и самое лучшее. Если в дверь вашего дома стучались солдаты СС и спрашивали, нет ли в доме евреев, вы не говорили правду, даже если их и прятали. Когда офицеры из дивизии «Мертвая голова» оккупировали наш австрийский дом, я не могла сказать правду: как сильно я их ненавижу. Когда эсэсовский офицер ночь за ночью ложился со мной в постель и спрашивал, нравится ли мне то, что он делает, я тоже не говорила правды.

Он отпускал сальные шуточки и шипел мне в ухо, изображая, с каким звуком впускают газ в камеру с евреями, а я смеялась, потому что мне было страшно. Иногда из концентрационного лагеря он возвращался сильно подпивший и как-то раз хвастался, что лично убил двенадцатилетнего деревенского сорванца во время облавы в близлежащем городке Лангенштайн. Позже я узнала, что он солгал, а паренька застрелил Лайтштелле, полицай из Линца, но тогда я ему поверила и прониклась неописуемым страхом. Ведь я тоже была почти ребенком. Никто не был в безопасности. В 1945-м этот офицер умер в Гузене, и его труп несколько дней был выставлен на всеобщее обозрение. Я смотрела на него и плевалась. Такова была правда о моих чувствах, та, в которой я не смела признаться раньше!

Так что истина — вещь относительная. Тут все решает, какие времена на дворе. И соображения безопасности. Правда — роскошь для привилегированных, тех, кто хорошо ест и не вынужден прятаться, потому что он еврей. Правда может разрушить чью-то жизнь, а потому говорить ее не всегда мудро и порой вредно для здоровья. Странно слышать такое из уст психиатра, да? Но у меня есть на то причина, Кей, надо преподать тебе этот урок. Когда ты прочтешь мое письмо, обязательно уничтожь его и никогда не признавайся, что оно вообще существовало. Я хорошо знаю, что ты за человек, и подобная мелочь дастся тебе с трудом — ведь ты не любишь врать и таиться. Если спросят, ничего не говори о том, что я тебе здесь поведала.

Я бы не смогла жить в этой стране, если бы стало известно, что моя семья давала пищу и кров эсэсовцам, пусть далее и не по велению сердца. Мы поступали так ради выживания. И еще я думаю, тебе сильно повредит, если люди вдруг узнают, что твоя лучшая подруга — нацистка, как меня наверняка окрестят. Ох как ужасно так называться, особенно если ненавидишь их, как я. Я еврейка. Отец мой был наделен даром предвидения, и он очень хорошо понимал, что замышляет Гитлер. В конце тридцатых папа воспользовался банковскими и политическими связями, чтобы выправить нам совершенно другие имена и фамилии. Мы стали Зеннерами и переехали из Польши в Австрию. Я была еще слишком мала и многого не понимала.

Можно сказать, что я жила во лжи сколько себя помню. Пожалуй, теперь тебе будет легче понять, почему я не хочу, чтобы меня допрашивали на судебном процессе, и буду всеми силами этого избегать. Впрочем, Кей, я пишу это длинное письмо не для того, чтобы рассказывать о себе. Наконец поговорим о Бентоне.

Я совершенно уверена, ты не знаешь, что какое-то время он был моим пациентом. Примерно три года назад он пришел ко мне на прием. Его мучили депрессия и многие сложности по работе, о которых он не мог ни с кем разговаривать, в том числе и с тобой. Бентон сказал, что за то время, пока он работал на ФБР, ему довелось повидать худшее из худшего — самые извращенные действия, которые можно себе представить, и хотя они его ужасали и он всячески переживал, сталкиваясь с тем, что сам он называл злом, по-настоящему этот человек страха не испытывал. Бентон сказал, что злодеям по большей части он не интересен. Лично ему преступники зла не желали, и более того, им даже было приятно внимание, которое он оказывал криминальным элементам, разговаривая с ними в тюрьме. В тех многочисленных делах, которые полиция с его помощью раскрыла, он не испытывал непосредственной угрозы. Серийные убийцы и насильники им не интересовались.

Но за несколько месяцев до того, как он пришел за помощью ко мне, с ним стали случаться непонятные вещи. К сожалению, я многого не помню, Кей, однако начались какие-то странные дела. Телефонные звонки. Кто-то вешал трубку, и номер определить было невозможно, потому что соединение происходило через спутник (думаю, он имел в виду сотовый телефон). Приходили извращенческие письма, в которых ты упоминалась в самых ужасных словах. Угрозы в твой адрес. И опять же невозможно было проследить их источник. Складывалось недвусмысленное впечатление, что автор писем лично знал вас обоих.

Главной подозреваемой, естественно, стала Кэрри Грешен. Бентон все повторял: «Мы еще об этой штучке услышим». Правда, на тот момент он просто не понимал, как она могла бы звонить и отправлять почту, поскольку все еще сидела в Керби, в Нью-Йорке.

Скажу, что за шесть месяцев наших бесед с Бентоном его не покидали опасения по поводу неизбежной смерти. Отсюда депрессия, тревога, паранойя, рука сама тянулась к бутылке. Он говорил, что скрывает от тебя запои, и от всех этих проблем ваши отношения покатились под гору. Судя по тому, что я узнавала из наших с тобой бесед, Кей, дома его поведение действительно изменилось. Думаю, теперь тебе отчасти понятно почему.

Я хотела посадить его на какой-нибудь мягкий антидепрессант, но он отказался. Его не отпускало беспокойство о вашей с Люси дальнейшей судьбе, если с ним что-нибудь случится. Он рыдал у меня в кабинете. Это я предложила ему написать письмо, которое несколько недель назад тебе передал сенатор Лорд. Я посоветовала Бентону: «Представь, что ты умер и тебе представился шанс последний раз поговорить с Кей». Он так и сделал. Сказал тебе те слова, которые ты прочла в его письме.

На наших встречах я периодически наводила Бентона на мысль, что он, вероятно, знает о своих мучителях больше, чем ему кажется, и просто не решается взглянуть правде в глаза. Он колебался. Я так хорошо это помню; мне казалось, он располагает информацией, которой не может или не хочет делиться. Теперь все больше думаю, что я могла бы и догадаться. Я пришла к выводу, что все случившееся с Бентоном несколько лет назад и происходящее ныне с тобой, имеет некое отношение к мафиозному сынку Марино. Рокки вращается в кругу криминальных авторитетов и отца своего на дух не переносит. Соответственно ему ничего не стоит возненавидеть всех, кто отцу небезразличен. Неужели бывают такие совпадения? Бентон получает письма с угрозами и погибает, затем в Ричмонде оказывается этот ужасный убийца, Шандонне, и порочный сын Марино — его адвокат? А ниточка-дорожка вьется к одной страшной цели: уничтожить, растоптать всех, кого любил Марино.

На сеансах Бентон частенько упоминал некую папку под названием «По инстанции». В ней хранились те странные письма с угрозами и прочие записи, сообщения, которые он получал, и происходившие с ним непонятные случаи. Несколько месяцев я заблуждалась, полагая, что он намерен пустить ее содержимое в оборот, так сказать. Однажды я заинтересовалась названием папки, тогда и всплыло ее полное имя: «Последняя инстанция». Я спросила, что он под этим подразумевает, и его глаза застлала пелена слез. Вот в точности, слово в слово, что он сказал: "Последняя инстанция — это то место, где я в конце концов окажусь, Анна. Там все для меня кончится".

Ты даже представить себе не можешь, что со мной было, когда Люси вскользь обмолвилась — мол, так называется следственно-консалтинговая фирма, на которую она теперь будет работать в Нью-Йорке. Так что вчера вечером я была так расстроена не просто из-за фокусов Райтера. Да, мне доставили повестку. Я позвонила Люси, потому что решила, будто она должна знать, куда тебя угораздило влипнуть. И та сказала, что ее «новый босс» (Тиун Макговерн) как раз сейчас в городе, и упомянула о «Последней инстанции». Я была в шоке. До сих пор в себя не пришла, все ломаю голову, что бы это могло значить. Может, Люси знает о папке Бентона?

И опять же: могут ли быть такие случайности, Кей? Неужели она спонтанно выдумала то же самое название, каким твой бывший назвал секретную папку? Неужели все эти нити — лишь совпадения? И вот теперь некая организация под названием «Последняя инстанция» существует, расположена в Нью-Йорке, и Люси переезжает туда же. Суд над Шандонне переносится в Нью-Йорк, потому что он совершил в этом городе убийство два года назад, в то время, когда Кэрри Гризен еще сидела за решеткой в том же Нью-Йорке. Бывший кровожадный спутник Кэрри, Темпл Голт, погиб (от твоей руки) в Нью-Йорке, и Марино начал службу тоже в Нью-Йорке. И Рокки живет в Нью-Йорке.

Позволь в заключение выразить, как сильно я раскаиваюсь в том, что, возможно, косвенно причинила тебе вред. Хотя в одном ты можешь быть уверена: я никогда не скажу о тебе ни одной двусмысленной вещи, ничего, что можно было бы переврать. Я достаточно пожила на свете. Завтра, на Рождество, поеду в свой дом в Хилтон-Хед, да там и останусь, пока тучи над Ричмондом не рассеются. Поступаю я так по нескольким причинам. Я не собираюсь облегчать Буфорду или кому-то еще другому задачу — пусть попотеет, чтобы до меня добраться. Однако, что более важно, тебе надо где-то жить. Кей, не советую возвращаться к себе.

Твоя преданная подруга

Анна

Читаю и перечитываю, снова и снова. Тошно становится, когда думаешь, как Анна подрастала в ядовитом воздухе Маут-хаузена, понимая, что происходит вокруг. Мне страшно жаль, что всю жизнь ей приходилось слушать дурацкие анекдоты о евреях, узнавать о зверствах, совершенных против евреев, хотя она сама принадлежит к этой нации. И можно приводить массу оправданий ее отцу, да все же поступил он плохо и как трус. Наверняка он подозревал, что Анну насилует тот самый эсэсовец, который пил и ел с ним за одним столом, и ничего по этому поводу не предпринял. Пальцем не пошевелил.

Теперь уже пять утра. Веки отяжелели, тело гудит, нервы на взводе. Смысла нет ложиться. Встаю и направляюсь на кухню сварить кофе. Какое-то время сижу у темного окна с видом на реку, которой не видно, и перебираю в уме откровения Анны. Теперь мне более-менее ясно поведение Бентона в год, предшествовавший его гибели. Припоминаю, как временами он жаловался на головную боль от перенапряжения, а мне казалось, будто бы у него похмелье, и теперь я понимаю истинную причину его недомоганий. Он все больше отчуждался, с каждым днем усиливалась его депрессия и разочарование в жизни. В чем-то я могу его понять — скажем, почему он не стал рассказывать о тех письмах и звонках, не обмолвился о папке «По инстанции», как он ее называл. Но вот согласиться с этим не могу. Зря он не раскрылся передо мной.

Когда Бентона не стало, я разбиралась в его вещах, да ничего похожего на секретную папку перед мысленным взором не всплывает. Впрочем, из того времени мне вообще мало что помнится. Я и жила будто под землей, каждое движение давалось с трудом, и не видно было, куда я иду и откуда возвращаюсь. Когда все случилось, Анна помогала разобраться в его личных вещах. Освободила шкафы, прибралась в ящиках, а я металась по комнатам как обезумевшее насекомое, пытаясь помочь и тут же разражаясь слезами и шумными тирадами. Интересно, не находила ли она эту папку. Я знаю, ее непременно надо отыскать, если она все еще существует.

Первые солнечные лучи расцветили небо темно-синим. Я готовлю Анне кофе и несу в ее спальню. Заходить не тороплюсь, прислушиваюсь: не проснулась ли хозяйка. Все тихо. Неслышно открываю дверь в ее комнату и заношу кофе. Ставлю его на овальный ночной столик. Подруга любит спать при включенных ночниках. Комната освещена, как взлетно-посадочная полоса: горит почти все, во что можно ввернуть лампочку. Поначалу мне казалось это странным. Зато теперь начинаю понимать. Вероятно, темнота ассоциируется у нее со страхом, с воспоминаниями о том, как она лежала в своей спальне и ждала, что вот-вот в комнату ввалится пьяный вонючий нацист, чтобы надругаться над ее юным телом. Ничего удивительного, что всю свою жизнь она помогает людям решать их проблемы: ей легко понять тех, кому несладко. Она столь же много почерпнула из своего трагичного прошлого, как, по ее словам, и я — из своего.

— Анна? — шепотом зову ее. — Анна? Это я. Я тебе кофе принесла.

Она рывком встает, прищурившись, смотрит на меня; седые волосы упали на лицо и местами взъерошены.

Хотела поздравить ее с Рождеством, но вместо этого сказала просто «с праздником».

— Все эти годы я отмечаю Рождество со всей страной, а сама втайне иудейка.

Она протягивает руку и берет кофе.

— На меня спозаранку сварливость нападает, — признается Анна.

Пожимаю ее ладонь, и подруга вдруг кажется такой старенькой и хрупкой.

— Я прочла твое письмо. У меня нет слов, Анна. Только уничтожить я его не могу. Нам обязательно надо все обсудить.

Мгновение она безмолвствует. В наступившей тишине мне даже показалось, что ей полегчало. Однако тут подруга снова решила проявить упрямство; молча отмахивается, будто простым жестом можно отогнать воспоминания прошлого и то, что она поведала мне о моей собственной жизни. Ночники отбрасывают глубокие длинные тени на гарнитур от Бидермайера, антикварные лампы и холсты в ее большой роскошной спальне. Окна завешаны шторами из тяжелого шелка.

— Не надо было, наверное, все это тебе писать, — решительно заявляет она.

— Напротив, жаль, что раньше не написала, Анна.

Подруга пригубила кофе, натянув на плечи одеяла.

— В том, что случилось с тобой в детстве, твоей вины нет, — говорю я ей. — Все решал отец, а от тебя ничего не зависело. В чем-то он смог тебя защитить, а в остальном — нет. Может, и выбора-то у него не было.

Она качает головой.

— Ты не знаешь. Ты просто не можешь знать, как все было.

Я не готова возражать.

— Это такие чудовища — хуже не придумаешь. Да, у моих родных не было выбора. Папа много пил. Почти всегда был пьян от шнапса; они вместе напивались. По сей день этот запах не выношу. — Она сжимает кофейную чашку обеими руками. — Когда офицеры из командования приехали проверить филиалы в Гузене и Эбене, они навестили наш «шлосс», наш маленький уютный замок. Родители устроили пышный банкет, пригласили из Вены музыкантов, подали лучшее шампанское, изысканные блюда, и все набрались допьяна. Помню, я спряталась в спальне — мне было страшно, что кто-нибудь придет. Всю ночь просидела под кроватью, и несколько раз в комнату заходили, я слышала шаги, а однажды кто-то отдернул одеяло и выругался. Я думала о музыке и мечтала об одном молодом человеке, в чьих руках так сладко пела скрипка. Он часто на меня посматривал, и я вспыхивала. Именно о нем я думала в ту ночь, под кроватью. Человек, который создает такую красоту, не может быть злым. Так я глаз и не сомкнула.

— Скрипач из Вены? — спрашиваю. — Тот самый, с которым вы впоследствии?..

— Нет-нет. — В полумраке Анна качает головой. — Это случилось за много-много лет до Руди. Хотя, наверное, тогда я в него и влюбилась, как бы авансом, еще с ним не встретившись. Смотрела на музыкантов в черных визитках и как зачарованная слушала творимое ими волшебство. И так хотелось, чтобы они унесли меня из этого ужаса. Я представляла, будто парю по нотам и улетаю в какое-то чистое место. Ненадолго я возвратилась в Австрию еще до каменоломен и крематория, когда жить было просто, когда люди знали, что такое порядочность, веселье, ухоженные сады, гордились своими домами. Едва наступала весна и пригревало солнце, мы вывешивали из окон одеяла на гусином пуху — проветрить на сладчайшем на свете воздухе. Мы играли на холмистых травяных лугах, которые уходят будто на самое небо, папа охотился в лесу на кабанов, а мать шила и стряпала. — Она умолкает, и на лице ее читается печаль о безвозвратно ушедшем времени. — Надо же, всего-то струнный квартет, а кошмарнейшая из ночей преобразилась. Уже потом мои мечты привели меня в объятия человека со скрипкой, американца. И вот я здесь. Убежала, но не спаслась.

* * *

Робкие лучи восхода раззолотили шторы медовым отливом. Признаюсь Анне: я рада, что она рядом. Благодарю ее за все разговоры с Бентоном, о которых подруга решилась мне поведать. Кое в чем прошлое более-менее прояснилось, хотя поняла я далеко не все. Не могу проследить четкой последовательности между сменами настроения Бентона, предшествовавшими его трагической гибели. Примерно в то же время, когда он встречался с Анной, Кэрри Гризен как раз подыскивала нового партнера на смену Темплу Голту. Кэрри в свое время довелось много работать с компьютерами. Человеком она была талантливым и неотразимым, отличалась редкой способностью манипулировать людьми. Поэтому ухищрениями и уговорами так-таки добилась, чтобы ей позволили пользоваться компьютером в психиатрической больнице Керби. Вот так она раскинула сети, получила возможность общаться с миром. Связалась с неким новым единомышленником — очередным убийцей-психопатом по имени Ньютон Джойс, и все это посредством мировой паутины. Новый приятель устроил ее побег из Керби.

— Возможно, она и еще кое с кем познакомилась через Интернет, — подкидывает наводящую мысль Анна.

— С сыном Марино? С Рокки?

— Вот и я сразу о нем подумала.

— Слушай, Анна, ты, случайно, не знаешь, что сталось с той папкой? «По инстанции», так он ее называл?

— Никогда не видела. — Она усаживается ровнее, решив, что уже пора вылезать из постели, и одеяла опадают на ее талию. У Анны жалкие голые руки, тонкие и морщинистые, будто из них выпустили воздух; впалая грудь под черным шелком. — Помнишь, мы разбирались в его вещах? Так вот, тогда мне папка не попадалась. Зато к его кабинету я касательства не имела.

Это я и сама помню.

— Нет. — Анна подтягивает одеяло и опускает ноги на пол. — Я и не сунулась бы туда. Такие вещи не по моей части. Тут дела профессиональные. — Она встает из постели и накидывает халат. — Просто я думала, ты их сама пересмотришь. — Устремляет на меня внимательный взгляд. — Ты ведь добралась до них, да? И в Квонтико у него наверняка был свой кабинет или рабочий стол. Хотя к тому времени он уже ушел в отставку, и значит, все вычистил, я полагаю?

— Да, там все уже разобрано.

Мы направляемся на кухню.

— Может быть, и остались файлы по делам, которыми он в свое время занимался. В отличие от многих своих сотрудников, увольнявшихся из ФБР, Бентон не считал результаты работы своей собственностью, — уныло добавляю я. — Так что наверняка знаю, что из Квонтико он ничего не забирал. А вот что мне доподлинно неизвестно, так не оставил ли он папку «По инстанции» только в Бюро. И если так, можно о ней с тем же успехом забыть.

— Но ведь это была его собственная папка, — подчеркивает Анна, — с личной корреспонденцией. Когда Бентон мне рассказывал, он ни сном ни духом не ведал, что все с ним происходящее каким-то боком касается Бюро. Похоже, он воспринимал угрозы и полуночные звонки как нечто личное. Не скажу, делился ли он с другими агентами. Страдал навязчивыми страхами, всего боялся — и в основном потому, что угрозы были направлены и на тебя. По-моему, я вообще единственный человек, кого он посвятил в свои проблемы. Уверена. Я много раз ему говорила, что лучше бы рассказать все в ФБР. — Анна покачала головой. — Но он как уперся...

Выбрасываю в мусор спитую крупку из кофеварки и чувствую укол старой обиды. Бентон сколько всего от меня скрывал.

— Как жаль, — повторяю я. — Может, если бы он поделился с кем-нибудь из агентов, ничего такого бы и не произошло.

— Еще кофе будешь?

Мне напомнили, что за ночь я вообще глаз не сомкнула.

— Пожалуй, выпью.

— Венского кофе, — решает Анна, открывая холодильник и перебирая пакетики. — Раз уж у меня сегодня такое ностальгическое утро. — Говорит с юморком, будто упрекая себя в недавней откровенности. Насыпает зерна в кофемолку, и ненадолго кухня наполняется шумом.

— В конце Бентон совсем разочаровался в Бюро, — вслух размышляю я. — Вроде как перестал доверять тем, кто с ним работал. Конкуренция. Он был начальником подразделения и знал, что, стоит ему намекнуть, будто собирается в отставку, тут же за его место все перегрызутся. Насколько я его знаю, он решил разобраться с проблемами в полном одиночестве, никого не посвящая, — Бентон и дела так же расследовал. Уж в чем, в чем, а в скрытности ему равных не было.

Перебираю все возможные версии. Где он мог хранить эту папку? Куда спрятал? В моем доме у него была собственная комната, где находились его вещи и где он работал на лэптопе. Бентон вел собственную картотеку. Правда, я там все перерыла и ничего даже отдаленно напоминающего то, о чем рассказала Анна, не обнаружила.

Тут мне еще кое-что в голову приходит: Бентона убили в Филадельфии, там он жил в отеле. Мне прислали несколько мешков принадлежавших ему вещей, включая и «дипломат». Я открыла его и просмотрела содержимое уже после полицейских. И я точно знаю, что ничего похожего на вышеуказанную папку не обнаружила. Однако если Бентон по-настоящему подозревал, что Кэрри Гризен имеет какое-то отношение к тем звонками и угрозам, не захватил ли он документы с собой, когда поехал по делам, косвенно касавшимся ее? Вдруг ему вздумалось отвезти материалы в Филадельфию?

Подхожу к телефону и звоню Марино.

— С Рождеством, — говорю. — Это я.

— Что? — рявкает он со сна. — О черт. Сколько времени?

— Начало седьмого.

— Седьмого! — Отчаянный стон. — Даже Санта еще не приехал! Зачем в такую рань будить?

— Марино, я по делу. Слушай, ты был в филадельфийском отеле, когда полиция просматривала личные вещи Бентона?

Зевок и громкий выдох.

— Черт, нельзя так поздно засиживаться. Эти легкие меня доконают, пора курить бросать. Мы тут кое с кем раздавили бутылочку... — Снова зевок. — Сейчас, уже прихожу в себя. У меня так быстро переключалка не работает: то у нас Рождество, то Филадельфия.

— Вещи, обнаруженные в номере Бентона...

— А-а. Ну я сам там разбирался.

— Ты ничего с собой не прихватил? К примеру, из «дипломата»? Папку с письмами, скажем.

— Ну, была там парочка папок. А вам-то они зачем?

Я все больше завожусь. Синапсы так и летают, прочищая мысли и накачивая каждую клеточку энергией.

— Где теперь эти папки? — спрашиваю я.

— Да, письма... Гнильцой попахивало. Я еще решил, надо поподробнее ими заняться. А потом Люси расстреляла с воздуха Кэрри с Джойсом, расплющила их в рыбный паштет, и это здорово прояснило ситуацию. Черт. До сих пор поверить не могу, что у нее в этом гребаном вертолете была АР-15...

— Где папки? — повторно задаю вопрос, не в силах скрыть волнения. В висках стучит. — Мне надо посмотреть папку с «гнильцой». Бентон называл ее «По инстанции» или «Последняя инстанция». Может быть, Люси как раз оттуда почерпнула идею, как назвать фирму.

— «Последняя инстанция». То есть место, где Люси собирается работать? У Макговерн в Нью-Йорке? При чем здесь папка из «дипломата» Бентона?

— Мне бы тоже очень хотелось знать.

— Ладно. Есть такое, где-то припрятана. Разыщу — приеду.

Анна вернулась к себе в спальню, и мне выпал случай отвлечься до появления племяшки с подругой, занявшись предстоящей праздничной трапезой. Достаю из холодильника продукты, а в голове прокручиваю то, что поведала Люси про их с Макговерн новое нью-йоркское предприятие. По словам племяшки, название «Последняя инстанция» кто-то предложил просто в шутку. То место, куда ты отправляешься, когда уже нет выхода. В своем письме Анна тоже говорила, что Бентон выразился именно так: последняя инстанция — там, где он в конечном итоге очутится. Загадки. Шифры. Бентон считал, что его будущее каким-то образом связано с содержимым папки. Если так рассуждать, то последняя инстанция — это смерть. Где он собирался оказаться в конце пути? Бентон знал, что идет к смерти. Так это надо понимать? Куда еще человек может попасть?

На днях я пообещала Анне на Рождество итальянский ужин, если, конечно, она доверит кухню итальянке, которую к индейке и на пушечный выстрел нельзя подпускать, как и к разносолам, которыми в наши дни эту самую индейку нашпиговывают. Хозяйка совершила доблестную вылазку в магазин. У нее даже нашлось оливковое масло холодного отжима и свежая моцарелла из молока буйволицы. Ставлю на огонь полную кастрюлю воды и направляюсь в спальню Анны: она никуда не поедет, пока не попробует все мои фирменные блюда и не продегустирует винцо. Рождество — праздник семейный, внушаю подруге, когда та чистит зубы. И пока мы не отобедаем, меня не волнуют разбирательства специальной комиссии со всеми прокурорами вместе взятыми. А она, кстати, могла бы приготовить какое-нибудь австрийское блюдо. Анна чуть зубной пастой не подавилась, едва об этом услышала. Ни за что, говорит. Если мы окажемся на кухне одновременно, никто оттуда живым не выйдет.

На время даже настроение в доме приподнялось. Около девяти появились Люси с Макговерн, а под рождественской елкой — подарки. Начинаю взбивать яйца, смешиваю их с мукой и всю массу разминаю пальцами на деревянной разделочной доске. Когда тесто достигает нужной консистенции, пускаюсь на поиски специальной скручивающей машинки для пасты — Анна утверждала, что у нее и подобное приспособление где-то завалялось. А тем временем голова кружится от водоворота мыслей: я едва слышу, о чем болтают гостьи.

— Не то чтобы я не могла вылететь, когда правила визуального полета не позволяют. — Люси объясняет что-то о своем новом вертолете, который, судя по всему, недавно доставили прямехонько в Нью-Йорк. — У меня свой класс точности приборов. Просто мне неинтересно летать на машине с одним двигателем, где все решают приборы. Надо постоянно видеть землю. В плохую погоду над облаками лучше не подниматься.

— Опасно все это, — комментирует Макговерн.

— Да нисколечко. У них двигатели никогда не отказывают, просто привыкла рассчитывать на худшее.

Начинаю отбивать тесто. Это моя любимая часть в приготовлении пасты: я стараюсь не использовать машинку, потому что стальными лезвиями не добиться той текстуры, которую придает тесту тепло рук. Вошла в ритм, надавливаю, заворачиваю, раскручиваю и развертываю, сильно прижимая тесто запястьем здоровой руки, и тоже думаю о худшем варианте. Интересно, что Бентон подразумевал под плачевным исходом? Если он считал, что его метафорическая последняя инстанция — то место, где он окажется в конце концов, тогда где же это? Теперь я считаю, что он имел в виду не смерть, подразумевая последнюю инстанцию. Нет. Уж Бентон-то, как никто другой, знал: бывают вещи и пострашнее смерти.

— Я сама давала ей уроки. Вот что называется «схватывать на лету». Люди, которые работают руками, имеют преимущество. — Люси рассказывает Макговерн, как я училась летать.

В ушах звучат слова Бентона: «То место, где все для меня закончится».

— Вот именно. Тут нужна хорошая координация.

— Надо привыкнуть, что одновременно задействованы обе руки и ноги. В отличие от жесткого крыла вертолет по сути своей конструкция нестабильная.

— Вот и я о том же. Опасная машина.

«То место, где все для меня закончится, Анна».

— Да неправда, Тиун. Можно благополучно спуститься с высоты в тысячу футов с отказавшим двигателем. Воздух будет сам вращать лопасти. Слышала когда-нибудь о законе авторотации? Приземляешься на парковке или у кого-нибудь во дворе. Попробуй-ка на самолете такое проделать.

«Что же ты хотел сказать, Бентон? Эх, ну как тебя понять?» А я все мну и мну тесто, разворачивая его в одну сторону, по часовой стрелке, поскольку у меня теперь правая направляющая, из-за гипса.

— А мне показалось, ты говорила, у тебя никогда двигатель не отказывает. Хочу эггног[25]. Марино сегодня будет готовить свой знаменитый эггног? — спрашивает Макговерн.

— У него это фирменное блюдо в канун Нового года.

— Что? А на Рождество запрещено, что ли? Как она управляется...

— Терпение и труд...

— Да нет, я серьезно. А мы тут сидим сложа руки.

— Тебя к тесту никто и близко не подпустит, уж поверь. Закрытая зона. Тетя Кей, локоть не беспокоит?

Поднимаю на них взгляд и пытаюсь сфокусировать внимание. Тесто разминаю правой рукой, придерживая кончиками пальцев, выглядывающих из гипса. Бросаю взгляд на часы над раковиной, и до меня доходит, что я совсем потеряла счет времени и месила почти десять минут.

— Господи, ты что, с неба свалилась? — От безмятежности Люси не осталось и следа, и она мрачно вглядывается в мое лицо. — Не позволяй мыслям пожрать тебя заживо. Все еще наладится.

Она-то думает, будто я переживаю из-за спецкомиссии, хотя по иронии судьбы о грозящем разбирательстве я за все утро ни разу не вспомнила.

— Мы с Тиун тебя выручим. Уже кое-что предприняли. Думаешь, мы тут баклуши били? У нас план готов, надо бы обсудить.

— Только сначала эггног, — говорит Макговерн с добродушной усмешкой.

— Бентон когда-нибудь упоминал при вас последнюю инстанцию? — выкладываю я, яростно глядя на болтушек, будто те в чем-то провинились; судя по ответному выражению на их лицах, мои гостьи о недавних делах ни сном ни духом.

— Ты имеешь в виду то, чем мы сейчас занимаемся? — хмурится Люси. — Нашу нью-йоркскую контору? Неоткуда ему было проведать — разве что ты рассказала про кое-какие наметки. — Это уже к Макговерн.

Делю тесто на части и начинаю снова мять.

— Мне всегда хотелось на себя работать, — отвечает Тиун. — А с Бентоном разговора такого не заходило. У нас в Пенсильвании возни и так было по горло.

— Вот уж поскромничала так поскромничала, — мрачно замечает племяшка.

— Верно. — Ее подруга вздыхает и качает головой.

— Если Бентон даже не догадывался о частном предприятии, которое вы планировали организовать, — говорю я, — может быть, вы при нем хотя бы упоминали о последней инстанции? Ну, просто как о забавном замысле? В порядке шутки? Я пытаюсь вычислить, почему он так нарек свою папку.

— Что за папка? — Люси навострила ушки.

— Сейчас, Марино приедет, увидим. — Я заканчиваю месить первую порцию теста и туго оборачиваю ее пленкой. — Она лежала в «дипломате» Бентона, когда тот погиб в Филадельфии. — Пересказываю подругам то, что поведала в письме Анна, и Люси помогает прояснить по крайней мере кое-что. Она упоминала при нем, что стоит за идеей последней инстанции, расшифровала ее философию. Кажется, однажды в машине расспрашивала его про частные консультации, которые он стал давать, уйдя со службы. Тот ответил, что занятие это довольно прибыльное, хотя есть и сложности: приходится самому решать организационные проблемы, очень не хватает секретарши или помощника на телефоне. Люси с жаром ответила, что, может быть, нам всем стоит объединиться и организовать собственное дело. Тогда же она и использовала термин «последняя инстанция», вроде бы как «наш союз».

Расстилаю на рабочем столе чистые сухие полотенца.

— А Бентон не мог вычислить, что когда-нибудь ты задумку реализуешь? — спрашиваю я.

— Я сказала, что, если достану денег, сразу же брошу работать на это хмыревое правительство, — отвечает Люси.

— Вот как. — Вставляю в макаронницу ролики для раскатывания пластов, регулировку — на максимальную толщину пласта. — Любой, кто тебя хорошо знает, сообразит, что достать денег на какой-нибудь проект лишь вопрос времени. И Бентон всегда считал тебя слишком яркой индивидуалисткой и непоседой, чтобы извечно прозябать на государственной службе, и нисколько бы не удивился тому, что сейчас с тобой происходит, Люси.

— По правде говоря, все к тому и шло, — соглашается Макговерн. — Поэтому и с ФБР ты долго не протянула.

Люси не задета. По крайней мере она поняла, что наделала достаточно ошибок, и худшая из них — роман с Кэрри Гризен.

Она уже не винит ФБР за то, что ее пытались фактически выжить с работы. Приплюснув ладонью ломоть теста, пропускаю его через валики.

— Мне вот интересно: Бентон случайно использовал название вашей концепции или думал, что потом «Последняя инстанция», имея в виду нас, займется и его собственным делом? — подкидываю я предположение. — Что в конечном итоге он окажется в наших руках, потому как, раз машина раскрутилась, ее не остановить даже ценой жизни? — Снова пропускаю тесто через макаронницу, и еще раз, пока из насадки не выползает идеально плоская полоса укладывается на полотенце. — Он ведь знал. Каким-то образом Бентон просек.

— Он всегда знал. — На лице Люси читается глубокая печаль.

Бентон — с нами в кухне. Его присутствие осязаемо; я готовлю рождественскую пасту, и мы обсуждаем, как работал его ум. Он умел смотреть в глубь вещей, в самую суть. Всегда видел далеко вперед. Представляю, как он рисовал в воображении будущее после своей смерти и продумывал нашу возможную реакцию на различные события, включая и обнаруженные в его дипломате папки. Точно знал: если с ним что-нибудь случится — а он явно боялся, что это все-таки произойдет, — тогда я почти наверняка просмотрю и его «дипломат». Впрочем, одна мелочь ускользнула от его внимания: сначала в «дипломате» покопался Марино и экспроприировал папочку. Так что узнать о ней мне выпало только теперь.

К полудню автомобиль Анны забит всем необходимым для поездки на побережье, а столы устелены макаронами для лазаньи. На плите томится соус из помидоров. Пармезан уже натерт и разложен по тарелкам, а свежая моцарелла лежит на полотенце, отдавая ему часть излишней влаги. В комнатах пахнет чесноком и дымом древесной стружки, горят рождественские гирлянды, из камина выплывает дым. К прибытию долгожданного гостя, по обыкновению шумного и неуклюжего, в доме царит атмосфера радости, которой уже некоторое время в нашем кругу не наблюдалось. Марино нарядился в джинсы и джинсовую рубашку, в руках куча подарков и бутылка контрабандной водки.

Из сумки с празднично обернутыми коробочками выглядывает уголок папки.

— Хо! Хо! Хо! — провозглашает новоприбывший. — С Рождеством, так его растак! — обрушивает на нас свое любимое праздничное приветствие, а душой где-то далеко. Что-то мне подсказывает — последние несколько часов Пит не только шарил по шкафам. Поисками он не ограничился: Марино полюбопытствовал содержимым папки.

— Выпить налейте, — заявляет он.

Глава 31

Я на кухне, зажигаю плиту и готовлю пасту. Смешиваю тертые сыры с рикоттой и пересыпаю, вперемежку с мясным соусом, лапшу в глубокую посудину. Анна шпигует финики сливочным сыром, ставит полную пиалу соленых орешков. Остальные гости тем временем разливают пиво или вино, смешивают праздничные зелья — кто что. Сегодняшний выбор Марино — перченая «Кровавая Мери», которую он изготовил на основе своего левого спирта.

Настроеньице у нашего друга престранное, и он активно закладывает за воротник. Папка «По инстанции» — черная дыра, она так и лежит в сумке с подарками; по иронии судьбы, под елкой. Марино знает, что в ней, но я не спрашиваю. Как и остальные. Люси подготавливает ингредиенты для печенья с шоколадной крошкой и двух пирогов: с арахисовым маслом и с лаймом, будто мы весь город накормить собираемся. Макговерн откупоривает красное бургундское шамбертен гранкрю, а Анна накрывает на стол. Загадочная папка так и манит к себе, молча и неотступно. У нас будто негласная договоренность: сначала выпить хотя бы по одному бокалу и поесть, а уж потом обсуждать убийства.

— Кто-нибудь «Кровавую» будет? — зычно возглашает Марино, без особой надобности ошиваясь на кухне. — Слушай, док, давай-ка я намешаю для всех?

Он распахивает дверцу холодильника, загребает пятерней кучу баночек с соками и пускается хлопать крышечками, вскрывая жестянки-маломерки. Прикидываю, сколько Пит успел принять на грудь по дороге, и злость сменяется беспокойством. Для начала оскорбительно уже то, что он положил под елку эту папку, будто бы желая продемонстрировать свое нездоровое чувство юмора. Это что, намек? Подарочек на Рождество для меня такой? Или он уже совершенно отупел и до него попросту не доходит, что в столь бесцеремонно сунутом под елку пакете лежит злосчастная папка?

Здоровяк спотыкается, начинает выжимать половинки лимона в электрической давилке, отшвыривая кожуру в раковину.

— Ну, я вижу, никто ко мне не присоединится, так что опять самому все делать, — бормочет он. — Эй, народ! — зычно горланит неуемный страж порядка, будто мы в разных комнатах. — Никто не догадался хрен купить?

Анна бросает на меня взгляд. Атмосфера в доме медленно и неуклонно портится. Такое чувство, что даже на кухне стало тускло и зябко. Я готова в любую минуту взорваться и наорать на похабника, правда, пока умудряюсь держать себя в руках. Сегодня Рождество, твержу про себя, Рождество.

Марино хватает длинную деревянную ложку и начинает эффектно помешивать «Кровавую Мери», доливая спиртным сверх всякой меры.

— Гадость. — Люси качает головой. — Лучше бы «Серого гуся» налил.

— Французскую водку не принимаем ни при каких обстоятельствах. — Он помешивает, клацая ложкой, и отряхивает ее о край посуды. — Французское вино, французская водка... Вы что? Куда итальянское подевалось? — Он преувеличенно изображает акцент, каким говорят живущие в Нью-Йорке итальянцы: — Эй, что с нашим кварталом?

— Пойло, которое ты сейчас приготовил, уж точно Италией не пахнет, — говорит ему Люси, вынимая из холодильника баночку пива. — Если все это уделаешь за вечер, утром тетя Кей возьмет тебя с собой на работу. В мешке.

Марино залпом выдувает целый бокал своего опасного месива.

— Ах да, вспомнил, — говорит он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Умру — чтобы она меня не резала. — Будто бы я не стою сейчас рядом. — Уговор? — Наливает еще бокал. Теперь уже все находящиеся на кухне оставили свои занятия. Мы молча глядим на разбушевавшегося компаньона. — Меня уже лет десять как от одной этой мысли трясет. — Очередной глоток. — Ух ты, как в ноги дало. Не хочу на ее железный столик, чтобы она меня разделала как рыбу на ярмарке. Ага. Я уже с девчонками договорился. — Имеет в виду помощниц в Главном полицейском управлении. — И чтобы никаких фотографий. Ни-ни. А то пойдут по кругу... Не думайте, мне сверху все будет видно. Они ведь сравнивают, у кого крендель больше. — Заливает в глотку полбокала и отирает рот ладонью. — Наслышаны мы. Особенно эта Клитторша. — Изобразил из имени Клитты непристойную шуточку.

Тянется к кувшину, хочет налить еще, и я упреждающе протягиваю руку. Злость одолевает; не выдержав, обрушиваю на него поток резкостей.

— Хватит уже. Что на тебя нашло? Мало того что пьяным заявился, так еще тут свинство устраиваешь. Пойди проспись, Марино. У Анны найдется для тебя свободная кровать. За руль ты не сядешь, а нам тебя терпеть надоело, уволь.

Пит вызывающе, даже насмешливо смотрит на меня, снова поднося к губам бокал.

— Я хотя бы честен, — парирует он. — А вы тут из кожи вон лезете, лишь бы притвориться, что денек выдался хороший, потому что Рождество. Ну так что с того, а? Люси уволилась, самая умная, да?

— Марино, не нарывайся, — предостерегает племяшка.

— И другая хороша: бросила работу, тоже, видно, какие-то свои заморочки, — тычет в Тиун большим пальцем, намекая, что к ней применимы те же аргументы. — Анна отсюда вообще съезжает, потому что ты здесь теперь пристроилась, подследственная наша. Мало того что убийство на тебя повесить решили, так еще и дверью хлопнула у босса перед носом. Ничего удивительного, знаешь ли. И мы еще посмотрим, надолго ли ты губернатору нужна. Частный консультант. Ага, конечно. — Язык заплетается, полицейский еле держится на ногах, лицо пошло багровыми пятнами. — Вот такой вот денек. Так что угадайте, кто остался? Я, собственной персоной. Я и еще раз я. — Он хлопает бокалом по стойке и выходит из кухни, натыкается на стену, потом ударяется об раму картины на стене и, запинаясь, бредет в гостиную.

— Господи. — Макговерн глубоко вздыхает.

— Медведь, — говорит Люси.

— Это все папка. — Анна смотрит ему вслед. — Неспроста он завелся.

* * *

Марино валяется в пьяной коме на кушетке в гостиной. На внешние раздражители не реагирует. Лежит недвижно, лишь гортанный храп служит сигналом того, что бедолага еще жив и не имеет ни малейшего представления о том, что сейчас происходит в доме Анны. Лазанья готова, томится в духовке, пирог с лаймом остывает в холодильнике. Хозяйка, вопреки моим протестам, все-таки пустилась в долгий путь до Хилтон-Хед: восемь часов на машине. Чего я только не делала, чтобы она осталась, но упрямица решила, что ей так будет лучше. Уже за полдень. Мы с Люси и Макговерн битый час сидим в столовой; приборы убраны, к подаркам под елкой так никто и не прикоснулся, перед нами разложена папка с уликами «По инстанции».

Бентон работал дотошно, материал подбирал до последней мелочи. Каждый экспонат запечатан в прозрачный пакетик, на некоторых письмах и конвертах — пунцовые пятна: обрабатывал нилгидрином, проявлял скрытые отпечатки пальцев. На конвертах манхэттенские почтовые штемпели и только три первые цифры индекса: 100. Так что определить, из какого именно отделения отправлено письмо, невозможно. Трехзначный номер дает нам лишь город — и убежденность, что почту обрабатывала не франкировальная машина, обслуживающая частные лица и предприятия, и не сельский почтамт. В этих случаях на штемпеле должно было стоять пять цифр.

На титульном листе папки дан перечень содержимого, в котором насчитывается в общей сложности шестьдесят три пункта, датированных начиная с весны 1996 года (где-то за полгода до того, как Бентон написал мне «письмо с того света») и кончая осенью 1998 года (когда Кэрри Гризен сбежала из Керби). Первый пункт назван «доказательство номер один», будто бы он предназначен для глаз присяжных в качестве вещественного доказательства. Это письмо без подписи, отправленное пятнадцатого мая из Нью-Йорка, отпечатанное на принтере витиеватым, трудным для восприятия шрифтом WordPerfect (Люси его определяет как Ransom).

Дорогой Бентон!

Пишет вам президент общества уродов. Вас избрали почетным членом! Ни за что не догадаетесь! У нас уродами становятся бесплатно! Разве не здорово? Подробности в следующем письме.

За этим письмом последовало еще пять, которые разделяло по несколько недель, и во всех говорилось об обществе уродов и посвящении Бентона. Бумага обычная, тот же шрифт, без подписи, тот же нью-йоркский индекс, и явно один и тот же автор. Причем человек очень умный и ловкий. До тех пор пока он не допустил одну ошибку в шестом письме. Довольно очевидную оплошность, какую опытный следователь легко заметит. Поэтому мне было особенно странно, что Бентон ее проглядел. На обороте обыкновенного белого конверта пропечатались буквы, хорошо различимые — достаточно только взять конверт в руки и поймать нужное освещение, поворачивая бумагу под разными углами.

Достаю из дежурного рюкзачка пару латексных перчаток и, надев их, отправляюсь на кухню в поисках фонарика. Вроде видела у Анны фонарь на столике рядом с тостером. Вернувшись в столовую, вынимаю конверт из полиэтиленового пакетика и, придерживая его за углы, наискось подсвечиваю лист. Угадывается продавленная ручкой надпись «почтмейстеру», и тут мне становится совершенно ясно, что проделал автор письма.

— Франклин Д, — различаю надпись. — В Нью-Йорке нет, случайно, почтового отделения Франклина Делано Рузвельта? Тут явно читается Н-Й.

— Имеется одно, как раз по соседству, — отвечает Макговерн, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Перебирается к моей части стола, чтобы взглянуть самой.

— Бывали на моем веку расследования, когда преступник пытался сфабриковать алиби, — говорю я, подсвечивая конверт фонариком под разными углами. — Простенький трюк, уже оскомину набил: изобразить, будто ты на момент убийства находился где-то далеко, а потому и совершить его не мог. Не составляет труда сделать так, что от твоего имени будет отправлено письмо из некоего отдаленного места приблизительно во время совершения преступления. И потому кажется, что ты не мог быть убийцей, поскольку нельзя находиться в двух местах одновременно.

— Третье авеню, — говорит Макговерн. — Отделение имени Франклина Рузвельта как раз там.

— Тут, кстати, еще и часть улицы пропечаталась; остальное не так отчетливо из-за клапана. Девять что-то. «Третье авен». Так и есть, Третья авеню. Ничего хитрого: пишешь на письме координаты получателя, запечатываешь его в конверт, адресованный почтмейстеру отделения, из которого отправят твою корреспонденцию. Теперь всю ответственность за письмо несет почтмейстер, и проштамповано оно будет в его же городе. Так что этот человек просто-напросто сунул письмо в еще один конверт, написав адрес на внешнем конверте, который тут у нас и отпечатался.

Люси подошла, смотрит из-за плеча.

— А ведь где-то рядом жила и Сьюзан Плесс, — говорит.

И не только. Это письмо, гнуснейшее из гнусных, датировано пятым декабря девяноста седьмого года, днем ее смерти.

Дорогуша Бентон!

Привет будущему уродику. Мне просто интересно — здорово, наверное, когда при виде себя в зеркале хочется свести счеты с жизнью? Пока не знаешь? Ну ничего, скоро. О-очень скоро. Разделаю тебя под рождественскую индейку вместе с Грязной Дыркой, которую ты трахаешь в перерывах между попытками вычислить таких людей, как наше с вашим. Ты не представляешь, как мне хочется поскорее вскрыть шовчики этой итальяшке своим бо-ольшущим клинком. Quid pro quo[26], так ведь? Когда ты только поймешь, что лезть в чужие дела нехорошо?

Представляю, как Бентон получал эти отвратительные послания. Вот он заперся в кабинете, сидит за столом с поднятой крышкой лэптопа, подключившись к модемной линии. «Дипломат» стоит рядом, кофе под рукой. Судя по его записям, он определил шрифт как Ransom и потом заглянул в толковый словарь. «Освобождение за плату. Выкуп. Искупление от греха», — читаю его каракули. Быть может, когда он анализировал письмо и искал значение слова «выкуп», я была рядом в кабинете или на кухне, а он ни разу и словом не обмолвился. Люси высказывает предположение, что Бентон просто не хотел вешать на меня груз забот; мое знание или незнание все равно ничего не решало. «Ты бы ничем не смогла помочь», — добавляет она.

— Кактус, лилии, тюльпаны, — просматривает страницы папки Макговерн. — Значит, кто-то посылал ему в Квонтико анонимные букеты.

Пролистываю десятки записочек с простенькой надписью «Бросили трубку», с датой и временем. Звонки направлялись на его личную линию в отделе изучения поведения, и ни один звонок проследить не удалось: «Недоступен». А значит, звонили скорее всего с сотового телефона. Единственная характерная черта, которую указал Бентон, «трубку кладет не сразу». Макговерн замечает, что цветы заказывали у флориста на Лексингтон-авеню, и наш Шерлок, судя по всему, это тоже вычислил. Люси набирает номер справочной, чтобы выяснить, существует ли магазин на данный момент. Как выясняется, да.

— Тут отметка по поводу оплаты. — Как больно видеть этот мелкий неразборчивый почерк. — Заказы производились по почте. Наличными. У него так написано: «нал». Судя по всему, кто-то посылал наличность вместе с заполненным бланком заказа. — Переворачиваю страницу перечня содержимого. Вещественные доказательства с пятьдесят первого по пятьдесят пятое — фактические бланки заказов, которые получили в цветочном магазине. Нахожу эти страницы. — Отпечатано на принтере, без подписи. Одна небольшая композиция из тюльпанов за двадцать пять долларов с указанием переправить на адрес в Квонтико. Один маленький кактус за двадцать пять долларов... И дальше в том же духе. На конвертах нью-йоркский штемпель.

— Вероятно, то же самое, — говорит Люси. — Заказы направляли через почтмейстера в Нью-Йорке. Вопрос в следующем: откуда они приходили изначально?

Этого без наружных конвертов не установить. А конверты, я больше чем уверена, как водится, после вскрытия сразу же отправлялись в мусорную корзину. И даже попади они к нам в руки, все равно вряд ли отправитель указывал свой обратный адрес. Большее, на что можно было бы рассчитывать, — штемпель.

— Скорее всего флорист подумал, что у человека тяжелый случай. Или он в кредитки не верит, — комментирует Макговерн. — Или какой-нибудь влюбленный.

— Или заключенный. — Я, разумеется, тут же подумала про Кэрри Гризен. Представляю, как она посылала свои сообщения из Керби. Запечатывала письмо в два конверта, писала адрес почтмейстера. Больничный персонал не мог увидеть, кому она шлет корреспонденцию — флористу или непосредственно Бентону. И воспользовалась услугами почтового отделения в Нью-Йорке она тоже неспроста. В ее распоряжении был телефонный справочник, и она могла обратиться в любое отделение страны. Хотя, если честно, мне кажется, Кэрри было совершенно наплевать, что кто-нибудь заподозрит, будто почта исходит из того же города, где она находится на принудительном лечении. Еще она не хотела вызвать подозрений со стороны персонала психиатрической клиники, и при том оставалась мастером манипуляции над людьми. Все, что бы эта бестия ни делала, имело свою причину. Она точно так же вычислила Бентона, как и он ее.

— Если это Кэрри, — безрадостно замечает Макговерн, — тогда мы не можем не задаться вопросом, уж не была ли она неким образом связана и с деяниями Шандонне.

— Ну, она бы от его штучек пришла в полный восторг, — злобно отвечаю я, отталкиваясь от стола. — Мерзавка прекрасно понимала, что если Бентон получит письмо, датированное днем убийства Сьюзан, он тут же все просечет, и вот тогда-то с ним начнется такое...

— А еще она выбрала почтовое отделение, которое находится в местах, где жила Сьюзан, — добавляет Люси.

Мы рассуждаем, прикидываем и всячески разглагольствуем до самого вечера, пока наконец не приходим к общему мнению, что настало время рождественского торжества. Разбудив Марино, рассказываем ему о своих находках и продолжаем разговор, закусывая зеленью с луком и помидорами, вымоченными в сладком красном уксусе с оливковым маслом холодного отжима. Наш отоспавшийся приятель так уплетает лазанью, будто несколько дней ничего не ел. Мы тем временем дискутируем и размышляем, разрабатывая вопрос: если Кэрри Гризен была автором угроз и каким-то образом связана с семейством Шандонне, считать ли убийство Бентона чем-то большим, чем поступком обезумевшего психопата? Не было ли его убийство организованным деянием, завуалированным так, чтобы казалось, будто спятивший негодяй совершил бессмысленное убийство, сводя личные счеты? А план с радостью привела в действие оказавшаяся под рукой Кэрри...

— Иными словами, — говорит с набитым ртом Марино, — была ли его смерть сродни тому, в чем обвиняют тебя?

За столом воцарилось молчание. Никто толком не понял, что Пит имеет в виду, и тут до меня доходит.

— Ты хочешь сказать, у убийства были серьезные мотивы, однако обставлено все было как деяние рук серийного убийцы?

Он пожимает плечами.

— В чем тебя и обвиняют. Якобы ты убила Брэй, а выставила так, будто это Волчара сделал.

— Так может, поэтому и интерполовцы зашевелились, — размышляет Люси.

Марино наливает себе превосходного французского вина и залпом осушает бокал, точно витаминный коктейль для спортсменов.

— Ах да, Интерпол. Что, если Бентон каким-то образом спутался с картелем и...

— Это Шандонне, — перебиваю я; у меня вдруг обострилось восприятие, словно я напала на след, уловила важную мысль, которая приведет меня к истине.

Хайме Бергер стала нашим непрошеным гостем. Заезжая прокурорша весь день отбрасывает тень на мои рассуждения. Никак не выкину из головы тот первый вопрос, который она задала мне в конференц-зале. Ей было интересно, делал ли кто-нибудь профильный анализ ричмондских убийств Шандонне. Она ведь сразу об этом спросила — Бергер убеждена в необходимости работы судебного эксперта-психолога. Эта хитрюга наверняка кому-то заказывала профиль убийства Сьюзан Плесс, и мне все больше кажется, что Бентон имеет к нему самое непосредственное отношение.

Поднимаюсь из-за стола.

— Пожалуйста, будь дома, — вслух молю Бергер и с нарастающим отчаянием копаюсь в рюкзачке в поисках ее визитки, на которой есть и домашний телефон. Звоню из кухни Анны, где никто меня не услышит. Отчасти мне неловко. А еще страшно. Если я ошибусь, то выставлю себя полной дурой. А если я права, тогда, черт побери, она могла бы быть со мной и пооткровеннее.

— Алло? — отвечает женский голос.

— Миссис Бергер? — спрашиваю.

— Минутку. — Зовут: — Мам! Тебя!

Едва Бергер берет трубку, я говорю:

— Что еще я о вас не знаю? Чем больше мы общаемся, тем меньше я вас понимаю.

— А, это Джил. — Видимо, она говорит о той девушке, которая взяла трубку. — Вообще-то это дети Грега от первого брака. Двое подростков. Сегодня они довели меня так, что я готова их продать первому желающему. Черт, я бы еще и приплатила.

— Нетушки! — слышится голос Джил и ее веселый смех.

— Секундочку, найду местечко поспокойнее. — Бергер говорит, передвигаясь в какую-то другую зону дома, где она живет с мужем и двумя детьми. За те долгие часы, что мы провели вместе, она даже не обмолвилась о семье. Во мне закипает негодование. — Итак, что стряслось?

— Вы с Бентоном знали друг друга? — рублю сплеча.

Молчание.

— Алло, вы меня слышите? — заговорила я.

— Я слышу, слышу, — говорит она тихим серьезным голосом. — Думаю, как лучше ответить...

— Почему бы не ответить как есть. Для разнообразия.

— Я всегда с вами откровенна.

— Вот презабавно. Я слышала, что все вы врете, когда чего-то хотите от человека добиться, даже самые честные. Как насчет детектора лжи или укольчика с сывороткой правды, чтобы признаться? А еще есть такая штука: «сокрытие фактов» называется. Колитесь. Все без утайки. Бентон имел какое-то отношение к делу Сьюзан Плесс?

— Имел, — отвечает Бергер. — Самое непосредственное, Кей.

— Расскажите. Я весь день перебирала письма и другие послания, которые он получал за некоторое время до смерти. Они были отправлены из почтового отделения в районе, где жила Сьюзан.

Пауза.

— Мы много раз встречались с Бентоном, и наше управление часто пользовалось услугами, которые предлагает отдел бихевиоризма. По крайней мере в ту пору. Разумеется, сейчас у нас имеется свой судебный эксперт-психиатр, здесь, в Нью-Йорке. Однако в прошлом возникали ситуации, когда мы работали вместе с Бентоном. И как только я услышала про Сьюзан, про то, что с ней проделали, и выехала на место, сразу же позвонила и вызвала его. Мы вместе осматривали ее квартиру. Точно так же, как мы с вами работали в Ричмонде.

— Он хотя бы намеком дал понять, что с ним происходит нечто странное: письма, звонки? И что просматривается некая связь между автором угроз и человеком, расправившимся со Сьюзан Плесс?

— Ах вот как. — Она немногословна.

— Вот так. А что именно?

— Теперь ясно, что вы обо всем узнали, — отвечает Бергер. — Хотелось бы только выяснить, каким образом?

Я поведала ей про папку. Рассказала, что Бентон, по всей видимости, отправлял документы на дактилоскопию, и мне было бы очень интересно узнать, куда, кому и каковы результаты.

Бергер говорит, что не имеет представления, и предлагает непременно пропустить проявившиеся пальчики через единую базу данных по отпечаткам.

— Кстати, марки на конвертах наклеенные, — добавляю я. — Если бы он собирался отправлять их на анализ ДНК, то отклеил бы.

Впрочем, лишь в последние годы анализ ДНК стал довольно тонкой и точной процедурой, допускающей массу возможностей. Все благодаря компьютерам. Так что теперь имеет смысл повозиться и со слюной. Ведь тот, кто наклеивал марки, вполне возможно, пользовался языком. В те времена, пожалуй, даже Кэрри не сообразила бы, что, лизнув марку, она расписывается под собственным приговором. Хотя я бы на ее месте смекнула. Эх, если бы Бентон только показал мне эти письма, я бы обязательно посоветовала ему проверить марки. А вдруг лаборатория да выдала бы результат. И может, он остался бы жив.

— В те времена очень многие, включая и правоохранительные органы, просто не задумывались о таких вещах. — Бергер рассуждает о почтовых марках. — Это теперь копы только тем и занимаются, что охотятся за стаканчиками от кофе и потными полотенцами. «Клинекс» да окурки. Удивительная жизнь пошла.

Она говорила, а я припомнила одно преступление в Англии, когда человека ошибочно обвинили в краже со взломом оттого, что на него указала бесстрастная машина, национальная база данных ДНК, хранящаяся в Бирмингеме. Защитник этого человека потребовал проведения повторного анализа ДНК материалов, взятых с места преступления, причем на этот раз проверив не по стандартным шести локусам, а по десяти. Прилегающие локусы, или аллеломорфы, — попросту специфические участки на генетической карте человека. Некоторые аллеломорфы встречаются чаще других, а потому чем они необычнее и чем больше исследовалось участков, тем выше шансы на совпадение. Не на полное совпадение в прямом смысле, а всего лишь на некую статистическую вероятность, благодаря которой почти невозможно предположить, что подозреваемый не совершал данного преступления. В том деле, в Великобритании, личность мнимого вора исключили из списка подозреваемых, проведя дополнительные тесты с добавочными локусами. Вероятность несовпадения была равна одной на тридцать семь миллионов, и все же она-то и случилась.

— Скажите, когда вы изучали ДНК в случае Сьюзан, вы использовали КТП? — спрашиваю я Бергер.

КТП — новейшая технология профилировании ДНК. Тут все просто: мы увеличиваем, усиливаем спираль с помощью специальных регистров управления процессорами и пропускаем их через селективную базу пар, называемых короткими тандемными повторами (КТП). Обычно для базы данных ДНК требуют подбора как минимум тринадцати проб, или локусов; таким образом почти исключается вероятность ошибочных совпадений.

— Я наслышана, что наши лаборатории делают анализы на самом высоком уровне, — говорит Бергер. — Они уже много лет как хорошо оснащены.

— Сейчас все работают со спецпроцессорами, если только лаборатория не настроена на старый метод, который надежен, да занимает кучу времени, — отвечаю я. — В девяносто седьмом все зависело от количества взятых проб, или локусов. И часто при первом сканировании образца бывало, что и не делали по десять, тринадцать или пятнадцать локусов. Слишком дорого. Если бы, к примеру, в деле Сьюзан взяли только четыре локуса, тогда вам бы выдали довольно необычное исключение из правил. Полагаю, у судмедэксперта и по сей день хранится замороженная выборка из источника.

— Что еще за странное исключение?

— Если речь идет о детях одних родителей. Братьях. Один оставил семенную жидкость, другой — волосы и слюну.

— Так вы же проверяли ДНК Томаса, ведь так? Похоже на ДНК Жан-Батиста, но не идентично? — Бергер все больше оживляется.

— Да, и мы не далее как несколько дней назад делали анализы с тринадцатью локусами вместо четырех или шести, — отвечаю я. — Я так поняла, что в этих профилях имеется масса идентичных аллелей, однако есть и различия. Чем больше проверяешь, тем больше всплывает различий. В особенности это показательно для изолированных сообществ. И если взять семейство Шандонне, в их случае тоже, я полагаю, присутствует некоторая изолированность: эти люди живут на острове Святого Людовика сотни лет, и женились, вероятно, на себе подобных. В некоторых случаях единокровные браки, инбридинг между двоюродными и троюродными сестрами и братьями, могут повлечь за собой и такие врожденные дефекты, какими страдает Жан-Батист. Переженившись, родственники лишь увеличивают вероятность подобного генетического сбоя.

— Надо непременно провести повторный анализ семенной жидкости по делу Сьюзан, — решает Бергер.

— Ваши лаборатории и без того их проведут, поскольку Шандонне обвинен в убийстве, — отвечаю я. — Разве что вы можете поднажать на тамошних специалистов, чтобы поторопились.

— Эх, надеюсь, это не окажется кто-нибудь другой. — Бергер опускает руки. — Если при повторном анализе ДНК не совпадут, будет просто ужас. Плакал тогда мой процесс.

И она права. Такой исход полностью сведет на нет аргументацию обвинения. И даже Бергер, пожалуй, придется попотеть, дабы убедить присяжных, что именно Шандонне убил Сьюзан. Как же, ведь его ДНК не совпадает с ДНК семенной жидкости, извлеченной из ее тела.

— Пусть Марино сдаст в ричмондские лаборатории почтовые марки и все скрытые отпечатки, — добавляет она. — И еще, Кей, я бы попросила вас без свидетелей даже не касаться этой папки. Больше ничего не просматривайте. Будет лучше, если вещественные доказательства представит кто-нибудь другой, а не вы.

— Понимаю. — Снова напоминает, что и на мне лежит подозрение в убийстве.

— Ради вашего же собственного блага, — добавляет она.

— Миссис Бергер, а если бы вы узнали о тех письмах и о произошедшем с Бентоном, что бы вы подумали, услышав о его убийстве?

— Не говоря уже о том, что я была бы страшно потрясена и опечалена? Я бы решила, что его убил тот, кто угрожал. Да, это первое, что приходит в голову. Впрочем, когда стало ясно, кто его убийцы и когда их пристрелили, я не додумалась копать дальше.

— И учитывая то, что письма с угрозами посылала ему Кэрри Гризен, самое худшее она написала, судя по всему, в день гибели Сьюзан.

Молчание.

— Похоже, надо проверить, не выплывет ли что-нибудь в этой связи. — Тут моя позиция тверда. — Возможно, Сьюзан была первой жертвой Шандонне в нашей стране, и когда Бентон начал разнюхивать да копать, он подобрался слишком близко к кое-чему другому, имеющему отношение к преступной группе. Кэрри была жива, находилась в Нью-Йорке, когда Шандонне прибыл сюда и убил Сьюзан.

— И есть вероятность, что Бентон нечто заподозрил. — В голосе Бергер звучит нотка сомнения.

— Более чем вероятно, — отвечаю я. — Я знала, какой он и как мыслит. Для начала: с чего вдруг ему таскать с собой эту папку, везти ее в Филадельфию, если не было причин подозревать, что все странности имеют отношение к деяниям Кэрри и ее дружка? Они убивают людей и срезают им лица. «Посвящают в уроды». А из полученных писем, по-моему, ясно следует, что и он был в списках на «посвящение», как, черт побери, и вышло...

— Мне нужно снять копии с тех документов, — отрезает Бергер. По ее тону ясно, что она хочет поскорее закончить разговор и освободить телефон. — У меня дома есть факс. — Диктует номер.

* * *

Отправляюсь в кабинет Анны и следующие полчаса снимаю ксерокс с содержимого папки «По инстанции», потому что ламинированные документы в факсимильный аппарат не помещаются. Марино прикончил бургундское и снова улегся почивать на кушетку, где я его и обнаруживаю, вернувшись в гостиную. Люси с Макговерн сидят у очага и разговаривают, продолжая расписывать сценарии, которые час от часу становятся все более дикими: сказывается количество выпитого. Рождество набирает обороты и мчится прочь. Наконец, в половине одиннадцатого, доходит очередь и до подарков. Марино, покачиваясь во хмелю, изображает Санту, вручая коробки с дарами. Из кожи вон лезет, изображая веселость. Впрочем, сам он мрачен и шутки его с горчинкой. В одиннадцать раздается звонок. Бергер.

— «Quid pro quo»? — без долгих предисловий начинает она, цитируя выдержку из письма от пятого декабря девяноста седьмого года. — Много ли на свете не испорченных юридическим мышлением людей, которые будут использовать этот термин? Так, идейка сумасбродная, но мне просто интересно — нет ли какого способа обзавестись ДНК Рокки Каджиано? Может, не стоит гнать лошадей? Не слишком ли быстро мы приняли за данность, что Кэрри — автор писем. Может, конечно, и она. Хотя не исключено и иное.

Начинаю распаковывать сложенные под елкой рождественские подношения и не могу сосредоточиться. Пытаюсь улыбаться, изображаю безмерную благодарность, хотя и дурачить никого не собираюсь. Люси преподнесла мне часы «Брайтлинг» с корпусом из нержавеющей стали, модель «В-52»; Марино расщедрился на купон на годовой запас дров, которые он самолично пообещался доставить и порубить. Люси понравилось ожерелье, которое я лично для нее заказала, а кожаная куртка от нас с Люси вполне пришлась по вкусу нашему громиле. Анна наверняка бы залюбовалась расписной хрустальной вазой, которую я для нее раздобыла, только теперь она уже где-то на межштатке 195. Все как-то быстро расправляются с подарками, и слишком много осталось незаданных вопросов. Убирая скомканные ленточки и рваные обертки, делаю знак Марино, что мне нужно переговорить с ним с глазу на глаз. Уединяемся на кухне. Он весь день поддерживал себя в некой стадии опьянения: набирается Пит, надо сказать, регулярно. И не без оснований.

— Может, не надо так усердствовать? — говорю ему, наливая нам по стакану воды. — Так делу не поможешь.

— Ни в прошлом, ни в будущем. — Марино растирает руками лицо. — Все равно, упьешься вдрызг, а разницы никакой, не легче. Хреново на душе. Как же все тухло. — Он устремляет на меня туманный взгляд. Глаза красные, затекшие. У Марино такой вид, будто он вот-вот расплачется.

— У тебя, случайно, нет ничего, откуда можно было бы взять ДНК Рокки? — без обиняков спрашиваю я.

Он вздрагивает как от удара.

— Что тебе рассказала Бергер? Это ведь она сейчас звонила? Что там насчет Рокки?

— Она прорабатывает версии, и только, — отвечаю я. — Под подозрение попадают все, кто как-то связан с нами или Бентоном и мог быть замешан в темные делишки. Сразу приходит на ум Рокки. — И потом я рассказываю ему, что поведала мне Бергер о Бентоне и деле Сьюзан Плесс.

— Так ведь он получал эти извращенческие записочки и до убийства Сьюзан, — резонно замечает Пит. — С чего вдруг кому-то понадобилось парить ему мозги еще раньше? И зачем это, к примеру, тому же Рокки? Ты ведь подумываешь, будто Рокки слал ему всю эту гнусную корреспонденцию?

Не могу ответить. Я просто не знаю.

— Хорошо, можешь взять от нас с Дорис ДНК, потому что от Рокки у меня ничего не осталось. Ни волоска. Мы ведь подходим, да? Если взять ДНК матери с отцом, тогда можно сравнивать что-то наподобие слюны, верно?

— Можем проследить генеалогию и по крайней мере будем знать, стоит ли вычеркнуть твоего сына из списка вероятных кандидатов на те марки.

— Ладно, — выдыхает он. — Если вам нужно, значит, сделаем. Можно я закурю, раз уж Анна отчалила?

— Я бы на твоем месте не посмела, — отвечаю. — А как насчет пальчиков Рокки?

— Забудь. Кстати, я так понял, что Бентону с отпечатками не повезло. Смотри, ведь если он отдавал письма на дактилоскопию, то тем, судя по всему, дело и закончилось. И знаешь, есть во всем этом один неприятный момент. Тебе обязательно так уж надо здесь копаться? Устраиваешь охоту на ведьм только ради того, чтобы отплатить крысенышу, который посылал Бентону эту тухлятину и, возможно, запачкал руки его кровью. Может, не стоит? Смысла не вижу. Тем более если это делала Кэрри. Она мертва, док. Так пусть себе гниет.

— Нет, смысл как раз есть, — говорю я. — И я хочу узнать, кто посылал ему эти письма.

— Н-да. Как он и говорил, кончилось все «Последней инстанцией», — размышляет Марино. — Ведь это наша компашка, собственной персоной, разбирает дело о его насильственной смерти. Пожалуй, что-то в этом есть.

— Как думаешь, он взял с собой в Филадельфию эту папку, чтобы мы с тобой наверняка ее получили?

— При условии, что с ним что-то случится?

Киваю.

— Не исключено, — отвечает Марино. — Боялся, долго не протянет, и на крайний случай решил перестраховаться. Только уж очень все как-то странно. Не больно-то Бентон многословен. Он словно опасался, как бы кто другой не подглядел. Для чьих-то глаз это не предназначалось. Тебе не кажется забавным, что в папке ни одной фамилии? Будто он подозревал кое-кого, да вот никому не рассказывал?

— Тут все зашифровано, — соглашаюсь я.

— И кого, интересно, он опасался? Полицейских? Ведь знал же — случись с ним что, первыми в вещах копы будут копаться. Так-то дело и вышло. Филадельфийские стражи порядка все в номере перевернули, потом только меня подпустили. И еще он наверняка на тебя рассчитывал — мол, ты рано или поздно доберешься. И Люси, пожалуй.

— Думаю, он просто не знал, к кому еще в руки попадет папка. Простая осторожность, и точка. А уж Бентон перестраховщик еще тот был.

— Я уже не говорю, — продолжает Марино, — что он и с Управлением по борьбе с контрабандой частенько состыковывался. Вполне мог предположить, что и они папку посмотрят, так? Команда, где Люси работала. И Макговерн — та вообще руководила группой захвата, они разбирались на пожарах, устроенных Кэрри и ее ублюдочным прихвостнем. Хотели, поганцы, скрыть, что людям лица срезают. — Марино прищурился. — И Талли, кстати, тоже из их команды, — сказал он. — Может, и его ДНК проверить? Не нравится мне этот хмырь. Непрост он, ой непрост. — Опять этот странный взгляд. Кажется, Марино никогда не простит мне, что переспала с Джеем. — Кстати, кроме шуток, у тебя его чертова ДНК была под самым носом. В Париже. Может, пятнышко какое осталось — так, прополоскать забыла, а?

— Заткнулся бы ты, Марино, — мягко говорю я.

— Ну, тогда удаляюсь. — Он встает и направляется к бару. — Пора бурбончику хлебнуть. — Наливает в бокал «Букерса» и возвращается к столу. — То-то будет номер, если выяснится, что Талли тут во всем замешан, с начала и до конца. Может, он для того и заманивал вашу бесподобность в Интерпол. Хорошенько у тебя в мозгах порыться, дабы понять, много ли тебе муженек успел поведать. А знаешь почему? Что, если Бентон после убийства Сьюзан не успокоился, стал копать и влез в какие-то секреты, которые Талли хотел бы скрыть?

— О чем болтаем?

Люси на кухне. Как-то бесшумно материализовалась.

— Тут, похоже, для тебя работенка приспела. — Марино плещет в бокал бурбону и устремляет на вошедшую мутный взгляд. — Почему бы вам с Тиун не заняться Талли, не проверить этого типчика на вшивость? А то мне что-то сердечко подсказывает, такого грязнули свет еще не видывал. И, кстати говоря, — обращается ко мне, — на тот случай, если кто-то тут не знает: он ведь помогал конвоировать Шандонне в Нью-Йорк. Не находишь забавным? Присутствует на допросе, который учинила Бергер. Потом шесть часов проводит с образиной в машине. Они уже теперь считай что кореша. А может, и не теперь.

Люси, отвернувшись, смотрит в окно, руки сунула в карманы джинсов: видно, Марино ее здорово злит и находиться с ним рядом ей неловко. Потный, говорит гнусности, еле держась на ногах; то вдруг слюной брызжет от ярости, то мрачнеет и молчит.

— Хотите знать, что меня больше всего бесит? — не унимается капитан. — Когда плохому полицейскому все сходит с рук. Потому что вокруг одни сосунки, боятся копнуть, если что. А с Талли и вовсе пыль сдувают: как же, мальчик ходил в Гарвард, языки знает, многообещающий юноша, шишка...

— Ты не представляешь, что ты сейчас сказал, — говорит ему Люси; теперь к нам присоединилась и Макговерн. — Ошибаешься. Джей очень открытый парень, и ты на этой планете единственный человек, который в нем сомневается.

— Причем выдвигая довольно нешуточные обвинения, — вторит Макговерн.

Марино умолкает и облокачивается о кухонную стойку.

— Я тебе расскажу, что нам на данный момент удалось выяснить, — обращается ко мне Люси. Говорит она тихо и неохотно, избегая острых углов. Осторожничает: еще не раскусила моего нынешнего отношения к Джею. — Мне очень неприятно... Опять же утверждать наверняка пока не берусь. В общем, у нас ничего утешительного. — Смотрит на меня, будто пытаясь понять по лицу, что же я чувствую.

— Отлично, — говорю ей. — Тогда выкладывай.

— Валяй. Я весь внимание, — присоединяется Марино.

— Не одну базу данных просмотрела: ничего на него нет. Чист как стеклышко: не возбуждалось, не заводилось, не отбывал, не состоит. Я, разумеется, и не думала, что сейчас выяснится, будто он и насильник, и от алиментов уклоняется, и объявлен в розыск, и все в том же духе. Только знаете что? Ни в ФБР, ни в ЦРУ, даже в Управлении по борьбе с контрабандой на него ни одного файла во всей системе. Зато стоило только запустить простенький поиск по недвижимости — и опа! Забили тревогу. Начнем с того, что у него в Нью-Йорке имеется квартира, куда он пускает жить некоторых избранных друзей, включая довольно крутых чинов из законодательной сферы. Квартирка стоимостью три с лишним миллиона, битком набитая антиквариатом. Кстати, в районе Центрального парка. Джей даже хвастался, что он собственник квартиры. Так вот, ничего подобного. Зарегистрировано на юридическое лицо. Некая корпорация.

— Состоятельные люди нередко оформляют собственность на различные корпорации. По соображениям секретности или чтобы защитить активы от изъятия в случае тяжбы, — замечаю я.

— Знаю. Только эта корпорация не принадлежит Джею, — отвечает Люси. — Если он не владелец корпорации авиаперевозок.

— Странновато, согласитесь, — добавляет Макговерн. — Особенно учитывая, как сильно семейство Шандонне повязано с морскими перевозками. Может, и есть какая-то связь. Пока рано говорить.

— Неудивительно, — бормочет Марино, хотя глаза у него загорелись. — Ага, то-то у меня из головы не выходит его гарвардская поступь. Богатенький Буратино. Верно, док? Помнишь, я еще удивился, что нас вдруг на «лир джет» посадили. Глазом не успели моргнуть, а мы уже на «конкорде», летим во Францию. Сразу понятно, что Интерпол за такое не стал бы платить.

— Зря он своей квартирой похвалялся, — замечает Люси. — У него, видно, та же ахиллесова пята, что и у остальных засранцев: слишком раздутое эго. — Смотрит на меня. — Хотел на тебя впечатление произвести, вот на сверхзвуковом и прокатил. Говорил, билеты халявные достал, мол, пролет у них бесплатный в Интерполе. Нет, авиалинии, конечно, временами такую штуку выкидывают. Но у нас и это уже в процессе обработки: кто заказывал билеты и под каким соусом.

— А больше всего меня интересует, — продолжает Макговерн, — не владеет ли той квартирой семейство Шандонне. Правда, до них докопаться — семь потов прольешь.

— Да они, наверное, все здание скупили и половину Манхэттена в придачу, — говорит Марино.

— А среди руководящих постов корпорации? — спрашиваю я. — Что-нибудь интересненькое выплыло?

— Списки у нас на руках, но пока ничего значимого, — отвечает Люси. — С бумажками приходится долго возиться. Берем, проверяем все и вся, что с ними связано; конца и краю не видно.

— Ну а Митч Барбоза с Россо Матосом с какого боку припеку? — спрашиваю. — Или они вообще пташки залетные? Ведь кто-то же взял ключ от моего дома и положил его в карман Барбозе. Думаете, дело рук Джея?

Марино фыркает и отхлебывает бурбон.

— Я полностью «за». И ключик подложил, и молоток свистнул. Больше никто в голову не приходит. По пальцам пересчитаю тех, кто твой порог переступал. Ну разве что Райтер еще мог, да только труслив он сверх всякой меры и к тому же чистюля, пачкаться не стал бы.

Признаюсь, и мне мысли о Джее в последнее время не дают покоя. Известно, что он был в моем доме. В его истории имеются значительные пробелы. Только если он и вправду подложил ключ или украл его из моего дома и передал кому-то, тогда, значит, Джей самым непосредственным образом повинен в гибели Барбозы и, вероятнее всего, Матоса.

— А сейчас где Джей? Случайно, не объявлялся? — всматриваюсь в лица друзей.

— Так, он был в Нью-Йорке в среду. Вчера днем мы его видели в округе Джеймс-Сити. А где наш голубчик в данную минуту — не имею представления, — отвечает Марино.

— Еще кое-что тебе не помешало бы знать. — Это адресуется мне. — Есть одна странность, все ломаем голову, не сведем концы с концами. Проверяли его на кредитоспособность, задали в поиск. Система выдала двух Джеев Талли, живущих по разным адресам. Ну и, разумеется, разные номера страховок. Один оформлял соцстрахование в Фениксе в период 1960 — 1961 годов. Так что это не может быть наш Джей, если ему, конечно, не за сорок. Кстати, а ему сколько? Он ведь не намного старше меня, так? Тридцать с небольшим от силы, верно? Второй Джей Талли получил карточку соцстрахования в 1936 — 1937 годах. Дата рождения не указана, хотя, судя по всему, он был одним из первых, кто получил номер, сразу после того как в 1935-м был принят закон об обязательном социальном страховании. Так что одному Богу известно, сколько ему было лет на момент оформления полиса. Значит, сейчас этому Талли по меньшей мере за семьдесят. Много путешествует и никогда не указывает своего фактического адреса — неизменно пользуется абонентскими ящиками. Еще он накупил массу машин, а иногда меняет по паре автомобилей в год.

— Джей Талли, случайно, не обмолвился, откуда он родом? — спрашивает меня Марино.

— Сказал, детство его прошло по большей части в Париже, а потом всей семьей они переехали в Лос-Анджелес, — отвечаю я. — Это он мне в кафетерии поведал. Интерполовском.

— Судя по записям, ни один из этих двоих не жил в Лос-Анджелесе, — говорит Люси.

— Кстати, об Интерполе, — говорит Марино. — Джея наверняка должны были проверить, когда принимали в свои ряды?

— Конечно, что-то выясняли, да, видно, глубоко не копали, — отвечает Люси. — Он же агент. Предполагается, что чист.

— Ну а какое у него второе имя? — спрашивает Марино. — Нам оно известно?

— В личном деле АТФ такового не значится, — отвечает Макговерн с кривой усмешкой. — Как и у того Джея Талли, который получил номер соцстрахования еще до Всемирного потопа. Это уже само по себе необычно. У большинства людей есть второе имя. В его деле действительно говорится, что родился он в Париже, где и проживал до шести лет. А после этого, предположительно, переехал в Нью-Йорк вместе с отцом-французом и матерью-американкой. Никаких упоминаний о Лос-Анджелесе. В своем резюме он утверждает, что учился в Гарварде; мы и там пошарили. Так вот: никаких записей о Джее Талли; нога его в Гарвард не ступала.

— Господи, — восклицает Марино, — у нас что, эти анкетки вообще уже не проверяют? Просто верят человеку на слово: да, ходил в Гарвард, получил стипендию Родса, прыгал с шестом на олимпиаде?! И все — принят, получай значок и пистолет, так, что ли?

— Ну, во всяком случае, я не собираюсь наводить на него спецов по внутренним делам, — сообщает Макговерн. — Как бы его не предупредили: сложно сказать, кто у него там друг, а кто враг, в управлении.

Марино вскидывает руки и говорит:

— Опять проголодался.

Глава 32

Из гостевой спальни в доме Анны открывается прекрасный вид на реку, здесь я и соорудила самодельное рабочее место. Пододвинула к окну небольшой стол, покрыла его скатертью, чтобы не поцарапать тончайшую полировку, и позаимствовала в читальне яблочно-зеленое кожаное кресло на колесиках в английском стиле. Поначалу я была довольно раздосадована, что не прихватила с собой портативный компьютер, но потом открыла для себя неожиданное утешение в письме от руки: как, оказывается, здорово выводить слова обычной шариковой ручкой, когда мысли текут сквозь пальцы и выливаются на бумагу, поблескивая в черных чернилах. Почерк я здорово испортила — отчасти, пожалуй, по роду деятельности. Бывает, приходится ставить свою подпись или инициалы раз по пятьсот на дню, да и необходимость царапать развернутые описания и снятия показаний в окровавленных перчатках тоже здорово сказывается.

В доме Анны у меня выработался своеобразный ритуал. Каждое утро я проскальзываю в кухню и запускаю кофеварку: ровно в половине шестого меня ждет готовый напиток. Возвращаюсь в комнату, закрываю дверь и сажусь у окна писать перед темным квадратом стекла. В первое утро я делала конспекты лекций; скоро начну преподавать в Школе криминальных расследований при институте. Впрочем, смертность на дорогах, удушение и судебная радиология оставляют мой рассудок, едва первые лучи солнца золотят воды реки за окном.

Сегодня утром я с прежней трепетностью вновь наблюдаю знакомую картину. В половине седьмого тьма окрасилась угольно-серым, и через несколько минут я уже различаю силуэты голых платанов и дубов, а там и мглистая равнина обращается в воду и землю. Обычно по утрам река теплее воздуха, и над поверхностью Джеймс-Ривер клубится туман. Сейчас она похожа на Стикс; кажется, что вот-вот разгляжу среди тумана лодчонку и сухощавого человека в лохмотьях, который толкает в дно шестом. Животные раньше восьми не появятся; душа радуется, когда их вижу. Я буквально влюбилась в канадских гусей, которые надежно обосновались у спуска к воде, отходящего прямо от дома Анны, и громко гогочут. По деревьям снуют белки с загнутыми, как дымчатые облачка, хвостиками. Мимо окон парят птицы, заглядывая в глаза, будто силясь прочесть в моем взгляде, на что же я охочусь. В безлиственных зимних лесах на противоположном берегу скачут олени, стремительно пикируют вниз краснохвостые ястребы.

В редких случаях бывают и особенно лестные визиты: нет-нет да и почтит своим присутствием бесстрашный орел. Размашистое крыло, белый «шлемик» и «панталоны» безошибочно выдают породу; такая безмятежность охватывает, когда смотришь на этих хищных красавцев: парят высоко, в гордом одиночестве, и, казалось бы, совсем не интересуют их делишки других пернатых. Смотрю, как орлы кружат в небе или устраивают краткую передышку на дереве, никогда не задерживаясь подолгу на одном месте. Они взмывают, а я погружаюсь в эмерсоновские[27] раздумья: уж не считать ли их недолгое присутствие знаком свыше. Я поняла: природа добра в отличие от остального, что окружает меня в последнее время.

Теперь понедельник, семнадцатое января. Я все еще изгнанница в доме Анны. По крайней мере так я воспринимаю теперешнее свое состояние. Время ползет медленно, почти как стоячая вода за моим окном. Жизнь течет в определенном, едва уловимом направлении, и развернуть ее неизбежный ход нет ни малейшей возможности. Пролетели праздники, гипс сняли и руку зафиксировали повязкой. Езжу взятой напрокат машине, потому что мой «мерседес» изъяли для дальнейшего расследования, и теперь он скучает на стоянке конфискованных автомобилей на пересечении Халл-стрит и Коммерс-роуд, где нет ни круглосуточной охраны, ни хотя бы сторожевой собаки. В канун Нового года в машине выбили стекло и украли магнитолу с проигрывателем компакт-дисков. Вот вам и отношение к вещественным доказательствам, жалуюсь Марино.

В деле Шандонне кое-что новенькое. Как я и подозревала, когда в девяносто седьмом производили первоначальный анализ семенной жидкости по делу Сьюзан Плесс, взяли только четыре пробы. Нью-йоркские судмедэксперты и по сей день не снисходят до более сложных анализов, поскольку занимаются ими сами и извечно стремятся к экономии. Замороженную выборку проверили повторно уже с применением пятнадцати локусов и в результате получили несовпадение. Жан-Батист не был донором семенной жидкости, как не был и его брат, Томас. Однако среди аллелей наблюдается много сходства, и профили ДНК до неправдоподобия близки, что неизбежно наводит на мысль о третьем брате, занимавшемся сексом со Сьюзан Плесс в ночь убийства.

Мы все ошарашены. Бергер ходит на голове.

— Анализ ДНК вытащил на свет божий истину и послал нас ко всем чертям, — рассказывает она по телефону. Отметины от зубов принадлежат Шандонне, на окровавленном теле в изобилии обнаружена его слюна и волосы, а вот в вагинальный контакт с погибшей он не вступал. И присяжные усомнятся, в наш-то век всеобщей осведомленности. Решать, достаточно ли этого для вынесения приговора, придется специальной нью-йоркской следственной комиссии. Когда Бергер это сказала, мне вдруг подумалось, что большей иронии судьбы и не придумаешь. Не слишком-то много потребовалось, чтобы обвинить в убийстве меня! Слухи, мнимый умысел и факт, что я экспериментировала с обрубочным молотком и соусом для барбекю.

Несколько недель я ждала повестку, и вот наконец свершилось. Вчера ее доставили. Помощник шерифа как ни в чем не бывало источал дружелюбие, как видно, не подозревая, что на этот раз для дачи свидетельских показаний меня вызывают не в качестве эксперта, а в качестве обвиняемой. Мне предписано явиться в комнату 302 в здание суда имени Джона Маршалла[28], чтобы свидетельствовать перед Верховным судом присяжных. Слушание назначено на вторник, первое февраля, на два пополудни.

Уже начало восьмого, стою у платяной ниши, перебираю костюмы, блузки — ищу, во что сегодня одеться. Узнала от Джека Филдинга, что у нас шесть дел, а двое из докторов вызваны в суд. И еще: в десять часов телефонные переговоры с губернатором Митчеллом. Выбираю черный брючный костюм в тоненькую синюю полоску и синюю блузу с отложными манжетами. Заглядываю в кухню перехватить чашечку кофе и слопать миску хрустящих высокопротеиновых хлопьев, которые привезла Люси. Чуть зубы не обломала во имя здоровья, даже смешно стало. Племяшка, видно, задалась целью сделать из меня подтянутого феникса, который будет восставать из дымящегося пепла своей жизни. Сполоснув посуду, иду одеваться. Уже направляюсь к двери, как вдруг вызов по пейджеру. На дисплее номер Марино и вслед за ним «911» — его способ крикнуть «SOS!».

На подъездной дорожке у дома Анны припаркована самая свежая новинка моей жизни — взятая напрокат машина: темно-синий «форд-эксплорер», насквозь пропахший куревом. Пожалуй, придется все-таки внять совету Марино и пришлепнуть на приборную доску освежитель воздуха. Подсоединяю сотовый телефон к прикуривателю и набираю номер капитана.

— Ты где? — тотчас спрашивает он.

— Почти на улице. — Включаю печку и проезжаю в открывшиеся ворота. Я даже у газетного киоска не остановилась, а собеседник сообщает, что мне непременно нужно увидеть прессу. Видимо, я еще ничего не читала — не то давно бы уже ему звякнула.

— Теперь поздно, — говорю. — Я уже на Чероки. — Напрягаюсь, как мальчишка, который, втянув живот, ждет удара на спор. — Ну давай выкладывай. Что там в газетах? — Судя по всему, в прессу просочились новости о том, что я готовлюсь предстать перед особой следственной комиссией. Так и есть. Молоденькая зима млеет в лужах и каплях, липкий снег слякотно сползает с крыш.

— «Главный судмедэксперт подозревается в зверской расправе», — зачитывает Марино заголовок на первой странице. — Тут и твоя фотография, — добавляет он. — Похоже, это картинка той мерзавки журналистки, которая на льду поскользнулась у твоего дома. Ты влезаешь в мой пикап. Ничего я себе здоровяк, хорош. А вот ты какая-то вялая...

— Нельзя ли поближе к делу? — прерываю пустые разглагольствования.

Читает заголовки, а я, крепко вцепившись в руль, умудряюсь как-то вписываться в крутые повороты на Чероки-роуд. Верховный суд города Ричмонда расследует мое дело по подозрению в убийстве заместителя главы полицейского управления Дианы Брэй, говорится в газете. Дальше: вскрылись шокирующие факты, которые не укладываются в воображении, а правоохранительные органы нашего города сбились с ног. Хотя прокурор штата Буфорд Райтер отказался прокомментировать ситуацию, источники, пожелавшие остаться неизвестными, сообщают, что Райтер (крайне неохотно) был вынужден возбудить расследование, поскольку свидетели выступили с заявлениями и полицейские предоставили улики, которые невозможно игнорировать. Другой неупомянутый источник утверждает, что я горячо ссорилась с Брэй, которая считала меня лицом некомпетентным и не достойным занимать должность главного патологоанатома штата. Вторая рука главы нашей полиции стремилась сместить меня с должности и при жизни жаловалась на нападки и угрозы с моей стороны. Также имеются факты, указывающие на «предположительную вероятность» того, что я произвела подтасовку фактов, дабы выставить убийство Брэй как совершенное тем же лицом, которое зверски расправилось с Ким Льонг.

И в том же духе.

Теперь я на Гугенот-роуд, в плотном потоке транспорта: час пик. Прошу Марино прерваться ненадолго. Я уже достаточно наслушалась.

— Это можно читать бесконечно, — говорит он.

— Кто бы сомневался.

— Все праздники, наверное, строчили — тут вся твоя подноготная, включая знакомых и родственников. — Слышу, как он шуршит страницами. — Даже про гибель Бентона. И про Люси. Вставочку поместили с твоей биографией: где училась, что закончила. Корнеллский университет, Джорджтаунский университет, университет Джона Хопкинса. А на развороте ты хорошо смотришься. Симпатичная фотка, где мы с тобой осматриваем место преступления. Черт, это же в доме Брэй.

— А что там про Люси? — спрашиваю я.

Капитан будто околдован: столько внимания, и все ему. Видно, там какие-то огромные фотографии, где мы с ним вместе за работой.

— Что ж такое делается... — Переворачивает страницы. — Прямо ни начала, ни конца, док. Я уже насчитал пять разных авторов. Да они всю редакцию на амбразуру бросили, а мы тут ни о чем и не догадываемся. Ох, даже вид твоего дома с воздуха...

— Что там с Люси? — напираю я. — Каким боком ее приплели?

— Ого, ты погляди. Тут снимочек, как вы с Брэй выходите из магазина, где была убита Льонг. Обе на дух друг друга не переносите, такие лица у вас...

— Марино! — повышаю голос — последний способ сосредоточиться на дороге. — Все, хватит!

Пауза — и тут же:

— Прости, док. Понимаю, каково тебе, да просто я сам еще газеты не читал: как заголовки увидел — сразу тебе звонить. Кто бы мог подумать, что тут тако-ое. Эх, оплошал. Ажиотаж устроили, будто какая знаменитость скоропостижно почила.

Глаза щиплет от слез. Мне сейчас не до колкостей, я словно умерла.

— Посмотрим, что тут про Люси отчудили, — говорит собеседник. — Примерно так я и думал. Твоя племянница, но ты ей как вторая мать. Та-ак. Закончила... отличия-приличия, управление автомобилем под воздействием наркотических средств, повлекшее за собой аварию... упомянули, что она лесбиянка... летает на вертолете, ФБР, АТФ, так-так-так... Ага, чуть не застрелила Шандонне у твоего крыльца. Похоже, это и есть гвоздь программы. — Марино снова превратился в раздраженное воплощение самого себя. Да, он может сколько угодно к Люси придираться, но другим ее и пальцем коснуться не позволено. — Молчат и про административный отпуск, и про то, что ты решила пересидеть в доме Анны. Не все разнюхали, писаки.

Дорога забита транспортом, тащимся в час по чайной ложке.

— Ты где? — спрашиваю.

— В штаб-квартире. Сейчас в твою сторону поеду. Тебя ждет жаркий прием. — Он имеет в виду прессу. — Как погляжу, сопровождение не помешает. К тому же надо кое-что с тобой обсудить. Придумал один фокус. Сначала я подъезжаю к твоему офису и бросаю там свою машину. А ты с Четвертой на парковку не сворачивай, а притормози перед зданием на Джексон-стрит. Выпрыгивай, заходи к себе, а я твою тачку припаркую. Охрана поговаривает, тут человек с тридцать — газетчики, фотографы, телевизионщики — на парковке расположились, тебя поджидают.

Я уже готова с ним согласиться, но все-таки передумала. Нет, говорю. Не собираюсь устраивать прятки да бега, прикрывать лицо портфелем, в пальто кутаться, будто мафиози. Не пойдет. Отправлю капитана дожидаться в морге, а сама подъеду как обычно и разберусь со СМИ. Может и у меня хоть раз в жизни упрямство возобладать. Это во-первых. А во-вторых, терять мне нечего, буду заниматься своим обычным делом: попросту скажу людям правду. А состоит она в том, что я не убивала Диану Брэй. Мне даже в голову такого не приходило, хотя она и была самой отвратной бестией на свете.

На Девятой остановилась на светофоре и, пока ждала зеленого, надела пиджак от костюма. Посмотрелась в зеркало заднего обзора: не совсем ли расклеилась. Мазнула помадой по губам, пригладила ладонью прическу. Скрепя сердце, включаю радио: что там, в утренних «Новостях»? Да, сейчас однозначно все будут то и дело прерывать вещание горячими новостями, дабы общественность, не дай Бог, не забыла, что ваша покорная — скандал номер один наступающего тысячелетия.

— ...вот и я о том же, Джим. Подумать только, совершить идеальное убийство. Тут вам и карты в руки...

— ...куда как серьезно. Знаешь ли, я однажды брал у нее интервью...

Переключаюсь на другой канал, щелкаю дальше, один за другим: тут меня высмеивают, там втаптывают в грязь, где-то вскрываются новые факты, потому что кто-то сболтнул СМИ информацию, которая, по хорошему-то, должна бы сохраняться в крайней секретности. Мне вот интересно, кто столь дерзостно нарушил кодекс молчания; и что куда более печально — на ум приходят некоторые имена. Райтеру я не доверяю. И всем, кто предоставлял ему информацию по моим телефонным разговорам и банковским операциям. А еще на ум приходит другой подозреваемый: Джей Талли. Наверняка его вызовут свидетельствовать на процессе. Беру себя в руки, выруливаю на парковку, и моим глазам предстает еще то зрелище: телевизионные фургоны и техника с радиостанцией забили Четвертую улицу. Моего появления ждут десятки людей, кто с камерами, кто с микрофонами, а кто попросту с блокнотами.

На мой темно-синий «эксплорер» никто и внимания не обратил, этой машины они не ожидали. И тут я понимаю, что допустила серьезный промах. Уже не первый день передвигаюсь на арендованном автомобиле, и мне даже в голову не приходило, что сей факт еще придется объяснять. Въезжаю на свое обычное, зарезервированное место, и только тут меня замечают. Со всех сторон, словно ватага охотников на крупную добычу, ко мне слетаются репортеры, и я усилием воли вхожу в роль. Я здесь командую оркестром: собранна, спокойна и ничего не боюсь. Я не сделала ничего плохого.

Вылезаю из машины и неторопливо забираю с заднего сиденья портфель и стопку папок. Под слоями эластичной повязки побаливает локоть, вокруг щелкают фотоаппараты; на меня наводят крупнокалиберные дула микрофонов. Я под прицелом.

— Доктор Скарпетта? Вы не могли бы прокомментировать следующее...

— Доктор Скарпетта?

— Когда вы узнали, что против вас возбуждено уголовное дело и вы предстанете перед специальной следственной комиссией?

— Правда, что у вас с Дианой Брэй были разногласия по ряду...

— Где ваша машина?

— Вы подтверждаете, что фактически сбежали из собственного дома и даже не ездите на собственном автомобиле?

— Вы намерены оставить должность?

На тротуаре оборачиваюсь к ним. Безмолвна и непоколебима, жду, когда гомон уляжется. До собравшихся потихоньку доходит, что я намерена уделить им внимание и удовлетворить всеобщую любознательность; кое-кто озадачен, спадает агрессивный напор. Многие из этих лиц мне знакомы, только вот имен не припомню. Вернее всего, я даже не знаю всей этой публицистской армии, орудующей за кадром. Напоминаю себе: такова их работа, ничего личного за этим не стоит, и незачем переводить происходящее на себя. Вот так, ничего личного. Грубо, бесчеловечно, неправильно, безжалостно и в большей степени ошибочно, да конкретно ко мне не имеет никакого касательства.

— Я не подготовила официального заявления, — начинаю я.

— Где вы находились в ночь убийства Дианы Брэй?

— Пожалуйста, — перебиваю я. — Я, как и вы, узнала о расследовании специальной комиссии совсем недавно и прошу уважать конфиденциальность процесса. Поймите, я не вольна обсуждать с вами этот вопрос.

— Но вы...

— Правда, что вы приехали не на своей машине, потому что ваша конфискована?

Вопросы и обвинения рассекают утренний воздух, как шрапнель. Я направляюсь к подъезду. Больше сказать нечего. Я здесь командую оркестром: собранна, спокойна и ничего не боюсь. Я не сделала ничего плохого. Впрочем, один из репортеров мне и в самом деле знаком — как не запомнить высокого блондина-афроамериканца с точеными чертами лица, которого зовут Вашингтон Джордж? Он неотступно следует по пятам и проскальзывает за мной, когда я с силой открываю тяжелую стеклянную дверь, ведущую внутрь.

— Можно задать вам всего один вопрос? — говорит он. — Вы меня помните? Это не то, что я хотел спросить. — Улыбается. — Я — Вашингтон Джордж. Работаю на Ассошиэйтед Пресс.

— Я вас узнала.

— Давайте я вам помогу. — Он придерживает дверь, и мы заходим в вестибюль. На меня устремлены взгляды охранников. Как знаком теперь этот взгляд! По глазам видно, обо мне ходит дурная слава. Сердце екнуло.

— Доброе утро, Джефф, — говорю, проходя мимо поста.

Кивок.

Подношу к глазку электронного контролера пластиковое удостоверение личности, щелкает замок двери, ведущей в мою часть здания. Вашингтон Джордж по-прежнему рядом, говорит про какую-то информацию, которая, на его взгляд, должна меня заинтересовать, да только все мимо моих ушей пролетает. В приемной сидит незнакомка. Она съежилась в кресле, такая маленькая и печальная среди полированного гранита и стеклянных кубов. Плохое тут место, нельзя здесь людям находиться. Всегда жаль бедняг, которых волей случая занесло ко мне в приемную.

— Вами кто-то занимается? — спрашиваю я.

На посетительнице черная юбка и бахилы, она туго завернулась в темный плащ. Вцепилась в книжку, будто боится, как бы не отняли.

— Нет, просто жду, — отвечает она вполголоса.

— Вы кого-то пришли повидать?

— Ну, даже не знаю, — запинается, заплаканные глаза вновь заволокли слезы. В горле ком, из носа потекло. — Я про своего мальчика спросить. Вы не разрешите мне с ним повидаться? Мне просто непонятно, зачем вы его здесь держите. — Подбородок задрожал, и она утерла нос рукой. — Можно его увидеть?

Филдинг написал, какие у нас на сегодня дела; одно из них — мальчик-подросток, предположительно повесился. Как его фамилия? Уайт? Спрашиваю у матери, и она утвердительно кивает. Бенни, так зовут паренька. Я высказываю предположение, что она, видимо, миссис Уайт, и та снова кивает, объясняя, что они с сыном сменили фамилию, когда она несколько лет назад вторично вышла замуж. Приглашаю ее пройти со мной (теперь осиротевшая мать уже плачет вовсю), и мы отправляемся выяснить, где сейчас Бенни. Важная информация Вашингтона Джорджа подождет.

— Эти сведения нужны в первую очередь вам, а не мне.

— Хорошо. Проходите следом; как только освобожусь, переговорим. — Опять подношу к глазку удостоверение, и мы проходим вместе с репортером. Клитта сидит у компьютера, заносит в базу данных дела. Оторвалась от экрана, порозовела.

— Доброе утро. — Обычное дружелюбие дается ей с трудом. Снова в глазах то же выражение, пугающее и ненавистное. Представляю, какие сегодня с утра разговоры ходили по зданию. От взгляда не ускользнула свернутая в трубочку газета на столе Клитты, которую она тут же попыталась прикрыть свитером. За праздники моя ассистентка набрала вес, под глазами темные круги — видно, я причиняю окружающим одни неприятности.

— Кто занимается Бенни Уайтом? — навожу справки.

— По-моему, доктор Филдинг. — Клитта глядит на миссис Уайт и встает из-за рабочего стола. — Давайте я приму ваше пальто. Кофе не хотите?

Прошу помощницу проводить посетительницу в конференц-зал, а Вашингтона Джорджа устроить в медицинской библиотеке. Отправляюсь искать секретаршу Розу. При виде ее на душе стало легче, я даже забыла на миг обо всех неприятностях, а она — молодец, ни взглядом, ни словом не напомнила. Роза — это моя прежняя Роза. И уж что-что, а неприятностей не боится: все по плечу. Мы встречаемся взглядами, и она качает головой.

— До чего же противно... — говорит Роза, когда я показываюсь в дверях. — В жизни такого бреда не читала. — Берет газету и трясет ею перед моим лицом, будто делая выговор непослушной собачонке. — Не обращайте внимания, доктор Скарпетта. — (Ох, если бы это было так просто...) — А Буфорд Райтер вообще трус. Курица мокрая. Не мог открыто, в лицо сказать, тоже мне, нашел способ. — Снова машет непотребной прессой.

— Роза, Джек в морге? — спрашиваю я.

— Ой-ой, с тем несчастным малышом работают, — переключилась на другую тему, и ее негодование сменилось жалостью. — Боже ты мой, вы видели бедного мальчика?

— Только что подъехала...

— Такой миленький, как певчик из церковного хора. Глазки голубенькие, блондинчик. Ангелок. Не дай Бог с моим такое...

Услышав в коридоре шаги Клитты, которая ведет сюда мать покойного, подношу палец ко рту, дабы прервать излияния секретарши. Одними губами шепчу: «Его мать», — и Роза умолкает.

Не сводит с меня глаз. Она сегодня утром какая-то неугомонная, дергается, облачилась во все черное, по протоколу, заколола на затылке гладко зачесанные волосы. Этакая «американская готика» Гранта Вуда.

— Я в порядке, — тихо говорю.

— Что-то не верится. — Глаза увлажнились, и она нервозно стала перебирать на столе бумажки.

Жан-Батист Шандонне довел весь мой персонал. Те, кто меня знает, кто зависит от меня, в смятении и растерянности. Теперь между нами нет прошлого доверия, и каждый втайне страшится грядущих перемен. Мне вспомнилось то тягостное время, когда я была двенадцатилетней школьницей (как и Люси, я пошла в школу рано и была самой младшей в классе). В тот год, двадцать третьего декабря, умер мой отец. Надо сказать, со смертью он подгадал — упокоился, не дождавшись двух дней до Рождества, и повсюду царило оживление: соседи сидели по домам, готовили, стряпали. По доброй традиции итальянских католиков папу проводили пышно. Несколько дней наш дом гудел от плача, смеха, песен и застолий.

Вернувшись в школу после новогодних праздников, я с остервенелой непреклонностью взялась за новые победы и исследования. Теперь мне было мало просто получать отличные оценки на самостоятельных работах. Я жаждала внимания, всеми силами старалась угодить, выпрашивала, чтобы сестры-монахини давали мне дополнительные задания, на любые темы, без разницы. Наконец дошло до того, что я целыми днями просиживала в приходской школе, вытряхивала на ее ступенях тряпки для стирания мела, помогала учителям проверять самостоятельные работы, составляла объявления. Отлично научилась обращаться с ножницами и степлерами. Когда возникала надобность вырезать буквы для алфавита или цифры, собирать их в слова или предложения, составлять календари, сестры обращались сразу ко мне.

Марта сидела передо мной на уроке математики, и мы никогда не разговаривали. Она частенько оборачивалась и кидала взгляд на сложенные в трубочку самостоятельные и домашние работы, с прохладным любопытством высматривая мои оценки, обведенные красным кружком. Уж очень ей хотелось учиться лучше меня. Однажды, когда мы сдали невероятно трудное задание по математике, я заметила, что сестра Тереза смотрит на меня куда прохладнее, чем обычно. Она дождалась, пока я буду заниматься со своими тряпками, присев на оштукатуренных ступенях и выбивая в лучах яркого зимнего солнца облачка меловой пыли. Поднимаю взгляд и вижу: она, по своей привычке, надменно возвышается надо мной, похожая на антарктическую птицу с распятием на шее, и хмурится. Как выяснилось, кто-то наябедничал, будто бы я жульничала на контрольной по алгебре. Хотя сестра Тереза не раскрыла источник этой лжи, я явственно поняла, кто доносчик: Марта. Доказать свою невиновность я могла одним-единственным способом: написать контрольную заново, и снова на «отлично».

После этого случая сестра Тереза глаз с меня не спускала. Я не смела посмотреть в сторону, дабы не вызвать подозрений, и сидела, уставившись строго в свою работу. Прошло несколько дней. Я как раз выносила мусор из класса, когда мы с учительницей в который раз остались наедине. И тогда она сказала, что я должна постоянно молиться Богу, дабы замолить свой грех. Должна благодарить нашего Небесного Отца за те великие дары, которыми он меня облагодетельствовал, и равняться на него: только тогда можно стать честной; ведь я так хитра, что мне сойдет с рук все, что угодно. Бог все видит, продолжала сестра Тереза. Отца нашего не одурачишь. Я возразила, сказав, что честна перед Богом и не пыталась его дурачить, пусть она сама его спросит. Из глаз хлынули слезы.

— Я не обманщица, — рыдала я. — Папулечка, забери меня отсюда.

Уже когда я поступила в медицинский колледж университета Хопкинса и училась на первом курсе, я написала сестре Терезе письмо. Я припомнила тот унизительный инцидент. Еще раз повторила, что невиновна — все никак не могла забыть, успокоиться из-за той подлой обиды, когда сестры даже не попытались встать на мою защиту и с тех пор уже относились ко мне с прохладцей.

Теперь прошло более двадцати лет, я стою в кабинете Розы и вспоминаю ту первую встречу с Хайме Бергер. Она обещала, что все еще впереди и я порядком намучаюсь. Так и вышло, Бергер оказалась права.

— Передай, пожалуйста, всем: сегодня вечером пусть сразу не уходят, — говорю секретарю. — Хочу переговорить с вами. Увидим, какой будет день — может, и выберем время. А сейчас посмотрю, что там с Бенни Уайтом. Пожалуйста, позаботься о его матери; я скоро к ней выйду.

Пока шла по коридору, заглянула в комнату отдыха и обнаружила там Вашингтона Джорджа, который расположился в библиотеке.

— У меня выдалась свободная минутка, — растерянно обращаюсь к нему.

Его взгляд блуждает по полкам с книгами, а на поясе, как заряженный пистолет, висит блокнот.

— Слушок долетел, — говорит он. — Если это достоверно и для вас не новость, тогда вы просто подтвердите факт. А если не знаете — что ж, от лишней просвещенности хуже не будет. На слушаниях по вашему делу Буфорд Райтер как прокурор не фигурирует.

— Ничего такого не знала, — отвечаю я, пытаясь скрыть возмущение, которое обуревает меня каждый раз, когда пресса узнает подробности раньше меня. — Впрочем, мы же вместе расследовали массу дел, — добавляю я. — Наверняка он не горит желанием ввязываться в эту переделку...

— Пожалуй, и так. Правда, я прекрасно понимаю, почему назначили прокурора со стороны. Вот к этому-то и подбираюсь. Вы уже в курсе? — Пытается разглядеть на моем лице ответ.

— Нет. — Я тоже вглядываюсь в его лицо, высматривая в нем обнадеживающие предзнаменования того, что позорное заклание все-таки не состоится.

— Доктор Скарпетта, вам никто не намекал, что Хайме Бергер будет выступать в роли обвинителя? — Глядит на меня в упор. — Насколько я знаю, это одна из причин, почему она приехала в город. Вы вместе занимались расследованиями смерти Льонг и Брэй, я понимаю, однако мне доподлинно известно, что все это одна большая подстава. У меня достоверный источник. Нью-йоркская прокурорша работает под прикрытием — так это, по-моему, у вас называется. Дело подстроил Райтер еще до того, как Лохматый якобы появился на пороге вашего дома. Я так понял, что ход ферзем, этой Бергер, был в планах уже несколько недель назад.

Я только и смогла сказать:

— Якобы?

Потрясающе.

— Та-ак, — говорит Вашингтон Джордж. — Судя по вашей реакции, вы об этом еще не слышали.

— Надо думать, вы, конечно, не раскроете мне свой «надежный источник», — отзываюсь я.

— Не-е. — Его губы тронула улыбка, несколько нерешительная. — Значит, это вы не подтверждаете?

— Нет, конечно, — говорю, собираясь с мыслями.

— Слушайте, я буду и дальше копать. Просто хочу, чтобы вы знали: вы мне симпатичны, всегда были ко мне добры. — Он продолжает, а я его едва слышу. Все думаю: ведь Бергер за мной неотступно ходила, целыми днями. Мы постоянно были рядом: в темноте, в ее машине, в моем доме, в особняке Брэй, и все это время она тихонько отмечала, что и как можно использовать против меня на заседании. Господи, то-то я смотрю, она так осведомлена о моей жизни. Наверняка потрясла и телефонную станцию, куда и кому я звонила, проверила счета и кредитки, всех моих знакомых опросила.

— Вашингтон, — говорю я. — Меня ждет мать одного несчастного, который умер совсем недавно, я не могу стоять здесь и болтать с вами. — Разворачиваюсь и ухожу. Пусть считает меня грубиянкой, переживу.

Торопливо миную дамские уборные, вот уже раздевалка, накидываю лабораторный халат, сую ноги в бумажные бахилы. В аутопсическом зале шумно, свободного стола нет — на каждом лежит какой-нибудь бедолага. Джек Филдинг забрызган кровью. Он уже вскрыл сына миссис Уайт и вставил в аорту шприц с иглой четырнадцатого калибра, чтобы взять пробу крови. Подхожу к столу, и помощник кидает на меня полоумный взгляд. По лицу видно, что он под впечатлением утренних новостей.

— Все потом. — Упреждающе поднимаю руку. — Его мать пришла. — Указываю на мальчика.

— Эх, — говорит Филдинг. — Что ж так все плохо-то.

— Она хочет на него взглянуть. — Беру с тележки на колесиках подвернувшуюся под руку тряпицу, промокаю лицо мальчика; симпатичный, тонкие черты. Медового цвета волосы и, если не считать синюшного цвета лица, кожа — кровь с молоком. Пушок над губой и первый намек на лобковые волосы — у паренька только начали пробуждаться гормоны, подготавливая мальчишку к взрослой жизни, которой ему не суждено вкусить. Темная узкая борозда вокруг шеи поднимается к правому уху, где находился узел веревки. А в остальном на крепком молодом теле нет ни следа насилия, ни намека на то, что у него был маломальский предлог проститься с жизнью. Порой трудно раскусить, почему человек решил умереть. В противоположность общепринятому убеждению самоубийцы редко оставляют записки. Люди при жизни-то не всегда готовы делиться с окружающими сокровенным; часто их мертвые тела столь же немногословны.

— Черт бы все это побрал, — бормочет Джек.

— Что нам известно? — спрашиваю я.

— В школе начал странно себя вести еще до Рождества. — Джек берет шланг и промывает грудную клетку, пока ее внутренняя часть не начинает блестеть, как бутон тюльпана. — Несколько лет назад отец умер от рака легких. — Струя воды течет на стол. — Проклятый Стэнфилд. За каких-то четыре недели подкидывает нам три запутанных дела. — Помощник промывает блок органов. Они лежат на разделочной доске, отливая темным, готовые к последнему надругательству. — Я все больше убеждаюсь, что полицейский из него негодный. — Джек берет с тележки большой хирургический нож. — В общем, парень вчера сходил в церковь, вернулся домой, а потом пошел в лес и повесился.

Чем больше Джек Филдинг бранится, тем сильнее он расстроен. Сейчас у него предельная стадия.

— Так что насчет Стэнфилда? — мрачно спрашиваю я. — Вроде он собрался увольняться.

— Как бы не так. Конченый недоумок. Звонят насчет этого мальчика, и знаешь, что дальше? Ясно, он выезжает на место. Ребенок висит на дереве, так этот болван берет и срезает веревку.

Кажется, я знаю, что будет дальше.

— Разрезает по узлу!

Так я и думала.

— Надеюсь, он догадался сначала сфотографировать.

— Там, полюбопытствуй. — Кивком отсылает меня к столу в дальнем конце комнаты.

Отправляюсь взглянуть на фотографии. Больно смотреть. Похоже, Бенни даже не стал переодеваться, когда забежал домой после церкви, а направился прямиком в лес, накинул на ветку нейлоновую веревку, сделал петлю и продел через нее другой конец. Потом скрутил веревку простым скользящим узлом и надел себе на шею. На фотографиях на мальчике темно-синий костюм и белая рубашка. Рядом, на земле, валяется галстук с пристежкой, в синюю полоску, — либо веревкой сорвало, либо он его сначала снял. Мертвый стоит на коленях, руки бессильно обвисли, голова набок — типичная поза самоубийц. Редко мне попадаются случаи, когда люди полностью висят на веревке и ноги не достают до земли. Тут главное создать в сосудах шеи такое давление, чтобы кровь, недостаточно обогащенная кислородом, сразу метнулась к мозгу. Чтобы перекрыть яремные вены, достаточно нажима всего в 4,4 фунта, а для сонной артерии нужно раза в два больше — и только. Давления, которое создает собственным весом голова в петле, вполне достаточно. Сознание человек теряет быстро. До наступления смерти счет идет на минуты.

— Давай-ка, — возвращаюсь к Джеку, — прикрой его пластифицированными простынями, чтобы кровь не просочилась. Предъявим матери, а потом продолжишь.

Тяжело вздохнув, он швыряет скальпель на тележку.

— Пойду поговорю с ней. Может, еще что всплывет. Когда будет готово, звякни Розе. Спасибо тебе, Джек. — Останавливаюсь, чтобы поймать его взгляд. — Попозже поговорим, ладно? Помнится, ты кофейку со мной обещал выпить.

Миссис Уайт ждет меня в конференц-зале. Плакать она уже перестала и погрузилась в глубокую прострацию: смотрит перед собой безжизненным взглядом. Захожу, прикрываю дверь — убитая горем мать едва меня видит. Я говорю, что была у Бенни, и через несколько минут ей представится возможность посмотреть на него. Ее глаза снова наполнились слезами, и она хочет знать, не страдал ли он. Отвечаю, что мальчик быстро потерял сознание.

— Он умер потому, что не мог дышать?

— Пока мы еще всего не знаем, — говорю я, — но, судя по всему, его дыхательные пути были свободны.

Вполне возможно, Бенни умер от гипоксии головного мозга, однако я склоняюсь к мысли, что сдавливание кровеносных сосудов повлекло за собой вазовагальную реакцию. Иными словами, пульс замедлился, и он умер от остановки сердца. Когда я упомянула, что покойный стоял на коленях, мать предположила, что тот, вероятно, молил Господа забрать его к себе. Может быть, отвечаю. Мальчика нашел охотник, который незадолго до этого подстрелил оленя и отправился на его поиски. Поэтому Бенни быстро обнаружили: он исчез сразу после церкви, около половины первого, а полиция к родителям постучалась около пяти. Сказали, будто отыскали его около двух. Значит, бедняжка недолго там один пробыл, все твердит она. И еще хорошо, что в кармане у него лежал Новый Завет, надписанный, с фамилией и адресом. Только так полиция и вычислила, кто он такой, и копы сразу же разыскали семью.

— Миссис Уайт, — спрашиваю я, — с Бенни в последнее время ничего необычного не происходило? Например, вчера утром в церкви? Вы что-нибудь знаете?

— Не в духе он был последнее время. — Мать уже обрела некую стойкость рассудка. Говорит о Бенни так, словно он сидит за стенкой в приемной и она к нему сейчас выйдет. — В следующем месяце ему двенадцать исполнится, сами знаете, какой возраст.

— Как понять «не в духе»?

— Уходит в свою комнату и запирается. Сидит там, музыку в наушниках слушает. Дерзит то и дело, а ведь раньше таким не был. Я беспокоилась. — У нее захватывает дух. Смаргивает, вдруг вспомнив, где и почему находится. — Не понимаю, зачем он с собой такое сделал? — Из глаз вот-вот хлынут слезы. — Конечно, в церкви есть мальчишки, которые ему покоя не дают. Дразнятся, красотулечкой обзывают...

— А вчера его дразнили? — спрашиваю я.

— Вполне может статься. Они там все в воскресной школе собираются. И знаете, много поговаривают про убийства эти, которые у нас тут случились. — Собеседница снова умолкает. Не хочет продолжать разговор на темы, которых не понимает и не приемлет.

— О тех двоих, которых убили перед Рождеством?

— Ага. О тех самых. Говорят, они прокляты, потому что когда Америка только зародилась, не занимались люди такими вещами.

— Прокляты? Кто говорит, что они прокляты?

— Молва ходит. Много судачат, — продолжает женщина, глубоко вздохнув. — Мол, до Джеймстауна от нас рукой подать. Поговаривают, видели люди привидения Джона Смита и Покахонтас, и все такое. И тут убивают этих двоих, по соседству, возле джеймстаунского острова, а про них такие разговоры ведут... ну, вы понимаете. Будто бы жизнь они вели... неестественную, и поэтому их кто-то убил, кажется. Слышала так, сама не знаю.

— А вы с Бенни на эти темы общались? — На сердце с каждой минутой все неспокойнее.

— Немножко. Ведь поговаривают, их жгли и пытали. Сейчас у нас на замки запираются. Подозрительными все стали, вот так вот. Ну, мы с Бенни и обсудили... да, побеседовали. Сказать по правде, с тех пор он куда задумчивее стал. Может, расстроился. — Тишина. Уставилась в крышку стола. Никак не решит, в каком же времени говорить теперь о своем покойном сыне. — Из-за этого, да еще что мальчишки его дразнили красавчиком. Бенни страшно злился, понятное дело. Я ему всегда говорила: «Потерпи, вырастешь ты у меня девчонкам на загляденье. За тобой еще бегать будут. То-то пакостники у нас посмотрят». — Улыбнулась с грустецой и вновь начала плакать. — Восприимчивый ребенок. А ведь дети так задразнить могут...

— А может быть, его вчера в церкви сильно дразнили? — направляю разговор в нужное русло. — Что, если мальчики отпускали колкости, разговорились про те преступления на почве ненависти, про гомосексуалистов. Может быть, как-то намекали...

— Ну уж!.. — выпаливает она. — Люди, которые совершают неестественные и дурные поступки, будут прокляты. Ибо сказано: «Не обымет нас напасть, и не погрязнем мы в пучине греховной и в тине страстей наших».

— Миссис Уайт, возможно ли, что Бенни сомневался в своей ориентации? — мягко, однако настойчиво продолжаю я. — Для детей, вступающих в пору полового созревания, это вполне естественно. Им пока еще трудно четко определить свою сексуальность, и на этой почве возникает замешательство. Тем более сейчас. Мир сложен, в нем куда труднее разобраться, чем было в наше время. — Раздается телефонный звонок. — Извините, я на минутку.

Джек сообщает, что Бенни готов к осмотру.

— И еще Марино тебя заискался. Какая-то у него важная информация.

— Скажи ему, что я здесь. — Вешаю трубку.

— Бенни и правда спрашивал, почему с этими людьми сделали такие ужасные вещи. Потому что они... странные, так он выразился, — рассказывает миссис Уайт. — Я сказала, что, возможно, Бог наказал их за прегрешения.

— И как он отреагировал? — спрашиваю ее.

— Не припомню. Вроде бы ничего не ответил.

— Когда это случилось?

— Наверное, недели три назад. Сразу после того, как обнаружили второго покойника и все стали поговаривать, что преступник ненавидел извращенцев.

Мне интересно, Стэнфилд вообще-то представляет себе, сколько зла он причинил, поделившись следственными подробностями со своим шурином? Миссис Уайт нервозно лепечет, с каждым шагом все больше проникаясь страхом. Я веду ее ко входу в свой рабочий кабинет, мы открываем дверь, ведущую в небольшую смотровую комнату. Здесь диван и столик. На стене — мирный английский пейзаж. Напротив зоны отдыха — стеклянная стена, занавешенная шторой. С другой стороны — малая холодильная камера.

— Проходите, располагайтесь, — говорю миссис Уайт, касаясь ее плеча.

Она напряжена, жалкая, перепуганная женщина, все внимание приковано к задернутой синей шторе. Присаживается на краешек кушетки, крепко сцепив на коленях руки. Отдергиваю штору, и нам предстает укутанный в синее Бенни; простыня подоткнута под самый подбородок, скрывая отметину на шее. Влажные волосы зачесаны назад, глаза закрыты. Мать точно застыла, замерла на краешке кушетки и, кажется, не дышит. Она тупо смотрит на него, словно не понимая. Хмурится.

— А почему у него лицо такое красное? — чуть ли не в вину мне вменяет.

— Веревка перекрыла доступ крови, и та не смогла отхлынуть к сердцу, — объясняю я. — Поэтому лицо переполнено кровью.

Она встает и подходит поближе к окну.

— Маленький мой мальчик... Крошка моя. Ты теперь на небесах. В раю с Иисусом. Смотрите, у него волосы мокрые, будто его только что окрестили. Вы, видно, его выкупали. Мне просто надо знать, что бедненький не мучился.

Этого я ей обещать не могу. Представляю: вот на его шее затягивается петля, в ушах звенит от давления устремившейся в голову крови, это очень страшно. Он решил расстаться с жизнью и запустил необратимый процесс, но довольно долго был жив, в сознании, и чувствовал наступление смерти. Да, он страдал.

— Бенни недолго страдал, — единственное, что я могу ответить миссис Уайт.

Мать закрывает лицо руками и рыдает. Я задергиваю штору и вывожу ее из комнаты.

— Что вы теперь с ним будете делать? — спрашивает посетительница, шагая за мной на негнущихся ногах.

— Закончим осмотр, сделаем анализы, просто чтобы проверить все, что нам нужно знать.

Кивает.

— Вы не хотите присесть, отдохнуть? Может быть, вам что-нибудь принести?

— Нет-нет. Я пойду.

— Мне очень жаль вашего мальчика, миссис Уайт. Словами не выразить, как жаль. Если возникнут вопросы, обязательно позвоните. А если меня не будет на месте, вам непременно поможет кто-нибудь из персонала. Крепитесь, будет нелегко, и многое придется преодолеть. Так что, прошу вас, звоните, как только потребуется наша помощь.

Она останавливается в прихожей и хватает меня за руку. Жадно всматривается в мое лицо.

— Вы точно знаете, что с ним это не сделали? Как можно судить наверняка, что это он сам?

— Сейчас у нас нет оснований считать его гибель делом чужих рук, — заверяю ее. — Однако мы рассмотрим все варианты. Следствие еще не закончено. Некоторых результатов придется ждать несколько недель.

— Вы что же, будете его так долго здесь держать?!

— Нет-нет, «клиент» будет готов через несколько часов. Похоронная служба сможет его забрать.

Мы в главной приемной, выпускаю ее через стеклянную дверь, в вестибюль. Визитерша колеблется, будто не зная, что делать дальше.

— Спасибо, — говорит. — Вы были очень любезны.

Меня не часто благодарят. Я с такими тяжелыми мыслями возвращалась к себе, что чуть не столкнулась с Марино, не заметив его. Он ждет меня у двери в кабинет, в руках какие-то бумаги, лицо светится воодушевлением.

— Ты просто не поверишь, — говорит он.

— Знаешь, мне кажется, сейчас я готова поверить всему, — мрачно отвечаю я, рухнув в большое кожаное кресло перед захламленным письменным столом. Вздыхаю. Не удивлюсь, если Марино пришел поведать, что Хайме Бергер назначена прокурором на специальном слушании. — Если ты насчет ее, то я уже знаю, — говорю. — Репортер из Ассошиэйтед Пресс рассказал, кого назначили обвинителем на моем процессе. Я пока не решила, плохо это или хорошо. Кажется, меня это даже не трогает.

Судя по выражению лица, капитан озадачен.

— Ты что это, серьезно? Бергер? А как она это собирается провернусь? У нее что, разрешение есть на юридическую практику в Виргинии?

— Этого и не требуется, — отвечаю. — Сработает в порядке исключения, pro hac vice. — Эта фраза означает «в единичном случае». И дальше поясняю, что по просьбе специальной комиссии возможна выдача разрешения адвокату другого штата на участие в процессе, даже если этот человек не имеет лицензии на осуществление юридической практики у нас.

— А Райтер тогда что же? — спрашивает Марино. — Он будет во всем участвовать?

— Прокуратура штата обязана назначить кого-то в помощники. Подозреваю, что он будет правой рукой, а все вопросы предоставит задавать ей.

— У нас тут нежданный оборот, прорыв по убийству в мотеле «Форт-Джеймс», — вещает он. — Вандер обнаружил в комнате отпечатки, трудился над ними не покладая рук. Угадай, кто у нас всплыл? Диана Брэй. Я тебе не вру, слушай. Проявился отличнейший пальчик у выключателя сразу при входе в номер — тут эта кукла и засветилась. Ну, само собой, и покойника отпечатки наличествуют, а больше никаких попаданий. Кроме Бев Киффин, само собой разумеется. И еще она кое-где наследила. На гидеоновской Библии, к примеру. Матос книги и не касался. Тоже странность, не находишь? Так что, вполне возможно, хозяйка сама открыла книгу на той странице, как там ее...

— Экклезиаста, — напоминаю я.

— Ага. Отпечаток на раскрытых страницах, киффиновский пальчик. А ведь помнишь, она утверждала, будто книги вообще не касалась. Так я по телефону снова ее спросил — по-прежнему отрицает. Уж не замешана ли тут в чем наша хозяюшка? Тем более, как теперь известно, и Брэй была в этой самой комнате до убийства того парня. Эта-то что в мотеле позабыла? Версию не подкинешь?

— Может, за партией приезжала, — отвечаю. — Больше ничего в голову не приходит. Не того уровня дыра, чтобы она там останавливалась.

— В яблочко. — Марино спускает воображаемый курок. — А муж Киффин, по ее словам, работает на ту же компанию грузоперевозок, куда и Барбозу закинуло, верно? Правда, пока не обнаружилось никаких документальных свидетельств того, что некто Киффин водит грузовик; вообще такого не нашли, и это странно, должен признать. И еще известно, что «Сухопутные грузоперевозки» впутались в контрабанду наркотиков и оружия, так? Может, картинка свяжется, если подтвердится, что волосы из кемпинга принадлежат Шандонне. А если тут вся семья повязана? Вдруг он для того и приехала в Ричмонд, по семейному делу? И лишь попутно, пока ошивался в окрестностях, не смог совладать с собой и жмуров наделал.

— Тогда проще объяснить, что здесь Матос забыл, — добавляю я.

— Кроме шуток. Может, они вообще друганами были с нашим Жан-Батистом. А может, кто-нибудь из семейства подослал наемника в Виргинию, чтобы тот убрал мальчика Джонни. Пустил его в расход, пока тот про семейные делишки не насвистел кое-кому.

Вероятностей море.

— Впрочем, это не объясняет, почему разделались с Матосом и чьих рук это дело. Или почему убили Барбозу, — уточняю я.

— Нет, только все равно уже теплее, — отвечает капитан. — Знаешь, свербит у меня одна мыслишка, есть кое-какие наводки. Уж не наткнемся ли мы на Талли? Может, он-то и есть недостающее звено.

— Что ж, они с Брэй пересекались в Вашингтоне, — говорю я. — И он какое-то время жил в том же городе, где закрепились Шандонне.

— И еще он каждый раз влезает в гущу событий, если рядом Жан-Батист, — добавляет Марино. — Знаешь, мне показалось, я его тут на днях видел. Стою на светофоре, жду зеленого, и тут смотрю — на соседней полосе большая черная «хонда», мотоцикл. Я этого молодчика сперва не узнал — шлем у него был и тонированный шит на лице. Да вот он на мой пикап уж больно подозрительно глазел. Я совершенно уверен, это Талли. Меня заметил, мигом отвернулся, пентюх.

По внутренней связи вызывает Роза: звонил губернатор, как и было условленно, в десять часов состоится телефонный разговор. Сделала рукой знак, чтобы капитан закрыл дверь, а сама жду, когда на линию выйдет Митчелл. Снова вмешивается реальность. Меня возвращают к тому, что предначертано и пущено в широкую огласку. Такое чувство, будто я точно знаю, какие у губернатора мысли на мой счет.

— Кей? — Голос Майка Митчелла суров. — Я очень расстроился, когда увидел утренние газеты.

— Я тоже их не приветствую, — сообщаю я.

— Я тебя поддерживаю и впредь буду на твоей стороне, — говорит он, вероятно, дабы подсластить ложку дегтя, которую он мне приготовил. Молчу. Не отвечаю. Еще у меня есть подозрения, что он осведомлен о Бергер, а то и сам приложил руку к ее назначению. Я вопрос не поднимаю: бессмысленно.

— Полагаю, в свете нынешних обстоятельств, — продолжает он, — тебе лучше оставить дела, пока ситуация не разрешится. Кей, не подумай, я не поверил ни единому слову. — Поостерегся сказать, что верит в мою невиновность. — Пока шумиха не уляжется, оставлять тебя на посту главы отдела судмедэкспертизы будет неразумно.

— Ты меня увольняешь, Майк? — напрямую спрашиваю я.

— Ну что ты, — торопливо заверяет он уже мягче. — Давай-ка сначала суда дождемся, а там видно будет. Я тебя не бросил, и идею твою работать в частном порядке тоже приветствую. Все будем решать после слушания.

— Естественно, я поступлю так, как вы считаете нужным, — говорю ему с уважением. — Только должна поставить вас в известность, что если я оставлю текущие дела, требующие самого пристального внимания с моей стороны, пострадают интересы штата.

— Кей, это невозможно. — Он политик. — Речь идет о какой-то паре недель, если, конечно, все пройдет гладко.

— Боже правый, — говорю я. — Будем надеяться.

— Не сомневайся.

Закончили разговор, перевожу взгляд на Марино.

— Ну вот и все. — Собираю вещички в портфель. — Надеюсь, они не бросятся сразу замки менять, едва за мной дверь закроется.

— А ты подумай, что ему еще оставалось? Правда, что? Сама посуди.

Марино примирился с неизбежным.

— Знаешь, мне очень интересно, от кого просочилась информация. Как газетчики разнюхали? — Закрываю портфель, щелкаю замками. — А ты уже получил повестку? — напрямую спрашиваю. — Это не секретная информация, можешь сказать.

— Ты же сама понимаешь, что меня непременно вызвали бы. — У него болезненное выражение лица. — Док, не сдавайся. Не дай им себя растоптать.

Беру портфель, открываю дверь.

— А я сдаваться и не собиралась. Более того, у меня масса дел.

Он безмолвно спрашивает: «Каких?» Мне ведь сам губернатор только что приказал воздержаться от дальнейших действий.

— Майк — хороший парень, — говорит Марино. — Не заставляй его идти на крайности. Не дай повода тебя уволить. Может, съездишь куда-нибудь на пару дней? Почему бы, скажем, с Люси не повидаться в Нью-Йорке? Она ведь туда направилась? Навестишь их с Тиун. Просто сматывай удочки отсюда, линяй, пересиди где-нибудь до суда, пожалуйста. Мне тогда не придется волноваться о тебе ежеминутно. Даже в доме Анны одной нельзя...

Делаю глубокий вдох, пытаясь подавить растущую злость и обиду. Он прав. Смысла нет подгаживать губернатору и только усугублять тем самым положение. Просто теперь, в довершение всех неприятностей, меня и из города гонят. И еще обидно, что Анна до сих пор весточки так и не подала. Сердце будто червь точит. Я вот-вот слезу пущу, а плакать на работе — против моих принципов. Отвожу взгляд, но полицейский все одно успевает уловить мои чувства.

— Слушай, — говорит, — у тебя есть все основания расклеиться. В серьезную передрягу ты вляпалась, док.

Пересекаю прихожую, миную женские уборные, направляюсь в морг. Турчанка зашивает Бенни Уайта, Джек сидит за столом, оформляя бумаги. Подтягиваю стул к своему заместителю и снимаю с его комбинезона несколько выпавших волосков.

— Давай-ка прекращай линять, — браво обращаюсь к нему, а на душе кошки скребут. — Скажи, почему у тебя волосы выпадают? — Уже не первую неделю хочу его спросить. И как обычно, столько всего произошло, что у нас так и не было возможности поболтать с глазу на глаз.

— А за ответом далеко ходить не надо, — говорит он, откладывая ручку. — Просто газету открой. — У него тяжелый взгляд.

Я киваю: намек понят. Примерно этого и ожидала. Джек уже какое-то время осведомлен о моих проблемах. Возможно, Райтер давно закидывал удочку, пытался выведать у него информацию, как случилось и с Анной. Спрашиваю зама, в этом ли дело, и он подтверждает. Говорит, совсем в выжатый лимон превратился. Политику он ненавидит и терпеть не может оставаться за главного. Джек никогда не стремился занять мое место, а сейчас оно и подавно ему не нужно.

— Я рядом с тобой хорошо выгляжу, — говорит он. — Всегда так было, доктор Скарпетта. Они теперь захотят меня руководителем назначить. И что тогда делать? Понятия не имею. — Запустил в шевелюру пятерню, на руке снова осталось несколько волосков. — Эх, было бы все как раньше...

— Мне тоже этого хочется, уж поверь, — говорю я. Тут звонит телефон, трубку берет Турчанка.

— Кстати, чуть не забыл, — заявляет Джек. — У нас тут какие-то странные звонки то и дело. Я не рассказывал?

— При мне тоже однажды звонили, — отвечаю. — Некто утверждал, что он Бентон.

— Как гнусно, — морщится от отвращения.

— А больше я не знаю, — добавляю я.

— Доктор Скарпетта? — зовет меня Тюрк. — Возьмете?

Это Пол.

Подхожу к телефону.

— Как дела, Пол? — спрашиваю Пола Монти, который руководит лабораториями судмедэкспертизы в масштабах штата.

— Во-первых, хочу, чтобы вы знали: все в этом чертовом здании за вас двумя руками, — говорит он. — Тоже мне, чертовы писаки. Прочел эту галиматью, чуть кофе не захлебнулся. А у нас тут запарка, трудимся не покладая рук. — Надо понимать, лаборатория активно проводит анализ вещественных доказательств. По идее обработкой улик занимаются на равных основаниях, не оказывая предпочтения отдельным делам, ведь нельзя же считать одну жертву важнее другой и ставить ее в первые ряды по очередности. Вместе с тем существует негласное правило, так же как и на спецоперациях: прикрывай спину товарищу. Это факт.

— У меня интересные результаты по анализам выплыли, хочу вам лично передать, — продолжает Пол Монти. — Те волосы из палаточного лагеря — ну, которые, как вы заподозрили, принадлежат Шандонне? Так вот, ДНК совпадает. И что куда интереснее — сравнительный анализ волокон показал, что хлопчатобумажное постельное белье, взятое из лагеря, идентично нитям с матраса из комнаты Дианы Брэй.

Ну вот, уже вырисовывается некий сценарий. Убив Диану Брэй, преступник забрал постельное белье и сбежал в палаточный лагерь. Может быть, спал на нем. Или попросту хотел избавиться от улики. В любом случае мы теперь можем четко привязать Шандонне к мотелю «Форт-Джеймс». На данный момент больше Полу доложить не о чем.

— А что показала зубная нить, которую я подобрала в туалете? — спрашиваю Пола. — В номере, где убили Матоса?

— По базе данных не прослеживается. ДНК не принадлежит ни Шандонне, ни Брэй, ни кому-либо из обычных подозреваемых, — говорит он мне. — Может быть, нить осталась от прошлого жильца? Не исключено, что тут вообще связи нет.

Возвращаюсь к стойке, и Джек возобновляет рассказ о непонятных телефонных звонках. Говорит, их было несколько.

— Однажды я сам подошел к телефону, и какой-то человек, мужчина, попросил доктора Скарпетту. Говорит, его зовут Бентон, и бросает трубку, — докладывает Джек. — Другой раз ответила Турчанка. Неизвестный попросил передать тебе, что он звонил и к обеду задержится на час, назвался Бентоном и повесил трубку. Ну и тому подобное в разных вариантах. Неудивительно, что я лысею.

— А мне почему не рассказал? — Рассеянно беру со стола моментальные снимки Бенни Уайта на каталке, до того, как его успели раздеть.

— Думал, у тебя и так проблем хватает. Хотя надо было сразу сказать. Промашка вышла.

То еще зрелище: юный мальчик в парадном воскресном костюме лежит на металлической каталке, в расстегнутом мешке для перевозки трупов. Глаз режет. Я с грустью замечаю, что парень уже немного перерос собственные брючки, носки надел разного цвета: синий и черный. Настроение совсем упало.

— Ничего примечательного у него не обнаружили? — Достаточно поговорили о моих проблемах. Когда видишь фотографии загубленной в расцвете сил жизни и думаешь об осиротевшей матери, которая ждет в смотровой, свои неприятности кажутся чем-то несущественным.

— Да, кое-что меня озадачило, — говорит Джек. — Я так понял, мальчик не заходил в дом, когда вернулся из церкви. Так мне передали. Вылез из машины, направился в сарай, сказав, что сейчас придет, и попытался отыскать свой перочинный ножик — решил, что он, наверное, остался в коробочке с крючками и леской (забыл достать, когда вернулся на днях с рыбалки). Дома он больше не появлялся. Иными словами, воскресного обеда так и не откушал. Только вот у паренька был полный желудок.

— Можешь сказать, что он предположительно ел? — спрашиваю я.

— Ага. Так, поп-корн. Похоже, хот-догами перекусил. В общем, звоню ему домой, спрашиваю отчима, мог ли Бенни поесть в церкви, так он отвечает — нет. Родитель понятия не имеет, откуда пища, — отвечает Джек.

— Как странно, — замечаю я. — Значит, ребенок приходит домой из церкви, потом идет вешаться, а по пути забегает куда-то слопать поп-корна с хот-догами? — Встаю из-за стола. — Что-то тут не вяжется.

— Если бы не содержимое желудка, я бы сказал, самоубийство налицо. — Джек не встает, смотрит на меня. — Стэнфилду руки мало оторвать за то, что узел перерезал. Олух царя небесного.

— Пожалуй, стоит взглянуть на окрестности, где висел паренек, — решаю я. — Поехали на место.

— Они живут на ферме в округе Джеймс-Сити, — говорит Джек. — У самой реки, и я так понял, лес, где его обнаружили, — на краю поля, около мили от дома.

— Пошли, — говорю я. — Может, Люси нас подбросит.

От ангара в Нью-Йорке до вертолетной базы в Ричмонде два часа лёта. Люси буквально горела желанием похвастаться своим новым воздушным судном. Мой план прост: племяшка подбросит нас с Джеком до фермы, там высадит, и мы втроем осмотрим место, где предположительно Бенни Уайт наложил на себя руки.

Еще меня интересует его спальня. Покончив с делами, высадим Джека в Ричмонде, а сами вернемся в Нью-Йорк, где я и буду находиться до самого слушания. Осуществление плана намечено на утро завтрашнего дня. Детектив Стэнфилд не особенно стремился составить нам компанию.

— Зачем? — изрек он. — Какой смысл туда тащиться?

Я чуть было не сболтнула про то, что содержимое желудка как-то не вяжется с ситуацией. Уже собиралась спросить, не заметил ли Стэнфилд чего-нибудь подозрительного, но вовремя сдержалась: что-то меня остановило.

— Будь добр, расскажи, как туда проехать.

Он описывает место, где живет семья Бенни Уайта: съезд с Пятой автострады не пропустите, там, на перекрестке сельский магазинчик, оттуда сразу свернуть налево. Дал ориентиры, которые с воздуха не будут заметны и мало чем помогут. Наконец я из него выудила-таки, что ферма находится меньше чем в миле от парома возле Джеймстауна. Тогда-то до меня и дошло, что от фермы, где жил Бенни Уайт, до мотеля «Форт-Джеймс» рукой подать.

— Ну да, — говорит Стэнфилд в ответ на мой вопрос. — Он как раз в том же районе, где произошли другие убийства. Потому-то и расстроился мальчишка, как мать сказала.

— А далеко ферма от мотеля? — спрашиваю.

— На противоположном берегу. Одно название, что ферма...

— Детектив Стэнфилд, а есть вероятность, что Бенни знаком с мальчиками Бев Киффин, с ее детьми? Насколько я поняла, паренек был заядлым рыболовом? — В памяти мелькнула удочка в окне верхнего этажа дома Митча Барбозы.

— Ну, я слыхал, сказывали, что он будто бы искал перочинный нож в коробке со снастями. Да только мне кажется, это отговорки. Предлог, чтобы остаться одному, — отвечает Стэнфилд.

— Удалось выяснить, где ребенок раздобыл веревку? — отклоняю его досадливые предположения.

— Отчим говорит, там полно всяких мотков, в амбаре-то, — отвечает Стэнфилд. — Это лишь так называется, амбар, а вообще они там всякое барахло держат. Я спросил, что в амбаре лежит, и он ответил: «Просто хлам». Знаете, что-то мне кажется, мог Бенни наткнуться на Барбозу, когда тот рыбачил; любил он ребятишек. Так что вроде как понятно становится. Мама его тоже поговаривает, кошмары мальчишке снились и очень он переживал из-за тех убийств. До смерти забоялся, так она выразилась. Ну так вот что: прямиком направляйтесь к заливчику. Увидите амбар на краю поля, и сразу налево в лес. Есть там заросшая тропка, он и повесился, наверное, футах в пятидесяти от нее. Там еще оленье стойло. Не пропустите. Я на него залезать не стал — ну, чтобы веревку срезать. Только перерезал конец, который вокруг шеи был обвязан. Так что веревка до сих пор там должна быть.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не показать, как мне омерзительно разгильдяйство Стэнфилда. Больше я его не расспрашиваю, даже намекать не стала, что ему самое время осуществить свою угрозу: уволиться. Звоню миссис Уайт, чтобы сообщить ей о моих планах. Она вся будто сжалась от горя. Сознание затуманено, и ей, похоже, трудно понять, что я хочу приземлиться на ее ферме на вертолете.

— Нам нужно открытое место. Ровное поле, чистое пространство без телеграфных проводов и не слишком заросшее деревьями, — объясняю я.

— У нас же нет посадочной полосы. — Она несколько раз повторила.

Наконец к телефону подходит ее муж. Его зовут Маркус. Говорит, между их домом и Пятой автострадой есть соевая плантация и силосное поле темно-зеленого цвета. В окрестностях больше такой сочной травы не растет. Так что не спутаем и спокойно можем приземляться.

Остаток дня тянулся долго. Я поработала в офисе, собрала сотрудников, пока те не разошлись по домам. Объяснила свое нынешнее состояние и всех заверила, что работы они не лишатся. Еще я совершенно ясно дала понять, что не совершила ничего предосудительного и уверена, что репутация моя останется чиста. О своем увольнении сообщать не стала. Их и так достаточно потрясло, и сейсмические происшествия нам тут не нужны. Я не стала забирать из кабинета личные вещи и ушла налегке — с одним только портфелем, как обычно: будто бы ничего особенного не произошло и мы увидимся утром.

Сейчас девять вечера. Сижу на кухне в доме Анны, пожевываю толстый кусок чеддера и попиваю красное вино из бокала. Все путем, незачем отравлять себе существование мрачными мыслями — только вот глотать почему-то тяжело. Вес сбросила. Не знаю сколько. Аппетита у меня нет, и я вернулась к пагубной привычке периодически выходить на улицу, чтобы перекурить. Где-то раз в полчаса пытаюсь связаться с Марино — безрезультатно. Из головы не выходит папка Бентона. С тех пор как на Рождество я просмотрела ее содержимое, все о тех письмах думаю. Ближе к полуночи раздается телефонный звонок, и я решила, что капитан наконец-то прочел мои сообщения.

— Скарпетта, — отвечаю.

— Это Хайме, — доносится до меня четкий, уверенный голос прокурора.

От удивления умолкаю. Хотя тут же вспоминаю, что персонаж она решительный. В любое время дня и ночи без колебания вызовет человека на разговор, если предполагает посадить его за решетку.

— Мы созванивались с Марино, — начинает она. — Так что, надо думать, вы осведомлены о моем положении. Или, пожалуй, вернее будет сказать, о нашем с вами положении. Вообще-то, вы, наоборот, должны радоваться, что этим делом занимаюсь я, Кей. Я вас не собираюсь натаскивать, но послушайте моего совета. Просто говорите перед присяжными то же, что и мне. И попробуйте не нервничать.

— По-моему, я уже разучилась нервничать.

— Главное, почему я звоню — у меня для вас информация. Мы проверили ДНК на почтовых марках. С писем из папки «По инстанции», — сообщает она, будто я вновь готова ее слушать. Надо понимать, ричмондские лаборатории выходят теперь напрямую на нее. — Похоже, тут у нас Брэй наследила. Во всяком случае, это она лизнула марки, и, надо полагать, она же занималась корреспонденцией. Голова у нее хорошо варила — ни одного пальчика. На нескольких письмах есть отпечатки Бентона: видно, открывал, еще не догадываясь об их содержании. Думаю, он знал, что наследил. Правда, непонятно, почему в папке не оговорился. Мне просто интересно: он когда-нибудь упоминал про Брэй? Есть ли какие-то основания предполагать, что их нечто связывало?

— Не припомню, чтобы о ней речь заходила, — отвечаю. Услышанное в голове не укладывается.

— Что ж, ну, во всяком случае, такой вероятности отбрасывать нельзя, — продолжает собеседница. — Она работала в округе Колумбия. Он — в нескольких милях ближе к центру, в Квонтико. Не знаю. Просто я поражаюсь, что эта женщина вообще стала посылать ему такое. И еще думаю, уж не отправляла ли она их из Нью-Йорка с целью пустить Бентона по ложному следу: будто бы эта гнусная корреспонденция исходит от Кэрри Гризен.

— И, как известно, он действительно взял ложный след, — напоминаю ей.

— Тогда нельзя исключать вероятности... пока еще просто вероятности, что Брэй имела отношение к его гибели. — Бергер ставит точки над i.

Тут в голове пронеслось, уж не проверяет ли она меня. Рассчитывает, что я сию минуту разражусь репликой, подписав себе приговор? Ляпну что-нибудь меня изобличающее? «Отлично. Туда ей и дорога. Ведьма получила по заслугам». А с другой стороны, не знаю. Может, у меня просто паранойя и все обстоит совсем иначе. Может, Бергер всего лишь со мной откровенна.

— Я так понимаю, Брэй в разговорах с вами ни разу не упоминала о Бентоне, — продолжает она.

— Да что-то не припомню, — отвечаю я. — Нет, ни разу речи не заходило.

— Вот что мне совсем непонятно, — продолжает собеседница, — так это при чем здесь Шандонне. Положим, Жан-Батист с покойницей был знаком, скажем, пересекались они по делам. Тогда зачем ему понадобилось ее убивать? Да тем более таким образом. Неувязочка. Не вписывается в модус операнди. Как вам кажется?

— Может, сначала «Мириндой» меня отпоите, а потом уже пообщаемся на тему убийства Брэй? — только и нашлась что ответить. — Или отложите вопросы до слушания?

— Вы не арестованы, — отвечает Бергер. Поверить не могу: говорит со смешком, словно находит ситуацию занятной. — Обойдемся без прохладительного. — Тут она снова посерьезнела. — Я с вами не играю, Кей. Помощи вашей прошу. Радуйтесь, что в этом зале допрашивать свидетелей буду я, а не Райтер.

— Мне жаль, что вообще кто-то будет в этом зале. Там никому не место. Уж во всяком случае, в связи со мной.

— Итак, у нас два ключевых момента, в которых, кровь из носу, надо разобраться. Семенная жидкость по делу Сьюзан Плесс не принадлежит Шандонне. К тому же теперь появилась новая информация о Диане Брэй. Это просто инстинкт, да только мне не верится, что они с убийцей были знакомы. Во всяком случае, не лично. Я все-таки склоняюсь к мысли, что за своими будущими жертвами он наблюдал лишь издали. Смотрел, следил, фантазировал. И, кстати говоря, Бентон тоже так думал, когда изучал дело Сьюзан.

— Он придерживался мнения, что семенная жидкость принадлежит убийце? — спрашиваю я.

— Бентон и мысли не допускал, что в деле замешано более одного исполнителя, — признается Бергер. — До ричмондских убийств мы вообще искали хорошо одетого симпатичного человека, с которым Сьюзан ужинала в «Люми». О самопровозглашенном оборотне с генетическими аномалиями и речи не шло.

И что, предполагается, будто я после всего этого должна хорошо спать? Куда там. То и дело проваливаюсь в тягостную дремоту, просыпаюсь, хватаю будильник, смотрю на часы. Время течет еле заметно и неумолимо, точно сползающие ледники. Мне снится, что я у себя дома и у меня щенок, желтая девочка, лабрадор-ретривер. Очаровашка с длинными тяжелыми ушами, огромными лапами и уморительно-умильной мордочкой. Она похожа на плюшевых зверюшек, которых я видела в одном замечательном магазине игрушек в Нью-Йорке, «Шварц». Когда Люси была маленькой, я частенько туда заглядывала подыскать для нее какой-нибудь приятный сюрприз. Во сне, в этом сгустке фантастических образов, порожденных моим подсознанием, я играю со щенком, щекочу девочку, а она лижет мне лицо и отчаянно виляет хвостиком. И тут я вдруг каким-то образом снова захожу в свой дом, там темно, холодно и пусто — ни одного живого существа, полное безмолвие. Зову щенка (не помню ее имени), мечусь по комнатам, всюду пусто. Просыпаюсь я в гостевой спальне в доме Анны, плачу навзрыд.

Глава 33

Наступило утро, мы летим над деревьями, а внизу клубится туман. Мы с Люси в ее новой машине вдвоем: Джек проснулся с ломкой и в лихорадке, а потому остался дома. У меня смутные подозрения, что недужит он неспроста. Виною всему скорее всего похмелье; сильно опасаюсь, что проснулись в нем дурные наклонности как раз из-за меня — все те, с кем я работаю, подверглись нестерпимому напряжению. Он-то ведь в жизни был всем доволен, а теперь ситуация перевернулась вверх тормашками.

«Белл-407» — черный, с яркими полосами вертолет. В нем пахнет как в салоне нового автомобиля, и двигается он ровно, как по полосе тяжелого шелка. Мы направляемся на восток, восемьсот футов над землей. Я погрузилась в изучение местной карты, которая лежит у меня на коленях, и сличаю условные изображения линий электропередачи, дорог, железнодорожных путей с теми, что проносятся за бортом. Наше местонахождение известно точно: вертолет напичкан средствами навигации до отказа, лучше, чем у «конкорда». Просто сейчас хочется чем-то себя занять, чем угодно — лишь бы уйти в дело с головой.

— Две антенны по направлению час. — Указываю на карту. — Пятьсот тридцать футов над уровнем моря. Дается без поправки, визуально не наблюдаю.

— Вас понял, — отвечает племяшка.

Антенны, должно быть, значительно ниже линии горизонта, а значит, опасности они не представляют, даже если близко будем пролетать. Просто у меня какая-то редкая боязнь препятствий, а в наш век постоянно развивающейся связи их возникает на пути все больше и больше. В эфир вышла авиадиспетчерская служба Ричмонда, сообщила, что радиолокационное обслуживание завершено, и посоветовала переключаться на местную связь. Меняю частоту транспондера на тысячу двести, едва различая в нескольких милях прямо по курсу усики антенн. Мощной подсветкой они не оснащены и смотрятся издалека как призрачные, полупрозрачные росчерки карандаша в плотном сером тумане. Указываю на них.

— Вижу, — отвечает Люси. — Ненавистные антенны. — Жмет циклический правый, обходя препятствие значительно севернее — не желает связываться с антенными растяжками: эти тяжелые стальные кабели что снайперы: поражают первыми.

— Слушай, если губернатор прослышит, чем ты тут занимаешься, он сильно разозлится? — звучит в наушниках вопрос Люси.

— Сам сказал: возьми отпуск, отдохни от руководства, — отвечаю я. — А кто утверждает, что я на работе?

— Значит, в Нью-Йорк поедем вместе, — говорит она. — У меня погостишь. Знаешь, я рада, что ты ушла со службы, бросила руководить. Займешься собственным делом. Будешь работать на себя. Может, в Нью-Йорк подашься? К нам с Тиун?

Боюсь ранить чувства Люси: не буду признаваться, что я-то совсем не рада. Хочу здесь остаться. Хочу, чтобы все вернулось на круги своя: дом, прежняя работа — все то, что ушло безвозвратно. Я сейчас чуть ли не беженка, говорю племяннице. Люси же ни на секунду не отвлекается от управления. Знаете, разговаривать с человеком, который пилотирует вертолет, все равно что говорить по телефону. Собеседник тебя фактически не видит. Ни жестов, ни касаний.

Солнце все ярче, на востоке туманная дымка почти рассеялась. Внизу мерцают реки, как свежевскрытые внутренности земли. Джеймс-Ривер отсвечивает белым будто снежная равнина. Мы снижаемся, минуем «Сьюзан Констант», «Гадспид» и «Дискавери» в натуральную величину — модели кораблей, которые в 1607 году доставили в Виргинию ста четырех пассажиров. Вдалеке из-за макушек деревьев на острове Джеймстаун выглядывает обелиск, где археологи возрождают из пепла первое английское поселение Америки. По воде медленно движется паром, перевозя машины на тот берег.

— На девяти часах вижу зеленое силосное поле, — замечает Люси. — Думаешь, оно самое?

Прослеживаю направление ее взгляда и вижу небольшую ферму у самого пролива. На противоположной стороне узкой полоски воды из-за густого сосняка виднеются крыши домов и старые дома-автоприцепы: мотель «Форт-Джеймс» с прилегающим к нему кемпингом. Люси облетает ферму на высоте пятисот футов: убедиться, что приземление ничем непредвиденным не грозит (наподобие линии электропередачи). Оценивает зону посадки, выбирает чистый пятачок. Похоже, удовлетворена; до упора вжимает общий тормоз, и мы снижаем скорость до шестидесяти узлов. Начинаем приближаться к вырубке между двумя лесными массивами и к маленькому кирпичному домику, где Бенни Уайт провел двенадцать недолгих лет своей жизни. Из-под вертолета взмывают ввысь фейерверки сухой травы. Пилот мягко сажает машину, легонько прощупывая почву на случай каких-нибудь неровностей. Из дома выходит миссис Уайт. Смотрит на нас, держит ладонь козырьком, прикрываясь от слепящего солнца, затем к ней присоединяется высокий мужчина в костюме. Родители покойного не сходят с крыльца, пока мы выдерживаем двухминутную паузу, ожидая, пока замрут лопасти. Уже когда мы спрыгнули на землю и направились к дому, до меня доходит, что отчим и мать несчастного мальчика специально приоделись и выглядят, точно только что вернулись из церкви.

— Не думал, что такой аппарат когда-нибудь приземлится на моей ферме. — Мистер Уайт не сводит с вертолета серьезного взгляда.

— Пожалуйста, проходите, — говорит миссис Уайт. — Будете что-нибудь? Кофе?

Поболтали о полете, обменялись любезностями — все напряжены до предела. Чета Уайт уже поняла, что я здесь объявилась неспроста: как видно, дело приобрело серьезный оборот и я принесла недобрые вести. Люси они тоже приняли за следователя и в разговоре обращаются к нам обеим. В доме прибрано, приятная обстановка: большие уютные кресла, коврики с бахромой, латунные абажуры. Полы из широких сосновых досок, деревянные стены покрыты побелкой и увешаны акварелями с сюжетами Гражданской войны. В гостиной, у камина, полки с пушечными ядрами, комплект столовых принадлежностей пехоты и всяческие артефакты, вероятно относящиеся к тем же временам. Мистер Уайт, заметив мой интерес, поясняет, что он коллекционер, так называемый «охотник за сокровищами». Когда выдается свободное время, прочесывает местность с металлоискателем. А вообще он по профессии бухгалтер. Ферма дохода не приносит, но семья ею владеет уже более ста лет, поведал он нам с Люси.

— Пожалуй, можно сказать, что я помешан на истории, — продолжает Уайт. — Я даже нашел несколько пуговиц времен Американской революции. Представить страшно, чего здесь только нет, в наших краях.

Мы на кухне, миссис Уайт наливает Люси стакан воды.

— А как Бенни? — спрашиваю я. — Ему нравилось искать артефакты?

— А то, — отвечает мать мальчика. — Он всегда мечтал найти настоящий клад. С золотом. — Она уже начала понемногу привыкать к тому, что его больше нет, и говорит о сыне в прошедшем времени.

— Ну, знаете, все эти старинные поверья, будто конфедераты зарыли тут кучу золота, которое так до сих пор никто и не откопал. Так вот Бенни думал, что ему удача улыбнется, — говорит мистер Уайт, вцепившись в стакан воды, будто не знает, что с ним делать. Он ставит его на стол, даже не пригубив. — Нравилось мальчишке гулять, еще как. Я все жалел, что мы на ферме не работаем — пацану бы это ой как по душе пришлось.

— А еще он животных любил, — добавляет миссис Уайт. — Я таких людей больше не встречала. Добрый, отзывчивый мальчик. — В глазах обездоленной матери блеснули слезы. — Бывало, птичка о стекло разобьется, так он выбежит из дома, ищет ее, а потом возвращается весь в слезах — значит, шею себе сломала. Ведь редко когда глупышки выживают...

Отчим Бенни стоит у окна и горестно смотрит на улицу. Мать умолкает. Крепится.

— Ваш сын перед смертью принимал пищу, — сообщаю я. — Наверное, доктор Филдинг уже спрашивал, не давали ли мальчику в церкви еды.

Мистер Уайт качает головой, не отводя взгляда от окна.

— Нет, мэм. В церкви еду не подают, кроме как на ужинах в среду. Если Бенни где-то подкрепился, то я даже не знаю, что и предположить.

— Во всяком случае, дома он не ел, — многозначительно добавляет миссис Уайт. — Я как раз приготовила на воскресный обед жаркое, так вот он даже не прикоснулся. А ведь это его любимое блюдо.

— В желудке обнаружили попкорн и хот-доги. Судя по всему, он съел их незадолго до смерти. — Я хочу, чтобы родители поняли, как это странно и нелепо и само по себе требует объяснения.

Пожилая пара озадачена. Они удивлены, недоумевают. Говорят, что не имеют никакого представления, где Бенни нахватался всухомятку всякой гадости. Люси спросила про соседей, не могли парнишка заскочить к кому-нибудь в гости, прежде чем отправиться в лес. И опять же родители вообразить себе не могут, чтобы сын вытворил такое, там более в обед. Соседи у них по большей части люди почтенные, в годах, они обязательно сначала позвонили бы и поинтересовались, можно ли Бенни угостить или накормить обедом.

— Они бы не стали портить ему аппетит, не спросив разрешения. — Миссис Уайт совершенно в этом уверена.

— Вы не против, если мы осмотрим его комнату? — говорю я. — Иногда очень полезно увидеть, где потерпевший проводил свободное время.

Супруги несколько растерянны.

— Ну, полагаю, вреда не будет, — решает отчим.

Они ведут нас по коридору в дальнюю часть дома. По пути мы минуем комнату по левую руку, которая сильно смахивает на девичью спальню: светло-розовые занавески, розовое покрывало на кровати. На стенах плакаты с лошадьми. Миссис Уайт поясняет, что это комната Лори. Это сестренка Бенни, сейчас гостит у бабушки в Уильямсберге. Как каникулы начались, она дома не была и появится только после похорон, а те назначены на завтра. Хотя вслух этого сказано не было, я прихожу к умозаключению, что ребенку не стоит находиться в доме, когда с неба свалился судмедэксперт и начал задавать вопросы о насильственной смерти ее родного брата.

В комнате Бенни — настоящий зверинец плюшевых игрушек: драконы, мишки, птицы, белки, все такие пушистые и забавные, некоторые выглядят даже комично. Тут их десятки. Родители и Люси остаются в дверях, а вот я вхожу в центр комнаты. Осматриваюсь, вслушиваюсь в обстановку. К стенам приклеены яркие рисунки фломастерами — опять животные, выполненные с воображением и талантливо. Бенни был художником. Мистер Уайт говорит с порога, что мальчик частенько уходил куда-нибудь с альбомом и рисовал деревья, птиц... все, что видел. И еще, бывало, рисунки раздаривал. Мистер Уайт рассказывает, а его жена стоит рядом и тихо плачет, слезы катятся по щекам.

Мое внимание привлекает рисунок на стене, по правую руку от трюмо. Яркая занимательная картинка — рыбак в лодке: широкополая шляпа, удочка изогнулась в руках, будто рыболову улыбнулась удача. Бенни изобразил светлый солнечный день: по небу плывут облака, а на заднем плане, на берегу, прямоугольное здание со множеством окошек и дверей.

— Это тот пролив, за вашей фермой? — любопытствую я.

— Он самый, — отвечает мистер Уайт, положив руку жене на плечи. — Ну-ну, все будет хорошо, милая, — повторяет он, тяжело сглатывая.

— Бенни нравилось ходить на рыбалку? — доносится из коридора голос Люси. — Мне просто любопытно, потому что я слышала, будто люди, которые очень любят животных, не рыбачат. Или в крайнем случае отпускают все, что поймали.

— Интересное наблюдение, — говорю я. — Ничего, если я загляну в шкаф? — спрашиваю Уайтов.

— Валяйте, — без колебаний кивает мистер Уайт. — Да, Бенни не любил ловить рыбу. По правде говоря, ему просто нравилось поплавать на лодке, а то, бывало, найдет местечко на берегу да и сидит себе, рисует.

— Тогда, значит, рыбак — это вы, мистер Уайт. — Я снова обращаю взгляд на картинку с человеком в лодке.

— Нет, скорее всего его отец, — безрадостно отвечает хозяин дома. — Они часто с отцом на лодке плавали. Я-то, если честно, лодками пренебрегаю. — Умолкает на минутку. — Видите ли, я плавать так и не научился, поэтому побаиваюсь воды.

— Бенни стеснялся своей тяги к рисованию, — дрожащим голосом добавляет миссис Уайт. — Поэтому носил с собой удочку, чтобы не выделяться. Наверное, и наживку-то не брал. Он же червя не убьет, не то что рыбу.

— Хлеб, — продолжает ее супруг. — Он хлеб с собой брал, вроде как ловить на хлебный мякиш. А я все твердил ему: крупная рыба живца ест.

Осматриваю костюмы, брючки, рубашки на вешалках, на полу в ряд стоят ботиночки. Стиль в одежде консервативный, скорее всего родители одевали мальчика на свой вкус. К стенке шкафа прислонено помповое ружье. По словам мистера Уайта, Бенни любил упражняться на мишенях и жестяных банках. А в птиц или зверюшек никогда не стрелял. Ну что вы. Он рыбу из реки не выудил бы.

На письменном столе — стопка учебников и коробка фломастеров. Поверх всего этого добра лежит альбом для рисования. Я поинтересовалась у родителей, заглядывали они в него или нет.

Говорят — нет. Можно полюбопытствовать? Кивают. Стою у стола. Я не сажусь и никоим образом не пытаюсь устроиться в комнате их покойного сына. Уважительно листаю оставшийся после мальчика альбом, бережно переворачиваю страницы. Рисунки выполнены карандашом в мельчайших деталях. На первом листе изображена лошадь на пастбище, очень удачный рисунок. Потом идут наброски сидящего на сухом дереве ястреба на фоне воды, старый покосившийся забор, снежные пейзажи. Альбом заполнен наполовину, и все рисунки выполнены в одном духе, за исключением нескольких последних. Теперь настроение и тема решительно меняются. Вот ночное кладбище, полная луна проглядывает из-за голых стволов, мягко подсвечивая покосившиеся надгробия. Переворачиваю страницу и вижу руку, мускулистую, сжатую в кулак руку. И тут натыкаюсь на собаку. Толстая и некрасивая, она скалит зубы, шерсть вздыбилась на загривке, и пятится, будто в страхе.

Поднимаю взгляд на Уайтов.

— Бенни когда-нибудь рассказывал про собаку Киффинов? — спрашиваю их. — Ее зовут Мистер Арахис.

Отчим изменился в лице, в глазах блеснули слезы. Вздохнул.

— У Лори аллергия на собак, — говорит он, будто пытаясь оправдаться.

— Уж как он горевал, что мучают они псину, — приходит на выручку миссис Уайт. — Бенни спрашивал, можно ли взять Мистера Арахиса к себе. Собака ему нравилась, говорил, ее запросто отдадут, да мы не могли.

— Из-за Лори, — предполагаю я.

— Собака была старая, — добавляет миссис Уайт.

— Почему была? — спрашиваю.

— Ох, ну тут такая грустная история, — говорит она. — Мистер Арахис занедужила сразу после Рождества. Бенни сказал, несчастная зверюшка вся дрожала и вылизывалась, будто от боли, понимаете ли. А наверное, уже с неделю как пропала — никак умирать пошла. Знаете, ведь животные уходят. Мальчик каждый день ее искал. У меня сердце кровью обливалось. Как же ребенку нравилась эта зверюшка, — добавляет миссис Уайт. — Видать, он затем к ним и ходил, поиграть с Мистером Арахисом. Уж у кого только про нее не выспрашивал...

— Тогда же он и стал себя плохо вести? — предполагаю я. — После исчезновения Мистера Арахиса?

— Да, пожалуй, тогда, — отвечает ее престарелый супруг. Родители в комнату покойного сына войти не решаются: застыли в дверях, будто атланты, подпирающие стены.

— Неужели это все из-за собаки? — поражается мистер Уайт, и вид его в этот миг жалок.

Минут через пятнадцать мы с Люси направляемся в лес, оставив родителей несчастного мальчика в доме. То место, где повесился сын, Уайты не навещали. Глава семейства говорит, бывал там, частенько мимо проходил с металлоискателем, теперь же их с женой никакими коврижками туда не заманишь. Если только когда-нибудь, много позже. Я поинтересовалась, наслышаны ли в селении, где именно умер мальчик, — опасалась, как бы любопытствующие там все не вытоптали. Нет, в один голос заверяют, что никто из местных не знает, где конкретно обнаружили мертвого ребенка. Если, конечно, следователь, который тут работал, не рассказал, говорит мистер Уайт.

Поле, где мы приземлились, находится между домом и заливом: бесплодная пустошь, не видевшая плуга уже много лет. К востоку от него на мили раскинулся лес. Силосное поле у самой воды выступает темной ржавой косой; оно словно приподнимается над водными просторами, обозревая мотель и кемпинг. Если предположить, что Бенни ходил в гости к Киффинам, тогда возникает вопрос, как он туда добирался. Моста через залив нет, вода раскинулась на сотню футов, никакой плотины поблизости. Мы с Люси идем по лесной тропинке, внимательно глядя под ноги. Около воды в деревьях запуталась леска, на земле валяются несколько стреляных гильз от дробовика и пустые баночки из-под шипучки. Минутах в пяти ходьбы, не больше, обнаружилась и искомая постройка. Бесхитростное охотничье сооружение смахивает на шалаш с обвалившейся крышей, который кто-то наспех соорудил, приколотив к стволу несколько деревянных досок. На поперечной балке в дуновениях легкого ветерка с реки, играющего в безлиственных кронах, колышется обрывок желтой нейлоновой веревки.

Остановились и безмолвно осматриваемся. Мусора я не заметила — ни мешков, ни баночек от попкорна, никаких признаков, что Бенни здесь, возможно, трапезничал. Приближаюсь к веревке. Стэнфилд перерезал ее примерно в четырех футах от земли; поскольку Люси куда лучшая спортсменка, чем я, прошу ее вскарабкаться наверх и снять веревку как полагается. По крайней мере посмотрим, каким узлом она закреплена на ветке. Сначала делаю снимки. Пробуем доски, прибитые к дереву; они, похоже, достаточно прочные. На Люси объемистая пуховая куртка, которая, впрочем, нисколько не стесняет движений. Племяшка проворно взбирается на дерево и, добравшись до платформы, действует очень осторожно, пробует доски, прежде чем на них ступить, — выдержат ли.

— Порядок, — сообщает она.

Подкидываю ей рулон специальной полицейской пленки для улик, и Люси раскрывает свой чемоданчик с инструментом. Одно могу сказать об агентах АТФ — они неизменно носят с собой набор, в котором найдутся и всевозможные лезвия, и отвертки, и ножницы, и клещи. Такие вещи часто нужны на пожарах или на худой конец, чтобы вытащить гвозди из подбитой сталью обуви. Грязная у них работа. Куда эти профессионалы только не суются по долгу службы.

Люси перерезает веревку повыше узла и заново скрепляет концы при помощи ленты.

— Так, двойной квадратный узел, — говорит она и швыряет мне сверху трос и катушку с пленкой. — Самый настоящий бойскаутский. И, кстати говоря, конец оплавлен. Тот, кто отрезал веревку, оплавил ее, чтобы не расплелась.

Вот это уже интересно. Странное поведение: надо же, ребенок решил повеситься, отрезал кусок веревки и не поленился оплавить кончик.

— Нетипичное поведение, — делюсь своими соображениями с племяшкой, которая уже спускается вниз. — Знаешь, а я, пожалуй, и сама слажу полюбопытствовать.

— Только осторожнее, тетя Кей. Там гвозди ржавые торчат. Не пораньтесь, — предупреждает она.

Я подумала, что Бенни, возможно, приспособил эту старую охотничью клеть под своеобразную лесную крепость. Хватаюсь за посеревшие от времени и непогоды доски, одну за другой, и лезу вверх, радуясь в душе, что надела штаны-хаки и высокие башмаки. Внутри, за дощатой перегородкой — лавка, на которую может присесть охотник, прицеливаясь в ничего не подозревающего оленя. Подтолкнула ногой сиденье, проверяя его на прочность, — да, крепко. Сяду. Бенни был всего на дюйм повыше меня, так что теперь, если предположить, что и он сюда поднимался, у нас примерно одинаковый угол обзора. Я все-таки сильно подозреваю, что мальчишка тоже здесь бывал. В противном случае пол был бы устлан толстым слоем сухой листвы, а здесь ее вообще нет.

— Ты не заметила, как здесь чисто наверху? — кричу вниз Люси.

— Да наверняка сюда до сих пор охотники захаживают, — отвечает она.

— Думаешь, охотник в пять утра будет тут все выметать? — Обзор отсюда хороший: прекрасно видна гладь воды, задняя часть мотеля, темный от грязи бассейн. Из каминной трубы в доме Киффин клубится дым. Представляю, как здесь сидел Бенни, подсматривал сценки из жизни, делал наброски. Порой, может, взгрустнет при мысли об ушедшем из жизни отце. Помню, какими были мои молодые годы. Эта охотничья клетушка — идеальное место для одинокого одаренного мальчика. Тут рукой подать до высокого дуба у самой кромки воды, опоясанного кольцами чаги, словно устрицами.

— Гляди, вон то дерево. Мне кажется, он его нарисовал, — говорю я Люси. — Отсюда весь кемпинг как на ладони.

— Уж не подсмотрел ли он чего-нибудь этакого, — доносится до меня голос племянницы.

— Кроме шуток, — мрачно отвечаю я. — И некто, как назло, обернулся, — добавляю. — В эту пору деревья стоят голые, без листвы, так что человека здесь увидеть ничего не стоит. Особенно если у тебя бинокль и причина высматривать. — Сказала, и мороз по коже, будто поймала на себе чей-то взгляд. Сразу заторопилась вниз. — Слушай, у тебя ведь есть в напузнике пистолет? — на всякий случай любопытствую я, едва ноги коснулись земли. — Давай-ка эту тропку разведаем, куда-то заведет дорожка...

Подбирает веревку, сворачивает в моток и сует пластиковый пакет в карман пальто. Катушка с лентой отправляется в ранец. Мы с Люси идем по тропинке. Опять же гильзы — и даже стрела лежит еще с сезона лучников. Углубляемся в лес, тропинка огибает заливчик, кругом тишина — только деревья постанывают в порывах ветра да сухие ветки под ногами хрустят. Интересно, не переведет ли нас эта тропка на ту сторону залива? Так и есть. До мотеля «Форт-Джеймс» еще пятнадцать минут ходьбы, а мы уже в лесу, отделяющем мотель от Пятой автострады. Ясно, значит, Бенни запросто мог сюда заскочить после церкви. С полдюжины машин стоят на парковке у мотеля, какие-то явно взяты напрокат, а возле автомата с кока-колой красуется большой дорожный мотоцикл «хонда».

Мы с Люси направляемся к дому Киффин. Показываю ей лагерь, где были найдены постельное белье и детская коляска; тут же вспомнилась та сцена с Мистером Арахисом. Стало горько и досадно. Что-то мне не верится, будто собака ушла умирать. Боюсь, Бев Киффин совершила какой-то жестокий поступок, может, даже отравила животное. Непременно поинтересуюсь, куда пропала зверюшка, у меня к этой особе вообще много вопросов. И пусть ведет себя как душе угодно, мне все равно. Я дисквалифицирована, нетрудоспособна, временно отстранена от обязанностей. Неизвестно, вернусь ли вообще к судебной медицине. Может, меня на всю жизнь заклеймят позором. Эхма, а то и вовсе тюрьма?

Поднимаемся на крыльцо киффиновского дома: так и чувствую на себе чей-то взгляд.

— У-у, как здесь жутко, — говорит вполголоса Люси.

Из-за шторы выглядывает лицо и скрывается из виду: старший сын Бев Киффин просек, что я его заметила. Жму кнопку звонка, и дверь открывает мальчишка. Тот самый, которого я видела в конце первого визита сюда. Крупный паренек, плотно сбитый, злобное лицо все усыпано прыщами. Возраст точно не определю, но где-то лет двенадцать, может, четырнадцать.

— Помню вас, вы тут на днях наведывались. — Награждает меня жестким взглядом.

— Ты не ошибся, — отвечаю я. — Может, передашь матери, что пришла доктор Скарпетта? Мне бы ее на пару слов.

На его лице промелькнула злорадная улыбка, точно он знает какой-то нехороший секрет, забавный притом.

— Ее тут нет. Мать занята. — Жесткий взгляд сам собой указал в направлении мотеля.

— Как тебя зовут? — спрашивает парня Люси.

— Сони.

— Сони, а что произошло с Мистером Арахисом? — как бы между прочим спрашиваю я.

— А-а, эта вонючая охламонка, — говорит он. — Я так понял, ее украли.

Поверить в то, что кому-то понадобилась старая потрепанная собака, невозможно. И раз уж на то пошло, к незнакомцам она особой любви не проявляла. В крайнем случае я бы согласилась с тем, что ее сбила машина.

— Вот как? Печально, — молвит Люси. — А почему ты решил, что ее украли?

Тут Сони попался. Он сразу заскучал и пошел плести чушь, вранье на вранье, то и дело сам себя перебивая.

— Ну, как-то ночью притормозила машина. Слышу, ну вроде как дверью хлопнули и собака залаяла. И с тех пор — все, как в воду канула. Зак день и ночь хнычет.

— Когда именно она исчезла? — любопытствую я.

— Ну-у, не знаю, — пожимает плечами. — С неделю.

— Ты знаешь, Бенни тоже очень переживал, — комментирую я, внимательно наблюдая за его реакцией.

В глазах снова этот отчужденный взгляд.

— У нас парни в школе его маменькиным сынком прозвали. Было за что. Вот он и решил с собой покончить. Все так говорят, — сообщает Сони с поразительной бессердечностью.

— А мне кто-то сказал, что вы были друзьями... — Люси становится агрессивной с мальчишкой.

— Он меня достал, — отвечает Сони. — Постоянно тут торчал с этой уродской собакой. Нет, моим другом он не был. Это Зака приятель да псины той поганой. А я с сосунками не вожусь.

Тут взревел и зарокотал мотоцикл. В правом от двери окне показалось лицо Зака: малыш плакал.

— А в прошлое воскресенье Бенни, случайно, не приходил? — Решила, что хватит ходить вокруг да около. — После церкви, может быть, забегал? Где-то так в полпервого, в час. Вы хот-доги, кажется, ели?

Сони снова попался. Таких подробностей, про еду, он от меня не ожидал услышать и теперь оказался в тупике. Забыв про свою легенду, ради любопытства спрашивает:

— А как вы узнали про хот-доги?

Он хмурится: мотоцикл, который мы видели несколько минут назад, с рычанием подпрыгивает по грязной подъездной дорожке, ведущей к мотелю. Водитель направляет машину прямо к нам. На нем кожаный костюм, красный с черным, лицо скрыто темным шлемом с тонированным щитом. И все-таки что-то в нем знакомое...

Тут меня словно громом поразило. Бог ты мой!

Джей Талли останавливается, легко перекидывает ногу через объемистое седло.

— Сони, марш в дом, — командует Джей. — Сейчас же. — У него холодная, уверенная манера говорить, точно ребенка этого он очень хорошо знает.

Сони скрывается в доме, прикрыв за собой дверь. Малыш за окном исчез. Джей снимает шлем.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Люси, а я тем временем замечаю вдалеке Бев Киффин, направляющуюся к нам с ружьем наперевес. Идет со стороны мотеля, где она, надо полагать, была вместе с Джеем. Мигом в голове пронеслось: тревога! Эх, как же я сразу не догадалась. Вот Джей расстегивает молнию тяжелой кожаной куртки, миг — и он лениво поигрывает перед нами пистолетом.

— Господи, — говорит Люси. — Ради Бога, Джей.

— Зря ты сюда притащилась, — обращается он ко мне спокойно, с холодцой в голосе. — Зря. — Машет дулом, указывая на мотель. — Пошли поболтаем.

Бежать некуда. Если я припущу, он Люси застрелит. Или меня в спину. Джей Талли поднимает оружие и наводит его Люси в грудь, попутно расстегивая ее напузник. Уж он-то, как никто другой, знает, что там внутри. Забирает мой рюкзачок и лапает меня, стараясь не пропустить ни одной интимной подробности: хочет унизить, поставить на место, смакует кипящую в Люси ярость.

— Не надо, — тихо говорю ему. — Джей, еще не поздно, остановись.

Он улыбается, сатанинская злоба играет на лице, которое вполне может принадлежать греку. Или итальянцу. Или французу.

К нам приближается Бев Киффин и, прищурив глаза, смотрит на меня. На ней та же куртка в красную клетку, которую я видела в прошлый раз, волосы всклокочены, будто она только что поднялась с постели.

— Ну-ну, — говорит хозяйка мотеля. — Кое до кого, похоже, плохо доходит: вас здесь не ждут, не понятно? — Взгляд ее скользит к Джею и задерживается на нем. Без слов ясно, что эти двое любовники, и все, что он мне рассказывал, все до единого слова, обращается в миф. Теперь понятно, почему агент Джилисон Макинтайр пришла в замешательство, когда я сказала, что муж Бев Киффин — водитель грузовика в «Сухопутных грузоперевозках». Макинтайр работала под прикрытием. Она вела бухгалтерию компании. И если бы среди сотрудников был некто Киффин, эта фамилия нет-нет да и проскочила бы где-нибудь. Единственная связь с этим бандитским муравейником, так называемой «компанией грузоперевозок», — ухмыляющаяся мне в лицо женщина. Контрабанду наркотиков и оружия они осуществляют через клан Шандонне. Вот ответы, которые я так жаждала получить; жаль, нашлись слишком поздно.

Люси подходит по мне вплотную, на застывшем лице не прочесть ни мысли. Она не демонстрирует чувств. Нас ведут под дулом пистолета мимо ржавых домов-автоприцепов, которые, как мне кажется, пустуют не без причины.

— Лаборатории, что ли? — обращаюсь к Джею. — Изготавливаете наркотики, да? Или просто храните винтовки, которые потом окажутся на улице и будут стрелять в невинных?

— Заткнись, Кей, — мягко говорит он. — Займись ею, Бев. — Он указывает на Люси. — Подбери подходящий номер и устрой со всеми удобствами.

Губы Киффин тронула улыбка. Прикладом она подталкивает Люси в филейную часть. Мы уже подошли к мотелю, и я всматриваюсь в припаркованные на стоянке машины: ни следа человеческого существования. В голове вспышкой мелькнуло лицо Бентона. Сердце бешено стучит, в мозгу проносится осознание страшной правды: Бонни и Клайд. Так мы называли Кэрри Гризен с Ньютоном Джойсом. Парочка убийц. И все это время мы были совершенно уверены, что они повинны в смерти Бентона. При этом точно не зная, с кем именно у него была назначена в тот день встреча. Почему он поехал один и никого из нас не предупредил? Воробьем он был стреляным, так с чего вдруг ему совершать подобный промах? Судебный психолог-эксперт никогда бы не согласился на встречу с Кэрри Гризен или Ньютоном Джойсом. Или даже с незнакомцем, если бы тот располагал информацией. Потому что Бентон никогда бы не доверился постороннему, якобы имеющему ценные сведения, находясь в городе, где пытался выследить хитрую дичь, серийную убийцу Кэрри.

Я остановилась на парковке: Киффин уже открывает дверь и пропускает вперед Люси, та входит в один из номеров. Четырнадцатый. Дверь захлопывается, племяшка даже не оглядывается.

— Это ведь ты убил Бентона, Джей. — Я уже не спрашиваю: я знаю.

Он опускает руку мне на спину, нацелив пистолет, останавливается позади и просит самой открыть дверь. Мы входим в номер пятнадцать, тот самый, который показывала Киффин, когда я поинтересовалась матрасами и бельем, бывшими в ходу в этом гадючнике.

— Вы с Брэй, — говорю ему. — Поэтому она и посылала письма из Нью-Йорка, чтобы казалось, будто они от Кэрри. Словно бы та отсылала почту из Керби.

Предатель закрывает дверь и, устало махнув пистолетом, будто мое общество его утомило, бросает:

— Садись.

Поднимаю взгляд на потолок, вижу рым-болты. Интересно, где он держит свою сушилку и постигнет ли меня участь остальных обожженных. Я стою, застыв около комода с гидеоновской Библией. Она пока не открыта ни на какой странице: ни о тщеславии, ни о чем-либо другом.

— Просто хотела удостовериться, что переспала с убийцей своего любовника. — Смотрю прямо на злодея. — Ты и со мной расправишься? Ну давай. Знаешь, только я уже давно мертвец, с тех самых пор, как ты подписал приговор Бентону. Так что можешь убить меня дважды, Джей. — Удивительно, но мне совсем не страшно. Я смирилась. Только за Люси душа болит, и я все вслушиваюсь: когда эти стены потрясет гром выстрела.

— А нельзя ее в наши дела не втягивать? — спрашиваю я, не уточняя; Талли прекрасно понимает, кого я имею в виду.

— Я твоего мужика не убивал, — говорит он. Лицо у него омертвело: передо мной человек, который может запросто подойти к президенту и застрелить его в упор. Бледная, без всякого выражения, маска зомби. — Это Кэрри со своей любимой образиной. Мое дело было звякнуть.

— Звякнуть?

— Да, я позвонил и договорился о встрече. Тут ничего сложного. Я же агент, — со смаком растягивает последние слова. — С меня взятки гладки, дальше все было в руках Кэрри с ее дружком, Резаной Мордой.

— Значит, ты просто подставил Бентона, — говорю я. — Скорее всего и Гризен сбежать тоже ты помог.

— Ей особой помощи не требовалось. Так, самую малость, — отвечает он без малейшей интонации в голосе. — С психами часто такое происходит. Вот и ее не миновала нелегкая: дорвалась до товара и загадила свои и без того гнилые мозги. Начала крутить собственные делишки на стороне. Много лет назад. Если бы ваши не решили эту проблему, мы бы сами с ней разобрались. Давно пора было пустить в расход эту крысу.

— Ты, надо думать, тоже в семейном бизнесе? — пронзаю его взглядом. Талли облокотился на дверь, поигрывает пистолетом — что меня бояться? Я же стою напротив, как натянутая до предела струна — еще чуть-чуть, и лопнет. Жду, прислушиваюсь к малейшему шороху в соседней комнате.

— А тех, что Шандонне разделал? Ты со многими сначала переспал? — Тряхнула головой. — Нет, просто интересно, ты сам его угощал или он тебя выслеживал и расправлялся с остатками пиршества?

Талли впился в меня взглядом: видать, задело за живое.

— И знаешь, ты ведь слишком молод для Джея Талли, кем бы он ни был, — говорю дальше. — Джей Талли без второго имени. И в Гарвард ты не ходил, и вряд ли жил в Лос-Анджелесе, во всяком случае, не в детстве, как ты мне сказал. Он ведь брат тебе, да, Джей? Эта ужасная генетическая аномалия, урод, который называет себя Оборотнем? Твой родной брат. У вас ДНК так сходны, что при рядовой проверке вас можно принять за однояйцевых близнецов. Ты знал, что ваши гены при обычном сканировании идентичны? На уровне четырех проб вы совершенно одинаковы, одно и то же лицо.

Как он разозлился! Наш красавец прекрасно знает себе цену; ой как не по вкусу пришлась ему мысль, что его ДНК даже отдаленным образом сходна с генной спиралью столь уродливого и безобразного существа, как Жан-Батист Шандонне.

— А труп в грузовом контейнере? Тот, который мы не без твоей помощи приняли за брата Жан-Батиста, Томаса? У них тоже много сходных пунктов, да не так, как у вас. Ты ведь сперму оставил в теле Сьюзан Плесс перед тем, как над ней жестоко надругались. Томас — ваш родственник? Не брат, а кто? Кузен? Ты его тоже собственноручно уделал? Сам топил его в Антверпене или Жан-Батист подсобил? И в Интерпол ты меня выманил не потому, что тебе помощь по делу понадобилась. Просто хотел выяснить, много ли я знаю. Убедиться, что мне неизвестно, до чего докопался Бентон. А веревочка-то вилась: ты — Шандонне. Ведь ты заправлял отцовскими делами, да? Видно, затем и стал работать на правоохранительные органы: как же, персональный шпион, секретный говнюк... Господи, да сколько же ты спецопераций под откос пустил? Все знал: что, где, когда — все планы. И играл за спинами.

Качаю головой.

— Отпусти Люси, — говорю я ему. — Сделаю все, что попросишь. Только отпусти ее.

— Не могу. — Он даже не пытается опровергать обвинения.

Талли бросает взгляд на стену, будто способен видеть сквозь нее. Наверняка гадает, что же происходит в соседней комнате, почему так тихо. Нервы напряжены до предела. «Господи, пожалуйста. Пожалуйста, Боже. Пусть она умрет быстро. Только бы не мучилась».

Подлец поворачивает запор, накидывает дверную цепочку.

— Раздевайся, — говорит он, больше не обращаясь ко мне по имени. Куда легче убить обезличенное существо. — Не волнуйся, — нелепо добавляет Джей. — Я не собираюсь ничего делать. Просто надо кое-что изобразить.

Поднимаю взгляд на потолок. Он знает, что у меня на уме. Бледное лицо взмокло от пота, он выдвигает ящик комода, вынимает оттуда несколько рым-болтов и красного цвета сушильный пистолет.

— Зачем? — спрашиваю я. — Почему именно их?

Я имею в виду тех двух мужчин, которых убил Джей.

— Поможешь мне закрепить там болты, — говорит тот. — Вон туда, в несущую балку. Полезай на кровать и делай что сказано. И без глупостей.

Он кладет болты на кровать, кивком приказывает их взять и исполнять приказание.

— Вот так бывает с людьми, когда они суют нос не в свое дело. — Из ящика достает тряпицу и веревку.

И не думаю двигаться с места, молча смотрю на него. На постели темным свинцом тускло сияют болты.

— Матос пришел по душу Жан-Батиста; пришлось немного поговорить с ним — не хотел крысеныш сразу сознаваться, что у него на уме и кто отдал приказ. Совсем не то, что ты думаешь. — Джей снимает кожаную куртку и вешает ее на спинку стула. — Не семья, а первый помощник, который боится, как бы Жан-Батист не запел да такую хорошую кормушку не выдал. Уж что семья блюдет свято...

— Твоя семья, Джей, — напоминаю ему о его принадлежности к преступному семейству и что я знаю его по имени.

— Ага. — Пристально на меня смотрит. — Моя семья, черт побери. Мы за своих горой. Что бы ты ни сделал, а семья есть семья. Жан-Батист, конечно, еще та ложка дегтя, ты и сама видела. Тут уж сразу ясно, откуда его проблемы.

Молчу.

— Мы не одобряем его штучек, — продолжает Джей, словно речь идет о расшалившемся сорванце, который бьет лампочки или увлекается пивом. — Но он — наша плоть и кровь, а наших — не трогать.

— Однако Томаса кто-то тронул, — говорю я, и не подумав забираться на кровать. Я не намерена пособничать собственному убийству.

— Хочешь правду? Это был несчастный случай. Томас не умел плавать. Запнулся о веревку и свалился с палубы, вроде того, — рассказывает Джей. — Это не при мне случилось. Жан-Батист хотел утопленника подальше от верфи отвезти, дела у нас там были, а если опознали бы его...

— Чушь собачья. К сожалению, Жан-Батист записочку при нем оставил: «Bon voyage. Le Loup-garou» — «Счастливого пути. Оборотень». Так он не хотел привлекать к трупу внимание? Стоило бы перепроверить рассказик братца, а? Семья, может, за своих и горой, да только вот Жан-Батист исключение. Сдается мне, плевать он хотел на родную кровь.

— Томас был кузеном. — Будто это уменьшает преступление. — Поднимайся и делай что сказано. — Обозлившись, он указывает на болты.

— Нет, — не соглашаюсь я. — Делай что собирался, Джей, — упорно обращаюсь к предателю по имени. Мы знакомы, и я не собираюсь облегчать ему задачу, буду называть его по имени и смотреть в глаза. — Я не стану помогать тебе со мной расправляться.

За стеной послышался тяжелый удар, будто что-то перевернулось или упало на пол, а потом грохот, и сердце замерло. Слезы душат. Джей скривился, и тут же его лицо снова стало безразличным.

— Садись, — говорит он.

Подчиняться я отказываюсь, тогда он подходит ближе и отшвыривает меня на кровать Я плачу по Люси.

— Ты, рожа поганая, — восклицаю я. — И мальчика тоже убил? Позвал Бенни погулять и повесил? Двенадцатилетнего сопляка?

— Зря он сюда заявился. И Митч тоже зря. Знал я Митча. Он меня увидел. Тут уж выхода не было.

Джей стоит надо мной и словно не знает, что делать дальше.

— И тогда ты убил мальчика. — Отираю глаза ладонями.

В его глазах промелькнуло замешательство: видно, с ребенком вышла неувязочка: мальчик дался ему тяжело. На остальных ему плевать, а вот мальчишку простить себе не может.

— И ты спокойно стоял и смотрел, как он умирает? Маленький мальчик в воскресном костюме?

Джей замахивается и с силой бьет меня по лицу. Все произошло так быстро, что я даже боли поначалу не почувствовала. Просто рот и нос онемели, кожу защипало, и с лица закапало что-то мокрое прямо мне на колени. Кровь. Капля за каплей, а я просто сижу и трясусь, не сводя глаз с обидчика. Процесс пошел, теперь ему легче. Швыряет меня на постель и усаживается сверху, сдавив коленями запястья, так что я ими и пошевелить не могу. Заламывает руки мне за голову. Ох как больно локтю! Подживающий перелом звенит от боли. Талли связывает мне веревкой руки, а сам все ворчит что-то про Диану Брэй. Издевается надо мной, говорит, что Бентона она знала близко, ближе не бывает. А разве он сам не рассказывал, как Брэй на него запала? Будь глупец чуток полюбезнее, может, и оставила бы его в покое. И меня тоже. В голове гулко стучит. Я с трудом понимаю слова.

Я что же, решила, будто у Бентона со мной одной романчик был? Неужели можно быть такой дурой и верить, что он изменял свой жене, но ни разу не изменил мне? Ха, какая идиотка. Джей встает с постели и направляется к сушильному пистолету. Горбатого могила исправит, говорит он. Так что в Вашингтоне у Бентона с Брэй тоже было, а потом он ее бросил, быстренько так подсуетился, надо отдать ему должное. А такого она спустить не могла — не того поля ягода.

Убийца пытается засунуть мне в рот кляп; я не даюсь, мотаю головой из стороны в сторону. Из носа течет кровь, кляп мешает дышать. Брэй Бентона достала-таки, умняга. Она ведь и поэтому тоже решила переехать в Ричмонд, чтобы еще и мою жизнь с откоса пустить. И правильно, неповадно будет.

— Вот так, парочку раз сунешь куда не надо, а потом до конца жизни расплачивайся.

Джей снова поднимается. Вспотел, лицо бледное.

Отчаянно пытаюсь сделать носом вдох; сердце колотится, бьет, точно автомат, и каждая клеточка тела начинает паниковать. Усилием воли пытаюсь успокоиться. Учащеннбе дыхание не способствует обогащению мозга кислородом. Делаю вдох, и кровь стекает по горлу. Я закашлялась, давлюсь; сердце рванулось в грудной клетке, будто кто-то кулаками пытается вышибить дверь. Барабанит, барабанит, барабанит, комната поплыла, и я не могу пошевелиться.

Глава 34

Две недели спустя

Ради меня собрались самые обычные люди. Они сидят тихо, почтительно, пожалуй, даже потрясены. Они не могли не слышать, что произошло: последние известия раструбили повсюду. Наверное, надо жить где-нибудь в африканских джунглях, чтобы не знать, что происходило в последние недели, и особенно в округе Джеймс-Сити, где в протухшей дыре, называемой кемпингом, находилось средоточие коррупции и зла.

Казалось, все так тихо в этом Богом забытом местечке, поросшем травой и кустарником. Представляю, сколько здесь останавливалось туристов, в палатках или в самом мотеле, даже не подозревая о происходящей рядом закулисной возне.

Грозные силы скрылись, точно смерч, который унесся в океан и исчез там. Насколько нам известно, Бев Киффин жива. Джей Талли тоже. По иронии судьбы теперь его разыскивают те самые люди, с которыми он когда-то работал. Ищут день и ночь, агенты не смыкают глаз и не жалеют усилий: Интерпол присвоил беглецу красную метку, «особо опасный преступник, задержать с возможностью экстрадиции», как и его подружке Киффин. Предполагают, что злоумышленники покинули Штаты и затаились где-то за границей.

Передо мной стоит Хайме Бергер. Я — на свидетельской скамье, напротив присяжных: трех женщин и пятерых мужчин. Двое белых, пять афроамериканцев и один азиат. Волей случая здесь представлены расы всех жертв Шандонне. Думаю, руку к этому никто не приложил, но так по справедливости, и я рада случившемуся. Дверь зала заседаний опечатана коричневой бумагой, дабы оградить собравшихся от зевак и газетной братии. Нас с судьями и свидетелями провели в здание суда по подземному переходу, так же, как препровождают на суды заключенных. Все пропитано духом секретности, и судьи смотрят на меня точно на привидение. Мое лицо зеленовато-желтое, все в синяках, левая рука снова на перевязи и в гипсе, с запястий еще не сошли ссадины от веревки. Я осталась в живых лишь благодаря счастливому вмешательству провидения: на Люси был бронежилет. Понятия об этом не имела. Оказывается, она так и прилетела за мной, просто я под пуховой курткой его не видела.

Бергер расспрашивает меня о той ночи, когда была убита Диана Брэй. А я будто оказалась в доме, где в каждой комнате играет музыка. Отвечаю на ее вопросы, а сама думаю о другом, в голове витают иные образы, и в потаенных уголках души слышатся совсем посторонние отголоски. Чудом удается сосредоточиться на свидетельских показаниях. Вот упомянули контрольно-кассовую ленту, где указана моя покупка: обрубочный молоток. Затем Бергер зачитывает какой-то отчет из лабораторий, который передали в суд по протоколу, так же как и записи о вскрытии, результаты токсикологического анализа и другие документы. Бергер рассказывает присяжным, что собой представляет обрубочный молоток, и просит меня пояснить, каким образом поверхность инструмента совпала с чудовищными повреждениями на теле Брэй.

Некоторое время заседание идет в таком же ключе. Говорю, а сама гляжу на лица тех, кто здесь собрался судить меня. Присяжные, которые только что сидели с безучастными лицами, заинтригованы, потом поражены, шокированы. Когда я описывала сколы на черепе и практически вывалившееся глазное яблоко, которое болталось в глазнице, одной из присутствующих становится дурно. Здесь Бергер добавляет, что в соответствии с отчетом лаборатории инструмент, обнаруженный в моем доме, имел на себе следы ржавчины. Далее она задает мне вопрос, был ли ржавым молоток, приобретенный мною в магазине скобяных товаров после гибели Брэй. Отвечаю отрицательно.

— Реально ли, чтобы подобная вещь проржавела за каких-то несколько недель? — спрашивает она напрямик. — Как по-вашему, доктор Скарпетта, могло ли молоток проесть от оставшейся на нем крови настолько, что он оказался в таком состоянии, в каком был обнаруженный у вас инструмент? Тот самый, что вы видели в руках Шандонне, когда он напал на вас?

— На мой взгляд, такое маловероятно, — отвечаю я, зная, что в моих интересах ответить именно так. Хотя и не важно: я бы сказала правду, даже не будь это в моих интересах. — Кроме того, полицейские по идее должны убедиться, что молоток сух, прежде чем помещать его в пакет для сбора улик, — добавляю я.

— А сотрудники лаборатории, которые получили обрубочный молоток на исследование, отметили, что он ржавый, верно? Я правильно зачитываю отчет? — Она слегка улыбается. На Бергер сегодня черный костюм в тонкую голубую полоску; разбирая дело, она перемещается по залу мелкими шажками.

— Я не знаю, что говорится в отчете лаборатории, — отвечаю. — Не читала.

— Ну разумеется, не читали. Вас не было на службе около десяти дней. А этот отчет нам сдали позавчера. — Она бросает взгляд на распечатанную на протоколе дату. — Только здесь действительно говорится, что инструмент с кровью Брэй был ржавым. Он выглядел старым, а как я понимаю, продавец скобяных товаров утверждает, что молоток, который вы приобрели у него вечером шестнадцатого декабря — почти через двадцать четыре часа после гибели Брэй, — однозначно таковым не был. Вам продали совершенно новый инструмент. Правильно?

И опять же я не знаю, что утверждал продавец в магазине, и напоминаю об этом Бергер. Присяжные ловят каждое слово, каждый жест. Я вообще не участвую в даче свидетельских показаний. Бергер попросту задает мне вопросы, на которые я ответить не способна, дабы она сама рассказала присяжным то, что считает нужным. На любом заседании специальной комиссии есть одна замечательная и в то же время опасная вещь: здесь не присутствует ни судья, ни адвокат; вопросам Бергер возражать некому. Она может спрашивать меня о чем угодно, активно пользуясь своим правом, потому что теперь тот самый редкий случай, когда прокурор пытается доказать невиновность обвиняемого.

Бергер интересуется, в какое время я вернулась из Парижа и направилась по магазинам. Прокурор упоминает, что в тот вечер я зашла в больницу навестить Джо, не забыла она и о последующем телефонном разговоре с Люси.

Час «икс» все ближе: ситуация накаляется. Как бы мне хватило времени домчаться до дома Брэй, избить ее до смерти, подложить улики и сделать так, чтобы все выглядело по-другому? И зачем почти двадцать четыре часа спустя покупать обрубочный молоток, кроме как по той самой причине, о которой я твержу с самого начала: чтобы провести тесты? Вопросы повисают в воздухе, а Буфорд Райтер сидит за прокурорским столом и изучает какие-то записи в блокноте, усердно пряча глаза.

Отвечаю Бергер пункт за пунктом. Говорить мне все труднее. Во рту ссадины от кляпа, которые теперь воспалились. С детства оскомин не набивала, уже и забыла, как это больно. Временами какая-нибудь ранка на языке то и дело заденет о зуб, и слова коверкаются, будто у меня дефект речи. Я устала, в руке пульсирует боль, на мне снова гипс — когда Джей заломил мои руки и стал привязывать их к изголовью кровати, получился вторичный перелом.

— Я заметила, что вам трудно говорить. — Бергер замолкает, дабы обратить на сей факт особое внимание. — Доктор Скарпетта, я знаю, что к нашей теме это отношения не имеет.

Вот уж нет, для Хайме Бергер все имеет отношение к теме. У нее для каждого вздоха есть повод, для каждого шага, для каждого выражения на лице; важно все, абсолютно все.

— Однако я хотела бы на секундочку отклониться в сторону. — Она больше не вышагивает, вопросительно вздымает ладони. — Пожалуйста, расскажите присяжным, что с вами произошло на прошлой неделе. Я знаю, все сидящие в этом зале задаются вопросом, почему на вас следы побоев и слова даются вам с трудом.

Она прячет руки в карманах брюк и терпеливо подбадривает меня, дабы я поведала о случившемся. Прежде всего извиняюсь за то, что я нынче не лучшая пешка в игре, и присяжные улыбаются. Рассказываю им про Бенни, на лицах проступает мука. У какого-то мужчины в глазах блеснули слезы, когда я упомянула о рисунках мальчика. Говорю о том, как мы пришли на охотничью стоянку, где, как кажется, ребенок провел немалую часть своей короткой жизни, подсматривая картинки из жизни и запечатлевая их в альбоме для рисования. Так же я поделилась опасениями, что Бенни попал в нехорошую переделку. Содержимое его желудка, продолжаю я, нельзя объяснить тем, что нам доподлинно известно о последних часах его жизни.

— Иногда педофилы, растлители детей, заманивают свои жертвы конфетами, угощением, желая отвести их в какой-нибудь уединенный уголок. Ведь в вашей практике, доктор Скарпетта, бывали и такие случаи? — спрашивает Бергер.

— Да, — отвечаю. — К сожалению.

— Приведите, пожалуйста, пример, когда ребенка выманили пищей или лакомством.

— Несколько лет назад к нам поступил труп восьмилетнего мальчика, — рассказываю случай из собственной практики. — В ходе вскрытия выяснилось, что малыш задохнулся, когда насильник принуждал восьмилетнего ребенка к оральному сексу. Из желудка покойного я извлекла жевательную резинку — довольно большой комок жвачки. Оказалось, взрослый мужчина, живший по соседству, дал мальчику восемь пластинок жвачки «Дентин». Впоследствии преступник сознался в убийстве.

— Итак, когда вы обнаружили в желудке Бенни Уайта попкорн и хот-доги, у вас появились небезосновательные опасения, — подводит итог Бергер.

— Совершенно верно. Я была сильно обеспокоена.

— Прошу вас, продолжайте, доктор Скарпетта. Что произошло, когда вы ушли с охотничьей стоянки и углубились в лес?

В первом ряду, вторая слева, сидит женщина, которая сильно напоминает мне мать. Тучна, скорее уже за семьдесят, на ней черное старомодное платье с крупными красными цветами. Она глаз с меня не сводит, и я улыбаюсь в ответ. Кажется, это добрый здравомыслящий человек, и я очень рада, что здесь нет моей матери — она сейчас далеко, в Майами. Наверное, и понятия не имеет, что тут со мной происходит: я ничего ей не рассказывала. Матушка слаба здоровьем, и лишние волнения ни к чему. Описывая, что случилось в мотеле «Форт-Джеймс», я то и дело посматриваю на слушательницу в цветастом платье.

Бергер просит рассказать поподробнее о Джее Талли, как мы познакомились и сблизились в Париже. За ее просьбами и выводами явно прослеживается цепочка необъяснимых событий, всплывших на свет после нападения Шандонне. Прежде всего исчезновение обрубочного молотка, приобретенного для исследовательских целей. Кроме того, ключ от моего дома каким-то непостижимым образом оказался в кармане секретного агента ФБР Митча Барбозы, расставшегося с жизнью в жестоких муках. Его я впервые увидела на каталке в морге. Бергер спрашивает меня, бывал ли Джей в моем доме — разумеется, да. Значит, он знал, где лежит ключ и как обезвредить сигнализацию. И еще у него был доступ к вещественным доказательствам. Да, подтверждаю я.

Подставить меня и запутать дело брата так, чтобы его вину нельзя было доказать, тоже в интересах Джея Талли, верно? Бергер застывает на месте, перестав вышагивать, и устремляет на меня пристальный взгляд.

Не знаю, могу ли ответить на этот вопрос. Тогда она снова пускается в путь. Когда он напал на меня в номере мотеля и сунул в рот кляп, я поцарапала ему руки, не правда ли?

— Помню, что сопротивлялась, — отвечаю. — А после всего уже заметила, что под ногтями кровь. И кожа.

— Кожа не ваша? Может быть, вы сами себя поцарапали во время борьбы?

— Нет.

Она возвращается к столу и в кипе бумаг выискивает очередной отчет из лаборатории. Буфорд Райтер сидит с серым лицом, весь напрягся, насторожен. Проба тканей, извлеченных из-под моих ногтей, подтверждает, что кровь и кожа принадлежат не мне. ДНК соответствует генной спирали мужчины, который изверг семя в вагину Сьюзан Плесс.

— Получается, что это Джей Талли, — говорит Бергер, кивая, и снова пускаясь в путь. — Итак, у нас имеется штатный сотрудник правоохранительных органов, который вошел в половое сношение с женщиной непосредственно перед тем, как с ней жестоко расправились. Кроме того, ДНК этого человека настолько близка к ДНК Жан-Батиста Шандонне, что можно с уверенностью назвать их близкими родственниками — скорее всего родными братьями. Нам доподлинно известно, что Джей Талли не настоящее имя этого человека. Он ходячее олицетворение лжи. Преступник избивал вас, доктор Скарпетта?

— Да. Ударил по лицу.

— Он привязал вас к кровати с явным намерением пытать при помощи сушильного пистолета?

— Такое у меня сложилось впечатление.

— Приказал раздеться, связал, сунул в рот кляп и намеревался убить?

— Да. Он ясно дал понять, что в живых меня не оставит.

— Почему же этого не произошло, доктор Скарпетта? — спрашивает Бергер с таким видом, словно не верит ни единому моему слову. Только все это игра, постановка: она на моей стороне. Я точно знаю.

Смотрю на пожилую даму, напоминающую мне мать. Объясняю, что, когда Джей меня связал и заткнул рот, я почти не дышала. Испугалась, дыхание стало поверхностным, а кровь при этом насыщается кислородом недостаточно. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, рядом была Люси. Меня развязали, рот освободили, а Джей Талли с Бев Киффин исчезли.

— Показания Люси мы уже выслушали, — говорит Бергер, задумчиво направляясь к скамье присяжных. — Из ее показаний нам известно, как развивались события после того, как вы потеряли сознание. Доктор Скарпетта, что рассказала вам племянница, когда вы пришли в себя?

Пересказывать слова Люси на суде равнозначно распространению слухов или домыслов. Да, здесь, на этом в высшей степени уникальном разбирательстве, Бергер прощается почти все.

— Сказала, что на ней был бронежилет, — отвечаю на вопрос. — И что в номере состоялась беседа...

— Между вашей племянницей и хозяйкой мотеля, — разъясняет Бергер.

— Да. Люси стояла, прислонившись к стене, а Киффин навела на нее ружье. Выстрелила. Основную силу удара принял на себя бронежилет. Хотя у Люси остались сильные ушибы, она не пострадала, быстро выхватила у миссис Киффин ружье и выскочила из номера.

— Потому что на тот момент у нее была другая цель: спасти вас. Она не стала задерживаться у Бев Киффин, чтобы связать ее и пленить, поскольку первоочередной задачей были вы.

— Да. Дальше, по ее словам, она начала бить ногами в двери. Поскольку Люси не знала, в каком номере я нахожусь, она решила обежать мотель с тыла, где окна выходят на бассейн. Люси нашла номер, в котором меня держали, увидела, что я привязана к кровати, прикладом выбила стекло и ворвалась внутрь. Джей к тому времени успел сбежать. Люси говорит, что, пока она пыталась привести меня в чувство, где-то поблизости взревел мотоцикл. Видимо, злоумышленники на нем и скрылись.

— С тех пор Джей Талли не подавал о себе вестей? — Бергер умолкает, в упор глядя на меня.

— Нет, — говорю, и впервые за этот долгий день меня начинает трясти от злости.

— А про Бев Киффин вы не слышали? Где, по-вашему, она сейчас может находиться?

— Не имею представления.

— Итак, они пустились в бега. Хозяйка мотеля бросила двух малолетних детей и собаку, принадлежащую семье. Ту самую, которую так любил Бенни Уайт. Вероятно, возвращаясь из церкви, он заскочил в мотель именно ради несчастной псины. Кстати говоря, сын Киффин, Сони, не обмолвился, что частенько поддразнивал паренька? Он, кажется, сознался, что мальчик заскочил после церкви в мотель поинтересоваться, не нашлась ли Мистер Арахис. Вот его слова: «Собака пошла искупаться, а Бенни заходил, чтобы поиграть с Мистером Арахисом». После того как преступники пытались расправиться с вами и вашей племянницей, а потом скрылись в неизвестном направлении, с мальчиком беседовал детектив Марино, которому Сони все это и поведал?

— Не могу подтвердить, что рассказал Сони Питу Марино, — отвечаю, хотя Бергер и не ждет моего ответа. Она просто излагает информацию перед присяжными, завуалировав ее в форме вопроса. Глаза пеленой заволакивает, когда я вспоминаю несчастное животное и его жуткую гибель.

— Только ведь вы с Люси все-таки обнаружили собаку на территории кемпинга, пока ждали полицию, верно, доктор Скарпетта? — продолжает Бергер.

— Да. — Слезы стоят в глазах.

Собака нашлась за мотелем, на дне плавательного бассейна, к задним лапам кто-то привязал кирпичи. Присяжная в цветастом платье заплакала. Еще какая-то женщина на скамье, тяжко вздохнув, прикрывает рукой глаза. На лицах написано негодование, даже ненависть. В зале заседаний повисает тягостное молчание. Бергер держит паузу, безмолвствует, желая, чтобы картина жестокой расправы над животным накрепко запечатлелась в воображении тех, кто будет решать мою судьбу.

— Кто же способен на такое! — вскрикивает женщина, похожая на мою мать, вытирая глаза. — Нелюди!..

— Негодяи и мерзавцы.

— Господь защитил вас. — Один из присяжных качает головой, радуясь за меня.

Бергер делает три шага. Обводит присяжных внимательным взглядом. Долго смотрит на меня.

— Спасибо вам, доктор Скарпетта, — тихо говорит она. — В мире действительно есть злые, чудовищные люди. — Бергер произносит слова мягко, рассчитывая на присяжных. — Спасибо, что провели с нами время, невзирая на боль и муки ада, через которые вам довелось пройти. — Она оборачивается к присяжным. — Самого настоящего ада.

Все единодушно кивают.

— Вот уж точно пекло, — говорит мне присяжная в цветастом платье, будто я сама не знаю. — Через такое вам довелось пройти... Можно, я задам один вопрос? Нам ведь разрешается спрашивать, да?

— Прошу вас, — отвечает Бергер.

— В том, что я поняла, я не сомневаюсь. — Это относится ко мне. — Просто знаете что? В наши времена, когда я была маленькой девочкой, если ты не говорила правду, тебя как следует хлестали по мягкому месту. Как следует хлестали. — Она выпячивает подбородок в праведном негодовании. — Впервые услышала от вас, что люди способны на такое. Не знаю, смогу ли теперь спокойно спать по ночам. Но я не об этом...

— Да уж, прекрасно понимаю, — говорю я.

— Так значит, я вот к чему... — Она устремляет на меня пристальный взгляд, обхватив руками пухлую зеленую сумочку под локоток. — Признайтесь, вы это сделали? Вы убили ту женщину из полиции?

— Нет, мэм, — как никогда в жизни, уверенно заявляю я. — Я никого не убивала.

Ждем реакцию. Все замерли, сидят тихо, не переговариваются, не задают вопросов. Присяжные приняли решение. Хайме Бергер подходит к столу и начинает собирать бумаги. Разравнивает листки, постучав стопкой по столу. Немного выждав, поднимает голову. Поочередно встречается взглядом с каждым из собравшихся и, наконец, со мной.

— Более вопросов не имею, — говорит она. — Леди и джентльмены. — Подходит к самым перилам, окаймляющим скамью, склоняется к присяжным, будто стоит на палубе огромного корабля. Дама в цветастом платье и ее коллеги — мой фарватер в опасном, неспокойном море.

— Мой профессиональный долг — искать правду. — Впервые слышу подобные слова из уст прокурора. — Моя миссия — делать так, чтобы истина восторжествовала. Именно поэтому меня и пригласили в Ричмонд: вскрыть истину, единственную существующую в этом деле истину. Правосудие слепо, как все мы знаем. — Она ждет, присяжные согласно кивают. — Да, правосудие слепо в своей беспристрастности, оно одинаково для всех. Но, — всматривается в лица, — мы к правде не слепы, вы согласны? Мы прекрасно рассмотрели все, о чем нам сообщили в этом зале. Я вижу, вы не пропустили ни одной детали, в ваших умах сложилась ясная картина. Только слепец не сможет разглядеть очевидного. Эта женщина, — она оборачивается и указывает на меня, — доктор Кей Скарпетта, не заслужила дальнейших расспросов и сомнений. Мы достаточно покопались в ее душе. Я говорю это с легким сердцем — пора положить конец ее мучениям.

Бергер выжидающе молчит. Присяжные глядят на нее не моргая, будто зачарованные.

— Леди и джентльмены, благодарю вас за порядочность, за время, которого вы не пожалели, и за то, что прислушались к зову совести. Теперь возвращайтесь к труду, к родным, идите по домам. Вы свободны. Дело закрыто. Доброго вам дня.

Дама в цветастом платье вздыхает с улыбкой. Присяжные разражаются аплодисментами. Буфорд Райтер уткнулся взглядом в крепко сцепленные на столе пальцы. Я поднимаюсь с места и толкаю вращающуюся дверь свидетельской кабинки.

НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ

Я будто бы вышла из какого-то забыться, избегаю устремленных на меня взглядов: репортеры и прочая публика собрались за оклеенной темной бумагой дверью, которая сначала прятала меня от внешнего мира, а теперь вновь в него выпускает.

Бергер ведет меня в небольшую, примыкающую к залу свидетельскую комнатушку, где ждут друзья: Марино, Люси, Анна. При виде нас они разом вскакивают с мест, в ужасе и волнении предвкушая известия, чутьем уловив, что произошло, и мне остается лишь утвердительно кивнуть и выдавить из себя:

— Ну-ну, все в порядке. Хайме — мастер своего дела.

Впервые, пожалуй, я осмелилась назвать Бергер по имени, подспудно удивляясь превратностям жизни. В этом самом зале мне доводилось бывать несчетное количество раз; я выступала у свидетельской стойки, объясняя присяжным подробности гибели того или иного несчастного. Однако мне и в голову не могло прийти, что однажды в здании суда я буду обвиняемой.

Люси подбежала, схватила меня и даже приподняла. Я морщусь — болью отозвалась поврежденная рука, — а сама не в силах сдержать смеха. Обнимаюсь с Анной, потом очередь Марино. Бергер стоит в дверях, ждет, в кои-то веки не вмешиваясь. Обнимаю и ее. Она начинает убирать папки в пузатый портфель, надевает пальто.

— Ну все, я пошла, — объявляет недавняя ораторша с прежней деловитостью, хотя в голосе и угадывается ликование. Черт побери, она собой гордится, причем по праву.

— Не знаю, как вас и благодарить. — Меня распирает от уважения и благодарности. — Послушайте, просто нет слов...

— Аминь! — восклицает Люси. Племяшка сегодня в темном костюме, одета с иголочки. Холеная, как адвокат, или врач, или кого там еще она хочет из себя изобразить. С Бергер она глаз не спускает: сразу заметно, очарована этой привлекательной женщиной. Не отходит от нее, осыпает поздравлениями. Племяшка необузданна в проявлении чувств. Да тут, пожалуй, самый настоящий флирт. Она заигрывает с прокурором по особо важным делам!

— Пора возвращаться в Нью-Йорк, — говорит Бергер. — Меня ждет еще одно крупное дело, не забыли? — Сьюзан Плесс, что же еще. — Надо поставить точку. Вы когда сможете подъехать, чтобы проассистировать по делу Сьюзан? — Полагаю, Бергер это серьезно.

— Поезжай-поезжай. — Марино, в своем мятом темно-синем костюмчике и мрачном, чуть коротковатом, красном галстуке, дает добро. На лице его печаль. — Поезжай в Нью-Йорк, док. Сейчас же и отправляйся. Тебе здесь пока делать нечего. Пусть страсти поулягутся.

Не отвечаю (до сих пор не обрела дара речи), хотя и согласна с ним.

— Вертолетов не боитесь? — спрашивает прокурора Люси.

— Ну уж меня ты туда никакими коврижками не затащишь, — оживляется Анна. — Эти вертушки летают вопреки всем законом физики. Я — пас.

— Однако и шмель летает вопреки законам физики, — добродушно отвечает Люси. — Жирная тушка с крохотными крыльцами. Ж-ж-ж. — Изображает полет шмеля, как сумасшедшая вертит локтями, даже в глазах зарябило.

Племянница обнимает меня за талию, и мы выходим из комнаты. Бергер уже успела добраться до лифта, стоит в полном одиночестве, зажав под мышкой портфель. Загорается стрелка, двери открываются. Из лифта высыпал довольно неаппетитный народец: кому-то предстоит свой судный день, иные явились понаблюдать, как кто-то другой отправится в ад. Бергер придерживает перед моими спутниками двери. Следом спешат репортеры, но не садятся на хвост: отмахиваюсь, давая понять, что сегодня комментариев не последует, и прошу оставить меня в покое. Пресса еще не знает, чем закончилось слушание специального суда присяжных. Мир пребывает в неведении. Заседание было закрытым, прессу не пускали — впрочем, журналисты, как видно, осведомлены, что в суде я должна была появиться сегодня. Утечки. Больше их не будет, уж я-то позабочусь. Может, теперь это и не важно, но Марино, пожалуй, прав: стоит уехать на время из города, хоть ненадолго. Лифт опускается, и вместе с ним падает мое настроение. Остановка, первый этаж. От реальности никуда не денешься: надо принимать решение.

— Я лечу с вами, — на выходе вполголоса сообщаю спутнице. — Садимся в вертолет и отправляемся в Нью-Йорк. Почту за честь оказать посильную помощь. Долг платежом красен, миссис Бергер.

В вестибюле шумно, всюду снуют люди; Бергер останавливается, перекладывает под руку пухлый потрепанный портфель с разъехавшейся молнией, и мы встречаемся взглядами.

— Зовите меня Хайме, — напоминает она. — Увидимся на суде, Кей.

Примечания

1

Зд.: сборная солянка (ит.) — Здесь и далее примеч. пер.

2

Имеется в виду Bureau of Alcohol, Tobacco and Firearms (ATF). Далее — АТФ.

3

Серийный убийца. За свои деяния получил пятнадцать пожизненных заключений.

4

Я тебя люблю (фр.).

5

Drug Enforcement Administration (DEA) — Управление по контролю за оборотом наркотиков.

6

Эм-ай-ти (МТИ) — Массачусетский технологический институт.

7

Модус операнди — от лат. Modus operandi — в данном случае — способ совершения преступления.

8

Уэйко — город на востоке штата Техас. В 1993 г. приобрел печальную известность после событий в укрепленной базе воинственной секты «Ветвь Давидова». База сгорела во время штурма, предпринятого федеральными агентами. В огне погибло около 80 человек, в том числе дети. С тех пор «Уэйко» стало для многих символом превышения власти.

9

Ассоциация гонок на грузовиках (National Association for Stock Car Auto Racing).

10

«Девочки-вертушки» — название Международной ассоциации вертолетчиц.

11

Филли — популярное ласковое прозвище г. Филадельфия.

12

Аэропорт, находится в семнадцати милях от центра Манхэттена.

13

Правильное написание: Джон Доу. Так в полиции США условно обозначают лиц мужского пола, чье имя неизвестно или не оглашается по каким-либо причинам.

14

Полента с гренками и жаренными в оливковом масле грибами, с подливой из трюфелей (ит.).

15

Набережная Часов (фр.).

16

Консьержери (фр.).

17

Дворец правосудия (фр.).

18

Мясник (фр.).

19

Парикмахер (фр.).

20

Ну да (фр.).

21

Институт судебной медицины (фр.).

22

Ходатайство Мулинекс — случай в юридической практике, когда допускается выставить на рассмотрение суда дополнительные обвинения, не проходящие по данному конкретному случаю (преступления из прошлого, например).

23

Страйкер — мощная хирургическая пила.

24

Сельский дом (ит.).

25

Эггног — яично-винный алкогольный напиток: вино или коньяк со взбитыми желтками, сахаром и сливками; подается холодным или горячим.

26

Нечто за нечто (лат.).

27

Эмерсон Ралф Уолдо (1803 — 1882) — американский философ, эссеист и поэт. Создатель теории трансцендентализма. Автор очерков о природе, о человеке и человеческом сообществе.

28

Джон Маршалл (1755 — 1835) — американский юрист, председатель Верховного суда США.

Content

Патриция Корнуэлл
Последняя инстанция

Пролог Постфактум

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34 Две недели спустя

НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ

Примечания